Начну мой рассказ с происшествия, необычайно тяжелого для меня.

В начале пятидесятых годов я был юным молодым человеком. Я только что окончил курс в К… университете и был весь погружен в поэзию штатского гардероба и в вопрос моих крохотных усиков, которые никак не хотели расти прежде времени.

В эту беззаботную пору радужных надежд и светлых мечтаний я потерял свою мать, которую любил безгранично. Она была убита на 36-м году жизни, в полном цвете силы, молодости и красоты. И вот, с рассказа об ее ужасной смерти я начну мой роман.

Около половины дня нам привелось переезжать с ней из одного нашего поместья в Костромской губернии в другое, в смежную губернию. Мы ехали медленно, на подставных, по проселкам, ехали в старинном укладистом дормезе: мать, я, сестра (двенадцатилетняя девочка) и ее гувернантка, мадемуазель Фанто.

Кроме того, при нас были горничная, лакей и кучер. Шестнадцатого июня мы принуждены были остановиться в стороне от дороги, в лесу, на одной мельнице, на которой я довольно часто бывал во время моего раннего детства. Мельница эта была в тридцати верстах от деревни моего дяди, у которого я воспитывался.

В околотке уже тогда ходили нехорошие слухи об этой мельнице. Народ считал старого мельника Варула колдуном. Говорили, что по ночам на мельнице горит огонь, что там слышны крики, стоны. Благодаря этой дурной славе ни один крестьянин не решался проехать ночью мимо мельницы. Но нас туда повезли поздно вечером, и повезли весьма охотно.

Вспоминая теперь все подробности этого весьма загадочного случая, я могу объяснить себе все ясно, но для этого было необходимо, чтобы разгадка распутывалась медленно, исподволь, целыми годами.

Помню хорошо, как мы приехали вечером в Толкушино, где должны были находиться подставные лошади. Но их не оказалось. Мать была весьма взволнована этой неожиданностью. Она ни за что не хотела остаться ночевать в Толкушине, и нас повезли на мельницу.

Помню, как старичок Алексей, у которого мы останавливались в Толкушине, говорил матери внушительным шепотом:

– Не хорошо, матушка, там, на мельнице-то… не хорошо, не покойно!.. А впрочем, ваша воля.

– Это он хочет, чтобы мы остались здесь, – быстро по-французски сказала мне мать, – хочет, чтобы мы заплатили ему за ночлег.

Но тут вошел сын мельника, высокий статный мужик лет 35, Ананий. Таких глаз, как у него, я не встречал ни у кого во всю мою жизнь, – быстрые, бегающие, точно блестящие угли.

– Поедем же, барыня, чего думать-то? У нас прохлада. Погуляете… Горница тоже хорошая, будет вам покойно… А дичи, дичи что! И-и… страсть!

Последняя приманка летала в мой огород и решила нашу участь.

Мы отправились.

Помню ясный, теплый вечер, несмолкаемый шум воды и гулкую стукотню мельничных поставов, от которых все здание мельницы тряслось и дрожало, здание старинное, из крепкого кондового леса, уже сильно потемневшего. Помню острую свежесть широкого пруда, под раскидистыми старыми ветлами, к которым вплоть подступали вековые дубы. Они составляли часть темного, густого леса.

Дормез подъехал к низенькой двери, отворенной настежь. Лошади вязли в почерневшей соломе, густо наваленной на плотине. На широком покатом помосте стоял Барух, седой, косматый, с такими же бойкими глазами, как у Анания, только глубоко ввалившимися в темные глазные впадины. Ананий, провожавший нас на роспусках, соскочил и подошел к дормезу в одно время с отцом. Лакей Карп отворил тяжелую дверцу и откинул подножку.

– Здравствуйте, сударыня! Добро пожаловать, милости просим, – говорит Барух.

Около двери стоял другой его сын, глухой, придурковатый малый. Раскрыв широко рот, с глупой улыбкой на толстых губах, он поминутно низко кланялся. В глубине в дверях виднелись еще фигуры.

– Эй! Барух! – закричал сильным глубоким голосом мельник. – Вели шабашить! Забастуем!

Фигуры пропали, и через несколько минут мельница остановилась. Гул и стук сменились внезапной тишиной. Только вода продолжала тихо шуметь, катясь и падая с мельничного колеса. Как-то жутко, мертвенно стало на душе от этой резко наступившей, словно могильной, тишины.

Мать уже входила на мельницу, а я вынимал из дормеза ящик с двустволкой Лебеды. «На пруде непременно должны быть утки», – думал я.

Потом с ящиком я вошел в большие темные сени, почти ощупью взобрался на широкую, но крутую, прочную лестницу, во второй этаж, где были жилые комнаты. Везде белела пыль от муки и придавала всему внутреннему зданию и всем предметам какой-то серовато-белый, фантастический вид.

Я вошел в большую, низенькую комнату с маленькими окнами, в которые с трудом проникал свет яркой вечерней зари. Окна были отворены, в комнате было прохладно. Мать сидела у одного окна и смотрела вдоль пруда на яркий закат.

Мельник что-то толковал ей, поминутно кивая косматой головой. Помню, глаза его быстро бегали и косились по сторонам.

Все эти мелочи, подробности теперь, спустя тридцать лет, как живые стоят перед глазами.

Страннее всего то, что этих мелочей я тогда вовсе не замечал. Они выплыли из моей памяти потом, долго спустя после этого ужасного вечера. Я, помню, весь был тогда погружен в предстоящую охоту и усердно на неё снаряжался, собирал ружье, патронташ и разные охотничьи потроха и принадлежности. Моя Нелли (прелестный, породистый белый сеттер) не спускала с меня умных глаз, суетилась в нетерпеливой радости, помахивала хвостом и тихонько взвизгивала.

Я, помню, снарядившись совсем, быстро двинулся вон. Мать моя прокричала мне вслед:

– Serge! Скорей ворочайся! Не ходи далеко!

– Хорошо! – сказал я и не исполнил обещания.

Далеко я не пошел, но вернулся поздно, даже чересчур поздно.

Я был в те времена еще в юном расцвете моей охотничьей практики, в том периоде, когда кряква считается еще лакомой добычей уже по одной величине своей. С каким шумом, криком она поднимается с места, и как приятно её подсечь на лету! Я принес их домой пять штук. На пруде их были целые стайки, хотя небольшие.

Глаза мои исподволь привыкали к темноте ночи, которая спустилась незаметно. Небо было удивительно ясно, и яркая золотистая заря стояла на нем все время.

Был уже двенадцатый час, когда я подходил к мельнице, усталый и страшно голодный.

Я помню, мне показалось странным, что мельник, Ананий и трое работников стояли на помосте. Они пристально смотрели на лесную проселочную дорогу, как будто кого-то поджидали.

Мать моя еще не спала. Напротив, в большой комнате ярко, весело горела наша дорожная лампа, и шла самая оживленная беседа с m-elle Фанто. Мать бойко рассказывала ей какой-то смешной эпизод, и француженка поминутно хохотала. Я придал еще больше оживления этой беседе, помню, острил, лубошничал, так что мать и француженка хохотали до слез…

Такие пароксизмы смеха редко находили на мою мать. Вообще она была удивительно ровного, мягкого характера.

– Однако, полно, будет, – сказала она. – Assez, de grace!.. Serge, мы разбудим сестру, она уже спит. – И она указала на соседнюю комнату, в которую дверь была завешена занавеской.

Я помню при этом яркий блеск глаз моей матери. Таких глаз я немного встречал в жизни, черных, блестящих, задумчивых, с глубоким и ясным взглядом.

Помню, она наклонилась над столом, покрытым снежно-белою скатертью, и начала считать деньги в своем портмоне. Я помню, как яркий, белый отсвет от этой скатерти придал удивительную нежность ее лицу, на котором выступил живой румянец нервного возбуждения от дороги, оживления и смеха.

Я помню, как я любовался тогда на это лицо и вовсе не предчувствовал, что я смотрю на него в последний раз в жизни. Я помню даже (или, может быть, мне кажется только, что я помню), как резкая тень легла на этом лице от правильного, тонкого носа на небольшие алые губы. Вся ее высокая, стройная фигура в черном бархатном платье рисуется передо мной и теперь как живая.

Выпив четыре стакана чаю и истребив невероятное количество каких-то консервов, я отправился восвояси.

На прощанье я поцеловал мать, и она при этом пристально посмотрела на мое лицо.

– Ты загоришь, как араб, к концу лета, – сказала она. – Посмотри, какая полоса! – И она провела пальцем по моему лбу.

Я взял свечу, которую держал Карп, свечу в низеньком дорожном подсвечнике, и подошел к маленькому зеркальцу, которое висело на стене.

Зеркальце было засижено мухами. Его зеленое стекло тускло отразило мое раскрасневшееся лицо с ярко-белым лбом.

– Adieu, m-elle! – сказал я, обернувшись к гувернантке, и поклонился ей, сделав ловкий пируэт.

– Bonne nuit, mon beau polisson!

И мы отправились. Карп шел впереди и освещал мне дорогу. Нелли бежала за нами.

Мне отвели помещение наверху, над комнатой матери. Небольшая лесенка вела в какой-то чердак, в котором была крохотная горенка с откосами на потолке.

Я выглянул в створчатое оконце. Под ним выдавался небольшой выступ крыши или навес над узенькой галерейкой, ведшей к мельничному колесу.

От этой галерейки крутая лесенка шла прямо на берег в чащу леса.

На дорожной складной кровати была постлана постель, подле нее – простой белый стол, на который Карп поставил свечку, а затем разоблачил меня.

– Что, Карп, – спросил я, – не страшно здесь?

Он посмотрел на меня исподлобья.

– Чего, сударь, страшно… Бог не выдаст, свинья не съест. Ружье у вас есть, собака с вами. Чего бояться?!

– Говорят, здесь нехорошо!

– Мало ли что бабы болтают! Всему веры нельзя давать.

Он собрал все мои доспехи и, пожелав покойной ночи, отправился.

Свеча довольно ярко освещала всю комнатку. Мебели в ней не было, кроме небольшой лавки, да в одном углу стоял открытым мой чемодан-баул.

Я осмотрел ружье и зарядил его крупной дробью на всякий случай (пуль со мной не было), потом осмотрел запоры. В комнатку вела низенькая дверь с высоким порогом. Снаружи ее была массивная задвижка с колечком и пробоем для замка; внутри ничего не было; кроме небольшой скобы, торчал в двери гвоздь, и к нему была привязана веревка. В косяке был вбит другой гвоздь. Очевидно, этот нехитрый аппарат заменял внутренний запор.

Я достал из баула маленький английский топорик и вбил крепче оба гвоздя; затем тонким охотничьим ремнем скрутил их покрепче и на этом успокоился.

Устаток брал свое. Глаза слипались, голова слегка кружилась. Я достал томик Vicomte de Bragelone (тогда это была новость) и, зевая, залег. Нелли давно уже спала, свернувшись клубком на моих носках, которые я бросил на пол, надев туфли.

Несмотря на устаток, всепоглощающий роман сделал свое дело и прогнал сон, но ненадолго.

Помню какой-то легкий шум, какую-то возню. Казалось, кто-то чуть слышно подъехал к мельнице.

Я вскочил, подбежал к окошку, отворил и высунулся в него. Тихая ясная ночь стояла над лесом, и среди нее далеко чернели вершины дубов. Какая-то птица или жаба однотонно тянула надоедную, нескончаемую трель.

Я постоял, постоял, послушал… Ничего, кроме этой трели и однообразного шума воды. Я запер окошечко и снова лег.

Помню, чудился мне какой-то однообразный гул. По временам я поджидал, что вот-вот начнется что-то страшное, какой-нибудь резкий удар заставит меня бросить роман. Но ничего не происходило необычайного. Время шло однообразно, и только часы на столе резко тикали.

Я взглянул на них: было половина первого. Я начал засыпать. Сон и явь как-то странно путались в усталой голове…

Не знаю, долго ли я дремал. Вдруг резкий, глухой удар разбудил меня. Удар был внизу под моей комнатой.

Я вскочил спросонья и бросился к ружью. Ложась спать, я поставил его подле стола и надел пистоны. Сердце удивительно сильно забилось; оно стучало как будто в горле или ушах. Я слушал с мучительным напряжением.

Почти тотчас после глухого удара началась какая-то необыкновенная возня… Что-то передвигали, переносили, очевидно, тяжелое.

Несколько раз я порывался отворить дверь и бежать вниз; но боязнь, что я напугаю мать, что весь мой переполох – пустые ночные страхи, что мало ли какие тяжелые вещи могут перестанавливать, передвигать на мельнице… И мне могло только показаться, что вся эта возня была здесь, подо мной… Да притом я даже не вполне был уверен, что моя комнатка была над той большой горницей, в которой поместилась моя мать.

Я сидел и ждал… Какой-то глухой, едва слышный стон раздался где-то… Мне показалось, в лесу…

Вдруг тяжелые шаги раздались на лесенке, которая вела в мою комнатку. Очевидно, что по этой лесенке поднималось осторожно нисколько человек босыми ногами, и вся лесенка скрипела под их грузной походкой.

Я вскочил и схватил ружье.

Нелли также вскочила и зарычала. Кто-то подошел к самой двери, тихонько потрогал железную щеколду и задвижку. Послышался какой-то едва слышный шепот, точно о чем-то переговаривались.

– Кто там? – закричал я отчаянным голосом, но голос оборвался.

Наступило томительное молчание, которое длилось, как показалось мне, по крайней мере минуту.

Я думал: отворить дверь или не отворять?

В течение этой томительной минуты мой страх уступил место какому-то злобному бешенству. Вся кровь прихлынула к голове. Я чувствовал, как я красною.

«Погодите же, мерзавцы!» – подумал я и подошел к двери.

– Кто там? Говори, или убью!

Ответа не было.

Я с бешенством вскинул ружье, прижал к плечу, уставил дуло прямо в середину двери, на два вершка от нее и спустил курок.

Выстрел грянул с глухим треском. Острый запах пороха и синеватый дым окружили меня и наполнили всю комнатку.

Я стоял и ждал. Нелли была подле меня и злобно, отчаянно лаяла.

В это время вдруг дверь подалась.

Очевидно, лом или топор был засунут между дверьми и косяком. Ремни, которыми я стянул два гвоздя в косяках, натянулись и заскрипели. Какая-то страшная сила надавила на них.

Дверь подалась, и широкое блестящее лезвие топора тихо просунулось в щель и тускло заблестело. Мне даже показалось, что на нем была кровь.

Я снова торопливо вскинул ружье и пустил другой выстрел в то же самое место. В комнатке стало еще душнее от дыма.

Вдруг лезвие топора на мгновение исчезло и затем показалось снова уже поверх ремней. Кто-то торопливо, быстро начал им рубить ремни.

Все мое бешенство вдруг улетело; неодолимый ужас овладел всей душой. Не помню как, бессознательно, в одно мгновение я подскочил к окну, распахнул его ударом кулака и выметнулся вон.

Я упал прямо на крышу навесика над галерейкой. В следующее мгновение я был уже на земле.

Я помню только, как скользнул по высокому столбу; помню, чуть не оборвался под мельничное колесо и вздохнул всей грудью только тогда, когда отбежал довольно далеко от мельницы и очутился в темном лесу.

Первая мысль была: что с матерью?!

Сердце страшно колыхалось… Я весь дрожал. Утренний рассвет чуть-чуть брезжил сквозь чащу дубов. Снова прилив злобы нахлынул на мою голову и согрел меня. Я пошел, казалось мне, назад, забыв легкость моего костюма (я был в одном ночном белье), не чувствуя камешков и веток под моими босыми ногами. Мне казалось, что земля жгла мне подошвы.

Я шел быстро, почти бежал и вдруг начал чувствовать, что ноги мои вязнут в болоте.

В голове стучало словно молотом. Насколько мог, я собрал свои мысли, одумался. Очевидно, я был недалеко от берега. Надо было забрать левее. Но левее шло все то же болото, и чем дальше, тем глубже. Ноги начали вязнуть по щиколотку. Бродил, плутал я и наконец вышел на сухое чистое место. Это был берег, но мельница была совсем не в той стороне, куда я шел.

Заря уже обхватила полнеба. Весь лес был полон птичьего крика.

Мельница была в полуверсте от меня. Из трубы ее валил густой черный дым. Там шла, казалось, полным ходом спешная работа. По крайней мере, необыкновенно сильный стук и гул так резко, словно испуганно, раздавались в тишине ясного, раннего утра.

Я постоял с полминуты. Голова сильно кружилась и болела.

Вдруг вправо от меня послышался резкий лай собак и голоса. Очевидно, за мной гнались… и снова неодолимый страх напал на меня. Не помня себя, я вскочил и бросился бежать… Добежал до какого-то протока, хотел перескочить, оборвался, провалился чуть не до пояса и снова, точно гонимый какой-то невидимой силой, ударился бежать…

Было уже поздно, когда я повалился на луговинку и опомнился. Кругом был тоже лес, но не дубовый, а смешанный. Чернолесье путалось с сосной и елью.

– Ну что же? Ну, убьют!.. Ну, пускай!..

И мне стало покойно, нестрашно и вовсе не жалко моей жизни, полной свежих, молодых сил.

В голове моей, казалось, постоянно вертелось мельничное колесо, даже с тем же тихим, однообразным шумом воды, которая постоянно падает и вертит это колесо. Во рту, казалось мне, налипла мука, удивительно горькая. Ноги мои стали точно чугунными и притом немилосердно горели.

Вдруг, сквозь шум мельничного колеса, я услыхал, прислонив ухо к земле, лошадиный топот и гул катящихся колес.

Я поднялся с трудом и побрел, спотыкаясь о пни и поросль. Минут через пять лес начал заметно редеть, и между тощими осинками промелькнула дорога.

Я вышел прямо к ней.

Налево, вдали поднималась пыль. Постояв, покачиваясь, несколько минут и придерживаясь за молодую березку, чтобы не упасть, я наконец сел около нее и стал ждать.

По дороге быстро катило трое роспусков. Они поравнялись со мной, и я инстинктивно бросился к ним (откуда вдруг силы взялись) и закричал.

Катило трое мужиков. Услыхав мой крик, они остановились.

Путаясь и спотыкаясь, я рассказал, что со мной произошло. Мужички, оставив лошадей, стояли около меня, почесываясь, перебивая мою речь разными восклицаниями и соображениями.

– Да как ты эку уйму пробёг? – наконец удивился один. – Ведь до Онисимовой мельницы от нас, чай, верст тридцать будет.

– Куда тридцать! Все сорок будут.

– Н…нет… двадцать пять, паря, будет, не боле!

И они готовы были удариться в бесконечный спор, но я перебил их и начал расспрашивать. До их деревни Охлёбово оказалось верст семь.

– Сколько от вас до станового? – спросил я их.

– До станового?

Мужичок начал чесать себе, где следовало, и вопросительно глядел на двух других.

– До станового нашего… будет верст 40, – сказал другой мужичок и снял шапку, – а до ейных… будет 10!

И он ткнул пальцем вперед.

– До каких, до ейных!

– До ейных… Клушинских…

Оказалось, что деревня Охлёбово была в другой смежной губернии, но я сказал, чтобы меня везли к ним в деревню, сел на одни роспуски, крепко ухватился за какие-то перекладины, мужичок поддерживал меня одной рукой, и мы отправились.

В деревне мужички добыли мне какую-то чуйку, черные плисовые штаны и сапоги. В таком наряде я отправился к «ейному» становому, в Клушино. Как я ни торопил, ни упрашивал мужичков, но этот визит или представление могло состояться только на другой день. Мужички все в один голос доказывали мне, что им нельзя везти к становому в другую губернию, хотя и смежную, но я лаской и угрозой и чуть не слезными просьбами упросил.

– Мотри, барин! Не выдавать! Не сказывай, что я тебя возил! – твердил мне мой возница.

Выехали мы вечером и приехали в Клушино ночью. Я все-таки отправился к становому, но становой, оказалось, уехал утром весьма поспешно в село Светлые Ручьи, где был праздник. До села было пятьдесят верст.

Никто не взялся везти меня туда.

Припоминая все перипетии этих странствований, я даже теперь, спустя более тридцати лет после всего прожитого, вспоминаю о них с невольною дрожью в сердце.

Я прождал в Клушине целых трое суток. В эти дни я жил и питался благодаря бескорыстному гостеприимству русских мужичков. Впрочем, я почти ничего не ел.

Становой, к удивлению моему, принял меня очень любезно и тотчас же распорядился заложить новую тройку в свой тарантасик.

– Необходимо-с ехать тотчас же, – сказал он, – немедленно-с… По горячим следам-с. На месте составим протокол. Не угодно-ли-с вам… У меня есть партикулярное платье-с! – предложил он, косясь на мою чуйку.

Я поблагодарил и отказался.

Живо собрали понятых, захватили писаря и отправились.

Помню, день был необыкновенно знойный, мглистый. В воздухе пахло гарью.

Всю дорогу (верст сорок) я был в сильном волнении. Каждый раз, как я обращался к моему сердцу с вопросом, жива ли моя мать, оно отвечало успокоительным боем. Я воображал себе разные хитро сплетенные случаи, которые могли ее избавить от катастрофы. Наконец я даже начал сомневаться: да ломились ли, полно, ко мне в мою комнатку на мельнице? Может быть, все дело – лишь возбуждение молодой крови, молодого мозга? Все мне пригрезилось спросонья, и я убежал просто от призрака, созданного собственным воображением, а теперь, может быть, мать ищет меня, ищет повсюду. Может быть, и погоня, которая так напугала меня, была послана за мной именно моею матерью?

Мы начали спускаться к реке. Жар уже спал, оводы немного утихли, но в воздухе еще сильно пахло гарью. Последние две-три версты дорога была отвратительная.

Чем ближе мы подъезжали к мельнице, тем сильнее пахло дымом. Наконец мы ясно увидали, что с того места, где была мельница, поднимался дым легким синеватым облачком.

– На мельнице-то неладно, ваше благородие, – сказал, обернувшись к нам, ямщик.

– Пошел! Пошел! Такой-сякой… – прикрикнул на него становой.

Наконец мы въехали на плотину.

На месте большой двухэтажной мельницы торчала длинная, почернелая труба, груда закоптелого кирпича и обгорелые бревна, от которых поднимались синевато-белые дымки. Мельничное колесо и кауз одни остались целы.

Не помня себя, я выпрыгнул из тарантаса. Сердце сжалось. Мне показалось, что я осиротел, что я один на земле.

– Дело чисто-с, – сказал становой, пожимая плечами. – И концы в воду!

И он махнул рукой на широкий пруд, на котором плавала стайка уток.

Простояв на погорелом месте несколько минут, мы поехали обратно в Клушино. Становой достал мне легонькую тележку на пружинах, и я проехал в деревню моего дяди, которая была недалеко от мельницы. Но дядю я не застал в деревне. И, пробыв у него не более суток, я поехал в том же тарантасике в нашу деревню.

Помню, вошел я в кабинет матери, точно в могилу, посмотрел на ее письменный столик, на портреты, на ее бумаги…

Тяжело стало… невыносимо тяжело…

Помню, долго я рыдал и в ту же ночь свалился в горячке.

Болезнь продолжалась более месяца. Ко мне приехал отец, который жил уже 8 лет врозь с матерью в его О-ском имении и большую часть жизни проводил в Петербурге.

Когда я оправился, он рассказал мне, что давно уже начато следствие, но едва ли что-нибудь выяснится. Все концы были ловко спрятаны.

– Представь себе, – сказал он, – становой, тот самый становой, который возил тебя на погорелую мельницу, через два дня после того был найден в лесу зарезанным. И знаешь ли, что ты нигде не был так близок к смерти, как в те дни, когда жил в Клушине, подле квартиры станового. Он был замешан в деле. Мельница сгорела по его старанию. Все, что жило на мельнице, разбрелось и бежало под его покровительством. Ты был самый опасный свидетель для дела. Если бы не ты, то все концы действительно были бы спрятаны и мельница с ее обитателями продолжала бы существовать и работать, ее темные дела до сих пор остались бы нераскрытыми. Каким образом становой не позаботился тебя схоронить, не знаю. Это какая-то загадка…

– Да! Вообще тут работала длинная и темная рука, – прибавил он как бы в раздумье.

Производить следствие было поручено жандармскому полковнику Л. Но вскоре все дело было передано другому обер-офицеру. Как кажется, он был прислан из Петербурга по ходатайству отца, который по поводу следствия все лето прожил со мной в деревне. Может быть, медлительность Л. и его небрежность были причиной этой замены. По крайней мере, отец постоянно на нее жаловался.

С меня два раза сняли подробный допрос, а в половине августа мы отправились на Онисимовскую мельницу, пруд которой тогда спускали.

Почему он не был спущен до сих пор, трудно сказать. Очевидно, дело тормозили. Может быть, узел его был известен отцу. Но об этом он никогда бы не стал говорить со мной. Тут лежала тайна, вследствие которой он разошелся с моей матерью.

Все подробности осмотра пруда теперь рисуются в моей памяти с удивительной отчетливостью. Помню, утро было ясное, но холодное, когда мы подъезжали с отцом к Онисимовской мельнице. Дул довольно сильный северный ветер.

На берегу была толпа народу, который пришел из окрестных сел и деревень. Все это говорило, гудело, но глухо, вполголоса. Почти все стояли без шапок из уважения к начальству, которого было немало. Тут были жандармы, исправник, два становых, был прокурор, были всякие заседатели и следователи. Некоторые просто примазались к делу или приехали из любопытства. Говорили даже, что сам губернатор заедет с ревизией, которая была недалеко.

Самое глубокое место пруда было около вешняка. Это была небольшая яма в восемь сажен глубины. Когда вода стала стекать с окраин этой ямы, то разные странные предметы начали выходить из-под воды. Только рассмотреть их не было возможности. Все они густо были окутаны тиной, покрыты зеленью.

Вся толпа подвинулась ближе. Некоторые мужички зашли даже в тину, другие провалились и барахтались в ней.

Прошло еще добрых полчаса, когда вода окончательно сбежала и обнажила все подробности. Она держалась только в неровностях дна глубокой ямы. Все было сильно занесено илом.

Местами из этого ила торчали кверху какие-то палки или выставлялись какие-то угловатые предметы. Местами круглились продолговатые холмики. Из одного холмика прямо кверху поднималась человеческая рука. Длинные космы болотной травы, окутанные тиной, были зажаты в этой руке.

Помню, вся толпа как будто разом пошевелилась при виде этой руки. Все стали креститься.

Когда все дно обнажилось, тотчас же работники, заранее заготовленные, начали спускаться с кольями, бревнами и досками. Они наскоро клали подмостки, по которым следователи могли бы подойти к яме.

Они работали суетливо, крича без толку, и было очевидно, что пройдет ни один час, пока они кончат свою работу.

– Нам не закусить ли, господа? – предложил толстый прокурор. – Они еще долго провозятся, а час адмиральский! Право!

Через час по настланным мосткам все следователи подошли к яме и бегло осмотрели все, что в ней было.

Выше всех других предметов торчал разломанный кузов нашего дормеза, валялись колеса, ящики, баулы. Между ними то там, то здесь лежали трупы, затянутые тиной. Я усиленно вглядывался в них. Мне казалось, я узнаю между ними дорогие трупы матери и сестры.

Я кутался в шубу и все-таки не мог согреться. Холодный ветер крепчал. Меня била лихорадка.

– Ты бы пошел отсюда, – сказал мне отец. – После болезни легко простудиться.

– Зачем же они не сожгли этого? – спросил я, указывая на кузов дормеза.

Один из чиновников объяснил мне:

– А, вероятно-с, впопыхах… Скорее! А то и следы чтобы спрятать: ведь оковка, железо… Все это-с вдруг не скроешь, не сгорит-с…

Уже солнце садилось, когда все, что было в яме, было вынуто, ополоскано, и двадцать три трупа рядком уложены на траву. Страшный, гнилостный запах шел от них. Многие вспухли, почернели; другие превратились в какую-то белую массу.

Большая часть этих трупов были с бородами. Впрочем, несколько было женщин.

Отдельно положили тела сестры, гувернантки. У обеих головы были разрублены. Страшная рана чернела у сестры на лбу.

При первом взгляде на нее я упал в обморок…

Тела матери не отыскали.

Оно было найдено через три месяца, совершенно в другом месте, почти за 150 верст от Онисимовской мельницы.

Его нашли в казенном лесу, принадлежащем большому селу, Рощих, государственных крестьян. Нашел его лесник в небольшом ложке, запорошенном снегом (в том году выпал глубокий снег). На теле были не только следы насильственной смерти, но смерти мученицы и страшного бесчеловечия мучителей…

Вот выписка из следственного акта, составленная на месте:

Этот маленький образок был также случайно доставлен мне потом.

Я расскажу теперь об одном странном сне, который я видел приблизительно в то время, когда совершилось убийство моей матери. Если бы обстоятельства этого сна не были замечательно сходны с действительностью и если бы подтверждение этой действительности не явилось в то же время совершенно неожиданно, с другой стороны, то я никогда не решился бы рассказать этот замечательный сон.

Я видел его в деревне, более чем через два месяца после осмотра Онисимовской мельницы, именно 28 октября (это число занесено в мою записную книжку, так как это был срок уплаты по небольшому векселю моей матери).

Помню, в этот день я лег поздно, утомленный охотой, и почти тотчас же заснул. Но сон мне приснился, вероятно, не тотчас же и повторился дважды в одну и ту же ночь. Я записал его несколько позже в то время, когда явилось подтверждение с другой стороны. Впрочем, я до сих пор помню его во всех мелочах так ясно, как будто я его видел сейчас. И даже то же чувство тяжелого кошмара является и теперь в моей груди каждый раз при воспоминании о нем.

Самого начала сна я не помню. Это было что-то спутанное, безалаберное, что часто является во сне.

Помню, я видел себя на каком-то большом татарском пиру. Помню лица многих присутствовавших гостей, татарские, жирные, красные лица, с узенькими, блестящими глазами и черными, небольшими, окладистыми бородками. Помню их бухарские халаты, обшитые мехом; их тюбетейки, все расшитые золотом. В особенности помню радужную игру крупных бриллиантов на одной тюбетейке (вот до каких мелочей врезался сон в моей памяти!).

Одно лицо в особенности резко выделяется и глядит как живое. Это лицо высокого, седого, дряхлого старика в зеленой чалме и каком-то серебристом, белом, полосатом халате. (После я узнал, что это был мулла, аскет, почти постоянно живший в Мекке.) Подле него с обеих сторон сидело несколько стариков в белых чалмах.

Помню гам этого шумного пира. Помню, как этот гам начал понемногу стихать, как гасли огни, и среди огромной низенькой залы со сводами запылал небольшой огонек на каком-то возвышении.

Все присутствовавшие поднялись, повернулись в одну сторону. Мулла в зеленой чалме подошел к огоньку (не знаю, почему мне представилось тогда, что это был жертвенник), проговорил громко разбитым дряхлым голосом какой-то стих. И все присутствовавшие начали его громко выкрикивать. Они кривлялись, голосили, плакали, били себя в грудь, бесновались.

Какой-то легкий туман на одно мгновение застлал мне глаза.

В глубине отворилась низенькая дверь, и новая толпа вошла. Она вела женщину, всю закутанную в белом.

Женщина эта была моя мать.

Ее подвели к жертвеннику. Старик в зеленой чалме прочитал над ней что-то вроде молитвы и подал знак. В то же мгновение белый покров упал с нее.

Снова легкий туман застлал мне глаза.

Старик обратился к ней и что-то говорил, и это что-то, произнесенное на татарском языке, я понял вполне, потому что все слова кто-то произносил по-русски ясно и отчетливо в моем сердце.

– Клятвопреступница, – говорил старик, – благой Аллах не хочет смерти грешника. Обратись к правоверию! Отрекись от гяуров, и Он тебя помилует. Он простит твое клятвопреступление.

Мать отрицательно покачала головою.

Тогда старик, словно бешеный, затопал, закричал… Долго говорил он, изрекал проклятия, наконец голос его начал хрипеть, и он чуть слышно, озлобленно повторял:

– Псяк, псяк!.. (нож, нож!) – Ему подали широкий нож, блестевший, как зеркало.

В то же мгновение я увидал всю сцену так близко, как будто она была перед самыми моими глазами.

Я увидал мою мать связанною, увидал ее белую грудь, ярко освещенную, и старческая рука с размаху вонзила нож в эту грудь.

Страшный, раздирающий крик пронизал мне душу. Я жил, помнил себя, но сердце мое не билось. Это я ясно чувствовал и сознавал.

Дряхлая, жилистая, костлявая рука погрузилась в грудь матери, порылась в ней и вытянула сердце, за ним тянулись жилы. Тот же нож обрезал их все.

Помню, как это бедное сердце медленно билось в руке. И больше ничего не помню.

Я проснулся, весь облитый холодным потом. Рассвет чуть-чуть мерцал сквозь окна.

Я долго не мог заснуть. Воспоминания о моей матери, одно за другим, поднимались в памяти и в сердце, и каждое я провожал слезами. Одним словом, нервы страшно разыгрались.

Я заснул, когда уже совсем рассвело, и почти полнеба было покрыто алой, кровавой зарей!

Тот же самый сон и почти с теми же подробностями снова повторился. Помню только, что конец сна был несколько другой.

Под конец мать моя подошла ко мне, и я живо помню, как два противоположных чувства боролись во мне: чувство любви и непреодолимого страха перед этой женской фигурой, едва прикрытой длинным, белым покровом и облитой собственною кровью. Страшная рана шла у нее в груди и еще более пугала меня.

Но любовь наконец пересилила страх, я припал к рукам живого трупа, я целовал, рыдая, эти милые руки. Помню, мне хотелось заставить её забыть мученья, которые она перенесла. Помню, я твердил ей сквозь слезы:

– Мама! Дорогая, милая! Мы уедем далеко, в Индию, от этих ужасных татар… Мы будем жить одни с тобой, в лесу…

Одним словом, я был совершенно ребенком, каким могут быть только во сне.

Весь этот страстный ребячий бред перервал мой слуга Егор.

Помню, он с усердием толкал меня, но я долго не мог проснуться, жалобно стонал и плакал.

Наконец кошмар улетел. Мне было совестно показать слуге мои ребяческие слезы, и я грубо обругал и прогнал его.

На дворе давно стоял уже ясный, солнечный, морозный день.

После того прошло две недели. Мне не хотелось оставлять тех мест, где мать моя прожила со мной последнее время. Тяжелый сон еще прибавил силы этому чувству.

Отец давно уже уехал в Петербург, а я медленно и незаметно для самого себя погружался в сладость мизантропии. Мне даже не хотелось ехать в губернский город, и в 22 года я жил совершенным анахоретом. Вероятно, это странное настроение было следствием не только ужасного события, но еще более моей тяжелой болезни.

Помню, в то время совершился во мне душевный кризис, который, вероятно, каждый из нас пережил в своей жизни. До этого времени я на все смотрел легко, по-детски и весь был предан удовольствиям, забавам, развлечениям и всего более охоте.

В первый раз я взял в руки Евангелие не как учебную книгу или сухую и скучную проповедь и стал искать в нем ответов и успокоения. Мало-помалу я шел дальше, все оправдывал и с трепетом отрекался от рассудка – словом, я вышел на ту скользкую дорогу, с которой легко очень многие, даже в 22 года, срываются в широко раскрытую и таинственную бездну мистицизма. Многие при этом падении становятся всецело узкими пиетистами и навсегда остаются односторонними и связанными.

Помню, мне, наконец, не хотелось выходить из кабинета матери. Я перенес в него мою спальню, перенес киот со старинными, фамильными образами и сам следил, чтобы постоянно перед ними теплилась лампадка.

Ночь для меня сделалась днем. Я начинал жить, когда смеркалось, и постоянно все мои мысли были направлены к «суетности мира» и к «бренности земной жизни»…

В этом настроении застала меня моя двоюродная тетка. Она жила в П-ской губернии в небольшой деревушке и почти все лето проводила у нас в деревне вместе с моею матерью, с которой была очень дружна.

Обе были почти ровесницы, но наружность и характеры их были совершенно разные. Тетка Анна Алексеевна была живая особа, остроумная говорунья; когда-то славилась она даже тем esprit caustique, который может быть оценен как следует только в парижских салонах.

Она явилась совершенно неожиданно и вовсе некстати, но я обрадовался сильно ее приезду и даже расплакался против обыкновения, чему она сильно удивилась.

Вместе с ее приездом вся атмосфера моего одичалого жилья быстро переменилась. В комнатах появилось движение, суетня, раздался громкий говор. Молодая горничная и лакей, которые приехали с ней, были под стать госпоже, такие же юркие говоруны.

Почти тотчас же по приезде тетка увела меня в спальню матери, заперла двери и сказала сквозь слезы по-французски:

– Я приехала к тебе потому, что надо было приехать. Не надо терять времени (ты знаешь это мое правило). Я видела сон весьма поучительный и указательный, но я боюсь тебе говорить о нем. Ты так расстроен…

И она, хлопая большими черными глазами, пристально посмотрела на мое заплаканное лицо.

– Ты ужасно переменился, похудел, побледнел, – сказала она.

– Не этот ли сон вы видели, ma tante?

И я рассказал ей мой сон.

Помню, какие удивленные глаза она сделала, как всплеснула маленькими ручками!

– Grand Dieu! – вскричала она. – Представь, это, это я сама видела…

Но подробности снов несколько разнились. Тетка, например, не видала той ужасной кровавой сцены, которую я видел. Но зато наяву она видела мать в том именно виде, в котором она являлась мне во сне. И притом это видение повторялось не один раз.

Должно заметить, впрочем, что тетка Анна Алексеевна была какое-то особенное, нервное, болезненное существо. Ее почти постоянно преследовали галлюцинации.

Замечательно еще одно обстоятельство: это число – 28 октября, в которое я и она видели один и тот же сон.

На этом основании она непременно настаивала, чтобы я немедленно и энергично принялся за дело.

– Le sang de ta mère implore la justice (кровь твоей матери вопиет к правосудию)… – повторяла она, быстро бегая взад и вперед по комнате. Я словно теперь вижу ее небольшую фигурку в черном платье и белом атласном капоре, размахивающую ручками и всю покрасневшую от волнения.

Впрочем, я сам был тоже в волнении. Все мое вялое мистическое настроение улетело, и я обдумывал, как лучше начать дело, куда обратиться.

В эту ночь я сам был жертвой галлюцинации. С вечера мы долго говорили с теткой, вспоминали разные случаи из нашей общей жизни и делали общие предположения. Но должно сказать, что весь рычаг ужасной истории с моею матерью тетка тщательно обходила, хотя я наверно знал, что поводы и причины истории она знала.

Когда же я поставил вопрос ребром, то она мне ответила так же резко:

– Я клялась твоей матери, что ни ты (именно ты), ни твой отец никогда не услышат от меня этой истории…

Усталые от всех дневных тревог, мы довольно рано разошлись по нашим спальням.

Шум и возня, однако, долго не смолкали в доме. В особенности не давало мне заснуть заколачивание каких-то ящиков (по крайней мере, так казалось мне), которое раздавалось чуть не по всем комнатам. Но так как ко всякому стуку и шуму можно, говорят, привыкнуть и наконец заснуть под него, то и этот стук не помешал развиться тому спокойному состоянию нервов, которое всегда предшествует сну.

Помню, когда накрыла меня эта внутренняя тишина, то вдруг посреди ее я отчетливо услыхал те же заколачивающее стуки, в углу моей комнаты. Затем, немного погодя, они раздались, хотя более слабые, около меня, казалось мне, в полу; затем эти стуки ясно простучали за стеной, над моим ухом, так что я невольно вскочил с постели и закричал: кто тут?

Ответа не было, и самые стуки после этого почти замолкли. Я подумал, что это просто было следствие утомления, чрезвычайного возбуждения слуховых нервов, которое сказывалось теперь такими, крайне несложными, странными галлюцинациями. Наконец, я готов был их приписать просто каким-нибудь акустическим особенностям, случайностям.

Я вспомнил при этом, что еще в детстве в Magasin des familles я читал рассказ о стуках, которые раздавались в конюшне, а слышались каждую ночь в самом доме, в одной из зал. Акустический обман был обнаружен одной дамой, которая отправилась в конюшню с большой палкой и простучала ею три раза в пол. Тотчас же эти три стука раздались и в той зале, в которой обыкновенно раздавались подобные стуки.

Я вспомнил даже иллюстрацию, которая была приложена к рассказу.

И на этом воспоминании я зевнул и заснул.

Не знаю, что меня разбудило, какое-то неопределенное внутреннее беспокойство. Я широко открыл глаза, и прямо перед этими глазами в темном углу комнаты, до которого слабо достигал свет лампадки, стояла белая фигура.

Помню, в моем мозгу мелькнуло соображение, что это лучи лунного света (тогда было полнолунье), которые упали сквозь щель в шторе прямо на стену. Но это соображенье мгновенно проскользнуло. Фигура была так явственна, она тихо волновалась, и я с ужасом закрыл глаза.

Сердце мое страшно заколыхалось.

Я пролежал несколько мгновений и снова открыл глаза. Фигура стояла посреди комнаты, шагах в трех от меня. Она была закутана белым покровом и протягивала ко мне руки. Страшная рана чернела на ее груди.

Я узнал мою мать.

Закричал я неистово, дико и не помня себя, не одетый, кинулся прямо в спальню к моей тетке.

В одно мгновение, не помню как я перебежал коридор, перескочил через спавшую на полу девочку и прямо вбежал в спальню к тетке.

Она спала при тусклом свете маленькой лампочки.

Я постоял несколько минут, опомнился, устыдился своих ночных страхов и снова вернулся к себе.

И опять, мало-помалу, на меня нашло мое мистическое настроение. Я, как говорят, «умилился духом» и горячо со слезами помолился за мою мать.

Когда мы приступили на другой день к обсуждению планов действия, то тетка моя поневоле должна была приподнять уголок таинственной завесы.

Я услыхал снова имя, которое слыхал когда-то в детстве от моей няни, слыхал в таинственных рассказах, полушепотом, среди зимних долгих вечеров.

Что было в этих рассказах – я тогда не мог припомнить, но с ними сливалось воспоминание о чем-то ужасном, отчего ребенок невольно вздрагивает во сне.

Имя это было – князья Бархаевы[1].

Их было трое братьев, из которых я как сквозь сон помню только одного, брюнета, довольно высокого роста, с черными быстрыми глазами, небольшими усами и бакенами, пущенными по-военному к углам рта узенькими полосками. Помню еще, что его большая голова с несколько оттопыренными ушами была покрыта шапкой густых курчавых волос.

Это воспоминание помогла мне воскресить моя тетка. Я вспомнил при этом, как один раз на закате солнца в нашем большом саду в О-ском имении, в дальней густой аллее из старых лип я застал мою мать вместе с этим князем Бархаевым. Они сидели на заброшенной дерновой скамье.

Помню как сквозь сон, что они о чем-то говорили горячо, что «черный господин» (так я назвал Бархаева в моем детском представлении) размахивал руками и говорил полушепотом, близко наклонясь к моей матери.

Увидав меня, она с испугом вскочила и закричала на меня:

– Зачем ты сюда пришел? Что тебе нужно? Ступай, ступай, я сейчас приду!

Я пошел, но на полдороге оглянулся.

Бархаев и мать стояли позади скамейки. Он махнул рукой и быстро исчез в боковой аллее.

Затем я видел его еще раза два-три у соседей. И все это я припомнил только теперь, в разговоре с моей теткой, припомнил как давнишний смутный сон и даже удивился, как я мог все это вспомнить, потому что мне было тогда лет 5–6, не более.

– Ma tante, – спросил я, – скажите мне, пожалуйста, только одно… Моя мать любила Бархаева?

– Тебе это вовсе не нужно знать, – сказала строго и сердито тетка. – Если я тебе указала на Бархаевых, это потому только, что это дело их рук, и я не могу скрыть от тебя их фамилии. Я… я клянусь тебе, – и она взглянула на образ и перекрестилась, – что мать твоя была чиста и невинна… как святая. А ты мне поклянись, что не будешь разузнавать ничего, что прямо не относится к делу. Я требую от тебя этой клятвы!

– Я, ma tante, никогда не клялся и не буду клясться и всякую клятву считаю грехом, но охотно даю вам честное слово, что тайна моей матери будет свято сохранена мною и ее имя, что бы я ни узнал о ней, будет для меня дорого и свято.

И я протянул ей руку.

– У Бархаевых есть здесь недалеко небольшое имение или выселок, – сказала тетка полушепотом, – в глухом углу, в лесах, в Е-ском уезде; а их большое имение, село Кулимово, у нас в Б-ском уезде. Ты, верно, слыхал о нем?

Я утвердительно кивнул головой.

Она наклонилась ко мне и продолжала еще тише.

Но я не буду здесь передавать того, что рассказывала мне моя тетка, потому что все это было только небольшая часть из той ужасной истории, о которой я узнал впоследствии и что я расскажу потом, в том самом порядке, в котором судьба раскрывала нам это страшное дело.

– Ты видишь, стало быть, – так закончила моя тетка свой рассказ, – что необходимо навести следователей на этот глухой выселок, на это поганое татарское гнездо Карабузиль.

Я вполне согласился с ней, и на другой же день мы отправились вместе в город к нашему губернскому прокурору. Но прокурор принял нас более чем сухо и странно.

Он сомневался во всем и даже чуть не усомнился в том, что выселок действительно существует.

Когда же тетка, раздраженная всеми его сомнениями и увертками, резко заметила:

– Да помилуйте! Ведь всем здесь известно в околотке, что этот выселок действительно существует. Спросите любого мальчишку, и всякий вам укажет.

– Сударыня, – сказал прокурор с едва заметной улыбкой, – я сам знаю, что он существует, но я не обязан этого знать. Официально для нас он не существует, а есть только лесная дача князей Бархаевых, которая даже не нанесена – заметьте это, не нанесена ни на какие планы.

– Хороша дача! – вскричала тетка. – Целая усадьба! Говорят, громадный, старинный дом, – пояснила она, смотря уже прямо на меня.

Уехав от прокурора ни с чем, мы решились ждать ответа от отца, к которому тетка писала еще из П-ской деревни.

Этот ответ пришел через пять дней.

«Нужно время! – писал отец. – Теперь ничего не поделаешь. Князь Ю… более силен, чем когда-либо, а вы вероятно знаете, что Ю… двоюродный дядя Б-ых. Дело вопиющее; но выжидаю и слежу».

Между тем совершенно неожиданно и притом совсем с другой стороны начали открываться, одно за другим, страшные, возмутительные дела, которые все впадали, как темные ручьи, в ту же кровавую реку.

Тетка, прогостив у меня недели три, порядочно соскучилась, в особенности когда я начал ее оставлять ради охоты по целым дням одну-одинешеньку. С соседями она не сошлась и перед Рождеством отправилась восвояси, в П-ю деревушку.

Охота буквально поглотила меня. К счастью или несчастью, в соседстве нашлись такие же юные и такие же страстные охотники, два брата Порхуновых, и мы втроем по целым дням, с утра до вечера, гоняли и травили лис и беляков, а по временам устраивали целым округом соседскую облаву и два раза даже ходили на медведя.

Тут подошли праздники, губернские балы, пикники, семейные вечеринки. Я чуть не каждый вечер был почти влюблен, время летело незаметно, и кровавое семейное дело совсем вылетело из головы.

Только порой в бессонную ночь, во время наступившей кругом тишины и раздумья, выплывал вдруг нежданно дорогой образ матери и вызывал чувство мщения за ее насильственную смерть.

Я узнал, между прочим, что из трех братьев Бархаевых средний, тот, которого я называл в детстве «черным господином», служил несколько лет в П. лейб-гренадерском полку. В то время его не было в городе и в имении. Он был в Петербурге или за границей.

Старший брат, как передавали мне, очень редко являлся в Кулимово и большую часть жизни проживал где-то на Востоке. Младший брат, довольно часто приезжавший в Карабузиль из О-ского имения, был доморощенный помещик, дикарь, который дома ходил в бухарском или татарском костюме.

Один раз, это было в конце января или в начале февраля, нашу охотничью тройку, то есть меня и братьев Порхуновых, загнала метель в позднее время на ночевку к сельскому попу, отцу Полиевкту.

Он был священником в селе Охлебове, в том самом селе, в которое я бежал после катастрофы на Онисимовской мельнице.

Отец Полиевкт принял нас довольно сухо и сурово. Мы, очевидно, попали в гости не вовремя, и младший Порхунов уговаривал нас не тревожить попа, а переселиться прямо в избу к одному из знакомых загонщиков.

За чаем, впрочем, отец Полиевкт несколько прояснился, в особенности когда мы усердно подлили ему из всех трех охотничьих фляжек ямайской святой водицы. Он даже принялся было рассказывать какой-то пикантный анекдотец из бурсацкой юности, вовсе не гармонирующий со строгостью духовной жизни; но вдруг, сконфузясь неизвестно почему, начал рассматривать фляжку младшего Порхунова, лежавшую перед ним. Сеня Порхунов был, что называется, острила-мученик. На фляжке, оправленной в сафьян, он велел вытиснуть золотом:

Повертев фляжку и подивившись надписям, поп вдруг сурово положил ее на стол и нахмурился.

– Все суета-с, – сказал он, – и все прегрешения. Сегодня исповедовал я одного грешника, здешнего мужика Софрона Смулаго. Тяготит меня сия исповедь, весьма тяготит. Покойный взял с меня обещание все объявить и донести куда следует. А как тут объявишь?.. Следует-с молчать… ибо сам Господь сказал: трудно против рожна прати.

И, вероятно, чтобы облегчить отягощенную душу, отец Полиевкт рассказал нам то, что он боялся объявить и довести до сведения кого следует.

Дело шло об Онисимовской мельнице. Мужичок Софрон Смулый был один из актеров тех грязных и кровавых драм, которые разыгрывались на этой мельнице и в ее окрестностях. Это была правильно организованная шайка, которая собиралась аккуратно два раза в год, в конце июля и в начале декабря, с целью заманивать и грабить купцов, которые пробирались проселками к Макарью или в Ирбит.

Район эксплуатации шел довольно далеко в две губернии. Везде были правильно организованные притоны, этапы, и Онисимовская мельница была одним из главных, или центральных. На этой мельнице в августе и в декабре совершались гомерические пиры, о которых не только знала полиция и хранила это знание в величайшем секрете, но, как потом оказалось, ее главные вожди инкогнито принимали участие в этих пирах. Руководители и запевалы здесь были трое помещиков и двое братьев князей Бархаевых. Совершалось нечто вроде русских афинских ночей, жертвы которых выбирались из ближних или дальних деревень. И притом подкладка в этих грязных оргиях была сектантская. Они назывались «радишями», и несчастные жертвы их были просто игрушкой отвратительных посягательств и страшного кощунства. Некоторые из них кончили жизнь в пруду Онисимовской мельницы.

Помню, отвратительные подробности этого рассказа произвели на меня потрясающее впечатление. Под влиянием их, а отчасти выпитого пунша я намекнул весьма прозрачно, что смерть моей матери я, по крайней мере, да и другие считают делом Бархаевых.

Тогда старший Порхунов, высокий, смуглый молодой человек покраснел и вскочил в страшном негодовании.

– И ты спокойно сидишь?! – крикнул он. – Ты не обличишь убийц и развратников!..

– Что же я буду делать? – сказал я. – Отец сильнее меня и ничего не может сделать. Ведь ты знаешь, – прибавил я вполголоса по-французски, – кто покровительствует Бархаевым. Ты знаешь, что наверху стоит граф Е… и чьим непосредственным покровительством он пользуется. Но я клянусь тебе, клянусь именем моей бедной матери, что я… я не оставлю этого дела… Я на этой неделе, на этих днях еду в Петербург. Я буду умолять отца… Я, я, наконец, пойду к самому царю… О! Он, наверно, не знает, не слыхал об этих мерзостях и подлостях!

И действительно, на другой же день я с лихорадочною торопливостью принялся собираться и через два дня был уже в городе, в дорожном возке, совершенно снаряженный для поездки в Петербург.

Тогда от П. до Петербурга была целая неделя езды. По приезде в город я сделал некоторые прощальные визиты и вечером, не знаю как, в веселой компании очутился в балагане Штрогейма. Балаган только что приехал в город, и на этот вечер шла большая пантомима с провалами, превращениями, привидениями и бенгальским огнем. На всех углах и перекрестках города были наклеены двухаршинные афиши, и на них буквами в два вершка стояло: «Сара, или Обманутая любовь».

Помню, наша компания приехала довольно поздно из клубного ресторана и заняла первые, заранее взятые места. После акробатов, жонглерства, чревовещания и какого-то невозможного карлика Тома Пуса началась пантомима. Я никогда не забуду первого выхода Сары. На сцене была ночь, луна, какая-то тропическая декорация, и среди ее из дальних кустов выступила небольшая, стройная женская фигура, одетая в широкий, легкий белый бурнус с серебристыми полосами.

Она шла медленно, гордо, вся закутанная в ее легкий покров. Она подошла к рампе, постояла и вдруг быстрым движением откинула легкий покров с лица.

Эффект был поражающий. Публика обомлела и затем разразилась неистовыми рукоплесканиями.

Это была красота невиданная, поражающая, такая, от которой легко сойти с ума и застрелиться.

Притом я должен напомнить, что в то время почти всем была еще памятна, у всех на уме и в сердце была поэма Бернета, и каждый, смотря на Сару, невольно думал:

С первых же шагов, с первых движений белой фигуры я был прикован к ней. Для меня все исчезло: сцена, декорация, блестящие костюмы, рукоплескания. Я впился глазами в Сару и не спускал их все время, когда она была на сцене. Я провожал ее за кулисы и не отрывал глаз от того места, куда она исчезала.

Когда же в последней сцене, в каком-то апофеозе, она гордо, царицей сидела на блистающем облачном троне, освещенная бенгальским огнем, то мне казалось, что весь театр должен сейчас же упасть на колени и поклониться этой царице.

Мы вместе с веселой компанией вызывали ее восторженно, неистово, пока не остановила нас полиция.

На подъезде балагана мы долго дожидались, пока не разъехалась вся публика и почти все лампы были потушены. Я заметил, что дверца из кассы в боковой коридорчик была не заперта. Когда кассирша ушла, я толкнул эту маленькую дверцу и очутился на небольшой галерейке, слабо освещенной одним фонарем. Галерейка упиралась в коридорчик.

По этому коридорчику быстро мелькнула мимо меня фигура, закутанная в темный плед, наброшенный на голову. Проскользнув мимо, она выронила записку. Затем в двух шагах в полумраке она на мгновение остановилась, обернулась и взглянула на меня. Я узнал Сару. Я бросился к ней, но она исчезла за массивной толстой дверью, которая захлопнулась. На лоскутке бумаги, который выронила Сара, было написано по-немецки:

Поднятая мною записка, очевидно, назначалась не мне и, как впоследствии оказалось, я подходил к росту и даже отчасти походил лицом на того субъекта, которому она была адресована. За него и приняла меня Сара в полумраке коридорчика.

Но кому же назначалась записка и в ней свиданье?

Этот вопрос не давал мне уснуть всю ночь. С одной стороны, страсть поглотила меня всего, а с другой – чувство ревности. Кто такой мог быть этот К., у кого Сара назначала свиданье?

Само собой разумеется, хотя и теперь стыдно признаться в том, что в Петербург я не поехал и боялся только одного, чтобы не встретиться со старшим Порхуновым.

Вечером я опять был в балагане, был вместе с одним приятелем, однокурсником, Кельхблюмом. Давали опять, и притом по желанию публики, ту же пантомиму. Я с нетерпением дожидался окончания спектакля. Я пытался проникнуть за кулисы, но тщетно. В одном из антрактов, припомнив скудные сведения в немецком диалекте, которыми я запасся еще в детстве у гувернера швейцарца, я вступил в разговор с кассиршей, жидовкой.

Расспросив, из кого состоит труппа и долго ли она пробудет, я совершенно неожиданно узнал от словоохотливой жидовки, что Сара – дочь хозяина, а она, кассирша, сестра его.

– О! Мы давали такие превосходные спектакли, – хвасталась она. – Нами восхищались и Берлине, и Париже, и Вене. В Вене брат хотел получить даже диплом «придворных артистов». Но… (она пожала плечами) Пхэ!.. Это так трудно, очень трудно.

Я сказал, что весьма желал бы познакомиться с семейством господина Штрогейма.

Жидовка подозрительно посмотрела на меня и ничего не ответила.

По окончании спектакля я думал снова пробраться, как вчера, тем же путем в коридорчик. Хотя дверца в будочку кассира была заперта, но я храбро перескочил через прилавок и толкнулся в другую дверцу, ведшую на галерейку. И эта дверца была также заперта.

Между тем почти весь балаган уже погрузился в тьму кромешную. Но надежды я все-таки не терял. Притом я был на том градусе страсти, когда всякое препятствие еще сильнее влечет, раздражает и доводит до болезненного припадка.

Я обошел длинный балаган кругом. Сзади к нему было пристроено жилое помещение, в котором приютилась труппа; кроме того, широкое пространство было огорожено кругом на живую руку заборчиком из драни.

В то время, когда я осматривал этот забор с целью перелезть через него или выломать одну из драниц, я набрел на ворота. Калитка в них была не заперта, и я вошел на большой двор. В здании кое-где светились запоздавшие огоньки. Цепная собака подняла неистовый лай.

В то время, когда я обдумывал, двинуться или нет и не схватят ли меня как вора – в это время какой-то человек вышел из здания и скорым шагом направился ко мне.

Я быстро соображал, что я ему отвечу, если он обратится ко мне с допросом. Но сообразить я ничего не мог и отретировался благоразумно на улицу. Я остановился в нескольких шагах от калитки у фонаря и стал ждать.

Человек вышел, захлопнул калитку и сильно дернул за веревку, к которой, очевидно, где-то на дворе был привязан колокольчик. Раздался довольно продолжительный трезвон и вслед за ним неистовый лай собаки.

Человек был, очевидно, домашний, и звонок означал, что он уходит и что калитку за ним надо было запереть.

Когда он поравнялся со мной и обернулся к свету фонаря, я невольно вскрикнул:

– Кельхблюм!..

Он остановился и подозрительно оглянулся кругом.

– Ты знаком разве здесь… с кем-нибудь из труппы?!

И в то же мгновение у меня явилось твердое убеждение, что К., у которого назначала свидание Сара, был именно он, Кельхблюм.

– Ты что же здесь делаешь? – тихо спросил он, смотря на меня подозрительно и не отвечая на мой вопрос.

– Да то же, вероятно, что и ты… Только ты раньше встал, а потому и капрал.

Он сильно покраснел и замигал глазами.

– Объяснись! – сказал он. – Я тебя не понимаю.

– Очень просто. Ведь ты ходишь сюда к Саре или ради Сары?

Он ничего не ответил и быстро двинулся по узенькому скрипучему тротуару.

– Послушай, – сказал я. – Объясни ты мне, пожалуйста, одно, кому назначалась эта записка?

И я вынул из портфельчика и развернул перед ним записку, но в руки ему ее не дал, а напротив, тотчас же, как он взглянул на нее, я снова быстро спрятал её в портфельчик.

– Так это ты был вчера в коридорчике и поднял записку?

Я молча кивнул головой.

Он вдруг совершенно неожиданно крепко схватил меня за руку и заговорил испуганно:

– Слушай! Ты молчи, молчи, пожалуйста, об этом… Сара молода… Сара глупа… Но ты, ты можешь подвергнуться серьезным неприятностям, страшным неприятностям.

И он робко оглянулся кругом и даже покосился на забор, как будто подозревал, что и там, за этим забором, были уши.

– Тут замешано одно лицо… одна особа… У… какая особа! – И он поднял обе руки кверху, затем наклонился ко мне к самому уху. – Может быть, ты узнаешь, кто это, и тогда поймешь, чем ты рискуешь, страшно рискуешь…

Я посмотрел на его растерянное, испуганное лицо, на его прыгавшие брови и растрепанные рыжеватые волосы, на его искривленный рот и на побледневший кончик носа и… невольно расхохотался.

Все мои усилия узнать от него что-либо были напрасны. Я плюнул, обругал его и бросил.

Я опять провел бессонную ночь, а вечером отправился в балаган.

На представление снова явилась вся наша веселая компания, и кроме нее собралось множество офицеров (в П. стоял тогда л. – уланский полк). С самого уже начала спектакля я чувствовал, что без скандала не обойдется. Вся молодежь была, очевидно, в вызывающем настроении. Она распоряжалась в партере как у себя дома. Князь Б. поставил кресло спиной к сцене и, развалясь на нем, ораторствовал, острил, каламбурил, и все хохотали до упаду, нисколько не стесняясь купцами, чиновниками и даже помещиками, которые наполняли залу. Впрочем, молодежь из помещиков участвовала и в нашем кружке. В этом же кружке был и жандармский офицер П., который предусмотрительно и постоянно останавливал нас и урезонивал.

Что в особенности бросалось в глаза, но чего я тогда не замечал, это необыкновенное количество полиции в спектакле. У всех входов и выходов стояло по два жандарма. У главного подъезда или балкона стоял целый взвод.

Перед началом пантомимы я подошел к моему креслу и оглянулся назад. В 4-м ряду сидел мой двойник. Я иначе не могу назвать человека, который необыкновенно походил на меня, но, очевидно, был многим старше моих лет.

– Кто это? – спросил я моего соседа, Петю Д.

– Какой-то чужой, приезжий… А не правда ли, он удивительно похож на тебя?

Мой двойник почтительно разговаривал со своим соседом, высоким блондином с большими усами и баками. На обоих статское платье сидело как-то неуклюже, по-военному.

Вдруг он встал и пошел вон из залы. Я отправился вслед за ним и старался не потерять его из виду. Он вышел в сени и затем вдруг исчез сквозь маленькую дверь на балкон.

Я бросился за ним.

Дверца выходила на двор балагана, и мой двойник направлялся, как мне казалось, к той наружной галерейке, которая начиналась от кассы.

Он прошел не более десяти шагов и остановился.

Я поравнялся с ним.

– Ж. Г.! – спросил он меня резко. – Куда вы идете?

– Куда мне нужно… – ответил я ему довольно грубо и продолжал свою дорогу.

– Жандарм! – закричал мой двойник.

И вдруг, словно из-под земли, явилось не только двое жандармов, но с ними еще двое казаков.

– Взять его! – сказал двойник повелительно и указал на меня пальцем.

И тотчас же меня подхватили под руки.

Кровь кинулась мне в голову. Я рванулся, но руки сжали меня словно тисками и повлекли меня по широкому двору к тем дальним воротам, в калитку которых я входил вчера.

Я принялся неистово кричать, но один из жандармов быстро обшарил мои карманы, выдернул мой носовой платок и, свернув его комком, так же быстро и ловко затолкал его в мой рот.

Пришлось покориться силе.

Меня отвели в полицию.

Вошел заспанный квартальный; жандарм что-то пошептал ему, и он, подозрительно покосясь на меня, приказал вполголоса:

– Отведите в дворянскую.

По темным душным коридорам, пропитанным махоркой, меня отвели и посадили в небольшую комнату с простыми деревянными крашеными стульями, таким же диваном и узким окном, заделанным железной решеткой. Все в ней было необыкновенно пыльно, грязно и пропитано затхлою, нестерпимою вонью.

Я провел опять бессонную, «белую ночь», как говорят французы, хоть эта ночь и была для меня совершенно «черною». Будочник принес мне небольшой огарок сальной свечки, который в один час сгорел весь и погас.

Впотьмах совесть моя проснулась. Я помню даже, что считал тогда все случившееся со мной за наказание свыше.

Я усиленно и пугливо всматривался в темные углы и ждал, что вот-вот сейчас где-нибудь появится передо мной белый призрак моей бедной матери. Мне казалось, что он смотрит на меня с укором из глубины моего сердца.

Но часы тянулись, призрак не являлся. Только голова моя нестерпимо болела и кружилась. Страх мало-помалу улегся, и вся мерзость и вонь моего одиночного заключения начали надоедать мне до тошноты.

«Да кто же это был такой?! Мой двойник?! – вдруг невольно представился мне вопрос. – Какую он власть имел засадить меня в кутузку? И почему полиция ему повиновалась?»

Но вместо разрешения этого вопроса явился нежданно новый прилив страсти.

Образ Сары представился мне в таком опьяняющем, чистом, влекущем виде, что я забыл и мой вопрос, и угрызение совести и думал, стремился всей волей и сердцем к ней, к этой царице души.

Около нее, очевидно, кипит интрига. Ее продадут, наверно, продадут за дорогую цену… А может быть, мне удастся вырвать ее из когтей этой бесчестной интриги. О! Она еще не пала! Она, наверно, чиста, невинна. Милый, пылкий, восторженный ребенок! Я буду, да я должен быть твоим охранителем.

И я, помню, составлял планы, один нелепее другого. Наконец остановился на одном, который, казалось мне, был хорош, твердо обдуман со всех сторон, и успокоился на этом плане.

Я свернул мою меховую шинель вместо подушки, улегся на жестком диване и заснул, нервно вздрагивая, но вполне довольный моей будущей деятельностью.

Было уже поздно и совершенно светло, когда ко мне вошел полицмейстер З-й, человек весьма свирепый, но умевший при случае быть весьма любезным.

Я вскочил и смотрел на него, невольно протирая заспанные глаза.

– Что, молодой человек? Попались к нам в когти… Хе! хе! хе!

И он схватил несколько раз воздух своими растопыренными пальцами.

Потом, подойдя ко мне, он развязно взял меня за пуговицу сюртука и начал говорить полушепотом:

– Вся беда в том-с, что у вас сердце пылкое, а с пылким сердцем можно попасться в весьма неприятную историю… Мой совет… (я вам даю его, разумеется, из уважения к вашему отцу, которого мы все в П. привыкли уважать… и в особенности теперь, после его страшной потери)… так мой совет-с, бросьте вы ваше ухаживанье за этой жидовкой, бросьте-с!

– Помилуйте, полковник! – вскричал я. – Да разве я один?! Разве не вся молодежь в П.?

– Против молодежи мы тоже примем меры-с. С завтрашнего дня Сара не будет более на сцене. Ее заменят другой. А вам я еще раз советую остеречься, и главное… заметьте – это главное… – И он, подняв палец кверху, прошептал мне многозначительно: – Главное, забудьте о вашем пассаже и о вашем двойнике. Слышите! Забудьте! А не то в 24 часа… попадете в места не столь отдаленные, а может быть, даже и слишком отдаленные, если в дурной час попадете! Да-с! Обещаете вы мне молчать? Да? – И он протянул мне руку.

Совершенно ошеломленный и бессонной ночью, и всей этой историей, я молча пожал ему руку.

– А теперь извините. Вы свободны, совершенно свободны.

И, отворив дверь, он прокричал в коридор:

– Эй! Подай им шинель!

Выйдя на улицу, я вдохнул полною грудью свежий, чистый воздух. День был снежный, теплый. И, помню, воздух был такой освежительный, что я не мог им надышаться досыта.

Помню, меня тянуло домой выспаться, отдохнуть, напиться чаю. Но мимо меня мелькнули сани, которые мчал роскошный, вороной рысак с голубой накидкой, и в них женская фигура.

Сердце мне подсказало: «Это она!» и забилось как в лихорадке. Мгновенно я забыл и голод, и отдых, и сон. Сани остановились в десяти шагах впереди меня. Она быстро обернулась, и я действительно узнал Сару.

К ней подошел с тротуара Кельхблюм (его я тоже сразу узнал), и я закутался инстинктивно в шинель.

Они поговорили несколько слов, и сани снова так же быстро умчались. Помню, как грациозно откинулся ее гибкий стан при порывистом движении рысака и покачнулась головка в маленькой черной бархатной шляпке.

Я двинулся вслед за Кельхблюмом.

Я не знаю, для чего я это сделал, но мне хотелось что-нибудь выследить, разузнать, найти хоть какую-нибудь нить в этой темной, но очаровательной бездне.

И я шел, кутаясь сильнее в шинель и стараясь не терять из виду Кельхблюма.

Сердце мое сильно билось, и под такт ему я повторял: «В места… в места… в отдаленные места».

Мне казалось, что роль моя, роль защитника и охранителя Сары, уже началась, и я был наверху рыцарского блаженства.

Кельхблюм несколько раз подозрительно оборачивался кругом и пристально взглядывал на меня. Но, очевидно, он не мог меня узнать.

С большой улицы он свернул в другую, затем в третью. И наконец, на Покровской, подойдя к двухэтажному новому дому, который у нас был известен под именем Акламовского, он исчез в подъезде, у которого стоял вороной рысак с голубой накидкой.

Я подошел к подъезду.

У самых дверей, прислонясь к ним, стояла девочка лет одиннадцати, одетая в сильно поношенный и порванный бурнусик. Голова ее была покрыта полинялым замасленным платочком.

Девочка была худа, она поминутно передергивала плечами, ежилась от холода и прятала свои покрасневшие ручки в охлыстанные, короткие рукава бурнусика.

Она ни минутки не могла постоять покойно. Живая как ртуть, она повертывала головой во все стороны и переминалась с ноги на ногу.

Ее щеки и в особенности нос сильно покраснели от холода, который придавал живость ее лицу, хотя и без того слишком оживленному. Все черты его постоянно менялись. Тонкие бровки хмурились или поднимались высоко на низенький лобик. Тонкие губки то открывались, то усиленно сжимались, и при этом резкие складки выступали около носа.

Черные вьющиеся волосы выбивались из-под платка и падали на лоб мелкими кудрями. Черные, большие глаза из-под длинных ресниц блестели, бегали и косились. Она то широко раскрывала их, то щурилась и сдвигала брови.

При первом взгляде на ее худое личико передо мной мелькнуло что-то знакомое. Где-то я видел такие же черты, и даже недавно, но только спокойные, не детские.

«Сара!» – вдруг вспомнилось мне, и я пристально посмотрел на девочку.

Да! Это был искаженный портрет Сары в миниатюре.

– Жидовка! Пря, жидовка! Жаднущая! – раздался жалобный голосок позади меня.

Я обернулся.

В двух шагах, прислонясь к стене, стояла другая девочка, лет 8, в дырявом тулупчике, вовсе не по ее росту. Она прикрывала лицо рукавом тулупчика и жалобно хныкала, постоянно всхлипывая. Сверх тулупчика был надет громадный холстяной кошель.

Я подошел к ней, не спуская глаз с девочки-жидовки.

– Чем тебя обидели? А?.. На что жалуешься?

Девочка не вдруг ответила.

Она поколупала стену, переступила с ножки на ножку и начала тихо и жалобно:

– Вон! Ришка обижает! Обещала два пряничка, копеечку взяла, а дала только один… жадну-у-ущая!

Я обернулся к Ришке. Она хмурилась и злобно сжимала губы.

– Врешь, врешь! – закричала она, сильно покраснев. – Я тебе сказала, что тот пряничек я тебе завтра отдам.

– Д-да!.. За-автра… Завтра не отда-а-ашь.

– А мне пряничка дадите… на гривенничек? – спросил я, подходя к ней и давая ей гривенник.

Она ничего не сказала. Глаза ее потускли. Она, как кошка, быстро выхватила гривенник из моих пальцев и зажала его в зубы. Потом распахнула бурнусик и из внутреннего кармана бойко вынула четыре пряника и три конфекты, пересчитала их у себя на ладони и подала мне.

– Конфетки по две копейки, пряники по одной копейке… всего на 10 копеек.

– Как же, ведь вы продаете пряники по полкопейке?!

– Це! – Она передернула плечами. – То известно другие… то для маленьких девчат.

– А хотите, я вам куплю много хороших конфект и пряников? Только мы пойдем вместе с вами, и вы сами выберете.

Ришка подозрительно посмотрела на меня. Глаза ее заблестели. Она несколько раз обертывалась к дверям и, вставая на цыпочки, заглядывала сквозь стекла в сени подъезда.

Она, очевидно, кого-то ждала.

В это время справа из улицы с шумом выступило пять или шесть девочек. Они громко говорили, махали ручками, жестикулировали и, еще издали завидя Ришку, все подбежали к ней.

– У! у! у! – оглушительно закричали они визгливыми голосами, обступая ее и уставив на нее пальчики. – Жидовка! жидовка! У! У! Жид Христа продал.

– Идемте! – вскричал я, взяв ее за руку и увлекая ее за собой.

– Кыш! Пошли прочь! – закричал я на всю воинствующую компанию.

Но компания не отстала. Она бежала за нами и продолжала кричать и укать.

Я вынул кошелек, достал горсть медяков и мелкого серебра и кинул их на средину улицы. Все с криком бросились подбирать.

Мы быстро двинулись до угла переулка.

В это время двери подъезда отворились. Из них вышел Кельхблюм и закричал:

– Ришка, Ришка!

Но я увлек ее, и мы скрылись за углом.

В нескольких шагах был трактир.

– Идемте сюда! – вскричал я, не выпуская из моей руки холодной, костлявой ручки Ришки.

И мы быстро вбежали по невысокой лестнице, вошли в душную, закопченную приемную, в которой никого не было, кроме сонного буфетчика за прилавком, и повернули почти бегом в боковую.

Я шел дальше и дальше через ряд грязных комнат со столами, накрытыми закапанными скатертями, на которых, на каждом, стояла опрокинутая полоскательная чашка. Двое половых, сильно размахивая руками, следовали за нами.

Мы пришли в дальнюю небольшую комнатку, совершенно закопченную и замасленную. С меня сняли шинель, и мы сели за маленький столик.

– Ну! – сказал я, обращаясь к половым. – Прежде всего уговор лучше денег. И я вынул и подал им синенькую пятирублевую ассигнацию. – Это вам на чай. Только язык в зубы, а глаза в карман, и нас здесь нет. Поняли?

– Оченно хорошо-с! – сказал мне ухмыляясь русый парень и, низко кланяясь, встряхнул волосами.

– И буфетчику скажите тоже.

– Оченно хорошо-с!

– А нам сюда живо: конфект нарядных, пряников, да хороших, порции чаю и бутылочку цымлянскаго.

– Сею минутою-с!

И оба бросились вон.

Ришка не сняла бурнусика и уселась против меня на простом деревянном стульчике.

– Вы сестра Сары? – спросил я.

Она подозрительно посмотрела на меня и кивнула головой.

– Вас зовут Рахиль?

– Нет, меня зовут Ришкой. Только один дядя Самуил зовет меня: моя мила цимес Рахиль… дууусинька, – прибавила она в пояснение.

– Вы недавно в П.?

– С запрошлой недели.

– Откуда же вы приехали?

– Aus Deutschland, – сказала она с гордостью.

– А где же вы выучились по-русски?

– А прежде того мы жили, когда еще я маленькая была, в Одессе… Такой, знаете, большой город. Я там на Seestrand собирала такие красивенькие ракушки. За ракушки давали по 5 копеек за маленькую горсточку.

– А вы что же теперь делали у подъезда?

Она замигала глазами и молчала.

– Вы, верно, кого-нибудь караулили? Вам велели кого-нибудь стеречь?

Она пожала плечами.

– Н-нет! Так знаете ли… Пустяки!

И затем порывисто наклонилась к окну и быстро заговорила:

– Шматрить, шматрить, пожалуста, какой больша кость шичась схватиль ворона.

В это время вошли половые, громко топая сапогами. Один нес на маленьком подносе чайный прибор, а на другом бутылку цымлянского и два узеньких бокальчика. Другой обеими руками нес большой поднос, покрытый чистым полотенцем. На этом подносе был разложен правильными кучками мармелад, вяземские пряники, карамели и сверх всего прямо бросались в глаза нарядные, большие французские конфекты в красивых золоченых бумажках и с яркими картинками.

У Ришки глаза потемнели, и ручка, лежавшая на столе, слегка задрожала.

Не отрывая глаз от подноса, она быстро, как обезьянка, начала хватать самые нарядные конфекты и прятать их в карман, но я остановил ее и отодвинул поднос.

– Послушайте, – сказал я. – Мы прежде выпьем за здоровье вашей прекрасной сестрицы Сары, а затем я велю завернуть вам все конфекты.

– Все?! – вскричала она, широко раскрыв черные глаза. – Все?! Что есть на подносе?

– Да-да! Все.

– Ай-ай! Но ведь это дорого! Очень дорого. С ваш ждесь страшно сдерут. Лючьше вы купить мне на эти деньги в лавка или у кондитера. Вы знаете Вейса, кондитера, вот на Большой Вознесенской?

Я кивнул головой и налил два бокала. Я думал, что мне подпоить ее не будет стоить особенного труда, но не успел я долить мой бокал, как она схватила свой, «хлопнула» его залпом и без церемонии подставила опять под бутылку пустой бокал.

Изумленный этою неожиданностью (тогда я был еще весьма неопытен), я ей налил еще бокал, и с ним она распорядилась точно так же и снова подставила его.

Я посмотрел на нее с изумлением.

– В трактирах, знаете ли, подают еще такие маленькие покальчики (и она вся сморщилась), лючьше маленьким штаканчиком пить. А вы, каспадин, что же сами не пьете?

Я велел подать еще бутылку цимлянского и маленькие «штаканчики».

У меня с двух бокалов начала кружиться голова. Я совсем забыл, что я совершенно натощак, что я вчера с вечера ничего не ел. А у нее только глаза стали масляные и щеки разгорались, но не тем синеватым румянцем, с которым она пришла в трактир с морозу.

– А вы бы, гашпадин, велели дать яичница с луком. А то натощак не хорошо пить. В голову будет финкель-пикель.

И я велел дать ячницу с луком.

Прошло часа полтора или два в каком-то чаду или угаре. Я был положительно пьян и убедился только в одном, что подпоить 12-летнюю девчонку хотя и можно было, но выпытать от нее что-нибудь было положительно невозможно.

Как только я заводил речь о Саре, она сейчас начинала бегать глазами, вертеться и шептать:

– Это не хороша история… не хороша, гашпадин! Дурна история! – И она крутила своей головой, с которой давно уже свалился платочек, и все черные, густые кудри растрепались во все стороны.

Когда я наконец пристал к ней, как говорится, с ножом к горлу, то она отделалась таким предложеним:

– Вы, гашпадин, – прошептала она над моим ухом, – напишите маленькую такую zcttelchen – записочку, а я передам ее Саре, непременно передам. А вы мне за это сделаете маленький гешенк.

Я согласился даже, что это был самый удобный путь открыться в любви и попытать счастья. Помню даже, предложению этому я весьма обрадовался, и не помню, как спросил еще шампанского.

Впрочем, в это время сознание мое работало уже совсем плохо.

Словно во сне представлялось мне, что Ришка – совсем не Ришка, а маленькая вакханочка, и что она сидит у меня на коленях, а половые поминутно заглядывают к нам и смеются.

Помню, что я кричал на них и бранился без церемонии. Помню, что и она бранилась с ними, плевалась и все звала меня куда-то в заднюю комнату.

Помню и эту комнату, маленькую, грязную, полутемную, с двуспальной кроватью, на которой была целая гора подушек. Помню, что я добрался до этой кровати, что привела меня туда Ришка и что она меня укладывала…

Помню еще что-то, но до того невероятное, отвратительное, что я охотно принял бы это за пьяный бред или за тяжелый кошмар.

Я проснулся уже вечером на той же самой кровати, проснулся в весьма растрепанном виде. Подушка с кровати валялась на полу, Ришка исчезла, а с ней вместе исчез и мой бумажник, в котором было с лишком 600 рублей.

Положение было весьма скверное! Голова страшно кружилась, в глазах было зелено. Признаюсь, я даже подумал, что, может быть, в вино было что-нибудь подмешано. Но это подозрение сейчас же исчезло. Я спросил в трактире, куда девался мой бумажник, но, разумеется, никто мне этого не сказал, и все показали на жидовку.

Буфетчик был весьма скандализован этой пропажей и горячо советовал мне сейчас же обратиться в полицию.

– Всяка жидовская мзгля будет здесь воровать, а на наше заведение охулка! – говорил он. – Помилуйте!

Но в полицию я, разумеется, не обратился. Одна мысль, что я встречусь опять с полицмейстером после сегодняшнего пассажа в трактире, пугала меня, как пугает преступника сознание совершенного преступления.

Денег, бывших в моем кошельке, вполне было достаточно для расплаты в трактире. На другой день я первым делом обратился к одному доброму знакомому, у которого всегда были деньги, и сказал, что я потерял все, что взял с собой из деревни. Он искренно пожалел меня и дал сто рублей.

А потом я тотчас же написал управляющему в деревню, чтобы выслал мне денег немедля. К счастью, у него были деньги, так как тогда подходили некоторые уплаты за проданный хлеб.

В тот же вечер я опять отправился в балаган на пантомиму. Но пантомима была уже другая, и Сара вовсе не выходила на сцену, а на место ее явилась какая-то балерина, которую публика встретила холодно.

Театр был полон, но ни одного из военных и из кружка нашей молодежи не было. Явился один только неизменный Кельхблюм.

– А Сары нет! – сказал я, подходя к нему.

– Да, нет? – ответил он холодно и сердито. – А вчера вышел скандал, и ей запретили являться на сцену.

– Какой скандал? Кто запретил? – спросил я, а сам подумал: врешь, приятель, я знаю, почему ей запретили являться.

Кельхблюм рассказал, что вчера вызовам не было конца, и уланы до того расшумелись, что должен был приехать сам бригадный командир С-й и многих посадил под арест.

Дождавшись антракта, я ушел и, разумеется, направился опять на Покровскую, к Аккламовскому дому.

Но дом был весь темный. Даже подъезд не был освещен, и только уличные фонари тускло горели, а пронзительный ветер бороздил воду в лужах, и с крыш текло немилосердно. Была оттепель.

Совершенно не в духе отправился я домой, написал в деревню и, чуть не плача с досады, завалился спать.

А на другой день, в десятом часу, я снова был на Покровской. Я издали еще увидал черного рысака, покрытого голубой накидкой, увидал и Ришку, и толпу девочек. Все совершенно так, как было вчера.

Я подошел так, что Ришка меня не заметила, увлеченная своим гешефтом. Она продавала по копейке вчерашний трактирный мармелад.

Взглянув в мою сторону, она увидала меня, мгновенно вся как будто съежилась, точно хотела спрятаться куда-нибудь, и страшно побледнела. Впрочем, она и без того была иззелена-бледная.

– Кыш все! В сторону! – закричал я на девчат и, вынув из кошелька горсть мелких денег, далеко швырнул их на улицу.

Вся компания с пронзительным визгом бросилась подбирать их.

Я подошел к Ришке.

– Куда ты дела мой бумажник и 600 рублей? – спросил я ее строго, и я никогда не забуду ее фигуры в эту минуту и того голоса, которым она ответила.

Она удивительно напомнила мне хорька, которого раз я затравил около амбара. Когда он увидал, что уйти ему было некуда, он весь ощетинился, встал на задние лапы, оскалил зубы и завизжал таким злобным пронзительным визгом, что даже псы мои остановились в недоумении.

– Какой такой бумазник? Каки деньги? Ницего не брала я от вас… – забарабанила Ришка визгливо, пронзительно, и голос ее обрывался.

– Слушай! – сказал я глухо и грозно, подступив к ней еще ближе, так что она совсем побледнела и широко раскрыла рот. – Мне не дороги деньги и письма, что были в бумажнике, мне дорога записка от Сары, которая была там, и если ты мне сегодня же не принесешь ответ на мою записку, то ты мне больше не попадайся на глаза. Слышишь!

И тут только я вспомнил, что мне надо было заготовить эту записку, что я один, без помощи какого-нибудь немца, ни за что не мог соорудить ее.

– Сегодня в два часа, – продолжал я, – ты придешь ко мне за запиской в гостиницу Кавалкина. Если ты мне принесешь ответ от Сары, то получишь по золотому за каждую строчку.

И я вынул из кошелька несколько золотых и позвенел ими на руке.

Она инстинктивно подняла руку грабельками, как кошка. Лицо ее мгновенно покраснело, и глаза потускли.

– Если же ты меня надуешь, то… – И я протянул обе руки к ее горлу. Она опять мгновенно побледнела и, как клещами, уцепилась своими костлявыми ручонками за мои руки.

– Придешь или нет в два часа?

Она силилась что-то ответить, но слова не выходили из ее горла, и она молча кивнула головой.

– Смотри! Если ты меня надуешь… – И я схватил ее за воротник бурнусика. – Если ты меня надуешь, то я задавлю тебя, как кощенку. Слышала?

Она опять молча кивнула головой.

Я прямо отправился в аптеку. Там был один провизор, Раймунд Гутт, которого я знал еще в университете, бывши студентом. Он проходил в университете курс фармации.

Это был бедный малый, белобрысый, угрястый, сонный, шлепогубый. Я раз помог ему деньгами, и с тех пор он считал себя бесконечно мне обязанным на всю жизнь.

Придя в аптеку, я вызвал его в переднюю и объяснил, в чем дело.

Он, разумеется, обрадовался случаю услужить мне и обещался прийти ко мне ровно в час в гостиницу.

– В это время, – сказал он, – нас отпускают завтракать, и я могу зайти к вам на час времени.

И действительно, аккуратно в час он явился ко мне, съел у меня полфунта Blutwurst’a, выпил рюмочку шнапса и соорудил мне перевод письма, в котором я изобразил все отчаяние моей страсти.

Помню, что он затруднялся перевести: «бесценная моей души» и перевел: «Schatzchen meiner Seele».

Помню, что я болтал с ним с наслаждением по-немецки, воображая, что, может быть, мне скоро придется объясняться с Сарой на этом диалекте.

Проводив его, я принялся переписывать записку на розовой атласной бумажке с изображением Амурчика. На помощь этого Амурчика я всего более рассчитывал.

Переписка заняла добрых полчаса.

Было уже половина третьего, а Ришка и не думала являться. Я уже начал приходить в отчаяние, как вдруг в дверь кто-то сильно постучался или поскребся, и на пороге явилась Ришка.

Я тотчас же бросился к ней, завернул в бумажку щегольскую, раздушенную записку и вытолкал с ней Ришку, подтвердив еще раз, что ее ждет или золото, или кошачья смерть.

Презренная девчонка юлила, ухмылялась, бегала глазами и, выйдя от меня, бегом пустилась по улице.

Я почти был уверен, что она меня надует.

Через полчаса томительного ожидания она вернулась и, улыбаясь какой-то коварной улыбочкой, она с торжеством, на цыпочках, высоко держа над головой свернутую бумажку, подошла и тихо положила ее на стол.

Я жадно схватил ее и развернул.

В бумажке лежала та самая написанная по-немецки записочка Сары, которая была в моем украденном бумажнике:

– Что же, господин?.. И тут две строчки. Вы обещали по карбованцу? – шептала Ришка.

Я обернул записку задней стороной. На ней было тоже небольшое, черное пятнышко. Не было сомнения: это была та же самая записочка, попавшая ко мне сначала по ошибке и теперь возвращающаяся снова ко мне в виде мистификации.

Я со злобой взглянул на Ришку.

На ее лице была такая смесь жадности, хитрости и тонкой насмешки, что я не выдержал.

Мысль, что меня надувает как мальчишку эта презренная, развратная девчонка, что она смеется над теми чувствами, которые я считал за святыню, – от одной этой мысли кровь горячим ключом ударила мне в голову. В глазах позеленело. Я размахнулся и ударил Ришку по лицу.

Удар был так силен, что девчонка в одно мгновение отлетела шага на три и хлопнулась на пол.

Я подскочил и с ожeсточeниeм пнул ее изо всей силы.

В следующий миг Ришка фыркнула, как кошка, и в одно мгновение исчезла за дверью.

Не помня себя, весь дрожа, я схватил галошу, выскочил в коридор и пустил эту галошу вдогонку.

Посылка не попала в цель, но в конце коридора Ришка остановилась и вскрикнула, или, правильнее говоря, мяукнула пронзительно и совершенно так, как кошка, попавшая в западню. Затем она повернула за угол коридора и исчезла.

Я долго не мог прийти в себя.

Поступок со мной Ришки казался мне таким чудовищным, возмутительным, оскорбительным, что, без сомненья, я убил бы ее, если бы она не ускользнула.

В отчаянии я мечтал отправиться прямо к полицеймейстеру и открыть ему все (будь что будет, только бы я был удовлетворен). Записка Сары, которая теперь была у меня в руках, казалось мне, могла послужить полной уликой тому, что бумажник мой был в руках Ришки.

«Я непременно сошлю ее в Сибирь… – мечтал я. – Непременно!! На каторгу!»

«А как же Сара?» – спрашивал меня голос сердца.

Но Сара мне представлялась совершенно невинною во всем деле. Да притом если бы она и была вовлечена, то вся эта грязь к ней нисколько не пристает, ее душа чиста, далеко от всех этих подлостей.

И сердце мое умилялось. Порыв злобы стихал.

Но стоило мне только вспомнить о Ришке, как он вспыхивал с новой силой и жажда мщения снова начинала томить меня.

Это мучительное томление продолжалось почти без перерыва часа три. Наконец совсем уже смеркалось, когда я в порыве обманутого ожидания и полного отчаяния упал на постель и, уткнув голову в подушки, неистово зарыдал.

Наплакавшись досыта и пролежав около часа в грустно озлобленном настроении, голодный, измученный, я встал, оделся и вышел на улицу.

Морозный воздух и ветер освежили меня, мысль, что не все еще потеряно и что надо действовать, а не киснуть, дала мне бодрость. Я отправился пешком к Кельхблюму. Но Кельхблюма я не застал и прошел на Покровскую.

Был уже восьмой час. Подъезд Акламовского дома был, по обыкновению, освещен. Неопределенный свет мелькал из-за опущенных штор во втором этаже.

Я несколько раз прошел взад и вперед, и вдруг мне блеснула мысль и решимость: пойти напролом и взять крепость приступом.

Я быстро вошел в двери подъезда. Небольшая зеркальная лампа освещала теплые сени. Широкая деревянная лестница была устлана нарядным ковром и половиком.

Я бойко вбежал во второй этаж. Здесь было две двери: налево и направо. У обеих были звонки.

«Что же, на удалую! – подумал я. – Вывози, кривая!» – И мне вдруг сделалось смешно.

Я обернулся к правой двери и с отчаянием дернул за ручку звонка.

Почти тотчас же замок щелкнул, дверь распахнулась и на пороге стояла она… она – сама Сара!..

– Это вы, граф? – заговорила она быстро по-немецки. – Что с ним? Я вся, как на огне. Кельхблюм с самого утра пропал… Ришка… Я уже хотела сама ехать туда… Что с ним? Скорее, Бога ради! Он будет? Да… Он не уехал? Не заболель? Да идите же скорее сюда! Отвечайте!

Я сбросил шинель и вошел вслед за ней в довольно большую, роскошно убранную комнату, в которой то там, то здесь ярко блестела позолота при тусклом свете розового фонаря.

При этом бледном фантастическом свете она в ее светло-розовом легком платье, убранном серебристыми лентами, казалась мне чем-то фантастическим, неземным:

Мелькало в моей отуманенной голове. Я весь дрожал, и голова моя кружилась.

– Да говорите же! Идите сюда. – И она быстро двинулась в другую комнату. – Говорите! Ничего не случилось? Ничего? – И в голосе ее дрожали испуг и слезы. – Ах! Боже мой! Я точно с ума схожу. Ведь я с самого утра здесь одна… Я никого не вижу, кроме этой глупой Берты… Да говорите же! Что же вы молчите?!

В этой большой комнате горела лампа, горели канделябры, и все это отражалось в больших зеркалах в массивных золотых рамах. При этом ярком свете красота ее положительно ослепляла. Оживленное лицо ее постоянно менялось, весь бюст волновался. На голове дрожали и искрились бриллианты разноцветными огоньками.

Все во мне как будто кружилось. Я помню, мне ужасно хотелось заплакать, зарыдать.

– Сара! Сара! – прошептал я, весь дрожа. – Я люблю вас!

И я упал перед ней на колени на мягкий пушистый ковер.

Она слабо вскрикнула, отшатнулась от меня и схватилась обеими руками за голову.

– Так вы двойник?! Ах я глупая! Идите прочь! Уходите скорей!.. Теперь не время… не место… Вас могут застать… Ах я глупая, глупая!

И она схватила меня за руку и потащила чуть не бегом в первую комнату, повторяя:

– Скорее! Скорее! Ах, Боже мой! Вас могут застать… Вы пропадете, и я пропаду! Ах! Боже мой! Боже мой!

Но не успели мы дойти до дверей передней, как раздался резкий, сильный звонок!

Она вся вздрогнула, мгновенно остановилась и сильно побледнела, так что даже розовый свет фонаря не мог скрыть этой страшной бледности.

– Молчите! – проговорила она чуть слышно. – Это он!

И в следующее мгновение она, не выпуская моей руки, снова повлекла меня уже назад во вторую комнату, вся дрожа, как в лихорадке, и постоянно восклицая:

– Gott! Mein Gott!.. Mein Gott!

Я помню, ее страх точно сообщился мне, как паника, и я также, весь трепещущий, весь перепуганный, словно преступник, покорно бежал вместе с нею.

Мы быстро пробежали четыре комнаты подряд, повернули в пятую за какую-то драпировку.

– Ради Бога, сидите здесь! – проговорила она умоляющим голосом. – Не шевелитесь! Не шумите! Ради Бога! Stille! Stille! Stille!..

И она бросилась вон, оставив меня в совершенных потьмах.

В это время в передней снова загремел резкий, нетерпеливый звонок, два удара, один вслед за другим.

Сердце у меня страшно колотилось в груди, в ушах шумело, ноги дрожали. Какие-то странные глупые представления лезли мне в голову. Мне представлялось, что там пришел какой-то степной медведь, Иван Иваныч, что он сейчас войдет сюда и скажет:

– Ага! Вы здесь сидите?! Это очень здорово! Очень здорово! А Сара (моя небесная Сара!) будет шептать: mein Gott! mein Gott! mein Gott!

И я не чувствовал, как начинал уже довольно громко шептать: mein Gott! mein Gott! и вместе прислушиваться из всех сил, что было там, в тех других комнатах.

– Hab’ich kein Nebenbuhler?! Kein Nebenbuhler! (Нет ли у меня соперника?) – раздался вблизи резкий сильный голос. – Ха! ха! ха!.. Ты знаешь стихи Пушкина:

Соперник! Das ist ein Nebenbuhler! Ха! ха! ха!

И резкий хохот и звон шпор раздались подле. Кто-то быстро, повелительно распахнул драпировку, за которой я скрывался.

– Sacre nоn! Здесь темно, comme dans l’enfer! (Черт возьми! Здесь темно, как в аду!) Дай свечку! Давай свечку сюда! Я хочу все осмотреть!

Издали я слышал только голос Сары, но слов не мог различить.

– Sacre diable! Давай сюда канделябру! Тащи, тащи! Вытащи свечку из нее! – распоряжался громкий, повелительный голос.

Я видел, или это мне только казалось, что кто-то высокий смотрит за драпировку блестящими, даже в темноте, глазами.

Я стоял ни жив ни мертв, но чувствовал, что внутри меня уже поднималась та злоба, которая может вытеснить всякий страх.

Слабый свет начинал тихо приближаться. Очевидно, это шла Сара со свечой. Я быстро оглянулся.

Я был положительно блокирован в маленькой узенькой комнатке, которую отделяла от соседней широкая арка, занавешенная тяжелой драпировкой.

В комнатке почти ничего не было, кроме двух больших гардеробов и обычных принадлежностей и «необходимостей» – ночных удобств.

Быстро и неслышно по ковру я подошел к одному гардеробу. Он был заперт. Я бросился к другому, отворил дверцу, вскочил внутрь и как мог плотнее притворил за собой дверцу.

– Да ничего нет! Смотрите, если хотите! – раздался вблизи голос Сары.

– Мы это увидим… Все это мы досконально осмотрим, – звучал другой голос уже вблизи шкафа, в котором я сидел. – Das Wir werden geworden sehen. Ничего нет! А отчего же ты так бледна? Отчего?! И отчего твой голос дрожит? А?.. Отчего?

– Отчего?! Оттого, что я целое утро сижу одна… – И голос ее действительно задрожал и сделался криклив, как у Ришки. В нем зазвучали слезы. – Вчера был на медвежьей охоте… а сегодня ни словечком, ничем не дал знать своей Саре, жив ли… здоров ли! Все… разное приходило в голову… Измучилась! Ведь я люблю тебя… Что мне за дело, что ты вые…

И она сильно зарыдала, громко и беспомощно всхлипывая, как маленький ребенок.

– Ну-ну-ну! Ведь это была шутка! Шутка! – И я услыхал громкие поцелуи. Кровь мне бросилась в голову. Мне неудержимо захотелось лицом к лицу встать с моим соперником.

В это время в передней сильно загремел звонок.

– А! Это верно они: Саша и Б!..

Голоса удалились от меня, и там, в дальних комнатах, чуть слышно раздавались громкий говор и смех.

Я начал задыхаться в моем не совсем просторном помещении. В особенности надоел мне какой-то меховой салоп. Волоса его постоянно лезли ко мне в рот, и я ощущал запах и даже вкус кислой мездры.

Наконец я решился покинуть мое убежище, тихонько толкнул дверцу гардероба; она отворилась, и я вышел.

Хотя в комнатке было темно, но в шкафу было еще темнее, и я находил, что здесь можно даже было читать, разумеется крупную, печать.

Притом свет, который проходил сквозь тяжелую портьеру, был весьма ровный. Но главное, я был в безопасности. Страх мой совершенно прошел, а на место его явился вопрос:

– Долго ли я здесь просижу?

Я придумывал разные планы освобождения из моего заключения, даже до переодевания в платье Сары включительно.

А между тем время тянулось, и прошло уже часа два по крайней мере.

Порой находил на меня припадок досады и злобы. Я хотел прямо выйти к ним и дать открытое сражение.

«Что же, – думал я, – сила у меня есть. Схвачу канделябр (а он должен быть очень тяжел) и буду драться, как древние рыцари. Сначала хвачу медведя, Ивана Иваныча, а там и других. Ну а если они одолеют и поколотят? Надают пощечин?.. Бррр! Это скверно!» – И я вздрагивал нервной дрожью.

Но этот воинственный порыв проходил, и наступало томление любви.

«Нет, – думал я. – Она чиста, она невинна. Ее просто увлекли, и она пала… Но она любит этого медведя бескорыстно».

И мне припоминался ее прекрасный, звучный голос, дрожащий, страстный, и ее детские слезы, и даже крик, похожий на крик Ришки, был для меня обаятелен.

«Да кто же он?! Этот таинственный медведь? И как они смели засадить меня в полицию? Как они смели дворянина…» – Кровь хлынула мне в голову, и я смело распахнул занавес, отделявший меня от следующей комнаты.

В следующей комнате был полусвет, но после моей тьмы он мне показался довольно ярким светом.

У потолка горел матовый белый фонарь, разрисованный яркими цветами мака.

В алькове стояла широкая, роскошная кровать. Все стены были обиты светло-сиреневой материей, и такая же мягкая мебель была разбросана по этой большой, уютной комнате.

В ту самую минуту, когда я распахнул занавес, в соседней комнате раздались голоса. Они приближались, и я снова скрылся в моем темном одиночном заключении.

Я различил голос Сары и медведя.

Они шли, останавливались, шептались, и затем резко звучал ненавистный мне смех и громкий мужской голос.

– Они надуют всех, – говорил голос, – и англичан, и французов, и немцев! Они очень ловкий народ… твои компатриоты…

– Ах! Это только говорят… Поверьте, на нас все клевещут… Все, и англичане, и французы, и немцы. Только то, что мы успели достать трудом, только то…

– А почему Р… отказал отцу в займе?

– Ах, поверьте, это случилось так… Это какое-нибудь недоразумение. Ведь у нас так много врагов. Мендельсон напишет, завтра ж напишет, и все разъяснится. Поверьте, что все разъяснится и устроится…

– Ну да об этом после. Я устал, я спать хочу!

И он зевнул.

– Запри двери! Они будут там играть до двух часов, а в два часа мы уедем.

Я услыхал звон замка, затем шорох, громкий поцелуй, и снова зазвучал голос Сары. Она говорила полушепотом, с легкою дрожью, и слезы опять звучали в ее голосе.

Я слушал невольно, с замиранием сердца, но многое не долетало до моих ушей. Притом многого я не понимал, потому что плохо знал немецкий язык.

Не могу сказать, что в точности передаю теперь ее слова. Их смысл стал для меня ясен потом, много позже. Но многое врезалось в моей памяти.

Она страстно молила о каком-то дозволении, прерывая свою мольбу поцелуями.

– Да разве я всесилен?! Ты с ума сошла! – вскричали он громко.

– Вам помогут и Б., и граф С. – И снова шепот, и снова отрывочные, отдельные слова. – Только мы одни несчастные. – И вдруг громко, резко, крикливо заговорила она и зарыдала. – Боже! Боже! Скитаться, вечно скитаться! Ни родной земли, ни родного угла!

– Да перестань же, перестань! – заговорил медведь. – Я сделаю все, что могу. Слышишь? Понимаешь? Все, что могу. Ты знаешь: я не люблю слез! Я сейчас…

Но поцелуи заглушили его голос.

Я чувствовал, что меня бьет лихорадка, что я весь дрожу.

Из всех сил я уперся в угол арки и не мог двинуться с места. Я чувствовал, что если покину этот спасительный угол, то не устою на ногах.

Я понимал, что это была дрожь страсти, кипучей и бешеной; но эта страсть порой стихала, когда волна ревности уносила ее.

В один из таких порывов я отделился от угла и подошел к узкой щели, которую оставляли неплотно запахнутые полы занавеси. Я взглянул только на одно мгновение сквозь эту щель, и весь порыв ревности и злобы мгновенно отхлынул. Я задрожал еще сильнее, но это была дрожь испуга, дрожь страшного леденящего ужаса.

Он сидел прямо против меня в черном сюртуке, с Георгиевским крестом в петлице. Она сидела у него на коленях. Он развязывал ленту ее пояса. И вдруг на одно летучее, неуловимое мгновение он взглянул на меня и тотчас же снова опустил глаза.

И я узнал его. Портрет его был наклеен в числе разных других князей, принцев и генералов на крышке сундука моей няньки…

В ужасе, на цыпочках я отступил на два или на три шага и схватился обеими руками за грудь. Сердце с тупою, но мучительною болью заколотилось в ней.

Понятно, что в то мгновение для меня стало ясно все, все. Таинственность, которая окружала его страсть, мой арест, испуг Сары, опасность, которой я подвергался, все, все стало ясно, ясно как день.

Помню, что я стал отступать по какой-то инерции. Помню, как закачались стены комнаты, как все спуталось в беспорядочный сон; помню гром сражения, какой-то смутный крик, грохот, потоки крови, облака дыма и… больше ничего не помню.

Я очнулся у себя в номере, на кровати, обложенный горчичниками. Окно было занавешено; в маленькой комнатке пахло спиртами и лекарственными специями.

Подле кровати сидел Кельхблюм, погруженный в чтение какой-то бумаги.

Я осмотрелся, приподнялся и тихо окликнул его.

Он тотчас же свернул и сунул бумагу в карман и подошел ко мне.

– Ну! Что? – спросил он торопливо. – Совсем очнулся?

– Что со мной было, Кельхблюм?

– Почем же я знаю, что было! Доктор говорит, что какой-то род острого помешательства. Крови тебе выпустили много. Теперь лежи смирно и отлеживайся. Главное – надо покойное состояние.

И он замолк и опять сел на прежнее место.

Мысли в моей голове путались. Те представления, которые были в обмороке, казались мне действительностью.

– Кельхблюм, – опять обратился я к нему, – объясни мне: ведь я был на каком-то сражении? Было много дыму? Да! Где же это было?

– Молчи! И не разговаривай! – прикрикнул сердито Кельхблюм. – Сражение было в твоей голове и больше ничего! Говорят, тебе нужно покойное состояние.

Теперь, в наше время, может показаться странным, что встреча с одним человеком могла произвести такой внезапный переворот в моем мозгу. Но в те времена такая встреча равнялась встрече простого смертного с китайским богдыханом. Впрочем, многое, вероятно, произошло оттого, что следы от прежней болезни, и притом весьма сильные следы, еще остались во мне.

Помню, я долго соображал и приводил в дисциплину мои разбегавшиеся мысли. Но среди всех этих мыслей мелькало какое-то розовое представление и окрашивало их в розовый свет.

«А Сара?» – вдруг вспомнилось мне, и это розовое представление слилось с ее образом. Сердце восторженно забилось, и голова как будто просветлела.

– Кельхблюм! – спросил я, приподымаясь на постели. – А что Сара? Где Сара?

– Молчи! Молчи! Неугомонный! – опять закричал на меня Кельхблюм. – Нет Сары! Вся вышла! Уехала! У-у-у! Далеко!

В голове опять потемнело. Комната закружилась, и я снова впал в забытье.

Точно сквозь сон я помню разные медицинские манипуляции, которые совершали надо мной. Помню ванны, души, обертывания в мокрые простыни.

Помню доктора из евреев, Гозенталя, его большой, лысый лоб и нос крючком. Помню Кельхблюма, который, кажется, постоянно ухаживал за мной.

Раз вечером я очнулся, и сознанье вполне вернулось ко мне.

Мне почудился легкий шорох у моего изголовья, я обернулся. Розовый свет явился в глазах.

На стуле сидела она, Сара! В том же розовом платье, в котором я ее видел в последний раз.

Я никогда не забуду того ощущения, которое явилось тогда во мне, ощущения какой-то необыкновенной легкости, силы и ясности в представлениях. Я чувствовал, как сердце мое так полно и успокоительно забилось.

– Сара! – прошептал я. – Вы ли это? Не сон ли? Не обман ли чувств?

Она приложила палец к губам, встала, подошла и нагнулась ко мне.

– Это я… не сон, не обман…

И она села подле меня на кровать и взяла мою руку. Помню, я прижал эту маленькую ручку к моим сухим, истрескавшимся губам, и слезы брызнули из моих глаз.

– Сара! – шептал я, плача, как маленький ребенок… – Любить вас!.. Любоваться на вас!.. Может ли быть что-нибудь выше в этой жизни?!

Она тихо высвободила свою руку из моих горячих рук.

– Вам нужен теперь покой. Я не покину вас. Я буду сидеть здесь, подле.

И она быстро пододвинула стул к кровати и села на него, оправляя платье.

Тихо, на цыпочках вошел Гозенталь, за ним также на цыпочках следовал Кельхблюм.

– Ну что? Все идет хорошо? – спросил он быстрым шепотом. – Ну! Видите! Вот смотрите…

Он подошел ко мне, пощупал пульс, смотря на часы.

– Прекрасно! Превосходно! О, мы теперь овладеем… Теперь мы сладим… Да! да! – И он с торжеством обратился к Кельхблюму, который мрачно и сердито смотрел из-под нахмуренных бровей.

Потом он сделал какой-то знак Саре, и та поднялась.

– Ну! Теперь я должна вас оставить… – начала она.

– О! Она скоро придет, – перебил ее доктор. – Опять придет! Будьте покойны, она завтра же придет.

– Да! да! Я завтра же приду! – сказала Сара улыбаясь и протянула мне руку.

Я жадно схватил ее обеими руками, и слезы опять полились из глаз.

Она снова тихо высвободила свою руку и начала кивать мне, постоянно отступая к дверям, и в самых дверях, помахав мне ручкой, прошептала:

– Auf Wiedersehen! До свиданья… – И исчезла.

Вся эта сцена была разыграна нарочно, с фармацевтической целью. Но тогда, да и долго потом я принимал ее за чистую монету.

Гозенталь прибегнул к этому средству на основании собственных соображений и хода болезни. Если бы его теория оказалась неверной и средство не помогло бы, то мне грозило неизбежное сумасшествие, соединенное с бешенством.

Кельхблюм рассказывал, что я перебил несколько стульев, что надо было сзывать дворников и кучеров, чтобы держать меня, что раз даже была привезена рубашка с длинными рукавами и меня собирались уже вести в ней на конец города в дом умалишенных.

От всего этого избавила меня Сара, хотя доктор Гозенталь никак не хотел уступить ей эту честь доброго дела.

– На что ж бы годилась ваша теория, – возражал я ему, – если бы у вас не было средств осуществить ее и привести в исполнение?

Но он упорно стоял на своем и напечатал даже случай моего леченья и свою теорию в каком-то медицинском журнале, разумеется немецком.

Посещенья Сары входили в программу исполнения этой теории, и она на другой день явилась снова уже днем.

Припоминая теперь эти посещенья и вообще тогдашнюю мою жизнь, она мне представляется в таком розовом сиянии, что все прочее, все чувства и впечатленья положительно бледнеют перед этим временем.

Хотя Сара была не первая моя любовь, но в этой любви, казалось мне, было столько сияющего, такая полнота очарования, что все это время было лучше, полнее (я в этом убеждении) всякой первой любви.

Даже теперь, когда все это исчезло и превратилось в отвратительный грязный сон, я воспоминаю с благодарностью о первых, сияющих восторгах этого сна.

Помню, она всегда являлась ко мне в заветном розовом платье собственно потому, что мне нравилось это платье.

И действительно, оно удивительно шло к ней, несмотря на желтоватый цвет ее кожи и на черные волосы.

Мне казалось тогда, что в ней заключена какая-то волшебная сила моей жизни.

Без нее я был вял, слаб и болезнь моя становилась очевидной для меня самого. При ней жизнь вливалась живительной струей в каждую мою жилку, в каждый мой нерв.

Впрочем, я, кажется, пускаюсь в воспоминания, интересные только для меня одного.

Выздоровление мое шло медленно, но я не торопил его. Я был бы рад, если бы тогдашнее status quo продолжалось всегда, вечно.

Сара являлась аккуратно каждый день около двух часов, просиживала у меня с фармацевтическою целью 15–20 минут и затем уходила. Впрочем, несколько позднее она стала являться и по вечерам, но об этом после.

Прошло недели две или три, не помню, и я с каждым днем все глубже и глубже уходил в мою страсть. Видеть Сару хотя мельком, хоть на одну минуту в день стало для меня какою-то органическою потребностью. И это был не простой жар крови – о нет!

Прежде всего она была необыкновенно умна и самые сложные вопросы решала весьма быстро. И этого мало. В ее уме была философская складка, что вообще составляет большую редкость в женщине, а в особенности это была редкость в то время. Впрочем, она развилась и выросла не в нашей среде.

Она была хорошо образованна. Она воспитывалась в каком-то женском заведении в Брюсселе. По выходе из института она брала частные уроки у доктора Шлепфеля – уроки истории, философии, у доктора Митермейера – уроки политической экономии и юриспруденции.

Сравнительно со мной она была ученой женщиной. И, Боже мой, как я проклинал наше университетское образование, разумеется тогдашнее, как я проклинал нашу жизнь, нашу среду, изнеженную, безалаберную, распущенную, живущую только собственными удовольствиями, не знающую никакой, никакой дисциплины.

Впрочем, я говорю только о нашей, дворянской, помещичьей среде.

Внизу, в низших слоях, тогда еще царствовал домострой. Там была дисциплина внешняя, патриархальная, деспотическая со всей печальной обстановкой темного царства.

Сара совсем не подходила ни складом характера, ни складом ума под наши семейные или общественные идеалы.

Она была талантлива, бесспорно талантлива.

Из нее могла бы выработаться замечательная, может быть гениальная актриса если бы она захотела.

Не знаю, насколько я могу судить, но мне кажется, что в ней был также громадный музыкальный талант, но и этим талантом она пренебрегала ради целей, которые выяснились потом.

Как только встал я с постели, она почти тотчас же потребовала, чтобы я завел фортепьяно. (Пианино в то время были редкостью, а рояль не уставился бы в небольшом номере гостиницы.)

С большим трудом с помощью одного приятеля мне удалось добыть у какой-то вдовы, подгородной помещицы, которая постоянно жила в Москве, довольно сносное фортепьяно.

Я, помню, благословил тот случай, который доставил мне это фортепьяно.

Как нарочно в тот день, когда его привезли, установили и настроили, Сара в первый раз явилась вечером (в тот день она не была утром).

Она видимо обрадовалась и тотчас же, не снимая шляпы и только сдернув перчатки, принялась пробовать инструмент (я не знал, что в ее квартире был хороший заграничный рояль).

Она сбросила шляпу и принялась играть. Мало-помалу она вся отдалась и погрузилась в игру. Что ее увлекло – новый ли инструмент, тон его, мое присутствие – не знаю, но она, очевидно, увлеклась и забыла о моем присутствии.

Ее лицо сделалось строго, блестящие глаза смотрели неподвижно в стену, она играла и сама наслаждалась этой игрой.

– Сара! – шептал я. – Что это такое? Что вы играете? Сара! Скажите мне!.. Какая дивная, чудная музыка!!

– Это «еврейские мелодии» Мендельсона, – быстро сквозь зубы проговорила она и снова забылась, увлеклась.

Я слышал ее потом, через несколько недель, в ее квартире, в Акламовском доме. Помню, я вошел вечером. Она играла, кивнула мне головой и строго сказала:

– Садитесь и молчите!

Я слыхал много музыкантов, виртуозов; но я никогда в жизнь мою не слыхал такой игры и такой музыки. В ней была непостижимая глубина чувства, в ней была глубокая, неземная торжественность. В ней как будто земная страсть разрешалась в высших, духовных мелодиях.

Не помню, как долго она играла. Но, очевидно, время летело и для нее, и для меня незаметно.

Музыка становилась грустнее, в ней слышалось глубокое горе, страдание, безнадежность.

И вдруг она остановилась и, упав головой на клавиши, зарыдала.

– Сара! Что с вами? Сара! Бога ради!

Она вскочила, выпрямилась, глаза ее горели.

– Подите вон!.. Вон!.. – закричала она и каким-то глухим, повелительным голосом, указывая на дверь, и я невольно повиновался, повиновался этой бешеной, внутренней силе.

Помню, в то время я как раз был на «градусе обожания», то есть в том состоянии, когда человек становится тряпкой, без воли, даже без желания обладать любимым предметом. Для него единственное, что остается, – это наслаждение созерцания. Словом, я превратился в раба, в вещь, и мне казалось, что я ничем иным и не могу быть, как рабом, вещью моей царицы и властительницы.

Мне кажется, только у нас, у русских, может быть такая пассивность любви, такая способность обезличиться – способность чисто женская.

Притом, надо сказать, что я любил вполне безнадежно и, следовательно, бескорыстно.

Когда в первый раз меня выпустил доктор и я пришел к Саре, то, разумеется, прежде всего я чуть не со слезами на глазах начал благодарить ее за мое выздоровление.

– Я обязан вам, единственно вам, – говорил я, – моею жизнью и лучшим, что есть в этой жизни, – моим рассудком…

(Я должен заметить, что в то время я объяснялся уже довольно свободно по-немецки. Первое, что я сделал по выздоровлении, когда еще мне было запрещено выходить из комнаты, это то, что я сблизился с Гуттом. Правда, прежде всего он был глуп, но, чтобы болтать по-немецки, он был вполне пригоден. И мне доставляла удовольствие эта болтовня. Притом, надо сказать, что и Сара довольно хорошо понимала по-русски и даже немножко могла говорить. Господи! Я мечтал тогда, что выучу ее говорить по-русски… Как я был молод и наивен!)

– Ну! Это все после, это потом, – прервала она меня.

– Сара! – сказал я, страстно смотря в ее чудные глаза. – А могу ли я когда-нибудь надеяться, что после, потом…

– Что? – спросила она меня резко.

– Вы будете моей женою?

Она вспыхнула, и в глазах ее сверкнул злобный огонек.

– Ни после, ни потом, ни in ewige Ewigkeit (ни во веки веков).

Всякий другой после такого ответа бросил бы всякую надежду и убежал бы прочь дальше от «губительной отравы». Но для меня бежать было уже невозможно. При одной мысли о побеге в моей голове являлся такой хаос, что я вполне верил в полную возможность сойти с ума.

Один раз (это было Великим постом) я застал Сару грустною, расстроенною, чуть не в слезах.

– Что с вами? – вскричал я. – Сара! Скажите мне… Вы знаете, как я вас люблю!

– Мы разорены, – сказала она, смотря на меня угрюмо и кусая губы. – Через неделю мы будем нищие. Все заведение, все наше имущество продадут с молотка: всю мебель, вещи, все. – И она обвела рукой кругом.

– Сара! Разве может допустить до этого он? Ведь он вас любит, и вы, вероятно, его любите.

Она вдруг покраснела и сдвинула брови.

– Никогда не смейте мне вспоминать о нем. Слышите! Все было и прошло. Я не могу… я не хочу к нему обращаться за помощью.

– Сара! Если бы я мог чем-нибудь помочь вам?!

– Вы! Вы можете…

– Сколько вам нужно и когда?

– Мне нужно завтра 20… 25 тысяч… – проговорила она скороговоркой.

– Они будут у вас! Мне необходимо только найти лицо, которое дало бы мне деньги под заклад имения. Я теперь совершеннолетний. Имение принадлежит мне, по наследству.

– Благодарю, благодарю! Вы мне истинный друг.

Голова у меня закружилась. Я крепко обнял ее, но она быстро выскользнула из моих объятий и отбежала к двери.

– Нет, нет! Ради Бога! Когда-нибудь после… Оставьте меня теперь одну. Я прошу… я умоляю вас…

И она убежала. И я слышала, как в дальней комнате громко и звонко щелкнул замок.

Я торжествовал и готов был помешаться от радости.

Сердце мое как будто выросло, расширилось, и мне казалось тогда, что все в мире было наполнено ей, Сарой, и что все прочее мизерно, ничтожно, что существует только она одна, Сара.

И если бы она в эту минуту потребовала от меня не только 25 тысяч, но все состояние, потребовала бы, чтобы я ради нее совершил преступление, бросился бы в огонь, в воду, я решился бы на все, на все. По крайней мере, мне так казалось тогда.

Помню, я отправился от нее в клуб. Мне хотелось поделиться моей радостью со всеми. Разумеется, не рассказать, что совершилось – нет! – но просто увидеть как можно больше народа и показать нарочно всем, какая веселая радость у меня на душе. Наконец, мне просто хотелось дурачиться, как малому ребенку.

Был уже двенадцатый час. В клубе я нашел в столовой за столом веселую компанию. Тут был весь цвет нашей губернской молодежи, и между ними был один человек незнакомый, который, очевидно, был центром кружка вместе с помещиком Зобининым. Они сидели рядом и друг перед другом блистали остроумием эротического характера.

– Кто это? – спросил я шепотом соседа.

– Не знаю. Кто-то из приезжих из Петербурга.

Незнакомец был высокого роста, брюнет, лет, казалось, сорока. Черные, слегка курчавые волосы лежали шапкой. Узенькие бакенбарды кончались на середине щек. Взгляд черных блестящих глаз был жив и проницателен. Он был серьезен, не улыбался, но говорил с увлечением, сильно жестикулируя.

– Вы разберите, господа, почему Магометов рай нравится человеку, почему он привлекает… Потому-с, что он лежит, так сказать, в крови человека (и глаза его сверкнули). Это-с вечное наслаждение самым высшим удовольствием. Да-с… Юная женщина и вечная юность мужчины – это идеал жизни…

– Земной, – перебил я его резко.

Он пристально, с едва заметной ядовитой улыбкой посмотрел на меня.

– Да ведь в небе-с нет ничего, «окромя» облаков и серного эфира.

– Как серного эфира?

– Что старушки любят нюхать-с… – И он потянул носом и сделал такую уморительную, двусмысленную гримаску, что вся компания разразилась хохотом.

– Чело-эк! – закричал Петя Кокин. – Еще две бутылки шампанского.

– Давай сюда дюжину! – закричал я.

– Ого! Дай две, чтобы одной скучно не было, – закричал князь Крилкин.

– Господа! – сказал незнакомец, приподнимаясь с места и поднимая кверху стакан шампанского. – Позвольте предложить за того, кто любил или любит кого!

– Ура! – закричал я с восторгом и протянул свой стакан, и звонко чокнулся с его стаканом.

Через час вся наша компания была «на полных парах Вакха». С нас уже взяли часовой штраф.

Мы уже перебили чуть ли не дюжину тарелок, разбили одно большое зеркало, улили весь пол шампанским, умыли шампанским одного из гарсонов, черного татарина. Одним словом, проделали всякие безобразия.

– Женщин! Женщин! – кричал пьяный уланский майор Брачкин. – Дайте мне женщину! – И он ко всем приставал и на всех таращил свои пьяные, воспаленные глаза навыкате.

– Какая свинья просит женщин, когда есть вино? – закричал сильный, звучный голос в соседнем зале, и на пороге появился князь Пьер Крицкий.

Все, кто только мог стоять на ногах, все обратились к нему с радостным криком.

Князь Крицкий, отставной гусар, питух, дуэлист, рубака, был всеобщий восторженный кутила, который всякую оргию доводил до культа.

– Налить его, Налить! – кричал пьяный Ваня Галькушкин. – Накачать!

– Налить! Налить! – повторили разные пьяные голоса, и все лезли к нему с бутылками.

Он взял бутылку от одного, опрокинул в горло, осушил и кинул в угол, затем повторил то же с другой и третьей.

– Чай, будет? – спросил он. – Ведь на каждого досталось не больше трех. – И он взял четвертую бутылку от Вани Балкушкина.

– Господа, веселая компания! – обратился к нам Пьер Крицкий. – Кому милы сельские красотки, то… за мной! Черт возьми! Пьер Крицкий доставить… За мной, в Уключино!

Уключино было подгородное, большое удельное село, верстах в 20 от города, которое издавна славилось легкостью поведения его обитательниц.

– Тройки у крыльца… Едем, православные, справлять жидовскую масляницу… ура!

– Уррра-а!

И вся бурная ватага, толкаясь, ругаясь, распевая нецензурные песни, двинулась за Крицким. Только двое спали на диванах мертвецким сном. Никто и не позаботился их разбудить.

С главной лестницы незнакомец и Пьер Крицкий спустились обнявшись.

Когда они стали надавать шубы, я подошел к нему, покачиваясь, и тихонько спросил:

– Пьер! Кто это, с кем ты сейчас шел?

– Это! Гм! Это… юнец мой, душа человек… князь Ахланка Бархаев.

Весь хмель как будто вылетел из головы; веселое настроение превратилось в сумрачное. В моем представлении с укором, как живая, встала мать моя. И между тем… я все-таки поехал с веселой компанией.

К чему?.. Зачем?!

Не спрашивайте этого у русского человека, когда он в веселой компании.

Холодным воздухом обхватило, но не освежило меня, когда мы вышли на крыльцо широкого подъезда. Пьер Крицкий шумел и распоряжался.

Мы уселись по трое в широкие сани.

Все кричало, голосило, хохотало и ругалось. Сани скрипели по снегу; колокольцы звенели.

Кажется, я уснул и проснулся только в Уключине, весь мокрый от шампанского, которым меня дорогой облили.

В большой избе, в которую мы вошли, было светло и жарко. Свечи стояли на столах, на окнах, были привязаны на стене к деревянным полкам.

Мы приехали позднее других, и когда вошли, то пир уже был в полном ходу.

Толстый, краснощекий улан, Петька Сашников, в канаусовой рубахе и рейтузах, отплясывал вприсядку с какой-то толстой красной бабой в кумачном сарафане.

Балалайки и гармоники, визгливая скрипка, дудки и медные тарелки гудели и производили немилосердное шаривари, которое заглушал хор визгливых женских голосов:

– Важ! вяж! важ! вяж! – выкрикивал лысый Зобинин без сюртука и без сапог, в одних брюках, неистово прыгая по-лягушечьи.

Большая часть компании сидела парами. Бархаев сидел в стороне. На коленях у него была хорошенькая девочка лет 13–14. Он поил ее шампанским из стакана. Девочка смеялась и пила.

Среди шума, гама, визга из другой комнаты вышел Пьер Крицкий с бутылкой, за ним несли на подносах шампанское, пряники, коврижки, рожки, конфекты. Все это было горой навалено на подносах.

– Девкам сладости, барам шипучки!..

И он, шатаясь, подошел прямо ко мне.

– Пей, юнец! – закричал он охриплым голосом. – Лови, лови часы любви!

– Довольно… Я уж не могу больше…

– Это уж нам предоставь, можешь или не можешь! Назвался грибком, полезай в кузов! Пол-лезай!

– Полезай, голубчик! Полезай, сахарный! – бормотал Ваня Галькушкин, обнимая и целуя меня мокрыми пьяными губами.

Я выпил… Голова опять закружилась…

– А вот тебе и красавица! Степанида Софроновна, совет да любовь!

И он схватил подле стоявшую девушку с черными, быстрыми глазами и прямо ее натолкнул на меня.

– Целуйтесь! Целуйтесь! Сейчас! Чмок, чмок, прямо в бок! Целуйтесь! Чтобы жгло и пекло…

– Целуйтесь! Целуйтесь! – кричали кругом нас. И мы поцеловались.

Помню, я проснулся впотьмах… где, как? Ничего я не мог сообразить. Голова страшно болела и кружилась.

Я лежал на мягкой пуховой перине.

Подле меня кто-то лежал и плакал.

Я быстро приподнялся, сел на кровати и стал прислушиваться.

Не знаю, сколько времени прошло. Я, кажется, начал опять засыпать, сидя, положив голову на колени. Как вдруг какой-то крик, шум, стук и отчаянный визг разбудили меня.

Не помня себя я вскочил, схватил со стола тяжелый медный шандал и бросился вон.

«Бьют! режут!» – представилось мне.

Я выскочил за дверь в сени, в которых тускло догорал сальный огарок в фонаре.

Что-то маленькое, белое кинулось мне под ноги и чуть не сшибло меня с ног. Вслед за ним бежал человек в рубахе, и я мгновенно, не думая ни о чем и движимый каким-то злобным инстинктом, бросился на него и со всего размаха, изо всех сил, ударил его тяжелым шандалом по голове. В то же мгновение человек, словно подсаченный, упал.

Я хотел повторить удар, но тут пол закачался под ногами, голова сильно закружилась, и я только, помню, ясно видел, как в то же мгновение что-то белое быстро поднялось с полу подле упавшего и мгновенно исчезло.

Помню затем, как отчаянно, со страшным звоном скакали тройки, клубился туман. Все неслось мимо, мимо! И все исчезло из головы и сознания.

Я очнулся опять в моей комнате-больнице; то же занавешенное окно; тот же Кельхблюм и доктор и то же самое лекарство. Сара сидела у моей постели в любимом розовом платье, и это платье, казалось, освещало всю комнату розовым светом. Но, разумеется, этот свет, свет любви выходил из моего сердца.

– Сара! – прошептал я.

Она приставила палец к губам и строго погрозила мне.

Я молча протянул к ней руку, и она положила в нее свою. Я, разумеется, тотчас же поднес ее к губам, и слезы брызнули из глаз.

– Сара! – прошептал я чуть слышно. – Я люблю тебя.

– Вас… – поправила она с улыбкой и опять погрозила мне.

Я смотрел на нее в немом восторге, и мне казалось тогда, что вся душа млела и трепетала под ее светлым лучистым взглядом.

Она сделала презрительную гримасу и прошептала:

– Ехать кутить с пьяницами и женщинами! Фи! Это может сделать только настоящая русская свинья!

– Сара! Это от радости, от восторга…

Она строго зашикала, приставив палец к губам, и быстро, сурово проговорила:

– Чистая радость зовет чистые дела, и только черная радость купается в грязи…

Я снова протянул ей руку; но она не дала мне руки и снова погрозила мне.

– Покой и молчание! – прошептала она, кутаясь в свою мантилью.

Вскоре ее заменил Кельхблюм, а за ним явился доктор.

– Если будете лежать покойно, то завтра позволю встать, – сказал он.

Когда мы опять остались одни с Кельхблюмом, я спросил его:

– Скажи, Кельхблюм, имение у Гольдвальдов (это была фамилия Сары) описано?

– Какое имение?! – И он быстро замигал глазами.

– Мне говорила Сара, – прошептал я.

– Да! да! – быстро заговорил он. – Будет описано, непременно будет описано… Что делать! – И он, приподняв брови, пожал плечами.

На другой день вместо Сары ко мне явился какой-то расфранченный, юркий жидок. Он очень ловко раскланялся и рекомендовался Абрамом Исакичем Юркенсоном.

– Я пришел, – сказал он, заигрывая черными масляными глазками, – по поручению моей знакомой Fraulein Сара Гольдвальд. Ви, говорят, нуждаетесь в деньгах?

«Не я, – хотел я возразить, – a Fraulein Сара», – но подумал и сказал:

– Да!

– Я знаю ваше именье Лезговое и могу под залог его ссудить вам тысяч 10–15.

– Но именье стоит в десять раз больше! – удивился я. – И мне нужно 25 тысяч.

– А-яй! – исковеркался весь жидок. – К цему зе так много. У меня нит столько денег. Деньги – капитал, на полу не валяются.

– В таком случае извините меня, я не могу принять ваших услуг…

– Ну, тысяч пять, пять с половиной я найду, найду вам, господин… Но более решительно нет. Деньги нынче так редки.

Моя, еще слабая от болезни голова начала волноваться.

– Двадцать пять! – вскричал я настойчиво. – Или убирайтесь к черту и скажите Саре, что вы не можете дать больше 20 тысяч.

– Двадцать две, – проговорил жид с низким поклоном, прижав к груди руки и блестящую, изогнутую шляпу-цилиндр.

Я больше не мог говорить и указал ему на дверь.

Жидок, вероятно, понял, что раздражать такого больного больше не следует. Он быстро взял стул и, к крайнему моему удивлению, преспокойно уселся на него.

– Вы подпишете закладную по форме? – спросил он.

– Разумеется, подпишу.

– Я согласен, согласен, только ради Fraulein Сара.

И вдруг, к крайнему моему удивлению, вытащил готовую закладную, написанную «по форме» на гербовой бумаге.

– А если бы я согласился на 15 тысяч?

– Э! – сказал Юркенсон, пожимая плечами. – Тогда я имел бы честь представить вам другую закладную. – И он вытащил еще лист из кармана и показал другую закладную на 15 тысяч.

– У вас есть верно и на десять тысяч?

– Ха! Дело коммерческое. – И он съежился и улыбнулся.

Я подписал закладную, и он отсчитал мне 25 тысяч без лажа, то есть без учета разницы в цене золота и ассигнаций, что меня тогда ужасно удивило.

В этот день я напрасно прождал Сару. Она не явилась. Вечером я хотел отправиться к ней, но пришел Кельхблюм и остановил меня.

– Куда ты? Сумасшедший! Ведь ты едва на ногах стоишь… Ведь мы с тобой чуть не целую неделю провозились…

– Неужели? – удивился я. – Что же со мной было?

– Рецидив… то же или почти то же, что в прошлый раз. Да сегодня ты Сару не найдешь дома. Они никогда по четвергам вечером не бывает дома.

– Где же она бывает? – И я невольно прилег на постель. Голова моя сильно кружилась, и в глазах зеленело.

– У родных.

Он сказал это так просто, искренне, что я не подозревал никакого обмана в его словах.

Прошло еще два дня. Сара не являлась. Я начал сильно волноваться, так что доктор разрешил мне наконец выйти на другой день. Но другого дня я не дождался, а в тот же вечер, захватив с собой деньги, отправился в Акламовский дом.

Я застал Сару одну. Она как будто обрадовалась мне, а я дрожал от радости и не мог отвести от нее глаз.

– Сара! – сказал я. – Не грешно ли вам! Вы забыли меня, а я только и живу вами…

– Мне нельзя было… Притом вы были вне опасности, так доктор сказал, и мое присутствие было не нужно.

– Он жестоко ошибается, ваш доктор. Ваше присутствие – это жизнь моя!.. Сара, – сказал я, немного помолчав, – я принес вам деньги… Не поздно?

Она жадно протянула руку, и я подал ей пачку ассигнаций, ее взгляд сделался тусклым. Она сдернула бумагу, в которую были завернуты деньги, и с изумительной быстротой пересчитала их, затем так же быстро засунула пачку к себе в карман. Ее движения, взгляд удивительно напоминали Ришку в то время, когда она хватала конфекты с подноса и прятала их к себе в карман. Затем этот глубокий померкший взгляд ее снова заблестел. Она с благодарной радостью протянула ко мне руки. Я схватил их и целовал как безумный. Я чувствовал, как бурно колыхалась ее грудь. Не помня себя, не знаю как, я обнял ее. Она не вырывалась. Мы прямо смотрели друг другу в глаза. Наши лица были так близки, и наши губы слились в долгий, безумный поцелуй… Голова моя закружилась…

Мне бы хотелось сохранить во всей мучительной ясности воспоминание об этом блаженстве, цельном, нетронутом, бурном, восторженном. Но, к сожалению или счастью, это невозможно. Был какой-то бешеный бред, горячка крови, какое-то могучее, болезненно-сладкое, безумное чувство… Тянулись часы, которых я не замечал. Какие-то отрывочные, непонятные фразы, слова любви и нежности врывались между непонятным шепотом, жаркими поцелуями и горячими ласками. Я был в каком-то чаду, опьяненный, отравленный и болезнью, и безумием страсти. Все – и время, и пространство – для меня исчезли, и я сознавал только одно сладко-трепетное, опьяняющее чувство, я повторял невольно в глубине моего сердца: она моя! она моя!

Я очнулся на рассвете в той самой комнате, в которой я выстрадал когда-то несколько мучительных часов. Здесь начались мои страдания; здесь они кончились блаженством.

Несколько раз я спрашивал себя потом: зачем я не умер тогда, не сошел окончательно с ума в безумном порыве высшего земного счастья – среди опьяняющих ласк страстно любимой женщины.

На другой день я проснулся поздно, совершенно разбитый. Голова страшно кружилась. Я жадно ждал Сару, прислушивался к каждому легкому стуку, но она не явилась. Вечером, когда я оправился и торопливо одевался, чтобы идти к ней, явился Груздилкин, уланский офицер, добрый, но пустой малый. Я решился отправить его без церемонии восвояси.

– Извини меня, я тороплюсь, – сказал я, повязывая галстук.

– К ней, к Саре?! Я, собственно, и пришел затем, чтобы тебя остановить от этой глупости.

Я быстро повернулся к нему лицом.

– Ведь ты со своей безумной страстью сделался посмешищем всего города. Ведь она тебя надувает, как поросенка. Ей-богу! Право!

Я чувствовал, как кровь прилила мне в голову.

– Ты клевещешь, ты лжешь! – вскричал я, бросившись к нему.

– Вот те крест, душенька! – И он перекрестился. – Ведь у нее каждую неделю «четверги». Вся молодежь собирается туда. Кутеж, карты и торги, формальные торги и переторжка. Знаешь, от кого у нее эти большие венецианские зеркала – от Миши Гудилина, а ковры в гостиной – от Базыгина, а рысака подарил князь Бархаев.

Я чувствовал, как сердце мое останавливалось и в глазах зеленело. Я медленно опустился на стул.

– Ведь не сегодня, так завтра, – продолжал Груздилкин, – полиция накроет все их жидовское гнездо. Черти! Устроили здесь притон и распоряжаются, как дома.

– Нет! – вскричал я. – Этого не может быть. Это невозможно. Я хочу лично узнать все, услыхать от нее самой.

– Узнавай! Сделай милость, узнавай. – И он отчаянно махнул кивером. – Так вот она тебе все сейчас и расскажет… Ха! ха! ха! Очень уж будет наивна!.. Pas si bête! Mon cher, pas si bête!

И он простился и ушел.

Теперь только я начал припоминать и соображать все, что проходило мимо моих влюбленных глаз незамеченным. Намеки и подсмеивания знакомых и товарищей, поведение Кельхблюма – все становилось крайне подозрительным. Но нет! нет! Это невозможно! Положим, она не любит меня – это ясно, и не будет любить… in ewige Ewigkeit. Но между любовью ко мне и тем, что рассказывает Груздилкин… Нет! Нет! Нет!

Она была любовницей его, она стала теперь моей любовницей… Но до того, чтобы… Нет! Нет! Нет! Она слишком умна, горда, образованна, чтобы… Нет! Нет! И нет!

И я, постоянно погоняя извозчика, домчался наконец до Акламовского дома. Там было все пусто, заперто, темно. Я чуть не оборвал звонок у дверей, трезвонил целых 20 минут. Ничего! Гробовое молчание! Куда идти? Мучительное чувство неизвестности давило грудь. Больная голова плохо работала и кружилась.

Я решился отправиться в их балаган. Но и там тоже ничего не нашел.

Помню, вечер был пасмурный, темный. По небу быстро неслись тучи. Холодный ветер валил с ног и пронизывал до мозга костей.

Балаган был кругом заперт. В нем, очевидно, не было ни души. В маленьком заборчике, отгораживавшем один из углов, входивших внутрь балагана, я нашел незапертую дверцу. Через нее я проник на крохотный дворик, заваленный стружками и всяким сором. Здесь я нашел другую дверцу, ведущую в балаган. Она также была не заперта, и я поднялся на маленькую лесенку и очутился в крохотном чуланчике. Во всю стенку его была большая дверь, но эта крепкая дверь была заперта. Я осмотрел все стены: чуланчик, казалось, уходил в недосягаемую вышину. Я заглянул в щели его стен. За ними все черно, но внутри чувствовалось пространство, гудел ветер. Это была сцена или партер.

В мучительной тоске, не зная, куда броситься, где искать ее, я вышел из балагана, из балаганного двора и отправился в клуб.

В клубе нашлось несколько приятелей. Я обратился к ним прямо с вопросом: да или нет?..

– Ха! ха! ха! – откровенно захохотал Брызгин, молодой подгородный помещик. – Да кто же, душа моя, этого не знает?! Чуть не вся молодежь у нее бывает.

Я чувствовал, как лицо мое краснело и бледнело.

– А за сколько она соблаговолила… удостоить вас? – спросил губернаторский адъютант Гримкин.

«За 25 тысяч», – мелькнуло у меня в голове, но я ничего не ответил.

– Ведь она длиннейшая, высочайшая, непростая особа!

– Ха! ха! ха! – разразилась вся компания.

Вдруг из ближней залы вошел старший Бархаев. Я почувствовал, как стены закачались и туман на одно мгновение застлал мои глаза.

– Ба! Кого я вижу? – вскричал он. – Ты уже вернулся? Ну! Что же ты сделал?

– Ничего! – прошептал я глухо.

– Он, душа моя, здесь ожидовился, – вскричал Брызгин. – Душой и сердцем предался божественной еврейке! – И он чмокнул кончики пальцев. – Мым-ы! Роза, роза Иерихона… Перл, достойнейший царя!

– Ха! ха! ха! – захохотала компания.

Но я ничего не слушал, не слыхал. Бархаев молча и строго смотрел на меня большими черными глазами. Мне казалось, что за ним стоит бледный-бледный призрак моей матери и тихо, плавно качает головой. Я потерял сознание.

Я опомнился через пять дней, опять в моем номере, опять в постели, с подвязанной рукой, из которой пускали кровь.

Подле меня был только мой человек, Степан, которого я взял с собой из деревни.

– Степан, – спросил я, – давно уже я лежу?

– Да уж около недели как изволите хворать. Привезли вас из клуба в бесчувственном положении. Вот только сегодня настояще очнулись.

– Степан, – спросил я чуть слышно, – никто у меня не был?

– Никого-с, окроме доктора и Константина Михалыча (Порхунова). Они все с вами и отваживались.

Как же, думал я, прежде для моего излечения нужна была Сара, а теперь? И отчего теперь так сердце слабо, покойно? Только там где-то, на самой глубине, какой-то осадок горечи…

Но эта слабость прошла через два-три дня. Я окреп, встал с постели, и вместе с силами поднялась, заговорила злоба непримиримая, ненасытимая.

Порой мне казалось, что я все бы простил, забыл, только бы она явилась с ее чарующими ласками. Порой я чувствовал, что задушил бы ее не задумываясь, как только бы она показалась. Дышать становилось тяжело. Кровь приливала к груди. И вслед за тем полный упадок сил, полное изнеможение.

«Что я скажу отцу? – спрашивал я себя в ужасе. – Откуда я добуду 25 тысяч, чтобы выкупить имение? И не взять с нее ни расписки, ни векселя! О! Подлая жидовская кровь!.. И как все это тонко, хитро!»

Мне тогда не хотелось признаться, что меня, напротив, весьма грубо, чисто по-детски надули.

Дня через два, когда я хотел уже выходить, ко мне явился Груздилкин.

– А я к тебе, душа моя, с весьма неприятным поручением, – сказал он, сбрасывая кивер и в него перчатки. – От князя Бархаева.

– Что такое?

– Он требует удовлетворения за удар шандалом в висок, который ты нанес ему в Уключине. Он теперь только оправился от него. Худ, желт, а только и жаждет, чтобы с тобой подраться. Уж мы ему и говорили, и доказывали, что все это пьяная история… Ничего и слышать не хочет… «Крови, крови, его жажду я…»

– Что же, я готов.

И опять страшный прилив злобы сдавил мне грудь.

Когда через полчаса Груздилкин, поболтав о всяком вздоре, ушел, то на меня нашел какой-то спокойный стих. О Саре я как будто забыл. Вся страсть, любовь и злоба утихли, ушли в прошедшее. Я думал: если я его не убью, то он меня убьет. И то и другое будет к лучшему. И на этом я успокоился.

Через час я отправился к Порхунову. Он только что встал, куда-то собирался и встретил меня довольно сухо.

– Я пришел к тебе с покорнейшей просьбой, – сказал я.

– К твоим услугам. Что тебе надо?

– Я пришел тебя просить, чтобы ты был моим секундантом.

Он удивленно посмотрел на меня.

– С кем же это ты дерешься?

– С Бархаевым…

– С Бархаевым?!

– Да! Он сегодня присылал ко мне Груздилкина с вызовом на дуэль.

И я рассказал ему причину дуэли: ночь, проведенную в Уключине, – рассказал, как я его ударил впотьмах шандалом в висок.

– Ну! – сказал Порхунов, – это не повод к дуэли. Тут должна быть другая причина. У него, верно, татарская злоба ко всему твоему роду. Убил мать, хочет убить и сына… Ведь он, говорят, хороший стрелок и рубака.

– Будь что будет! – сказал я. – Если он меня не убьет, то я его убью.

И мы условились драться на пистолетах через день, утром, в 7 часов, в трех верстах от города, в Кузьминкиной роще.

Выйдя от него, я почувствовал себя необыкновенно бодрым, какая-то неопровержимая самоуверенность, что я убью его, явилась в сердце. Притом и дуэль с князем Бархаевым, хорошим стрелком и рубакой, необыкновенно льстила моему 22-летнему самолюбию. Я жалел только об одном, что дуэль нельзя было назначить завтра же (на это Порхунов не согласился: завтрашнее утро у него было занято).

– Притом, – сказал он, – тебе не худо было бы сегодня и завтра набить немного руку. Ты хорошо стреляешь из пистолета?

– Недурно. В двадцати шагах из блина не выйду.

Я взял у него пару Лепажа и отправился домой.

После обеда я нанял извозчика и поехал за город. Там, выбрав толстый, вековой дуб, я приколотил к нему один из заранее заготовленных прицельных кружков и стал упражняться. Через час я попадал почти без промаха, в 15 шагах, почти в центр кружка.

Довольный своими экзерцициями, я отправился домой. На дворе стоял чудный весенний вечер. Солнце уже село, на небе разливалась яркая заря. Деревья были еще без листьев, но в воздухе уже пахло весной.

Когда я подъехал к городу, небо стемнело, покрылось тучками. Дрожки начали ковылять в непролазной грязи немощеной, подгородной улицы, в которой стояла топь невообразимая. Лошади и колеса вязли по ступицу. Тогда извозчики в П. ездили еще парой, но и на этой паре тащиться было утомительно.

Вдали замелькали ярко-красные флаги жидовского балагана с пантомимами. В сердце вдруг поднялось, заклокотало опять то же чувство, в котором не знаю, что было сильнее: злоба или любовь? Прежнее спокойно-самоуверенное настроение быстро исчезло.

Я остановил извозчика, расплатился и тихо пошел по дырявым, высоким тротуарам к балагану.

Для чего я пошел – я не знаю. Какое-то чувство говорило мне, что я её увижу.

Когда я подошел к балагану, была уже почти ночь. Я вошел на двор через калитку в заборе. В одном из маленьких оконцев чуть-чуть мелькал огонек. Я подошел к знакомой мне дверце, ведшей в темный чуланчик, и распахнул ее. На верхней ступеньке стояла она, Сара.

Завидя меня, она быстро, опрометью сбежала вниз. Лицо ее было бледно даже в темноте вечера. Не знаю, почему, но мне казалось, что она кого-то ждала, и неукротимая ревность заколыхалась в моем сердца.

– Зачем ты здесь, – в ужасе вскричала она, схватив меня за руку. – Тебя убьют… Ступай! Ступай! Gehe fort! schneller, schneller!

Но я выдернул мою руку из ее руки.

– Сара! – заговорил я взволнованным голосом. – Ты обманывала меня. Но я все прощу… забуду… мое раззоренье… Сара! Когда-нибудь… будь моей… принадлежи только мне, будь моей женой, моей дорогой, милой… сокровищем.

Слезы не дали мне больше говорить.

Она снова схватила меня за руку и увлекла под тень маленького навеса.

– Слушай, ты, – заговорила она строгим голосом, – слушай, ты, безумный мальчик (да, она именно так и сказала: Vahnsinnige Knabe). Я не могу, пойми ты, я не могу быть женой христианина… Я ненавижу, презираю весь ваш проклятый род деспотов, гонителей бедного племени великого Иеговы. Если б можно было обмануть всех вас, презренных, всех разорить, утопить… сжечь на медленном огне, я… я… – И она близко, близко придвинула ко мне свое лицо, искаженное злобой, – я, Сара, сделала бы это собственными руками.

И она глухо и дико захохотала и поднесла к моему лицу стиснутые кулаки.

– Сара! – вскричал я невольно. – Ведь мы тоже люди! Дети единого Бога!

Она удивленно посмотрела на меня и презрительно проговорила сквозь зубы:

– Вы не люди! Вы дети Вельзевула и Астарта!

Затем, бросив на меня дикий, злобный взгляд, она быстро, опрометью отвернулась и медленно пошла опять к дверце. Весь дрожа, я пошел за нею. Подойдя к дверце, она быстро, опрометью бросилась в нее, захлопнула и приперла задвижкой. Я также бросился с силой отчаянья, налег и высадил задвижку. Дверца отворилась. Я выбежал, но Сары нигде не оказалось… Я снова стремглав взбежал на лесенку и торкнулся в тяжелую дверь. Но она и не думала податься. Сквозь широкие щели в стенах чуланчика блестел довольно яркий свет. Я заглянул в одну из этих щелей.

Вдали, между боковыми кулисами, виднелось освещенное пространство. На эстраде стояло человек 20, из которых каждый держал большую зажженную свечу. Все они были одеты точно в саваны, в белые одежды с широкими темными полосами. Лица всех были закрыты капюшонами, из-под которых у некоторых виднелись седые бороды.

При взгляде на это странное собрание я вдруг вспомнил, что сегодня суббота и что передо мною еврейский шабаш.

Еврейский шабаш в городе П., в балагане для представлений пантомим и всяких гимнастических фокусов! Но удивился я этому не теперь, при виде этого собрания, а спустя много времени, потом.

Все собрание стояло молча и тихо перешептывалось. Вдруг около тяжелой двери, которая была заперта, раздались шаги и послышались голоса. Отпирались замки и задвижки.

В одно мгновение, инстинктивно я бросился в темный угол за застенку, которая отделяла лесенку от самого чуланчика. Я прижался в этом углу без движения и дыхания. Вошло двое в таких же точно одеждах, как и стоявшие в балагане. Один высокий, седой старик (отец Сары, как я потом узнал), а другой (я чуть не вскрикнул, увидав его), другой был Кельхблюм. Он держал в руках две большие свечи, из которых одна была зажжена.

Они прошли мимо меня не оглядываясь и подошли к стенке, противоположной тому углу, в котором я скрылся. В стенке была потайная дверь, так искусно сделанная, что ее нельзя было заметить, по крайней мере вечером.

Кельхблюм подошел первый, отпер и широко распахнул эту дверцу перед стариком. Оба вошли, и дверца захлопнулась.

Немного погодя послышались громкие голоса, и я снова подошел к своему обсервационному пункту. Все сбросили свои капюшоны и открыли лица. Между ними я узнал лицо лысого доктора, который лечил меня, и Юркенсона. Все сидели на скамьях и громко читали, вероятно, молитвы, по временам приподнимая пальцы кверху. Старик, отец Сары, стоял на возвышении, на молитвенной кафедре, и, когда он начинал говорить, все собрание умолкало. Очевидно, это был раввин.

Более получаса я тщетно вслушивался в их голоса, чтобы уловить хоть одно понятное слово, и не мог.

В это время кто-то подошел снаружи к чуланчику и захлопнул двери. Я сошел вниз и попробовал их отворить, но он были крепко заперты.

«В западне! – подумал я. – Посмотрим, что будет дальше». – И крепко прижал под мышкой ящик с пистолетами.

Но дальше было все то же. Те же молитвы скороговоркой гнусливым голосом. По временам вся компания начинала петь, но пела негромко, вполголоса, под сурдинкой. Я уже начал дремать, когда старик произнес что-то громко и за ним все так же громко произнесли последнее слово, потушили свечи и начали сбрасывать белые одежды. Каждый явился в сюртуке. Раввин сошел с кафедры и медленно скинул свой бурнус. Все тихо поговорили, пошептались и начали расходиться. Остались только раввин и шесть человек, в том числе и Кельхблюм. Маленький канделябр с семью свечами стоял на столе и освещал это небольшое собрание.

Два человека сели за стол налево, два – направо. Между ними к третьей, длинной стороне стола сел отец Сары, по правую сторону его – доктор, а по левую – Кельхблюм.

Я не могу поручиться, что верно передам весь ход этого странного заседания. Хотя все или почти все говорили по-немецки, некоторые на особом еврейском жаргоне, но смысл даже немецкой речи вообще для меня был не совсем ясен.

– Приветствую собрание главных вождей многострадального народа Иеговы! – так начал раввин. – Приветствую восток и запад, север и юг. Возблагодарим Всесильного, дозволившего нам собраться здесь и обсудить дело Божие!

Все встали. Он громко и медленно начал читать какую-то молитву, и все собрание повторило нараспев последнюю ее фразу. Затем все снова уселись, кроме раввина.

– Братья Божьей семьи! – так начал снова раввин. – Страдания, гонения, скитания – удел наш; но Всемогущий когда-нибудь выведет народ свой из неволи и приведет в Землю обетованную. Враг восстал на нас с мечом, но мы положили золото на чашу гнева Божия, – да умилостивится! Враг силен своими полчищами, но у нас есть чем купить их. Он сосет кровь из нас и чад наших. Мы сосем из него золото. Он сделал кантонистами детей наших. Но это маленькие львята, которые вырастут, посеют раздор в полках его и растерзают его внутренности. У него сила, у нас хитрость. Мы лисы Самсона и пожжем хвостами своими пажити филистимлян. Глада и разорения выпьют они полную чашу. Матери и жены их проклянут свою плодоносную силу, видя, как чада их у ног их будут умирать с голоду. Мы, тощия кравы, пожрем жирных крав, но сперва выдоим все сосцы их. Смерть филистимлянам! Смерть врагам народа Божьего!

Я передаю, насколько могу, и припоминаю самый смысл речи, или вернее, то впечатление, которое произвела она на меня тогда, но я не могу передать того впечатления, которое произвела она на это собрание из семи человек. По мере того как говорил раввин, он, видимо, более и более вдохновлялся; но точно так же разжигались и его слушатели, и когда он громким голосом произнес: «Смерть врагам!» – то все они вдруг представили каких-то бесноватых с лицами, искаженными злобой. Они вскочили и громко закричали: «Смерть врагам!» И только один Кельхблюм махал руками и шикал, постоянно оглядываясь во все стороны. Очевидно, он был из всего собрания наиболее осторожный или трусливый.

«А что? – подумал я. – Если теперь хватить из пистолета и посмотреть храбрость народа Божия?» И эта мысль показалась мне тогда до того забавной, что я едва удерживался, чтобы не прыснуть со смеху.

Когда собрание успокоилось и снова уселось, то раввин обратился к высокому, седому еврею, который сидел по правую его руку, спиной ко мне, и сказал:

– Именитый вождь востока! Тебе первое слово. Поведай, что сделано в твоей стране.

Еврей встал. Мне была видна только широкая спина его и большая голова, на которой во все стороны торчали, как копна, седые курчавые волосы, окружавшие маленькую лысину. Он говорил, сильно жестикулируя, отрывочно, глухим голосом, как-то странно захлебываясь и передергивая плечами.

– В последние пять лет мы сильно подвинулись, – говорил он. – Семья Божья увеличилась почти вдвое. Теперь нас уже 8000… В прошлом году вы, вероятно, слышали, в Саратове возникло дело об убиении двух нечистых младенцев (здесь он вставил несколько еврейских слов или терминов, так что я не мог понять его). Это дело нам стоило 50 000, и мы приказали Бэп Ицскуэ, чтобы он не усердствовал через меру. Ибо все крайности стоят много денег, страшно много!

И почти все собрание закивало головами и заговорило.

– О! Вей! Правда!.. Много гелд! Ай, ах! Много гелд!

– Мы завели маленький кагал в Астрахани, – продолжал «вождь востока», – мы учредили агентуру в Сарепте; а на севере, в царстве Казанском, мы успешно конкурируем с татарами. В Оренбурге мы владеем конторой, которая следит за всей восточной торговлей. Мы имеем свой караван и приказчиков, или агентов, во всех крупных фирмах. В Ирбите у нас 120 братьев, а во время ярмарки приезжает еще 40 человек. Вот вкратце все, что сделано нами на востоке. А вот вам отчет в цифрах и сведения обо всем по целому краю.

И он вытащил из кармана довольно толстую тетрадь, развернул ее и передал собранию.

– Здесь многое только приблизительно, – прибавил он, – но наши приблизительные цифры вернее, чем официальные.

– О! ja! ja! – вскричало собрание и забормотало на разные голоса. Но раввин зашикал, и все замолчали.

– Именитый вождь запада! – начал раввин, обращаясь к человеку налево. – Твой черед доложить собранию, что сделано в твоей стране.

При этом поднялся еще нестарый еврей с окладистой бородкой, большим выпуклым лбом и быстрыми маленькими глазками.

– Почтеннейшее собрание! – обратился он к собранию. – Ворота моей страны открыты в Европу, к западным братьям семьи Иеговы. Мы владеем ключом целой страны; но это ключ золотой, которому не всегда уступает сила жизни. Все наши усилия отпереть двери в этот благодатный центр всем нашим собратьям остались без успеха и разбиваются о крепкую волю железного монарха. Во многом мы обходим закон; но многое остается нам недоступным. Тем не менее везде, во всех министерствах мы насторожили пружины. Как только ослабеет железная рука, наши машины тотчас же начнут действовать. Силен наш центр в Париже. Еще недавно захотели отнять имение у одного добровольного эмигранта Г. (тут он назвал одну известную фамилию), но Самуил фон Ротшильд пригрозил отказом в просимом займе, и именье было возвращено. Теперь у всех контор на западе и у нас в Петербурге предстоит большой гешефт. – Он немного помолчал, оглянулся и начал вполголоса, так что я едва мог расслышать его и понял только потому, что он говорил чисто, правильно по-немецки. Он говорил, поминутно оглядываясь, поводя громадными ушами, и был ужасно похож на лисицу, крадущуюся к добыче.

– Мы затеваем войну на востоке, большую войну, в которой примут участие три державы: Турция, Англия и Франция; может быть, пристанут также Австрия и Италия. Все поднимутся, чтобы сломить северного колосса, тяготящего над сынами Иеговы…

Он опять немного помолчал, как бы что-то соображая, и потом начал, медленно и отчетливо отбивая каждое слово.

– Мы, наверное, никогда не достигли бы такой силы, если бы действовали впотьмах. Но нам все ясно при свете золота, – прибавил он тихо и улыбнулся. – Наши агенты владеют всеми сведениями, которые нам нужны. Они знают то, чего не знает правительство. Мы знаем (через дворников), сколько жителей в Петербурге; мы приблизительно знаем, какие капиталы в нем и как они обращаются. Все сведения городской думы и все поправки к ним у нас в руках. Только бы покачнулась теперешняя система, и наша мельница быстро начнет действовать. Этого мы надеемся достигнуть, пошатнув европейской войной тот застой, в котором, как в болоте, все вязнет и гниет при настоящих порядках. Тогда широкий путь откроется для нашей эксплуатации. Мы проведем всюду железные дороги и соединим юг с западом. Мы исподволь наложим руку на московскую торговлю и откроем свои собственные рынки в обеих столицах. Меркантильный, предприимчивый дух наших отцов унаследуют наши дети. Укрепив этот дух в европейской конкуренции, мы, без всякого сомнения, в конце концов завладеем всеми богатыми фирмами и банкирскими конторами. Предоставляя нашим врагам почти всю мелочную торговлю, мы овладеем крупными операциями и будем крепко держать в руках на европейской бирже термометр русской валюты. Заграничные братья помогут нам в этом. Золотой ключ будущего в наших руках!

Когда он произносил эту речь-отчет, то все собрание слушало его с напряженным вниманием, и при конце его слов все вскочили и заговорили что-то громко на еврейском жаргоне. Была ли это благодарность Иегове или проклятие нам – не знаю.

– Почтенный вождь севера, за вами слово, – сказал раввин.

Поднялся с места маленький тщедушный еврейчик, сухой, худой, с длинными пейсами, с длинным носом и короткой бородкой – настоящий жидовский тип.

– Любезные братья! – заговорил гнусливым голосом вождь севера. – Мы работаем в заброшенном, голодном краю. Нас мало, и труды наши тяжелы. Мы так же, как и почтенный собрат мой, надеемся на будущее. Будущее наступит для этого края, а пока одна наша компания сняла под фирмой Брандта и Молеса эксплуатацию здешних лесов у правительства под видом горного дела. Разумеется, горные заводы мы строить не будем. Это стоит дорого, очень дорого, а корабельный лес мы срубим и сплавим. Но со временем, когда туда пройдет железная дорога, тогда можно будет устроить разные гешефты. Теперь наши агенты снуют пока по берегам Белого моря и доставляют англичанам за хорошую цену разные сведения для будущей компании… А потом мы собираем так же разные сведения о количестве лесов, хлеба, о количестве улова трески. Содержим на Мурмане питейный дом; но это так себе. Главное у нас еще впереди!

Проговорив это, «северный вождь» поклонился собранию и опустился на свое место.

– Достопочтенный вождь юга, очередь за вами, – проговорил раввин, и со стула встал довольно высокий, смуглый еврей, физиономия которого скорее напоминала грека или армянина. Он говорил громко, мягко, прищелкивал, пришепетывал и пересыпал немецкую речь еврейскими словцами.

– Мы, почтенная братия, живем счастливо. Юг нам принадлежит. Это наша исконная, родная страна. Мы принялись за мужика, и мужик у нас теперь в кабале. Мы его тискаем и давим, нечистого проклятого хлопа, как клопа вонючего. Нас уже там более 20 Откупа у нас на откупу, полиция тоже. Всякие советники и сами губернаторы еврейскими подарочками не брезгуют. Всяко дело нам нипочем. Во всяком суде проведем все, что надо, а таможня наша, золотое дно. Теперь поганому филистимлянину уже трудно с нами справиться. Ничего не поделает: отрубит одну лапу – а у нас десять новых вырастет; отрубит одну голову – у нас сотня новых вырастет. Если мы еще не владеем севером, западом и востоком, то юг уже нам принадлежит: все западные губернии, Малороссия – все наше… Живем и славим Иегову великого.

Тут все члены собрания вдруг вскочили и снова начали кривляться и вопить что-то по-еврейски. Но меня вся эта трагикомедия до того возмутила, что я выхватил пистолет и бацнул прямо в стену. Выстрел хлопнул весьма внушительно и… Господи! Какой переполох произвел он в жидовском совете.

– Ай! Аяй! Вей мир!.. Бьют! Режут!.. Караул!

И весь кагал опрометью к одно мгновение слетел с эстрады, впопыхах опрокинул стол, уронил и загасил канделябр.

Настала полная мгла, но и в этой темноте еще сильнее раздавались неистовые крики и визги:

– Ай! Ай! Караул… Ратуйте!

С моей стороны, разумеется, было глупо прекратить на самом, может быть, интересном месте изложение этого плана действия еврейской компании. Притом это было сильно рискованно. Но я снова напомню, что мне было только 22 года, а голова моя после болезни еще плохо работала.

Оставшись во тьме кромешной, я быстро, ощупью снова зарядил пистолет и, выхватив другой из ящика, стал ожидать нападения.

На дворе все еще раздавались крики, визги и громкие голоса. Прошло, я думаю, более четверти часа, как я услыхал тихие шаги и шепот за большою дверью.

– Кто там? – закричал чей-то громкий дрожащий голос, в котором я, кажется, узнал голос доктора. – Говори! Кто там?

– Оставьте, – перебил его голос Сары. – Я знаю кто! Это до меня одной касается. И я с ним разделаюсь.

Двери отворились. На пороге показалось несколько человек со свечами. Впереди всех была Сара.

Я как теперь гляжу на ее бледное лицо со сверкающими глазами. Но она была хороша и с этим искаженным злобой лицом.

Она прямо пошла на меня, и я заметил, как в ее руке сверкнул небольшой кинжал.

Я протянул вперед обе руки, вооруженные пистолетами.

– Если сделаешь еще один шаг, – сказал я, – я выстрелю!

Ее лицо слегка дрогнуло, но она продолжала идти.

Я выстрелил поверх ее головы, и в одно мгновение вся сцена изменилась. Кто-то упал. Остальные опрометью бросились вон. Свечи исчезли, и мы остались одни, впотьмах.

Она бросилась на меня, но я быстро отскочил в сторону. Она за что-то запнулась и грохнулась на землю. В одно мгновение я отбросил пистолеты и насел на нее. Завязалась борьба ожесточенная, но недолгая. Я отнял у нее кинжал и крепко держал ее за руки. Мы сидели рядом на полу.

– Послушай, Сара! – сказал я, тяжело дыша. – Если вы меня убьете, то это дорого, это страшно дорого будет вам стоить… Если же я уйду отсюда подобру-поздорову и если завтра вечером ты придешь ко мне и принесешь 20 000 (пять я дарю тебе), то я даю честное слово дворянина, что буду крепко молчать о ваших шашнях. Не скажу никому, ни другу, ни отцу родному.

Нисколько секунд она сидела молча. Обе руки ее были крепко зажаты в моих руках.

– Хорошо, – сказала она, – я тебе верю и приду… завтра… в 8 часов… и принесу… 20 тысяч…

Она говорила также с трудом, и голос ее дрожал.

Я выпустил ее руки. Она встала, а я первым долгом счел быстро обшарить кругом, схватить кинжал и сунуть его в боковой карман. Вслед за тем, тотчас же, я ощупью нашел пистолеты и быстро уложил их в ящик. Правда, руки дрожали, не слушались, но все совершилось удачно. Только несколько мелочей вылетело из ящика. На них я, разумеется, махнул рукой.

– Отвори же мне двери, – сказал я. – Их кто-то запер.

Она молча спустилась с лесенки и подняла щеколду, о существовании которой я и не подозревал. Дверцы отворились. Слабый полусвет проник в чуланчик.

– Смотри же, завтра в 8 часов… Не забудь!

Вместо ответа она молча кивнула головой.

Я хотел обнять, поцеловать ее; но она отстранилась, и я заметил при этом, как стучали ее зубы.

Я быстро пошел не оглядываясь.

Но не прошло и трех секунд, как сзади опять раздались крики, споры, отчаянные голоса – и вдруг в тишине ночи громко хлопнул выстрел, и пуля прожужжала мимо моего уха. Я опрометью бросился к калитке. Вслед за мной грянул еще выстрел и также мимо, но я уже выходил из калитки и быстро прихлопнул ее за собой.

Хотя в улице было больше заборов, чем домов, но выстрелы взбудоражили собак, и они подняли такой лай, что некоторые обыватели выскочили на улицу и с недоумением смотрели на меня, быстро шагающего по опустелым тротуарам.

Вернувшись домой пешком (в П. тогда не было ночных извозчиков, да и теперь нет), усталый, но бодрый, с внутренней нервною дрожью, я долго не мог заснуть. Меня пугали то выстрелы, то Сара представлялась мне в виде вампира, который хотел высосать мою душу. Наконец, я заснул и долго проспал.

Меня разбудил мой Степан.

– Пришел человек от Лазаревских и желают вас видеть…

Я быстро вскочил.

Лазаревская Надежда Степановна, моя двоюродная тетка, довольно богатая П… помещица, добрейшее и милейшее существо, вдова, почти бездетная. У нее была только одна дочка, друг моего детства, и теперь с этой дочкой она возвращалась восвояси из заграницы, где пробыла около трех лет, скитаясь по разным водам, больше проживая в Париже или Ницце.

Напомню кстати, что в те времена поездка за границу не была таким обыденным делом, как теперь. Даже из Петербурга ездили сравнительно немногие, а в провинции долгое пребывание за границей считалось подвигом.

У этой тетки я почти постоянно жил, когда приезжал на вакации из П… гимназии, и дом ее для меня был родной дом.

Я тотчас же накинул халат, надел туфли и вышел к человеку, Ефрему, седому старику, старому моему знакомому.

– Здравствуй, Ефрем! Откуда? С чем приехал?

– Здравствуйте, сударь! (И он низко кланялся.) Надежда Степановна вернулись из заграницы и просят вас пожаловать к ним сегодня откушать.

– Кланяйся, скажи, что буду, непременно буду.

И расспросив его об их странническом бытии, я отпустил его и принялся умываться и одеваться.

Вчерашний переполох и угар прошли еще не совсем. Притом и следы болезни давали себя знать. Но из семьи тетки повеяло чем-то отрезвляющим, родным, приятным. Я невольно вспоминал разные мелочи, крохотные, но милые события. Вспомнил душные вечера, первую детскую любовь, ее наивные и невинные восторги и первые детские вины и размолвки.

Только что я успел одеться, заехал Порхунов.

Он сказал, что уже все переговорено, и Бархаев принял условие драться на пистолетах.

– Будете драться на 20 шагах, а барьер – десять шагов. Стрелять на ходу… Ну! Что же, ты упражнялся вчера?

– Как же. Успешно. В 15 шагах почти без промаха в пятак. Только я виноват пред тобой: из ящика потерял пистонницу и еще что-то.

– Как это тебя угораздило?

– Так, возвращался вечером поздно. В Кузьминкином лесу извозчик на мостках опрокинул дрожки. Я полетел. Ящик раскрылся (был не заперт), и все в воду. Пистолеты и пулелитницу придержал на лету, а остальное бух… Искали, искали… ничего не нашли.

Импровизация вышла блестящая, но я чувствовал, как жестоко краснел и отчаянно хлопал глазами. Порхунов молча, подозрительно посмотрел на меня и сказал, что привезет другой ящик.

Когда он уехал и я вспомнил вчерашнюю сцену в балагане, то мне она при свете дня показалась чем-то фантастическим, театральным. Как в городе П. в царствование императора Николая Павловича заводится какой-то разбойничий притон! На тебя открыто нападают с кинжалом! В тебя стреляют! Да что же смотрит полиция?!

И тут в первый раз мне представился вопрос: что же ты не донесешь? Ведь ты русский! Против твоей отчизны России вооружается жидовский кагал, устраивает махинации, тайное общество… И ты, ты русский, продал твое молчание за женскую красоту и за 20 000 рублей. Стыд и срам тебе, русскому дворянину! Я даже покраснел, и пот выступил на лбу.

Но как же доносить? Доносить! Фи! Ведь это дело жандармов, дело полиции, и если она дурно смотрит, то, значит, ей хорошо заплачено. Притом в тогдашнее время вмешаться в какое-нибудь политическое дело было крайне опасно, в особенности в дело еврейское, или жидовское. Тут на тебя сделают двадцать доносов, прежде чем ты соберешься сделать один. Нет, оно лучше, благоразумнее молчать!

Да, наконец, кто бы из нас, дворян, из нашего общества поступил бы в данном случае иначе?! И я перебирал одного за другим наших помещиков и с удовольствием повторял: никто! никто! никто!..

А на людях и смерть красна!

На этом софизме я успокоился и в 2 часа отправился к Лазаревским (в провинции в тогдашнее время рано обедали). Они жили в собственном небольшом одноэтажном каменном доме, в котором все мне было знакомо, все до мелочей. И темная маленькая передняя с огромным коником, на котором спал Виссарти – человек короткий, толстый и степенный. Небольшое зало с широкими окнами, драпированными занавесками, которые вышивали девушки: Василиса и Соня. Пол простой, крашеный, устланный зеленым широким половиком, по которому был разостлан узенький половичок из простого деревенского холста. Стулья плетеные с высокими, вычурными спинками. В гостиной старая мебель карельской березы. На окнах кадки с китайскими розами и канарейки. Старинные портреты в темных лаковых рамах. Мне даже был знаком тот запах крепкий, пряный в этих старых уютных комнатках, мирную жизнь которых нарушали только мы с Леной и моей бедной сестрой детской возней и неугомонным смехом.

Меня встретили Ефрем и казачок. Из залы выглянула стройная девушка и тотчас же скрылась. Из гостиной торопливой походкой выступила толстенькая старушка с моложавым добродушным лицом.

– Ах! Да какой же он стал молодец! – всплеснула она руками. – Здравствуй! Здравствуй! – И она обняла меня, расцеловала и расплакалась.

А в дверях гостиной уже стояла другая старушка Мавра Семеновна, няня Лены, а за ней пряталась и сама Лена.

– Лена! Лена! Что же ты? – обратилась к ней тетка. – Смотри, какой стал молодец!

– Здравствуйте, Володя!

И она с радостным чувством в темно-голубых глазах подошла ко мне.

– Да ты целуй его. Что вы? Разве не брат и сестра?

Мы неожиданно поцеловались, и она покраснела и замигала глазами, но в них все-таки блестело радостное, родное чувство. Я крепко пожал ее руку и не выпускал из своей руки.

– Да отчего ты такой худой?

– Болен был, ma tante, горе…

– Ах! Знаю, знаю, слышала. Писал отец, царство небесное!.. Ах, ужасная смерть! Бедный ты мой, бедный, сиротинка! – И она перекрестилась, обняла меня и ввела в гостиную. Там она усадила меня подле себя на кресло. По другую сторону подле меня уселась Лена. И пошли бесконечные рассказы, аханья, возгласы, прерываемые звонким, сердечным смехом Лены или плаксивыми причитаниями Мавры Семеновны.

Порой Лена оспаривала или поправляла Надежду Степановну.

– Ах, мама! Это было не в Люцерне, а в Интерлакене. Помнишь, еще нас возили на лодках в часовню к Вильгельму Телю?

– Ну, да! да! – точно соглашалась Надежда Степановна. – Я забыла… А вот в Неаполе, я тебе скажу, просто рай земной! Море голубое, голубое, как аквамарин.

– Аквамарин зеленый, мама!

– Ну да я там не знаю, но прелесть, прелесть. Только грязь везде и эти, знаешь ли, оборванцы лаццарони… голые, грязные… все бегут за тобой и просят: байокко, синьора! байокко! А ослы там, я скажу тебе, пренесносные! Орут… просто до истерики. Неаполитанки чудо как хороши! Только все смуглые. На голове у них, знаешь ли, в роде полотенца… этак сложено…

– Это римлянки, мама!

– Нет! Неаполитанки.

– Римлянки, мама! Еще у них фартучки все вышитые…

– Ну, ты лучше меня помнишь…

В этих рассказах часа полтора пролетало на курьерских, и Ефрем вошел с докладом, что кушанье готово.

За столом продолжалась все та же бесконечная серия воспоминаний.

– Это вот мы в Париже купили – нового металла, – говорила Надежда Степановна, указывая на металлические черенки ножей и вилок. – За две дюжины… что мы дали, Лена?

– Шестьдесят франков, мама, – ответила Лена, с аппетитом поедая зеленые щи со свежей жирной сметаной и заедая их ватрушкой.

– Вот уж там так мы этого не видали. Там ни щей, ни квасу. Вон он черного хлеба искал (и она указала на Ефрема), так над ним там смеялись. «Ржаной хлеб… хорош для лошадей и русских», – говорят… Хa! xa! xa!

– Ведь они, сударыня, нехристи, католики… (вмешался Ефрем). Они праведного хлеба не знают… прости их Господи! Наш хлеб все святые угодники ели, а у них, смею доложить, какие же угодники? У них все одни патеры да ксендзы.

– А помнишь, мама, как Агафье в первый раз пришлось шляпку надеть… Ах, ты не можешь представить, Вольдемар, сколько с ней было хлопот. Насилу, насилу уговорили надеть. Надела, взглянула в зеркало, сбросила ее, убежала и в слезах!.. Ха! ха! ха! Целый вечер проплакала.

– А вот этот стакан мы в Карлсбаде купили. Видишь, и вид карлсбадский на нем. Не помнишь, Лена, что мы дали за него? – И она показывала граненый стакан с видом Гиршеншпрунга. – Там мы еще третьяго года были. Я от печени лечилась. У меня, знаешь, завалы в печени и камни. Боль такая ужасная поднимается. Просто мученье адское. Теперь лучше стало.

– Что же вы дольше не жили заграницей?

– Нельзя… Я бы осталась хоть век, – так мне полюбилось… И ей очень понравилось… в особенности Париж, опера… Больше трех лет нельзя… Через год опять можно.

– Вы часто бывали в опере?

– О, часто! – вскричала Лена.

– Частенько… раза три в неделю, а потом еще в этом, как бишь его, Лена?

– В Одеоне.

– Да! да! В Одеоне! А зимой мы, знаешь ли, тоже в Опере были, но только в маскараде… Ну, там шумно, шумно… Все эти метресски безобразничают. По мне гадко!

После обеда мы остались с Леной вдвоем. Все молодое ушло или убежало в кухню или на улицу.

Старое завалилось спать, так что мы буквально остались вдвоем.

Мы уселись в любимой нашей угловой на угловом мягком, турецком диванчике, говорили вполголоса, шептались, хихикали или молча смотрели друг другу в глаза и слушали тишину, которая изредка прерывалась неясными звуками, храпением или жужжанием одинокой мухи, ожившей после долгой зимней спячки. Нам обоим было хорошо. Сердца у обоих тихо радовались, и мне кажется, или казалось, по крайней мере тогда, что если бы жизнь, вся жизнь улеглась в такие часы, то блаженнее их ничего нельзя бы было придумать.

– Лена! – спросил я. – А помнишь Мирона, старого Мирона, который возил нас через пруд на душегубке?

– Еще бы не помнить! Как теперь гляжу на него. Рот раскроет, глаза вытаращит… такой смешной!

– Он умер третьего года весной.

– Умер! – И она тихо перекрестилась. – Царство ему небесное!

– Лена, а помнишь, как он раз забыл за нами приехать?

– Еще бы! Ты тогда был такой смешной. Все хныкал… чуть не расплакался.

– А ты была такая храбрая, сбиралась ночевать под кустиком.

– Ах! Помнишь, какой чудный, чудный был вечер! Тишина, тишина, и звездочки одна за другой… тихо, тихо… замигали…

– А помнишь Ламской пруд и нашу купальню?

– Еще бы!

– А помнишь, как ты тонула?

– Не смей, не смей об этом вспоминать!.. Слышишь, я не позволяю!!

И она вся покраснела, схватила меня за руку и зажала мне рот.

Я смеялся и все-таки вспоминал про себя, как раз она вышла из купальни, зашла глубоко в омут и, не умея плавать, начала тонуть; как я увидал это и, сбросив сюртук и сапоги, кинулся в воду и вытащил ее здравой и невредимой. Этот случай, в котором я фигурировал в качестве героя-спасителя, в тихой деревенской жизни был целым событием, о котором передавалось и рассказывалось всем соседям и дальним, и ближним чуть не целых два года.

– Лена, а если бы ты тогда утонула? Если бы я тебя не спас?

– Ну так что ж? Мы теперь не сидели бы здесь с тобой рядом… И только! ха! ха! ха! Ах, какой ты смешной! Мало ли что могло случиться и не случилось.

– Если бы ты утонула, то я бросился бы в воду в том самом месте, где ты утонула, и тоже бы утонул…

– Вздор! Вздор! Не смей об этом говорить… Слышишь, не смей!!

И она схватила меня за руки и смотрела прямо, сурово мне в лицо своими прекрасными голубыми глазами.

Строго говоря, ее нельзя было назвать красавицей. У нее был крутой открытый лоб, пухленькие губки и несколько толстоватый, вздернутый кверху носик. Но она была необыкновенно мила, симпатична. С ней сердцу как-то легко дышалось, свободно. С ней чувствовалось что-то теплое, сердечное, родное. И может быть, это вследствие того, что она была необыкновенно проста, откровенна, бесхитростна.

– Лена, – спросил я, – сколько тебе лет теперь?

– Сорок лет, три месяца и два дня.

И она засмеялась.

– Нет! Кроме шуток.

– Я старше тебя четырьмя годами.

– Нет! Ты моложе меня четырьмя годами. – Я не выпускал из своей руки ее маленькой, пухленькой ручки с тоненьким колечком змейкой и вдруг почувствовал, что крохотная ручка и все существо этой милой, доброй девушки стали мне удивительно дороги. Я нежно, с глубоким уважением прижал эту ручку к губам.

– Это что за нежности! – удивилась Лена.

– Лена! Я люблю тебя.

– Еще бы ты не любил. Ведь я сестра твоя.

– Какая же сестра! Троюродная… Нет! Лена, я люблю тебя крепче, сильнее: чем «40 тысяч родных братьев».

Она быстро выдернула свою руку из моей руки, оправила платье, причем спряталась ее маленькая ножка в прюнелевом ботинке и зашумели юбки.

– Ты все вздор и глупости говоришь, – сказала она строго.

– Нет! Лена. Это серьезно! Это весьма серьезно.

– Перестань, перестань. Глупости!.. Или я уйду и буду с тобой как чужая.

– Лена! Я на этих днях был влюблен. Страстно влюблен; а тебя я люблю просто, глубоко и крепко.

– А та, в которую ты был влюблен… она хорошенькая?

– Красавица!.. Таких красавиц я не встречал еще в жизни и, вероятно, больше не встречу.

– Что же ты ей так же признавался в любви?

– Д-да!.. Она, знаешь ли, Лена, она – нехорошая женщина!.. Она балаганная актриса… Жидовка!..

– Фи!.. – И она отодвинулась от меня.

– Лена! Лена! Если б ты знала, как хороша она! Ты сама бы влюбилась в нее… Ты только представь себе…

– Ничего я не хочу представлять! – сказала она и быстро поднялась с дивана.

В это время из дальних комнат, зевая, выплыла Надежда Степановна.

– Вот вы где?! Который-то час? Пора самовар давать… Ефрем!

Через час мы пили чай, опять с приправой заграничных воспоминаний. Только Лена почти не вмешивалась в разговор. Раза два я поймал ее сосредоточенный взгляд, который вопросительно смотрел на меня. И каждый раз она со смущением отвертывалась.

Один раз она совершенно неожиданно и некстати обратилась в Надежде Степановне с вопросом:

– Мама! Не правда ли, все мужчины гадкие?..

– Вот тебе здравствуй! – засмеялась Надежда Степановна. – Отчего же все?

– Все, все! Они готовы тотчас же влюбиться… Только покажи им хорошенькую женщину… хоть бы эта женщина была балаганная актриса. Жидовка! Фи!..

– Это ты, что ли, влюбился? – обратилась она ко мне и посмотрела на меня полунасмешливо-полусерьезно.

– Д-да!.. Нет!.. То есть это один из моих близких… знакомых… – пробормотал я, наклонясь над стаканом чаю и чувствуя, как краска заливала мне щеки и уши, и шею.

После чая я почти тотчас же распрощался, несмотря на все уговаривания Надежды Степановны остаться.

– Вера Михайловна придет, – говорила она, – и Аграфена Андреевна обещалась заехать. Мы засядем в бостончик, по маленькой. Чай, еще не разучился играть-то?..

Но я решительно отказался, отговариваясь делами.

– Какие такие у тебя дела?.. Так себе. Спать заляжешь или по амурной части будешь бегать.

– Нет! Нет! Право же, не могу.

– Ну! Бог с тобой. Завтра приходи обедать. – И она поцеловала, перекрестила меня и потрепала по щеке, прибавив со вздохом: – Сиротинка бедная!

В переднюю вышла провожать меня Лена.

– Лена! Ты не сердишься на меня?

– За что?

– За то, что я рассказал тебе о том, о чем не следовало рассказывать… тебе… такой чистой, невинной душе…

Она смотрела на меня вопросительно.

– Лена! Дай мне руку на прощанье.

Она протянула ручку и крепко пожала мою руку, но когда я хотел поцеловать эту ручку, то она быстро выдернула ее и убежала.

Я вернулся домой, полный тихого восторга и внутреннего трепетного благоговения перед этим детски-чистым сердцем. Я не смел сравнивать ее с Сарой. Это сравнение мне казалось оскорблением, кощунством. И ни одной нежной, любовной струнки к Саре не звучало теперь в моем сердце. Оно все было полно новой, восторженной и тихой любовью. И если кому-нибудь странен покажется этот крутой вольт-фас, это быстрое увлечение, то что же делать?! Такова была моя влюбчивая, страстная натура в 22 года моей жизни.

Я отворил окно и опустился на стул. Вдали за городом виднелись леса и луга. (Гостиница стояла на небольшом пригорке.) Солнце покрывало все своими теплыми, красноватыми тонами. Я мечтал о полной, довольной семейной жизни вдвоем, с милой Леной. И мне казалось, что выше, святее этого счастья нет и быть не может…

Вдруг резкий отрывистый звонок разогнал все мои мечты. Степан отворил. Вошла Сара, и я вдруг вспомнил все. Вспомнил вчерашнюю сцену и обещание Сары прийти сегодня и принести 20 тысяч.

Она была вся в черном, точно в трауре. Даже шляпка была черная. Лицо было необыкновенно бледно, как бы похудело, а заплаканные глаза смотрели злобно и угрюмо.

– Сара!.. Ты пришла! Это мило, благородно!..

И я бросился к ней, подставил стул, усадил; затем, войдя к Степану, в переднюю, приказал ему часа на два провалиться сквозь землю. Он сказал «слушаю-с!», быстро схватил шапку и исчез. Я запер за ним дверь, и мы остались вдвоем.

– Я принесла вам ваши деньги. Вот, сочтите! – И она подала мне толстую пачку изорванных и засаленных бумажек.

– Это после, – сказал я и сунул пачку в комод… – Главное – ты пришла ко мне!.. Что же ты не сбросишь мантильи и шляпы…

Она встала, и я снял с нее мантилью.

Я все еще был под тем добрым веянием, которое ограждало меня как щитом и делало чистым, целомудренным. Никакое волнение не закипало в крови, и нервы молчали. Но это продолжалось недолго и улетало в одно мгновение.

– Что же шляпу, Сара?! – напомнил я ей, когда она, сбросив мантилью, снова опустилась на стул. Она слегка нахмурилась, как бы колебалась, а потом быстро встала и, подойдя к простеночному зеркалу, начала снимать шляпу.

Но тут случилось маленькое, по-видимому совершенно пустое, обстоятельство. Вуаль шляпки зацепилась за какой-то крючок или булавку. Я бросился помогать отцеплять.

От всего ее молодого, красивого тела веяло каким-то одуряющим ароматом. Белые, ослепительные плечи сквозили сквозь ажурную, черную, тюлевую косынку. Я обнял ее, повернул и страстно впился губами в ее сухие горячие губы. Она почти не ответила на мой поцелуй!

– Сара! – прошептал я. – Так ты не любишь меня?

Она молчала, зажмурив глаза и сжав губы. Только грудь ее тяжело колыхалась под ажурной косынкой…

Она ушла на рассвете. Ночь промелькнула как тяжелый, страстный сон.

Когда затих стук захлопнутой ею двери и несколько минут прошло в полной, беззвучной тишине, я немного успокоился, утих, встал, надел халат, зажег свечу и сел к тому самому окну, перед которым сидел прежде, мечтая о чистом семейном счастье.

Что-то тяжелое, гнетущее и злобное бушевало внутри. Это было полное недовольство собой. «Что за дрянное существо – человек?! – думал я. – Это какое-то животное, которое не может удержаться, даже перед таким чистым существом, как эта милая Лена!»

И мне невольно вспомнилась ее гримаска и презрительное выражение: «Балаганная актриса. Жидовка!.. Фи!..»

– О, прости мне родная, сестра моя… чистая моя!.. – И я припал головой на подоконник и тихо заплакал.

Это были освежающие, врачующие слезы раскаяния.

Степан вернулся, оправил мне постель, тихонько пробрался за перегородку и захрапел. Я продолжал сидеть у окна. Спать мне не хотелось. Я вспоминал мое первое сближение с Сарой, первый трепет страсти, вспоминал ее любовника, победу, болезнь и разочарование.

– Однако надо пересчитать деньги, что она принесла, – вспомнил я и, достав пачку из комода, снова уселся у окна.

Оказалось, что тысячи она недодала, а впоследствии обнаружилось, что более тысячи было положено фальшивыми бумажками.

Таким образом, моя недолгая связь с еврейской балериной стоила мне около Что же?! Могла стоить и гораздо дороже. Но какая низость, какой обман! Со стороны молодой, талантливой, образованной девушки! Торговать собой, надувать!.. Фи!.. Но может быть, ее загубила среда, кагал!.. И мне вспомнилось жидовское собрание, за которое я чуть-чуть не поплатился жизнью…

– Жизнью! – невольно вскочил я. – Да через три-четыре часа я дерусь, и… может быть!..

Сердце сжалось. Я посмотрел на часы. Было около половины пятого.

– Что же! Спать? – И я не снимая халата повалился на постель.

Но заснуть я не мог, хотя и старался зевать из всех сил. Мне вспоминались смерть матери, осмотр мельницы, моя болезнь и жизнь в деревне, таинственный сон и призрак матери. И опять поднялось и заговорило во мне злобное чувство. Мне казалось, что это чувство священно, что тень матери требует, чтобы я отомстил за ее смерть… И Бархаев… ненавистный, злобный… О! С каким бы удовольствием я вонзил бы ему пулю прямо в сердце, именно в то место в груди, где сияла страшная рана у моей бедной мамы. В том, что он был убийца моей матери, я нимало не сомневался.

По временам я вспоминал, что мне надо заснуть, и я старался это сделать. Отвертывался к стене, накрывал голову халатом, но все было тщетно: воспоминания и мечты не давали спать. Наконец я решительно встал.

Первые лучи солнца заиграли на верхушках деревьев, на крышах, на колокольнях. Воробьи чирикали как сумасшедшие… Я сел опять подле окна и почти тотчас же раздались звонок и сильный стук в двери.

Вошел Порхунов с ящиком под мышкой.

– А! Уже встал?! – сказал он. – Дело!.. – И он пристально посмотрел на меня.

– Ба! Да что ты такой?!

– А что?

– Бледный, под глазами сине… Ты здоров?.. Надо было выспаться хорошенько, встать бодрым, крепким. Чтобы рука не дрожала.

– Не бойся! У меня не дрогнет…

Через полчаса мы выехали в дорожной коляске Порхунова. Ямщик в красной рубахе, лихач, тройка в наборной сбруе… и мы живо долетели до Кузьминькиной рощи. Утро было восхитительное. Везде пробивалась молодая ярко-зеленая травка. Так свежо, легко дышалось чистым воздухом… а тут внутри что-то смутно, тяжело. Не то злоба, не то недовольство жизнью. Ну да все равно, только бы скорее!..

Мы приехали первые. Но противники скакали за нами следом, с колокольчиками, в небольшой каретке, четверней.

Мы оставили экипажи на опушке леса, а сами пошли вглубь, на небольшую прогалинку. Груздилкин подошел и поздоровался с нами. С князем был маленький уланский полковой доктор Гринг.

Груздилкин с Порхуновым отошли от меня и начали мерить шаги. Отмерив, Груздилкин воткнул саблю в землю на барьере, а Порхунов – палку, и, открыв ящик с пистолетами, вынул один пистолет и начал заряжать. Груздилкин подошел к нему, взял другой пистолет и тоже начал заряжать. Тогда я в первый раз взглянул на Бархаева. Он был худ, желт. На голове его была черная повязка. Он сосредоточенно, злобно сжав губы, смотрел на меня.

– Господа! – сказал Порхунов. – Оружие готово. Но прежде чем прибегнуть к нему, я обращаюсь к вам с предложением помириться…

– Мы не ссорились, – перебил его резко и сухо Бархаев. – Но если господин Олинский согласится при всех признаться, что он поступил как мальчишка, которому многое можно простить по его молодости…

– Довольно! – закричал я и почувствовал, как вся кровь бросилась мне в голову. – Порхунов! Дай мне пистолет, скорее! – И я протянул руку.

– По местам, господа! – закричал Груздилкин. – Стрелять на ходу!

Бархаев взял пистолет, помахал им и размял ноги, как будто сбирался пустить шаром в кегли. Потом, не поднимая пистолета, он медленно начал подходить ко мне.

Я тоже пошел к нему. «В голову или в сердце?» – подумал я.

В это время Бархаев, пройдя два-три шага, вдруг с размаху, остановился и вскинул пистолет… В то же мгновение я выстрелил.

Когда разнесся дым, то я увидел, что Бархаев что-то бормотал и отчаянно махал правой рукой, из которой кровь бежала тоненькой струйкой. Доктор и Груздилкин тщетно старались овладеть этой рукой. Наконец это им удалось, и доктор быстро начал ее перевязывать.

– Дуэль продолжается! – прокричал Груздилкин. – Извольте встать к барьеру!

Порхунов подбежал ко мне.

– Ты встань боком, боком – вот так… а пистолетом… – Но я тихонько оттолкнул его.

– Не надо – сказал я… – Все равно, убьет так убьет.

Порхунов с удивлением посмотрел на меня и отошел в сторону.

Бархаев взял пистолет в левую руку, а правую, перевязанную, крепко прижал к груди. Он как-то странно сморщил все лицо, закусил нижнюю губу и сосредоточенно, злобно щурясь и мигая, смотря прямо на меня, подошел к самому барьеру. Пять шагов разделяло нас.

Он быстро поднял пистолет и начал целиться, но рука его сильно дрожала.

«Промахнется, каналья, не попадет!» – подумал я.

Но только что эта успокоительная мысль промелькнула у меня в голове, как выстрел громко хлопнул где-то у меня позади, как мне показалось, и в то же самое мгновение меня что-то обожгло в левую сторону груди.

– Он, кажется, попал! – хотел я закричать Порхунову, но в то же самое время что-то сильно толкнуло меня в спину, а Порхунов, Груздилкин и доктор все с страшным криком набросились на меня и начали качать и класть меня прямо в лодку, которая быстро, мерно качалась на шумных волнах…

Порой мне казалось, что я где-то лежу на постели и грудь мою пилят с страшной болью. И эта боль не прекращается. Она, как волна, то утихает, падает, то снова поднимается.

Порой мне казалась, что на груди у меня лежит Сара, холодная, злобная и громко стонет… Тише, тише – совсем перестала.

Я открыл глаза.

Передо мною опять занавешенная комната, тускло освещенная лампочкой. Но какая? Где? Я не мог понять.

Подле моей кровати сидел Порхунов и читал книгу.

– Порхунов? – тихо позвал я… – Где Сара?

– Какая Сара? Спи! Всего только четыре часа. Еще нет даже четырех. – И он посмотрел на часы.

Но мне при его словах не только ясно представилось, что Сара была здесь, в этой комнате, но мне даже неясно вспомнилось, что она здесь что-то читала или писала.

– Порхунов? Что она написала? Покажи мне.

Он с удивлением посмотрел на меня.

– Ничего не написала. Ты просто бредишь и больше ничего.

– Нет! Она написала… Дай мне это. Покажи. – И я высвободил из-под одеяла и протянул дрожащую руку.

Он с тем же удивлением медленно достал из кармана маленькое письмецо и тихо подал его мне.

Я с трудом распечатал его, но развернуть не мог. Сильно ослабевшие, дрожащие руки не слушались.

– Прочти! – сказал я едва слышно. – И дай мне пить. – И я постоянно облизывал сохнувшие, растрескавшиеся губы.

– Да ведь я по-немецки швах, а письмо по-немецки! Как же я тебе прочту его? – И он дал мне пить. – Лежи-ка лучше смирно и засни. Ведь ты две ночи ничего не спал. Все бредил и метался. Ведь мы уже третьи сутки с тобой колобродимся. Вчера тебе пулю вынимали, и доктор все дивился. «Если бы, – говорит, – на полпальца правее задело – сейчас же капут. – А бред говорит – это все остаток еще прошлого. Все еще следы умственного расстройства. Он, – говорит, – должно быть, был чем-нибудь отравлен, каким-нибудь возбуждающим наркотиком».

Последние слова Порхунов произнес весьма тихо, почти шепотом.

– Вот что значит связываться с жидами!!

И он замолчал. Я также помолчал несколько минут, но записка Сары не давала мне покоя.

– Порхунов, – сказал я, – милый мой… Я тебя серьезно прошу. Прочтем как-нибудь письмо.

Он пожал плечами и достал письмо.

С большим трудом мы вместе с ним разобрали следующее:

– Это письмо, – сказал Порхунов, медленно свертывая записку, – принесла маленькая девочка, жидовка, Ришка. Ты ее знаешь? (Я молча кивнул головой.) Вот еще, мерзкая девчонка, развратная! Это было третьего дня еще. Ну! А теперь «все» это уже поздно.

– Как поздно? – удивился я.

– Да! Теперь уже твоя будущая Сара – dahiu – на небесах!

– Она умерла!!

И я хотел приподняться, но резкая, жгучая боль в груди затуманила голову. Я закашлялся и потерял сознание.

Когда я снова очнулся, то было уже, вероятно, поздно. В доме слышалась какая-то тихая возня. Порхунов по-прежнему сидел около кровати и дремал.

– Порхунов! – позвал я его. – Расскажи мне пожалуйста, как она умерла.

– Чего тебе?! – пробормотал Порхунов спросонья, протер глаза, потянулся и зевнул.

– Скажи мне, от кого ты слышал, что Сара умерла?

– От кого слышал!.. Да весь город говорит. Отравилась или ее отравили. Кто их разберет! Только доктор Вурц распотрошил ее добросовестно.

И он помолчал немного, снова зевнул и затем опять торопливо заговорил, как бы опасаясь, чтобы опять не стал его расспрашивать.

– В городе у нас большие превращения. Губернатора нет. В 24 часа, по именному указу, с фельдъегерем. Фьють! Полицмейстер тоже слетел. Балаган сломан, и все жидовское гнездо покончилось. Всех разогнали. Один, кажется, Кельхблюм, остался.

– Ну! – сказал он, посмотрев на часы. – Сейчас тебе перевязку будут делать. Уже 9 часов.

И действительно, почти вслед за его словами двери отворились и впереди всех шла Лена, за ней следом шли Надежда Степановна и Мавра Семеновна.

При первом взгляде на Лену сердце у меня как-то радостно сжалось.

Она сильно изменилась, похудела, побледнела, глаза ввалились. В руках она несла перевязки, а Мавра Семеновна – чашку с теплой водой.

– Лена! – сказал я, протянув руку, и слезы брызнули у меня из глаз.

– Лежи, лежи смирно! – заговорила она. – Не смей шевелиться! Неугомонный!

И у нее самой две слезинки выкатились и побежали из глаз.

И тут только я узнал комнату, в которой я лежал. Это была та самая угловая, в которой мы сидели с Леной на турецком диване. Вон и диван в углу и сама милая, милая здесь, нагнулась ко мне, чтобы снять повязку с моей груди.

И все время я не спускал с нее глаз. Я не обращал внимания ни на шепот Надежды Степановны, ни на бормотанье Мавры Семеновны. И самая боль, казалось мне, как-то стихала, когда прямо мне в сердце смотрела она, дорогая, чистая сестра моя, смотрела своими ясными голубыми глазами.

После перевязки я снова забылся, и когда часа через два открыл глаза, то прямо перед моей кроватью стоял отец.

Нас всех, участвовавших в дуэли, судили: меня, Бархаева, Порхунова, Груздилкина. Обо мне состоялась конфирмация: «В солдаты, на Кавказ, без выслуги». Точно так же, по высочайшему приказу, князь Бархаев ссылался в свое оренбургское имение безвыездно.

Бархаев, когда еще был офицером П-ского лейб-гренадерского полка, был любимцем в. к. Михаила Павловича. С другой стороны он был родственник князя Ю… и пользовался неограниченным покровительством Ел… который в то время не был еще графом, но все-таки имел громадную силу. Все дело было представлено так, что я выходил зачинщиком, что я принудил Бархаева выйти на дуэль, и, следовательно, я должен был нести всю ответственность. Следствием этой дуэли было то, что Бархаеву принуждены были отнять правую руку, и, таким образом, он сделался калекой, негодным в военную службу.

Бархаев почти тотчас же после дуэли уехал в Петербург и сам лично хлопотал по этому делу.

– Вот, видишь ли, что значит личное знакомство, – упрекал меня Порхунов, – а ты сидишь здесь!..

– Да я еду, еду… давно уже решил и завтра же еду… Это черт знает какая подлость!!

– Да этого мало, что ты поедешь. Необходимо иметь связи, поддержку…

– Ничего не надо! Достаточно представить все дело, как было, довести до Государя… И все будет перевернуто, правда восторжествует.

– Ты, право, чудак! Как же ты доведешь до Государя, когда у тебя нет дороги?

– Дорога к царю каждому открыта.

– Ну! Это, брат, идеализация, притом из древней истории или сказки.

Я ничего не ответил, но в тот же вечер начал собираться в Петербург.

Отец уже уехал в деревню. Он приезжал, собственно, потому, что ему донесли (кто – неизвестно), что я кучу, заложил имение за 25 тыс. и влюбился в какую-то балаганную актрису, жидовку. Разъяснив все эти обстоятельства, выкупив имение и прочтя мне строгий выговор, он отправился восвояси. Я остался опять с моей семьей, то есть с семьей Надежды Степановны.

Все время моей болезни, или, правильнее говоря, заживления моей раны, Лена была неотступно около меня, моей усердной сестрой милосердия.

Очень часто я ловил ее взгляд, пристальный и нежный. Я звал ее не иначе как «родная моя», но все дальнейшие попытки сближения и всякое поползновение на признание она строго и сурово останавливала.

Один раз, в начале заживления моей раны, когда она ее перевязывала, я поймал ее руку и крепко сжал ее. Она выдернула ее.

– Лена! – сказал я. – Я люблю тебя…

– Если не перестанешь и не будешь лежать смирно, то я брошу тебя и уйду!

– А если ты не хочешь любить меня крепче, сильнее, чем сестра… то зачем мне жить?!

И быстрым порывом я сорвал повязку с раны и отвернулся. Кровь побежала из нея струей.

– Господи! Сумасшедший!.. – И она бросилась перевязывать, но я ее отталкивал прочь.

– Скажи мне, – шептал я, – что любишь меня… любишь больше, крепче, чем брата…

– Люблю! Люблю! Люблю! сумасшедший… – шептала она торопливо, а у самой руки дрожали, и слезы бежали из глаз.

И не успела она прошептать это признание, как я быстрым движением пригнул ее голову к себе и поцеловал ее долгим и вовсе не братским поцелуем. К счастью, обе руки ее были заняты бинтами.

С этого самого признания отношения наши изменились. Она не сдерживала себя более. Она просиживала целые часы около моей постели, без книги, без всякого занятия, просто рука в руку, и глаза наши говорили яснее и полнее то, чего не могли сказать мертвые, холодные слова.

Мы решили, что как только я выздоровлю, то тотчас же сделаю ей предложение, и летом же будет наша свадьба.

Мое осуждение упало, как громовой удар, на это решение и на наши планы и мечты.

Почти целый день и ночь мы проплакали с Леной.

– Если тебя сошлют на Кавказ, – говорила она сквозь слезы, – я пойду за тобой! Если будет война, я пойду за твоим полком маркитанткой или сестрой милосердия.

И я страстно, со слезами, целовал ее руки и глаза.

Мало-помалу, в течение нескольких дней, у меня сложилось твердое решение ехать в Петербург и хлопотать о моем прощении или смягчении наказания, а главное, о расследовании дела об убийстве моей матери. Порхунов еще более убедил меня в этой необходимости.

Разумеется, о наших планах и о наших надеждах все знала добрейшая Надежда Степановна. Она также одобряла мою поездку в Петербург.

– Простят не простят, – говорила она, – а все-таки для успокоения души твоей матери следует ехать.

И мы решили ехать все вместе. И действительно, через два дня у подъезда домика Надежды Степановны стоял дормез, а за ним мой тарантас.

Помню, я был весь тогда погружен в мечты моей любви, и Лена для меня была светлой звездочкой, от которой лучи падали на все и все согревали и освещали. Забота о деле скрывалась где-то там, позади, на втором плане, но я был твердо уверен в его несомненном успехе.

По приезде в Петербург, когда первые хлопоты об устройстве квартиры и домашнего житья-бытья были покончены, я принялся писать прошение на Высочайшее имя.

У меня сохранилась черновая этого прошения. В нем было все юно, не по форме, но тот случай, при котором я подал его лично Государю, вероятно, исключил или заменил все формы.

Помню, я писал со слезами об убийстве моей матери, выставлял дуэль как неизбежность с моей стороны и мое наказание – как суровое следствие этой неизбежности.

«Государь, – писал я, – если бы Вашему Величеству были известны все причины, которые заставили меня принять вызов Бархаева, то в глубине Монаршего сердца нашлось бы сострадание к сыну, который считал невозможным отказаться от вызова убийцы его матери. Я принял этот вызов, Государь, принял с полною уверенностью в милостивом Монаршем прощении меня за то, что я дерзнул прибегнуть к суду Божьему. Следствие, наряженное над страшным делом, лишившим меня нежно-любимой матери, сделавшим меня сиротой, ничего не показало. Тайна осталась тайной, а между тем дела злодейства, бесчеловечия – дела, от которых сердце содрогается, волос становится дыбом, продолжают совершаться тайно в благополучное царствование Вашего Величества и остаются вполне безнаказанными».

И вслед за этим я означил довольно подробно то, что мне удалось собрать из разных источников.

«Ваше Величество, – заключил я прошение, – сердце Монарха выше закона, оно в руце Божей».

Я после узнал, что именно эта фраза понравилась Государю.

Я прочел это прошение, разумеется, прежде всего моей Лене. Она его вполне одобрила! Прочел и Надежде Степановне, которая, слушая его, прослезилась, вспоминая о моей бедной маме. Прочел, наконец, и моему отцу, но он сказал:

– Я уже говорил тебе: делай как знаешь! Не хочешь меня слушаться, распоряжайся своим умом. Ищи сам дорогу к Государю, а я тебе здесь ни в чем, к сожалению, помочь не могу.

Таким образом, я был совершенно предоставлен собственным силам и средствам.

Прежде всего я узнал, что даже мое настоящее пребывание здесь, в Петербурге, есть уже преступление, что я должен был немедленно по выслушании решения суда явиться к губернатору или полицмейстеру того города, в котором находился, и отдать себя в руки правосудия как осужденный, над которым состоялась Высочайшая конфирмация. Таким образом, всякое мое ходатайство в каком бы то ни было присутственном месте, а тем более в комиссии подачи прошений на Высочайшее имя являлось делом беззаконным.

Мне осталась одна дорога – попрать всякий формальный путь и идти напролом, то есть обратиться прямо к Государю. Здесь действительно у меня не было дороги, как указывал Порхунов, но я твердо верил в свою звезду.

Государь жил в Петергофе, и я выбрал день, или, правильнее говоря, вечер, в который план мой всего удобнее было привести в исполнение.

Это было 11 июля, день тезоименитства Великой Княгини Ольги Николаевны – день, в который публика наполняла Петергофский сад, стремясь поглазеть на иллюминацию, пущенные фонтаны и Царскую семью. Надежда Степановна и Лена решили сопровождать меня.

Мы накануне еще наняли извозчичью карету и рано утром отправились. Помню, день был ясный, жаркий, пыльный. Публика к вечеру переполнила все аллеи. Чтобы не возбудить подозрения ни казаков, ни жандармов, я гулял по саду и приходил несколько раз то с той, то с другой стороны к тому подъезду, из которого должен был выйти Государь. К одиннадцати часам вечера небольшая толпа собралась около этого подъезда и не оставляла его. Необходимо было пробраться вперед и не покидать своего места. Я так и сделал, пробился сам и провел за собой Лену и Надежду Степановну.

Помню, ступени подъезда впереди были свободны, и у них стояла 4-местная линейка, за которой виднелось еще несколько таких линеек.

Мы заняли места на левой стороне от входа, и я прямо против окна, которое выходило на невысокое крыльцо. В это окно и отчасти сквозь двери можно было видеть все, что делалось внутри сеней. Их наполняли курьеры, камер-лакеи, генералы; шла маленькая суетня. Наконец послышался тихий, но явственный шепот.

– Идут! Идут!..

С лестницы спускался Николай Павлович. Справа его шел Клейнмихель, слева Бенкендорф и Меньшиков.

Сзади его сверху несколько камер-лакеев тихо сносили в креслах Александру Федоровну.

Через несколько минут все сени наполнились сошедшими сверху. Тут были почти все члены Царской Семьи и множество придворных. Посреди стоял Николай Павлович; его высокая, статная и тучная, немного сутуловатая фигура высилась над всеми. На нем была военная фуражка и шинель. Он довольно долго разговаривал с Меньшиковым, одобрительно качая головой на все, что ему докладывал князь, и по временам быстро, неожиданно повертывал голову и бросал косые взгляды по сторонам.

Затем он что-то сказал и быстро двинулся к дверям. Вся толпа двинулась за ним. Меньшиков продолжал идти справа, Клейнмихель следовал сзади.

Как только Государь вышел на крыльцо, я с остановившимся сердцем быстро выделился из толпы, подошел к нему, упал на колени и протянул ему прошение.

Никогда не забуду того повелительного взгляда острых голубо-серых глаз, который бросил на меня Государь.

– Что такое?! – быстро проговорил он.

– Прошение, Ваше Величество… – с трудом проговорил я.

Он взял бумагу и, не развертывая ее, опустил в боковой карман пальто, потом быстро обратился к Бенкендорфу и, указав на меня пальцем, проговорил, нахмурясь:

– Взять его!

Почти мгновенно бросились ко мне двое жандармов, и точно по мановению волшебного жезла я очутился на левой стороне крыльца. Жандармы крепко держали меня под руки, но, кажется, делали это машинально, а сами глядели вперед и ждали дальнейших приказаний. Точно так же смотрела вперед на Государя и Царскую Семью и вся публика.

Николай Павлович сел направо, на козла первой линейки, и взял вожжи и длинный хлыст от какого-то придворного служителя. Подле Государя села Ольга Николаевна. Сзади Государя поместилась Александра Федоровна.

Но в это время к нам быстро подошел жандармский офицер и приказал жандармам:

– На гауптвахту!

Жандармы свели меня с крыльца и выпустили мои руки. Один пошел вперед, сказав мне:

– Извольте следовать за мной.

Другой пошел сзади. Немного погодя я оглянулся и увидал, что за нами идут еще трое жандармов. Окруженный этим кортежем, я дошел до Петровской гауптвахты.

Когда я сходил со ступенек крыльца, то обернулся в надежде увидеть Лену, но ее не было. Вероятно, публика оттерла ее и Надежду Степановну. Я мысленно простился с моей «дорогой сестрой».

На гауптвахте жандармский офицер и каких-то двое чиновников сняли с меня формальный допрос: кто я? откуда? в чем состояло мое прошение? Спросили даже, как звали мою маму и мою несчастную сестру.

После этого допроса жандармы отвели меня в небольшую комнатку с одним окном, которое было высоко, с простою кроватью, столом и стулом и оставили одного в совершенной темноте, заперев тяжелые двери. С этой минуты я был арестантом.

В моей временной тюрьме я пробыл два дня. На другое утро с меня сняли еще допрос. Пришел жандармский полковник, с ним офицер и какой-то статский с Владимиром на шее. Меня допрашивали: не имел ли я каких-либо особых политических намерений, подавая мое прошение Государю? Допрашивали, с кем я знаком. Я назвал целую серию моих знакомых в П. Спрашивали, не имел ли я сношений с каким-то англичанином, фамилию которого я теперь забыл. Допрос продолжался часа полтора, но мне казалось, что он тянется целое утро.

Ночью, только начало светать, часу во втором, меня разбудили громкие шаги, стук прикладов, команда. Двери отперли, и ко мне вошел жандармский офицер, приподнял фуражку и проговорил:

– Извольте одеваться поспешнее. Вас сейчас перевезут.

– Куда?

Он пожал плечами и тихо сказал:

– Мы не имеем ни права, ни обязанности отвечать вам.

Я быстро вскочил, оделся. За дверями ждали нас двое солдат с ружьями и двое жандармов. По длинному коридору меня повели на задний двор гауптвахты, где стояла маленькая черная каретка с железными решетками вместо окон. Дверцы отворили. Меня ввели. Подле меня сел жандарм, напротив другой, и карета покатилась.

«Странно! – подумал – я. – Меня везут, точно государственного преступника».

Был уже ясный, солнечный день, и солнце взошло довольно высоко, когда мы въехали в Петербург, и каретка запрыгала по камням мостовой.

Мои часы остановились, и я обратился к жандарму с просьбою сказать мне, который час. Он посмотрел на меня пристально и промолчал.

Я обратился к другому и получил от него ответ:

– Нам не приказано разговаривать с вами.

Я пожал плечами и замолчал. Странно! Как будто бы можно было узнать что-нибудь от преступника, когда с ним не разговаривают? Или, может быть, они не надеются на стойкость жандармов?

Мне осталось рассматривать пыльные пустынные улицы Петербурга, что я и делал сквозь мое окошечко, загороженное решеткой. Но почти на каждом шагу меня встречал такой отчаянный толчок, что я вскоре принужден был отказаться и от этого развлечения. Вероятно, карета была на плохих рессорах, а может быть, и вовсе без рессор.

Часа через полтора этой адской езды мы снова выехали на шоссе, и я скорее догадался, чем узнал, что меня везут мимо парка на Петербургской стороне. Через полчаса каретка снова запрыгала по мостовой и въехала через подъемный мост в Петропавловскую крепость.

Мне показалось, что мы въехали в какую-то темную яму. Сердце у меня сжалось, и мороз пробежал по коже при воспоминании о тех ужасах (вероятно, вымышленных), о которых рассказы ходили тогда в Петербурге об этом страшном месте заключения.

Зазвонил звонок, и каретка несколько раз повернула и подъехала к какой-то двери, у которой стоял караул. Меня, дрожащего и от бессонной ночи, и от утреннего холода, от которого я не успел еще согреться, вывели и повели по длинному, темному коридору, по которому направо и налево были маленькие двери с решетчатыми окошечками, и около каждой этой двери стоял часовой с ружьем.

Мы остановились у одной такой двери. Унтер-офицер, шедший впереди, громко прокричал:

– Номер 42.

А жандармский офицер, шедший впереди меня, записал что-то в книжечку. Унтер-офицер отпер двери. Жандармский офицер вошел первый и пригласил меня следовать. Я вошел.

– Я должен вас предупредить, – обратился он ко мне со сладкой улыбочкой, – что у нас всякие переговоры с часовыми со стороны заключенных строго воспрещены. Для ваших потребностей вы имеете право обращаться к смотрителю и дежурному офицеру, который каждый день в 10 часов обходит все камеры.

Затем, любезно поклонившись мне, он вышел, а за ним удалились два жандарма с саблями наголо, которые сопровождали меня.

Двери захлопнулись, защелкал замок, раздалась команда, застучали приклады, послышались мерные удалявшиеся шаги, тише, тише, и все замолкло.

Я остался один в небольшой высокой комнатке с крохотным окном, в котором была вделана толстая решетка, в комнате с серыми, сырыми стенами из гранита… Три шага вперед, три шага назад… Слезы застилали мне глаза. Я упал на жесткую постель, покрытую одеялом из серого солдатского сукна, и горько зарыдал.

Причина моего заключения, или, собственно говоря, переселения в Петропавловскую крепость, с одной стороны, несколько разъяснилась для меня на другой день, но с другой – еще более запуталась и покрылась мраком.

В одиннадцать часов меня с конвоем провели по длинным, изогнутым коридорам в присутствие, то есть в канцелярию для допросов, и, таким образом, меня без малого в три дня подвергнули трем допросам в трех разных комиссиях. На этот раз я подпал под допрос комиссии, которая имела в руках, очевидно, гораздо больше данных для следствия и была гораздо полнее составлена.

За длинным столом, покрытым черным сукном, на котором стояло высокое зерцало, сидело семь человек под председательством высокого, седого генерала, который говорил глухим, каким-то гудящим басом.

Меня подвели к самому столу и поставили напротив генерала.

– Молодой человек, – глухо и медленно заговорил он, как бы отчеканивая каждое слово. – Мы читали данные вами показания при предыдущих допросах и находимся теперь вынужденными, ввиду вновь полученных сведений, подвергнуть вас новому, строжайшему допросу. При этом я должен предупредить вас, что мы рассчитываем на вашу полную откровенность, что только чистосердечное раскаяние и полное, искреннее признание в содеянном преступлении могут избавить вас от тягчайшего наказания…

Он немного промолчал, прокашлялся и начал снова еще тише и глуше:

– Из числа ваших знакомых в П. вы назвали Сару Гольдвальд и Карла Кельхблюма, – но вы умолчали о гг. Юркенсоне, Штурцмайере, Вильбрейхе, Блюментале, Херцштейне и многих других.

Он замолчал и как-то сонно, не спуская глаз, смотрел на меня из-под нависших седых бровей.

– Ваше пр-ство, – сказал я, – я имел дело с господином Юркенсоном по закладу моего имения, но я в первый раз слышу те фамилии, которые вы изволили назвать, и никогда не был знаком со всеми этими господами.

Генерал не вдруг ответил.

– Молодой человек! – начал он внушительно. – Подумайте о том, что я вам говорил, серьезно подумайте. Вашим чистосердечным признанием вы докажете искреннее раскаяние и дадите нам право ходатайствовать о снисхождении вашей участи. Вы были знакомы и весьма знакомы со всеми этими господами. Нам это все доподлинно известно. Все это были ваши сообщники, которых вы при помощи связей привлекли к преступному заговору, прямо угрожавшему основам государства. Нам все известно, и мы прямо обвиняем вас в иудофильском заговоре, который имел целью подчинить Российскую империю еврейской гегемонии…

Обвинение это было для меня до того неожиданно, странно, дико, сумасбродно, что я едва мог собраться со словами и отвечать на него.

– Ваше пр-ство, – вскричал я с запальчивостью, подходя вплоть к столу и смотря пристально на генерала. – Я никогда ни в каких заговорах не принимал никакого участия, вот вам Бог свидетель, – я указал на небольшой образ Спасителя, висевший в углу.

Генерал пристально и довольно долго (как мне показалось) посмотрел на меня и затем, обратясь к жандармскому офицеру, сидевшему подле него, тихо и задумчиво проговорил:

– Введите свидетеля!

Не прошло и пяти минут, как послышались отдаленные шаги, которые затихли при входе в присутствие, так как весь пол его был устлан мягким ковром. Перед моими изумленными глазами предстал Кельхблюм, худой, бледный, небритый, в арестантском халате. По обе стороны его шли два жандарма с саблями наголо.

Точно какой-то туман покрыл мою голову, и на одно мгновение из глаз исчезли и комната присутствия, и седой генерал, и все мои судьи.

– Г. Шварцшлейм, – обратился генерал к Кельхблюму, – потрудитесь вкратце повторить сущность ваших обвинений против подсудимого. – И он указал на меня.

Я еще более открыл глаза, если это было возможно, и едва верил им.

«Кельхблюм стоит передо мной или нет? – спрашивал я невольно. – Или это двойник его, удивительно на него похожий, с небритой бородой, всклокоченной головой и сильно похудевший!»

Он начал говорить, и я опять убедился, что это голос Кельхблюма. Это его манера говорить, слегка пришепетывая и подмигивая левым глазом.

Он обвинял меня, что я составил заговор с целью свергнуть с престола царствующий дом и посадить на трон какого-то германского герцога, всегда покровительствовавшего евреям; что этот заговор имел участников по всей России между евреями, что все главные вожди заговора съехались на общее собрание в П., на котором и было постановлено отравить весь царствующий дом.

Я, разумеется, приходил все более и более в ужас от этого обвинения (сначала оно казалось мне сумасбродным). Я пробовал опровергать, отрицать его, но Кельхблюм, не смотря на меня, а прямо на генерала, хладнокровно выслушивал мои запальчивые реплики и вспышки и отвечал на них с такими подробностями и quasi-доказательствами, что невозможно было им не поверить. Очевидно, он играл слишком хорошо разученную роль.

Допрос кончился. Кельхблюма увели, а вслед за ним отправили и меня снова в мою комнату. Жандармский офицер, сопровождавший меня вместе с конвоем, нес под мышкой портфель и, когда мы вошли в камеру, вынул из него довольно толстую тетрадь и, положив передо мною на стол, сказал мне:

– Потрудитесь ответить обстоятельно на все предложенные здесь вопросы. Через три дня я приду за этой тетрадью. Если вы не успеете в этот срок ответить на все поставленные вопросы, то он может быть продолжен. В случае вашего нежелания исполнить это распоряжение, вы можете подвергнуться принудительным и… некоторым дисциплинарным мерам.

Сказавши это, он слегка поклонился и вышел. Когда двери захлопнулись и последние шаги солдат, введших меня, замолкли, то среди наступившей тишины невыразимый ужас сдавил меня как тисками.

– Я погиб! Погиб! Погиб! – невольно шептал я, ломая руки, и рыдания подступали мне к горлу.

Я упал на постель и сдавил руками голову. Она кружилась, и вся глотка была наполнена какою-то несносною сухою горечью.

Во всю эту ночь я не засыпал, или, как говорят, «не смыкал глаз», и чего-чего не представлялось мне в эту страшную, тяжелую ночь. Участь пятерых казненных декабристов казалась блаженною, желанною участью.

«А не то сгнию в подземельях, – думалось мне, – в рудниках. – Лена, дорогая моя Лена пойдет со мной… Она не покинет меня… Добрая моя!..»

И слезы навертывались, катились из глаз…

Но вдруг резкий, острый щипок руки заставил меня вскочить. При бледном свете луны, который падал маленьким пятном на мою постель, мне представилась отвратительная картина. По всему одеялу, по подушке, везде ползали мокрицы такой громадной величины, какой я нигде не видал во всю мою жизнь.

Я в ужасе отскочил от моей постели, но каменный пол был мокрый. На нем было по крайней мере воды на полпальца. И везде во всех углах, на всех стенах слышно было это отвратительное шуршание костлявых, крючковатых лапок. Все это были те же отвратительные жильцы этого сырого подземелья, которые собрались сюда, голодные, за остатками обеда или даже грызть мое собственное тело.

Меня тошнило. Голова кружилась. Я взял мочальный стул, поставил его посреди комнаты и сел на него, высоко приподняв ноги на перекладины.

В таком положении я просидел всю ночь, не закрывая глаз. С рассветом мои враги удалились. Шуршанье утихло. Вода тоже куда-то убралась, и я встал шатаясь, подошел к постели, встряхнул подушки, сырое одеяло и лег.

Но заснуть я не мог. Мне слышались какие-то глухие, словно подземные стоны и дикие завывания. Волосы вставали дыбом, и мороз ходил по спине. Мне чудился робкий стук и тихий шепот за стенами. Точно кто-то рыл землю или что-то зарывали в нее, что-то страшное, тяжелое… гроб… с живым человеком… Или где-то замуровывали скелет… Где-то глухо звякали цепи. А в ушах невольно, как-то ритмически тоскливо звучало, точно мерные грустные всплески воды:

Был ясный белый день, когда вдали в коридоре послышались тяжелые гулкие шаги. Ближе, ближе… Загремели запоры, растворились двери, и вошли жандармы… жандармы… много жандармов… что-то несли… таинственное, страшное…

Я дико вскрикнул и лишился чувств.

Когда я очнулся, то подле меня стоял какой-то маленький человечек в черном мундире, без эполет и давал мне нюхать какой-то острый спирт.

Я открыл глаза. Он быстро пощупал мой пульс и сказал негромко жандармскому чиновнику, который стоял впереди всех:

– Обморок и легкий лихорадочный припадок… больше ничего! – И он отошел в сторону.

– Мы должны исполнить над вами порядки, которые предписывают нам узаконения, – сказал полковник мягким, но несколько осипшим голосом. – И прежде всего мы должны переодеть вас. Потрудитесь раздеться.

Я сидел на постели и не понимал, чего от меня требуют. Голова страшно болела.

Полковник кивнул жандармам, и трое из них бойко, со звоном шпор подошли, подняли меня с постели и начали быстро раздевать очевидно привычными руками. Я не сопротивлялся.

Меня одели в казенное толстое белье, в серый арестантский халат. Мне было страшно холодно. Я дрожал, и зубы мои стучали, как в сильном лихорадочном пароксизме. Мне хотелось смеяться и плакать, и только внутренний неугомонный голос постоянно напевал мне:

– Lasciate ogni speranza!.. Lasciata ogni speranza!..

– Все ваши вещи и деньги, – говорил сипло полковник, – будут в целости и будут возвращены вам или вашим родным. В вашем бумажнике находится 345 рублей. – И он, сосчитав деньги, снова положил их в бумажник.

– А в вашем кошельке… – И он взял кошелек из рук жандарма.

И вдруг одно воспоминание как молния прошло сквозь мой мозг.

– Полковник!.. – вскричал я. – Оставьте мне одно, только одно… Ради Бога!.. В бумажнике – маленький медальон с миниатюрой на кости…

Полковник медленно взял бумажник, вынул портрет, развернул бумагу, в которой он был завернута, и спросил:

– Чей это портрет?

– Это… это моей бедной… мам… матери… – едва я мог проговорить сквозь страшную стукотню зубов и рыдания, которые подступали к горлу.

– Этот портрет будет вам возвращен сегодня же, – сказала он, подозрительно смотря на меня и медленно завертывая миниатюру снова в бумагу.

Я не мог долее сдерживать судорожный, истерический пароксизм плача, который вдруг накрыл меня. Я упал на подушку и громко, визгливо зарыдал, как маленький ребенок.

Полковник, жандармы, конвой – все тихо, торопливо удалились. Загремели запоры, раздались опять гулкие шаги по коридору, и все снова покрылось гробовой тишиной.

Lasciate ogni speranza!.. Lasciate ogni speranza!..

Два или три дня (наверно не помню сколько) ко мне никто не являлся; только в обычные часы приносили обед, до которого я почти не дотрагивался. В эти дни я пережил такие душевные муки, каких не испытал во всю мою жизнь. Иногда мне казалось, что я схожу с ума.

Я принимался несколько раз за тетрадь или вопросные пункты; но в голове шумела такая буря, что я не мог даже понять самих вопросов. И чем долее я вдумывался в них, тем сильнее болела моя голова и тем темнее становился для меня их смысл.

Наконец я дошел до полной апатии. Мне было все равно: жить или не жить. По временам, лежа на постели, я воображал себя в гробу, старался ни о чем не думать, ничего не чувствовать, голова слегка кружилась, в ушах раздавался легкий мерный шум, и мне было сравнительно хорошо.

Спал я только днем, и то немного, а всю ночь дремал на стуле. Просить, чтобы меня перевели в другую камеру, где не было бы мокриц, я не хотел.

На третий день утром не помню как я перешел в полусне на постель, заснул как убитый и, вероятно, проснулся поздно.

Прямо на мою постель, на мои руки ярким пятном светило солнце, и от этого света вся моя мрачная камера совершенно преобразилась, приняла как будто праздничный вид.

«Господи! – подумал я. – Ведь бывают же положения гораздо хуже, более отчаянные и безнадежные. Были же люди, которые спасались от смерти, по-видимому неизбежной, и все на свете в руках невидимых. Того, кто один владеет судьбой человека. Пусть смеются над фаталистами. Пусть отрицают Провидение и ставят на место его закон… Ведь это только замена названий, и сущность дела нисколько от того не меняется!..»

В первый раз во время моего заключенья на меня сошла потребность молиться – робкая и стыдливая. В первый раз мною овладело умиление, слезы покатились из глаз, и я молился мысленно горячо, с полной покорностью Невидимому, но более сильному, чем мы, и более… О! Гораздо более Кроткому и Любящему.

Странное дело! Мне явственно послышался в это время голос моей матери. Она как будто сказала: «Верь и надейся!» Пусть назовут это галлюцинацией заключенного, но только в это самое время двери моей камеры отворились, и шум людской жизни ворвался в мои уши.

До этого мгновения я не слыхал ничего: ни обычных громких шагов конвоя, ни стука также громкого дверных замков и затворов.

Я вскочил с постели. Передо мной стоял жандармский полковник без всякого конвоя, совсем не тот полковник, который переодел меня в арестанта. Нет, это был довольно низенький, толстенький, казалось, добродушный человечек. Он стоял и заливался искренним, радушным смехом, который так гармонировал с солнечным пятном на моей постели и с праздничным освещением моей камеры.

– Ха! ха! ха! Спит сном праведным! О золотая юность!.. О чистая душа! Ха! ха! ха!.. Спит, когда на дворе давно уже час! Спит, когда к нему входят с шумом, с звоном, с бряцанием, уходят, опять входят, – а он все спит… Ха! ха! ха!

Без всякого сомнения, смех этот только казался искренним. Полковник хорошо, в совершенстве играл свою роль, но смех его, хотя и деланый, был страшно соблазнителен. Я невольно улыбнулся, поклонился приветливо и сказал:

– Желаю вам доброго утра, полковник!

– Доброго утра! Ха! ха! ха!.. Доброго утра, когда нам обедать пора! ха! ха! ха!.. Ах! ах! Молодой человек!

И затем вдруг, таинственно нагнувшись к моему уху, он прошептал.

– Я принес вам добрую весть, молодой человек! – И он потрепал меня по спине. Положение ваше совсем не так дурно, как вы думали… вовсе не так дурно, и в доказательство мы вас сейчас переведем в другую светлую камеру и угостим как следует, и согреем, и проветрим… как зимнего таракана! Ха! ха! ха! ха!

– Переведите, пожалуйста, полковник! Здесь ужасно сыро… и… мокрицы…

– Мокрицы! ха! ха! ха! Это и есть наши тараканы. Ха! ха! ха! Мерзость страшная, пойдемте! Пойдемте отсюда скорее. – И он взял меня под руку и вывел из камеры.

В стороне неслышно и недвижно стоял конвой, и, когда мы двинулись по коридору, он медленно пошел за нами.

Мы вошли не в камеру, а в комнату, которая показалась моим глазам, отвыкшим от света, весьма светлою, хотя в ней и было только одно окно, заделанное толстою решеткой. В середине стоял небольшой стол, и на нем был накрыт обед или завтрак на два прибора. Все было сервировано просто, но чисто. На столе стояла даже бутылка красного вина. (Медок «Сент-Жюльен», и весьма порядочный, как оказалось впоследствии.)

– Вот вам, мой юный герой! Наслаждайтесь! Кушайте на здоровье! Выпейте вина! Во славу будущего освобождения, – прибавил он тихо и захохотал. – А сейчас приведут к вам вашего товарища… Кого? Это сюрприз! Ха! ха! ха! Ваш прежний друг-приятель! Ха! ха! ха! Видите ли, как мы верим в вашу невинность! Ха! ха! ха! Доброго аппетита! Никто вам мешать не будет. Положительно никто. Беседуйте, болтайте сколько душе угодно. Доброго аппетита! Ха! ха! ха!

И он вышел. Двери за ним затворились.

Не прошло и двух минут, как дверь, противоположная той, в которую мы вошли, отворилась, и в нее вошел Кельхблюм. Для меня все стало ясно.

«Какая странная и какая грубая уловка!» – подумал я тогда. – «нас нарочно сводясь, чтобы мы tête-à-tête, на свободе выболтали то, что им нужно». (Я тогда не сообразил только одного, что все это могло быть исполнено не так открыто и очевидно для нас.) Но в то же время сердце мое все переполнилось радостью при мысли, что меня сводят с глазу на глаз с моим обвинителем и что я буду в состоянии оправдать себя.

Он как вошел, так и остановился у двери. При виде меня он слегка побледнел, и все лицо его исказилось злобой.

– Кельхблюм! – вскричал я, бросаясь к нему. – Ты ли это?! Мой товарищ! Однокашник! Или это не ты, а какой-то Шварцшлейм, который взвел на меня страшное обвинение?

Он не вдруг отвечал, и отвечать ему, очевидно, было крайне тяжело.

– Я для тебя не Шварцшлейм… – медленно и глухо проговорил он, – не Кельхблюм. – Я для тебя… мститель за мою дорогую сестру… за мою бедную Сару!

И голос его дрогнул. Он стиснул зубы, и при этом они резко скрипнули.

– Пусть отец, пусть вся синагога ее прокляли! Но я… я… – Голос его дрожал сильнее и сильнее. – Я любил… я люблю ее, несчастную… несчастную… вечно!!!

Он более не мог говорить. Припадок сильного истерического плача заглушил его слова. Он оперся о косяк двери, закрыл лицо руками и зарыдал, и застонал, так что сердце во мне сжалось и перевернулось.

Я бросился к нему, я обнял его.

– Кельхблюм! – вскричал я. – Я также любил ее!

Он резко оттолкнул меня.

– Подите вы прочь! – закричал он. – Что значит ваша любовь! Вас… всех… Христовых кобелей! Они только оскверняли ее и влекли в бездну нечестия… – Он открыл лицо, и я никогда не забуду дикого и страшного выражения этого отчаянного лица. Его черты приняли чисто еврейский тип. Его губы как-то распухли, выпятились, тряслись и дрожали. Нос осунулся и загнулся. Глаза широко раскрылись, и небольшие зрачки кружились и прыгали на воспаленных белках. Прибавьте к этому длинные, всклокоченные волосы и арестантский халат.

– Кельхблюм! – вскричал я. – Я неповинен в ее смерти, клянусь тебе…

– Ты неповинен! – вскричал он, со злобой смотря на меня. – Ты неповинен?! А кто же (он даже сказал: кто зе) повинен?! Разве не тебя она позвала на святую службу шабаша… не ты явился на свиданье… на шабаш… И ты смеешь говорить, что ты неповинен! Ее отравили, потому что она осквернила шабаш… А ты смеешь говорить, что ты… неповинен!

– Кельхблюм! – снова вскричал я, складывая руки на груди. – Клянусь тебе, что я даже не знал, что у вас шабаш… Я даже не знал, есть ли кто-нибудь в балагане или нет. – И я протянул к нему руки.

Но он быстро отскочил в сторону. Глаза его дико блуждали. Он что-то бормотал и хрипел. В одно мгновение он схватил со стола нож и кинулся ко мне. У нас завязалась отчаянная борьба.

Но в это время вбежало несколько жандармов и с трудом могли схватить его, до того он был силен, или это была временная сила нервного, бешеного припадка. Он дико стонал и кусал руки жандармов; наконец разразился такими неистовыми, жалобными воплями, когда его уносили, что во мне все задрожало, и я кинулся к противоположной двери.

Из этих дверей, потирая руки, хохоча во все горло, вошел мой прежний весельчак-полковник.

– Ха! ха! ха! «Оленя ранили стрелой!» Успокойтесь, мой юный друг… Успокойтесь!.. Все идет отлично. Ваши фонды поднялись… О! Сильно и быстро поднялись! Вас немного расстроил этот бешеный жид и, может быть, попортил вам апетит. Но все-таки вы не откажитесь разделить со мною хлеб-соль. Садитесь! Садитесь!

И он сел за стол и пригласил меня тоже садиться, потрепывая рукой по подушке стула.

Я тоже сел.

– Полковник! – сказал я. – Меня удивляет одно. Я знаю давно Кельхблюма, с первого курса. Меня удивляет эта резкая перемена. Он был всегда крайне скромный, тихий, застенчивый…

– Ха! ха! ха! Сдержанный… скажите, сдержанный жид, а когда тут «этак отворятся дверцы», – и он повертел около сердца, – то явится такая чепуха в голове, что и на отца родного будешь клеветы и фальшивые доносы представлять… ей-богу! Право!.. – И он вдруг нагнулся ко мне. – Он, знаете ли, немного того – и он повертел около лба – из саней выскочил… ха! ха! ха! ха! Эй! Да что же нам обед не дают!.. Эй! Фью-ю! И он громко свистнул.

Вошли жандармы, поставили обед на стол, весьма порядочный обед и вовсе не тюремный, и затем втихомолку удалились.

– Вы извините за угощение, – говорил полковник, наливая мне тарелку горячего супа. – Мы ведь здесь в монастыре… Ха! ха! ха! Спасаемся… Ха! ха! ха! У нас нет никаких сюперфлю с гарниром. Чем богаты, тем и рады… Ха! ха! ха!

Я с жадностью принялся есть, и суп мне показался очень вкусен.

– Вы ведь, молодой человек, вероятно, не сочувствуете нашему монастырю. По-вашему – это скверное учреждение… ха! ха! ха! А знаете ли, как оно возникло? Наверно не знаете.

Я, разумеется, признался, что не знаю.

– Оно возникло по мысли Государя… да-с! – Он при этом налил себе и мне по стакану «Сент-Жульену», проворчав: – Канальи! Совсем холодный медок подают. – Затем, побегав глазками по сторонам и нагнувшись ко мне, заговорил полушепотом: – Государь призвал к себе нашего начальника и изволил объяснить ему эту мысль. Генерал говорит: я все-таки говорит, неясно понимаю, Ваше Величество. В чем, собственно, будут состоять обязанности членов нового учреждения? Знаете ли?.. Государь вынул носовой платок и подает ему: вот, говорит, возьми и утри слезы вдов и сирот! – А?! Как это вам ваяется? А?! Не правда ли, мысль глубокая, истинно христианская?! А? – И он забегал глазками, которые подернулись слезой. – И вот-с, мы отираем слезы вдов и сирот… Ведь, чай, по вас плачут там… В вашей семье… ваши близкие… и дорогие. А?! Признайтесь, плачут?!!

Я вспомнил о Лене и кивнул головой.

– Ну вот мы и спасем вас… для ваших родных… ха! ха! ха! Ведь по прежним порядкам, по старым учреждениям вы просто сгнили бы в остроге, вас затаскали бы по судам и комиссиям… И вы погибли бы, наверное погибли!.. Теперь… ха! ха! ха! Мы всюду… в самые сокровенные проникаем, и все нам до тонкости открыто. И все мы решаем нашими собственными средствами, быстро чисто… ха! ха! ха! Да что вы не едите? Кушайте, кушайте на здоровые! – И он положил мне на тарелку большую, отличную котлетку со свежим горошком. – Э! Да вы и не пьете?! Ах, молодой человек… молодой человек! – И он долил мой стакан и себе налил еще стакан. – Ну! За здоровье вашей невесты! – И он протянул ко мне стакан.

– Какой невесты?! – Я чувствовал, как я краснею.

– А Елены Владимировны, госпожи Лавровской… вы, может быть, и забыли о ней? Ха! ха! ха! Ах, молодой человек! Молодой человек! Ну! ну! Залпом – все! Дай ей Господи всего доброго! – И он выпил залпом свой стакан, и я сделал то же, хотя голова моя после долгого поста начала кружиться.

Он сделался как будто еще болтливее и бойчее. Глазки его перестали коситься и бегать по сторонам. Он рассказал мне («по секрету»!), как они раскрыли жидовскую махинацию, что донес им Кельхблюм.

– Bсе, каналья, наврал, – признавался он. – Знаете, все вымышленные фамилии, – и все они – проклятое племя! – под двойными фамилиями существуют. По одним бумагам он Кельхблюм выходит, а по другим – Шварцшлейм. И батюшка его (который ускользнул от нас за границу) тоже двойную фамилию носит. Ну, молодой, человек, – продолжал он, – подливая мне в стакан. Я вам рассказал все, что мы знаем. Расскажите теперь и вы без утайки, какой там у них шабаш был, в чем собственно он вас обвинял, то есть относительно своей сестры. Ах, молодой человек! Верьте мне или не верьте. Я ведь стар уж! Все хлопочу ради вашей пользы… Ей-богу! Ради ваших родных. Вот вам крест. – И он перекрестился.

Я рассказал ему начало моей связи с Сарой, но только что я упомянул об ее прежнем любовнике, как он весь переменился в лице, крепко схватил меня за руку и зашикал.

– Ради Бога! Ни слова, ни полсловечка! И думать забудьте! Умрите! Ничего не видал, ничего не слыхал!.. Ах, молодой человек! Ведь я… смотрите, полковник, завтра генерал… У меня Владимир на шее… А если я (и голос его почти совсем прекратился), если я только подумаю заикнуться об этом, то меня сейчас же, в 24 часа, в Минусинск… навечно… навечно!.. Ах! Молодой человек! – И он выпустил мою руку, еще раз оглянулся кругом и вытер салфеткой свою лысину.

Он снова успокоился, и я опять вернулся к рассказу. Но на описании шабаша, или, правильнее говоря, жидовского совещания, я остановился. И хотя мне весьма хотелось высказать все обстоятельно («вот, думал я, представляется прекрасный случай очистить свою совесть русского дворянина»), но какой-то внутренний голос спас меня. Я подробно описал сцену покушения на мою жизнь, описал Сару с кинжалом.

– С кинжалом! – удивился полковник. – Ах, иудина дочь! Вот бы прямо в жидовское пекло! Ведь и братец-то на вас, заметьте – тоже с ножом кинулся. – И он провел пальцем по горлу. – Вот антихристы!!

Затем я быстро перешел к причине моей дуэли, начал говорить о несправедливости приговора, но мой собеседник опять зашикал и замахал руками.

– Ну, молодой человек… Мне уже пора, – сказал он и посмотрели на часы. – У! Пора! Пора! Давно пора! Вас сейчас проводят в новую камеру, более спокойную. До свидания! До приятного свидания! И, помахав жирной рукой, он исчез.

Вслед за ним растворились двери, вошел другой жандармский офицер и пригласил меня следовать за собой. В коридоре меня окружил конвой, и мы двинулись, только в другую сторону здания. Отведённый мне номер был Это была каморка с окном немножко больше, чистенькая, оштукатуренная. И после моей гранитной камеры она мне казалась чуть не раем.

Прошло еще несколько дней, и я привык к этому раю. Я давно уже написал ответы на вопросные пункты. В этих ответах я ничего не скрыл, кроме жидовского заседания. После всего случившегося я счел за лучшее умолчать о нем, и это вышло очень хорошо, по крайней мере для меня.

Делать мне было нечего. Сперва я разгонял скуку сном, но наконец и сон надоел. Я лежал по целым дням неподвижно, стиснув зубы. Невыносимая тоска одиночества сосала мне сердце. Малейшее воспоминание о Лене причиняло жестокий нервный припадок. Я рыдал по целым часам, засыпал и плакал во сне. Много раз колотил я голову о стену до обморока. Несколько раз на меня находил пароксизм отчаянного бешенства. Раз я изорвал наволочку на подушке, изорвал простыни и одеяло. Мне принесли новые и сказали, что если я еще раз это сделаю, то мне оставят один голый тюфяк. Караульный солдат чаще стал заглядывать ко мне сквозь решетчатое окошечко в толстых дверях моей камеры.

Один раз ночью или очень рано утром меня разбудили. Вошел офицер, вошел конвой, принесли свечи, принесли мне мое платье и велели одеваться. Жандармский офицер подал мне мой портфель. Я кинулся на него как сумасшедший, раскрыл его дрожащими руками и вынул портрет моей матери. Я развернул его и поцеловал со слезами, как святыню.

Жандармский офицер подал мне пакет.

– Извольте получить деньги, – сказал он, – 345 рублей.

Я взял пакет и поблагодарил его.

– Скажите, пожалуйста, – спросил я, – куда меня отправляют? На свободу? Да?

Но офицер как будто не слыхал вопроса и что-то тихо говорил жандарму, вытянувшемуся перед ним в струнку.

Между тем меня одевали два жандарма весьма ловко и проворно. Надев мое платье, они сверху накинули арестантское пальто, а вместо шляпы дали мне арестантскую фуражку.

– Готовы? – спросил офицер.

– Точно так, ваше благородие!

И мы отправились мерными шагами по пустынному коридору.

Меня вывели на внутренний двор. Когда после душной тюрьмы меня обдало свежим воздухом утра, то голова моя слегка закружилась. Из глаз брызнули слезы… Я перекрестился.

На дворе стояла телега. На козлах сидел ямщик и угрюмо смотрел на нас.

– Пожалуйте! – пригласил меня жандарм, указывая на телегу, и пособил мне взлезть.

Затем он вскочил и сел возле меня. На козлы сел другой жандарм, и телега тронулась.

Мы ехали целую неделю по Московскому шоссе, сильно испорченному. Почему не ехали по Николаевской железной дороге, – я не знаю. Куда меня везут, я тоже не знал. Несколько раз я обращался к жандарму, то тому, то другому, но оба каждый раз отвечали:

– Не могем знать.

На третий день нашего странствия, уже за Тверью, на какой-то станции, когда я вышел в сени, угрюмый жандарм направился вслед за мной и тихо проговорил:

– Ваше благородие!

Я с изумлением обернулся к нему.

Он, поминутно оглядываясь, достал из-за голенища сложенную вчетверо записочку и подал мне, прошептав:

– Получите, прочитайте, а потом… – И он показал пальцем на рот и энергически глотнул.

Улучив свободную минуту, я развернул записку, на ней было написано карандашом:

Я горячо поцеловал записку и заплакал.

В это время вошли мои жандармы.

Теперь для меня впереди было открытое поле, а главное, была известность и уверенность, что я не погиб. Гроза пронеслась мимо. Она была за мною. Впереди все было ясно.

Впрочем, одно крохотное облачко лежало на сердце, один вопрос смущал ликующее сердце.

Но я гнал прочь это смущающее чувство и жадно вдыхал чистый ароматный воздух, и с наслаждением слушал песни лесных птиц, любовался блеском солнца, зеленью густых дубов и берез, и чуть не каждую минуту оглядывался назад.

При каждом стуке, при каждом облачке пыли позади сердце радостно сжималось, и какой-то нетерпеливый голос выкрикивал в нем: «Лена!»

Но целый день прошел, а Лена не являлась.

Прошел и другой день, и третий, прошла целая, длинная неделя – о Лене ни слуху ни духу.

Несколько раз я пробовал обращаться к моим усатым, гремучим спутникам. Я со слезами молил их сказать, что сталось с нашими, почему они не едут. Ответ был один и тот же, постоянный, неизменный:

– Не могем знать!

В Москве мы пробыли несколько часов и повернули на Тулу, затем прямо на юг.

Когда мы подъезжали к Воронежу, то постоянная тряска в телеге и бессонные ночи до того меня измучили, что спутники мои решились дать мне отдых на сутки, и почти все эти сутки я проспал.

Устаток прошел, но осталась головная боль и неугомонная тоска.

Вечером, на закате солнца, я сидел, опустив голову на руки. Слезы просились на глаза, но я их сдерживал, стиснув зубы.

Вдруг дверь тихонько отворилась, и на цыпочках, чуть-чуть позвякивая шпорами, вошел один из моих спутников. Он подошел к столу и молча положил передо мной большой вяземский пряник, затем так же молча и неслышно удалился.

Я изломал пряник на мелкие кусочки, думая, что внутри его было что-нибудь запрятано; но внутри ничего не оказалось. Это просто была нежность и сострадание старого солдата, который хотел меня утешить, как ребенка, пряником.

Тогда мне было досадно. На первых порах я даже счел это за насмешку. Но теперь я с искренней благодарностью вспоминаю эту черту чисто русского сострадания к несчастному.

После этого односуточного роздыха мы уже ехали без всяких остановок. Я помню то радостное чувство, которое всегда являлось прежде при воспоминании о Лене, теперь мало-помалу начало превращаться в какую-то тупую боль в сердце. Как будто кто-то вдруг сожмет его изо всей силы.

Напрасно я старался себя успокоить, что ничего особенного не случилось, что мало ли какие могут встретиться задержки в пути, что все пройдет, и новая туча также рассеется, и снова настанет ясный день. Внутренняя, постоянная, мучительная тревога не давала мне покоя.

Я помню, как на какой-то станции вечером я вышел, шатаясь вошел в комнату и прилег на жесткий диван!

Не помню, сколько я пролежал на нем. Кажется, меня будили, но только помню, что я катился с какой-то горы и при каждом повороте меня обдавал горячий порыв ветра.

Когда я очнулся, то очутился на стуле, и первое, что бросилось мне в глаза, это тонкая струйка крови, которая била фонтаном из моей левой руки. Вокруг меня стояли люди, но кто именно – я не мог разобрать. Какой-то голос громко сказал:

– Это просто жаром его разморило. Жаркий дух, значит, ему в голову вдарил.

Когда я совершенно пришел в себя и в голове моей прояснилось, только тогда я понял, что мне пускал кровь какой-то случайно подвернувшийся фельдшер или цирульник.

Не знаю, на вред или на пользу послужило мне это кровопускание, но после него я почувствовал сильный упадок сил, и все для меня превратилось в какой-то сон. Все воспоминания и даже дорогая моя Лена отодвинулись куда-то далеко, вглубь, в далеко минувшее прошлое. Я ничего не желал, ни о чем не думал, я просто лежал в полузабытьи на груди или на плече моего спутника, который бережно поддерживал меня, как добрая нянька, и только пересаживался то справа, то слева по мере того, как уставала и затекала его рука.

– Вон, – говорил он, указывая рукой, – и Бештау выглянула. Вон, вон поправке означат…

Но я ничего не понимал. Я чувствовал только, как горный воздух освежительно веял на мою голову.

А тройка неизменно неслась вперед, колокольчик звенел. Меня пересаживали, или, правильно говоря, переносили, как куклу, с телеги на телегу, и постоянно в ушах стоял глухой шум, точно журчанье воды, и постоянное, тяжелое, полудремотное состояние томило меня.

Сколько времени мы ехали, я не знаю. Но, кажется, под конец спутники мои сильно спешили. Они усерднее кричали на станциях, ожесточеннее погоняли ямщиков, пуская в ход не только кулаки, но и ножны палашей. Одним словом, мы летели по-фельдъегерски.

Не знаю почему, но я за несколько часов, чуть не за полсутки начал предчувствовать конец пути. Вероятно, это предчувствие сложилось само собой из обрывков разговоров, которые смутно доходили до моего больного сознания.

Я дремал, когда мы въехали в небольшую крепостцу, выстроенную на скалистых обрывах.

Было уже темно, и накрапывал довольно частый дождь, когда телега остановилась у ворот крепостцы, и я сквозь долившую меня дремоту услыхал кричавший подле меня голос:

– Тобе кажут, что по Высочайшему именному повелению, а ты кажишь, бисов сын, что нельзя отворить ворота. Э! Дурень! Дурень!

И еще нисколько времени постояли мы под дождем. Я опять задремал и, как мы въехали в крепость, ничего не слыхал.

Я очнулся, когда уже телега остановилась и мой спутник снимал меня с нее и торопливо твердил под самым ухом:

– Пожалуйте, ваше благородие, к коменданту! Приехали!

Меня подхватили под руки и ввели или втащили в низенькие сени, а потом в небольшую комнатку и поставили прямо перед грозные очи коменданта Григория Анфилатыча Зерницына.

Спутники мои вытянулись, и старший подал рапорт.

– Что он? Болен? – спросил комендант – низенький человечек с седыми усами.

– Точно так, ваше благородие. Всилу доставили сюда.

– Так сведите его прямо в лазарет к Василию Ивановичу.

– Слушаюсь, ваше благородие.

И затем, вместе со мной, налево кругом марш. И опять я очутился в сенях, на улице, и опять меня поволокли под дождем с горы и на гору по скверной мостовой, по узким улицам, огороженным плетнями.

Кажется, я несколько раз впадал в обморок, и под конец меня уже не вели, а несли – несли несколько солдат и принесли в полковой лазарет.

В лазарете мне в первый раз привелось привыкать к солдатским удобствам жизни, хотя эти удобства и не применялись ко мне во всей их законной строгости. Меня продержали в лазарете около двух недель. Почти с первых же шагов этой лазаретной жизни я был окружен офицерством, которое было радо мне как развлечению среди непроходимой скуки крепостной жизни. Почти каждому привелось мне отдельно рассказать, как и за что я был отдан в солдаты, и каждый пришел к тому заключению, что тут ничего не поделаешь и такова моя участь.

– Какая же участь, помилуйте, – возражал я штабс-капитану Тручкову, человеку весьма солидному, но недальнему. – Тут не участь, а явная несправедливость. Если бы приняли во внимание все обстоятельства и сопоставили бы с одной стороны этого подлеца, который убил мою мать, а с другой…

– Позвольте, позвольте, батенька! – перебил меня Тручков. – А вы почему же думаете, что все это не принято во внимание и притом сугубо? Вы почему думаете, что ваша история с жидами не положена здесь на весы и что на вас не смотрят, как на человека весьма подозрительного и крайне вредного? Ведь для таких людей самое действительное лекарство считается «погибельный Кавказ».

При этих словах у меня вдруг явилась мысль, которая до тех пор мне ни разу не представлялась.

Надо сказать, что в эти две недели я написал три длинных письма к Лене и два к Надежде Степановна. Я просил и молил их написать мне хоть две строчки, я писал им, что я ко всему приготовлен, что бы ни случилось. «Мне кажется легче, – писал я к Лене, – перенести твою смерть, чем то отчаянное состояние неизвестности, в котором я теперь живу день за день, ожидая с часу на час громового удара…»

На все эти письма, как говорится, ни ответа, ни привета. Правду сказать, мы вообще не были избалованы письмами. Но на этот раз, как нарочно, каждую неделю аккуратно являлась посылка с письмами из главной квартиры. Приносили письма к моим соседям, а мне ничего.

– Послушайте, капитан, – спросила я Тручкова, – а могут письма, адресованные сюда, пропадать где-нибудь?

– Редко, но пропадают.

– То есть как редко?

– А вот, если бы вы были присланы под особый надзор, как офицер неблагонадежный, то вы бы могли и вовсе не получить ни одного письма.

– Да ведь я не офицер, а простой солдат.

– Это, батенька, все равно. Все равно, если и простой солдат, да поднадзорный, то он будет получать все письма через коменданта, а комендант имеет право и не отдать то, что он считает вредным для дисциплины крепостных войск.

При этом известии мое сердце сжалось. «Неужели письма от Лены, – подумал я, – лежат у него, у грозного Григория Анфилатыча?!» (Настоящее прозвище его было Амфилохич, но солдаты, а за ними и офицеры переделали его в Анфилатыча, на что он, впрочем, нимало не обижался.)

Я лежал в небольшом, низеньком покое походного барака, сколоченного на скорую руку, и вместе со мной лежали два юнкера и один офицер, весьма угрюмый малый, по фамилии Перезеркин.

В тот же вечер, в который у меня был разговор с Тручковым, я обратился к Перезеркину с вопросом: нельзя ли как-нибудь узнать, нет ли ко мне писем у коменданта?

– А вот завтра придет сюда Семен Иваныч, наш квартирмейстер, так мы от него попробуем узнать. Он закадычный приятель и правая рука Анфилатыча.

Квартирмейстер действительно пришел и обещался узнать. Затем прошло несколько дней тяжелого ожидания, и раз вечером он опять пришел к нам.

– Хорошо, что догадался спросить, – весело сказал он мне, – а не то друг Анфилатыч недоумевал, отослать ли ваши письма назад или передать вам. Очень уж смущал его французский язык, в котором он ничего не понимал. Я, разумеется, разуверил его, что письма ничего опасного для военного положения не представляют. Вот получите!

И он подал мне два письма – одно распечатанное, другое нераспечатанное.

Я схватил их дрожащими руками. Оба письма были от Лены. Кровь быстро прилила к моему лицу.

– Да вам следует ли еще отдавать эти письма? – спросил Перезеркин. – Надо бы того… доктора… Василья Ивановича спросить сперва.

Но я уже весь погрузился в письма. Только досадные слезы застилали глаза и мешали читать.

Одно письмо было написано вскоре после моего от отъезда, другое спустя две недели, и оба письма написаны из моей деревни. Эти письма раскрыли мне такие черты в характера Лены, каких я не ожидал и не предполагал в моей «дорогой сестре» – в этой доброй и тихой девушке.

«Дорогой мой, милый, – писала она, – я знаю, ты исстрадался, а я измучилась за тебя. Но судьбе, видно, не угодно еще, чтобы мы свиделись. Я долго думала прежде, чем решилась остаться здесь. С одной стороны, я думала; как я брошу и не поддержу тебя в твоем изгнании, тебя, может быть, больного душою и телом? Но я подумала, что дело, для которого ты рисковал всем – это дело должно быть дороже для тебя всего на свете; это дело – расследование убийства твоей матери. Я думала, если я брошу это дело и полечу к моему милому, дорогому изгнаннику, то не будет ли мучить его совесть и не упрекнет ли он меня когда-нибудь в том, что я бросила на произвол чужих людей дело, для него священное. (Отец твой хотя также здесь, но ты знаешь, что он все равно что чужой.) Но должно тебе сказать, что вскоре после твоего ареста мы с мамой узнали, что Высочайше назначено расследовать этого дела, и для того послан генерал-адъютант Г., а к нему прикомандирован жандармский полковник С. Услыхав это, я уговорила маму ехать к тебе в деревню и, насколько мы можем, следить за следствием и помогать ему. Я не буду писать тебе, каких душевных усилий мне это стоило. Но я сказала: это должно быть так; иначе я поступлю бесчестно и сделаю его, моего дорогого, бесчестным. И я осталась. Я уверена, дорогой мой, что твоя совесть оправдает меня. Да, впрочем, и оправдывать меня не в чем…»

Я не мог далее читать. Голова моя кружилась. Грудь сдавило. Это была борьба совести с сердцем, и в этой борьбе совесть, к чести ее, вышла победительницей.

О! Как выросла в моих чувствах дорогая сестра моя. При мысли о ней все существо переполнялось тихим восторгом и благоговением, и я, я сам казался тогда самому себе таким мелким, ничтожным перед этой более чем самоотверженной, высокой натурой.

В конце письма Лена писала, что следователи уже приехали и на днях начнется следствие.

«Мы с мамой, – писала она, – не жалеем денег, и нам удалось захватить одного чиновника и одного полицейского сыщика, который будет нам передавать все о ходе следствия».

В другом письме Лена писала, что следствие уже началось, но идет весьма медленно:

«Бархаеву, – писала она, – дозволено по чьему-то ходатайству (!) остаться на время следствия здесь. Степан Иванович (чиновничек, который доставляет нам все сведения) говорит, что Бархаев должен присутствовать здесь в качестве подсудимого, так как ты обвинил его в уголовном преступлении. Но только я не понимаю, отчего же, если он преступник, то его не арестуют, и он свободно разгуливает на свободе. Земские власти – исправник и становые – все у него на откупу, и он ворочает ими, как ему угодно. Мы указали Степану Ивановичу на дело о найденном теле твоей несчастной матери в Рощихинском лесу. Это дело лежало в архиве Ш… уезда, и Степан Иванович очень ловко добыл его оттуда и представил следственной комиссии. Кажется, это первое, на что надо бы было обратить внимание, так как ты указывал на это дело, а между тем о нем как будто вовсе забыли».

Вторая половина письма была написана через несколько дней:

«Мы только что вернулись из П., – писала Лена, – где заседает комиссия. Судьба послала нам неожиданное подкрепление. Сегодня один мужичок принес нам образок, который был найден на теле твоей матери. Он говорил, что купил этот образок у какого-то кума, а этот кум получил его в наследство от своей тетки, старухи и староверки, которая умерла. Этот образок для нас чрезвычайно важен. Он доказывает, что найденное в лесу тело было действительно тело твоей матери. Подлинность образка засвидетельствовал твой отец, а то, что он был найден на шее покойной, подтвердили трое понятых, которые были при осмотре тела».

После этих писем прошло целых три недели, прежде чем я получил новое послание от моей милой Лены.

В эти три недели я выписался из больницы и сделался настоящим строевым казаком. На первых порах меня занимали моя бурка, папаха, шашка и моя служба, тем более что в ней я не видел особенной тягости. Л-ский линейный казачий полк, куда меня отдали, как и все казачьи полки, не отличался сложностью или трудностью фронтовой службы. Здесь не требовалось утомительных маршировок, шагистики, выправки в струнку, тяжелых темпов с 20-фунтовым ружьем. Не нужна была и кавалерийская выправка. Притом офицерство продолжало со мной обходиться вполне человечно.

Каждый вечер мы собирались у кого-нибудь из офицеров: у капитана Борбоденко, Тручкова, майора Лазуткина, поручика Борикова, Прынского или у квартирмейстера Семена Ивановича. Каждый вечер шла картежная игра и бесконечные рассказы о прежних и настоящих кампаниях.

Раз мы собрались у Борикова, играли в вист и в штосс. Семен Иванович пришел поздно и объявил новость:

– Сегодня, господа, приехал комиссар в Грозную, а завтра ждут его к нам.

– Ура! – закричали Лазуткин и Бориков. – Значит, кутим!

Комиссары всегда приезжали с деньгами, и приезд их отличался гомерическими пирами, или, правильнее говоря, кутежами.

– Что же, господа, – сказал Прынский, – при этом удобном случае не худо бы было устроить бал.

– Ну вот! Изобрел! – закричал Тручков. – Откуда юбок достанем?

– Эка не нашел добра… Наших пятеро, пригласим из Грозной, из штаба. Такой бал припустим, что даже черкесы заохают.

– Сейчас! Заохают тебе.

Но мысль устройства бала заинтересовала, как новость, большинство, в особенности молодежь, которая вздыхала по нашим крепостным дамам.

– Мы, господа, позовем грузинок, – ораторствовал молоденький поручик Винкель. – Пригласим из штаба оркестр!

– Лезгинку! – кричал поручик Корбоносов. – С ложечками! – И он начал приплясывать, прищелкивая пальцем и припевая:

– Джюрьга! джюрьга! дожюрьга-на!

На другой день после фронтового ученья я пришел к Борикову. У него уж было несколько офицеров, и между ними ораторствовал и толстенький человечек в комиссариатском военном сюртуке, пухленький, кругленький, с небольшой лысиной, маленькими бегающими глазками и красным носиком. Это и был комиссар – Иван Петрович Струпиков.

– Да вы что же, господа, предполагаете? – спрашивал он. – Вы думаете, что мы и каши с маслом есть не умеем. Едим-с! Едим и кладем-с исправно в собственный департамент. – И он ударил себя по боковому карману.

– Да никто этого не предполагает! – вскричал Борбоденко. – И никто в том не сомневается! Что вы беспокоитесь! Жрецы и комиссариатские крысы – это уж издревле, всегда, ныне и присно были заправские цапалы-мученики.

– Цапалы, хапалы, крючковики, цепуны, акулы… Ха! ха! ха!

– Позвольте-с! Позвольте, господа! – перебил Струпиков. – Нет-с, позвольте. Мы берем – это верно – берем… Но смею спросить, разве мы это делаем без разрешения и одобрения?

– Как без одобрения!

– Так-с. Позвольте. Я вот вам расскажу маленькую историйку. Был я назад тому четыре года в арестантском управлении, и понадобилось (то есть больше нашему брату понадобилось) на разные исправления при арестантской роте и устройство каменной бани… по анкете-с… сколько вы предполагаете? А? 8 или 7 рублей с копейками!!

– Да баню-то выстроили, что ли? – резко спросил Прынский.

– Нет-с! Грунт оказался некрепкий.

– Ха! ха! ха! – И Струников хохотал сильнее других.

– Нет, позвольте! Позвольте, господа! Я сейчас доложу. В тот год были, правду надо сказать, тяжелые сметы по губернии. Был холерный год. На больных было отпущено из сумм казанской палаты 6580 рублей с копейками.

– А сколько копеек, не помните?

– Нет-с, этого не помню.

– Ха! ха! ха!

– Нет-с, позвольте, господа! От приказа общественного призрения для больницы было отпущено 6,50 и рубль с копейками; да на исправление ночлежного здания в селе Красная Горка 4,9 и 7 рублей с копейками; да на постройку ночлежного здания по сибирскому тракту в Высокой Горе – 11,28 и рубль с копейками; да на исправление этапных зданий в Бурундуках и Бикбулатове 7,28 и рубль с копейками. Вот какие куши!

Но пословица говорит: крупный баран не бык, а мелкие барашки стоят быка. А этих мелких барашков разных там: где 200, где 500, где 700 рублей, – и набралось всего-навсего… сколько бы вы думали?

– Ну! 20 000, – догадался Бориков.

– Нет-с! Поднимите выше, да и подержите: 52 915 рублей с копейками. Вот какая крупица!!

– Откуда же взяли эту крупицу?

– С земских повинностей.

– Так это вы с православных мужичков содрали!! – вскричал Тручков.

– Да-с, с них-с самых… Но позвольте же, господа, ведь все это было, так сказать, с одобрения. Смета была представлена на утверждение, и господин министр финансов нашел, по рассмотрении ее, что «из числа включенных в оную расходов, одни основаны на последовавших Высочайших повелениях и разрешениях правительства, прочие же предположены губернским начальством на исправление и постройку этапных зданий, устройство коих необходимо… а посему смету сию и раскладку на будущий год утвердить…»

– А арестантов-то освещали и просвещали?

– А то как же-с. На расходы, на освещение, на отопление введено в смету на удовлетворение К. градской думы 1118 рублей с копейками.

– А сами-то грелись?

– Ха! ха! ха!

Струпиков пожал плечами.

– Смотрителя, известное дело, грелись и освещались… – сказал он смиренно. – А мы, так сказать, только пенку сняли.

– Ха! ха! ха! ха!

– А сколько каждогодно собирается повинностей? – спросил серьезным голосом Лазуткин.

– В этот год должно было быть собрано около 5000 рублей.

– Так это вы ухитрились увеличить смету более чем в 10 раз. Молодцы!

– Да! Позвольте же-с! Ведь холерный год!! Затем подошли разные статьи…

– А сколько собирается с души каждогодно?

– По одной копейке с души.

– А вы насколько увеличили сбор?

– Да ведь говорят же вам, что необходимо было.

– Да насколько, насколько?

– Всего-навсего пришлось по 914 копеек с души.

– Ух! – крикнул Лазуткин.

– Да помилуйте, господа, что же с значит мужику в год 9 копеек?! Меньше гривенника-с! Ведь он, каналья, каждый день больше в кабак стащит. Ей-богу-с!

– Да ведь с него содрали не гривенник, а по крайней мере пятиалтынный.

– Известно, нужно что-нибудь и сборщикам, чтобы того… соскользнуло.

Чугуров, высокий брюнет с длинными усами, который молча расхаживал все время по комнате и курил трубку с длинным черешневым чубуком, медленно подошел к Струпикову и, расставив широко ноги, сказал, укоризненно качая головой:

– Ах вы подлецы, подлецы! Раз…

– Позвольте! За что же-с!

– Господа! Господа! – вскричал Бориков. – Зачем же терять боевые заряды в мирной кампании?

– За что же-с вы ругаетесь? – начал робко оправдываться Струпиков. – Да разве в военном деле не ухищряются… не берут…

– Берете вы, подлые комиссариатские крысы!

– Нет-с, извините. Берут и батальонные командиры, и батарейные, и бригадные… Как только есть где хозяйство, там сейчас и экономия…

– Экономия! Ха! ха! ха!

– Да-с! Экономия! Если бы я не выгадывал, то у меня все солдаты были бы и наги, и голодны.

– Выгадываете вы! Как же, в вашу мошну! Кислыми полушубками одеваете солдата, да зелеными сухарями их кормите.

– Господа! О чем баталия? – спросил весело, войдя в комнату, Семен Иванович.

– Да вот-с, помилуйте, – обратился к нему Струпиков, – напали на меня и ругательски ругают за то, что я пользуюсь… Извольте-с спросить, кто теперь не пользуется?.. И как же можно бы было жить человеку, если бы он не пользовался?

– Правда! Правда! Raison-comparaison! – И он прибавил вполголоса: – Ведь эти господа (он указал на всех нас) все идеалисты, бессребреники. Им бы только рубить, валять и швырять.

– Да теперь, – продолжал Струпиков, – я вам скажу во всей то есть природе… Посмотрите-с, например, пчела, плодовитое насекомое, а разве не пользуется… Если бы она не брала взятку, то и меду не было бы…

– Ха! ха! ха! – разразилось все офицерство. – Ах вы пчелы медовые!

– Трутни вы подлые, – отрезал Чугуров. – Трутни, что мед у трудящихся пчел таскают!

– Да позвольте наконец, – продолжал Струпиков, нисколько не смущаясь этим определением. – Разберите всю, так сказать, государственную машину. На чем она держится? На мази-с!.. Ее мажут, она и идет. А без подмазки не только ни одна машина, колесо у простой телеги не будет идти.

– Ах! Шут! Ха! ха! ха!..

– Ах вы… немазаные колеса!

– Нет-с, мы подмазанные! – сказал Струпиков с достоинством и тут же сам расхохотался. – Да вот, господа! – вдруг заметался он. – Позвольте представить вам государственную машину на планту… Любопытная вещь! Это мне один приятель на днях из Питера привез. – Он пошел к окну, взял с него свой портфель и, отперев его каким-то хитрым «английским» ключиком, вынул из него три больших листа, сложенных в восьмушку. Он развернул листы перед нами на ломберном стол. – Вот-с, господа, извольте полюбоваться.

– Что это такое?

– Это-с? – И он прошептал таинственно: – Движение какой-либо входящей бумаги по присутственным инстанциям. Вот это-с – движение по земским инстанциям. Это-с движение по губернским порогам, а это-с (и он указал на третий лист) движение ее в правительствующем сенате.

На каждом листе было нечто в роде родословной – были маленькие квадратики или прямоугольники с подписями: повытчик, помощник столоначальника, столоначальник, начальник отделения, секретарь, член присутствия и т. д. На первом листе и на половине второго путь бумаги был означен черной чертой, на остальных листах этот путь мало-помалу принимал красный оттенок.

– Вот-с! Извольте посмотреть! – демонстрировал Струпиков. – Сколько инстанций должно пройти каждое прошение, прежде чем оно поднимется, так сказать, в высшие сферы. И везде непременно оно должно оставить след, чтобы не скрипело. В низших инстанциях путь, так сказать, не представляет особенных затруднений. Но в высших он становится все более и более красным.

– Да где же это печатано?! – удивился Боровиков.

– Это-с? Во II Отделении Собственной Канцелярии Его Императорского Величества, – ответил Струпиков и продолжал таинственным шепотом: – Мне это приятель доставил по секрету. А, собственно говоря, это сохраняется в тайне.

– Ну! А господин министр юстиции это видел?

Струпиков при этом пожал плечами.

– Изволили рассмотреть, одобрить, но содержать в тайне и в публичное обращение не пускать.

Но тут я не выдержал и вмешался в разговор.

– Да как же, – вскричал я, – он… с такой силой, с такою крепостью воли не может искоренить этого систематического обирания.

Струпиков посмотрел на меня удивленно.

– Не может-с! – сказал он тихо, но с уверенностью. – Не может-с, ибо тут сила природы. Все берут, все, и ничего не поделаешь.

– Ну, врете, почтеннейший! – вскричал Боровиков. – Я знаю многих, которые вовсе не берут.

– Не спорю-с. Но оные многие бедствуют и в конце концов погибают. Но те, которые живут правильно, те берут-с не стесняясь. И это истинные добрые христиане. Да, позвольте вас спросить (и он нагнулся к Боровикову), граф К. берет-с или нет? Как вы полагаете?

– Ну, это известный хапуга.

– А гр. П…?

– Не знаю!

– А я так знаю-с. Вы, может быть, не слыхали историю, отчего пострадал К., директор гранильной фабрики, а я знаю-с. Оттого, что у супруги графа изумруды оказались крупнее, чем у графини N.

– Не может быть!

– А позвольте вас спросить, Вр– берет?

– Да-с, берет не скрываясь. Еще третьего года ему прислал пароход главноуправляющий заводами У… горного хребта и назвали оный пароход Вр—. По поводу сего еще случился анекдот: когда этот пароход спускали на Неве, то пароход с разбегу врезался в глинистую мель. А светлейший, который при этом присутствовал и говорит: вот, смотрите, смотрите, Вр– в глинку врезался!

– Ха! ха! ха!

Но мне вовсе не было смешно, я помню, напротив, в глазах явилась весьма печальная картина. «Как, подумал я, – неужели даже всесильная воля Государя бессильна искоренить это взяточничество, которое сверху до низу, из конца в конец покрывает и опутывает несчастную Россию. Все в руках взятки, и мое дело точно так же зажато теперь в руках этой всесильной гадины, которая полновластно царствует и правит целой громадной страной… Тяжело! Невыносимо тяжело!»

– Да что же, господа, – сказал Боровиков, – мы все рассуждаем о неподобающем предмете. Что мы за бессребреники собрались тут философствовать. Ну берут, так берут! Ну их к зеленому к… под шанцы! У нас ведь реванш!

– Да! да! Реванш, – встрепенулись все. – Иван Петрович, не угодно ли?

И Струпиков торжественно подошел к ломберному столу, где уже лежали карты и мелки, расстегнул сюртук, вытащил толстый бумажник, и все приступили к делу.

Я незаметно вышел вон.

В последнее время на меня опять нашла непроходимая тоска, с которой невольно должно было мириться.

«Чем кончится следствие и когда я увижу мою добрую Лену?» – спрашивал я себя.

Машинально, по привычке, я пришел на крепостную стену, сложенную из плитняка, сел, свесив ноги вниз, и стал смотреть вдаль, на дорожку, которая спускалась с горы. По ней привозили нам почту из главного штаба.

Сухой ветер поднимал пыль и сдувал пожелтевшие листья чинар. По дорожке медленно тянулись какие-то арбы. Их вели солдатики. Впереди обоза ехал офицер на вороной лошади.

Недалеко от меня на стене стоял наш вахмистр Фердусенко.

– Что это за обоз? – спросил я его.

– А эвто, ваше – благородие, едуть к нам за порохом с Грозной. Пороху там не фатат, так за порохом едуть.

Я дождался, пока обоз въехал в крепость и пошел к себе. Осенний день быстро клонился к вечеру. Уже смеркалось.

Я жил в небольшой плетеной хижинке, обмазанной глиной. Я нанимал эту хижинку у одного казака за 3 рубля в месяц.

Хатка моя была из плитняку, с плоской крышей, обмазанной известкой. И по правде сказать, комфорт моего помещения был весьма плохой: меньше десяти квадратных аршин, складная, поломанная кровать, которую я приобрел по случаю, простой стол и три подержанных стула, которые я купил у одного армянина. Из этой рухляди делали исключение только два кавказских ковра и медный умывальник. Должно сказать, что эти восточные умывальники составляли предмет конкуренции между нашим офицерством, и за них платили крайне дорого.

Повалявшись с часок на постели и не зная, что с собой делать, я отправился к майору Лазуткину, у жены которого обыкновенно собирались наши крепостные дамы.

На дороге я встретил подпоручика Красковского, очень хорошего малого, всегда готового делить со всякими и горе, и радость.

– Куда бредешь повеся нос? – спросил он меня.

– Иду к Марье Александровой хандру размыкать.

– Обедать там будешь?

– Может быть.

– Ну и я приду. У Боровикова идет гомерическая игра. Приехала какая-то комиссариатская крыса.

– Я был там.

В это время к нам подошел офицер, которого я встретил во главе обоза с арбами. Это был молодой человек лет 22–23, красивый, смуглый, с небольшими черненькими усиками.

– Господа, – спросил он, – не можете ли указать, где квартира капитана Боровикова?

– Как же, как же… С удовольствием даже провожу вас, – вскричал Красковский и двинулся по улице. Я пошел вместе с ними, собственно потому, что девать себя было некуда.

– Вы, кажется, из Грозной приехали?

– Да. Позвольте познакомиться. Поручик Квашников.

– Очень приятно. А это у нас сосланный, – указал на меня Красковский и назвал мою фамилию.

– Ну, что у вас там? Ничего не слыхать?

– Ничего! А вот у вас, кажется, того… собираются.

– Н-нет. Помилуйте… мы здесь живем, как у Христа за пазухой.

– Нет, серьезно. Я слышал, что на вас собираются сделать нападение, что даже комендант крепости доносил об этом в штаб, но оттуда ответили, что им лучше известно и что никакого нападения не будет.

– Это Анфилатач доносил? Ха! ха! ха! Помилуйте, разве можно верить его донесениям.

– Я не спорю. Может быть, и нельзя. Но штаб вообще не верит никаким донесениям, а вы согласитесь, что нельзя же отвечать так: мы-де лучше вас знаем! Вы здесь живете: кому лучше – вам или штабу – знать, что делается кругом вас.

– Это совершенно верно. Но донесение Анфилатыча… Ха! ха! ха!

– Может быть, оно и неверно, но знаете ли… Я вот послан за порохом. И, признаюсь, сам напросился на это поручение, но… я подожду еще порох везти. Потому, во-первых, что порох вообще лакомая вещь, а во-вторых, у меня есть основание предполагать, что все равно нападение будет сделано если не на обоз, то на крепость.

– Помилуйте! Целых десять лет, больше десяти лет стоит крепость спокойно. Никто, ниоткуда…

– А вдруг?!

– Да у нас даже пушек нет. Не знаю, с пяток каких-то наберется, старых, без лафетов. Да и главный артиллерист наш, командир артиллерии Глушков, и глух, и сед, и ничего не смыслит.

Квашников остановился и молча указал на вершины гор, которые прилегали к нашей крепости.

Крепость стояла на широкой холмистой площадке, а на вершинах гор чуть-чуть белели в сизом тумане два-три аула.

– Разве это мирные аулы? – спросил Квашников, указывая на вершины.

И как бы в ответ на это из одного аула вылетел белый дымок, и вслед за ним послышался глухой слабый звук выстрела.

Из другого аула выехала толпа горцев и тихо, как-то таинственно проехала в соседний аул.

– Если эти аулы вздумают стрелять по крепости, – спросил опять Квашников, – как вы полагаете, будут ли пули попадать в самую ее середину… ну, хоть в то место, где мы стоим теперь?

И вдруг мне, да вероятно и Красковскому, сразу представилось все неудобство нашего положения. Крепость ничего не защищала и сама была открыта всем нападениям.

Квашников и Красковский двинулись, а я остался на месте. Я не мог оторвать глаз от этих аулов, которые там в вышине гордо, повелительно высились над нашими головами.

«А может быть, – думалось мне, – там уже сам Шамиль собрал свои лучшие силы. Положим, наша крепостица не составляет для него особенной важности. Но тем не менее, если он ей овладеет и вырежет 300 человек ее гарнизона, то вся долина маленькой горной речки Алаганки будет в его руках».

Я обернулся направо, как бы ища там спасенья, но направо был форштадт, населенный армянами, грузинами и так называемыми мирными черкесами, которые тем не менее в критическую минуту могли оказаться вовсе не мирными.

В осеннем тумане чуть-чуть белела церковь форштадта, на площади и около нее, очевидно, происходило какое-то движение. Точно муравьи копошились, сновали люди, и медленно двигались арбы.

Я посмотрел кругом на стены крепости, и они мне представились каким-то низеньким забором, сложенным из плитняку. На стенах не было ни пушек, ни солдата, ни даже часовых. Да и нигде, кажется, исключая главных восточных ворот, не было часовых.

Около забора мирно спало несколько солдат. Подле них были остатки маленького костра и на нем котелок. В стороне, около сарайчика, стояли две лошади, положив головы друг к другу на шеи и тихо, как бы спросонья помахивая хвостами. Они также как будто спали. Все напоминало какую-то Обломовку, и везде были явные признаки крепкого, беззаботного обломовского сна.

Опустив голову, я быстро зашагал к Лазуткину.

Я нашел там целую компанию. Кроме четырех дам, было еще человека три их поклонников, офицеров разных полков.

Должно заметить, что из всех этих дам я чувствовал невольную симпатию и уважение к хозяйке дома, Марье Александровой Лазуткиной.

Во-первых, она немножко напоминала мне Лену и не столько лицом, сколько складом необыкновенно доброго и простого характера. Она была несколько ниже и полнее Лены, и лицо у ней было круглое, матово-бледное, с необыкновенно большими, блестящими голубыми глазами. Маленькие, пухленькие губки улыбались всегда и всем кротко и приветливо.

Она была молчалива, апатична, но как скоро что-нибудь ее трогало, то все лицо ее изменялось и делалось необыкновенно восторженным, фанатичным, и слова тогда лились у ней как бы сами собою.

Мне кажется, если бы она жила в древнем Риме во время гонения христиан, то она непременно была бы святой мученицей.

В последнюю неделю моего пребывания в крепости я поверял Марье Александровне все, что происходило в моем сердце. Она уже знала мою любовь к Лене. Она (я был вполне в том уверен) любила мою Лену и всей душой мне сочувствовала.

Раз как-то я пришел к ней «темной бури черней» и горько жаловался на судьбу, на непроходимую скуку, одиночество.

– Послушайте, – спросила она меня, – вы любите Бога?

– Странный вопрос! – сказал я. – Мне кажется, люблю.

– Если вы Его любите, действительно любите больше и выше всего, то все, что кругом нас, все это ничтожно, все это может меняться, умирать, исчезать. Остается одно – наши добрые чувства и наша любовь к Богу.

Я, помню, спросил ее тогда, отчего она не идет в монастырь.

– Оттого, – отвечала она, – что я хочу жить с людьми и любить их.

Как только я вошел к Лазуткиным с расстроенной физиономией, тотчас же Ольга Семеновна Скольчикова закричала:

– Ну! Опять кислый солдат явился!

Марья Александровна протянула мне руку.

– Что с вами? – спросила она. – Какое еще новое или старое горе?

И она крепко пожала мою руку.

– Все тоже.

– Та же хандра с кислым подливом, – определила Ольга Семеновна. – Подите, не хочу с вами здороваться! Пожалуй, еще прокиснешь. – И она отвернулась.

Это была весьма молоденькая дамочка, высокая, стройная брюнетка, с довольно правильным лицом, немного большим грузинским носом и густыми, широкими черными бровями.

Я пожал плечами и молча поздоровался с другими двумя дамами: сонной, вялой немкой, Элоизой Карловной Штейнберг, и с живой, пухленькой хохотушкой Софьей Петровной Гигиной.

– Знаете, господа, что я вам скажу, – обратился я к Винкелю, Корбоносову и Прынскому, – сегодня приехал поручик Квашников из Грозной.

– Знаем, слышали, – сказал Винкель.

– Он полагает, по некоторым данным, что на нашу крепость будет вскоре сделано нападение.

– Неужели! Ах, как я рада! – вскричала Скольчикова, хлопнув в ладоши. – Будет всем занятие, развлечение, а то такая скучища!

– Постой, mа сhere, – перебила ее Марья Александровна. – Это вовсе не шутка. Мы все рискуем быть зарезанными, или нас уведут в плен и продадут туркам.

– Ах, нет! – вскричала испуганно Элоиза Карловна. – Лучше без войны… не надо войны… зачем война! Лучше мирно, с мирными черкесами.

– Ха! ха! ха! – захохотала Софья Петровна. – Так тебя сейчас и спросят: быть войне, или не быть?.. Xa! xa! xa! xa! Сам Шамиль приедет к тебе, ma chère, спросить, воевать ему или нет? Xa! xa! xa! xa! xa!

И она закатилась таким искренним, заразительным смехом, что все захохотали.

– Послушайте, – наклонясь ко мне, сказал тихо Прынский. – Зачем вы пугаете дам, и притом, наверно, совершенно понапрасну?

Но Скольчикова услыхала эти слова. И, прежде чем я ответил, подхватила:

– Да! да! Хорошенько его! Как он смеет нас пугать! У! Кислятина!

– Ну! вас-то нечего пугать, – подхватить Корбоносов. – Вы ведь ни чертей, ни святых не боитесь…

– А тараканов боится… ха! ха! ха! Покажите ей черного таракана, в обморок упадет. Ха! ха! ха! ха!

Винкель между тем пустился доказывать, что этот приезжий подпоручик Квашников должен быть порядочный трус и боится за порох, который ему приведется везти.

– Отсюда, – сказал он, – и вышла сказка о воображаемом нападении. Помилуйте! Кругом полумирные черкесы, которые сегодня, завтра изъявят покорность, а тут вдруг нападение.

– А что же, скажите, бал будет? – спросила Марья Александровна.

– Будет, будет непременно, – вскричал Корбоносов, – не далее как послезавтра. Добыли оркестр Т… полка, будет лезгинка, иллюминация, фейерверк.

– Ах, как это весело! Чудо! – вскричала хохотушка и начала прыгать.

– Послушайте, mesdames et messieurs, сделаемте теперь же, сейчас маленькую репетицию.

– С удовольствием, – вскричал Корбоносов и, ловко подскочив к Ольге Семеновне, пригласил ее на кадриль.

Винкель ангажировал хохотушку, Прынский – Элоизу Карловну, а я пригласил Марью Александровну.

– Ха! ха! А кто же будет у нас играть? Ха! ха! ха!

– Я буду играть, – сказала Марья Александровна, – извините меня, – обратилась она ко мне и затем быстро пошла к весьма старому и разбитому фортепьяну, который стоял в углу комнаты.

– А кислый солдат должен танцевать за даму сам с собой, – присудила Скольчикова.

– Ха! ха! ха! ха! Браво! браво! браво! браво! – И хохотушка неистово хлопала в ладоши.

Марья Александровна начала играть кадриль из Цампы (это была модная кадриль в то время), и мы все принялись танцевать под неудержимый хохот Софьи Петровны.

У Лазуткиных я обедал и просидел часов до семи. Явился Красковский и еще один офицер – Ленштуков. Разговор опять повернул на возможность нападения, но Красковский положительно отвергал эту возможность.

– Помилуйте!.. – говорил он. – Если бы они напали, то напали бы три года тому назад, а не теперь, когда почти все нам принадлежит…

– А скажите: будет бал? – перебила его Софья Петровна.

– Еще бы, разумеется будет на днях, послезавтра. Это решено и подписано.

И опять пошли рассуждения о том, как устроить бал, где его устроить, пригласить ли музыку из штаба или довольствоваться оркестром Т… карабинерного полка.

– Послушайте, господа, это настолько важно, – вскричал Винкель, – что необходимо узнать мнение всех.

– Теперь все у Боровикова. Там с утра игра идет.

– Так надо отправиться к Боровикову и переговорить.

– Позвольте, я схожу, – вызвался я, – и разузнаю.

– Что же? Иди!

– Ступайте! Ступайте! – вскричала Ольга Семеновна. – По крайней мере, никто из нас не прокиснет. А то с вами везде кислятиной пахнет. Не правда ли, здесь, господа, кислым пахнет? – И она, сделав гримаску, начала нюхать воздух.

– Ваш нос в этом случае может считаться авторитетом, судя по величине. – И я низко поклонился ей.

– Как это благородно и вежливо смеяться над физическим недостатком дамы!

– Не менее похвально смеяться и над душевными недостатками мужчины.

– Господа, господа! – вскричал Корбоносов. – Это после, потом шпильки заколачивать друг другу. Отправляйся подобру-поздорову, марш! – И он выхватил папаху у меня из рук, нахлобучил ее мне на глаза, повернул меня и с усердием толкнул в спину.

Я вышел.

Сырой, прохладный воздух пахнул мне в лицо. Моросил маленький дождик. Все небо было закрыто сплошной темной пеленой, и в восьмом часу была уже темная ночь.

В ее сумраке шло какое-то движение. Около стен и на стенах стояли молча люди, чего никогда не бывало. Но я помню, что, занятый тогда своим поручением, я не обратил на это особенного внимания.

У Боровикова были и двери, и окна настежь. И было до того накурено, что не один, а десять топоров можно было свободно повесить.

Я попал в тот момент игры, когда лица игроков бледнеют, глаза разгораются или меркнут, одним словом, когда идет для кого-нибудь критическая, роковая ставка: на весь куш или va bank!

Разумеется, вмешиваться в такую критическую минуту с моим поручением было совсем нецелесообразно, и я отретировался к небольшой группе из трех офицеров, которые сидели в уголку, в стороне.

Это были уже пожилые люди, подполковники и штабс-капитаны, так что я подошел с маленькою нерешительностью, как обыкновенно подходит подчиненный к его начальству, вытянувшись в струнку и приложив руку ко лбу.

– Послушайте, – вскричал подполковник Штурм, – вы не знаете: ваша рота на местах?

– Ничего не знаю, ваше благородие. Я сейчас только от Лазуткиной.

– Надо быть готовым, молодой человек, надо быть готовым.

– А что случилось, смею спросить ваше благородие?

– А то случилось, что мост на Алаганке сожжен (там был деревянный мост) и мы отрезаны. Помощи ниоткуда, и если из Бурной (это была ближняя к нам крепость) не придет к нам на помощь батальон Т… карабинерного полка, то мы все будем уничтожены, поголовно все…

– Как следствие нашей неосмотрительности, прибавьте, – вскричал майор Кустиков и начал выколачивать трубку о подоконник. – Помилуйте! Только и твердили, что нападения не будет, нападения не будет! Да позвольте вас спросить, где на всем Кавказе мы держимся как следует на военном положении? Укажите мне хоть одну крепостцу, в которой мы не спим. Спим месяц, два, три, четыре, а затем просыпаемся… и в экспедицию! Потреплем, сожжем два-три аула и назад – опять в крепостцу спать! А те аулы, которые изъявили покорность, отстраивают то, что было сожжено, и глядь! Опять воюют с нами…

– Как же нужно делать, по-вашему? – осведомился штабс-капитан Назойкин.

– А так-с. Разбили аулы, захватили кусок земли и займи ее и перенеси сюда операционную линию.

– Да это невозможно!

– Нет-с, возможно!

– Нет! говорю вам, невозможно, потому что…

Не знаю, какое бы доказательство привел майор, но слова его были прерваны резким криком на игорном столе:

– Вы подлец, милостивый государь! И таких шулеров честные люди по роже бьют!

И вслед за тем треснул резкий удар полновесной пощечины.

Мы все бросились к столу.

У стола стоял Струпиков, весь красный, и зажимал правую щеку.

– Как вы смеете драться! – кричал он дрожащим голосом. – Как вы смеете бить чиновника комиссариата!

– А вот мы тебе покажем, как мы смеем! – вскричал капитан Борбоденко и в одно мгновение растолкал всех и подскочил к Струпикову с чубуком.

Рослый, крепкий, черный, с громадными бакенбардищами, он был чуть не целой головой выше Струпикова.

Он налетел и с размаху хватил Струпикова чубуком.

Чубук разлетелся вдребезги.

– Караул! – закричал комиссариатский игрок.

– Погоди, вот я тебе покажу, как надо пищать! – И плечистый коренастый Тручков схватил со стола шандал и подлетел к Струпикову.

Трах… и он полетел на пол.

– Карау-у-ул!

Стол опрокинули… свечи, мелки, карты, бутылки, стаканы – все со звоном полетало на пол. Все смешалось в безобразную кучу, в которой раздавались удары и отчаянный, хриплый, жалобный голос Струпикова:

– Ка-р-р-а-у-у-л! Ка-р-р-р-а-у-ул!

Вдруг нежданно-негаданно грохнула пушка, так что все стекла задребезжали. Все вскочили, вытянулись и застыли от изумления.

Но тотчас же, вслед за этим пушечным ударом, раздалась резкая трескучая дробь барабанов, которые отчаянно забили тревогу.

Все бросились к дверям, сталкивая и опрокидывая друг друга, и не успели еще выскочить из дверей, как загремел новый оглушительный удар из пушки, и вслед за ним захлопал беглый батальонный огонь.

«Вот она, пошла потеха!» – подумал я, и какая-то бешеная, пьяная радость захватила дыхание. Помню, мне захотелось броситься в сечу, в самую горячую свалку.

Но я был без карабина и бегом полетел за ним домой.

Дождик по-прежнему моросил. Кругом был темный, непроглядный мрак, и только вдали, на стенах крепости, мелькали огни выстрелов.

Заряжая на бегу карабин боевым патроном, я опрометью бежал на эти огни, к моей роте, которая, по всем вероятиям, была расположена около восточных ворот. И действительно, я там нашел ее.

Когда я бежал, то мимо ушей моих прожужжали две-три шальные пули. Я в первый раз услыхал этот острый, жалобно посвистывающий звук.

Помню, что около сарайчика, где утром мирно стояли две лошади, на меня прямо набежал какой-то черный человек в огромной папахе, а за ним вслед гнался солдат и перед самым моим носом заколол несчастного штыком, проговорив:

– Тобе кажут, что у крепость нельзя бежать.

– Что такое? – вскричал я, испуганно кидаясь на солдата.

– Прорвался, в-бродие у крепость и бежать. Ему кажуть, бисову сыну… – Но я не слушал и бросился дальше.

На крепостной стене шла усиленная работа. Черкесы лезли как бешеные. Они привезли небольшие лестницы и подставляли их к стене, Подсаживая друг друга, с страшными криками они влезали на стену, чтобы найти на ней верную смерть.

Как только один из этих слепых смельчаков достигал гребня стены и захватывался рукой за ее край, то тотчас эту руку отрубала казацкая шашка или острый штык сбрасывал удальца в темное пространство. Там кишел целый ад. Сновали какие-то черти, бесновались, ревели, и один крик, хриплый, исступленный, крик, в котором сливались тысячи голосов, покрывал и рев, и стоны, и шум битвы.

Всюду раздавалось, носилось и стоном стонало в воздухе могучее, оглушительное: «Алла! Алла! Алла! Алла-гу! Алла-га! Гиль-Алла! Алла! Алла! Алла!!!»

И под эту музыку разыгрывалась бешеная, остервенелая резня.

Солдаты кололи не переставая. На место упавшего черкеса являлось двое новых. Ружейные выстрелы с нашей и с их стороны освещали то там, то здесь пространство. На миг вспыхивала перед нами сырая, мокрая стена, с которой кровь широкими струями стекала в крепость. Освещалось озлобленное, испуганное, неузнаваемое лицо, и громко хлопал оглушительный выстрел, посылавший верную смерть в сплошную толпу, бесновавшуюся перед стенами крепости. Как бы в ответ ему гремел другой выстрел из этой толпы, также на миг, тускло освещая почернелое, закопченное порохом лицо в белой папахе.

Я также стрелял, заряжая постоянно карабин и посылая одну за другой пули в толпу. И мимо моих ушей также проносились с каким-то грустным свистом черкесские пули.

Подле меня работали шашками двое молодцов-товарищей – Прошка Лизун и фельдфебель Салматский. Я должен был постоянно видеть, как отрубали пальцы и руки или как полоса шашки со свистом врезывалась в тело горца и брызги горячей крови летели мне в лицо. Я зажимал глаза и не глядя посылал выстрел вперед.

Прошло, может быть, несколько десятков минут, каких-нибудь полчаса этого страшного напряжения, а мне казалось, что я уже целые сутки стою на стене и что когда-то давно передо мною офицеры били комиссариатскую крысу.

Порой голова отказывалась мне служить, и мне казалось, что я не на крепостной стене, а просто при разъезде большого театра. Суматоха и крики со всех сторон… Дверцы карет и двери сеней постоянно хлопают. Огни фонарей мелькают сквозь мелкий дождь и ночную мглу.

Но это было ненадолго. В голове яснело, и снова ужасная действительность развертывалась во всем ее безобразии. Я стрелял… Подле меня рубили… Кровь лилась… Крики и стоны стояли кругом…

– Ей, помоги… помоги! Черти!!

Я оглянулся. В двух шагах от крепостной стены человек пятнадцать тащили пушку. Но тогда, помню, я не разобрал, что такое происходило во тьме кромешной.

Что-то тащили, была какая-то возня… и хотя всю возню освещал фонарь, но и при свете его нельзя было ничего разобрать.

– Пушку никак тащат, – сказал Лизун. – Чай, помочь надо!

– Да! Надо! – сказал Салматский. – Ступай! И ты, Коряков, и ты – Разгонный, и ты – Степанов, ступайте!

Солдатики, которым был отдан приказ, соскочили со стены и отправились.

– А мне можно идти? – спросил я.

– Пожалуй, идите! – сказал Салматский, и мне казалось, что он подумал: все равно помощи от тебя никакой не будет.

Я соскочил и побежал к толпе. Около пушки хлопотал Квашников:

– Ну, ребята! Принимайся живо! Живо! – И он также схватил лямку и потащил.

– Ну! ну! ну! Вот пойдет, пойдет, пойдет… У-У-У!

Я также ухватился за веревку у одного солдата и потянул изо всех сил.

Через четверть часа мы втащили пушку на стену. Двое черкес, должно быть абреков, взлезли под самое дуло, но солдатики спихнули их штыками.

– А что же лафет-то однобокий! – вскричал я.

– Ничего! сейчас устроим, – сказал Квашников, отирая пот с лица. – Свети ты, слепая курица!

И несколько солдат принялись подвязывать какой-то рычаг.

– Неужели же нет лучше пушки?

– И эту насилу добыл! Вон та лучше! – И он кивнул влево, где на стене шла возня и устанавливали другую пушку. – Это ваша подлая артиллерия (тут он выругался совсем непечатно). Едва и эту пушчонку выходил… Говорят: мы-ста лучше знаем, нужны ли пушки или нет! Вот дали дрянь (здесь он употребил тоже более энергичное выражение), изломанную пушчонку, трехфунтовик!

В это время какой-то длинный абрек в нахлобученной на глаза папахе выскочил, как черт, прямо перед нами с пронзительным криком:

– Алла! Алла! – кинулся на нас с поднятой шашкой.

Но Саламаткин, помогавший увязывать пушечный лафет, схватил ружье за дуло и с размаху треснул его по голова прикладом. Абрек полетел вниз.

– Тут говорят: пушка мала, а он со своим Алла, Алла!

– Эту линию необходимо обстреливать, – говорил Квашников. – Заряжай, ребята, картечью!

И около пушки снова засуетились солдаты, но только одни артиллеристы.

– Эту линию потому необходимо обстреливать, чтобы расчистить дорогу, по которой к нам может подойти помощь из Бурной. Это единственная наша надежда и спасение.

– Как! Вы думаете, что сами мы не удержимся?

Квашников отрицательно покрутил головой.

– Готово? Пли! – закричал он, и выстрел грянул.

Вслед за ним поднялись отчаянные крики, стоны, и закипала страшная суматоха.

– Вторая! Пли! – закричал Квашников, подбегая к пушке налево, и снова грянул выстрел. – Заряжай! Заряжай! – кричал Квашников, снова подбегая к нашей пушке. – А вы, братцы, не спите! – горячился он. – Выпалил, накатил и снова валяй, заряжай! Живо! Живо! Живо! Вот так!.. Вот так!.. Пли!..

И снова брызнул картечный выстрел.

– Теперь пойдет! – сказал он. – Бот даст, расчистим. – И он снова снял шапку и вытер лоб платком.

Несколько пуль прожужжало мимо нас.

До сих пор аулы на вершинах молчали. Их вовсе не было видно в темноте темного вечера. Вдруг на ближайшей горе Кара-тау заблестели огоньки и захлопали выстрелы.

– Это старцы и дети надумались помогать своим вождям, – сказал Квашников. Пули чаще начали пролетать мимо наших ушей.

– Вот если бы у них были пушечки три, четыре… хотя бы трехфунтовых, то нам бы пришлось нехорошо. Но где им, горной дичи, иметь пушки, когда мы… мы… великие россияне… – Он не договорил.

Солдат, стоявший подле него с банником и приготовившийся заряжать пушку, громко охнул, выронил банник и схватился обеими руками за плечо, из которого кровь била ключом.

– На перевязочный! – скомандовал Квашников, и другой солдат подхватил и повел раненого.

Но только они подошли к краю стены, как пуля ударила ведшего в затылок, и он, опрокинувшись плашмя, остался на стене, а раненый полетел вниз.

– Заряжай, ребята, живей, живей! Живо, пли! – закричал Квашников.

– И чего они, с… дети, лезут сюда! – обратился он ко мне после выстрела. – Ведь здесь ворота замурованы… Смотрите!

И он указал на целую груду камней, которая лежала позади ворот.

– А если бы они, мухтанские олухи, догадались бы разбить северные ворота, то это бы они любехонько сотворили и ворвались бы, анафемы, непременно ворвались бы!

В это время налево от нас поднялось какое-то движение, какая-то суматоха, женский визг. Что-то несли белое… Что такое?

Оказалось, что в то время, когда неприятель наседал самым отчаянным образом на стену, вдруг явилась туда Ольга Семеновна, вся в белом, с распущенной косой и с крестом в руках. Красковский тотчас же схватил ее в охапку и спустил вниз.

После она объясняла нам мотивы своего появления:

– Вдохновлять, воодушевлять и встретить смерть в рядах храбрых, – говорила она.

– Просто у бабы закружилась голова, и она со страху на стену полезла, – объяснял при этом ее супруг.

Но только что Красковский успел препроводить в безопасное место Ольгу Семеновну, как раздались крики, и завязалась суматоха в самой крепости, позади нашей стены.

Около сарайчика на земле лежало что-то белое. Кругом столпились люди. Несколько фонарей освещали это белое.

В это время мимо нас пробежал Ленштуков.

– Убили! Совсем! – проговорил он.

– Кого убили?! – вскрикнул я, и мне тотчас же представилась Марья Александровна, бледная, убитая, лежащая на земле.

– Позвольте мне отлучиться, – вскричал я, обращаясь к Салматскому, но Салматский вместе с двумя товарищами был занят сталкиванием новой лестницы, которую приставил к стене неприятель.

Не дожидаясь ответа, я почти спрыгнул со стены и с замирающим сердцем бросился к толпе. Я растолкал ее.

На земле лежала наша «хохотушка».

Пуля ударила ей прямо в сердце. Кровь медленно текла из раны. Глаза были сжаты, брови высоко приподняты, полураскрытый рот улыбался. Она как будто хотела захохотать.

– Блаженная смерть! – кто-то проговорил из толпы.

– Господа! Господа! – заторопил Винкель. – Что же мы стоим?! К делу, к делу! Защитников мало! Бери, неси ее в лазарет, в мертвецкую!

Несколько пуль прожужжало мимо наших ушей.

– Позвольте! – вскричал я. – Да где же остальные?

– В хорошем, безопасном месте, под блиндажами, в погребе.

– А это что же?!

– А это вот… сумасшедшая Ольга Семеновна, сама вскочила и ее увлекла. Сама уцелела, а эта несчастная…

– А Марья Александровна где?

– Она в лазарете, на перевязочном. – И он махнул рукой и отправился на свой пост.

Я тоже быстро пошел опять на стену, в ад кромешный, и опять кругом меня захлопали, загремели выстрелы, и опять нескончаемое: «Алла! Алла! Алла! Алла!»

Всю ночь до утра продолжалась эта отчаянная возня. Порой, на несколько десятков минут, на каких-нибудь полчаса она как будто затихала. Выстрелы почти прекращались. Неприятель не лез как бешеный на стены, и даже его фанатичное «Алла!» замолкало.

(Так замолкает надоедная боль в ране, и больной отдыхает на несколько минут до нового, более жестокого приступа.)

С нашей, восточной стороны, впрочем, нападение давно уже ослабело и наконец совсем затихало. Пушки, или, правильнее говоря, картечь, сделала свое дело и успокоила неугомонных.

Но эти неугомонные устроили из камней завалы и залегли шагах в 30 или 40 от стены.

На рассвете все кругом крепости успокоилось. Наступило полное затишье. К нам пришли Винкель, Красковский и еще несколько офицеров.

– Кажется, отхлынули, – сказал Красковский.

Салматский заглянул за край стены, около которой выдавался бастион.

– Ваше благородие, – проговорил он шепотом, – их здесь видимо-невидимо у самого бастиона. Во! во! во! Ровно тараканы… У-у сколько!

Я тоже выглянул из-за стены. Но в то же самое мгновение град пуль полетел в меня и что-то обожгло мне левую руку выше локтя.

Я схватился за рану, по руке струилась кровь.

– Ступайте скорее на перевязочной пункт, – вскричал Красковский.

Но я почти не чувствовал боли; вероятно, от сильного возбуждения.

– Нет! Зачем? – сказал я. – Перетяните мне только руку. – И я вынул и подал ему носовой платок.

Он добросовестно перевязал мне рану, затем вынул свой платок и хотел подвязать мне руку.

Я было воспротивился ввиду того, что и сам он может быть ранен, и платок может понадобиться.

– Да у меня их целых три… Я ведь учен и запаслив.

Квашников также заглядывал вниз за края стены, и хотя каждый раз на него сыпались пули, но ни одна не задела его.

– Тут надо ручными гранатами, – сказал он в раздумье. – Их ничем другим не выбьешь. Пойти опять к вашей дряхлой артиллерии просить гранат, – сказал он со вздохом.

И он отправился к Глушкову.

С нашей «дряхлой» артиллерией, то есть с подполковником Глушковым, произошла у него жаркая стычка.

– Я его убеждаю, – рассказывал потом Квашников, – что без гранат ничего не поделаешь, а он вдруг говорит: у нас партия только что получена новых гранат… еще не пробованы. – Так дайте, мол, их сюда, мы их попробуем! – Вы, говорит, молодой человек, в деле еще неопытны. Предоставьте судить людям более сведущим. – Ну! Тут уж я обозлился… Подступил, знаете ли, к нему и по-российски… видишь, говорю, это? И показал ему кулак. Если, говорю, ты, такой-сякой, не отпустишь сейчас гранат, так я тебя по-черкесски!

– И что же?

– Вон, видите, несут!

И вдали действительно показалось несколько человек солдат, которые несли на носилках кучки гранат.

Квашников отрезал кусок пальника, зажег его у фитиля и начал ждать.

Когда прибыли гранаты, он схватил одну, зажег фитиль и начал его раздувать. Когда фитиль достаточно разгорелся, он, разбежавшись, с размаху кинул гранату за угол бастиона.

Грохнул выстрел с каким-то особенным, сухим треском, и тотчас вслед за ним раздались стоны, крики, и черкесы выскочили из их убежища и побежали по полю. Вслед за ними посыпались пули со стены.

Квашников запалил другую гранату и кинул ее за другой бастион.

Между тем неприятель с новыми силами и с новым остервенением опять полез на крепостные стены, и снова зазвучала та же отчаянная музыка.

От бессонной ночи и, может быть, от потери крови у меня кружилась голова, и я отправился в лазарет на перевязочный пункт.

Там было темно, чадно, пахло кровью. Масляные лампы тускло горели. Василий Иванович и его помощники, подлекари и двое фельдшеров, усердно работали, и вместе с ними стояла у операционного стола и подавала бинты и корпию Марья Александровна.

Она была бледна, очевидно, утомлена. Но лицо было сосредоточенно, спокойно и все сияло сознанием величия исполняемого долга. Глаза ее блестели необыкновенным блеском.

В то время еще не было у нас сестер милосердия и Красного Креста. Видеть женщину в солдатском лазарете, а тем более на перевязочном пункте было делом непривычным.

– Что, и вас задело? – удивилась она, увидав меня.

– Но как же вы здесь? – вскричал я. – Да вы… устанете.

Я совсем не то хотел сказать, но это слово подвернулось.

В это время Василий Иванович отнял руку у солдата, который сидел на операционном столе, и бросил ее в угол. Она упала с каким-то мягким, глухим стуком.

Я вздрогнул.

– Снимите сюртук, – сурово обратился ко мне Василий Иванович, поправляя очки окровавленными руками. С его кожаного фартука также текла кровь.

Два солдата бросились ко мне и живо сняли с меня сюртук и рукав рубашки с раненой руки.

– Пустое! – сказал он, осмотрев руку. – Biceps – насквозь. – Перевяжи! – приказал он фельдшеру, и тот принялся мне перевязывать грубо и неумело.

«Это не руки дорогой Лены!» – подумал я, и невольная судорожная спазма сжала мне горло.

Когда перевязка закончилась, я заглянул в другие комнаты, где лежали раненые. В той комнате, в которой я прежде лежал, положили двух юнкеров и одного офицера.

Я зашел в мертвецкую. Там тихо горела лампочка и лежал убитый офицер Случиков. В одном углу на койке лежала несчастная Софья Петровна, а подле койки на полу сидел ее муж, положив голову на ее окровавленную грудь, точно прислушиваясь и ожидая, не дрогнет ли сердце? Нет ли хоть тени надежды?

Я тихо, на цыпочках вышел из лазарета и машинально пошел на свой пост.

– Смотрите-ка, ваше-бродие, – что наделали его бродие!

– Кто?

– Да, Квашников.

Я оглянулся и изумился.

Вблизи уже не было черкесов, а около бастионов были буквально целые груды тел.

– Швырял да швырял гарнатки-то… Страсть что погибло этой нечисти. А мы не умеем швырять-то. Вот Микитку Разгонина сразу уложила. Как он ее раздул, а она как чварканет его! Всю ему голову скрозь разнесла. Вон там лежит, сердечный. – И он мотнул головой за стену. – Мы гарнатку-то кинули, знашь к «нему», а «он» подхватил, да перекинул, подлец, опять к нам вон там у выездных ворот. Такой переполох одна гарнатка набурдовала… страсть!

Но я не слушал его, а смотрел вдоль стены, по которой прямо к нам быстро шел позади солдат какой-то офицер с черным лицом. Только когда он подошел и заговорил, я узнал его.

– Квашников! Вы ли это?

– Я, я… а что? Опалился? Немного!

Брови у него были выжжены, лицо все как у трубочиста, и весь воротник и мундир в крови.

– Это я, знаете, впопыхах… все раздувал фитили у гранат, вот меня и опалило.

– А это что у вас? – вскричал я, указывая на кровь.

– А! Черт возьми! Я и не заметил. Это где-то меня, должно быть, царапнули… Знаете ли что? Пойдемте осматривать позицию.

– Как позицию! Вам нужно осмотреть сперва рану…

– Ну вот! Стоит с д… возжаться! Пойдемте!

В это время к нам подошли Боровиков, Лазуткин, Красковский и еще человек пять офицеров.

– Ну, поздравляю, поздравляю! Задали вы им гону со звоном!

И все жали руки Квашникову.

– Пойдемте, господа, позиции осматривать! Теперь уж он мирный.

И он указал на поля и горы.

Мы сошли со стены и вышли на дорогу через выездные ворота.

Серый утренний туман застилал горы, на которых по временам вспыхивали то там, то здесь огоньки выстрелов и жужжали, никого не задевая, какие-нибудь шальные пули. Дождь перестал. Мы пошли около крепостных стен.

Всюду на валу белели, валялись голые трупы.

Под ружейным и картечным огнем черкесы успевали раздевать убитых, с быстротой и ловкостью записных мародеров, и уносили платье.

Сначала они, в пылу битвы, не забывали уносить и трупы убитых, но затем, когда огонь стал невыносим, они только их раздевали, а самые тела бросали гяурам.

То там, то здесь белели кучки мертвецов. Очевидно, что около убитого, которого желали унести, возилось несколько смельчаков, которые сами ложились мертвые около своего товарища.

В особенности много трупов лежало около бастионов. Здесь работали «гарнатки» Квашникова.

И в каких странных позах падали и умирали, сражаясь за свои родные горы, эти страдальцы-фанатики. Один весь вытянулся на коленях и приподнял руки к небу. Другой весь съежился и закрыл голову руками. Третий сжал кулак и поднял его, точно грозит врагу, которого уже не видят его потусклые стеклянные глаза.

На многих трупах были язвы и следы ужасной заразительной болезни, которая свирепствует между всеми горцами.

Но всего ужаснее, невыносимее было смотреть на те страшные раны, которые нанесли казацкие шашки, солдатские штыки и осколки квашниковских «гарнаток».

В особенности никогда не забуду одного трупа, который лежал у самой крепостной стены. Это был рослый, красивый брюнет с длинными черными усами и с бритой головой, которая вся была точно выкрашена синей краской. Этот красавец, очевидно, схватился правой рукой за стену крепости, и эта рука была отрублена почти по самый локоть. Она торчала прямо к небу своим кровавым отрубком, из которого выглядывала бледно-розовая расхруснутая кость. В то же время на груди этого трупа зияла огромная сквозная рана от осколка гранаты.

Очевидно, в то время, когда он падал с отрубленной рукой, прямо в грудь ему прилетел осколок гранаты и пробил ее насквозь.

– Мгновенная смерть! – заметил Боровиков, глядя на этот труп.

Мы ничего не сказали и молча хотели двинуться дальше; но в это время Квашников, который шел впереди нас, вдруг остановился, приподнял палец кверху и начал всматриваться, глядя на восток, где были завалы.

Там мы увидали дымки, и отдаленные выстрелы долетели до нас.

– Господа! – вскричал Квашников радостно. – Это идет к нам выручка… ей-богу, выручка!

И с радостным лицом он почти побежал назад, в крепость.

«Неужели же, – подумал я, – он боится, что мы и теперь не отсидимся!»

Когда мы пришли в крепость и я вскарабкался по дрянной каменной лесенке на стену, то на ней уже устанавливали большие пушки и Квашников, все такой же черный, окровавленный, суетился и хлопотал около них.

– Что это? – спросил я его, когда установка кончилась, и пушки были заряжены ядрами. – Для чего это?!

– А это, – ответил он, отирая или, правильнее говоря, растирая пороховую грязь и копоть по лицу, – это ваша премудрая артиллерия наконец придумала прислать нам из склада порядочные пушки. Она, вероятно, думала, что они больше не нужны, и жестоко ошиблась.

И затем, подскочив к пушке, он весело закричал:

– Первая, пли!

Фейерверкер подскочил с фитилем, приложил его, и выстрел грянул.

С тихим визгом, посвистывая, полетало ядро и исчезло за завалами.

– Вот теперь посмотрим, черти, как вы встретите нашу выручку!

– Неужели вы думаете, что к нам идут на выручку? – спросил я.

– Смотрите! Смотрите!.. Видите?!

И действительно, я увидал вдали, как медленно к нам подвигалось какое-то войско.

«Это батальон Т. карабинерного полка», – подумал я.

Но навстречу нашим спасителям летели густо выстрелы из-за завалов.

– Вторая, пли! – скомандовал Квашников.

И выстрел снова грянул.

– Третья, пли! Четвертая, пли! Первая пли!

И наша только что поставленная батарея начала посылать одно ядро вслед за другим не переставая.

– Ага, черти! Начали прятаться! Боитесь ядер! – И он самодовольно обратился ко мне и в промежутках между оглушительными выстрелами начал объяснять, что ядро не так опасно, как картечь, но когда летит оно, то наводит невольный страх. – Оно, знаете ли, как баба: немного натворит, да крепко нашумит. Летит, знаете ли, с этаким свистом, гулом… А картечью нельзя теперь… картечью своих перестреляешь…

Но я не слушал его и весь был поглощен тем, что совершалось впереди нас.

При тусклом свете пасмурного дня медленно подвигались к нам наши защитники. Но мне казалось, что скорее мы их защищаем, чем они нас.

Это была горстка, какая-нибудь сотня солдат. Впереди несли знамя, и шел хромая окровавленный барабанщик. Вокруг довольно стройно сгруппировалась маленькая колонка.

Иногда горцы выскакивали с бешенством из-за завалов и бросались с обнаженными шашками на эту горстку, но тогда она быстро строилась в каре, и солдатики молча выставляли штыки, на которые (странное дело!) не осмеливались бросаться фанатизированные дикари.

А Квашников между тем усердно посылал ядро за ядром.

– Знаете ли, господа! – сказал он. – Теперь не худо бы сделать маленькую вылазку и взять хоть бы два завалика.

И я в качестве ординарца побежал доложить об этом полковнику.

Через полчаса рота 60-го К… полка под начальством Боровикова выстроилась под крепостью, и он стройно повел их в атаку.

Не дойдя 20 шагов до завалов, с криками «ура!» они бросились в штыки, и через несколько минута завалы были взяты, и Е-цы с торжеством вели в крепость наших спасителей.

Мы встретили их со знаменами, с торжеством. Все офицерство, даже сам Анфилатыч, вышли им навстречу, целовались, обнимались, кричали им «ура!» – одним словом, вполне обрадовались и успокоились.

Но вся эта радость нисколько не передалась нашим спасителям.

Во-первых, они шли всю ночь напролет.

Во-вторых, под Агушей они встретили первую засаду (это показывает только, как далеко шли подготовления к нападению на нашу крепость и как предусмотрительно и расчетливо они были сделаны). Горцы с бешеной отвагой кинулись на отряд, совершенно не подготовленный к этому сюрпризу, и искрошили почти целую треть людей.

И затем начался для них длинный ряд бедствий.

– Мы шли точно мертвой дорогой, – рассказывал один офицер Серджаков. – Только что успеем пройти версты две-три, и снова захлопают из какого-нибудь леска, и снова падают люди.

Но главное бедствие встретило их здесь, около нашей крепости.

– Когда это он перебил нас здорово, – рассказывал унтер-офицер Свырдыченко, – так уж мы ровно очумели, а тут вдруг завалы, направо завалы, налево завалы… Отсюда бьют и оттуда бьют без передышки. Идем в ногу, точно сквозь строй… Идем, идем, валимся, как чурки… И вдруг: Стой! Стройсь! И лезут на нас эти черти… Под конец, кажись, все бы мы пали… если бы вы не зачали палить в него. Стали уже подходить к крепости. «Смотри, – говорит Герасимов, – вон уж и крепость». А я ничего не чую… Словно слепни вошли мы в крепость…

И это была совершенная правда. Не слепни, а одичалые от страха пришли к нам наши мнимые защитники.

– Что же, господа! Теперь, я думаю, нам можно и отдохнуть? – предложил полковник Буюков, начальник крепостных войск. И так целую ночь продежурили на стенах.

– Нет, ваше превосходительство (хотя он и был только полковником, но офицерство, для большей важности, звали его «ваше превосходительство»). Нет, ваше превосходительство, – возразил Квашников. – У нас теперь есть еще работа. – Мы должны уничтожить ядро, из которого может образоваться новое скопище, – и он указал на форштадт.

– Разве там есть неприятель?

– Да как же! Там, можно сказать, почти все теперь немирные.

– Ну, после настоящего поражения!

– Да там, ваше превосходительство, абреки, на которых не действуют никакие поражения.

– Ну, как хотите! Берите людей, если найдутся охотники, и действуйте, а большинству того… надо отдохнуть.

И он повернул свою толстую спину, над которой высился седой стриженый затылок в кивере ведром, и медленно, точно допотопный мастодонт, удалился.

Квашников тотчас же принялся за дело. Он при помощи ротных командиров собрал все войско и кликнул охотников. Охотников вышло чуть не полгарнизона. Он выбрал только пятьдесят. Я был в их числе.

– Ведь вы ранены? Вы бы остались! – сказал Квашников.

– Да это что же за рана! – возразил я. (Хотя рана начала сильно болеть.) – Нет, уж вы позвольте мне следовать.

– Следуйте на здоровье. Не мешаю.

И мы отправились. Пять офицеров: Боровиков, Красковский, Лештуков, Винкель и Семов, – шутя и смеясь пошли вместе с нами.

Одним словом, мы шли точно на потеху или на облаву.

При выходе из крепости стоял Глушков в полной парадной форме и с ним две пушки четырехфунтовика.

– Мне также позвольте присоединиться к вашей экспедиции, – сказал он, прикладывая руку к киверу.

– Очень будем рады, ваше высокородие, – сказал любезно Квашников.

– Ха! ха! ха! – захохотал Ленштуков. – Всю ночь проспал, а теперь прослышал об экспедиции… Ха! ха! ха!

Наш маленький отряд с полною осторожностью подошел к форштадту. Но опасения оказались напрасными. Жители встретили нас миролюбиво, хотя и смотрели грозно из-под папах и высоких грузинских шапок.

Только из одной сакли неожиданно раздался залп, и трое солдат из нашего маленького отряда упало.

Тотчас же поручик Ленштуков скомандовал: «Марш! Марш!» Мы бросились бегом на двор сакли и через несколько минут перекололи засевших в ней черкесов.

Но когда мы подходили к площади, на которой была церковь, то такие же засады стали встречаться чаще и чаще. Когда с одного залпа, который вылетел из низенькой сакли, у нас повалилось разом пятеро, то Квашников не выдержал. Вместо того чтобы броситься вслед за отрядом, который побежал в саклю колоть абреков, он обернулся назад и схватил за шиворот первого подвернувшегося черкеса.

– Ты мирный?

– Мырнаай.

– Ступай сейчас! Скажи им, скотам, если они сейчас все не уберутся к черту, то я весь фурштадт разобью. Видишь, с нами пушки! Я начну катать вдоль и поперек и разнесу всех, и мирных, и немирных.

Черкес обратился к толпе, которая шла за нами, и начались переговоры с криками, бранью и выхватываньем кинжалов. Наконец порядочная кучка отделилась от толпы и пошла к саклям. Один из подошедших обернулся к Квашникову и сказал:

– Дожидай манэнько! Идем калякать с немирными. И все они исчезли в домах.

Переговоры продолжались более часу. Мы успели отправить в крепость раненых и убитых и в ожидании расположились на площади, на камнях.

Порой переговоры переходили в крик и брань, раздавались выстрелы в нашу сторону, но пули никого не задевали.

Наконец наступило затишье, и мы увидали издали, как черкесы шли и бежали прямо к церкви.

– Зачем они бегут в церковь? – спросил Квашников одного старого чеченца, который стоял подле него.

– Не знай! Не знай! Чаво… Не знай!

В это время поодиночке начали приходить к нам наши парламентеры. Все они единогласно докладывали, что абреки не сдаются и уходить не хотят, что все они заперлись в церкви и будут там ждать.

– Да чего же ждать-то, черт их возьми? – вскричал Квашников.

Один старикашка с рыжей бородкой подошел к нему и начал толковать, перебирая пальцами.

– Сидел, ждал… ждал, сидел… русак бежит… его палит… «баталык» будет.

Это значило, что им нужно было во что бы то ни стало отмстить за убитых.

– Ну! Так идемте же, ребята! Вот мы им покажем, какой «баталык» бывает! – вскричал Квашников и поднялся с места.

Но в это время откуда-то из-за саклей, слева, громко хлопнул выстрел, и поручик Ленштуков быстро повернулся и грохнулся на землю.

Мы подскочили к нему. Пуля ударила в левый глаз и сделала глубокую рану, из которой кровь бежала по лицу.

– Смертельная рана! – тихо сказал Глушков, нагнувшись к убитому. Несколько солдат подбежало с носилками.

– Идемте, господа! – вскричал Квашников и быстро зашагал к церкви. – Мы их разтак-этак, мы им покажем, какой «баталык» бывает!

И мы все быстро двинулись за ним.

«Разве мы тоже идем не за тем же баталыком!» – подумал я невольно.

Глушков бойко шагал вслед за своей артиллерией.

– Теперь, если они засели… – соображал он, подойдя к Вишнякову, – то непременно надо артиллерией.

– Ну что-ж! Чем-нибудь, да только бы донять. – Шагов на сотню от церкви мы остановились.

Глушков со своей артиллерией выдвинулся вперед, встал на позиции и скомандовал заряжать.

Зарядили картечью. Выпалили из одной пушки, выпалили из другой, и вслед за тем раздалось несколько выстрелов из окон церкви, которые были довольно высоко от земли. Но пули прожужжали мимо и никого не ранили точно так же, как наша картечь попортила только церковные стены.

– Господа! – вскричал Квашников. – Приступим вплотную и разобьем двери.

– Какой разобьем, – сказал один из мирных, которые следовали за нами. – Куда разобьешь! Он камня таскал… еще вечер… третий день таскал… Камень не разобьешь.

Но мы все-таки не поверили, подошли к тяжелым массивным дверям и пробовали разбить их прикладами. Но приклады глухо звенели. За дверьми, очевидно, не было пустоты. Да и разбить массивные двери была не легкая работа.

– Знаете ли, – посоветовал Глушков, – запалить бы. Во время военных действий это дозволяется…

Квашников замахал руками.

– Куда вы! Что мы за варвары… будем жечь живых людей. Вот что! Эй! Кудимыч!

К нему подбежал грудастый вахтер.

– Давай гранаток!

– Слушаю, ваше…бродие.

Квашников взял гранатку, зажег фитиль, раздул и, подкравшись под стеной к окошку, с размаху швырнул ее в оконницу.

Сперва зазвенели стекла, затем грянул выстрел, и вслед за ним поднялась возня, визг, стоны, крики…

– Ага! Тараканы!.. Не любишь! Давай еще!

И он запалил другую гранатку.

– Надо с другой теперь стороны.

Он побежал на другую сторону церкви и бросил другую гранатку. И опять, вслед за выстрелом, зазвенели отчаянные стоны и проклятия.

– Ну-ка! Теперь Господи благослови в алтарь треснуть. Они теперь, чай, все, собаки, в алтарь попрятались!

И с новой гранатой он подкрался к среднему окну алтаря и запустил ее в окно. Раздались опять крики, но уже слабее.

А Квашников раздувал фитиль четвертой гранаты и, раздув, отправил ее вслед за последней. Выстрел грянул, но за ним уже не раздалось ни криков, ни стонов. Наступило мертвое молчание.

– Теперь, чай, надо выломать двери? – сказал Квашников и посмотрел на нас вопросительно.

Солдаты добыли бревно. Со всеми стараниями принялись они его раскачивать и с размаху колотить им в двери.

Через полчаса они были разбиты. Одна половина совсем рухнула на лежащие сзади камни. В другой была широкая пробоина.

Когда солдаты очистили вход и разобрали камни, мы вошли и в изумлении остановились на пороге. Страшная картина представилась нам.

Сквозь волны неулегшегося порохового дыма то там, то здесь виднелось более двухсот человек раненых или убитых, наваленных друг на друга. Везде на полу стояли лужи крови. Весь иконостас был разбит и забрызган кровью. Один осколок гранаты разбил паникадило; другой ударил прямо в лик Спасителя, и на месте лика образовалось темное безобразное пятно.

«Баталык»! – подумал я. И стало мне обидно больно и за себя, и за человека.

Квашников первый отошел от порога и подвинулся к средней группе, которая была навалена у левой стены церкви.

Вдруг из этой группы раздался выстрел, и пуля оборвала его эполет. В то же мгновение несколько солдат бросилось с ружьями наперевес, отыскали виновника выстрела и закололи его.

Это был юноша лет семнадцати. Я невольно остановился и заглянул ему в лицо, удивительно красивое, правильное, с прелестно выгнутыми черными бровями.

Обеими руками он схватился за грудь, на которой зияли четыре страшные штыковые раны, и руки окостенели в этом положении. На полу валялся длинный пистолет в серебряной оправе, из которого он выстрелил.

В алтаре были тоже навалены груды тел. Стены его пестрели пробоинами. Вершинка запрестольного креста была отбита. Пахло порохом и кровью.

Вдруг покров престола приподнялся, и из-под него начал вылезать седой дряхлый старик. Солдаты было кинулись к нему со штыками, но Красковский остановил их.

Старик прямо пошел на нас, размахивая руками и бормоча какую-то бессмыслицу, в которой постоянно слышалось: Алла! алла! алла!

– Это сумасшедший! – кто-то тихо сказал позади меня. Я обернулся.

– Да! Попадешь в этакую кашу, так невольно сойдешь с ума, – сказал со злостью Боровиков.

– «Баталык!» – сказал я невольно с нервной усмешкой и вдруг почувствовал, как пол начал качаться у меня под ногами, и сильная дрожь охватила меня всего с головы до ног.

Как мы возвратились в крепость, или, правильнее говоря, как меня довели или донесли до крепостного лазарета – не помню.

Вероятно, от бессонной ночи под открытым небом, от волнений и, наконец, от потери крови со мной сделалась жестокая кавказская лихорадка.

Помню, в бреду, мне представлялись чаще всего груды окровавленных наваленных тел, ручьи крови и все это сквозь синий пороховой дым.

От острого, кислого запаха этого дыма я не мог избавиться. Он мне чудился везде, точно воздух, осевший, чистый воздух, был пропитан насквозь этим противным запахом пороха и крови.

По ночам мне грезился седой сумасшедший старик, с прыгающими глазами. Он будил меня, прерывал мой сон страшным словом: «Баталык!», которое раздавалось где-то там, в глубине моего больного сердца.

Раз мне представилась Лена. Она сидела со мной, исхудалая, но довольная и смеющаяся. Я со слезами целовал ее руки, и эти слезы бежали из моих глаз даже тогда, когда я проснулся.

Был уже светлый, ясный день. Было поздно. Вошел Семен Иванович и подал мне письмо от Лены.

– Вот вам, может быть, лекарство! – И он отправился с письмами дальше.

Я схватил письмо дрожащими руками, распечатал его и начал читать с жадностью.

Вот что, между прочим, писала мне моя дорогая:

В письме Лена описывала мне тот загородный дом на даче Бархаевых, где, по всей вероятности, была убита моя бедная мама. Она вместе с Надеждой Степановной пробралась в этот дом благодаря подкупу и стараниям одного чиновника из следственной комиссии.

«Представь себе, – описывала Лена, – низенький дом, обнесенный толстым частоколом, точно острог. Он двухэтажный, но нижний каменный этаж с толстыми стенами и сводами до половины врыт в землю. Весь дом стоит в лесу, и к нему ведет только узенькая малопроезжая дорожка. В верхнем и нижнем этажах – большие залы, точно для каких-то вечеров. В особенности меня поразила одна зала в нижнем этаже. Потолок у нее также сводом, но не знаю почему, наклонен в одну сторону.

Все стены выкрашены зеленой масляной краской. В одной стене небольшая ниша, и в ней как бы маленький жертвенник, покрытый зеленым шелковым чехлом…»

При этом описании у меня закружилась голова. Это была именно та зала, которую я видел во сне.

«Все наши старания, – писала Лена, – узнать, для чего служила эта зала, кончились ничем. Татарину-дворнику мы дали десять рублей; он взял, поблагодарил, но на все наши вопросы, отвечал: бельмем!»

«Господи! – подумал я. – Если бы я был там, я ухватился бы за этот жертвенник, за этого проклятого бельмема, я все бы разузнал, разведал!..»

Но, очевидно, это было только волнение юной крови больного человека. Впоследствии из рассказов Лены я убедился, что она с матерью сделали все, что было в их средствах, и все оказалось безуспешным.

«Нет худа без добра, мой дорогой, – заканчивала Лена. – Я утешаюсь тем, что теперь нам руки развязаны. Мы наконец свободны и на будущей неделе полетим к тебе. Нас пугают осенними дорогами, распутицей, но что же значат дороги, когда хочется ехать? Притом дорога к милому всегда, во всякое время, во всех странах света будет хороша!»

Я много думал над этим письмом.

Взятка, следовательно, сделала свое дело. И мы, мы, «великие россияне», как говорил Квашников, пойдем прививать это владычество взятки на вершины Кавказа. Мы развратим нашим хапаньем этих мирных, горных детей, которые живут теперь так патриархально и не знают, что значить подкуп.

И мне опять представился «баталык». Груды тел в мирной Божьей церкви! Кровь! Разбитый иконостас… И обезображенное лицо Того, Кто выгнал из храма продажных торговцев, осквернивших Его своей торговлей!

Какой страшной, дорогой ценой покупается это отвратительное право хищенья, разврата, грабежа!

И мне в первый раз стали тяжелы моя служба и мои товарищи.

А тут кругом шел постоянный пир. Все офицеры после отражения нападения 5 и 6 октября пировали во всю ивановскую. Цимлянское лилось рекой. К нам наехало много офицеров из соседних лагерей и крепостей.

Все толковали о наградах, которые получат защитники крепости.

– А вы, бескорыстный? – острил, обращаясь ко мне, Боровиков, когда я выписался из лазарета. – Как бы ни отличились, все равно… Без выслуги!

Через месяц получились награды. Всем были даны кресты, чины; даже Глушков повесил Анну на шею, а Квашникову дали Георгия в петлицу, что произвело общий ропот.

– Помилуйте, – говорили наши полководцы. – Мальчишка! Явился случайно из соседней крепости… и вдруг! Георгия 4-й степени! Странно!

– Ничего нет странного, господа! – возразил Боровиков. – Я прямо скажу: если бы Квашников не отвоевал вам крепостные пушки и гранаты, то, может быть, теперь мы все были бы изрублены.

– Это верно! – подтвердить Винкель.

И все на этом успокоились.

Наконец праздники кончились. Наступило затишье, все разъехались, и пошла обычная жизнь – до невозможности скучная.

После всех сильных ощущений нервы сразу опустились. Потянулись обыденные томительнийшие вечера: карты и кахетинское, кахетинское и карты.

Для развлечения усмиряли мирных, которые примкнули к немирным, разоряли целые аулы или, правильнее говоря, разгоняли и мирных, и немирных в леса, захватывали у них скот и даже джигитовали не хуже настоящих джигитов. И все-таки было невыносимо скучно, по крайней мере мне.

Каждый день по нескольку раз я выходил на крепостную стену, туда, где открывалась даль и убегала дорожка в ущелье.

Вот-вот, казалось мне, пыль поднимается по этой дорожке, а за ней покажется и дормез, а в нем мое счастье, в нем моя жизнь.

Но пыль, поднятая ветром, улегалась. Начинал кропить частый осенний дождь. Ветер и холод все больше и больше крепчали.

В одно утро все вершины покрылись снегом, который пролежал на горах до полудня. В воздухе пусто, холодно, тяжело, а на сердце… на сердце налег какой-то непроглядный туман.

Ожидание и тоска наконец измучили, истомили всю душу. Порой, когда я сидел, закутавшись в бурку, на крепостной стене, мне казалось, что все кругом, вся жизнь – какой-то смутный, глупый сон… «Пустая и глупая шутка!»

Ну что же! Приедет она, промелькнут восторги, уляжется любовь, и останется одна тоска. Нервы опять опустятся. И вся жизнь, вся сложена из этих постоянных волн: то трепет страсти, то скука и тоска будничной халатной жизни.

Впрочем, вспоминать теперь об этой далекой поре, а тем больше придавать какое-то значение этим воспоминаниям, право, неумно и невесело, а главное – никому не «занятно»!

Перехожу к делу, или, правильнее говоря, к действительному, реальному горю.

Всю мою тоску я приносил к моему верному милому другу, к сердечной и любящей Марье Александровне.

Она говорила мне о суетности земной жизни, о непрочности земных привязанностей и всегда убеждала меня, что центр всего там, в той высшей жизни.

– Если бы люди узнали это, то поверьте, что совсем бы изменили свою жизнь… Со всеми все было бы иное.

– Но, добрая моя Марья Александровна, люди и теперь знают это, но очень немногие, которые составляют исключение. Следовательно, вы хотите, чтобы исключение сделалось общим правилом. Но согласитесь, что если бы такой взгляд сделался общим, нормальным, тогда все бы отреклись от земного и пошли бы в монастыри.

– Ах нет! Зачем же в монастыри?!

И мы спорили с ней тихо, кротко целые вечера, и я всегда уходил от нее успокоенный и освеженный. Она учила меня терпению и самообладанию. Самая личность ее, ее кроткий, любящий взгляд, ее тихая улыбка и простые, сердечные речи дышали необыкновенною ясностью и невольно навевали покой на сердце.

В исходе ноября, когда тоска сделалась невыносимой, когда более месяца я не получал от Лены ни одной строчки и считал ее уже погибшею (по крайней мере для себя), одним словом, когда участие такого друга, каким для меня была Марья Александровна, мне было совсем необходимо, – вдруг легкая простуда укладывает ее в постель.

Мы не обратили сначала на болезнь должного внимания. Василий Иванович уверял, что опасного нет ничего, что это даже не кавказская лихорадка. К сожалению, тогда еще не существовало определения болезни термометром.

– Мы вам пропишем хининки да малинки, укройтесь хорошенько, напарьтесь вплотную, и всю простуду как рукой снимет.

Но хининка и малинка оказались недействительными. На третий день явился сильнейший жар с бредом, и сам Василий Иванович задумался.

– Откуда бы? С чего бы? – удивлялся он. – Вдруг нервная горячка! Просто ума не приложу! – И он пожимал плечами.

В те времена тиф еще называли нервной горячкой.

Павел Николаевич Лазуткин, муж Марьи Александровны, был штабс-капитан, угрюмый, молчаливый, серьезный, и эта серьезность невольно передавалась и жене его.

Он сделал консультации, выписав доктора из Тифлиса. Но что же мог сделать самый лучший доктор в той болезни, от которой в то время еще не умели лечить?

Мы все, крепостные жители, попеременно дежурили в доме больной или около дома. Даже карточные вечера прекратились, и у всех был один и тот же вопрос и в уме, и в глазах. О нем толковали мы в каждом доме. И каких только средств и предположений не было предложено и высказало!

– Она, господа, простудилась, непременно простудилась… Помните, в тот вечер… по легкому морозцу в легких башмачках. Фьють!

– Помилуйте, какое же простудилась! Тут чисто нервное расстройство… напряжение было дьявольское… Ведь вы вспомните только, что она всю ночь не смыкая глаз продежурила в лазарете. Все операции были сделаны в ее присутствии. Тут, я вам скажу, и с здоровыми нервами не выдержишь…

– Ну где же?.. Полноте! Нет!

И такие пререкания шли без конца, а болезнь между тем не дремала и делала свое дело.

Наступил кризис, и в это время я вполне убедился, что мы все, все офицерство (и я в том числе, хотя и не принадлежащий к нему) искренно и горячо любили Марью Александровну.

Мы все собрались в квартире Лазуткиных, все, даже наш мастодонт Бирюков, и все с трепетом ожидали решения участи «нашей» больной. Да! Для всех для нас она была близкая, родная…

Откуда берется у нас, у русских (или, по крайней мере, в то время бралась), эта любовь ко всему доброму и ясному?

Кризис совершился, и болезнь победила.

Грустные, с тяжелым чувством мы разошлись один за другим. Надежда умерла!

Перед самой кончиной, может быть за полчаса, она пришла в себя. Она узнала меня, мужа, Винкеля, Красковского.

Я никогда не забуду выражения ее лица, до того оно было торжественно, сияющее, точно какая-то радость, кроткая, восторженная, лежала на нем. И все оно было точно светлое блестящее облачко на ясном закате летнего вечера.

Это выражение сохранилось на ее лице и после смерти.

Она умерла тихо, покойно, точно уснула.

Павел Николаевич и я не отходили от нее. Я помню, как он нагнулся к ней после того, как она застонала, и вдруг приподнялся, выпрямился, обернулся ко мне и провел рукой по лицу.

– Кончено! – сказал он. – Отправилась!

И он перекрестился большим крестом и тотчас же вышел из комнаты.

Я также машинально перекрестился и подошел к покойнице.

Я очень хорошо помню, да, кажется, никогда и не забуду того странного чувства, которое, словно тяжелое, темное облако, надавило, облегло меня со всех сторон, когда я взглянул на ее лицо.

Это не была жалость. Это было чувство какой-то неизобразимой пустоты, одиночества. Мне было все равно: будет ли жить мир, люди или сейчас все погибнут и все разрушится, исчезнет как тяжелый и глупый сон.

Одно помню в особенности ясно. Когда я смотрел на торжественно-радостное, кроткое, милое лицо покойницы, мне чудилось в этом лице что-то совсем иное, отличное от всего, что меня окружало. Оно было из какого-то другого, желанного мира, но этот мир и был мне тогда недоступен.

Резкий, глухой голос Лазуткина послышался в зале. Он чем-то распоряжался, что-то приказывал. Для меня было все равно – и стоит ли хлопотать о чем бы то ни было?

Помню, вбежали женщины, раздался женский плач, визг и вой. Вошел Винкель и тоже заплакал. За ним следом вошли Красковский, Семенов, Вырлин, Туманский, вошли с печальными, угрюмыми лицами, и некоторые также тихо заплакали. Помню, как молодой юнкер Бисюткин вбежал, взглянул на покойницу и вдруг обернулся ко мне, посмотрел на меня как-то изумленно и, обняв меня, зарыдал как ребенок.

Я тихо освободился из его объятий, повернулся и вышел вон.

Мне было все равно. Пусть плачут, страдают, мучатся в этой глупой жизни, в этом нелепом мире!

Я вышел из дому.

Унылый ветер дул с гор. Сырой, холодный, густой туман, или, лучше сказать, облака неслись по земле, закрывали даль, снова расходились.

И там внутри, по сердцу, проходили тоже какие-то холодные, тусклые облака.

Не помню, как я очутился на крепостной стене и как долго я пробыл на ней. Только я очнулся, когда уже начало смеркаться.

Сам ли я надел на себя бурку или кто-нибудь догадался на меня надеть, не знаю.

Я очнулся от глубокого забытья, и помню, испугался этого забытья. Несколько часов бесследно исчезли из моей памяти. Я как будто проснулся от тяжелого сна к тяжелой действительности и пошел опять к Лазуткиным.

Покойница лежала на столе в белом кисейном платье. Несколько офицеров хлопотали около ее гроба.

Они тихо возились, говорили шепотом, чуть слышно стучали, точно боялись разбудить навек уснувшую.

Достали откуда-то розовой шелковой материи, достали узенький черкесский серебряный галун и тихо обивали небольшой гробик.

Посреди залы, боком к покойнице, сидел Лазуткин, опустив бессильно руки и молча повесив голову, смотрел на их работу.

Я помню, как меня поразило выражение его угрюмого лица, с густыми, но коротко обстриженными усами, в которых уже пробивалась сильная седина. Мне показалось это старческое лицо каким-то детски-кротким и беспомощным. И я, помню, еще подумал тогда:

«Она научила его терпеть и страдать…»

Двери тихо отворились, и вошел Гигин, муж бедной «хохотушки». (Он не более как с час тому назад вернулся из Бурной.)

Молча подошел он к Лазуткину. Молча приподнялся Лазуткин. Они подали друг другу руки, молча посмотрели друг другу в глаза, и добряк Гигин припал к плечу старого боевого товарища и заплакал как-то сдержанно, неслышно. Только маленькая, толстенькая фигурка его вся вздрагивала, и вздергивались судорожно плечи.

Лазуткин обнял его и увел в другую комнату.

«Оба осиротели!» – подумал я, смотря им вслед. И не жалость, а какое-то нехорошее, злорадное чувство промелькнуло в моем потемневшем сердце – чувство довольства, что я не одинок в моем страдании… А какое же это было – мое страдание?!

Я поместился в темном углу залы и оттуда смотрел на то, что делалось кругом. Но я в то же время чувствовал, что это созерцание было совершенно пассивно и что мне нужно много усилий, чтобы понять то немногое простое, но весьма печальное, что творилось кругом меня.

Вскоре и то немногое, что я понимал, стало для меня неясным. Я потерял временно сознание и погрузился в какой-то туман, из которого затем ничего не мог припомнить.

В первом часу ночи Винкель подошел ко мне и толкнул меня, спросив тихо:

– Ты спишь?

Но я не понял его. Я даже не узнал его.

Затем помню, как двое каких-то офицеров взяли меня под руки и отвели меня в мою квартиру. Помню, что во мне не было ни воли, ни желания сопротивляться им. Я сделался полным автоматом.

На другой день я точно так же автоматически, бессознательно снова отправился к Лазуткиным и просидел там в углу на стуле до поздней ночи. Впрочем, об этом мне рассказывали уже потом, а сам я постоянно был в бессознательном состоянии.

Как сквозь сон я помню похороны, помню ту минуту, когда все засуетились, стали опускать гроб в могилу.

Но все это только проблески сознания, самые мгновенные, после которых я снова погружался в мою апатию.

Наконец и эти проблески исчезли. Наступила темная ночь, и над моим состоянием немало тогда поломал голову наш простой и добрый Василий Иванович. Этот странный психиатрический процесс тянулся уже пятые сутки. Все средства тогдашней медицины были истощены.

Меня кормили насильно, вливая мне бараний бульон в рот сквозь стиснутые зубы. Грудь и спина были растравлены мушками. Макушка головы была выбрита, и на нее капали холодную воду. Но все было напрасно.

Мое сознание, мое психическое лицо не возвращались. У меня осталось и до сих пор воспоминание о моих жестоких физических страданиях, но что и как совершалось со мной тогда, я положительно не сознавал и не могу припомнить.

Только долго спустя один доктор-москвич, психиатр, поклонник Кленке, объяснил мне все развитие моей болезни и указал, как медленно, тяжелыми психическими толчками, она развивалась.

Наконец недели через две, когда меня собрались уже везти в Тифлис как безнадежно больного, вдруг приспело мое неожиданное спасенье.

Тот день, в который вернулось ко мне мое полное сознание, остался надолго, – да, я думаю, останется навсегда, до конца моих дней – незабвенными поющим воспоминаньем всей моей жизни.

Это был действительный, настоящий кризис болезни, было действительное внутреннее, а не наружное средство, которое вдруг, разом, обхвативши всю мою душу, дало ей толчок в другую сторону.

Помню, что за несколько дней до этого кризиса я уже смутно предчувствовал его и начинал, словно сквозь сон, припоминать факты и события из прошедшего и окружающего меня.

Помню, около меня постоянно были две женщины, из которых одну я принимал за Марью Александровну и с этим именем постоянно обращался к ней, а другую я считал Авдотьей – женой одного из наших полковых вахмистров.

Помню солнечное морозное утро. Сквозь окно лазарета виднелись вершины, покрытые снегом, которые ослепительно блестели на солнце.

Помню, Марья Александровна (то есть та из двух моих сиделок, которую я принимал за Марью Александровну) сильно хлопотала около меня, и в первый раз я смутно начал различать и понимать ее слова.

«Да это не Марья Александровна! Совсем не Марья Александровна», – думал я и усиленно вглядывался в нее и старался припомнить сквозь темную пелену больного сознания и памяти, кто бы могла быть эта женщина или девушка?

Она подала мне чай. Я пристально посмотрел на нее. Но темная завеса сумасшествия опять скрыла все из моего жалкого сознания.

Она опять подошла ко мне с тарелкой, на которой лежали булки.

Я помню как теперь, что она держала небольшую тарелку за край. Один палец выставился из-за этого края, и на пальце блестело кольцо. Что это за кольцо?

Но она опять отошла, скрылась.

Где я видел это кольцо? Боже мой! Когда я его видел? Это было давно, давно!

Ах! Как мне тогда было хорошо, легко! Солнце так же светило в окно, но только другое солнце! Кольцо, кольцо змейкой на маленькой, пухленькой ручке…

Боже! Мы сидели на мягком турецком диване. Я поцеловал тогда эту ручку… я рассматривал это кольцо…

И вдруг!

Волна воспоминания нахлынула, охватила сердце, и в моей бедной голове все стало ясно.

– Лена! – прошептал я чуть слышно, как бы боясь, что светлый сон исчезнет. – Лена! – Сердце замерло… и вдруг затрепетало, затрепетало бурно, бешено, радостно. – Лена! – закричал я как сумасшедший и вскочил с койки.

Она явилась на пороге. Я бросился к ней, к ее ногам. Я охватил ее колени. Я трепетал и рыдал как безумный.

А она тихо, истерически смеялась, плакала и гладила мою голову.

Да, это было тоже безумие, но безумие радости.

Когда рассеялся первый взрыв этой радости и мы сидели втроем на моей лазаретной койке, я, Лена и Надежда Степановна (которую я принимал в моей болезни за Авдотью), то эта минута полного сознательного счастья была единственная, высшая, лучезарная минута во всей моей жизни.

Я чувствовал ощущение больного, который вернулся к жизни – и к какой жизни!

Куда же исчезли вдруг моя тоска, моя мизантропия, отчаяние, весь мой пессимизм?

А Лена постоянно беспокоилась, оглядывалась на дверь и ждала Василия Ивановича. Она боялась, не вреден ли мне этот радостный разговор, как всякое волнение, не лучше ли дать мне теперь совершенно успокоиться, уснуть, тем более что ночь я спал очень плохо.

Наконец Василий Иванович явился. С ним пришли Винкель и еще кто-то из офицеров.

Все дивились моему кризису. Винкель доказывал, что Лена моя спасительница. Я не спорил, и мы обратились к Василию Ивановичу как к оракулу: что и как дальше делать?

– Да теперь что же делать! Усиленное питание, прогулка, и мы вас выправим через неделю или две.

– Да что же это было со мною? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Меланхолическая мания. Что мы знаем в этих вещах!

– Да какая это мания? С чего?

Но он ничего не мог объяснить и растолковать.

Только позже, гораздо позже московский психиатр сказал мне:

– Знаете ли что? Вас спасло колечко, которое вы увидали на руке вашей невесты. Это колечко вызвало в вашем представлении момент, совершенно ясно и резко определенный в вашей памяти и чувствах. За этим моментом пошел последовательный ряд ассоциаций, представлений, и этот ряд привел в порядок все остальные ряды и поправил всю машину ассоциированных представлений.

Не знаю, насколько верно это объяснение, но только на третий день после того, как ко мне вернулся рассудок, у меня хлынула совершенно неожиданно кровь горлом, и с этим естественными кровопусканием окончились все «потемнения» моего сознания.

Помню, что я тотчас же воспользовался дозволением Василия Ивановича, и мы отправились втроем гулять по окрестности.

Помню этот радостный, торжественный день. Мне кажется, что мы тогда с Леной превратились оба в настоящих ребят. Мы поминутно смеялись и плакали, бегали взапуски, бросали снежками в ворон с крепостной стены (около этой стены в тени лежало много снега).

– Тетя, – спросил я, смотря на милое, но исхудалое лицо Лены. – Тетя! Что же это она так похудела! Посмотрите, какая она, словно тень!

– Это она здесь истаяла в эти две недели. А приехала сюда ничего! Вот теперь, Бог даст, опять поправится…

– Мама! – прервала ее Лена: – А он о себе не говорит… Посмотрите, сам то каков! Шкелет!

– Скелет, а не шкелет.

– Ну, скелет! Кожа да кости! Такой ли был?

И у нее навернулись на ясных глазах слезинки, значит, и «шкелет» с кожей да костями, а все-таки был мил.

Мы прогуляли до самого обеда. Сделали визиты всем. Ходили втроем и впятером, и целой гурьбой.

Мне все представлялось, что я проснулся после долгого сна, – так ясно, свежо было в голове. Но Лена настаивала, чтобы мы вернулись домой. И мы, простившись со всеми, вернулись к нам.

Они наняли две комнатки, недалеко от меня, у одной казачки, муж которой был убит в последнем деле 6 октября. Устроились, хотя неудобно, но очень мило. Усадили, или, правильнее, уложили, меня и начали рассказывать.

Рассказывали обе вдруг – и мама, и Лена, перебивая друг друга или поддакивая друг другу. Я, помню, назвал их тогда Бобчинским и Добчинским.

Благодаря этим рассказам, повторенным с разными дополнениями и исправлениями несколько раз в течение жизни в крепости, вся эпопея мести со всеми ее перипетиями стала мне совершенно знакома, как будто я сам был там и переживал эти перипетии вместе с моей дорогой Леной.

Лена привезла мне образок, найденный на теле моей покойной мамы. Образок висел на шее Лены, и я не хотел брать его у нее, но она настояла, говоря, что эта вещь должна быть вдвое дороже мне, чем ей.

– Если мне она дорога, – возражал я, – то она должна быть тебе еще дороже, так как я принадлежу тебе. Следовательно, через меня…

– Нет! Нет! Не умничай, а носи! – И она надела мне образок на шею.

– Я привезла тебе письма.

– Какие письма?

– Письма твоей матери и Бархаева.

Я раскрыл широко глаза и посмотрел на нее.

– Когда мы жили у тебя в деревне, то я раз подошла к письменному столу, что стоит, знаешь, в кабинете твоей матери. А мама и говорит: «Это стол старинный, выписанный из Вены. Его еще дед выписал для бабушки. В этом столе есть секретный ящик, вот тут где-то, сбоку. Но открыть его, говорит, кто не знает секрета, никак нельзя». Я начала пробовать медные инкрустации и карнизики в том месте, где мама указала, а мама махнула рукой. «Куда! – говорит. – Раз отец Володин призывал механика, тот бился чуть не три часа и ничего не сделал. Говорит: заперт на ключ, а без ключа не отопрешь». Правда это, Володя? Был механик или нет? Пробовал открывать и не открыл?

– Д-да! Это было… Но давно! Я чуть помню.

– И не открыл?

– Нет, не открыл.

– А я открыла!! И без ключа! И вот тебе, что я нашла там.

И она вынула из шкатулки и подала мне пачку сильно пожелтевших писем, перевязанных черной ленточкой.

– Я не читала их, милый, не читала! Не бойся! Я только показала маме почерк, и она сказала, что это письма твоей матери. А другие, должно быть, от Бархаева. Если бы эти письма попались мне в руки до следствия или во время его, то, извини, я все просмотрела бы их. Но ведь мы приехали к тебе в деревню уже после, когда все было кончено.

Мы вместе с ней перечли все письма. Все они были разобраны по числам, лежали в полном порядке, и, кажется, ни одно письмо не было потеряно.

Они начинались с 1821 года, то есть с того времени, когда матери моей было 12 или 13 лет. Впрочем, этих сравнительно ранних писем было немного, всего два. Затем следовал длинный перерыв, и вся пачка принадлежала уже 1829 или 1830 годам. Там уже писала взрослая, вполне развернувшаяся девушка.

Первые письма были по-русски. Остальная переписка была вся на французском языке. Было одно письмо шифрованное, но оно было недописанное и, очевидно, не посылалось.

Я возьму из этих писем немногое, то, что проливает некоторый свет на темную историю отношений Бархаева к моей матери.

Затем я прибавлю к этим извлечениям то, что я получил уже после этого от моей тетки Анны Алексеевны, к которой я писал нарочно по поводу этих писем. Наконец, кое-что сообщила мне и matante, Надежда Степановна, отчасти из виденного, но более из рассказов других лиц, близких к делу.

– Ведь в Б-ком углу тишь и глушь, – рассказывала мне она. – А деревни брата Павла Петровича (отца моей матери) и Бархаевых были смежные деревни. От усадьбы до усадьбы и полверсты не будет. Были они помещики…

– Как же, – удивился я, – татары – и помещики!

– Да! Помещики. Они еще при Екатерине получили жалованную вотчину, не помню уж за какие услуги. Так вот ты представь себе… Мать твоя девочка по 12-му году, хорошенькая девочка, и подле нее князек. Ему тогда, должно быть, пошел 16-й год. Юноша тоже красивый, только немного смуглый. Он тогда ходил очень часто в татарском костюме, и этот костюм очень шел к нему. Знаешь ли, этакий статный, тонкий, прямой и в золотой тюбетейке… А этот азям на нем – фиолетовый и обшит широкими-широкими галунами. Глаза, знаешь, точно угольки, черные-черные и крохотные черные усики. На зиму он уезжал в Петербург, в какую-то школу, или за границу, а лето туда, к себе, в Кулимово.

Первое письмо, или, вернее, записка, не представляла особенного значения. Она имела смысл только в связи с другими письмами. В ней было несколько слов татарских, но я нашел переводчика, который перевел их мне.

Второе письмо описывало поездку в одну деревню В… уезда. Озера, лес, ночное «лученье» – все, очевидно, имело влияние на впечатлительную 13-летнюю девочку. Письмо оканчивалось: «завтра, завтра мы увидимся с тобой!»

Затем следовало уже письмо (1830 или 1832 года) на французском языке:

Затем следует длинная апология христианству и опровержение магометанства.

«Я не нападала бы на него, – писала моя мама, – если бы это не была религия, краденная из Евангелия. Он ограбил Евангелие (il а рanir l’Evangile) затем, чтобы сделать из великого Божественного света любви религии сальностей (des saletes), чувственности, которая должна встретить нас даже там (au dela de се monde) в небесах».

С этим письмом был связан вместе черной шерстинкой следующей ответ Бархаева.

После этих двух писем был очевидный перерыв в два, может быть три, года. Затем идет ряд писем, которые были написаны Бархаевым из Петербурга, а моей матерью – из ее Б…го имения.

Первое письмо из этой пачки в пять писем помечено 21 ноябрем. Вот выдержки из него:

Я помню, когда мы дочитали это письмо, то тотчас обратились к Надежде Степановне.

– Ma tante, – спросил я, – разве maman была мусульманка?

– Н-ннет! С чего это ты взял?

– Из письма Бархаева.

И я прочел ей те места из письма, которые приводили к такому заключению.

– А Бог их знает! Не разберешь! – сказала Надежда Степановна. – Я знаю только, что твой дед, Александр Васильевич, раз застал ее обнявшись с Бархаевым… сидели в беседке… Может быть, тут и был какой-нибудь грех с ее стороны; царство небесное ей, покойнице! Мученической смертью умерла! – И она перекрестилась. – Они долго были в разлуке, и она взаперти сидела. Это я слышала от Анны Алексеевны. Бархаев хотел увезти ее, да не мог. А тут твой отец Павел Михайловичу подвернулся… За него и отдали.

Помню, тогда мне было страшно горько, больно, тяжело. Для меня мать моя стояла на таком высоком, чистом пьедестале, и вдруг этот пьедестал пошатнулся. И как же меня уверяла тетка Анна Алексеевна – и не уверяла, а даже клялась – в святости и невинности моей мамы!

Впрочем, в чем же я могу обвинять ее, да и какое право я имею обвинять! Отношения к Бархаеву были так просты и естественны, что каждая женщина… Впрочем, какие же нужны здесь оправдания!! Переписка ее с Бархаевым многое открыла мне из того, о чем я только смутно догадывался, что урывками долетало еще в детстве до моих ребячьих ушей.

Очевидно, она вышла за моего отца, подчиняясь силе обстоятельств. У нее был твердый независимый характер. Но… есть обстоятельства, которые могут сломить всякий характер и всякую волю, и в особенности неокрепшую волю 17-летней девушки.

Она не любила отца, который был страстно влюблен в нее. Я понимаю теперь, откуда происходила холодность их отношений и, наконец, полный разрыв.

Я вспомнил тогда, после прочтения переписки, что я встретил Бархаева у одного соседа, помещика Алексея Павловича Г… Я был тогда уже на 3-м курсе. Помню, Бархаев был в сильном волнении. Он говорил раздраженно с хозяином и большею частью полушепотом. Алексей Павлович часто бывал у нас, и через два или три дня он заехал к нам. Помню, он долго о чем-то говорил с моей матерью и, наконец прощаясь сказал:

– Надо беречься! Необходимо беречься и быть настороже…

Я теперь хорошо помню эти слова, хотя тогда они меня вовсе не поразили, может быть потому, что я страстно был занят охотой и на все смотрел сквозь куликов, гардшнепов и вальдшнепов. Я, помню, отнес тогда слова Алексея Павловича к нездоровью моей матери, которая в это время немного прихворнула вследствие легкой простуды.

Мне теперь ясно все, все. Я понимаю, что нарочно была подстроена наша поездка на Онисимову мельницу и увоз или похищение моей матери с этой мельницы.

Я понимаю ясно, что здесь, в этом страшном деле, соединились и переплелись неразрывно любовь и религиозный фанатизм. И они погубили мою милую маму, довели ее до мученической смерти.

Но была ли она, эта смерть, роковой необходимостью или мщением отвергнутой любви?

Вот тяжелый для меня вопрос!

Я привык тогда думать вслух, перед моей дорогой Леной, и все отдавать на ее суд.

– Если он убил ее, – говорил я тогда Лене, – убил рукою какого-то фанатизированного верховного судьи, какого-то архимуллы, то имею ли я право и должен ли я мстить за это убийство?

– Нет! – сказала Лена не задумываясь нисколько. – Нет! Мщение унижает христианина, человека… Это будет тот же черкесский «баталык» – кровомщение. Но ты должен, ты обязан… слышишь, Володя! Ты обязан уничтожить эти развратные пиры, эти оргии, в которых гибнут бедные, несчастные крестьянские девушки, эту глубокую язву крепостного права.

– Как же я могу уничтожить это? Какая ты странная!

– Если захочет человек, то он все может. Борись, ищи, проповедуй!.. Да просто кричи повсюду…

– Кричать не велят. За это в Нерчинск ссылают, – сказал я, понизив голос. – «Вас просто посекут, а нас поминай как звали». Да!

– Ну, глупости! Нет, Володя, я говорю серьезно. Послушай, если бы я знала всю эту историю… о твоей маме, я, может быть, не так усердно хлопотала бы…

– Да ведь и я не знал ее…

– А ты дослушай! Но я все-таки бы хлопотала чтобы раскрыть все козни, всю неправду, гадость, все разбои таких темных людей, как Бархаев. Меня просто берет злость, ужас (и она нервно вздрогнула), когда я подумаю, что такие люди существуют. Я говорю не об одном Бархаеве – понимаешь ты, – но обо всех, обо всех, которые пируют, разбойничают, губят и давят ради своего удовольствия…

Она замолчала на несколько мгновений. Я смотрел на нее, широко раскрыв глаза. Что-то новое, небывалое являлось передо мной. И весь мир или, по крайней мере, вся Россия вдруг представилась мне разделенной на два лагеря: на угнетателей и угнетенных.

– Ты посмотри, – говорила Лена, – много ли ты найдешь между помещиками людей человечных, гуманных… А остальные? Возьми, например, нашего Константина Ивановича… Разве это не зверь?! Или Аграфену Марковну, что запирает несчастных девушек в холодный чулан в одной рубашке в 25 градусов мороза! Ты представь себе… Нет! Нет! Это просто ужас!.. Бедные!

И ее голос задрожал, и она невольно закрыла глаза руками.

– Все это темное дело крепостного права! – сказал я и, отняв ее ручки от глаз, крепко поцеловал их.

Месяца два-три, которые я прожил тогда в крепости с моей дорогой Леной, пронеслись как две-три недели, или, лучше, пролетели, как медовый месяц.

Все принимало веселый, праздничный оттенок. Все рисовалось в радужных красках.

Самым любимым нашим занятием было сидеть на крепостной стене, когда был солнечный день, или в чистых, уютных комнатках у казачки и поверять друг другу мысли и впечатления. Помню, нас все занимало, как детей: синева гор, дымки в аулах, стая ворон, пролетавших мимо, лошадь, неизвестно как вышедшая из крепости, черкес или грузин, показавшиеся вдали. Все в нас будило мысли.

– А знаешь ли, – вдруг спрашивала Лена, – я знаю, куда летят эти вороны.

– Куда?

– Они летят вон, вон, за эту гору – напиться из озерка.

– Может быть, ты знаешь, что они думают?

– Да! Скажи, Володя, могут ли вороны думать так, как человек?

Вспоминая теперь эту детскую болтовню, я невольно дивлюсь, куда же делось то, что давало ей смысл и жизнь?

Впрочем, нам приятно было сидеть просто, молча, рука в руку, сидеть по целым часам и не замечать, как летело время, летели короткие зимние дни и долгие вечера.

Порой, бывало, Надежда Степановна примется убедительно зевать и поминутно поправлять свой чепчик. Но на нас эта зевота вовсе не действовала заразительно. Словом, у нас был свой мир. Он светил в наших глазах. Он грел теплой любовью наши сердца. Блаженное, доброе время! Время золотых детских снов и детской веры в сердце человека!

– Лена! – спросил я раз тихо, когда Надежда Степановна задремала, прикорнув на подушку турецкого импровизированного дивана. – Лена! Когда же наша свадьба?

– Когда? Да завтра.

– Нет! Серьезно.

– А разве тебе не нравится наша теперешняя жизнь?

– Нет! Мне хочется быть ближе, родные с тобой, моя милая, дорогая!..

– Неужели тебе будет приятно, если твоя милая будет солдатка-казачка? Фи!

И она сделала гримаску.

– Лена! Ведь это предрассудок!

– А хочешь, я маму спрошу. Мама! Мама!

– А! А! Я не сплю… Я все слышу… Снега большие.

Мы взглянули друг на друга и расхохотались.

Надежда Степановна и слышать не хотела о моей свадьба.

– Что это, батюшка?! Солдат! И хочешь жениться на моей дочери! Проспись!..

– Да ведь я вечный солдат – поймите вы это – без выслуги!

– Вздор! Вздор! Вот в каком-нибудь сражении отличишься, тебя сейчас и произведут в прапорщики… Тогда и женись! А то вздумал жениться… X-ха! Пойдут дети – будут солдатскими детьми! Приятно будет матери, да и мне – бабушке?!

Лена пристально смотрела на меня и улыбалась насмешливо.

«Господи! – думал я. – Неужели мне нельзя выслужиться, отличиться? Ведь на царскую милость нет мерки!»

И я давал себе честное слово, что в первом же деле я непременно получу чин. В мечтах я брал целые крепости, забывая, что я не могу командовать, что я даже не унтер-офицер.

Но как скоро я спускался с этих мечтательных верхов, то тотчас тоска и отчаяние захватывали меня.

– Что же ты опять повесил нос? Опять об офицерстве задумался? – приставала Лена.

– О тебе, а не об офицерстве.

– Думай о чем хочешь, только не сиди как индюк. Куль! куль! – И она разражалась хохотом, и я хохотал вместе с нею. Тяжелая дума отлетала, и я делался снова весел. А там через час или два снова делался индюком.

Но судьба, очевидно, хлопотала за меня.

В половине декабря, когда в горах лежал глубокий снег, вдруг, неожиданно для всех, принесли приказ отправиться в экспедицию.

Все офицерство встрепенулось, завозилось. Все солдаты приободрились. Экспедиция была серьезная. В ней участвовало несколько рот К… и А… полков.

На рассвете утром мы тихо выступили из крепости в горы, и началось тяжелое странствие по оледенелым горным тропинкам.

Помню, вечером, накануне, мы долго сидели с Леной, сидели молча. У обоих было столько страха в сердце, что говорить не хотелось.

– Если меня убьют, Лена?..

– То я пойду в монастырь…

– Нет! Кричи везде о том, о чем ты мне советовала кричать… помнишь!

– Это твоя просьба?

– Это мой прощальный завет тебе.

– Вздор! Вздор! Я не хочу прощаться с тобой навсегда! Не хочу!

И она громко зарыдала, припав к моему плечу. Надежда Степановна услыхала, проснулась и принесла ей стакан воды…

Лена проводила меня до крепостных ворот и долго потом стояла на стене. Я по временам оглядывался и украдкой махал ей платком.

Легкий снежок тихо перепадал. Порывистый ветерок сдувал его с пригорков.

Мы шли целый день и только к вечеру стали биваком в ущелье Киндыль-Азу.

Но я не буду описывать шаг за шагом все перипетии этой экспедиции. Расскажу только один из эпизодов да скажу два-три слова о целях экспедиции.

Она совершилась в то переходное время, когда система так называемых наказаний и устрашений еще не кончилась, но уже была готова смениться другой системой медленных, но прочных захватов, которой мы обязаны покорением всего Кавказа.

Отряд наш шел под главной командой генерал-майора Друковского. Вечером, в 8 часов, когда уже было совершенно темно, мы вступили в густой лес и расположились здесь биваком.

Утром, на рассвете, мы должны были разрушить один завал, который мешал дальнейшему движению войска. Почти все утро мы употребили на это дело и на рубку леса. Я до сих пор не могу понять, почему всю эту операцию нам спокойно дал совершить неприятель. Он, очевидно, имел в виду наше отступление, так как, по старой системе, рано или поздно, но все-таки мы должны были отступить. К вечеру, на закате солнца, мы вышли из лесу и очутились в виду большого аула Гушаниба, который и составлял ближайшую задачу нашего набега.

Следовало «устрашить гушанибцев» и наказать их за недавнее нападение на наше укрепление на Кара-Шудь.

Мы подошли почти вплоть к аулу, и вдруг из ближайших саклей грянул залп, от которого пали ранеными или убитыми штабс-капитан Бориков, поручики Винкель и князь Кайбутов.

Я вместе с товарищами подбежал и поднял упавшего Винкеля. Мы подняли его, положили на носилки из ружей и тихо понесли на перевязочный пункт на опушку леса.

Пуля попала ему в бок, и все лицо его быстро изменилось, как-то потемнело, глаза потускли.

Я не пошел провожать его до перевязочного пункта, а на другой день узнал о его смерти.

Вслед за этим залпом наша кавалерия бросилась на аул и дружным, ловким натиском выбила гушанибцев. Они побежали в горы, в овраг и на другую сторону маленькой горной речонки.

Мне пришлось участвовать в этом деле и с ужасом видеть, как мои товарищи рубили без пощады горцев и отбивали у них баранов и лошадей. Этого мало – они начали грабить.

Я закричал было на них, но они только засмеялись, и сам вахмистр Фердусенко заметил:

– Как же его не зорить, ваше благородие? Его не зориш, он тебя зорить будет. На-ко вот тебе пару пистолетов; настоящие «господские» будут!

И он подал мне пару длинных пистолетов, отделанных серебром и бирюзой.

Все награбленное, весь скот и добычу увезли в лес и затем ударили отступление. Только сотню казаков оставили в ауле с поручением зажечь его.

Тогда неприятель появился массами позади аула и на нашем правом фланге.

Если бы тотчас же отступили, то, вероятно, сохранили бы не один десяток людей, но нам нужно было «вполне устрашить» гушанибцев и зажечь еще два маленьких аула около самого леса.

Между тем наша колонна медленно двигалась к этому лесу, а пушки прикрывали наше отступление. Но, очевидно, они стреляли куда попало, так как ночь быстро приближались, и прицел направляли на светлые места горизонта.

Зато среди темноты ярко вспыхнули с трех сторон три зарева, и при этой иллюминации мы вступили в лес.

Для нас начался в полном смысле слова ад. Я никогда не забуду этой грозной, смертоносной ночи и этого страшного леса.

Каждое дерево его словно ожило и посылало выстрелы в наш небольшой отряд, который составлял арьергард.

Это было «контрустрашение», был «баталык» за разоренные гнезда Гушаниба.

Если бы горцы не старались забежать или заскакать вперед нашего авангарда, нам бы пришлось еще хуже.

Они провожали нас с каким-то злорадством. То там, то здесь вдруг из-за деревьев являлись целыми кучками и стреляли в упор.

Один раз из такой кучки вдруг выделился джигит, который закричал нам совершенно чисто, по-русски:

– Ага! Попались наконец! Вот мы зададим теперь вам!

Но меткая пуля казака Ляшкина уложила этого крикуна.

По мере удаления от опушки леса наше освещение пропадало.

Иллюминация, зажженная нами на прощание, гасла, и лес погружался в абсолютную темноту.

Вместе с этой темнотой прекратились и наступления неприятеля. Мы шли целый час среди тишины. Вдруг: «Стой!» Приказано расположиться бивуаком.

Располагаться на ночь в лесу, наполненном неприятелем, было не совсем благоразумно, и если он не тревожил нас, то, очевидно, потому, что работал в другом пункте с целью устроить нам западню или какую-нибудь мерзость.

Должно отдать полную справедливость солдатикам. Несмотря на страшную усталость и утомление, почти никто из них не лег, а некоторые, хотя и дремали, но стоя, прислонясь к дереву и не выпуская из рук ружья.

К рассвету костры погасли, и часу в десятом из-за деревьев грянул первый залп. Значит, «он» вернулся.

Напрасно офицеры говорили, что следует послать вперед хотя небольшой отряд и узнать, что там творится. Такое мнение найдено неосновательным.

Мы двинулись, и снова кругом нас затрещала пальба и зажужжали пули. Наступил опять тот же ад, только при другом освещении.

Вдруг прискакал ординарец с распоряжением, чтобы часть нашего полка передвинуть назад и тем усилить арьергард. Передвигаться под огнем – дело тоже не очень благоразумное. Но мы передвинулись и присоединились к А-цам.

Таким образом, мы попали на самое видное место, на которое преимущественно напирал неприятель.

Каждую минуту нам грозила опасность быть отрезанными и искрошенными в куски.

Несколько раз, когда становилось нестерпимо трудно, майор Лазуткин командовал: «В штыки!» Мы бросались с криком «ура!», и черкесы не выдерживали нашего дружного натиска.

Таким образом, мы отступали медленно, останавливаясь чуть не на каждом шагу и постоянно отгрызаясь от наседавших на нас джигитов.

Понятно, что при этом наш маленький отряд таял, как снег.

Вдруг впереди нас зачастила перестрелка, и прискакал ординарец к Лазуткину, который командовал арьергардом, с запросом: не может ли он отделить человек пятьдесят в авангард?

Мы все рты разинули.

Оказалось, что наши недруги смастерили такой завал, через который никоим образом нельзя было перевезти артиллерию.

Мы отделили полсотни людей, отправили и опять пошли потихоньку «смертной тропой».

Я думаю, мы шли не более часу, но в этот роковой, тяжелый час много свершилось.

Едва мы сделали два шага, как пуля сразила Лазуткина. Она ударила его прямо в сердце, и он был убит наповал.

Мы перекрестились. Ленштуков, как старший, принял начальство.

Сначала мы хотели унести тело нашего командира, но черкесы, проклятые, не дали. Несколько раз они бросались на нас в шашки, и нужно было иметь необыкновенную стойкость и мужество, чтобы отражать эти бешеные набрасывания. Понятно, что двигаться в этой суматохе с мертвым телом, которое несли на ружьях, было неимоверно трудно.

И Ленштуков скомандовал:

«Оставь тело в лесу!»

Солдаты повиновались.

И как только мы отошли, то с каким-то диким гиканьем, точно воронье, налетали поганые дикари на это несчастное тело. Мы видели издали, как, сверкая, поднимались и опускались над ним их разбойничьи шашки.

Не успели мы пройти сотни шагов, как Ленштуков был также убит. Прынский, который принял команду, был тут же ранен, так что нашим крохотным отрядом командовал больше Фердусенко и распоряжался нами по-хватски.

Кругом меня падали товарищи. Были убиты Лейко, Шустрый, Суркин, Лямкин. Ряды редели и редели постоянно. Наконец очередь дошла до Фердусенко. Он хотел что-то скомандовать и вдруг присел на землю, схватившись за голову.

– Сполняй, сполняй, ребята, что приказано! Вперед, стой за батюшку Царя и за матушку Рассею!

И умолк. Повалился и умер.

Я не знаю, какое-то озлобление напало на меня при этой простой смерти. Я забросил карабин за спину, выхватил шашку и закричал, обращаясь к солдатам:

– Ребята! Отмстим за смерть товарища! Ура!

– Урра! – подхватили товарищи и стремительно бросились в штыки.

Произошла свалка, ожесточенная, бешеная. Я бросился в самую сечу и рубил беспощадно. Зверская злоба душила меня.

Через несколько минут я очнулся на пне, а рядовой Якимов перевязывал мне голову. Кругом нас никого не было.

– Теперь, ваше благородие, сподручней будет. Выручка к нам идет.

И действительно, к нам шло подкрепление, и я услыхал выстрелы из пушек. Это был главный отряд.

Не буду описывать, в каком виде мы вернулись. Шесть офицеров выбыло из отряда, 60 нижних чинов было ранено и 114 убито, так что я не знаю, кто кого «устрашил»: мы гушанибцев или они нас.

Помню, усталые, измученные подходили мы к нашей крепости. Больше половины войска шло пехтурой и вело коней в поводу. Я также шел пешком. Казак поддерживал меня на скользких тропинках.

Голова смертельно болела и кружилась. По ней, правда, вскользь, хватила черкесская шашка, но крови потерял я довольно. Впрочем, едва ли это не было к лучшему.

Как только мы завидели родное гнездо, то у всех словно прибавилось силы. Все приободрились и заговорили.

– Нет, господа, «устрашать» мы больше не пойдем! – заговорил Винкель. – Устрашены довольно! Нет!

– Да позвольте вас спросить, что это? Что это? – вмешался Боровиков. – В виду неприятеля, на перестрелке, вдруг: «Руби лес!»

– Как! Что такое?

– Да так-с! Когда мы расчистили завал и протащили артиллерию, то вдруг Его Превосходительство делает распоряжение: рубить лес! Извольте видеть: завал сделан из лесу, так надо рубить лес! Лес виноватым вышел.

– Ха! ха! ха!

– Нет! Что вы!

– Ей-богу-с! Мы рубим, а он нас рубит! За лесину человека, а то и двух. Насилу догадались, что надо людей поберечь.

– Это черт знает что такое!

Между тем я пристально вглядывался вперед. Кто-то шел по дороге к нам навстречу. Еще несколько шагов, и я узнал ее. Несмотря на нестерпимую боль в голове, я, насколько мог, прибавил шагу, забыв даже выпроситься из фронта. Впрочем, фронт у нас был теперь самый плохой.

Она узнала меня и бросилась бежать бегом по горе.

– Лена!.. Дорогая моя!.. – И мы кинулись друг другу в объятия.

– Ты не опасно ранен? Нет? – спрашивала она сквозь слезы и робко целовала мою голову.

А с крепости в это время раздалось восторженное «ура!», которое подхватил весь отряд. С крепостной стены полетели дымки. Пушки грянули салют, и над комендантской квартирой медленно взвился наш русский флаг.

Несмотря на то что из этой несчастной экспедиции нас порядочно убыло, мы не только не горевали, но даже чему-то необычайно радовались. Впрочем, может быть, мне это так только казалось тогда, так как после тяжелой беды всякая радость сладка, а у меня именно была эта сладкая радость.

У меня и у Лены была твердая вера, что это будет, что это непременно будет, и я сделаюсь офицером. Она даже примеривала на мне эполеты одного из наших офицеров.

Первые пять-шесть дней только и было споров и разговоров, как считать нашу экспедицию: серьезным или несерьезным делом.

– Помилуйте, господа! Это ли еще не серьезное дело, – говорили – сто восемьдесят человек выбыло из строя!

– Да ведь это, – возражали другие, – вследствие чего выбыло? Вследствие нашей собственной глупости… Да-с!

И все волновались, думали и гадали, как все дело представлено. Было, понятно, множество догадок, предположений, но Буюков хранил представление в строжайшей тайне.

Мы только смутно догадывались с Леной, что здесь творится нечто и в нашу пользу, так как тетка Надежда Степановна чуть не каждый день и даже два вечера пробыла у Буюкова. Мы даже острили, что он произвел на нее сильное впечатление, и что, вероятно, я у нее буду скоро шафером (Буюков был вдовец). Но все наши подходы и насмешки не действовали. Тайна оставалась тайной во всей ее неприкосновенности.

После «гушанибского устрашения» – как мы называли нашу несчастную экспедицию – была панихида по всем павшим, и затем было два-три вечера и один даже нечто в роде бала, на котором моя дорогая Лена в легком голубом платье была «донельзя мила», как выразился юнкер Бисюткин, который также надеялся быть офицером за гушанибское дело.

Впрочем, скажу откровенно, что Лена очевидно всем нравилась. Она подкупала сердечной добротой, прямым открытым сердцем, так что никакая интрижка нашего маленького общества, никакая сплетня и каверза не могли здесь зацепиться. Все это пролетало мимо, как пролетает злобный ветерок по поверхности тихого, покойного, светлого озера.

Наше радостное настроение, однако, продолжалось недолго. Горе подходило медленно, неслышно. Представление о всех участвовавших в экспедиции кануло в Лету!

Мы все терялись в догадках, ахали, судили и рядили, что такое произошло. Справлялись даже в штабе, но из штаба ответили, что все подобные вопросы «несвоевременны».

Никогда подобной оказии ни с какими представлениями не случалось. Всегда мы знали, что на каждое представление и запрос ответ придет через 17–20 дней; долгий срок считался в 24 дня или месяц.

Но теперь уже прошло не только 24, но дважды 24 дня, прошло более двух месяцев, началась уже весна, а ответа нет как нет.

Мы с Леной совсем было приуныли; но весеннее солнышко пригрело нас, и горе улетело, как легкий пар с кавказских снегов. Да и как же было горевать, когда повсюду кругом шумели и прыгали каскады, все лужайки покрылись крупными кавказскими цветами. Повсюду зацвели душистые акации – белые, розовые, малиновые, – а юнкер Бисюткин каждый день ходил в горы и приносил целый букет каких-то белых, удивительно пахучих цветов и кавказских роз.

– Смотрите, – предостерегала его Лена. – Попадетесь вы какому-нибудь абреку или джигиту и ухлопает он вас или заарканит.

– Нет! Они чем-то другим заняты… Им не до того.

И действительно, все кругом нас было занято чем-то другим. Все двинулось в Чечню, ушло на юг. Даже те два аула, которые были ближе к нам, которые, так сказать, висели над нашими головами, и те почти опустели.

Прежде каждый день в них можно было видеть движение, джигитовку, словом, признаки жизни. Теперь все точно вымерло.

У всех на лицах был таинственный знак вопроса.

«Что-то будет? Что-то будет?»

Из штаба пришло предписание: «Содержать как можно строже караулы и усилить разъезды».

Мы исполнили и то и другое. Районы рекогносцировок раздвинулись, все как-то подтянулось и все ждало… Чего? Никто не знал.

Вдруг как снег на голову является из штаба запоздавшая нахлобучка за Гушанибскую экспедицию. Вот вам и награды!! Впрочем, впоследствии дело разрешилось совсем иначе, а теперь награждены были только солдаты; им дали по три Георгия на роту.

– Это черт знает что такое! – волновались офицеры. Но я убежден, что каждый в душе повторял: по делом вору и мука!

Не успели еще мы прийти в себя от этого «неожиданного реприманда», как пронеслось в воздухе страшное и торжественно-радостное слово.

Откуда оно взялось, никто не знал; но перед ним побледнело и наше личное горе, и неудача экспедиции, и весь интерес всяких экспедиций и обыденных дел.

«Война!» – зазвучало в теплом ароматном воздухе. «Война!» – словно говорили с высот вершины гор, окутанные серебристыми облаками.

Если кругом нас мертвое затишье, то там, где-то вдали, двигаются полки, плывут военные суда и надвигается на нас тяжелая мрачная туча.

Мы все собрались, сплотились в дружную семью. Гушанибская экспедиция была забыта, да и вся кавказская война. Разве можно считать ее войной перед той настоящей, европейской войной, которая стоит на пороге и грозит нашей России?

Здесь наша, так сказать, домашняя война, здесь мы добиваемся у маленьких народцев необходимого куска, а там сильный великий неприятель поднялся на нас и грозит всей России.

Как-то странно вспомнить тогдашнее положение нашего общества и сравнить его с теперешним. Мы тогда жили в маленьком захолустье, словно в маленьком отрезанном мирке.

Что делалось за пределами этого мирка, мы не знали.

Газет не было. Частные письма, мало-мальски подозрительные по наружному виду, до нас не доходили.

Кто первый привез или выпустил эту великую весть, никто не знал. Но мы все были твердо уверены, что в ней истина.

– Зачем бы было все подтягивать, господа? – догадывался майор Назойкин. – Когда никакой опасности не предвидится.

– Да и что значит это затишье кругом? И притом заметьте, оно наступило вдруг.

– Ну, знаете ли… Здешние черкесы туда не пойдут.

– Да они не пойдут, а куда же нибудь ушли, где-нибудь сосредоточились…

И мы делали тысячи предположений. Наши карточные пульки не клеились. Где только соберутся двое, трое, так сейчас начнутся бесконечные политические соображения.

– Это, господа, турок… непременно турок.

– Полноте, теперь Турция не поднимется. Она готова пристать… это так. Но нам грозит немец. Это он, с… с… подвох делает.

– Помилуйте, какой немец? Просто Наполеону стало трудно наконец сидеть, вот он и вздумал: пойду, мол, и покорю Россию, как дядя мой.

– Нет, господа! Нет-с. Это все пустое… Англии мы поперек стали, вот что-с! Она и поднялась на нас.

И такие мудрые политические предположения шли без конца, превращались в споры, но до ссор, слава Богу, не доходило. Мы только одного не сознавали, что у нас не было фонду, основы ни для каких политических рассуждений. Где было их почерпнуть? Из чего им было развиться? Разве могли их дать «Северная Пчела» или «Русский Инвалид», которые мы получали чуть не через месяц по выходе?

Раз утром, когда я, по обычаю, пришел к Лене, чтобы идти вместе с ней на горы, вдруг приходит мой quasi денщик Афонька и говорит, что какой-то офицер желает меня видеть.

Я вернулся снова в мою саклю и, только что переступил порог, как передо мной предстал довольно высокого роста молодой брюнет в флигель-адъютантском мундире.

Посмотрев на него с полсекунды, я узнал его и с радостным криком кинулся к нему на шею.

– Порхунов!

– Он самый.

– Как же это ты! В флигель-адъютантском мундире?! Здесь?..

– Совершенно верно!.. Вслед за твоей ссылкой я снова надел военный мундир, служил в конных лейб-гренадерах, затем, по рекомендации Великого Князя, поступил в штаб, а нынешней весной, тоже по рекомендации ***, сделан флигель-адъютантом и теперь послан на Кавказ…

– Зачем?

– Затем, во-первых, чтобы привезти вам манифесты и осмотреть позиции и дела… Вот на и тебе экземпляр манифеста.

– Разве война уж объявлена?! – удивился я.

Порхунов молча кивнул головой.

– Да! И война непримиримая! То, что накоплялось так долго, что лежало позором на России, теперь все должно исчезнуть… Жребий брошен, и свершится то, что судил Бог… Знаешь?..

Теперь каждому русскому настал черед допросить себя: действительно ли он русский или нет? Европа предала нас. «Коварная» Австрия, та самая Австрия, который мы помогли пять лет тому назад, у которой мы спасли целое государство, эта Австрия отказалась от коалиции. Она «удивила мир своей неблагодарностью», как сказал…

– Да разве Пруссия и Франция против нас?

– Нет! Пруссия еще думает, но Франция и Англия, может быть, поднимается. Но это еще впереди… А теперь надо управляться с Турцией.

И он рассказал мне о дипломатических переговорах и о первых наших движениях на Дунае.

Не знаю, вследствие ли этой торжественной вести или серьезности самого Порхунова, только на меня нашло тревожно-грустное и торжественное настроение. Я чувствовал тогда, что я русский, что мне следует все забыть и думать только о России, о ее чести и долге.

Я предложить Порхунову пойти к моей невесте.

– Охотно и с радостью… Только не держите меня долго. Дела еще много, а через два часа я еду.

Когда первая церемония представления была кончена, когда Порхунов вкратце сообщил все, что знал о начинающейся войне, и сидел на диване против Лены и Надежды Степановны, то вдруг он резко поднялся и протянул мне руку.

– Ну! Одному я тебе не хотел говорить, а при невесте можно… Поздравляю! С производством в прапорщики…

– Как! – изумился я. – И вслед за мной также закричали:

– Как?! – И Лена и Надежда Степановна и обе вскочили с дивана.

– Так, за Гушанибское дело… Я привез и приказ и еще нечто, что получишь из вашей канцелярии.

И Лена и Надежда Степановна начали обнимать меня. Надежда Степановна плакала и крестилась.

В это время явился Михеич из полковой канцелярии, и, вытянувшись, отрапортовал:

– Честь имею представить, ваш-бродие, из канцелярии его высокородия пакет с военным знаком ваш-бродию. Честь имею проздравить ваш-бродие!

И он протянул мне конверт и маленький пакетик. Я начал распечатывать конверт, Лена вскрыла пакетик и вынула из него белый эмалевый крестик, на оранжевой ленточке, с черными полосками.

Я мельком взглянул на этот крестик, и у меня помутилось в глазах, голова закружилась, строки запрыгали перед глазами. Я едва читал: «Приказ по армии… 30 марта… объявляется… разжалованного рядового… за дело при Гушанибе… в воздаяние за особое мужество… в прапорщики К…ского полка… за спасение арьергарда… когда все были убиты… Георгия четвертой степени… возложить и носить».

Руки у меня совсем затряслись. В груди захватило дыхание. Я бросил бумагу, схватил крест у Лены, поцеловал его, поцеловал Лену, Надежду Степановну, Порхунова, Михеича.

Я рыдал… я смеялся… я весь дрожал.

Лена давала мне пить. Но зубы стучали о края стакана… Я бросил его и снова начал целовать, смеясь сквозь слезы, целовал ее, мою милую суженую, дорогую.

– Ты теперь невеста моя… невеста! – шептал я ей, всхлипывая и смеясь.

– Погоди, безумный! Слышишь, что говорит Порхунов.

Но разве не все было равно, что говорит он, что говорят они, что говорят все, весь свет… Она… она моя! Господи! Сколько иной раз радости дается человеку! И я, да, я понимаю теперь, как люди сходят с ума и как можно сойти с ума от этой полной, неожиданной, безумной радости.

Когда утих этот первый порыв опьянения, когда все немного успокоилось и я сидел между Леной и Надеждой Степановной, напротив Порхунова, сидел с Георгиевским крестом, который надела на меня Лена, то многое разъяснилось, что было темно даже для Порхунова.

Оказалось, что чуть не половину дела сделала Надежда Степановна. Она несколько раз сряду внушала Буюкову прежде, чем он сделал представление о всех «устрашителях гушанибцев» и специально обо мне, какой такой великий подвиг я совершил.

– Вы только представьте, ваше превосходительство: если бы он чуточку промедлил, то сейчас на них все напали бы и всех бы перекрошили. Он бросился на них с истинным геройством и спас всех оставшихся.

Но, разумеется, этим уверениям «родной моей тетушки» не поверили и поручили разузнать некоторым офицерам у всех солдат, участвовавших в арьергарде, то есть произвести дознание, но под секретом.

Хотя мы слышали об этом дознании (так как в полку ничто не может остаться под секретом), но не придали ему никакого значения.

Ясно, стало быть, что основой той невероятной и неожиданной награды было приватное донесение моей тетушки Надежды Степановны.

– Не знаю, донес ли он, согласно ее словам или нет, – сказал Порхунов, – но дальнейший и окончательный ход делу был дан князем Петром Алексеичем, который две недели заведовал Кавказским отделением.

– Ах, – вскричала Надежда Степановна, – князь! Ведь он друг твоего отца, Володя!

Таким образом все дело объяснилось.

– Но почему же другим ничего нет? И почему все дело лежало так долго?

– Другим тоже есть, – сказал Порхунов.

– Кто? Кому?

– А лежало долго, вероятно, потому, что, по болезни А…ва, не хотели делать доклад.

И только что он разъяснил это, как Бисюткин вбежал и кинулся целовать меня. Он расцеловал ручки у Лены, поцеловал Надежду Степановну и не успел поцеловать Порхунова, вероятно, только потому, что этому помешали капитан Тручков, Борбоденко и Красковский.

Все пришли поздравлять меня, или, правильнее, нас. Поздравляли Лену, Надежду Степановну. Явилось шампанское. Шум, говор. Но и среди этого шума и своих домашних дел вертелось одно великое слово.

Все точно выросли, получили настоящее дело, говорили значительно, с ударением. Одним словом, каждый чувствовал и сознавал себя русским, и каждому мерещились не «гушанибцы» или какие-нибудь черкесы, а настоящие, чистокровные турки.

Проводив Порхунова и представив благодарность начальству за милостивое представление, я снова вернулся к своим.

Целый вечер до глубокой ночи у нас сидели новые мои товарищи, пили кахетинское и говорили все об одном и том же, что было у всех и в уме, и в сердце.

Точно колесо, которое вертится и попадает спицей на одно и то же место. Кто бы и о чем бы ни заговорил, но в конце концов непременно сводил на войну.

И все стремились туда, в самый центр, на Дунай (в Крыму тогда еще ничего не предвиделось).

– Ах, как бы меня перевели! – желал неистово Бисюткин (которого также произвели в офицеры).

– Ах, как бы меня перевели! – повторял Шарумов (который получил Анну в петлицу).

– Ах, как бы меня перевели туда! – передразнивал их Красковский (который получил штабс-капитана).

– А что, господа «новопоставленные», чай не мешало бы чествование сделать, – добивался Тручков, – хоть бы одно, общее, соборное?! А?!

Но господа «новопоставленные» это не слыхали. Всех их разбирало одно горячее желание: «Ах, если бы меня перевели туда!»

На другой день я пришел поздно к Лене и не застал ее дома. Она ушла на крепостную стену, чего никогда с нею не бывало.

Я отправился туда же. Смотрю: сидит моя Лена пригорюнясь, точь-в-точь как я, когда тосковал о ней, «моей милой», или когда превращался в «индюка».

Я побежал к ней и хотел прокричать ей: «Куль! Куль!»

Но она встретила меня таким холодным и строгим взглядом, что у меня руки опустились.

– Лена! Что с тобой?!

И я хотел обнять ее, прижать к сердцу, но она отстранилась.

– Постой, Володя, – сказала она. – Ты весел, доволен, а у меня здесь словно камень, и очень тяжелый…

Я сел подле нее. Я взял ее за руку и крепко поцеловал эту руку, но она тихо высвободила ее.

– Когда все вчера рвались «туда», я чувствовала, что они «русские», и мое сердце радовалось за них. Только ты… только один ты (ее голос слегка задрожал) не высказывал такого желания… И мне было тяжело…

Я действительно вспомнил, что и вчера, в особенности к вечеру, она была чем-то озабочена и грустна. Несколько раз я ловил ее взгляд, обращенный на меня. Несколько раз я подходил к ней, чтобы с восторгом радости поцеловать ее ручку, и она дозволяла это как-то неохотно.

– Лена! – вскричал я. – Неужели ты можешь сомневаться в том, что и во мне кипит это желание?! Как только мы обвенчаемся, то тотчас же мы вместе с тобой полетим туда.

И я обнял ее.

– Постой, Володя! – сказала она, освободившись из моих объятий. – Здесь идет речь не о нашей женитьбе, а о России… о нашей родине… отчизне…

И вдруг она горько заплакала.

– Лена! Милая моя! Дорогая! Что с тобой?

– Мне горько! Тяжело, что ты не понимаешь меня, что… я должна объяснять тебе то… что должно, кажется, быть в сердце каждого русского…

И вдруг она, сделав усилие над собой, подавила взрыв плача, отерла слезы и посмотрела на меня строго.

– Теперь речь о нашей женитьбе, – сказала она, – должно оставить. Теперь у каждого русского должна быть другая невеста, другая жена, семья, и все; это – его «дорогая отчизна».

Последние слова она произнесла почти шепотом, но от этого шепота у меня мороз пробежал по сердцу, и вместе с тем мне хотелось поклоняться ей, ей, этой истинно русской женщине!

– Лена! – сказал я. – Милая, дорогая моя! Каждый любит то, что ему дорого. И если бы мне теперь предстоял решить выбор между родиной и родной моей, то я… не колеблясь бы ни секунды…

– Постой! – прервала она, схватив меня за руку. – Не договаривай! Я знаю, что ты скажешь… И вот это-то и больно мне; больно то, что я одна, одна я русская женщина, дороже тебе тех тысяч несчастных девушек, женщин, детей наших братьев, которых там притесняют, оскорбляют и режут эти дикари-турки.

– Да что же мне делать?

Она молча, пристально посмотрела на меня.

– Слушай, Володя! Я сегодня всю ночь напролет не спала и все думала.

– Это и видно! Посмотри, какая ты бледная, а под глазами синие круги.

– Я думала о нашей судьбе, Володя. Я полюбила тебя тогда, когда ты смело вышел на дуэль, мстителем за твою бедную маму… Я полюбила тебя раненого, больного. Но теперь мне кажется, я… не люблю тебя…

И она посмотрела на меня прямо, строго. И даже ее верхняя губка дрогнула презрительно.

Теперь настал мой черед побледнеть. По крайней мере, я чувствовал, как вся кровь прилила к моему сердцу, а она продолжала свое горькое признание.

– Как сильно я любила тогда, я узнала в эту ночь, узнала по той боли и борьбе мучительной… которой мне стоил вопрос: что ты такое? Что ты за человек… с которым я должна соединить свою судьбу… навсегда… до могилы… до смерти?! – Она невольно вздрогнула.

Я слушал ее молча.

– В жизни ведь не все розы и порхания по цветам… Я состарюсь и надоем тебе… Ты отвернешься от меня. – Ее голос дрогнул. – Увлечешься какой-нибудь другой женщиной… как ты увлекся этой жидовкой и забыл ради нее… ту, которая должна быть свята для каждого мужчины… Нам необходимо, нам должно расстаться, Володя… Нам обоим необходимо испытать себя… Можем ли мы прожить один без другого и не есть ли наша любовь… случайная прихоть сердца.

Голос ее окончательно задрожал, и из глаз покатились слезы. Она быстро отерла их.

Я схватил ее за руки. Я порывисто обнял ее и начал целовать с безумным порывом любви эти крохотные ручки.

– Я не пущу тебя!.. Я не расстанусь с тобой!.. Разлука – это моя смерть… Слышишь, ты моя жизнь, радость моя, Лена! Дорогая, родная!.. – И в моем голосе также заговорили слезы.

Она тихонько высвободилась из моих объятий.

– Оставь!.. Сделай милость… Будем хоть немного благоразумны… Ты думаешь, что мне… мне… легко расставаться с тобой… я была глупа… неосмотрительно привязалась к мальчику… (Meine teuere Knabe! – припомнилось мне. Да неужели же я и теперь похож на мальчика?!) – Для семейного счастья необходимо прочное чувство, Володя… а не вспышка любви.

– Лена! Да ведь я чувствую… внутри сердца… здесь…

– Ничего ты еще не можешь чувствовать… Ты еще слишком молод… У тебя горячая кровь… пылкое чувство… которое так же легко вспыхивает, как и гаснет.

– Да разве я не испытал, Лена, разлуки с тобой? Разве я не выдержал испытания?

– Да! Три, четыре месяца ты можешь прожить без меня… но прожить год – целый год, на это едва ли у тебя достанет сил… Во всяком случае, это испытание… В год ты не умрешь… И лучше умереть… – Она немного остановилась… – чем сделать из жизни… адские мученья…

Она быстро встала и сильно побледнела.

– Я не прощаюсь… Не вдруг… Но это решено.

– Лена!

– До свиданья! – Она протянула мне руку и, не дожидаясь, чтобы я взял ее, быстро отвернулась и пошла.

– Лена! – вскричал я и бросился за ней. Но она не сделала и двух шагов, пошатнулась и упала.

Не помню как я схватил ее на руки и бегом донес до их сакли.

– Скорее, ради Бога скорее, воды, спирту! – кричал я неистово.

Выскочила Надежда Степановна и помогла мне внести ее в комнату и положить на диван.

Через несколько минут она очнулась. Краска появилась на лице. Она стыдливо поправила расстегнутое платье, которое мы все облили водою, и первое слово ее было:

– Уйди, Володя! Мама, скажи, чтобы он ушел!

Я вышел, а не ушел и стоял, облокотись к столбу на крылечке.

Какая-то сухая горечь, острая, едкая, была в горле. Голова кружилась.

Через полчаса вышла ко мне Надежда Степановна.

– Уйди, ради Бога! Она все беспокоится, спрашивает, ушел ли ты или нет? Ей теперь нужен покой, сон… Уснет, и все пройдет. Уйди, сделай милость!

– Тетя! – вскричал я и схватил ее руки. Не знаю, что я хотел сказать ей, но вдруг слезы задавили грудь. Я махнул рукой, закрыл лицо руками и с истерическим рыданьем бросился бежать.

Я бросился к себе на постель и ревел, и голосил как маленький ребенок.

Что же? Быть может, и в самом деле я был еще мальчик.

Но как все это совершилось нежданно, негаданно! Как далеко вчера от сегодня. Как будто поддразнила меня злая судьба и крестом, и офицерством, чтобы сразу все отнять, что дороже мне и креста, и офицерства. (По крайней мере, я так тогда думал.)

Я сорвал с себя крест, сорвал эполеты. Я снова очутился в своем простом казакине. Я даже думал что-нибудь совершить весьма непохвальное, пакостное, за что бы меня разжаловали опять в солдаты.

И все это делалось с плачем, с всхлипыванием. Одним словом, я был тогда действительно похож на мальчика, или, скорее, на капризную бабенку, которую ничем нельзя утешить.

Несколько раз я приходил к Лене, но каждый раз Надежда Степановна выходила и прогоняла меня:

– Уйди ты, Христа ради, успокойся! Ничего нет серьезного. Мы уже и за Василием Иванычем посылали. Теперь она уснула. Не тревожь ты ее! Христом Богом тебя прошу.

Я ушел, немного успокоился и решил, что все это тучка, которая уже пролилась дождем и завтра совсем унесется.

Мало-помалу сердце утихло. Я уже начал мечтать о предстоящих радостях, и среди этих мечтаний сон накрыл меня любёхонько.

Проснулся уже поздно; был душный летний вечер. Я еще раз сбегал к нашим. Там все спать полегли. Отправился к Красковскому. Оказалось, что все крепостные собрались и отправились в соседнюю крепостцу делать вспрыски орденам и чинам.

Говорят, звали и меня, но не могли добудиться. Я ушел в горы. Душная ночь была тиха и душиста. Множество кузнечиков и цикад стрекотали в кустах. Я пробродил до самого рассвета. На рассвете еще раз прошел мимо дорогой сакли и отправился восвояси спать.

На другой день проснулся я довольно поздно, свежий и покойный. День был такой ясный, жаркий.

Денщик сказал, что за мной уж дважды присылали.

– Что ж ты, болван, не разбудил меня! – удивился я. Надел я свой казакин, прицепил эполеты, надел беленький крестик и побежал к Лене.

Первое, что поразило меня, это дормез, который стоял у крыльца. (И как я не заметил его вчера, проходя ночью мимо сакли!) В него была впряжена шестерка фурштадтских лошадей. Около него толпились солдаты, мирные черкесы, армяшки и грузины.

Сердце у меня упало, я взбежал на крылечко и встретил Надежду Степановну, одетую по-дорожному.

Она отвела меня в сени в угол.

– Ради Бога, не смущай, не раздражай ты ее.

– Куда же вы едете?

– Это уж решено! Мы едем в Россию (тогда Кавказ еще не считался Россией). Будь покоен. Все это пройдет, уляжется, и мы снова вернемся. Но теперь ты ее ничем не разубедишь, не переменишь. Она уже решила.

В комнатах раздавались голоса, громкий говор. Я застал в них целую компанию. Тут были: Красковский, Прынский, Чупуров, Бисюткин, был Василий Иваныч, Семен Иваныч и даже была Ольга Семеновна и еще несколько наших «крепостных» дам. Одним словом, маленькая комнатка была битком набита. Все смеялись и шутили. Один только Бисюткин сидел бирюком.

Эта компания всего более меня поразила и даже озлобила. Как! Дают всем знать, всех собирают, а меня даже не повестят (я забыл, что за мной два раза уже посылали).

Лена сидела на диване также в дорожном платье. Она была бледна; глаза горели, но не были красны. В голосе ее слышалась раздражительная, истерическая, но твердая нотка. Она шутила и смеялась как ни в чем не бывало.

Я подошел к ней и протянул руку.

– Прощай, Лена! Ты едешь… не шутя?! – И я силился улыбнуться.

– Да! Мы уезжаем, – сказала она как-то небрежно, как будто дело шло о какой-то пустяшной увеселительной поездке. Я постоял молча с полминуты, кровь подымалась к горлу.

– Господа! – сказал я, обращаясь ко всем. – Невеста моя бросает меня, хотя я не подал к тому ни малейшего повода, бросает из-за прихоти, из-за пустого каприза.

Я чувствую только теперь, как я был жалок в то время. Но злоба душила меня. Мне хотелось бить, резать, рыдать.

– Господа! – вскричала также Лена и быстро поднялась с дивана. Она страшно побледнела, так что Надежда Степановна кинулась к ней со стаканом воды. – Так как жених мой обратился к вам с жалобой на меня, то будьте нашими судьями.

– Я не жалуюсь! – хотел я закричать, но голос изменил, и слова засели в горле.

– Жених мой, – продолжала она, – остается моим женихом. Никому в жизни, кроме него, я не буду принадлежать. Будьте свидетелями этого торжественного прощального обещания. Но я хочу быть счастливой с ним. Я предложила ему год разлуки, год тяжелого испытания для меня и теперь уезжаю от него. Если через год он останется верен мне, то вот моя рука ему.

И она протянула мне руку.

В одно мгновение я был у ног ее. В одно мгновение все слезы, копившиеся внутри, хлынули неистовым потоком. Я целовал эту милую, дорогую руку, которую терял на целый год.

– Мама! Мама! – закричала она, стараясь освободить свою руку.

Надежда Степановна схватила ее. Несколько товарищей бросились ко мне и увели меня, рыдающего, в сени.

Бисюткин и Прынский, с подвязанной рукой, уговаривали меня пойти пройтись.

– Тебе легче будет! – советовали они.

– Стыдись! Офицер… ревет! – говорил басом Прынский.

Но в это время в комнатах хлопнули пробки, и выглянул Красковский.

– Господа! За здоровье жениха и невесты и за счастливый путь!

Меня почти насильно ввели опять в комнату.

Все подходили к Лене, к Надежде Степановне, ко мне.

Я молча чокался, говорил чуть слышно: спасибо! Молча целовался.

На дворе фыркали лошади. В растворенное окно смотрел жаркий день. Кругом была суетня. Все говорили. Никто не слушал. Лена куда-то исчезла. Надежда Степановна суетилась.

Помню, наконец, я услыхал их голос уже на дворе. Мы все пошли к дормезу. В нем уже сидели и Лена, и Надежда Степановна.

Лена протянула мне из окна руку. Я опять впился в нее и облил слезами. Она нервно выдернула ее и опрокинулась на подушки в угол кареты.

Надежда Степановна кричала кучеру, чтобы ехал, и дормез двинулся.

Все сидели уже верхами, и все быстро поехали вслед за дормезом. Вся толпа с криком и гиком, который так любят грузины и армяне, побежала за дормезом.

Я остался один.

Я бросился к себе, изругал денщика, который не догадался оседлать мне коня, и через несколько минут мчался уже вслед за ними.

Я догнал их, не доезжая Бурной.

Дормез ехал тихо, и все ехали молча подле него. Чугуров первый обернулся навстречу мне и начал неистово махать руками.

Я, разумеется, не остановился и подъехал к компании.

– Ступай прочь! Чего еще будешь ее мучить!

– Я только взгляну на нее… в последний раз, – прошептал я и подъехал к окну дормеза.

Лена лежала с головой, обвязанной платком. Из кареты несся сильный запах одеколона и серного эфира.

Она увидала меня и быстро поднялась.

– Прощай! – быстро, нервно проговорила она и протянула мне руку. Я припал к ее руке, но она так же быстро ее выдернула, перекрестила меня и оттолкнула. – Ступай назад! Не смей провожать меня, если любишь меня… Слышишь! Не смей! – И опрокинулась на подушки.

Я приостановил лошадь, дормез быстро проехал мимо меня, и за ним проехала вся компания.

Я долго смотрел ему вслед, смотрел на пыль, поднимавшуюся за ним, прислушивался к голосам, среди которых мне чудилось рыдание моей милой, дорогой, ненаглядной…

Затем дико, сквозь надоедные слезы, оглянулся кругом на сверкающие снегом верхушки гор и на серую, пыльную зелень, на яркое солнце и темно-синее небо, повернул лошадь и начал ее бить из всей силы нагайкой.

Конь был добрый, карабахский; он приложил уши, закусил удила и полетел как бешеный.

В несколько минут я доскакал до крепости, до своей сакли, бросил взмыленного коня денщику и вошел к себе.

Внутри меня все точно одеревенело.

Среди кавказской боевой жизни я привык уже ко всяким неожиданностям, но такого удара я еще не испытывал.

Казалось мне, все, вся душа была разбита, и все-таки я чувствовал, сознавал всю силу подвига этой девушки.

Это не те подвиги, которые творим мы в горячке крови, озлобленные, не помня себя, бросаясь в сечу. Нет, это был подвиг разумный, сознательный. Она вынула, вырезала своей рукой свое собственное, бедное сердце и решилась спасти и себя, и меня.

Но она одного не рассчитала, перенесу ли я то, чем она меня угостила.

И я достал со стенки черкесский длинный пистолет, оправленный в серебро и бирюзу, забил в него черкесскую пулю, осмотрел курок, насыпал пороху и уставил дуло в грудь немного поправке левого соска.

– Где он? Там?

– Сюда пожалуйте, ваше благородие!

И дверь отворилась (я забыл запереть ее).

Вошел человек, еще довольно молодой, высокий, плечистый, в синих очках, с большим лбом, большими усами и бакенбардами, в сером резинковом макинтоше.

– Узнаете меня? – спросил он, подойдя ко мне. – Нет? Не узнал!

И он быстро сбросил макинтош на турецкий диван, бросил на него широкополую мягкую шляпу и очутился в летнем сером люстриновом сюртуке.

Затем он вынул большой батистовый платок и с наслажденьем начал обтирать лицо, бакенбарды и шею, проговорив:

– Этакая непотребная пылища у вас!.. Так не узнал? Старого-то товарища? – И он сел на диван прямо против меня. – Усы, бакенбарды отрастил, синие очки надел. Это чтобы снег на ваших проклятых горах не портил глаз. А? Не узнал? Серьчукова-то? Не узнал… Стыдно!

– Серьчуков! – вскричал я. – Неужели это ты?

– Я самый – Петр Сергеев Серьчуков сын.

Это был медик, бывший студент К… университета. Он был старше меня по крайней мере пятью годами и целыми тремя курсами, так что я застал его в университете уже на третьем курсе.

Он меня лечил от некоторой негласной болезни, и целый год мы с ним были очень коротки.

Мы обнялись и расцеловались.

– Что это ты, пистолет осматривал? – спросил он, смотря на меня.

– Д-да… осматривал.

– Да что ты какой кислый? – спросил он, смотря на меня подозрительно. – И глаза красные… Это от пыли, или от солнца, или… Не хочешь ли я тебе aqualauro-cerasi закачу, а не то валерьяшки хватим… guttas quinque decern… у меня есть с собой.

Я махнул рукой и закусил нижнюю губу; но слезы невольно побежали из глаз.

– Бэ-э! М-э-э-э! – заблеял Серьчуков. – Это, брат, бараний язык. Я ему не обучался. А ты лучше объяснись обстоятельно, в чем кручина лютая.

И он своей крепкой и сильной рукой схватил меня за руку, потянул, посадил подле себя на диван и обнял.

– Ну, поведай твою тайну, ибо на свете нет ничего тайного, что бы не сделалось явным. Эй, ты! Ваше благородие, как у тебя денщика-то зовут? Эй, пигалица кавказская!

Я быстро утер глаза и кликнул денщика.

– Ну, казенный инструмент, слушай! Ступай к нам и спроси у нашего крепостного инструмента Ивана мою походную аптечку. Скажи, что дохтур прислал.

– Слушаю, ваше благородие.

И он, повернувшись налево кругом, отправился.

– Ну рассказывай же: «Чем тебя я огорчила?» – обратился он ко мне. – Но только первоначально дай чем-нибудь промочить горло… смерть пересохло! И всего лучше: нет ли у тебя водочки? Какого-нибудь этакого шнапсику или просто православного сильвупле?

– Коли хочешь, так кахетинское есть, а водки нет.

– Ну, давай и кахетинского, ничего, освежимся.

Я превратился в денщика и достал из шкафчика бутылку и два стакана.

– Вот этак-то приличнее будет, – сказал он, – наливая стаканы мне и себе. – Давай, за мой приезд и твое огорчение! Хлопнем по-старинному!

Мы чокнулись.

Стакан вина натощак ударил мне в голову, и все сердце покрылось каким-то кисло-сладким туманом.

Я рассказал ему всю историю моей любви, затем моего ареста и нашей разлуки с Леной.

Он внимательно слушал, курил сигару и во время рассказа выпил почти один всю бутылку. Попросил еще. Я вынул другую бутылку.

– Так, значит, бросила тебя… Ну, брат скажу тебе, что у бабья бывает много разных капризов и прихотей, но такого не встречал… Вот не видал! А это, знаешь ли, хорошо! Она, знаешь ли, того, с характером. На нее можно, брат, положиться… вот что хорошо!

Он, очевидно, несколько опьянел.

– А вот ты попробовал бы возиться с такой бабенкой, с какой я теперь вожусь, так ты бы того… не сладил!

– Да и я хотел было стреляться… Тяжело, ужасно тяжело!

– Стреляться-то? Правда, брат, правда! Тяжело! И оставь ты эту глупость, сделай милость. Стреляться можно только после смерти… Если бы тебе, брат, привелось возиться с такой бабенкой, как у меня, так ты бы двадцать раз застрелился… ей-богу!

И он хотел еще подлить вина, но в бутылке не оказалось ни капли. У меня был еще полный кувшин, но я счел за лучшее не предлагать ему.

– И что в ней пакостно, так это то, брат, что капризы-то у ней – шут дери ее душу! – какие-то несуразные. Приспичило, например: поедем на Кавказ! И каких резонов ни представлял ей – ничего! Поехали!..

Он немного помолчал и провел рукой по густым волосам.

– Кто же она? – спросил я его. – Жена твоя?

Он усмехнулся и махнул рукой.

– Хватил! Коли была бы жена, так я бы ее двадцать раз спустил… Нет, брат, не жена, а хуже жены, в тысячу раз хуже! – Он вдруг нагнулся ко мне и проговорил быстрым шепотом: – Миллион за ней чистогану! – Он прищелкнул языком и отшатнулся. – И если я, Петр Сергеев, сын Сеньчуков, хоть одним словом или делом обмишулюсь, то не видать мне этого миллиона как ушей своих… Понимаешь?

В это время вошел мой денщик, держа обеими руками небольшой ящик красного дерева с медными скобками и наугольниками.

– Это что?! Аптека? Ну, мы уж приняли капель! Теперь, брат, не нужно. Отнеси аптеку назад. Марш!

– Слушаю, ваше благородие! – И он повернулся и отправился назад.

– Я с этой бабенкой, брат, третий год валандаюсь. Окончив курс, поехал я, как тебе известно, в Питер, чтобы там, так сказать, в медико-хирургической пообтереться. А тут случай подвернулся. Меня ей рекомендовал Буяльский. Поехали мы с бабой по горам, по озерам. Горы страшенные, озера, что твоя синька. Мыкались мы с ней, мыкались… по Швейцарии, по Италии, по Испании; прожили, почитай, с полгода в Париже. И там не понравилось! Поедем, говорит, в Америку. Съездили и в Америку. Я по-английски ни бельмес. Скучища смертельная! Прожили с месяц – поедем в Индию! Ах ты, шут тебя разорви! Точно это у бабы спица в пояснице. Съездили и в Индию. Из Индии махнули в Лондон. Тут промыкались месяц и затем в России и прямо сюда.

– Да что же у ней, – спросил я, – болезнь, что ли, такая?

– Болезнь, да другая. – И он закурил новую сигару. – У ней, как тебе сказать… И сам я хорошенько не разберу, что такое у ней. Только повреждена основательно. И главное не то, что у ней галлюцинации, а все предчувствия. Необыкновенная живость представлений. Представится ей что-нибудь, и баста! Вынь да положь. Представилось, что будет у нас война с Турцией и Европой, и баста! Поедем на Кавказ!

– Зачем?

– А хочу видеть, как Ахалцих возьмут.

– Как Ахалцих возьмут?

– Да так… возьмут! Для нее это ясно как день.

Я посмотрел на него с недоумением.

– Во-первых, Ахалцих так укреплен, что едва ли туркам удастся его взять, а во-вторых, и войны у нас не предвидится. Мы только хотим попугать Турцию, совершенно по-джентльменски, а у ней уж Ахалцих возьмут!

– Да что же ее-то это интересует?

– Ну вот! Поди ты! Видеть хочу!

– Авантюристка!

– Просто баба, а от нечего делать всегда всякая баба бесится. Деньги есть, так отчего же не беситься? Она, надо тебе сказать, образована превосходнейшим манером, говорит и пишет на пяти, шести языках. Всю французскую энциклопедию в плоть и кровь претворила. Contrat social наизусть знает. – Последние слова он прошептал многозначительно.

– Синий чулок! Старуха!

– Какая старуха! 25, 27 лет. И так себе… недурна. Но только нервна, капризна… Господи! И с предчувствиями, а главное, с теориями всякими, на всякий случай. Просто как попадешься к ней в когти, так она тебя этими теориями – ей-богу – в гроб уложит. Только и есть одно спасенье: карты. Давайте, скажешь, Серафима Львовна, в мушку или в ералаш с двумя болванами. Ну и засядешь. Отвлеченье произойдет.

– Да какая же в ней болезнь! Она просто философ в юбке.

– А вот погляди и узнаешь, как она философствует. Помешана на том, что все мы ходим в темном лесу, да еще на жидах. Ты, пожалуйста, с ней о жидах не заикайся. Раздражишь. У ней была какая-то интрижка, которой жид помешал и съел у нее порядочный куш мимоходом. После этого она о жидах слышать хладнокровно не может.

– А сама она не похожа на жидовку?

– Нет! Скорее на цыганку, чем на жидовку. Да вот пойдем к ней, я представлю.

– Ну, куда же? Я отдохнуть хочу. У меня все внутри дрожит.

– Пойдем! пойдем! Воздух освежит, развлечешься, а там я еще тебе aqua Laurocerasi или валерьяшки…

– Да как же! Мне надо хоть немножко прибраться. Посмотри, я в каком виде.

– Ничего! ничего! Вид очень интересный, меланхолический. Идем! Идем!

И, схватив со стола мою папаху, он нахлобучил мне ее на самый лоб и, быстро накинув свой макинтош и надев шляпу, схватил меня под руку и потащил.

Они остановились в форштадте у одной грузинки, в небольшой сакле.

У крыльца целая толпа армян, грузин, черкесов стояла вокруг дормеза, при виде которого мое сердце болезненно сжалось. Он напомнил мне другой дормез, который увез в это утро мою дорогую, мое счастье. И мне вдруг до того стало тяжело, что я живо сделал вольт-фас налево кругом и отправился марш, марш, проговорив на ходу, махая рукой:

– Нет! Нет! Я не могу… В другой раз… Не теперь… не могу!

Но Серьчуков был не из таких малых, которые выпускают так легко, что попало им в когти.

– Что ты! Что ты! – закричал он. – Я тебя сейчас обрею! Ей-богу! И холодной воды на голову. Честное слово! Пойдем! Все это пройдет, соскочит… Пойдем!

И он потащил меня насильно.

– Пусти, Серьчуков!.. Или я драться стану.

И все мое горе вдруг перешло в бешеную злобу. У нас завязалась борьба.

В это время из сакли на крыльцо вышла барынька, небольшого роста, вся в белом, в кружевном, под широкой кружевной накидкой, которая, закрывая ее глаза, делала ее похожей на грузинку.

– Серьчуков, что вы делаете! – закричала она звучным дрожащим голосом. – Пустите его!

– Вот! Серафима Львовна, честь имею… вам представить. (Не барахтайся же! Тебе я говорю.) – И он насильно тащил меня к крыльцу.

Серафима Львовна сошла с крылечка и подошла к нам, закрываясь носовым платком от солнца.

– Честь имею представить вам: товарищ мой. Бежит от вас сломя голову как от какого-то чудовища… Владимир… (как тебя по батюшке-то зовут?) – быстро прошептал он, нагнувшись к моему уху.

– Извините, пожалуйста, – обратился я к Серафиме Львовне, еще весь дрожа от борьбы и досады. – Есть товарищи до того грубые, что не понимают и не могут уважать ни горя, ни страдания товарищей.

– Да! Он грубый, но он добрый… он добрый. И вы его простите, пожалуйста. Если вы дошли, или он вас довел до нашего жилья, то зайдите хоть на минутку. Освежитесь, выпейте стакан воды, шербету. – И она протянула мне маленькую ручку в черной митенке.

У меня в горле пересохло, во рту была нестерпимая горечь. Я пожал ее руку и пошел вслед за ней вместе с Серьчуковым, который обтирал все тем же белым батистовым платком со лба и с лица капли крупного пота, ворча при этом:

– Вот сумасшедший! Право сумасшедший! От самого крыльца бежит, как истый русак-трусак! А еще воином прозывается, Георгия в петлице носит.

И мы вошли в темную саклю, в пахучую атмосферу роз и гелиотропа.

Стены низенькой большой комнатки были обиты бархатными коврами. Пол также устлан коврами. Наконец, повсюду были низенькие диваны, также убранные мягкими коврами. От этих ковров комната казалась еще темнее и душнее.

В одном углу стояла голубая восточная курильница, и, кажется, из нее шел этот освежающий и раздражающий запах роз и гелиотропа.

– Садитесь, отдохните, – говорила Серафима Львовна. – Сейчас вам… Эй, Тэнни! Com her[3]! – И она позвонила.

В комнату вошла хорошенькая субретка с идеальным английским лицом.

– Bring some refreshing Sherbet or Lemonade[4]!

– Yes m’am. – И она исчезла.

– Вы, пожалуйста, не сердитесь на него, – обратилась она ко мне. – Он, право, предобрейший малый, хотя порой бывает невыносим. – И она уселась с ногами на мягкий диван. – Хотите покурить? Это настоящие испанские. – И она протянула мне маленький восточный port-сигар с пахитосами.

Я пристально смотрел на нее. Я невольно начинал забывать боль огорчения разлуки с Леной. Всякий, кто увидал бы в первый раз Серафиму (так мы с Серьчуковым стали звать ее потом), назвал бы ее «кривлякой». Но ее кривлянье не было жеманство или кокетство. Это были врожденные нервные, порывистые, угловатые движения. Она вся была точно на пружинах. И точно так же на пружинах были все черты ее лица.

Всякая малость, безделица, удивлявшая ее, заставляла ее тотчас же вскидывать высоко ее довольно густые черные брови. Глаза ее большие, черные то суживались, то расширялись. Выражение рта и довольно крупных губ постоянно менялось.

По временам она казалась чуть-чуть не красавицей: такою жизнью, молодостью, огнем дышали все черты ее симпатичного лица. И вдруг точно утомленье нападало на него. Оно все словно опускалось. Щеки мертвенно бледнели. То там, то здесь выступали морщинки, и она казалась тогда старухой, по крайней мере лет в 40.

Я незаметно втянулся в разговор, незаметно в общих чертах, при помощи Серьчукова, обрисовал мое горе.

– Знаете ли, – сказала она. – Я никогда, во всю свою жизнь не испытывала ничего подобного и не желала бы испытать! Я хочу быть свободной, как воздух. (И глаза ее вдруг сделались большими, а тонкие ноздри раздулись.) J’aime tout le monde, mais je n’aime pas l’amour. Je préfère la liberté[5].

Разговор незаметно коснулся настоящего положения России.

– Pauvre et genereux pays! – сказала она. – Il a a traverser une longue et sanglante epreuve, une belle page de martylogie du peuple. (Бедная и великодушная страна! Она должна перенести долгое и кровавое испытание, прекрасную страницу народной мартирологии), и выйдет ли она из нее или погибнет? Dieu sait[6]!

И при этих словах я вдруг заметил странную перемену в ее голосе и лице. Оно сделалось необыкновенно серьезным и мертвенным. Точно эти слова произнесла не Серафима, а какая-то другая женщина.

Я невольно вопросительно обернулся на Серьчукова.

Он насмешливо подмигивал, точно говорил: «Вот началось, и ты увидишь, ты сейчас увидишь диво диковинное».

– Твердыни ее будут разрушены надолго, – продолжала она тем же глухим голосом. – Флот потоплен и, боже мой, сколько жертв погибнет… и какое мужество! Какая отчаянная стойкость!

И вдруг она замигала, и из глаз ее полились крупные слезы. Она закрыла лицо платком, быстро вытерла глаза и снова обратилась ко мне. Но это были уже другие глаза, другое лицо. Это было выражение грустное, но живое, доброе и милое.

– Послушайте, – говорил я. – Вы так уверенно говорите (предсказываете – хотел я сказать), как будто вам все это в точности известно.

– Ах! – вскричала она. – Mon, jeune homme. Allons, voyons un peu[7], на что мы рассчитываем и на что рассчитывают они, эти вечные, исконные враги России. – Думаете ли вы, что эта война началась случайно? Non, mille fois nоn[8]! – И она быстро придвинулась ко мне. – Турция, вы, вероятно, хорошо понимаете (хотя я ровно тогда ничего не понимал), Турция только орудие, не более, один предлог pour changer la situation des choses[9]. Франции необходим реванш за 1814 год; Англии необходимо преобладание на Востоке – voila la cause de la guerre[10]. И вы думаете, что они подняли ее так себе, чтобы немножко повоевать и успокоиться? Совсем нет.

И она еще ближе подвинулась ко мне и заговорила быстрым страстным шепотом по-французски.

– Их давит се colosse du nord[11]. Им нужно сбросить его в бездну. И они повалят в бездну «тяготеющий над царствами кумир», непременно повалят (это она сказала по-русски). Посмотрите, ради Бога, кругом оглянитесь, к чему мы готовы? Ровно ни к чему. Мы, военная страна! Мы не знаем, чем мы располагаем! Миллион войска!.. Да разве это войско!

– Серафима Львовна! – вскричал тут Серьчуков. – К чему вы юнца-то совращаете? Ведь он верит, а потому и непобедим…

– Laissez les illusions[12]! – вскричала она строго. – Нам не нужно веры; нам нужно знание. А его-то и нет!

И она начала указывать на разные промахи и слабые стороны нашего положения, в котором все приносилось на жертву внешности, и за этой внешностью скрывалась, уродовалась и пропадала вся суть дела.

– Посмотрите, – говорила она. – Мы до сих пор твердо уверены, что будем воевать только с одной Турцией. Мы вовсе не ожидаем тройственного союза на наши береговые позиции (sur nos positions maritimes).

Мы выстроили крепости, почти неприступные, на финских берегах и на Черном море и думаем, что их будут брать с моря. Их возьмут с сухого пути, любехонько возьмут там, где нет укреплений.

И при этих соображениях мне вдруг представилось наше «гушанибское устрашение», сжигание аулов и рубка леса под выстрелами неприятеля. Мне даже живо представлялся голос Боровикова: «Мы рубим, а он нас рубит: за лесину человека, а то и двух!»

– Croyez-moi[13]! – проговорила тихо, с уверенностью, Серафима. – Поверьте мне: мы не можем их победить, parceque nous sommes des esclaves[14]!

– Ах, полноте, Серафима Львовна! – вскричал досадливо Серьчуков и поднялся с низенького диванчика, на котором, по примеру хозяйки, расположился с ногами. – Тошно слушать! Право! К чему тут рабство приплели? Побили же мы французов в 1812 году и с ними «двунадесять языков» и теперь побьем, здорово побьем, несмотря на рабство.

– Это будет наше несчастье!

– Как несчастье? Разве для нашего благополучия необходимо, чтоб нас побили? – возразил я и вытаращил на нее глаза.

– Certainement[15]! Непременно! – И она хотела аргументировать свой афоризм. Но Серьчуков при этом расхохотался так грубо и неистово, что я даже за него покраснел.

– Подумайте немного, – начала она тихо, обратясь ко мне и не обращая вниманья на его неприличный хохот, – подумайте, и вы согласитесь, что нам, как мы теперь живем, дольше жить нельзя. Я не говорю об Англии, а тем более об Америке, но возьмите вы хоть Францию, sous le regime de ce petit caporal-mouchard[16]. Разве у нас есть что-нибудь подобное? У нас только cette noble noblesse qui ronge et suce comme un parasite tout ce bon peuple ignorant et soumis[17].

– Да ведь вы тоже принадлежите к cette noble noblesse! – вскричал Серьчуков. – Ведь эти все ковры, амбры, финтифлюшки – все эти барские затеи (и он обвел кругом руками), ведь вы их берете с ваших крепостных – это их пот и кровь!

– Comme vous etes grossier, monsieur[18]! – вскричала она, хлопнув рукой по дивану, и покраснела до слез. – Не могу же я одна противоречить всем! Que suis-je! Une pauvre femme malade et rien de plus[19].

Она достала из кармана маленький флакончик, понюхала, налила на руку несколько капель какой-то пахучей жидкости и потерла ею себе виски.

– Вот он всегда так, – сказала она тихо, – всегда меня взволнует… Хорош медик!

– Ну, виноват! Виноват! Молчу! – И он угрюмо уселся около маленького окошечка, закурив сигару, и начал пускать в него дым с ожесточением; а Серафима снова тихо заговорила. Она, очевидно, не могла остановиться, не могла сойти с любимой темы, потому что была заведена и спущена, как нервная машинка.

– Est-ce que l’abolition des serfs est possible maintenant quand nous memes nous ne sommes que des serfs de nos passions et des nos tempéraments[20]? Мы, знаете, с одной стороны, преклоняемся и благоговеем, а с другой – рвем и мечем. Точно поляки: «шляхтич на загроде, равен воеводе!» С другой стороны, наши бедные крестьяне, ils sont si accoutumés a notre patronage, a nos surveillances[21], что они сделались совсем ребята, они отвыкли даже рассуждать! Право! Не цепи рабства страшны, но та цепь, которая сковала воедино крепостника и крепостного. Ее трудно разорвать… Вот в чем вопрос!

При этом Серьчуков не выдержал. Он обернулся, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и снова отвернулся.

Я, помню, не мог тогда понять многого из того, что говорила Серафима, и много, может быть, понимал не так; но эта сентенция крепко удержалась в моей памяти, и я теперь дивлюсь невольно вдумчивости и уму этой нервной натуры, которой я весьма многим обязан.

– Освободите крестьян, – продолжала она, – они сами себя съедят (ils s’avaleront eux-memes). Сперва съедят нас, помещиков, затем начнут поедать друг друга. Понимаете ли вы, какой это страшный, великий и какой это темный вопрос?! Туча, кровавая туча висит над Россией и творит в ней страшное, темное дело (une affaire sombre et affreuse). И нам нет выхода… нет!

И вдруг она закрыла лицо руками и нервно, истерически зарыдала.

– Ах ты, Господи! Беда с этими нервными субъектами! – вскричал Серьчуков, вскочив с диванчика.

Он быстро, порывисто схватил стакан воды, стоявший на столике, и весь его грубо опрокинул на голову Серафимы.

Она вздрогнула, вода полилась по кружевному покрывалу, по ее накидке, по ее черным волосам. Она с наслаждением прихлопывала по ним руками и тихо шептала:

– Merci! Мега! Это пройдет… Са passera… Это улетит… И все улетит!

Помню, я встал при этом новом грубо-резком пассаже Серьчукова, взял папаху и хотел уйти. Но он неожиданно выдернул папаху из подмышки и еще неожиданнее усадил меня на диван, проговорив шепотом:

– Куда! И тебя оболью!.. Сиди!

При этом новом насилии моя натура опять заволновалась, и я снова вскочил с твердым намерением уйти, но сама Серафима, вся мокрая, со слезами на глазах, вдруг поднялась с дивана и подошла ко мне.

– Куда вы? – удивилась она. – Посидите хоть немного! Скука, духота… Я сейчас, сию минуту переоденусь. Это все нервы. – И она мило улыбнулась сквозь слезы и почти бегом, вприпрыжку, исчезла за дверью, которая была завешена также ковром в виде портьеры.

– С ними, брат, нельзя иначе, – оправдывался Серьчуков. – Ты не соболезнуй и не волнуйся! Если бы я ее не окатил, то она ревела бы вплоть до самого вечера. А вот окатишь стаканом или кувшином воды, да прикрикнешь свирепо, субъект… того… и замолчит.

Помню, я тогда немало дивился этому объяснению и считал Серьчукова удивительно простым и грубым, хотя он тут же начал весьма докторально доказывать, почему с нервными, истерическими субъектами нельзя обходиться иначе. Помню, он толковал мне это, пересыпая речь разными медицинскими терминами. Я слушал и ничего не понимал.

Портьера поднялась, и Серафима снова явилась, явилась свежая, розовая, опять вся в белом кружевном. Я подумал тогда, что она даже немножко подкрасилась; но она была удивительно симпатична и «апетитна», по выражению Серьчукова.

– Вот и я, – проговорила она. – Простите меня за то, что я сыграла непрошенно-негаданно маленькую фугу на моих нервах. А все этот несносный Petrus Серьчуков. У, противный! Я только удивляюсь моему терпению, которое может переносить такого человека.

– Это вы можете дивиться сколько угодно, только слушайтесь.

– Не хочу я вас слушаться и не буду.

– Ну ладно! А теперь будемте в карты играть.

– Как в карты! В этакий жар…

– В жар-то и следует играть в прохладной комнате, с бутылкой холодненького под рукой.

И он с наслажденьем прищелкнул языком и облизнулся.

– Хотите?.. – обратилась ко мне Серафима. – Как вас зовут?

– Владимир Павлович.

– Хотите, Владимир Павлович, в ералаш или в преферансик?

– Я ни в какую игру не играю.

– И прекрасно делаете. Это только Петрус Серьчуков любит карты и бутылки. Фи!

Она немного помолчала, помахала большим перламутровым веером и, пристально посмотрев на Петруся Серьчукова, проговорила с ударением, сентенциозно.

– Россию губят два врага: карты и водка. От нечего делать – ха! ха! ха! – от нечего делать у нас в России везде и всюду играют в карты. В картах наука, искусство, общественные вопросы, все… а надоело играть в карты, то пьют водку или вино. Холодненькое! Господи! И так всю жизнь! – Она пожала плечами и вся нервно вздрогнула.

– Серафима Львовна, – заговорил Серьчуков, выбросив за окно окурок сигары. – Ведь в картах отвлеченье, а в водке забвенье. Чего ж вы еще хотите?

– Отвлечение! От чего? – И глаза ее расширились и заблестели. – От полезных трудов? Забвение! Чего? Обязанностей и прав гражданина!

Серьчуков махнул безнадежно рукой.

– И вот этакие отвлечения и забвения и довели нас до темной бездны, в которую мы несемся теперь. Они довели нас до тьмы, в которой мы бродим.

– Да в какой мы тьме бродим? Разъясните, пожалуйста. Ведь все это чистейшие фантазии, ей-богу! Ну, вот тут теперь свежий человек (и он указал на меня). Объясните, ради бога, в какой это такой мы тьме бродим.

– Да, да и да! Мы только играем в карты, пьянствуем и ничего не знаем, что вокруг делается и куда мы идем. Les interets du peuple doivent être les interêts de toute la nation[22].

– Это вы у меня украли.

– Но разве мы знаем интересы, разве мы знаем нужды этого бедного труженика, этого страдающего народа?

– Браво! Браво! За это я вам все прощаю… все! – И он встал и залпом выпил стакан лимонаду, который внесла в это время Тэнни.

– Мы не знаем даже, сколько у нас в России этого темного народа, – прошептала она и всплеснула руками. – Мы не знаем, чем, как он живет; мы не знаем, что делает и что он может сделать. Мы ничего не знаем, и мы живем. Nous vivons comme des brutes[23], картами и вином, живем dans les tenebres de I’ingnorance[24], а помимо нас, пьяных или грязных и ни о чем не думающих, творится тихо, неслышно cette affaire obscure, это темное дело, que nous appelons L'histoire d'un royaume[25] – «История Государства Российского».

И она нервно захохотала.

Серьчуков вскочил и схватил стакан воды.

– Не надо! Не надо! – закричала Серафима и отчаянно замахала руками. – Я так!

– От счастья?

– От счастья и покоя.

Я встал и взялся за папаху.

– Мне кажется, вам действительно необходимо успокоиться, и я, как новый человек, только вызываю вас на разговоры о предметах, которые вас волнуют.

– Нет! Нет! – вскричал Серьчуков, вырывая опять у меня папаху. – Сиди! Сиди! И ни с места. Знаете ли, Серафима Львовна, за чем я его застал?

– За чем?

– Хочешь, скажу!

– Ну, говори!

– За пистолетом. То be or nоt to be[26]? И дуло в грудь.

– Эту глупость можно сделать после всего, – сказала Серафима и откинула голову на бархатную подушку дивана.

– Ну вот! И я то же ему говорю.

– Знаете ли, Владимир Петрович. – И она быстро подняла голову.

– Павлыч, – поправил я.

– Владимир Павлыч, если бы я была мужчина, я погибла бы не от своей руки, а от чужой. Je me serais perdu pour une idee et nоn pour une passion, qui m’est propre[27].

– Да разве это делается нарочно? Ведь убьешь себя невольно, потому что тяжело, невозможно жить.

– Какой вздор! Что может быть тяжелее, невозможнее жизни, вина и карт, d’une vie faite de jouissances animales[28]. И между тем мы живем, живем все…

– И если среди этой жизни, – сказал я с горечью, – у вас погаснет единственный просвет, единственный луч, звездочка… – Голос мой вдруг задрожал и оборвался.

Она быстро соскочила с дивана, на котором сидела, и села подле меня, на другой диван.

– Послушайте, добрый, хороший мой. О! Pardonnez mon intervention insolente. Allons! Raisonons un peu[29]. Ваша невеста зачем рассталась с вами? Она бросила вас? Нет! Она покинула вас, потому что теперь каждой русской стыдно думать de ses passions personnelles[30]. ll у a d’autres affaires, il у a des devoirs[31]. Знаете ли? – И она схватила мою руку. – Si je pouvais, je me prosternerai devant votre liancee. Je l’adorerai. C’est une nature sublime, un caractere divin. C’est une veritable patriote, une russe[32]!..

Все это я очень хорошо сознавал и без нее, но ее слова вдруг затронули во мне какую-то тщеславную струнку и унесли боль и горечь разлуки. Я стал гордиться моей невестой. Я почувствовал всю неловкость своего горя и всю ничтожность его перед великим горем родной страны.

Я схватил худенькую, костлявую ручку Серафимы, крепко пожал эту ручку и поцеловал.

– Merci, mille lois merci[33]! – сказал я с чувством. – Je sens à present que je suis un russe[34].

В это время перед домом на улице раздалась весьма резкая и нескладная музыка.

Это было какое-то бряцанье струн, визг скрипки, писк дудок, одним словом, невозможное шаривари.

– Что это? Местная музыка? – вскричал Серьчуков и выскочил вон.

И вслед за тем уже раздался на улице шум, спор и грозный, повелительный голос Серьчукова:

– Пошли вон, говорят вам! – кричал он. – Эй! Степан! Гони их, чертей, в три шеи!

– Qu’est-ce qu’il fait? Je suis très curieuse de voir cette musique locale[35]! – сказала Серафима и быстро вышла, а вслед за нею и я вышел на улицу.

Перед крыльцом стоял армянин и трое жидов. Это были странствующие музыканты.

– Ай вей! Зацем же ви нас гоните! Барыня хоцет слусать наш музик. Зацем?..

И они, не выпуская инструментов, отбежали шага на три и снова начали свое шаривари.

– De grace, – заговорила вдруг Серафима жалобным голосом. – Chassez les[36]!

– Пошли! Пошли! – накинулись лакей и повар, который выскочил в своем поварском костюме. Кругом стояла толпа и глазела на эту сцену. На крыльцо выскочили камеристки.

Повар, высокий плотный мужчина, очень ловко перевернул одного жида с длинной бородой и дал ему здорового подзатыльника.

– Вей! – закричал жид: – Х-ра-у-уль!

В это время подле меня раздался слабый крик, и я оглянулся. Серьчуков уводил или, правильнее, уносил Серафиму в комнаты.

Он довел ее до дивана, бледную, дрожащую, усадил и несколько раз спрыснул из брызгалки какой-то остропахучей жидкостью.

– Черт принес этих дьяволов, – ворчал он вполголоса, – нигде от них нет покоя. Пожалуй, еще припадок будет.

Серафима вся дрожала, тяжело дыша. Лицо ее было сине-бледное.

Вдруг глаза ее остолбенели, как у мертвой; рот раскрылся. Серьчуков, который не отходил от нее, отчаянно махнул рукой. Он оттолкнул ногой столик перед диваном, причем этот столик, наверно, полетел бы на пол со всеми склянками, которые были на нем, если бы я не поддержал его.

Затем он схватил Серафиму, снял с дивана и бережно опустил на ковер на полу.

Голова ее откинулась назад. Из горла вылетали какие-то глухие стоны и хрипение. На губах появилась пена, и все тело начало судорожно дергаться.

Она походила на умирающую в тяжелой агонии.

– Что с ней? – спросил я шепотом с ужасом и недоумением Серьчукова, который отошел на середину комнаты и был очевидно взволнован.

– Видишь что! – И он указал на нее. – Epilepsis, – прошептал он многозначительно. – Теперь уже более полугода не было припадков, и вот опять. Я вчера предчувствовал, и сегодня утром она была нехороша. А тут подвернулись эти черти проклятые, жиды и музыка, и готово!

– Неужели ничем нельзя помочь, прекратить этот припадок, – спросил я с ужасом, смотря, как несчастная билась и хрипела на ковре.

– Ничем! Ничего не поделаешь!

Мне стало ужасно жаль ее, до слез. Впрочем, эти слезы, может быть, были продолжением нервного расстройства, не улегшегося с утра, после того удара, который так грубо хватил меня прямо по сердцу.

– Выйди, пожалуйста, туда и никого не пускай, – сказал он, торопливо указывая на входную дверь.

Я приподнял тяжелые портьеры-ковры и вышел. На улице никого не было. Все разошлись. Лежали только две-три собаки и спали крепким сном. Солнце жгло немилосердно, и все маленькие сакли фурштадта белели во мгле и пыли так мертвенно и неприютно.

На крыльцо вошел человек Серьчукова, и я сказал ему, чтобы он караулил вход, а сам снова вошел в комнату.

Когда я входил, припадок кончался. Глаза Серафимы получили осмысленное выражение. Она перестала хрипеть, села на ковер, затем приподнялась и опустилась на диван, причем ей помог Серьчуков.

Она словно стыдилась своего припадка и избегала моих взглядов.

Серьчуков тихонько лил ей на голову воду с одеколоном.

– Меrci! Будет… не надо! – говорила она слабым голосом. – Это все жиды наделали, – сказала она, обращаясь ко мне, и как-то кисло улыбнулась. – Жиды – это Coup de grâce[37] России. Это альфа и омега всего света.

– Да вы погодите теперь толковать о жидах. Смотрите, у вас ноги и руки все ходуном ходять. – перервал ее Серьчуков.

– Нет, я только чуточку, Петр Сергеич. Я чуточку. Не мешайте, добрый человек! Только душу отведу! Дайте мне что-нибудь теплое, закутаться. Мне холодно.

Он махнул рукой и, выйдя в другую комнату, распорядился, чтобы ей принесли шаль или плед.

– Я давно это твержу, – продолжала она, обратясь ко мне и кутаясь с свою кружевную накидку. – Но этого никто не хочет понять и никто не верит, что жидовская нация – это единственная нация, которой принадлежит будущность. Она не бродит впотьмах… Oh! nоn mille fois nоn[38]! Они знают, куда идут и зачем идут.

При этих словах ей принесли шаль, в которую она закуталась, а мне живо представилось жидовское собрание в П. и то, что я услыхал на этом собрании. В особенности припомнился мне «именитый вождь востока», его лысина, его курчавые растрепанные волосы и то угловатое движение, с которым он вытащил толстую тетрадь, исписанную цифрами и заключавшую сведения обо всем торговом обороте восточного края.

– Они все знают, – продолжала Серафима, – все пронюхают. У них везде агенты. Они невидимо держат в руках судьбы всего мира.

– Ну! Это опять преувеличенье! – сказал тихо Серьчуков. Но Серафима не слушала его.

– Как вы думаете: кто держит политический баланс? Кто устраивает европейские войны? Они, им выгодно, ужасно выгодно. Каждая война приносит им прямой барыш, проценты, потому что они дают на нее деньги. А потом сколько они возьмут с комиссариатских операций! Вы, может быть, не знаете, что во время войны все кормление армии ведется жидами?

– Да вы откуда это знаете? – удивился Серьчуков. Но она опять не обратила на него внимания.

– Не пройдет и полвека, как все коммерческие операции перейдут к ним. В их руках будут литература, наука, искусство.

– Фантазируйте, фантазируйте больше! – опять перебил Серьчуков, свертывая крученую папироску.

– Я фантазирую?! – вдруг накинулась на него Серафима, и краска разлилась у ней по лицу. – Я фантазирую? Я говорю только правду, горькую истину! – И она хлопнула рукой по подушке дивана. – Смотрите, читайте, наблюдайте, вдумывайтесь, и вы сами увидите. Все говорят: «Это угнетенный народ!» Вздор! Иллюзия! Не они у нас, а мы у них в руках, и будем окончательно в руках, когда они размножатся.

Она помолчала и вдруг резко побледнела и обратилась к Серьчукову:

– Дайте мне воды! Мне ужасно пить хочется!

И он налил и подал ей стакан воды, проговорив:

– Прохладитесь-ка! Это лучше будет!

Несколько времени она сидела молча, прислонясь головой к подушке. Я, не помню, что-то спросил, но Серьчуков шикнул на меня и отчаянно замахал руками.

– Она уснет теперь, – шепнул он, наклонясь ко мне. – Уйдем тихонько.

Я взял папаху и мы вышли.

Помню, я водил его по крепости и кругом нее, показывал ему все наши достопримечательности, рассказывал о нашей жизни, об обычаях горцев, и таким образом мы с ним по жаре, по солнцу прошлялись часа два-три. Он только пыхтел, отдувался и обтирал пот платком.

– Вот если бы теперь выкупаться, самое настоящее дело! – предложил он.

Но выкупаться решительно было негде.

Затем он потащил к себе и оставил обедать. Он жил в одном доме с Серафимой и зашел ненадолго на ту половину, где жила Серафима.

– Обедать она не будет, – сказал он, – но спит здорово и проспит до вечера или до поздней ночи. Это хорошо!

И он сбросил сюртук, жилет, галстук и умылся с наслаждением.

После роскошного дорожного обеда, который состоял из французских консервов и горского барашка, выпив бутылку шамбертеню и распив со мною бутылку холодненького, он положительно осовел, дремал и, наконец, прилег на диван и захрапел.

Я вышел и отправился бродить.

Помню, что все необыкновенные случаи этого дня как-то особенно подняли весь строй моих нервов. Помню, что в сердце моем было горе. Оно чувствовалось даже сквозь легкое опьянение от двух стаканов шампанского. Но в то же время я гордился моим горем. Это было не горе моей разлуки с Леной. О нет! Это было горе каждого русского, и я с гордостью сознавал, что принадлежал к этой великой семье из 60 миллионов.

Я пробродил до позднего вечера. Мне не хотелось идти ни к одному из моих товарищей. Да и к кому бы я пошел?

После жаркого дня наступил душный вечер. На востоке все небо покрылось тучами, которые медленно надвигались тяжелыми клубами черно-сизого дыма. Их мало-помалу осветило зарево красного, огненного заката.

Оно разгоралось сильнее и сильнее, это страшное, зловещее зарево. Все небо пылало огнем, вся природа притихла, словно испуганная чем-то грядущим, грозным, кровавым. И там, казалось мне, в глубине моего сердца что-то творилось невыносимо тяжелое. Какой-то леденящий ужас, предчувствие чего-то неизбежного, как смерть, охватывало это сердце.

Казалось, сама земля трепетала и качалась под моими ногами.

Помню, в эту ночь приснился мне страшный, дикий сон, который начался, как обыкновенно начинаются сны, спутанными представлениями и образами из прожитого дня.

Я видел большой пир, где было много моих знакомых, были мои товарищи, офицеры, был отец, были Лена и Надежда Степановна, было много из петербургских известных лиц и был сам Государь.

Лена была в дорожном платье. Грустная, она постоянно ходила со мной под руку.

Пир этот был у кого-то из моих знакомых, но у кого – не помню. Порой он сокращался до узеньких размеров маленькой вечеринки и затем снова раздвигался и принимал громадные размеры. Зала делалась бесконечной, и ее углы уходили в ночь, под открытое небо.

Но освещение этой залы было тусклое, траурное.

Все ходили молча, испуганные; все говорили шепотом. Какой-то нестерпимый ужас царил в этом громадном, многолюдном и торжественно-печальном собрании.

По всему этому собранию ходил Бенкендорф, и лицо у него, стеклянное, синее, было также испуганно. Всем кружкам он повторял одно и то же:

– Такова воля Государя! Так угодно Государю Императору! – И все молча склоняли головы перед этой волей.

И все дело, казалось мне, шло только о том, чтобы распутать, разорвать какие-то темные нити, которые всех связывали.

– Темный путь! Темный путь! – твердила Серафима, которая лежала тут же на полу. Она билась и хрипела, и все обходили ее с ужасом и состраданием.

– Господа! – раздается чей-то громкий голос. Я оглядываюсь – это «именитый вождь востока». Он стоит посередине залы на высоком пьедестале. – Господа! – говорит он громко, и все обращаются к нему. – Для нас, – говорит он, – нет темного пути, для нас все ясно! Мы все знаем, все считаем и все рассчитываем.

Помню, он говорил много, долго, но что такое – нельзя было разобрать. Помню, мне ужасно хотелось понять, уловить смысл его слов. Я приподнимался на цыпочки, я проталкивался сквозь толпу; но передо мной постоянно вставала массивная фигура Петра Серьчукова, который шикал, отчаянно махал руками и не давал ни видеть, ни слышать слова «именитого вождя востока».

А между тем под говор этих слов что-то творилось во всей этой громадной толпе, что-то ужасное, отчего сжималось сердце и смертельный ужас пронизывал душу.

– Это нити! Это нити! – говорили с ужасом все. И я, кажется, видел эти ужасные нити, которыми все держалось, от которых все зависело и которыми все было связано.

Они тянулись, черные, грязные, они краснели, они превращались в кровавые нити. И я смутно догадывался, что они тянутся снизу, из земли, откуда-то из-под наших ног. Я усиленно смотрел вниз, в темную, глубокую бездну, где тихо копошились какие-то безобразные гномы.

Но эти гномы были титаны. Они рыли землю, как кроты; они ворочали скалами, отрывали от них громадные камни и таинственно, молча строили из них громадный склеп.

– Смотрите туда! Смотрите! – кричали все. И все толпились, заглядывали в этот таинственный склеп. Все влекли меня к какой-то загородке, кое-как выстроенной из досок над этим ужасным склепом.

И я заглянул в него.

Там копошились те же гномы, но они были в цепях, и эти цепи глухо звенели.

Вдруг, неизвестно как, подле меня очутилась Серафима. Она нервно, истерически хохотала и повторяла одно и то же.

– Nous sommes tous des esclaves! Nous sommes tons des esclaves de nos passions et de notreignorance[39]!

И вдруг точно электрический удар пробежал по всему собранию. Цепи порвались! Всё гномы крестились, плакали.

Но со всех сторон, точно огромные, толстые, черные змеи, ползли другие цепи. Они были в земле, заплесневелые, с них бежала мутная вода.

– Это старые цепи, прочные, отличные цепи, – твердил комиссар Струпиков, и весело потирал руки и лукаво подмигивал всем.

И они опутали всех.

Они тянулись наверх, куда-то в вышину и там блестели золотом.

Я поднял голову кверху. Там, высоко, над всеми нами, стоял «именитый вождь востока», стояли отец Сары, Кельхблюм и весь жидовский кагал.

С ужасом я оглянулся вниз.

Там была однообразная, дикая пустыня, поля, сожженные солнцем, порубленные леса, голые степи. И по этой пустыне бродили, точно тени, все те же гномы, бледные, тощие… Они падали от истощения и умирали.

А там, наверху, сильнее и ярче блестело и звенело золото жидовского кагала.

И вдруг внизу все поля и степи начали меркнуть, покрываться, точно дымкой, черным туманом. Наступал вечер, ночь. И солнце, точно красный шар, медленно опускалось к земле.

Этот шар рос больше и больше. Он видимо приближался. Он разгорался, блестел красным, кровавым огнем и тусклым, зловещим светом освещал тьму ночи.

Кто-то робко проговорил:

– Это комета!

И сердце во мне точно застыло от ужаса.

Глухие волны какого-то говора тихо гудели в толпе, в воздухе, и все с ужасом повторяло одно и то же:

– Темный путь кончен. Темный путь кончен!

В июне месяце 1854 года Севастополь представлял странную картину. Это была смесь обыкновенной, покойной городской жизни и того тревожного напряжения, с которым врывалась в нее катастрофа войны.

На набережной город еще сохранял свою обычную мирную физиономию, но выше виднелись уже то там, то здесь полуразрушенные дома, пустые окна которых чернели, как на пожарище.

Еще так недавно, в мае месяце, на бульварах звучала музыка и двигалась разряженная публика. Теперь эта музыка окончательно сменилась громом выстрелов, а публика разбежалась или приняла деятельное участие в обороне города.

На нем, на этом маленьком пункте, сосредоточилось теперь внимание всей Европы и целой России. Каждый русский переживал тяжелые перипетии ожесточенной борьбы, лихорадочно следил за газетами, с твердой уверенностью, что не сегодня, так завтра телеграф принесет известие, что осада снята, неприятель отбит, Севастополь спасен.

Но тянулись недели, месяцы. Ожесточение отчаянной борьбы росло. Неприятель подступал ближе, и надежда бледнела, исчезала.

Я, помню, приехал в Севастополь ночью на волах, запряженных в татарскую арбу, или маджару, которую нанял за две станции и заплатил за этот переезд четыре червонца.

Двухколесная решетчатая одноколка на огромных колесах ехала шагом, колеса скрипели, а сзади ревел верблюд, который также тащил большую арбу с кладью.

Ночь была ясна. На темно-синем небе ярко горели звезды и резко вырезывались огненные дуги от бросаемых бомб. Над Севастополем стояло зарево. Порой то там, то здесь вспыхивали огни то на земле, то в небе, и почти несмолкаемый гром и гул стояли в воздухе.

– Кунак иметь? Кунак тащить? Маркитант Семен Дмитрич тащить? – спросил меня высокий худощавый крымчак в бараньей шапке, мой возница, когда мы стали подъезжать к Севастополю.

– Маркитант, тащи! – отвечал я, переворачиваясь на правый бок, так как левый бок уже порядочно отбило ездой по глубоким колеям и камням.

Но прежде я постараюсь объяснить, каким образом я очутился в Крыму, на дороге к Севастополю.

Пьер Серьчуков и Серафима уехали дальше на юг, ближе к театру войны, и я остался совершенно одинок, но я остался совсем другим человеком.

Месяц с небольшим, который я провел в сообществе с Серафимой, открыл мне другой мир – разумной, сознательной жизни.

Странно и дико, но, тем не менее, совершенно верно: я вышел из университета таким же необразованными дикарем-помещиком, каким поступил в него. По правде сказать, тогдашнее преподавание было весьма жалко и ограниченно. Нам говорилось, например, о Вольтере, Руссо, энциклопедистах как о совратителях человеческого ума. Робеспьер и Картуш были одно и то же, только Робеспьер был позабористее.

С другой стороны, ничто меня и не призывало к иной жизни, ничто не будило моего блаженного состояния «юного немврода-помещика».

Серафима дала первый и сильный толчок в другую сторону. В эти четыре недели, прожитые вместе, мои глаза раскрылись на многое, о существовали чего я даже не подозревал.

С Серафимой было немного книг, ее любимых, и я прочел их, и – мало этого – я выписал их, выписал прямо из Парижа и через три месяца получил, правда, далеко не все. Но что книги! Я стал выписывать «Débats» и «Constituonelle» и стал читать их. Одним словом, я долго сам не верил моему превращению.

Серафима принялась развивать меня со всею страстностью ее нервной больной натуры. Мне кажется, что у нее даже явилась ко мне какая-то особенная симпатия, одна из тех уродливых болезненных привязанностей, которые являются у старых дев к птичкам, собачкам и детям. Но вскоре эта симпатия потеряла свой невинный, платонический характер.

Душные летние вечера и ночи мы обыкновенно проводили на горах, в кустах кизильника, или на открытых нагорных лужайках, куда Серьчуков приносил громадную сеть и дудочку. Он думал ловить ими кавказских куропаток, как ловят наших перепелов, на дудочку, но обыкновенно расстилал сеть, разваливался поудобнее и под нашу тихую беседу засыпал крепко, до утренней зари.

Вечера становились душнее, наши беседы интимнее. Я начинал чувствовать дружбу к Серафиме как к старшей сестре и передавал ей все, что писала ко мне дорогая Лена, а писала она довольно часто. Я, разумеется, не скрывал от нее ничего из моей умственной ломки и роста. Она чутко, отзывчиво, с полным сочувствием откликалась на эту работу, поощряла, радовалась и сама развивалась вместе со мною.

«Дорогой мой! – писала она в одном из последних писем. – Ты пишешь, что для тебя настал теперь рассвет новой жизни. И я также, вместе с тобой, живу этой жизнью. Мне кажется, что именно теперь я живу полной жизнью ума и сердца. Я читаю много, лихорадочно, все, что ты рекомендуешь мне, и все прочитанное проверяю в тебе. Да! Не удивляйся! Ты всегда со мною и во мне. Мне стоит закрыть глаза, и явишься ты, твой добрый, ясный взгляд. Я сейчас спрошу тебя: а правда это или нет? Как ты думаешь? И все мои думы, мысли, чувства – все проходит через твое сердце, через мою любовь к тебе, – моя жизнь, радость, моя душа!»

Я, помню, плакал и целовал это письмо. Я думал: неужели наша привязанность может когда-нибудь охладеть, измениться или исчезнуть? Нет! Это чувство так глубоко, казалось мне, вросло в мою душу, оно сделалось сознательным, разумным… оно не может ни побледнеть, ни исчезнуть, ни даже затуманиться.

Я, разумеется, передал содержание этого письма Серафиме, и мы вместе радовались и умилялись. Мне казалось, что мы вместе и одинаково любим мою Лену, мою дорогую, «мою душу»!

Прошло несколько вечеров.

– Я, брат, просто удивляюсь, – говорил мне Серьчуков, – что сделалось с Серафимой?! Климат здешний, что ли, на нее так благотворно действует?

– А что?

– Да ты смотри на нее: ведь она цветет, пополнела, помолодела, похорошела!.. Никаких припадков… даже «нервозность» ее точно испарилась. Я просто, кажется, решусь сделать ей формальную «декларацию».

– Вероятно, климат действует.

Увлеченный моею любовью к Лене, я ни о чем не догадывался. Мне было просто комфортно чувствовать подле себя существо, которое симпатично относилось к моей привязанности.

Один раз вечером мы, по обыкновению, отправились на прогулку.

Серафима в этот вечер была как-то особенно симпатична. Она так наивно, по-ребячьи улыбалась, и в глазах ее было столько радости, что я невольно крепко пожал ее руку и крепко прижал ее к груди, когда мы отправились в путь. Эта привилегия водить ее на прогулки давно уже принадлежала мне.

Сзади сонно выступал Серьчуков с шалью Серафимы, с сетью, переброшенной через плечо, и карабином за спиной.

Вечер был необыкновенно душен, цикады и стрекозы кричали оглушительно. Какая-то тонкая мгла, не то пыль, не то дым, поднялась на высоты и наполнила горный воздух.

К ночи обыкновенно чувствовался легкий свежий ветерок, необыкновенно приятный, но Серьчуков при его появлении всегда кутал Серафиму.

На этот раз никакого движения в воздухе, он словно замер в душной неподвижности и весь был напитан каким-то пряным ароматом от мелких цветущих трав, которые покрывали все холмы.

Заря еще стояла на небе. Она чуть-чуть проглядывала между вершинами гор. Она отражалась на их снегах, а самая вершина неба куда-то ушла в глубокую темную синь, и на этой синеве ярко блестели первые звездочки.

Мы оставили Пьера Серьчукова возиться с его сетью и дудками и отправились в самую чащу кустов. Там было у нас одно излюбленное место, все окруженное, загороженное кустами. Мы уселись подле сломанного чинара, с искривленными уродливыми ветками.

Я помню, мы сидели несколько времени молча в этом душном, ароматном воздухе.

– Знаете ли, что я думаю? – спросила Серафима, смотря в самую глубь потемневшего неба, на едва заметную звездочку. – Я думаю, в небе много миров и каждый из них составляет часть какой-нибудь семьи, какой-нибудь планетной системы. Отчего же между людьми есть одинокие существа, у которых нет ни семьи, ни привязанности?

Она тяжело вздохнула и начала обрывать траву, которая росла у ее ножек, обутых в элегантные атласные светло-серые ботинки.

– Вы напрасно так думаете, – сказал я. – Может быть, у вас нет симпатий ни к кому, но вы для меня в этот месяц стали весьма дороги и я на вас не иначе смотрю, как на мою просветительницу и на моего лучшего друга…

Она быстро обернулась ко мне.

– Неужели это правда, Вольдемар!

И она схватила и крепко сжала мою руку. На ее глазах выступили слезинки. Она порывисто придвинулась ко мне и прямо смотрела в мои глаза.

– Вы сами чувствуете, что это правда, – сказал я.

– Благодарю, благодарю вас! – прошептала она и тихо прислонилась к моему плечу. Несколько времени она сидела молча, грудь ее тяжело дышала. – Знаете ли, – заговорила она тихо и грустно, – я выросла одинокой, без семьи, без подруг… Мать была вечно больна, эгрирована… Отца я вовсе не знала и видела только раз, когда меня привезли к нему, умирающему. Гувернантки, учителя… Ни подруг, ни родных, ни близких… Все холодно… И я стала холодной… не люд…

Она не смотрела на меня, но я чувствовал, как постепенно дрожь ее голоса усиливалась, и наконец он оборвался…

Она крепко, судорожно сжимала мою руку.

– Серафима! – прошептал я.

Она быстро обернулась ко мне. Нижняя губа ее дрожала. Из глаз катились слезы. И в этих глазах было столько грустного чувства, что мне невольно стало жаль ее.

– Серафима! – сказал я. – Отныне и навек вы будете моим истинным, дорогим другом…

В глазах ее появилось столько детской радости, ее лицо сияло такой наивной простотой, доверчивостью, чувством. Это была настоящая грезовская головка, у которой блестящие глаза с такой любовью, так близко смотрели прямо в мои, как будто ждали от меня чего-то.

Я тихо обнял ее и поцеловал.

И я помню, как она вся как бы ослабла под этим поцелуем. Медленно и крепко она обняла меня и прижалась к моей груди своей тяжело волнующейся грудью…

Помню, какой-то внутренний голос шептал мне:

«Отстранись! Отодвинься!»

Но отодвинуться – значило оскорбить ее, так казалось мне тогда, оскорбить то глубокое, беззаветное доверие, с каким она отдавалась этой первой братской привязанности в своей жизни.

И я сидел молча.

Я чувствовал жар, трепет ее тела, горячего, благоухающего, среди душного, ароматного вечера. Кровь невольно начала закипать во мне и, тяжелая, горячая, приливала к голове и сердцу.

Как во сне промелькнула в моем представлении Лена с безмолвным укором… Но я уже не владел собой… Я тихо, трепетно гладил горячую, атласную руку Серафимы, всю открытую, в кисейном, широком рукаве, и наши руки «заблудились», как говорят французы…

Я помню ее бессильную борьбу, ее робкий шепот, помню ее напоминания о Лене, но все это помню как сквозь сон. Ни я, ни она уже более не владели собой.

– Владимир! Серафима Львовна! – раздался вблизи радостный голос Серьчукова. – А я поймал!.. Смотрите-ка!

Мы быстро вскочили, оправились, и я выскочил к нему из-за кустов. Вслед за мной шла Серафима.

Серьчуков действительно поймал большую горную куропатку.

Он крепко держал ее обеими руками, и она тяжело дышала и грустно смотрела на нас своими открытыми, большими, блестящими глазами.

Я помню, что эти глаза тогда напомнили мне глаза Серафимы, когда она обрадовалась моему признанью.

Она подошла к Серьчукову, взяла куропатку у него из рук, крепко поцеловала ее и высоко взбросила кверху. Куропатка быстро улетела.

– Серафима Львовна!.. Что вы делаете?.. – жалобно вскричал Серьчуков…

– Каждый зверь и птица должны радоваться, Пьер Серьчуков… – проговорила она сентенциозно, слегка дрожащим голосом.

– Чему?

– Любви и свободе…

Он отчаянно махнул рукой, а она схватила меня за руку и быстро повлекла дальше.

Пьер Серьчуков, раскрыв рот, с недоумением посмотрел на нас…

Мы пробродили часа два или три. Помню, стала заниматься заря, когда мы вернулись наконец домой.

Помню, что с первых же наших шагов меня накрыл демон раскаяния и начал грызть мое сердце.

«Что же я сделал дурного? – утешал я себя… – И кто из двух нас виноват больше: я или она?.. Ведь сколько есть людей, донжуанов, которые не считают падение преступлением и жуируют жизнью!»

Но все эти утешения плохо действовали. Внутри стоял неугомонный, подавляющий упрек, стоял в виде милого, грустного образа моей дорогой Лены, и мне было невыносимо скверно, тяжело, стыдно и противно…

Но в то же время я смутно чувствовал, что я должен поддержать и успокоить ее, ту, которая отдалась мне с такой пылкой, самоотверженной привязанностью и шла теперь подле меня довольная и любящая.

И мы говорили, болтали как дети; говорили о нашем детстве, о всяком вздоре… Мы крепко сжимали друг другу руки. Мы ходили обнявшись, и наши шаги, речи прерывались поцелуями, в которых (увы!) не было уже ничего братского.

Но настоящая кара началась на другой день, поутру, когда я вполне убедился, что Серафима отдавалась мне впервые и что я преступник в полном смысла этого слова…

Я сидел молча, сердце тяжело колотилось в груди, голова кружилась…

«Да разве эта девушка тебе пара?.. Она тебе в тетки годится», – говорил смущающий голос.

Но этого-то голоса я и боялся всего больше.

Часу в 12 пришел ко мне Серьчуков.

– Растолкуй ты мне, что творится с Серафимой. Она цветет, ликует. Я ее пробовал угощать и «Темным путем» и всякими «теориями». И даже жидов в ход пустил… Ничего не берет! Неуязвима – и баста! Думал было подступить уже осторожно с «декларацией», но она залилась таким хохотом… И теперь помирает, хохочет! Что у вас вчера произошло?.. Растолкуй, пожалуйста!..

– А то, что я свинья, скотина презренная!.. И ты, ты… в особенности ты, имеешь полнейшее право меня презирать…

И я почти был готов разреветься…

– Напрасно ты предаешься отчаянию… Это вовсе не резонно!.. Если ваше грехопадение совершилось, то что же из этого?..

– Как?! – И я вытаращил на него глаза…

– Так, никак… А я очень рад…

– Чему?

– Д-да тому, что пути мои теперь открыты. Ты с ней поамурничаешь месяца два, потом обратишься с раскаянием сердца к своей «дорогой Лене», принесешь торжественное покаяние, очистишься и соединишься законным браком, как добрый христианин.

– А ты?

– А я?! Я, брат, женюсь на миллионе и возьму старую деву в виде приданого…

Я с неудовольствием смотрел на него во все глаза.

– Одно только странно мне, братец мой… Куда у нее вдруг девалась вся эта чепуха, от которой я с таким усердием лечу ее вот уж третий год. Ведь ты не поверишь, если бы трое субъектов были больны тремя болезнями, которые сидят в ней, то они давно бы окочурились… А она… Поди ты… Сегодня я ее основательно досмотрел… Ничего!.. Ну да врет, шалит!.. С epilepsis-то она не расстанется. Нет! Дудки!

– И ты женишься на ней, несмотря…

– Ни на что не посмотрю… Ведь миллион!.. Чудак ты!.. А с epilepsis люди живут… И-и!.. Притом мирная, покойная жизнь, дети! Перемелется и все мука будет…

И он махнул рукой и вытащил сигару.

– Нет ли, брат, стаканчика кахетинского? Такая анафемская жара. Все гордо скипелось.

И я дал ему кахетинского.

Через час мы отправились с ним к Серафиме. Он немножко навеселе, я – смущенный и печальный.

Но все это смущение и печаль сразу размялись при встрече с нею! Солнце светило так радостно, и все лицо ее сияло таким довольством, счастьем, любовью; оно было так молодо, свежо, симпатично, что мне показалось в эту минуту, что я действительно люблю ее, и только одну ее.

Она поминутно смеялась, и предмет насмешек ее был Пьер Серьчуков. Она взглядывала на меня с игривым кокетством и доверчивостью, а Пьер Серьчуков уселся с ногами на оттоманку, в темный угол и бурчал оттуда ленивым, сонным голосом, точно шмель из своей норы.

Но голос его становился глуше, отрывочнее и вдруг он замолк и испустил такой откровенный храп, что она захохотала, но захохотала вполголоса, зажав рот платком.

Затем она тоже, быстро вскочив с дивана, села подле меня, обняла и, шумя шелковым платьем, поцеловала меня таким долгим, восторженным поцелуем, что я чувствовал, как вся кровь во мне опять закипела.

– Пойдем гулять… – шепнула она мне чуть слышно, разглаживая мои волосы и тяжело дыша.

– Теперь жарко… устанешь.

– Н-н-нет!.. Хочешь, я велю оседлать лошадей… Пойдем верхами… Прокатимся… Я прошу тебя!.. Милый!..

Я согласился, и она побежала распорядиться.

Через полчаса мы отправились. Я на своем караковом, она на небольшой вороной лошади.

Пьера Серьчукова мы оставили мирно спать на том месте, где он заснул. Она не велела будить его…

Она прекрасно управляла лошадью, и длинная синяя амазонка очень ловко сидела на ее небольшой стройной фигуре…

Мы ехали рысью – но она торопила лошадь и поминутно поднимала ее в галоп.

– Мы доедем до того леса и там отдохнем, – говорила она, указывая на небольшой буковый лесок на холме Джаным-Хакой.

Минут через двадцать мы доехали до этой рощицы, в которой чувствовалась прохлада или, по крайней мере, было сноснее от окружающего зноя. Я привязал лошадей к дереву, мы сделали несколько шагов и сели около небольшого ручейка – в тени широколистных буков и кустов кизильника.

Кругом, везде была зелень и тени – мягкие покойные тени… Птички тихо чирикали, ручеек тихо журчал…

Мой смущающий внутренний голос замолк. Я был счастлив… Я забыл мою дорогую Лену. «Без дум, без сожаления» я наслаждался настоящим…

Да, может быть, наслаждение тогда только и может быть полно, когда к нему не примешиваются никакие думы и раздумья…

Внутренний жар остывал, но снаружи воздух становился душнее… Солнце поднялось высоко, и неумолимое накаливание его лучей чувствовалось даже в нашем тенистом приюте.

Мы сидели молча обнявшись. Она как будто дремала, прислонясь к моей груди.

– Серафима! – сказал я тихо… – Вчера ты напоминала мне об Лене… Я кажусь презренным самому себе…

Она быстро подняла голову и обернула ко мне глаза, полные любовью.

– Милый! Милый!.. Не упрекай меня!.. Я не хочу, я не думаю разрушать твоего счастья… На пути к нему ты бросил мне один кусочек его… Кусочек блаженства, людской любви… Которую я не знала никогда в моей жизни… Не испытала никогда… О! Как я тебе благодарна… Как я буду помнить… вечно…

И она схватила мои руки и начала их быстро и крепко целовать, обливая слезами.

Я отнял их. Я повернул ее лицо к себе. Она зажмурила глаза, из которых катились крупные слезы.

– Разве я претендую на что-нибудь, – шептала она тихо. – Разве я требую, прошу чего-нибудь… Я теперь довольна тем малым, что ты мне бросил.

– Фима! – сказал я (это было ее детское имя, которым звала ее мать). – Фима!.. Не плачь!.. Я люблю тебя больше, чем сестру, больше чем друга… Но…

– Довольно!.. – вскричала она. – Мне слишком довольно! Больше чем нужно, чем я могла надеяться!.. Ах! Милый!..

И она опять припала к моему плечу – и сидела молча несколько мгновений, крепко сжимая мою руку, ее амазонка была расстегнута, шнуровка распущена. Длинные шнуры ее лежали на моих коленях, и тихо качался маленький крестик на золотой цепочке, который висел на ее шее.

– Знаешь ли, мой дорогой… Я никогда не думала, не рассчитывала… на чью бы то ни было привязанность. Когда я была молода…

– Ты и теперь не стара…

– Н-ну!.. Ты мальчик сравнительно со мной… а я, я – «старая дева».

– Нет, ты теперь не «дева».

– Молчи… Бесстыдник! – Слушай, не прерывай меня… Где бы ты ни был… Чем бы и кем бы ты ни был, моя привязанность, дружба к тебе сохранится как святыня в моей груди… Клянусь тебе Богом, которого я люблю. – И она благоговейно взяла и крепко поцеловала крестик. – Эта клятва – для меня самой… Я знаю, что тебе она не нужна.

– Зачем же ты так думаешь!..

– Слушай! Слушай! Не прерывай меня… а не то я опять расплачусь… Будь счастлив с твоей Леной, я верю, что она стоит этого счастья… полного, глубокого… Я не завидую ей. Моя песенка спета… И на потухающей, уже вечерней заре моей жизни ты бросил мне осеннюю розу… (Она говорила почти шепотом, припав к моей щеке.) О! Вот за это!.. За это!.. Я вечно сохраню благодарность к тебе в моем сердце и к тому, кто создал это сердце. А теперь… пойдем… Пора завтракать… Пьер Серьчуков…

И она быстро вскочила и начала оправлять платье.

Ее лицо шло восторгом, благодарностью… Из глаз катились слезы.

– Фима! – сказал я, крепко целуя ее руку… – У тебя славное сердце… Дорогая душа!.. Как жаль, что мы не встретились с тобой раньше!..

После этого утра дни за днями полетели незаметно… Или, по крайней мере, мы не замечали их полета.

Пьер Серьчуков положительно превратился в нашу «провожалку». Мы ходили парой. Он был всюду нашим хвостом. Мы, наконец, при нем начали нежничать, говорить друг другу «ты» и целоваться. И это нисколько его не шокировало.

– Это совершенно резонно и благоразумно, – находил он. – Что ж? Я доктор, где случится рана… Я явлюсь, перевяжу – пропишу кальмант…

– Calmant!.. – поправила его Серафима.

– Ну!.. Ладно!.. – И он махнул рукой.

По утрам он стал чаще заходить ко мне и напиваться кахетинским. Я было попробовал говорить, что у меня нет вина. Но он на другой же день прислал мне целых три кувшина…

– Я тебе говорить не мешаю. И ты мне не мешай!.. А там, у твоей «девы» мне нельзя орудовать… Там строго!..

Так прошло незаметно около двух месяцев. И мне казалось, что такая жизнь может продлиться без конца.

Там, где-то вдали, у меня был друг, «моя душа» – при воспоминании о которой сердце сладко сжималось. Здесь тоже друг – нужный, любящий. Чего же мне недоставало?!

От Лены я получал аккуратно каждую неделю письмо, которое отдавали мне тотчас же, не задерживая и не вскрывая. В этих письмах мы продолжили «развивать себя», и если бы их вскрыли, то, может быть, они и не дошли бы до нас, хотя, собственно говоря, в них ничего не угрожало ни европейскому порядку вообще, ни кавказскому в частности. Была философия, подчас толковалось «о темном пути»… Впрочем, об этом пути у нас гораздо чаще был разговор с Серафимой, в котором принимал участие и Серьчуков. Но только теперь мы вдвоем нападали на него.

– Все это фантазии, теории, – отмахивался он от нас. – Выдумают, что все дурно идет. А попробуют сами приняться… такой чепухи нагородят!..

– Да не о том тебе говорят… Основания ложны. Пойми ты! Здесь дело в фундаменте, в самой постановке дела… а затем в методе, а главное – в том, что мы сами не знаем, куда идем и что творим.

– Чепуха, чепуховщина чепуховская!..

И он упорно погружался в себя и отмалчивался.

В начале августа я раз утром встал поздно и собирался идти к Серафиме. Помню, утро было необыкновенно жаркое. Сухой мглистый воздух давил грудь. Какие-то белесоватые тучки бродили по горизонту.

Я не успел еще выйти из крепости, как мне на встречу попался Гаэтан, армянин, брат хозяйки той сакли, которую занимала Серафима.

Завидев меня, он замахал руками, забормотал и высоко поднял кверху что-то небольшое белое, какую-то бумагу, письмецо.

Он подошел ко мне и начал своим гортанным, певучим говором:

– Ходы нет!.. Ходы нет!.. Господин… Все прочь тащил… Серчук… фью!.. Серафим… фью!.. Далек, далек… Вот тебе письма писал.

И он подал мне письмо, написанное по-французски.

Оно было от Серафимы.

«Мой добрый, милый, дорогой друг! – писала она. – Когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко от тебя. Мне тяжело было скрывать от тебя вчера предстоящую нам разлуку. Я боялась, чтобы ты не отгадал ее. Но ты был, как всегда, ясен, весел, беззаботен.

Прости, прости, мой милый, милый, дорогой друг! Не скрою от тебя: мне тяжело расстаться с тобой, может быть, навсегда, навеки!

Я уношу в сердце дорогое воспоминание о тебе, любовь к тебе, а под сердцем – залог того мимолетного счастья, которое ты подарил мне.

О! Какая радость проникает это сердце при мысли, что я буду матерью твоего ребенка. Эта мысль будет утешать меня в разлуке. Сына или дочь пошлет мне Бог, все равно. Это будет твой сын, твоя дочь!.. У меня будет привязанность! Меня будут любить, и я буду любить!.. Господи! Сколько радости!..

Пьер Серьчуков опять нянчится со мной (добрый Пьер!). Он шлет тебе прощальный, дружеский поклон.

Прощай, моя любовь, моя радость! Я буду жить воспоминанием о тебе и буду молиться о твоем счастье с Леной! Прости навек… в этой жизни…

Твоя S.»

Какой-то беловатый туман застлал мои глаза, когда я понял это письмо.

Чуть не бегом я бросился к фурштадту. Армянин бежал сзади и повторял:

– Ходы нет, гаспадин!.. Ходы нет!.. Все прочь тащил…

Мне не верилось.

Как маленький ребенок, я не мог сродниться вдруг, сразу, с новым представлением. Мне, как Фоме неверующему, надо было вложить персты в рану.

Отирая пот, который градом катился с моего лица, я наконец дошагал до того домика, той сакли, которая была моей приманкой и наполняла мои мысли и чувства.

В ней и следа не было прежнего убранства. Это была обыкновенная сакля, только несколько более просторная.

Я вошел в ту комнату, в которой еще не улегся аромат духов моей милой, моей доброй Серафимы…

В ней было все иное, не похожее на то, что меня окружало здесь таким сладким блаженством. Только над окном на маленькой полочке лежал веер, тот самый веер, который я видел каждый день в руках моей Серафимы.

– Забыл ханым!.. – сказала татарка, хозяйка сакли, которая стояла тут же, в комнате, и подала мне веер. Я взял его, дал ей рубль и выбежал вон.

Я чувствовал, как слезы подступали к горлу и душили меня.

Несколько дней я пролежал в постели, и Василий Иваныч думал, что ко мне опять вернется прежнее сумасшествие… Но, слава богу, этого не случилось.

Я обдумал мое положение, обдумал многое, над чем прежде не задумывался, и решил испробовать новую жизнь.

Обе, и Лена, и Серафима, меня бросили, бежали от меня. Одна из великой идеи – любви к родине, к общему вместо любви к милому. Другая из великого чувства – жертвовать для любимого человека собственным счастьем.

Что ж я сам был в игре этих сильных чувств женского сердца? Мальчишка, который живет минутой, которому нужно наслажденье жизнью, а не ее серьезные, строгие, разумные требования!..

И я твердо решил основательно заняться моим образованием и перевоспитанием. Толчок был дан Серафимой, моей самоотверженной Серафимой, и мне стоит только продолжать то, что мы с нею начали.

Как бы в подкрепление меня на этом новом пути я получил новый транспорт книг из Парижа, и в тот же вечер мне принесли письмо от моей дорогой Лены.

«Милый мой, – писала она в конце этого письма, – ты видишь, что я иду вперед большими шагами. Помнишь ли то время, когда мы с тобой, сидя около крепости, зевали на ворон и рассуждали, куда они летят? Господи! Какие мы были дети с тобой!

Я только что кончила Histoire de Consulat et de l’Empire[40] – и теперь читаю Les Girondins[41] – Ламартина. Ах! Что это за прелесть, точно роман!

На днях у одних знакомых мне попался Шеллинг. Я не знаю, верить ли этой книге или нет, но она так поэтична. Если жизнь за гробом действительно существует (я в этом не сомневаюсь нисколько), то она именно должна существовать в такой поэтической форме.

Знаешь ли? Я думаю, каждый человек тогда только достоин называться человеком, когда он постиг все, научился всему, что ему доступно здесь, на земле. Земная истина темная, узкая истина – но без нее мы не узнаем истины небесной… Впрочем я уже начинаю пускаться в гипотезы о предметах весьма отвлеченных, а так хотелось бы все знать…»

Я довольно резко изменил мой образ жизни и сделался опять анахоретом, как во «дни оны» у себя в деревне после смерти матери.

Всякие посещения кого бы то ни было и меня самого я прекратил. Я чувствовал, что только таким образом, огражденный строгим уединением, я не собьюсь с моего настоящего пути, который считал правильными.

Я вставал в 6 часов утра, ложился в 10 – и вообще распределил время и свои занятия по часам. Впрочем, эти занятия состояли исключительно в чтении, – только я делил его на более серьезное и менее серьезное.

Пробовал я обращаться к моим товарищам с моими чтениями – но должен признаться, хотя и стыдно, что это чтение их нисколько не заинтересовало.

Все под разными благовидными предлогами отлынивали, и один только Бисюткин терпеливо слушал и рассуждал, но именно эти рассуждения были до того дики, бестолковы, что я рад был, когда от него отделался.

Все от меня отшатнулись и назвали «Эрмитом Эрмитовичем Анахоретовым».

Я сам теперь удивляюсь: каким образом в течение долгих месяцев, в течение осени и зимы я мог выдержать такое затворничество.

Но я его выдержал. Лена, моя дорогая Лена, хвалила и восхищалась мной.

Я лихорадочно следил по газетам за перипетиями Севастопольской осады, и это был единственный пункт нашего сближения с моими товарищами. Я переводил им статьи из французских газет, хотя сильно урезанные или замазанные, – но они слушали их с напряженным вниманием.

Наступила весна. Севастопольская осада стала принимать угрожающие размеры, и меня неудержимо тянуло туда, на место битвы.

Я советовался с товарищами, и они говорили, что перевод в крымскую армию весьма легок, что там много вакансий, в особенности в артиллерии.

– Переведут любехонько.

– Но как же я буду артиллеристом! Ведь я ничего не знаю, не обучался.

– Плевое дело-с! – говорил Глушков. – Поезжайте в Тифлис, прикомандируют к бригаде – и в два месяца будете артиллеристом-с.

Я так и сделал. Подал прошение, меня прикомандировали, и через два месяца я выучил и построение, и пальбу с прицела, и пальбу с навеса…

Как это ни странно, но это – факт!

Возвратясь в свою крепостцу, я опять превратился в «Эрмита Эрмитовича» – и с нетерпением стал ожидать моего перевода в Крым.

Весна приближалась. Все канавки и ложбины наполнились горными водами. Всюду стоял несмолкаемый шум. Желтая вода Алаганки несла громадные камни и вся превратилась в пену и брызги.

Снова появились весенние розы и пышные акации и воздух наполнился пением жаворонков и множеством маленьких прилетных и перелетных птичек.

Все это живо напомнило мне мою дорогую Лену. Каждое место, лужайка, лесок будили грустные воспоминания о прежней блаженной жизни вдвоем.

Приближался конец моего испытания, и сердце сладко сжималось при мысли о прежней двойной жизни, при мысли, что осталось всего два месяца и несколько дней, и я снова прижму к сердцу мою милую, дорогую, ненаглядную.

Но вместе с этим чувством радостной истомы поднимался строгий смущающий голос, и сердце упадало, холодело.

«А разве ты выдержал испытание?!» – говорил этот суровый неподкупный голос, и образ грустной, самоотверженной Серафимы как живой вставал перед глазами живым, тяжелым укором.

Напрасно я оправдывал себя в собственных глазах, называл мое падение простым увлечением, горячкой крови. В сердце уже не было того чистого, светлого порыва, с которым я мог бы явиться теперь перед глазами чистой девушки, моей дорогой, моей любящей невесты.

Почти каждую ночь, как я закрывал глаза, передо мной вставал ее образ. В безумии я молил о прощении. Я плакал, стонал, метался… Я молился горячо и страстно… Но угрызение совести стояло, как холодный, неумолимый призрак и давило сердце.

Вы все, которые играете жизнью и ее наслаждением, вы, которые заглушили в себе этот тяжелый неумолимый голос – сколько раз я завидовал вам, сколько раз среди душных, бессонных кавказских ночей я страстно желал превратиться в какого-нибудь пошляка, подобно вам ни о чем не думающего, кроме наслаждений собственного тела!..

Я наконец решился во всем признаться Лене, высказать ей все, с полною искренностью, все, начиная с моего падения до последних мучений совести…

– Не может, – думал я, – чтобы она, добрая моя, любящая, не простила меня…

И я написал ей и описал все как было. Я не скрыл от нее ни одного мимолетного оттенка моих чувств – и стал ждать ответа как приговора.

Прошел месяц, два месяца мучительного ожидания. И наконец я получил ответ. Вот он:

Не буду передавать и описывать той невыносимой тяжести в сердце, которая явилась у меня при чтении этого письма.

Я буквально помертвел. Я чувствовал, что каждая строка этого ответа – это целое выстраданное решение; что весь он написан не под увлечением минуты, но под влиянием созревшего, холодного, неумолимого решения.

«Если там могила, то и здесь должна быть могила!» – говорил я себе, машинально бродя по пригоркам и между кустами кизильника, полными летней певучей жизни и зелени.

Неужели же я – я, мужчина, не поднимусь до такого холодного индиферентизма, аскетизма, как она, – она, убитая моим увлечением, легкомыслием, ветреностью?!

И я чувствовал, или мне это только казалось тогда, что моя жизнь с этого момента раскалывается надвое, пополам. Что там, позади, похоронены все светлые мечты молодости, золотые юношеские грезы, а теперь настала пора суровой, рассудочной деятельности, без увлечений, без ласки. Теплая жизнь сердца кончилась, настала холодная, осенняя пора рассудка!..

Я просуществовал такою жизнью более месяца. Я ждал терпеливо моего перевода в Крым и наконец дождался. Меня перевели в N… артиллерийскую бригаду.

Сдерживая свое волнение на каждом шагу, я осмотрительно начал собираться. Уложил и отправил в деревню почти все мои книги. Холодно, вежливо простился с товарищами и пошел проститься со всеми местами, где я был счастлив когда-то (теперь для меня недавнее прошлое отодвинулось в неизмеримую даль).

Несколько раз сердце замирало и слезы подступали к горлу, когда я останавливался в рощицах, на холмах, по которым мы гуляли с Леной, или на тех местах, где я был счастлив с моей доброй Серафимой.

Это было горькое, тяжелое испытание собственных чувств, но я выдержал его, и снова мир и тишина могилы накрыли мою застывшую душу.

Безумец! Я действительно думал тогда, что можно переменить натуру. Мне казалось, что вся жизнь моя может пройти в такой строгой выдержанности – как жизнь холодного, бесстрастного стоика! О как жестоко я ошибался!

Помню, два месяца, как я отдал уже мое зеркало Бисюткину, чтобы это зеркало не соблазняло меня моею собственною внешностью. Я хотел жить вполне всецело для своего внутреннего «я».

Прощаясь с моими товарищами, я зашел к Бисюткину и невольно взглянул в мое зеркало. Господи, как я переменился! Похудел, пожелтел. На лбу вырезались какие-то складки недоумения – внутренней умственной работы.

«Теперь бы Лена не узнала меня! – подумал я и горько улыбнулся. – Моя дорогая Лена!» – подсказало сердце.

Теперь и усики мои сильно отросли, а как я добивался этого два года тому назад!..

Через два дня вечером я уехал в Севастополь. Уехал не замеченный никем и никто не провожал меня.

Сон сильно клонил меня и наконец совсем одолел, когда после разных ям, камней и выбоин, после невыносимых толчков и качков мы наконец подъехали к длинному полотняному бараку, который представлял заведение маркитанта.

Несколько раз во время этого кромешного длинного пути я воображал себя в аду. Зловещее зарево, обхватившее чуть не полгоризонта и отражавшееся в туче, закрывшей Севастополь, яркие огни снарядов, летающие по небу, гул и гром выстрелов – все это с каждым шагом наших волов подступало ближе… Но и с этим кажущимся адом я свыкся – с чем человек не свыкается! – и даже задремал, смотря на постоянное мелькание ярких огней, которые мне казались искрами, от пароходной трубы летающими по небу.

Настоящий ад обступил меня теперь, когда я попал в маркитантский балаган.

Гул от него уже слышался издали, когда мы стали подъезжать к нему. Этот гул напоминал стукотню и грохот каких-то машин на фабрике. Помню, он мне ясно слышался даже сквозь долившую меня дрему. И этот неистовый шум, говор, крик обхватили меня, как только дверь балагана раскрылась передо мной. Среди общего несмолкаемого гула я ясно различал отдельные выкрикивания.

– Пошел к семи дьяволам в пекло! – гудел какой-то бас…

– Изобью! Анафема!!

– Тише! Черти!!!

– Miroton, Mirotain, Mirotaine!!

– Ах вы! разетереберееберебебе…

– Вас куда?! – кричал мне под ухо какой-то парень. – В общую или в номер?.. У нас теперь номерков нет… все занято…

И он потащил меня по длинному дощатому коридору туда, где, казалось, именно гудела несмолкаемым гулом чудовищная, адская машина.

Хохот, дикий визг, отчаянные вскрикивания окружили меня со всех сторон.

– Господа! Новый груздь лезет.

– Полезай в кузов!.. Полезай в кузов!.. Куча мала!

– Честь имею с прибытием!.. – И какая-то толстая усатая морда, от которой разило винищем, лезла ко мне нахально со стаканом водки…

– Я не пью!

– После будешь не пить! А теперь с прибытием. Пей!! А не то будешь с прибитием.

– Да я не пью…

Но не успел я это выговорить, как несколько здоровых ручищ схватило меня, а толстая морда почти насильно влила мне в горло стакан отвратительной водки.

– Крещен, наречен, освещен!.. – проговорил он хриплым, пьяным басом…

– Аминь! – пропел тоненький пьяный фальцет. Затем меня толкнули в какой-то угол, на какие-то мешки, и я решил, что сила солому ломит, и через пять минут захрапел…

Рано, на заре, меня разбудил кошмар… Я видел, что мы едем по отвратительной дороге и верблюд сзади жалобно стонет. Я стараюсь всячески уснуть, затыкаю уши, но жалобный стон все-таки раздается. Наконец я вижу, что это не верблюд, а какой-то толстый майор с длиннейшими усами пристает ко мне со стаканом вина и хочет меня утопить в стакане. Я, разумеется, сопротивляюсь.

Но с каждым стоном он подходит все ближе, ближе ко мне… И вдруг опрокидывает на меня стакан. Вместо вина что-то черное, мохнатое, тяжелое с страшным громом разливается по мне.

Я хочу пошевелиться, закричать… но горло пересохло, руки-ноги не двигаются… Наконец я употребляю сверхъестественные усилия; дико вскрикиваю и просыпаюсь…

Сквозь какие-то крохотные окошечки пробивается красный свет восходящего солнца. Все валяется вповалку, спит и храпит.

Я встаю как был, так как с вечера свалился не раздеваясь, кое-как оправляюсь и добираюсь до двора.

На улице меня встречает верблюд своим отвратительным стоном. Он стоит тут же, привязанный к каким-то яслям. И тут же привязаны наши волы и тут же спят бараны, а кругом их, вповалку на земле, точно убитые, в разных позах разметались разные молодцы: денщики, парни, татары, армяне и всякий народ.

Я расплатился за ночлег, за который с меня содрали больше рубля, расспросил и отправился пешком в город отыскивать себе квартирку.

Весьма удачно я нашел две комнатки в переулке около Графской набережной у какой-то вдовы-матроски Аграфены Степановны.

Перевез весь мой скарб, устроился по-походному и в 9 часов, переодевшись в мундир, явился в штаб.

Там я узнал, что пока я временно прикомандирован к 5-му бастиону, и, недолго думая, расспросил, где квартира батарейного командира, и отправился прямо к нему.

Он жил недалеко, в двух шагах, в чистеньком домике, у которого задняя стенка была разрушена, вероятно, шальной бомбой, неизвестно откуда залетевшей.

На небольшом крылечке грелся на солнце громадный кот и, щуря глаза, зорко посматривал кругом.

Перед крыльцом стоял, ярко зеленея на солнце, зарядный ящик, и перед ним лениво ходил солдатик с тесаком наголо.

Он сделал мне на караул, и я взошел на крыльцо. За дверями, в сенях раздавалась крупная брань, чисто в русском вкусе.

Я отворил низенькую дверь, и передо мной очутились какая-то баба и солдат, очевидно денщик.

– Полковник дома?

– Никак нет, ваше-бродие!.. На бастион ушедши, ваше-бродие! Скоро изволят вернуться, ваше-бродие.

Я сбросил шинель и вошел в комнату.

Два-три плетеных стула, диванчик и два ломберных стола. Новенькое седло, стоящее на небольших козлах. На окнах обломки гранат и бомб, разложенные и несобранные артиллерийские снаряды.

Я заглянул в другую комнату: чистенькая походная кровать, перед ней маленький коврик и опять седло с прибором. Я опустился на стул и начал ждать.

Через несколько минут раздались громкие голоса, дверь распахнулась и вошел полковник, довольно высокий плотный господин с открытым серьезным лицом и длинными русыми усами.

Его сопровождало несколько артиллерийских офицеров. Я подошел и представился.

– Очень рады-с. Вы ведь с Кавказа переведены к нам-с?.. Милости просим, осмотритесь!.. Сегодня мы пробудем в городе, а завтра на бастион.

Я живо познакомился с товарищами, с коротеньким лысеньким капитаном Шалболкиным, майором Фарашниковым, с поручиками Сафонским и Туториным.

В 12 часов мы сели обедать.

Я сразу как будто очутился в кругу родных или давно знакомых лиц. Все у них было просто, все они были теплые, добрые, честные ребята. На меня смотрели как на младшего, на новичка, и все старательно за мной ухаживали.

На другой день, в 8 часов, я пришел опять к полковнику, и мы вместе отправились на бастион. Сзади нас шел денщик, таща какой-то вьюк для полковника.

Должно заметить, что во все продолжение последних месяцев, живя замкнутой, от всех отчужденной жизнью, я успел омизантропиться и одичать, но все это как бы чудом соскочило при встрече с теми искренно откровенными личностями, которые теперь меня окружали; соскочило, впрочем, ненадолго.

Вечером, когда я вернулся к себе в одинокую квартирку, на меня опять нашло мрачно-философское настроение. Мои последние потери, бесцельная жизнь – все это снова выплыло, надавило, и я не без удовольствия подумал, слушая рассказы новых боевых товарищей, что здесь смерть каждую секунду висит на волоске от каждого человека… а там минутное переселение в новую жизнь или, может быть, в желанную нирвану…

Под этим настроением я пришел к полковнику, который, показалось мне, встретил меня сосредоточенно-серьезно, осмотрел с ног до головы. Спросил: пил ли я чай? И затем быстро вышел на свежий утренний воздух. Я пошел рядом с ним.

Мы молча пришли на край, где разрушение уже сильно давало о себе знать, прошли Морскую, прошли два или три домика, совершенно разбитых, и начали подниматься в гору, на конце которой был бастион.

Несколько раз приходилось наступать на зарывшиеся гранаты или осколки бомб. По сторонам виднелись глубокие ямы – также следы снарядов. Вдали расстилался полукруг неприятельских апрошей, на которых то там, то здесь взвивались беловатые дымки.

Взбираясь на горку, ведущую к бастиону, мы шли под выстрелами, и здесь, в первый раз в жизни, мне привелось познакомиться с артиллерийским огнем.

В нескольких саженях от нас с каким-то странным ухающим гулом пролетали ядра, и каждый раз мне казалось, что я чувствую как бы дуновение теплого воздуха. Но это мне, вероятно, только так казалось.

Над головами нашими высоко проносились с каким-то мягким посвистыванием бомбы. Некоторые из них, казалось, останавливались над головой в темно-синем небе и быстро опускались вниз.

«Вот! – думалось. – Удар – и начнется другая жизнь».

Но бомба тихо проносилась мимо и, быстро удаляясь, падала в стороне или позади, гулко шлепаясь о землю.

Какой-то вздох, словно вздох земли, слышался при этом тяжелом падении, и вслед за ним страшный удар, взрыв и с резким взвизгиванием и звоном разлетались осколки, взметывая кверху целые облака пыли и клубы сизого дыма.

– Здесь не так опасно, – сказал мне полковник. – Сюда залетают только заблудшие артиллерийские гостинцы. Но в виду траншей… там, под штуцерными выстрелами… там места… того… горячие.

И он с какой-то неопределенной улыбочкой пристально посмотрел на меня своими большими светло-голубыми глазами.

Когда подошли мы к бастиону, то я, признаюсь, не вдруг догадался о его присутствии. Мы поднимались постоянно в горку, и перед самым входом в бастион была навалена порядочная стенка всяких обломков, в том числе и обломков чугуна, то есть бомб и гранат. Здесь были разбитые туры, камни, кирпич, всякий мусор. Одним словом, все представляло место какой-то постройки, с которого еще не успели убрать всякую дрянь.

– Здесь осторожнее, под горку, – предостереги полковник. – Вот мы и пришли…

И мы действительно спустились под горку и очутились в бастионе, на дне которого, на земле всюду под ногами валялись черепки от бомб. Одни – тусклые, другие – отшлифованные, блестящие.

Самые стены этого бастиона имели какой-то необычайный своеобразный вид. Они напоминали что-то вроде черкесских саклей в миниатюре. Везде торчал фашинник, плетенки – везде масса наваленной земли, навесы, блиндажи – какие-то дверцы, конурки – точно задний двор какого-нибудь петербургского захолустья.

Из всех дверец к нам выскочили матросики, солдатики, выползли товарищи. Мы поздоровались. Полковник спросил:

– Все ли благополучно? – И сняв шапку с большой, немного облысевшей головы, тихо перекрестился большим крестом перед иконой, которая стояла на столике впереди, под толстым блиндажом.

Несколько свечей, вставленных в широкую доску, ярко горели перед ней.

– А мы еще снаружи не оглядели!.. Вот! Пойдем с ними, – сказал полковник, кивнув на меня.

И мы снова отправились на горку; обогнули на линии выстрелов, – но это уже были не артиллерийские «заблудшие гостинцы», а меткий штуцерный огонь.

Мы шли вдоль небольшой стенки, по узенькому парапету. Стенка то там, то здесь была разрушена меткими выстрелами.

Пули пели и визжали вокруг нас. Полковник шел тем же твердым, неторопливым шагом. По временам он искоса взглядывал на меня.

«Что, брат? – подумал я. – Никак ты вздумал пытать меня? Нет! Я птица обстрелянная кавказским порохом. Шалишь!»

И я невольно с внутренним довольством улыбнулся. В моем воспоминании живо встала темная ненастная ночь, постоянное щелканье черкесских ружей, визг пуль и несмолкаемое «Алла! Алла! Алла!».

Мы не прошли и десятка шагов, как полковник быстро нагнулся и схватил себя за ногу – немного выше колена. Он так же быстро отнял руку. На ней была кровь.

– Ничего-с! Царапина! – сказал он, вынимая платок. – Идемте, идемте-с!! Здесь опасно оставаться. Как раз за мишень сочтут-с.

Но не успел он это проговорить, как сбоку нас, словно из земли, вырос солдатик и прикрыл полковника, точно щитом, громадным вьюком, который он с трудом тащил.

– Что ты, дурак! Зачем?! – вскричал полковник.

Но не успел солдатик ответить, меткая пуля ударила ему в колено и повалила его.

– Идемте! Идемте!.. – вскричал торопливо полковник и даже протянул ко мне руку. – А ты лежи здесь, каналья! – кричал он. – Пришлем за тобой… Ведь этакой дуботолк!!

– Прикрытие!.. Ваше вско-родие! – пробормотал вслед нам жалобно солдатик.

– Слышите! Это он нас прикрывать вздумал… вьюком!.. А? Х-ха!.. Как это вам нравится? – И он, как мне казалось, ускорил шаг. Но может быть, это было просто следствие его внутреннего волнения.

Мы дошли до ближайшего мерлона – и по узенькой скрытой лесенке, которая прежде была каменной, а теперь стала почти совсем земляной, взобрались наверх и подземным ходом прошли в бастион.

– Пришлите скорей людей… убрать… – распоряжался полковник. – Там денщик – на стенке… Этакий дурак!

Тотчас же неторопливо несколько матросов, захватив носилки, отправились на стенку; а полковник, прислонясь к фашиннику около иконы, рассказывал, что с нами случилось.

– Вы ранены? – вскричал Фарашников, указывая на ногу полковника, перевязанную белым платком, на котором выступила кровь.

– Пустяки! Царапина!.. – сказал полковник, махнув рукой.

Наше хождение около станки и раненый солдат с вьюком вызвали ожесточенную пальбу.

Должно заметить, что в это время обоюдное напряжение боевого настроения на обеих сторонах достигло крайней степени. Какой-нибудь пустой повод вызывал продолжительную и сильную канонаду со стороны неприятеля. Мы, разумеется, не оставались в долгу.

– Вы, – обратился ко мне полковник, – завтра же перебирайтесь к нам. Надо усилить вооружение…

Но голос его был прерван командой высокого смуглого лейтенанта Струмбинскаго, которого я вчера не видал у полковника.

– Эй! – закричал он зычным басом на комендора. – Бомбу!!

Прислуга бросилась к пятипудовому бомбическому орудию.

– Какой заряд? – спросил лейтенант.

– Бомба.

– Ставь на среднюю четырехпушечную!.. Пали!.. – Комендор[42] нагнулся, и чугунное чудовище в 400 пудов весом тяжело отскочило назад. Нас обдало клубами горячего, вонючего дыма, и вслед за ним раздался такой оглушительный удар, что я думал, мы вот оглохнем.

В ответ на этот гостинец к нам тотчас же прилетели два ядра, одно вслед за другим. Первое пролетело над бастионом.

Вестовой у бруствера прокричал: «Пушка!»

Другое ядро ударило в самый бруствер и сгладило тарель у одного орудия.

В это время с соседнего бастиона было пущено по траншейным работам два выстрела гранатами, или, как выражались на бастионах, «два капральства». Светлыми искорками рассыпались гранаты над неприятельской траншеей и начали лопаться в воздухе, точно перекатный ружейный огонь. В ответ на эту пальбу чуть слышно долетел до нас какой-то отдаленный крик.

– Не любит нашего капральства! – пояснил комендор.

– Это самый что ни на есть вредоносный огонь для него, – добавил весь закопченный порохом матросик.

Но только что успел он это проговорить, как новое ядро прилетело в амбразуру и снесло ему голову.

Помню, я стоял от него в двух-трех шагах. Я видел только, как что-то с визгом ударило его и как он быстро опустился, вскинув руки, на землю. Чем-то теплым, горячим брызнуло мне в лицо.

«Кровь! Мозг!» – подумал я холодея.

И ужас быстрой безобразной смерти в первый раз представился мне во всей ее ужасающей нелепости.

Тотчас же несколько матросиков бросились убирать убитого. Явились носилки, четверо подняли и положили обезглавленное, облитое кровью тело, а двое, понурив головы, тихим мерным шагом понесли его с бастиона. Все сняли шапки и перекрестились.

Убрать, или «собрать», мертвого или раненого считалось тогда на всех бастионах богоугодным, святым делом.

– Полюдов! – закричал Струмбинский. – Посылай 5 ядер в 4-пушечную!.. Надо ему, разтак его… ответа дать.

И тотчас же прислуга бросилась к орудиям. Комендор нацеливался. Одно орудие навел Струмбинский и выстрел за выстрелом, с гулом и дымом, выпустил пять ядер в неприятельскую батарею.

Но не успел замолкнуть последний удар, как бомбы чаще начали пролетать над нами.

– «Марке-лла!» – кричал каждый раз вестовой. И вдруг чуть не посередине бастиона шлепнулась тяжелая трехпудовая масса. Мгновенно все солдатики, матросы все попряталось под разные прикрытия, ускочило в ямки, в норки, и среди общей тишины несколько мгновений громко, злобно шипела роковая трубка.

Затем грянул оглушительный взрыв, от которого задрожали все стенки из земли и фашинника, и во все стороны разлетелись осколки, зарываясь в землю, пронизывая стенки и разрушая туры.

Эти несколько мгновений показались мне целым часом.

Инстинктивно я также бросился и спрятался за столб, на котором стояла икона. Несколько осколков пролетало в двух-трех шагах от меня, но ни один не задел, не контузил меня, и когда я вышел из-за столба, когда все вылезли из своих убежищ, то я почувствовал, как мои руки и ноги дрожат, голова кружится и сердце сильно колотится в груди.

– Эку прорву вырыл, глядите, глядите, господа! – закричал Сафонский. И действительно, почти на самой середине бастиона была вырыта глубокая воронкообразная яма.

– Вишь, осерчал добре! – флегматически заметил низенький коренастый рыжий матросик-хохол с серебряной серьгой в ухе – Хома Чивиченко.

Помню, тогда на меня налетело странное состояние, близкое к тому, которое охватило меня после смерти Марии Александровны и довело до временного помешательства.

Это была апатия и какой-то злобный, отчаянный индифферентизм. Мне сначала сделалось вдруг страшно, досадно, зачем у меня дрожат руки и ноги, зачем колотится сердце, зачем я бросился без памяти прятаться за столб.

Затем мне захотелось, чтобы это дело разрушения кипело еще сильнее, убийственнее. Пусть дерутся, бьют, громят, пусть убивают и разбивают все вдребезги, в осколки… Так и следует, так необходимо в этом злобном, безобразном пире. Крови! Грома! Разрушенья! – больше, больше!.. «Темный путь! Темное дело!»

И я невольно дико захохотал.

Помню, поручик Сафонский посмотрел на меня как-то странно удивленными глазами.

На другой день я переехал с моей батареей на бастион. Я привез в него четыре моих новеньких 5-дюймовых орудия. Мои орудийные молодцы были бравый молодой народ, горевший нетерпением послать на вражью батарею побольше губительного чугуну и свинцу.

И я, помню, им тогда вполне сочувствовал.

На бастионе лейтенант Фараболов уступил мне свою каморку.

– Все равно, – сказал он, – я три ночи не буду, и вы можете располагаться в ней, как вам будет удобнее.

Но в этом-то и был вопрос: как мне будет удобнее?

Дело в том, что почти всю каморку занимала кровать небольшая, коротенькая, с блинообразным тюфяком, твердым, как камень.

Около кровати помещался стояк с дощечкой, который заменял ночной столик. Более в каморке ничего не было и ничего не могло быть, так как оставалось только крохотное местечко перед маленькой дверью с окошечком или прорезью в виде бубнового туза.

Каждый, входивший в эту дверцу, был обязан тотчас же садиться на кровать, согнувшись в три погибели…

И все-таки эта каморка считалась благодетельным комфортом!

По крайней мере, я рассчитывал, что высплюсь на славу. Но расчеты не оправдались.

Прошедшую ночь я провел без сна. Целую ночь, только стану засыпать, как вдруг во все стороны разлетаются кровавые искры и рыжий скуластый Чивиченко сентенциозно проворчит:

– Вишь, осерчал добре!

Сердце забьется, забьется, – и застучит, зажурчит кровь в висках… И я злюсь, и проклинаю, и гоню к черту все эти непрошеные галлюцинации.

Почти не уснув ни крошки, в четыре часа, со страшной головной болью, я поднялся и начал собираться на бастион.

Благо теперь под рукой были зарядные ящики. Я запасся подушкой и периной, – две бурки, две шинели, – все это давало надежду устроить постель на славу.

И действительно, она была постлана очень мягко, но только спать на ней было жестко.

«Он» – этот постоянный кошмар, давивший каждого военного во все время севастопольской осады – положительно не дал спать.

– Ровно белены объелся! – говорили солдаты. И действительно, «он» давал успокоиться не более как на полчаса, на двадцать минут и вдруг начинал громить залпами, которые, правда, не приносили нам особенного вреда, но постоянно держали в страхе, на ногах, наготове.

Гранаты целыми букетами огненных шаров взлетали над бастионами и начинали сверху свою убийственную пальбу.

Взрывы ежеминутно раздавались то там, то здесь. Зарево стояло в небе.

– Это он готовит, – говорили солдатики.

– Глядь, братцы. Завтра на бастион кинется.

– Дай-то, Господи!

– Давно ждем. Истомил все кишки проклятый!

– Бьет, бьет, что народу переколотил… Страсть!

Все это говорилось точно у меня под ухом, в двух шагах от той дверцы, за которой я думал заснуть.

На рассвете я вышел с головною болью, еще более озлобленный, чем вчера.

Мою батарею поставили на восточную сторону. С этой стороны было менее огня.

«Зачем? – думал я. – Почему?! И с этой стороны должен быть хороший огонь. Больше грому! Больше разрушения!!»

– Комендор! – вскричал я высокому красивому солдату. – Стреляй из всех разом!

– Слушаю, Ваше благородие! – И он закричал: – 1-я, 2-я, 3-я, 4-я, 5-я, пли!!

Оглушительный залп потряс тихий утренний воздух.

Солдаты снова накатили отскочившие и дымившимся орудия.

А я жалел, что нельзя снова сейчас же зарядить их и послать новую посылку разрушения. За меня эти посылки посылали другие батареи.

– А вы напрасно выпускаете разом все заряды, – сказал подошедший в это время штабс-капитан Шалболкин – надо всегда наготове держать одно или два орудия с картечью.

– А что?

– А то, что не ровен час он вдруг полезет. Надо быть готовым встретить его вблизи.

– Как вблизи?

– Так! Если он полезет на нас, то подпустить на дистанцию и огорошить. Если прямо в штурмовую колонну, то картечь а-яй бьет здорово! Кучно!

И под этими словами у меня вдруг ясно, отчетливо вырисовалась картина, как бьет эта картечь, как она врезывается в «пушечное мясо», рвет его в клочки и разбрасывает во все стороны лохмотья. Отлично!

– Вы правы, капитан, я воспользуюсь… – И я выставился за парапет.

Там, в предрассветной мгле, на неприятельских батареях вспыхивали то там, то здесь белые клубочки дыма.

В траншеях шла какая-то возня. О ней можно было только догадываться по буграм земли, которые, словно живые, вырастали в разных местах.

Вокруг меня мимо ушей жужжали пули. Я стоял облокотившись на бруствер.

– Ваше благородие! Здесь так невозможно… Здесь сейчас невзначай пристрелят, – предостерегал меня седенький старичок-матросик. Я обернулся к нему и в то же самое мгновение почувствовал, как что-то обожгло мне ту руку, на которую я облокотился.

Я быстро спустился вниз.

Это была та самая рука, в которую я был ранен на Кавказе, в памятную для меня ночь.

Я стиснул зубы от бессильной злобы и невольно подумал: если бы весь этот глупый шар, на котором мы живем, вдруг лопнул, как бомба, и все осколки его разлетелись бы в пространстве этого глупого, безучастного неба.

Из руки сильно текла кровь, и от этого кровопускания голове стало легче.

– Вам надо сейчас в перевязочный барак, – сказал мне штабс-капитан, перевязывая мне руку платком. – Новая рана вблизи старой. Может быть нехорошо… Пожалуй, руку отрежут.

Я ничего не ответил. Молча ушел и залег в свою каморку. И под громы выстрелов заснул как убитый и проспал до полудня, несмотря на все старания товарищей разбудить меня.

На другой день рука моя сильно распухла, и меня отправили в город. Рана была сквозная, навылет, в мякоть, но тем не менее я должен был пробыть, по поводу лихорадочного состояния, дня три или четыре в лазарете.

– Счастливо еще отделались, – рассуждал доктор, – на полмизинца полевее, так и руку прочь!

– Мало ли что могло быть, если бы на полмизинца полевее или поправее… «Темное дело!..»

Помню, я выписался вечером и пошел в ресторан, к Томасу.

В это время даже на бульваре около дворянского собрания, превращенного в госпиталь, было опасно.

Город совсем опустел, все население как будто превратилось в военных, которые попадались угрюмые и озабоченные в одиночку или группами.

У Томаса я нашел, впрочем, довольно оживленный кружок. Из наших там был Локутников – красивый ловкий брюнет, который о чем-то спорил с двумя гвардейцами.

Я подошел к ним, и он нас представил. Это были поручики Гутовский и Гигинов.

– Вот скажите, – обратился ко мне Локутников, – они спорят, что севастопольская осада ничуть не отличается от других.

– Нет, отличие есть, но небольшое, – сказал Гутовский.

– Помилуйте, такого ожесточения, упорства, я полагаю, не видела ни одна осада в мире. Здесь каждый шаг берется кровью и закладывается чугуном. Где видано, чтобы апроши были так близки?..

В это время к нам подошел небольшой худощавый блондин – в белой фуражке, молоденький офицерик с едва заметными усиками и баками.

– А, граф! – вскричал Гутовский. – Садитесь! Что вас давно не видно?

И все поздоровались с графом и отрекомендовали меня. Это был граф Тоцкий, весьма популярный в Севастополе. Его солдатские песни ходили по рукам и распевались чуть не на всех батареях.

– Вот, граф, господин Локутников утверждает, что севастопольская осада – это нечто особенное, небывалое в истории войны.

– Что же? Я не скажу, чтобы это была неправда. Каждая осада имеет свою индивидуальную особенность. Только здесь, как и во всякой военной операции, много случайного, непредвиденного.

– Много темного – пояснил я.

– Как темного?

– Так, неизвестного ни нам, ни вождям, ни тому, кто начал осаду, ни тому, кто кончит ее…

– Вы правы, вы совершенно правы, – вскричал граф и уставил прямо на меня свои серые, блестящие, умные глаза.

Разговор на эту тему продолжался у нас довольно долго. И граф также пришел к тому заключению, что все творится как неведомое, неизвестное нам «темное дело».

– Только здесь, – сказал я, – мне кажется, строго должно отличить то, что мы знаем, от того, что мы не знаем и никогда не будем знать. Если бы мы знали то, что в нашей власти знать, то многое уже из «темного пути» для нас стало бы ясным…

И я рассказал, как в этом случае поступают жиды – рассказал о том, что я слышал на жидовском шабаше в П.

– Если бы в наших руках были данные для выводов, то многое мы могли бы рассчитать и предсказать, – сказал я.

– Да! Но я утверждаю, что именно есть вещи, которые нельзя ни рассчитать, ни предсказать.

В это время с шумом вошло четверо офицеров и с ними дама – молоденькая, высокая, стройная, в широком черном бурнусе с плерезами.

Она вошла первая. Прямо самоуверенно подошла она к небольшому столику и шумно села на стул, гордо откинув полу своего бурнуса.

Я помню, что прежде всего меня поразила эта самоуверенность, почти резкость движения, но еще более поразило меня выражение ее глаз – ее черных больших глаз, которые гордо, презрительно оглядели всех нас.

Этот взгляд мерещится мне и до сих пор, как только я закрою глаза. И странное дело! Я помню, в тот вечер я боялся этого взгляда, боялся, чтобы он не остановился на мне.

Если бы я был художником и мне необходимо было рисовать медузу, то я не мог бы вообразить ближе подходящее модели.

Это была резкая, поражающая красота, которая овладевает человеком сразу, как чарующий змей, и он делается навеки рабом ее. И этих рабов было довольно много вокруг нее. Они, очевидно, ловили ее желания, ее взгляды, как ловят рабы взгляды, желания их царицы. Можно было даже видеть, как борется их человеческое достоинство или просто светское приличие с унизительною, заискивающею покорностью…

– Кто это? – спросил я шепотом у соседа.

– Это княгиня Барятинская, – ответил мне он так же шепотом, не отрывая глаз от нее, как от притягивающего магнита.

– А! Граф! Идите сюда! Что вы прячетесь?! – закричала она звучным нежным контральто.

И граф так же покорно вскочил и быстро пошел к ней.

– Куда вы пропали или влюблены? В кого?

– В кого же я могу быть влюблен, кроме вас, – заговорил граф. – Ведь вы – царица красоты.

– Вздор! В цариц не влюбляются! Выдумайте что-нибудь поновее, не такое банальное. Вам стыдно! А кто это с вами?

– Это мои знакомые, приятели…

– Приведите их всех сюда. Messieurs! – обратилась она к сидевшим вокруг нее. – Я хочу, чтобы наше общество увеличилось. Терпеть не могу мизантропов, эрмитов и солитеров.

И прежде чем она докончила, двое из кружка вскочили и побежали к нашему кружку. И он почти весь тотчас же поднялся и пошел вслед за этими посланными.

Один я остался.

– Княжна Барятинская желает с вами познакомиться и приглашает вас в ее кружок, – говорил мне посланный, низко кланяясь.

– Но я этого не желаю!.. – резко сказал я – и обратился к моему прерванному чаю.

Посланный отретировался.

Я кончил чай, хотел встать и уйти, но княжна вдруг взглянула на меня, затем порывисто поднялась со стула и быстро, решительно, подошла ко мне.

Мне кажется, я и теперь вижу ее, как она стремительно приближается, как звенят и бряцают серебряные и чугунные цепи-браслеты на ее руках.

– Послушайте! – закричала она резко, с досадой. – Зачем вы хотите оригинальничать? Мы желаем быть вместе и пить чай общим кружком… Ведь мы все здесь братья!.. Севастопольские братья крови, свинца и чугуна… Отчего же вы не хотите?..

– Княжна!.. Я не желал бы…

– Полноте! Идемте, идемте!..

И она бросила на меня такой проницающий взгляд, который, казалось, доходил до глубины души. И притом это был взгляд черных, как уголь, необыкновенно блестящих, жгучих глаз. Она вся, вся ее фигура была как бы одно повелительное, волнующееся стремление.

Ноздри ее тонкого носа дрожали и раздувались. Дрожали ее алые, резко очерченные губы, и вся волновалась ее высокая, стройная грудь.

Я молча, покорно пошел за нею, как школьник, поддерживая правой рукой черную повязку, на которой была подвешена левая рука.

Княжна указала мне стул подле себя – и быстро назвала четырех своих спутников поочередно, указывая на них пальцем.

Мы составили довольно большой кружок, для которого пришлось сдвинуть два стола вместе.

– Граф говорил мне, – начала княжна, когда мы уселись, – что вы умный человек…

– Я желал бы быть им…

– Постойте!.. Здесь мало умных людей, но много самолюбивых… и я первая между ними. Самолюбие заставило меня быть здесь, в Севастополе, одной между военных… Здесь теперь идет такая война, в которой может быть и женщина… Здесь не нужно физической силы. Ее заменяет сила пороха…

– Пока, княжна… Но если начнется рукопашная… – перебил ее Локутников, который сидел близко к ней.

– Постойте. – И она быстро дотронулась до его руки. – В рукопашную я не пойду!.. Рубиться саблями, колоть штыками!! Фи! C’est par trop cynique[43]!! Нет! С меня довольно, слишком довольно работы свинцом и чугуном… С меня довольно, как люди хладнокровно и мужественно истребляют друг друга… Я на пиру. Кровь опьяняет!..

И она взглянула на меня своим гордо презрительным взглядом, но в этом взгляде мне показалось что-то страшное, кровожадное.

«Точно вампир!» – подумал я.

– Княжна!.. – сказал я. – Бравированье опасности – иногда дело хорошее… Но циническое отношение к такому делу, как севастопольское… мне кажется… оригинально, но… неправильно.

– Ха! ха! ха! – захохотала она резким, как мне показалось деланым, смехом. – Что же? По-вашему, надо плакать, глядя на эту бойню! Сокрушаться о человечестве и жертвах рока?.. Их так много!.. Ха! ха! ха! ха!..

И в ее смехе зазвучали слезы, истерический плач.

Гигинов, который сидел подле меня, наступил мне на ногу и мигнул мне многозначительно.

– Нет! Пусть больше крови, разрушения, истребления… Пусть везде пирует смерть и скорее настанет ее покой.

Я смотрел на нее с недоумением. Мне странно казалось, что то, что она высказывала теперь, было моим настроением еще вчера. Еще вчера вечером я жаждал этого истребления, грома, крови… Что это?! Влияние ли обстановки?!

– Княжна! – сказал я. – Мне кажется, вы забываете причину, из-за которой ведется это упорное истребление. И я думаю, вы не бросите камня в эту причину… Что может быть выше и чище, как привязанность к родине, к отчизне и защита ее?!

Княжна взглянула на меня насмешливо и ничего не ответила.

Граф ответил за нее.

– Неужели вы думаете, – спросил он насмешливо, – что здесь играет роль патриотизм?! Зачем, например, вы переехали в Севастополь? Ведь вы были на Кавказе?

– Я именно затем приехал, чтобы защищать Севастополь и мою родину.

– Ну! Блаженны вы в вашем идеализме; а мы вот, я думаю, все собрались здесь за другим. Здесь быстро производят в следующий чин или в чистую, на «тот берег». А там вас встречают очень милостиво, по правилу: «Нет более сей любви, аще кто положит живот свой за други своя»… Ведь это очень практично… Как вы думаете?

Я чувствовал, что все смотрели на меня вопросительно.

И я, помню, подумал тогда: зачем же я расставался с моей дорогой Леной? Зачем она покинула меня?.. Когда здесь, у очага войны, нет того настроения, которое одушевляло ее там, таким чистым и, казалось мне, святым огнем?

– Здесь, ради отчизны, дерутся только солдаты и бурбоны, – проговорил басом артиллерийский полковник, высокий, плотный господин с большими черными усами и густыми нависшими бровями.

– Нет! Зачем же? Найдутся многие, – сказал граф, – но у солдат скорее стремление просто удовлетворить потребность драки…

– Как у петухов. Жажда боя, крови! – подхватила оживленно княжна, и опять в ее глазах мелькнула какая-то страстная искорка.

Мы засиделись у Томаса, ужинали и разошлись во втором часу.

Помню, княжна предлагала тосты, один эксцентричнее другого.

– За взрыв бастионов – и Севастополя! Ура!

– За барачный тиф и его союзника!

– За ту Севастопольскую бомбу, которая убила больше всех других!

Помню еще (и, вероятно, никогда не забуду), как она, под конец ужина, облокотившись на стол и держа в одной руке бокал, прямо уставила на меня свои черные, блестящие глаза.

– В презренном мире все кружится, – говорила она таинственным полушепотом, выпивая маленькими глоточками шампанское. – Ночь и день, лето и зима, жизнь и смерть, творение и разрушение… и горе дураку, который поверит или сам подумает, что здесь есть место наслажденью… Здесь есть место… только опьянению и фейерверку!..

Помню, когда мы вышли из ресторана, то как-то страшно, зловеще среди серого, раннего, тихого утра неслись по небу бесконечные огненные дуги и гудел несмолкаемый гром…

«Точно фейерверк! – подумал я. – Фейерверки человечности!»

– Послушайте, – сказал я Гутовскому, когда мы, расставшись с компанией, остались одни. – Кто это?! Эта госпожа?! Это какая-то сумасшедшая, безумная.

– Да!.. Немножко того… Ведь у нее здесь убили жениха – князя Б… И с этого самого случая – она и… того… повредилась. Просили у Государя разрешения оставить ее здесь. Думают: хуже будет, если увезти.

Я пошел к себе на квартиру, к моей матроске Аграфене Степановне. Мой денщик, Игнат, сидел у порога квартиры, уткнув голову в колени, и храпел на весь Севастополь. Я с трудом разбудил его и улегся спать.

Но заснуть мне не удалось до семи часов утра.

Винные пары в голове, болезненное состояние от незажившей еще раны, оживленный разговор, а главное, она… она… этот вампир со жгучими черными глазами!

Я не мог закрыть глаз, чтобы не увидать этих огненных, казалось мне нечеловечьих, больших глаз, которые смотрели не мигая прямо мне в сердце. И чем дольше они смотрели, тем невыносимее становилось этому сердцу. Оно болезненно наслаждалось и ныло. Да! Это было то сладострастное наслаждение, с которым человек мучит другого, радуется слезам, стонам женщины, которой он овладевает. Это наслаждение убийц, мучащих свою жертву, извергов, радующихся терзаниям, ее крови…

К утру этот кошмар сделался невыносим. Сердце болезненно билось, в висках стучало. Я стонал, метался… и не мог от него освободиться.

Мне казалось, что она лежала на моей груди как страшная, черная тяжесть. Она сосала мою кровь… Чем?.. Я не знал, но мне казалось, что-то алое, как ее губы, прилипало к моему сердцу, а ее ужасные жгучие глаза смотрели не мигая прямо в мои и не давали мне пошевельнуться ни одним суставом…

Я дико вскрикивал и просыпался затем, чтобы через несколько мгновений снова подвергнуться тому же невыносимо тяжелому, страшному состоянию.

Для меня всего ужаснее было то, что состояние это не прошло вместе со сном. Нет, мне стоило закрыть глаза, чтобы я снова почувствовал в сердце наплыв этого томительно тяжелого чувства.

Я очень хорошо понимаю, что это опять была своего рода психическая болезнь, своего рода нервное расстройство, и притом, вероятно, в области нервов сердца.

Помню, я долго анализировал тогда это чувство и пришел к заключению, что весь мой организм, и преимущественно нервы, были расстроены с самой смерти моей матери, с этого страшного потрясения, которое, как молотом, ударило по всему организму.

Моя впечатлительность, мой обморок – в то время, когда я был спрятан за драпировкой в спальне Сары, – моя болезнь, мое помешательство, наконец, теперешнее болезненное состояние – все это берет начало оттуда, от этого первого и главного нервного расстройства.

Когда я вернулся на бастион, то поручик Туторин, увидев меня, всплеснул руками.

– Что это как вы переменились! – вскричал он.

– А что?

– Бледно-зеленый, худой… и глаза!..

И действительно, когда я посмотрел после в зеркало, то сам удивился этим глазам. Большие, блестящие, прыгающие, как у сумасшедшего.

И таким я остался все время, проведенное мною в Севастополе.

Если бы я мог верить в «силу глаза», то я подумал бы, что меня «сглазили». И эти черные огненные глаза с тех пор не давали мне покоя ни минуты.

Я должен был вставать в шесть часов, не позднее, для того, чтобы эти глаза не являлись мне во сне и вместе с ними черная масса не налегала бы на сердце. Если я задумывался и случайно закрывал глаза, то мгновенно передо мной являлось это лицо медузы и опять эти жгучие адские глаза вонзались мне прямо в сердце.

Это не была любовь! Нет! По крайней мере, я не чувствовал страстного влечения к любимому предмету, которое придает прелесть и сладость самой безнадежной любви. Нет, я боялся этих глаз, этого повелительного и строгого лица, и вместе с тем чувствовал, что не могу от него избавиться. Это была новая, психическая, мучительная болезнь.

– От нее, милый друг, немало здесь произошло сухоты! – рассказывал мне поручик Туторин, когда я передал ему впечатления вчерашнего вечера у Томаса. – Да и теперь еще многие вздыхают и томятся. Это, милый друг, черт-девка. Она тебя околдует, как ведьма. Я сам целую неделю сходил от нее с ума.

– Каким же образом вы от этого избавились?

– А вот!.. – И он быстро расстегнул мундир и вынул большой золотой крест. Затем перекрестился и поцеловал его. – Вот! Сила креста Господня помогла.

Я посмотрел на него с недоумением и невольно улыбнулся.

Он, вероятно, подметил эту улыбку.

– Здесь, друг милый, – сказал он внушительно, – всему будешь верить и обо всем молиться. – И он спрятал крест, застегнул мундир и обернулся.

Я смотрел на его юное, моложавое, симпатичное лицо с большими ясными голубыми глазами и с маленькими русыми усиками. Оно напоминало мне мое лицо, когда я только что окончил курс и был совсем юн и наивен. Оно напоминало мне мой мистицизм и мои жаркие молитвы в деревне, где я жил вольным затворником после убийства моей матери.

– Другие иначе кончали. Не так! – сказал Туторин. – Вот князь Коханский… чай, слышали?

– Нет.

– Застрелился… А поручик Чеграев?.. Ах, что за душа был человек! Такой добрый, милый… веселый… Как увидел ее, поговорила она с ним, поглядела на него своими глазищами, и точно человек в воду опустился. Где она, там и он. Маялся, маялся и наконец не выдержал. Восемнадцатого июня, когда из траншеи шла отчаянная штуцерная жарня, выставился за парапет. Мы ему говорим: что, мол, делаешь?! А он махнул рукой. Прощайте, говорит, братцы, надоело жить!.. Сперва ударило здесь. – Он показал на ключицу. – Потом другая угодила в горло навылет. Он нагнулся, хотел отхаркнуть кровь… в это время третья… прямо в висок, и капут.

– Что это?.. Он рассказывает вам про княжну? – спросил подошедший в это время Сафонский. – Да, батенька, это, я скажу вам, легендарная девка… О ней, поверьте, сложатся легенды в армии. Эдакий дьявол!.. И зачем держат ее здесь? Наш брат бегает за ней, как, прости Господи, добрый коб…

Я рассказал им, как на меня подействовала встреча с ней.

– Смотрите, голубчик, берегитесь! – предостерегал Туторин. – Ни за грош пропадете.

– Я тоже думаю поостеречься.

Но я только думал поостеречься. На самом деле это было положительно невозможно.

«Легендарная девка» мерещилась мне и во сне и наяву, несмотря на все мои старания не думать о ней. И что всего было опаснее: мне хотелось ее исправить, переделать. Хотелось увидеть совсем в другом виде. Разумеется, внутренне, а наружность должна была остаться такою же, только в глазах больше мягкости, любви, человечности.

И я не чувствовал, как незаметно ее образ в моих мечтах преображался и становился привлекательным и милым.

Что-нибудь отрывало меня от этих мечтаний или планов, и я злился на себя, что не могу уследить, как незаметно, крадучись они овладевают моей головой.

Я не понимал тогда, что они шли прямо из сердца.

Прошло несколько дней очень бурных. Целые дни неприятель не давал нам ни отдыха, ни покоя. Раз, поздно вечером, усталый, я дремал, прислонясь к брустверу и опустив голову на колени. Ко мне подошел один из моих батарейных солдатиков.

– Ваше-бродие! Вас спрашивают.

– Кто спрашивает?! – вскричал я и вскочил на ноги. И странное дело! Вся моя усталость соскочила в один миг, и в глубине сердца ясно послышалось: это она!..

Я быстро пошел к выходу. На пути встретился Туторин.

– Смотрите, голубчик, берегитесь!.. Ни за грош пропадете.

Краска бросилась мне в лицо.

«Какое право имеет этот мальчик заботиться обо мне?!» – подумал я.

Как будто это право не принадлежит товарищу, да, наконец, каждому доброму человеку!

В нескольких шагах от бастиона, в темноте вечера, неопределенно рисовались две конные фигуры, а у самого входа стоял чей-то денщик и держал в поводу две лошади.

Из двух фигур одна была женская, и я узнал ее, узнал не глазами, а скорее каким-то внутренним чувством, в котором были смешаны радость и страх.

Она ловко сидела на вороной лошади и была закутана в длинный черный плащ, который свешивался вниз в виде амазонки. На голове у нее была низенькая черная шляпа с широкими полями и петушиными перьями, a la bersallière[44].

С ней был какой-то офицер в белой фуражке, лица которого нельзя было рассмотреть в темноте вечера.

Я подошел к ним и поклонился.

– Садитесь! Вот вам лошадь. Едем!

– Куда, княжна?..

– В гости к французам.

– Княжна! – вскричал я. – Это сумасбродство!

– Вы боитесь?! Господи!.. Вот уже шестой отказывается.

И она всплеснула руками.

– Я ничего не боюсь, княжна… Но рисковать из-за пустяков…

Она резко повернула ко мне лошадь.

– Вам дорога жизнь?.. Вы боитесь потерять эту драгоценность?

– Нет, но я рискую потерять место. Меня разжалуют в солдаты, а я уже горьким опытом…

– Хорошо! Вы не едете? Прощайте! Нам некогда. – И она тронула поводья.

– Постойте, княжна! – вскричал я. – Одну минуту. Я сейчас распоряжусь и явлюсь к вам.

– Хорошо!

Я почти бегом бросился в бастион и прямо обратился к Сафонскому:

– У меня до вас большая просьба.

– Какая?

– Мне крайне необходимо сию минуту ехать. Замените меня…

Он посмотрел на меня, широко раскрыв глаза, пожал плечами и сказал:

– Хорошо!

Когда я скакал подле нее, в темноте вечера, когда холодный воздух дул мне в лицо, а пули с визгом проносились мимо ушей, я был похож на школьника, вырвавшегося из душной классной комнаты. Мне было и жутко, и весело.

Давно ли, казалось, я был мертв ко всему, давно ли я был анахоретом, аскетом, и вот первая волна снова сняла меня с угрюмого дикого утеса и понесла… Куда?!

Впрочем, тогда я не рассуждал об этом. Я был опьянен, доволен…

Так бывает доволен пьяница после долгого воздержания, очутившийся в веселом кругу за бутылкой доброго вина.

Чем ближе мы подъезжали к неприятельской линии, тем чаще и ближе стали пролетать пули мимо ушей. Одна пуля перерезала с одной стороны повод у моей лошади. Я невольно сделал пол-оборота.

– Не останавливайтесь! Скачите! Или вас убьют! – вскричала она и быстро хлопнула хлыстом мою лошадь.

Мы снова понеслись.

– Князь! – вскричала она на скаку, обращаясь к нашему спутнику в белой фуражке. – Навяжите белый платок на вашу саблю и поднимите ее кверху. Иначе мы не доедем до цели.

Князь на скаку очень ловко завязал платок и, подняв кверху quasi, парламентерский флаг, начал отчаянно махать им.

Пули как будто реже стали летать, или мне это только так казалось.

Несколько десятков шагов отделяло нас от передовых траншей. Она с ожесточением хлестала свою и без того горячую лошадь, и мы неслись, как ветер, к неприятельской траншее. Мы уже различали в ней огни. Слышали говор солдат. Вдруг перед нами, словно из земли, выскочило штук пять берсальеров и один взмахнул карабином перед лошадью княжны. Лошадь взвилась на дыбы. Мы остановили своих лошадей.

– Кто идет? – закричал берсальер, и курок его карабина громко щелкнул. Другие нацелились в нас.

– Amici[45]! Друзья! – проговорила княгиня. – Где офицер? Ведите нас к офицеру.

Берсальеры поговорили вполголоса, и один из них отправился вперед и пропал в темноте вечера. Мы стояли и ждали.

Через несколько минут вдали показались трое офицеров-итальянцев. Они громко говорили и размахивали руками.

– Que cosa[46]! – закричал один из них, подходя к нам, и я слышал, как он взвел курки у пистолета.

Князь выдвинулся вперед со своим импровизированным парламентерским флагом и заговорил с ним бойко по-итальянски.

– Русская княжна, – говорил он, – пожелала сделать визит вашему лагерю.

Его перебила княжна:

– И выпить за здоровье храбрых сынов Италии. Е viva Italia una[47]!

– Bravo! – закричал один.

– Una bravada, – сказал другой.

– Comtessa[48], – сказал первый, окликнувший нас. – Военные законы очень строги. Мы не иначе можем принять вас, как под известными условиями.

– Какими?

– Вы оставите здесь ваших лошадей и позволите завязать глаза вам и вашим спутникам.

– Хорошо!

– Затем вы и ваши спутники дадут честное слово, что они не будут замечать ничего на наших позициях.

– Разве мы шпионы?! – вскричала княжна.

– Comtessa! Простите!.. Но это требования войны.

– Хорошо! Я даю честное слово.

– А синьоры? – обратился он к нам.

– Я тоже даю, – сказал князь и крепко пожал протянутую ему руку.

– И я также, – сказал я, пожимая его руку.

– В таком случае позвольте только завязать вам глаза.

Мы сошли с лошадей и отдали их на попечение нашему денщику и окружавшим нас солдатам. Нам всем троим завязали глаза нашими платками. Первый встретивший нас высокий стройный итальянец предложил руку княжне. Двое других взяли нас под руки, и мы отправились.

Мы поднимались, опускались, всходили на горки, на лесенки, наконец спутники наши остановились и попросили нас снять наши повязки.

– Просим извинения, – сказал высокий итальянец. – Мы принимаем вас по-походному, на биваках. Но вы сами этого захотели.

Мы были в палатке довольно просторной, из полосатого тику. Но собственно палатки здесь не было. Это было вырытое в полугоре помещение, убранное тиком.

Прекрасная мебель, простая, но очень удобная и очевидно складная, была расположена вокруг стола, накрытого чистой узорчатой скатертью. По углам стояло три кровати, очевидно также складных, покрытых красивыми бархатными одеялами. Перед каждой кроватью был низенький столик, а на полу лежал хорошенький коврик. На столе ярко горел карсель.

Какая разница, невольно подумал я, с конурами в наших бастионах, с тем убогим помещением, в котором мне привелось провести ночь.

– Я удивляюсь, – сказал князь по-французски, – тому комфорту, с которым вы устроились. И неужели бомбы и ядра вас не тревожат здесь?

– О Signore! Ваши бомбы и ядра нам не могут вредить. Над нами более четырех сажен земли. Мы под землей. – И он притопнул ногой по земле, на которой была разостлана прекрасная узорчатая циновка. – Что касается до комфорта, то не взыщите, какой есть. A la guerre comme à la guerre[49]! – Вот у англичан, там действительный комфорт…

Другой офицер, низенький красивый брюнет, не спускал глаз с княжны. Он щурился, впивался в нее своими черными бархатными глазами и невольно потуплял их перед жгучим, немигающим взглядом княжны.

Третий офицер позвал денщика и что-то тихо распорядился.

Через четверть часа нам принесли целый десерт из груш, фиг, апельсинов, фиников, принесли засахаренные фрукты, принесли бокалы и шампанское…

Высокий signor принялся угощать нас и хозяйничать.

– Signor! – сказал князь. – Позвольте мне вписать ваши имена в записную книжку (и он вынул и раскрыл ее). На случай нашей вторичной встречи при более мирных условиях.

– Мы вам дадим лучше наши карточки.

И мы обменялись нашими визитными карточками.

На картах итальянцев стояли имена:

Paolo Cantini, Antonio Sphorza и Juseppo Malti.

На карточке князя, которую положил передо мной мой сосед, было награвировано крупным шрифтом:

Le prince Michel Lobkoff-Krassowsky, aide de camps de S. A. I. le grand D…

Итальянцы угощали нас на славу. Мы выпили за Italia una, за благоденствие Милана, за взятие Рима, за всех красавиц, за здоровье княжны, una bellissima priirisssa di tutti, за здоровье всех русских княжон, за здоровье всех и каждого.

Прошло уже более часа. Мы говорили по-итальянски, по-французски, по-русски, говорили все в один голос, кричали и смеялись.

Signor Sphorza становился все более и более любезным. Его глаза искрились и лоснились. В его голосе зазвучала страстная нотка. Он поцеловал два или три раза ручку княжны. Наконец он схватил эту руку и уже не выпускал ее из своей. Он что-то шептал княжне на ухо, о чем-то молил.

Я видел, как глаза княжны померкли и она страшно побледнела. Затем я видел, как Сфорца обхватил ее талию, но затем произошло что-то, о чем я не могу дать ясного отчета.

Брякнул выстрел, и Сфорца упал. Мы все вскочили и все видели, как одно мгновение княжна стояла над ним с протянутым маленьким пистолетом в руке. Но это было только одно мгновение.

Все лицо ее быстро изменилось: кровь прилила к нему, слезы заблестели на глазах. Она отбросила пистолет, упала на колени перед телом Сфорца, обняла его и голосом, в котором звучали слезы и рыдания, звучным, страстным голосом проговорила.

– О Miо саrо! Мiо amore! Tanto dolore, tanto soffrire! (О! Мой дорогой! Моя любовь! Столько горя! Столько страдания!)

И она поцеловала его.

Затем, в следующее мгновение, она вскочила и, схватив голову руками, захохотала громко, дико, неистово, и я чувствовал, как от этого страшного хохота хмель оставил мою голову и мороз побежал по спине.

Мы втроем бросились к ней: я, Cantini и князь. Мы облили холодной водой ей голову, вывели из палатки на сырой, холодный, подземный воздух, и она как будто очнулась. Несколько времени она сжимала лоб и виски руками и потом вдруг проговорила:

– Пора, едемте! – И быстро двинулась.

– Княжна! – вскричал князь, останавливая ее. – Так нельзя. Нам надо завязать глаза.

– Да! Да! Завязать глаза… Когда расстреливают, то всегда завязывают глаза… Я это забыла.

В это время Malti вышел из палатки и на вопрос Cantini быстро отрывисто ответил.

– Уже умер!

Кантини обратился к князю.

– Нам очень неприятно, – сказал он, – что этот трагический случай… расстроил… Но мы не смеем вас долее удерживать. Принимая женщину, – добавил он вполголоса, – в лагере, во время войны, мы многим рискуем… Наши законы строги, очень строги…

И нам опять завязали глаза и повели. Только теперь Malti вел меня и князя, и я чувствовал, как рука итальянца дрожала в моей руке…

Голова моя горела. Мне казалось, что мы тотчас же дошли до наших лошадей и нам развязали глаза.

Кантини очень любезно простился с нами, а Мальти молча пожал нам руки, и я опять почувствовал, как дрожала его рука, сжимая мою руку.

Мы сели на лошадей. Княжна пустила лошадь во весь карьер, и мы понеслись.

– Тише, княжна! Тише! – кричал князь. – Можно сломать шею. Ни зги не видно…

Но она неслась как бешеная.

Мы скакали по довольно ровной местности, скакали, освещенные красноватым огнем какого-то зарева. Было почти полное затишье, и вдруг среди этой тишины, где-то далеко, хлопнул выстрел, и князь стремглав слетел с лошади.

Мы с трудом удержали наших лошадей. Лошадь князя унеслась вперед.

Он лежал на земле без движения. Мы подбежали к нему, и денщик быстро открыл потайной фонарик.

Слабый, красноватый свет его осветил кровь, которая тихо струилась из груди князя: рана была против сердца… Он был убит. Сомнений не могло быть.

Я взглянул на княжну. На ее бледном лице снова появилось то странное выражение, с которым она обратилась к убитому Сфорца, и вдруг она, ломая руки, обняла труп князя, припала к нему, и я снова услыхал тот же сильный мелодичный голос, в котором дрожали слезы, и те же самые слова:

– О! Miо саrо, mio аmоrе! Tanto dolore, tanto soffrire!

И снова зазвучал тот же неистовый отчаянный хохот, от которого холод охватывает сердце. Я схватил ее за руки, но она быстро, с нечеловеческой силой оттолкнула меня и в одно мгновение вскочила и исчезла в темноте ночи. Мы только слышали, как в отдалении зазвучал ее звонкий неистовый смех.

В следующее мгновение я бросился за ней, но хохот замолк. Страшная тьма окружила меня со всех сторон. Я оступился и упал на землю.

Почти в то же самое мгновение в ближней неприятельской траншее загремел перекатный штуцерный огонь. И почти вслед за ним грянули его и наши батареи.

Все пространство, как бы по мановению волшебного жезла, ярко осветилось зловещим красноватым светом, и в стороне от меня, не более, казалось мне, в шагах десяти, двадцати раздался резкий, захватывающей крик русского «ура!».

Не успел я опомниться и сообразить, что это такое, как мимо меня промелькнуло несколько рядов солдат, которые бежали, спешили с ружьями наперевес. Офицеры с саблями наголо также бежали, что-то громко крича, и размахивали саблями, которые блестели от огней выстрелов.

Я также выхватил саблю и бросился вслед за этими колоннами.

На одно мгновение в моей отуманенной голове промелькнули все события этого вечера или ночи, и я чувствовал только одну непреодолимую потребность – драться вместе с своими, бить, колоть, защищать своих и погибнуть вместе с ними.

Помню, я старался не отставать от колонны, но пороховой дым со всей его сернистой вонью лез в горло, ссохшееся от быстрого бега. Я задыхался. Пот в три ручья лил с меня.

Навстречу мне попался солдатик, который бежал с какой-то высоты.

– Куда?! – вскричал я, схватив его за шинель…

– Ложементы!.. Ваше благородие. Прет здорово!.. Не фатат…

Я так же бессознательно отпустил, как и схватил его и, собрав последние силы, бросился на высоту.

Перепрыгивая через тела убитых и раненых, я, кажется, не бежал, а шел, изнемогая и шатаясь. Навстречу мне с возвышения, медленно отступая и поминутно отстреливаясь, шла горстка солдат. Некоторые из них были с нашего бастиона и узнали меня. Высокий рыжий Синдюхин с лицом, опаленным и закопченным порохом, с радостью бросился ко мне.

– Ваше-бродие… ведите нас!.. Всех командиров перебил!.. Просто смерть!

И вдруг в это самое мгновение я почувствовал неизвестно откуда налетевший прилив бодрости и силы. Я кое-как собрал, установил в колонну эту растерзанную толпу и велел барабанщикам бить наступление, а сам бодро встал впереди и закричал насколько мог сильно:

– Идем, братцы! Вперед! – И не оглядываясь, бойко двинулся вперед при громе выстрелов и мигающем их свете.

Войдя на возвышение, я увидал в нескольких десятках шагах от себя чернеющий бруствер нашего ложемента, с наваленными на нем турами и мешками, и только что наша колонна выдвинулась из-за бруствера, как в одно мгновение весь он вспыхнул огоньками и затем весь скрылся за дымом. Но эти огоньки, хоть на одно мгновение, осветили кепи и эспаньолки французских chasseures de Vaincenne[50], склонившихся над ружьями и стрелявших в нас.

Вслед за залпом я видел только как вокруг меня, из моего строя, попадали солдатики. С отчаянной решимостью я кинулся вперед с криком:

– За мной, молодцы, за Русь-матушку. Ура!

– Урррра! – подхватили молодцы И не знаю как, в одно мгновение я очутился в ложементе.

Кругом меня закипела какая-то отчаянная возня. Стучали и звенели штыки и приклады. Раздавались крики, стоны, брань. Какой-то французский офицер подскочил прямо ко мне и уставил на меня пистолет, но в то же мгновение солдатик, что работал подле меня, ударил его штыком в грудь, и он упал.

Мне кажется, я никогда не забуду, как он схватился за штык, закричал с каким-то злобным хрипом и уставил прямо на меня остолбенелые, широко раскрытые глаза. Этот страшный, отчаянный взгляд преследует меня и до сих пор, а ужасные глаза нередко мерещатся мне в темноте ночи.

Я бросился в сторону. С ожесточением, не помня себя, я рубил направо и налево.

Помню, несколько раз сабля моя звенела, сталкивалась с французским ружьем; несколько раз что-то горячее брызгало мне в глаза.

Я опомнился в руках у моих солдат, которые громко говорили мне, что все кончено, неприятель выгнан, отступил. Я не вдруг понял, что мне говорят и кто мне говорит. Наконец рассудок вернулся, и я принялся за дело.

Тотчас же я отрядил двух из моих людей в ближайший пункт за подкреплением; но не успели они выйти из ложемента, как подкрепление явилось.

Шинель моя была пробита в пяти местах; на ноге царапина и легкая контузия.

Я счастливо отделался и счастливо добрался до нашего бастиона. Там еще не спали, и все ждали, чем кончится ночная возня. Все набросились на меня с расспросами. Но я едва двигался. В горле у меня пересохло. Я спросил вина, выпил залпом чуть не бутылку какой-то бурды и завалился спать.

На другой день, помню как теперь, день был ясный, жаркий. Французы лениво перестреливались с нами. Я проснулся поздно и выглянул из своей конурки на свет Божий. Все наши бастионные над чем-то возились, громко говорили и хохотали.

– На стол-то подсыпь, на стол! – говорил Сафонский, и Туторин чего-то подсыпал на стол, чего, я не мог разобрать.

Я был весь как разбитый, еле двигался и еле смотрел. Все блестело на солнце, и целые стаи мух носились, перелетали с места на место.

Они насели на стол, покрыли его точно черной скатертью.

– Пали! – закричал Сафонский, и Туторин быстро поднес зажженную спичку к столу. В одно мгновение вся столешница вспыхнула, и густой клуб беловатого дыма медленно поднялся над столом и исчез в воздухе.

– Важно! Ха! ха! ха!.. Вот так камуфлет!

Весь стол быль покрыт мертвыми мухами. Множество их повалилось вокруг стола. Некоторые были еще живы, прыгали, жужжали, другие бойко бежали прочь от стола. Матросики давили их, тяжело пристукивая сапогами и приговаривали:

– Погоди! Куда спешишь? Поспееш! Хранцузска надоедалка!

В это время откуда ни возмись шальная граната прилетела прямо на стол и почти в то же мгновенье с сухим треском разорвалась, разбрасывая во все стороны осколки.

Все отскочили и попадали на землю, точно мухи. Одному матросу осколок прилетел в грудь и убил наповал. Двух тяжело ранило, а Сафонскому два пальца словно отрезало.

Этот удар вдруг вызвал в моей памяти сцену вчерашней ночи. Шальной выстрел, убитый князь, и она, ее дикий хохот так ясно зазвучал в ушах и слился со стонами раненых.

Кровь прилила к сердцу. Точно тяжелый кошмар надавил его.

«Где же она?! – схватил я себя за голову. – Погибла, убита? Попала в плен?..»

Я не знаю, что я терял в ней, но я чувствовал, что потеря эта тяжела. Точно долгая, глубокая страсть разом оборвалась в сердце, и оно опустело.

И как странно: я мог это все забыть и проснуться без воспоминаний о ней.

Когда суматоха прошла, раненых и убитого убрали и все на бастионе пришло в прежний порядок, то снова все обратились ко мне с расспросами: что со мной было и как я провел ночь?

Я рассказал.

– Это вы, значит, отбивали вчерашний ложемент, что вчера выкопали перед носом у француза. Сегодня он уже опять у него.

– Но где же она? – вскричал я. – Неужели погибла!..

– Нашли о ком плакаться, – проговорил Фарашников. – Коли убита, так и слава богу. Немало здесь начудила и немало сгубила.

– Я не могу понять: зачем она над убитым ею итальянцем проговорила: «Mio саго?!»

– Да это она над каждым убитым говорит. Когда убили у нее жениха, у нее на глазах – она также обняла его и проговорила: Mio саго!..

– Да разве он был итальянец?

– Н-н-нет, русский, да ведь и она русская.

Мне было досадно и тяжело это бесчеловечие, это равнодушие к несчастной, к сумасшедшей. Для меня, по крайней мере, она несчастная… И какими, думал я, кровавыми слезами плакало ее сердце, когда перед ней, в ее глазах, безжалостная пуля поразила то сердце… «Mio саго!» Mio amore!

Помню, я ходил взад и вперед по бастиону, не обращая никакого внимания на крики вестового на бруствере, который сонно, однообразно выкрикивал: пушка! Маркелла!

Все наши засели под блиндаж, по маленькой. Солнце палило невыносимо. Мухи опять носились роями. В сухом воздухе, казалось, стоял тонкий запах порохового дыма. Вдруг за бастионом, у входа, послышались громкие голоса, и под горку к нам на бастион спустились граф Тоцкий, Гигинов и Гутовский.

– А! Гости дорогие! Каким ветром занесло? Не взыщите, у нас тесненько. Крачка! Дай стул!

И тотчас же несколько матросиков подкатили ядра, приладили на них кружки и доски, и стулья были готовы.

– А мы пришли проведать. Что у вас была вчера за возня?

И все наперерыв начали рассказывать, какая вчера была возня.

– Послушайте, господа! – заговорил Тоцкий. – Так нельзя, ей-богу же нельзя! Это какая-то игра в жмурки, втемную… Идут сюда, идут туда, сами не знают куда. Сколько у них, мы не знаем… Сколько у нас, тоже не знаем… Да вот позвольте, чего же лучше. Вчера вот нам порассказали про Федюхины горы. Знаете ли, отчего Кирьяков слетел?..

– Отчего?

– Он перед самой диспозицией клялся и божился, что всех ведут на убой. Выложив им как дважды два четыре весь план нашего побития. Наконец видит, что ничего не берет, заплакал, пришел в исступление и начал сам разгонять передовых застрельщиков… Не вынесло, значит, сердце русское… Ну и слетел. Сакен не любит шутить. Вылетел с треском. И вот!.. Смотрите. Не прошло и двух месяцев, а «он» уже нам не дает сделать нового ложемента… Огонь все ближе, ближе…

– А русских кровь течет. Враг ближе к укреплениям… Россия! Где же ты?! Проснись, мой край родной! Изъеденный ворами, подавленный рабством…

– Шишш-ш! – зашикал штабс-капитан. – Не увлекайтесь, батенька! Не увлекайтесь! А не то прямо с бастиона улетите куда-нибудь в спокойное место.

Они рассуждали и спорили долго и горячо, но я слушал их рассеянно. Меня мучил один и тот же тяжелый вопрос: что с ней, с этой чудной, несчастной, которую так сильно пришибла судьба? И что такое она сама, эта злая человеческая судьба?!

Помню, граф Тоцкий, кусая и дергая свои маленькие усики, с нервно-желчным увлечением разбирал все промахи Севастопольской кампании. Гигинов и Гутовский поддакивали ему. Другие оспаривали или тоже соглашались.

– Ослепли мы! Вот что-с! – говорил Тоцкий. – Сослепу не посчитали, сколько нас, и принялись за европейскую войну. Ведь это не парад-с! А как начали нас щипать, мы и того… Немножко прозрели… и поняли, что прежде всего мало нас…

– Шишш! – зашикал опять штабс-капитан. – Оставьте, батенька, поэзию, право, оставьте! Поэзия до добра не доводит.

Но Тоцкий не слушал его.

– Ведь теперь всякий мальчишка поймет, что нас приперли в угол, что неприятеля отбить мы не в состоянии, что мы защищаем одни севастопольские развалины. Для чего? Позвольте вас спросить. Для какой цели-с?.. Там, где мы бросаем миллион снарядов, «он» бросает два-три миллиона. Он буквально все, все бастионы, весь Севастополь покроет чугуном… А отчего-с? Позвольте вас спросить. Да оттого, что у него казны больше… За него и Ротшильды, и Мендельсоны, и Стефенсоны, и всякие соны. – Он оперся на золотой мешок!..

– А у нас русский штык и русский Бог!.. – вскричал майор Фарашников.

– Да, вот теперь и свистите в кулак с русским штыком… Мы со штыком, а он вон с ружьями Минье, что бьют на тысячу шагов. Мы еще только подходим к нему, а он уж нас бьет… Вот и сладьте с ним… Нет-с! Не разочли-с! Играем втемную. Как говорится, на «уру»!..

«Темный путь» – промелькнуло у меня тогда в голове. И мне вдруг представилась вся эта резня и бойня темным делом. И показалась мне, как светлая звездочка впотьмах, «она», – ее жизнь, этой, казалось мне, крепкой, светлой натуры.

И мне (я это хорошо помню) представилось тогда, что лучше спасти ее – эту одну жизнь, чем губить неизвестно из-за чего десятки жизней, которые пригодились бы и не для такого темного дела.

Из-за чего, для чего мы бьемся?! Из-за чего и для чего нас бьют?

Да! Даже слишком слепо; впотьмах глупой скотской бойни, не зная, куда идут и зачем идут!.. И мне стало невыносимо тяжело.

На другой день я не выдержал. Неприятель почти замолк, и я отпросился в город.

Я не заметил, как уже очутился на его окраинах. Пули свистели мимо ушей, пролетали ядра, со звенящим шумом проносились ракеты, – я ничего не замечал. У меня была одна мысль, одна idée fixe. Как и где ее найти?

Прежде всего отправился к Томасу, нашел там несколько офицеров и у одного из них, у штабного капитана Круговского, узнал, что она живет недалеко от набережной, по ту сторону города, в Матросской слободе.

– Чистенький беленький домик. Вы сейчас узнаете, – говорит Круговский. – Около него еще растут орешина и две груши. Только около него и есть садик. Да, наконец, спросите Степана Свирого, ботбоцмана. Каждый мальчишка укажет. Да, наконец, спросите: где мол «дикая княжна» стоит, сейчас все пальцем укажут.

«Дикая княжна!» И говорят, что русский человек умеет страдать и сострадать!

Я почти бегом бежал в Матросскую слободу и при этом завидовал чайкам, которые носились над заливом. Беленький домик я увидал издали, увидал маленький садик, удостоверился, что то и другое принадлежало Степану Свирому.

Маленькое крылечко вело в домик. Я постучался, подождал. Торкнулся в дверь. Она отворилась, и на меня пахнуло духами. Это ее запах, запах гелиотропа.

За маленькими сенями открывалась довольно большая комната с венецианским окном на море. У окна в большом вольтере сидела княжна в белом пеньюаре. Я вскрикнул от радости и изумления.

– Вы живы!.. Невредимы?!

Она пристально смотрела на меня и не вдруг ответила.

– А! Это вы?.. Садитесь. – И она указала на небольшой табурет подле себя.

Она была слаба и необыкновенно бледна, ее волосы, сизо-черные и густые, были почти распущены. Все движения медленны и ленивы; а глаза, эти большие жгучие глаза, как будто сузились, померкли и ушли внутрь. Она говорила слабо, нехотя.

– Садитесь… – повторила она, видя, что я не двигаюсь и смотрю на нее с состраданием.

– Княжна!.. Я так рад, что вы… не погибли… Я считал вас погибшей…

Она тихо повертела головой.

– Нет!.. Я не погибну… Я застрахована…

– Как же вы добрались до дому?.. Как вы попали сюда? – продолжал я допрашивать, обтирая крупные капли пота, которые выступили на лбу.

Она пожала плечами и слегка улыбнулась, как будто удивилась, что это может меня интересовать.

– Очень просто… Меня нашли на поле… Меня все здесь знают… Посадили на лошадь и привезли сюда…

– Кто?

Она опять пожала плечами.

– Не знаю кто… Какой-то знакомый офицер?.. Que sais-je[51]?! – И она грустно опустила голову, закрыла глаза и замолчала.

Я посидел с полминуты и встал.

– Извините, княжна, – сказал я… – Я только на минутку забежал… интересуясь узнать… Вам надо отдохнуть, успокоиться после этой ужасной ночи.

Она вдруг подняла голову, раскрыла широко глаза и схватила меня за руку.

– Сидите!.. Я это хочу! – прошептала она повелительно… – Я теперь мертвая, и вы будете меня сторожить… Возьмите книгу и читайте надо мной… Вот там, налево на полке (она указала мне на этажерку), там стоит Шатобриан. Это годится вместо псалтыря.

Я встал, достал книгу и опять сел подле нее, не понимая, что это, шутка будет или припадок помешательства.

– Читайте! – повторила она… – Мне так хорошо… – И она снова закрыла глаза и опрокинулась на кресло.

Я раскрыл книгу где попало и начал читать какой-то отрывок.

Прошло минут пятнадцать-двадцать. Я читал ровно, монотонно.

Мне казалось, что она спит. По временам я останавливал на ней мой взгляд, и голова моя кружилась. Она была удивительно хороша в белом пеньюаре. Грудь ее тихо дышала. Лицо было кротко, покойно и грустно. Оно походило на лицо ребенка, больного, но тихого и милого.

Я читал машинально, а сам думал: неужели же у человека нет такой силы, которая бы вылечила это бедное молодое создание, которая возвратила бы его обществу как лучшее его украшение?!

Прошло более получаса. Я замолчал, тихо поднялся со стула и положил на него книгу. На цыпочках, несмотря на то что вся комната была устлана толстым ковром, я подошел к стулу у стены, на которой я положил мою фуражку, взял ее и повернулся к дверям, в смежную комнату. В этих дверях стояла женщина-старуха довольно высокого роста, полная, седая, бледная, вся в черном, ее глаза немного напоминали глаза княжны (после я узнал, что это была ее тетка, у которой она жила). Я молча поклонился. Она приставила палец к губам и тихо поманила меня к себе. Я подошел, и мы оба вошли в смежную комнату.

– Присядьте, пожалуйста, – сказала она шепотом, указывая на стул, и весь наш разговор шел вполголоса. – Она теперь будет спать долго, всю ночь… Скажите, пожалуйста, вы не знаете, где она была вчера и что с ней было? Ее привезли на рассвете, почти без чувств, всю в крови.

– Она ранена?! – спросил я с испугом.

– Слава богу, нет… Но… вся грудь у ней была в крови… – И мне при этих словах невольно вспомнилось, как она обняла убитого князя. Я рассказал все, чему был свидетелем.

Старуха замигала. Из глаз у ней побежали слезы. Она быстро схватила платок, крепко прижала его к глазам и зарыдала, стараясь сдерживать и заглушать рыдания.

Я сидел молча и ждал, когда кончится этот взрыв глубокого горя.

– Простите! – заговорила она наконец, утирая слезы. – Все сердце выболело… исстрадалось, глядя на нее… Вы не поварите, что это была за девушка до ее болезни. Un ange accompli[52].

– Скажите, пожалуйста, неужели это неизлечимо?

Она пожала плечами.

– Мы с Мандлем советовались, с Енохиным. Tous les moyens nous aurons employé…[53] Порой, знаете ли, у ней проходит. Она опять становится raisonable et douce[54]. А теперь…

Она посмотрела на меня выразительно и проговорила быстрым шепотом:

– У ней, знаете ли, женская болезнь. Говорят, что все пройдет с замужеством. Но… – Она развела руками и замолчала.

Что она хотела сказать этим?

Но ее никто не возьмет? О! Если бы только от этого зависело здоровье ее рассудка!

Я вскоре простился и ушел.

Поздно вечером я вернулся на бастион.

Всю дорогу я думал только об одном и том же и ни о чем другом я не мог думать. Собственно говоря, это были не думы, а мечты, целый рой их, блестящих, радужных, в которых постоянно она была центром и светочем.

На бастионе я застал всех в каком-то торжественно-тревожном настроении, или, правильнее говоря, ожидании.

Все постоянно выглядывали за бруствер, все как будто к чему-то готовились. Внизу, за бастионом, я встретил несколько рот С… полка. Это было прикрытие.

– Что это? Чего ждут? – спросил я Туторина.

Он нагнулся ко мне и торжественно сообщил:

– Штурм будет. Вот что!

– Да откуда же вы это узнали?

Он многозначительно кивнул головой и, указывая на неприятельские линии, проговорил вполголоса:

– Молчит, каналья, готовится… Ну и лазутчики тоже доносят.

Мы все уже давно ждали штурма как избавления от постоянного висения между небом и землей под отчаянным огнем неприятеля. Везде, куда я ни подходил, на бастионе, везде это чувствовалось. Каждый солдат и матросик смотрел серьезно. У каждого в глазах было ожидание и возбуждение.

И это настроение продолжалось всю ночь. Почти никто не ложился, если кто-нибудь сваливался в блиндаж или просто на землю, то, полежав немного, опять вскакивал и бежал к брустверу, чтобы заглянуть в даль, в непривычную ночную тишину, среди которой, как грозное безобразное чудовище, чернели неприятельские бастионы и укрепления.

Порой то там, то здесь раздавалось вполголоса:

– Идет!

– Где, где?

– Во! Во! Вишь, ползет. – И все мгновенно встрепенется, насторожит уши, глаза и пристально смотрит туда, в эту тьму немую, в которой чуть-чуть где-то вдали, словно звездочки, мелькают какие-то огоньки.

Почти всю эту ночь я был в каком-то радостном настроении. Какая-то твердая и светлая надежда согревала сердце. Я был почти уверен, что оно встретит взаимность в ней, в этой несчастной, которая отдастся мне из благодарности за ее спасение.

Странно! Это было совершенно такое чувство, с каким ждешь, бывало, светлый день великого праздника. Легкая дрожь от бессонной ночи под открытым небом по временам пробегала по спине и заставляла вздрагивать. Я подходил то к тому, то к другому орудию. Несколько раз допрашивал: чем заряжены? И каждый раз получал один и тот же ответ: картечью.

Был, должно быть, уже первый час, когда я присел около стенки и тихо, радостно задремал.

– Ваше благородие! Ваше благородие!

С испугом вскакиваю.

– Что такое?.. Где!

– Ваше благородие, пожалуйте; пришел приказ, ваше благородие, отправляться, ваше благородие, на Малахов курган.

– Чего ты бредишь дура, проспись!! Там Фердузьин.

– Никак нет, ваше благородие. Их благородие ядром убило. Поперек тела вдарило, ажно сабля внутро загнамши.

Я бросился собираться. Очевидно, дело было спешное. Через десять минут, сдав батарею и простившись с товарищами, я уже скакал к Малахову кургану, под команду к капитану 1-го ранга Керну.

Неприятель только изредка, как бы спросонья, посылал выстрелы, которые на несколько мгновений освещали то там, то здесь ночную тьму.

Взобравшись на верх кургана, я и здесь точно так же встретил у бастиона почти весь К… полк.

Малахов курган (да и все бастионы) были уже мне знакомы. Я бывал на них несколько раз и быстро ориентировался на моем новом посту. Здесь было просторнее, величественнее. Множество траверзов перегораживало бастион внутри.

Явившись к командиру, я тотчас же отправился по его приказанию на передовую круглую, так называемую глассисную батарею. Там разместил свои орудия на приготовленных уже заранее барбстах и снова начал ожидать великого часа.

Порой среди наступавшей глубокой ночной тиши, казалось, какой-то смутный, точно подземный гул, тянет свою глухую, однообразную ноту. Я усиленно прислушивался к нему. Он то поднимался, то падал и затихал. Это был гул усталых, потрясенных, натянутых нервов.

Начало светать. Из утреннего тумана медленно выступали холмы и поля, рисуясь какими-то волнистыми, неясными, фантастическими очерками.

Вдруг среди утренней мертвой тишины ясно, определенно дошел протяжный, заунывный звон колокола. Это звонили в Севастополе к заутрени.

Я машинально снял шапку и перекрестился.

Свет гнал сумрак ночи. Яснее и яснее развертывалась перед глазами широкая панорама полей и холмов. Все укрепления как будто спали и нежились в предрассветном сне. Все было так тихо и мирно. На востоке занялась заря.

Вдруг среди этой мертвой тишины совершенно неожиданно со страшным гулом поднялся широкий огненный сноп с неприятельского камчатского редута.

Целый букет бомб послал нам неприятель в виде сигнала. Высоко взлетели огненные дуги и разметались в разные стороны. Вслед за этим сигналом резко, неприятно где-то вдали зазвучал рожок, и тотчас же тысячи рожков, во всех траншеях, облегавших наши укрепления, подхватили эту атаку.

В один миг все поле покрылось рядами черных фигурок. Они, как муравьи, быстро вылезали из траншей и выстраивались в шеренги. И тотчас же заговорила пальба. Неистовый грохот пушек слился с несмолкаемыми перекатами и трескотней ружейного огня.

Все холмы и поля, за несколько мгновений мирно до того дремавшие, вдруг покрылись шеренгами и колоннами солдат в синих шинелях и красных шароварах. Точно синие волны, с ревом и гулом катились они на наши бастионы. Ближе, ближе… вот уже крик их и рожки заглушают ружейную пальбу. То там, то здесь они уже лезут на высоты, врываются в бастионы, но в это мгновение – в один миг – весь бруствер покрылся нашими войсками. Молча, как один человек, они склонили ружья, и целый дождь огня, свинца полетел навстречу наступавшим.

– Картечь! – закричал я, неистово взмахнув саблей и соскочив вниз. Пять орудий, все как одно, грянули убийственным залпом.

Я снова вскочил на бруствер.

Там, внизу, что-то черно-кровавое билось, кипело в дыму. И вся эта масса покатилась назад, преследуемая непрерывным, смертельным огнем наших солдатиков.

– Ура! – закричал я в неистовой радости и оглянулся кругом на все боевое поле.

Везде, все наши бастионы были опоясаны облаками сизого дыма, в котором постоянно мелькали огни.

Черно-сизая волна откатилась, но за ней вставали новые волны, которые с тем же пронзительным криком лезли на приступ.

И снова гром залпов, и снова убийственный огонь, и кровавая масса бьется в дыму у подножия бастионов.

Три раза штурмующие волны подкатывались к рвам бастионов, и три раза, расстроенные, отбитые, бежали назад. Я помню, как последний раз выстраивались шеренги. Офицеры были впереди колонн.

Помню их бледные отчаянные лица, их сабли, сверкавшие на утреннем солнце. Но это было уже мужество отчаяния. Их было немного. Лучшие, храбрейшие легли около бастионов.

Как-то хрипло звучали рожки. В атаке уже не было общего, дружного натиска. Солдаты, словно слепые, зажмурясь, с отчаянным криком «Vive la France!»[55] лезли на возвышения, падали во рвы бастионов или скатывались вниз и, повинуясь общей смертельной панике, бежали назад. Смерть гналась за ними. Свинцовый дождь преследовал их, и тысячи трупов усеяли все пространство около бастионов. Пыль и дым покрыли эту кровавую жатву.

Если после первого приступа еще было сомнение в удаче, то после второго уже никто не сомневался, что победа будет наша, что штурм будет отбит.

В горячке боя множество слухов самых нелепых, неизвестно откуда и от кого, долетало до нас. Помню, во время первого приступа, когда второй залп картечи врезался в штурмующую массу, кто-то внизу закричал:

– Батюшки! Уже пятый бастион взят, и батарею Жерве, слышь, сбили.

Я вскочил на бруствер, чтобы взглянуть туда по направлению к пятому бастиону, но густой дым застлал все поле. Помню, как сердце сжалось, но почти тотчас же, сквозь дым, я увидал, как черная волна отбежала прочь от бастионов, и я вздохнул покойно и радостно.

После второго приступа наш начальник, капитан Керн, обходил батареи с каким-то генералом, толстым, седым, и несколькими офицерами. Кто был этот генерал, я до сих пор не знаю, но как теперь вижу сияющее лицо Керна.

– Теперь уж, ваше превосходительство, – говорил он, – неприятель ничего нам не сделает, приступай хоть до завтра. Теперь я уж покоен и могу чай пить. Эй, ставить самовар!

И когда неприятель в третий раз делал отчаянную попытку овладеть бастионами, наш капитан преспокойно сидел на банкете, курил сигару и с торжеством пил чай.

Это было часов около шести. Штурм кончился. Дым и пыль еще носились над полем, усеянным убитыми и ранеными. Темные тени бежали по холмам и долинам, и солнце как будто боялось осветить страшную картину кровавого разрушения.

Но бой еще был не кончен. У подножия кургана и во рву кипели отчаянные вспышки, последние усилия разрозненных кучек храбрецов, искавших смерти или плена.

Помню, с каким торжеством наши солдатики приводили пленных на бастион. Помню, как один уже седой фельдфебель рвался из рук и заливался горькими слезами.

– De grace! Убейте меня! Убейте меня!.. – молил он. – Я не хочу пережить срама великой армии!

Но его, разумеется, не убили, а связали и погнали вместе с другими.

В семь часов настала полная тишина. Солнце так радостно светило, и в сердцах всех нас, защитников севастопольских твердынь, также сияло солнце.

Какой-то молоденький прапорщик всех обнимал со слезами и кричал:

– Урра! Теперь мы вздохнем! Теперь ему, с… с… только хвост в спину, да в три шеи; уррра!!

Один толстый майор Шульц приставал ко всем с шампанским.

– Помилуйте, как же можно пить в восьмом часу утра?

– А разве нельзя, нельзя? – допрашивал он пьяным языком. – Ведь я пью же!

И он действительно пил прямо из горлышка.

– Полноте! Нехорошо, майор, мы и так пьяны от радости.

– Нехорошо?! Ты говоришь нехорошо!.. Хорошо! Слушаюсь… умудрил!

И он швырнул бутылку и закричал:

– Эй! Ты, сычук, антихрист! Давай еще полдюжины!!

На бастион к нам пришли офицеры с других бастионов; пришли Туторин и Сафонский, который к этому дню выписался из лазарета.

– Как будто нельзя драться без двух пальцев?! – говорил он. – Вздор! Все можно; все, что истинно захочешь. – Но он был бледен и желт.

– Вот, ваше превосходительство, – говорил нам штабс-капитан Керну, – теперь надо будет самим помышлять о штурме, чтобы по горячим следам прогнать всю эту сволочь.

– Не знаюс-с, – отвечал скромно Керн, это будет зависеть от старших-с.

– А наш Хрулев что делал, господа! – говорил один офицерик. – Просто беда! Когда на второй бастион «он» ворвался и засел во рву, так он туда, выбивать, с кучкой Севцев: «За мной, благодетели!.. Урра!..» И выбил из рва как пить дать.

– Молодец! Герой!..

Я бродил по бастиону без цели и дум. В душе так радостно, сердце поет ликующую песню. Чего же лучше?.. Но устаток и сонная ночь брали свое. Я шатался, голова кружилась.

Точь-в-точь как на Пасху, после Христовой заутрени. Радостные лица, все веселы и довольны, все торжествуют. И легкая дрожь в сердце. Мурашки бегают по спине. Так приятно вздрагивается, зевается и голова слегка кружится и шумит.

Только этот несносный запах пороха слышится повсюду, даже сквозь утреннюю свежесть; да порой вдруг ветерок с поля нанесет кислый, острый запах крови. Бррр!

Я машинально, бессознательно присел около бруствера, облокотился. Засунул руки в рукава мундира и не помню как заснул как мертвый и проспал до самых полден. Пьяный майор разбудил меня.

– Вставай, гусь! Соня! Храпушка! Парламентеры приехали.

Я вскочил.

Впереди, в полной парадной форме, стояли два французских офицера и один из них держал белое знамя.

Спросонок мне представилось, что эти парламентеры приехали просить мира. Но дело шло просто о перемирии, для уборки тел.

Вскоре на всех бастионах, наших и неприятельских, забелели белые флаги. С обеих сторон множество народа шло и бежало в долины затем, чтобы побрататься на несколько часов и потом снова приняться с новыми силами за убийство этих новых друзей и братий.

Замечательно, что везде при встречах начинали первое знакомство и разговоры наши солдатики – и нигде французы. Они обыкновенно молча, озабоченные и угрюмые, как волки, сходились с нашими молодцами.

Я помню, стоял влево от Малахова. Мимо меня проходила группа французов с носилками, и как раз им наперерез шла кучка с нашего, то есть с пятого бастиона.

Низенький коренастый солдатик Смальчиков по прозванию Свистулька – лихач и франт, заломив ухарски шапку набекрень, подоткнув штаны в сапоги, шел, раскачиваясь и покуривая носогрелку.

– Бонжур, камрад! – отпустил он первому попавшемуся тщедушному французику.

– Bonjour mon brave! – пробурчал французик и хотел прошагать мимо. Но Свистулька остановил его.

– Алло, Шанжа, камрад! – И он протянул руку к коротенькой глиняной трубочке, которая дымилась в зубах француза, и показал на свою, полтавскую здоровую носогрелку, с гвоздиком на медной цепочке. Затем тотчас же, без церемонии, всунул в рот француза свою носогрелку и взял у него его трубочку.

– Бона табак! А-яй бона! Сам пан тре! – И он несколько раз кивнул головой и затянулся из трубочки француза. – И твоя бона табак. Ты слышь, как трубку-то выкуришь, ты ее, мусье, об сапог, тук, тук, тук!! – И он хотел показать, как надо выколачивать. Но белая глиняная трубочка от первого же удара о здоровый каблук разлеталась вдребезги.

– Вот так хранцузка носогрелка!

И вся публика дружно захохотала.

– Прощай, камрад! Коли полезешь на бастион, мою трубочку в зубах держи, чтобы я тебя заприметил и не шибко приколол. – И Свистулька хотел пройти мимо. Но французик остановил его. Он быстро вытащил из ранца несколько глиняных трубочек и предложил ему три штуки, приложив сперва к сердцу и затем положил прямо в руку Свистульки.

– Спасибо, камрад. Больно мерси – благодарствуй!.. Слышь ты! у нас все лес – и трубки деревянные. А у вас глина да камень (и он поднял камешек и показал французу). И трубки у вас глиняны, да каменны. Нашего брата как ни колоти – он не разшибется, как моя носогрелка, потому что казенный, а вашего стукни раз – и капут мусью… как твоя трубочка. Понял?! Ну, шагай с Богом дальше! Алон-шалон путромансо; хрансе-каранце. Парлараларатибара!

И вся публика снова захохотала.

Мы с Туториным и еще двумя офицерами с Малахова долго ходили по холмам и долинам, которые снова оживились. Везде работали кучки солдат, преимущественно французов, убирали тела, клали на носилки и относили в общую могилу. С нашей стороны было очень мало убитых, но груды неприятельских тел были навалены во рвах или около бастионов. В некоторых местах, где дружно ударила картечь, целые десятки лежали друг на друге. Помню, один солдат, весь залитый кровью, сидел, без головы, облокотившись на другого и подняв обе руки кверху.

Направо, на поле, где раньше начали убирать, тел уже не было, но везде были лужи крови, точно турецкие кровавые букеты, разбросанные по серо-зеленому ковру.

– Это что за караван идет? – спросил Туторин, смотря вдаль и приставив руку ко лбу в виде козырька.

Действительно, там виднелась пыль и целая кавалькада ехала мелкою рысью.

– А ведь это она!.. Опять… побегушников да сервантесов набрала и катит. Смотрите! Точно какой-нибудь генерал штабной с адъютантами.

Я догадался, о ком говорил он, и сердце радостно забилось. Но я все-таки спросил его.

– Кто это она?

– Да наша «дикая девка»!.. Княжна… Этакое безобразие! Точно на смех, для приманки держат ее при армии… Хоть бы кто-нибудь догадался ее подстрелить невзначай…

– Полноте! – вскричал я. – Разве у нее не человечья душа?! Разве вы не христианин?

– В том-то и дело, что я христианин и желаю добра нашему брату, а в ней по крайней мере семь чертей сидит, если не целый десяток.

Я с удивлением посмотрел на него.

– Неужели вы верите в чертей и в то, что они могут сидеть в человеке?! – И я пожал плечами.

– Вот я не верю, и это так только говорится. А что ее постоянно мечет из стороны в сторону, чтобы какую-нибудь пакость учинить и человека загубить – это верно. Ведь и теперь, например, посмотрите, какая барышня, княжна, поедет любоваться или дивоваться на убитых людей? Ведь это и нашему брату тошно и страшно… А она вон целую стаю набрала и отправилась. Вы думаете, что если бы она не сомустила, то есть не уговаривала, то все эти поехали бы совершать этакую прогулку? Ни за что!..

– Да ведь мы же с вами пошли?

– Так ведь не гурьбой же. Не на комедии, прости Господи!.. Променад делать.

– Полноте! Просто женское любопытство. А одной страшно. Вот она и подобрала компанию.

– Ей страшно?! Нет, вы еще не знаете, что это за госпожа. Ее сам черт не испугает.

– Что же? Тем лучше. Ведь храбрость – вещь почтенная.

Он посмотрел на меня с недоумением и замолчал.

Между тем кавалькада подъехала к нам.

Княжна ехала впереди, вся в черном, на черной англизированной лошади. Подле нее ехал граф Тоцкий, за ними Гигинов, Гутовский и еще трое или четверо штабных офицеров.

Я смотрел на нее и тщетно искал того кроткого, тихого выражения лица, которое я видел у нее в последнее наше свидание. Это опять было лицо гордой, страстной, безумной женщины. Широко раскрытые большие, жгучие глаза жадно рыскали по полю. Тонкие ноздри раздулись. Она как будто жадно вдыхала в себя запах крови.

– А! Ночной спутник! Здравствуйте! – закричала она, подъехав и протягивая ко мне руку в замшевой, черной перчатке с раструбом. – Господа! – быстро обратилась она к компании. – Я устала. Мы пойдем пешком.

И не дожидаясь ответа она оперлась на мои плечи и быстро соскочила с лошади.

– Ну! Куда же пешком, – запротестовал Гигинов. – Тут, пожалуй, в лужу попадешь, в крови перепачкаешься.

– Кто не хочет идти пешком, тот может ехать. Я не мешаю. Дайте мне руку, – прибавила она, обращаясь ко мне, – ведите меня.

– Куда же вас вести, княжна? Везде одно и то же. Кровь и смерть. Что может быть интересного?

– В разрушении? Это самое интересное… Почему анатомы с таким наслаждением режут трупы? О! Я понимаю это наслаждение. Смерть больше может раскрыть человеку, чем скрытная, холодная, обыденная жизнь… Посмотрите, какой курьезный échantillon[56]!

И она остановилась перед трупом солдата, которому картечь ударила в голову. Лица нельзя было разобрать. Это была одна сплошная кровавая масса, и только мутные синеватые глаза глядели как-то испуганно и укоризненно. Все спутники подошли и обступили нас кругом.

– Смотрите, – говорила она, – как он глядит. – Наверно, ни один живой не будет так смотреть. При жизни он, может быть, от всех прятал страх, недовольство и ни перед каким офицером не смел заявить протеста, а теперь, смотрите, смотрите – разве он не упрекает всех, кто послал его на эту бойню, разве из глаз у него не текут кровавые слезы?

И действительно, на всем лице его застыли кровавые потоки.

– Бррр! Просто безобразие! – проговорил Тоцкий, нервно вздрагивая.

Княжна взглянула на него насмешливо.

– Здесь правда, а не безобразие. Разве во всех нас не то же самое! Разве мы не полны крови и всяких гадостей? Но все это скрыто под изящной оболочкой, к которой мы привыкли и находим ее очень красивой.

– Все это гамлетовская философия, – сказал Гигинов. – А на деле меня просто тошнит от этой правды.

Я молча смотрел на нее, ее лицо, злобно-насмешливое, улыбающееся; ее глаза, хладнокровно рассматривающие эту безобразную картину смерти, которую не мог вынести ни один из нас – все это как-то невыносимо тяжело действовало на душу.

Я невольно потянул ее в сторону. Она вполоборота посмотрела на меня, и улыбка ее сделалась еще насмешливее.

– У вас, княжна, не женские нервы, – сказал я, – у вас даже не наши солдатские нервы. Вы – исключительная натура. Родившись мужчиной, вы были бы образец твердости, мужества, храбрости и… неумолимой жестокости…

– Да! Но так как я не мужчина, то я могу выбросить все эти добродетельные качества за борт и мирно прозябать в качестве российской женщины…

И она быстро двинулась вперед.

– Это впереди Малахов курган? – спросила она.

– Да! Это Малахов курган.

– Это тот, который считают главным – теперь, когда на это указали французы? Пойдемте туда, я давно на нем не была… Притом так жарко, со мной нет зонта. Хочется куда-нибудь в тень.

Я рассказал ей, как я неожиданно, вчера ночью, попал на этот курган, рассказал мои ощущения во время штурма. Она слушала меня и тихо всходила на холм, тяжело дыша. От всей ее стройной фигуры веяло таким сильным ароматом. Она так близко прижималась ко мне, так сильно опиралась на руку, что голова моя невольно начала слегка кружиться. Мне показалось даже, что она нарочно два раза прижала мою руку к ее волнующейся груди.

– Княжна, – сказал я вполголоса. – Я боюсь вас!.. Я начинаю вас бояться.

Она тихо, кокетливо засмеялась.

– Неужели я такое пугало?! Чем же я так страшна?..

– Вашим бесчеловечием, вашею жестокостью… Вашим стремлением к разрушению… волнениям… бурям… Порой мне кажется, что вами владеет какой-то очаровательный демон…

– Какой вздор! Какие глупости!! Это вы, вероятно, в каком-нибудь раздирательном французском романе вычитали?!

– Как бы желал, – продолжал я, – видеть вас такой, какой я встретил вас после этой ужасной ночи… Помните!.. У вас на квартире.

– Я была больна, слаба… Вы желали бы видеть меня постоянно больной, слабой! Merci, благодарю за желание… Вы, как всякий мужчина, желали бы видеть во мне, женщине, слабое, хилое существо, которое каждую минуту готово прибегнуть к вам под крылышко. Этого вы от меня не дождетесь!.. Я хочу быть равной. Нет! Я хочу быть выше мужчины… в котором гораздо более дряни, всякого вздора, чепухи… чем во всякой женщине… Пустите! Мне жарко…

И она быстро выдернула руку из моей руки и начала обмахиваться душистым платком.

– Княжна, – сказал я, – вы забываете, что природу нельзя победить. Что силы женщины слабее сил мужчины, что ее организм совсем другой.

– Вздор! Вздор! Это вы только себе вообразили. Разве не было амазонок?! Разве наши киргизки не ведут все мужские работы? Да у нас на севере в Беломорье женщины делают все. Они гораздо крепче, сильнее мужчины.

Она быстро остановилась.

– Нет, вас не то пугает во мне. – И она дотронулась до моей руки. – Вас пугает то… что во мне слишком много правды. Я не люблю и не хочу маскироваться и обманывать ни себя, ни других. Я принуждена жить в этом глупом, мрачном, кровавом мире, и… я живу, не отворачиваясь от крови, от смерти – а напротив, радуюсь и тому и другому как разрушению всей этой гадости, которая нас окружает…

– Вы, стало быть, надеетесь на тот мир, на иную, лучшую жизнь.

– На какой мир, на какую жизнь?

– Жизнь в лучшем, идеальном, небесном аире.

Она широко раскрыла глаза и захохотала так дико, что у меня мороз побежал по спине. Этот хохот напомнил мне ее безумный, истерический хохот.

– Что это? Как вы странно смеетесь? – спросил Тоцкий. – Даже за человека страшно.

– Ха! ха! ха! Вот господин (и она указала на меня) верит в какую-то иную, лучшую жизнь в небесном мире…

– Что же тут смешного?! И я верю, и многие, почти все верят. А если бы этой веры не существовало, то и прогресс был бы невозможен.

Она посмотрела на него и ничего не ответила.

– Скажите, пожалуйста, – спросила она. – Мы скоро придем? Ужасно жарко… Даже говорить жарко.

До входа в бастион оставалось не более сотни шагов. Гигинов взял у денщика шинель и вместе с Гутовским и двумя штабными растянули ее в виде тента над головой княжны.

– Да от этого еще более жары!.. – проговорила она. Но все-таки шла под этим импровизированным зонтом.

В самый бастион она едва поднялась и постоянно обмахивалась платком.

– А, ваше сиятельство! Давненько не изволили к нам жаловать! – встретил ее Простоквасов, один из моряков на Малаховом кургане.

– Где у вас тень? Нет ли местечка похолоднее?

– Куда же вас прикажете? В погреб, что ли?

– Вот-вот! – вскричал другой моряк Сванкин. – Сюда!

И он повел всю компанию в восточный угол, где траверзы были выше. – Эй! Дать сюда сидеть на чем-нибудь.

И в один миг матросики натащили досок, туров, ядер и устроили отличную гостиную под открытым небом.

– Это, заметьте, мы теперь только пользуемся этим углом по случаю перемирия, а то это самое опасное место… Видите, сколько здесь ям и чугуна…

Княжну усадили в самый угол. Один мичман сделал ей из старой морской карты нечто вроде веера.

– Чего бы нибудь теперь напиться похолоднее, – попросила она.

– А вот! Вот! Самое холодное! – подхватил толстый Шульц, явившись неизвестно как и откуда с бутылкой шампанского. – Эй! Сверчук! Льду давай, антихрист.

И Сверчук, низенький косолапый матросик с огромной курчавой головой, бросился опрометью и мигом притащил нисколько кусков льда в черепке от бомбы.

Княжна выпила чуть не целый стакан залпом.

– Уф!.. Теперь можно блаженствовать.

– Как мало нужно для человеческого блаженства, – заметил сентенциозно Тоцкий, похлопывая по земле солдатским шомполом, на который он опирался во время восхождения на курган.

– Да! И вот это-то и обидно, – подхватила княжна, – обидно то, что всякая безделица, малейшее неудобство как только минует… то вслед за ними тотчас же является условное блаженство.

– Да ведь иного вы и не получите, – вмешался Гутовский. – Иного ничего, кроме условного. Все условно, и блаженство условно.

– То есть все основано на обмане. Все кажется не таким, какое есть на самом деле. И все зависит от нас, от наших нервов…

Я, помню, при этом философском определении посмотрел с недоумением на нее.

– Разве нет ничего неизменного? – спросил я. – Ничего, что оставалось бы вечно таким, каково оно есть по природе? Вечно равным самому себе?..

Княжна махнула на меня рукой.

– Господа! Господа! – закричал Простоквасов. – А вы эту философию того. Оставьте! Здесь мудрости не требуется… Верь, молись и дерись за матушку Русь, за батюшку Царя!.. Вот вам и вся философия…

– И все к черту! – закричал Шульц, протягивая княжне другой стакан шампанского. Но она отказалась.

– Мне и так жарко, а вы меня поите вином, – сказала она, обмахиваясь.

– Да ведь холодненьким, ваше сиятельство.

– Оттого вам жарко, – объяснил Гагинов, – что не послушались меня и пошли пешком.

Она ничего не ответила. Она полулежала, облокотясь на стенку и доску, ее глаза искрились и меркли. На алых, полных, слегка оттопыренных губах мелькала улыбка. Черные волосы выбились из-под шляпы и растрепались. Она походила на вакханку, на какую-то картину, которую я где-то и когда-то видел, но где, не помню. Молча я любовался на нее.

– Ну, философия здесь не допускается, а рассуждение?.. Тоже не допускается? – спросил тихо и насмешливо Тоцкий и посмотрел на Простоквасова.

– Коли велят, так рассуждай! – подхватил Шульц. – А не велят, так и не рассуждай! Пей и дело разумей!

И он залпом выпил стакан, который держал в руках, прибавя:

– Вот как!

– Смотрите наверх, – указала княжна. – Видите это облачко? Точно человечья голова…

– Это не облако, а целая тучка, – поправил Тоцкий.

– Ну все равно!.. Смотрите, как оно меняется. Из человечьей головы стала рыбья голова. Может быть, оно несет в себе пары сегодняшней крови и перенесет их за несколько десятков верст. – Она быстро приподнялась. – И знаете ли, это облачко – это в миниатюре целый мир.

– Это ваше сиятельство – ученость! – протестовал Простоквасов. – А ученость у нас запрещается.

Но она не слушала его.

– В этом облачке точно так же, как здесь, все движется. Оно само летит по воле ветра.

– А ветер летит по воле Бога… это всем известно, – подхватил Простоквасов.

Но она опять не обратила на его слова внимания.

– Ветер двигается туда, где воздух теплее и реже… Мне кажется, что и во всем мире так: все движется силой тепла, все переносится, переменяет образы, волнуется. В одном месте льется кровь, в другом вода; там гремит гроза, здесь спят и обжираются…

– Нет, и здесь гремят громы. Только теперь они замолкли.

– Ну! Все равно. Только все это суетится, мечется, волнуется или прозябает… и никто, никто не скажет, зачем весь этот сумбур, эта нелепица, чепуха!.. Эта темная, мрачная или глупая суматоха и толкотня.

Один из штабных офицеров, кажется, Крупкин, быстро вскочил, встал в театральную позу и продекламировал:

– Суета сует и всяческая суета! Как говорил покойный царь Соломон… Давно всему миру известно, – проговорил Тоцкий.

– К этому еще должно добавить, – сказал Гутовский, – строчку из Лермонтова:

– Да всего Байрона, пожалуй, сюда же приложить, – подхватил Гигинов. – «Тьму», например, знаете?

– Connu! – перервал его Тоцкий.

– Господа! Господа! – вскричал умоляющим тоном Простоквасов. – Оставьте вы философию! Философия до добра не доведет.

– Да это не философия, Александр Степаныч, а литература, поэзия!..

– Ну все равно – один черт!

– «Ученость вот беда!» – закричал Свалкин и захохотал.

– Господа! – вскричала княжна, – позвольте и мне свою лепту приложить к поэтическим воспоминаниям… Только я боюсь, что не все здесь знают французский язык.

– Ничего, я переведу, – сказал Тоцкий.

– Вот! – сказала она. – Наиболее и лучше подходящее место. – И она выпрямилась, тихо подняла руку и начала серьезно и просто, каким-то сосредоточенным глухим голосом:

По мере того как она читала, голос ее становился торжественнее и глуше. Граф Тоцкий вслед за ней переводил эту пессимистическую, мрачную и всем известную оду Ламартина[57].

Мне кажется, что до сих пор, после многих лет жизни, я помню ту грустную, отчаянную ноту, с которой она произнесла это страшное Tout gémit!..

Помню, я тогда в душе подумал, смотря на ее мрачное лицо: она глубоко несчастна!

– А у нас не так! – вскричал Простоквасов и встал во весь рост. – У нас говорят вот как. – И он начал с жаром декламировать:

При слове «без лиц» он вдруг закрыл свое лицо обеими руками и затем тотчас же открыл его и повернул обе ладони к нам, и не отнимая их от головы, проговорил: «в трех лицах божества». Этот маневр должен был изобразить «три лица».

Княжна взглянула на него и громко захохотала, а за ней захохотала и вся компания.

– Да! Смейтесь, смейтесь, – ворчал Простоквасов, снова усаживаясь. – А наш Державин куда далеко выше вашего безбожного Ламартина. Смеяться над всем можно, да не должно.

– Да почему же он безбожный? – допросил Гутовский. Но Простоквасов продолжал свое:

– Напустят на себя этой ходульщины-чертовщины. Делать им нечего. По милости Господа сыты, обуты, одеты и бесятся с жиру; байронствуют! Тьфу! – И он энергически плюнул и, сняв свою белую фуражку, вытер клетчатым синим платком пот со своей огромной лысины и красного широкого лица.

Гутовский и Гигинов опять захохотали.

– Так вот откуда вышел байронизм! – удивился Тоцкий. – А мы ведь этого и не знали. Так все с жиру, Александр Степанович, да?

Но Александр Степанович не слушал. Подозвав матросика, он что-то приказывал ему, и матросик, вытянувшись и перебирая ногами, только повторял:

– Слушаю, вашбродие! Слушаю, вашбродие!

Дело шло, очевидно, об угощении. Александр Степанович был хлебосол, а случай выдался самый подходящий.

В эту минуту вдруг откуда ни возьмись белый петух прибежал и с криком кинулся под ноги Гигивова. За ним гнался бастионный кухарь, в белой матросской шапке, с рукавами, засученными по локоть. Он ловко поймал его у ног Тоцкого, отнес в сторону, к чурбану, врытому в землю, и положив на него петуха, с размаха отсек ему голову. Голова отпрыгнула в сторону. Туловище он бросил на землю. Оно билось и трепетало, разбрасывая перья и брызгая кровью.

– Какая отвратительная картина! – вскричал Тоцкий, нервно вздрагивая и отвертываясь.

– Так и с нами поступает судьба, – тихо проговорила княжна. – Живешь, волнуешься и не ожидаешь, что через час, через минуту от вас останется туловище без головы – комок земли.

– Нет-с, по-нашему не так, – вмешался опять неугомонный Простоквасов. – Останется еще душа Божья. Она не умирает.

Княжна с улыбкой посмотрела на него и ничего не ответила.

Матросики принесли стол, на котором мы должны были вкушать нашу трапезу.

Но трапеза наша не удалась. Только что мы принялись за нее, как пришло известие, что сейчас явятся священники служить благодарственный молебен по поводу отбития штурма. И действительно, не прошло пятнадцати или двадцати минут, как раздалось церковное пение, и на бастион пришла целая толпа из Севастополя, преимущественно солдат и моряков.

Впереди высокий унтер-офицер нес крест, точно знамя. За ним шел хор из военных, а за хором выступал наш отец Александр, известный всем севастопольским бастионам. Не раз он ходил в ночные атаки вместе с севастопольцами и с крестом в руке укреплял и воодушевлял храбрых защитников.

Целое облако пыли внесли импровизированные богомольцы. Перед бастионной иконой поставили маленький стол, на него серебряную миску со святой водой. Все торжественно суетились, и Простоквасов принимал уже деятельное участие в этой суете.

Я смотрел на лица наших солдатиков. Они все точно преобразились. Каждый как будто ушел куда-то внутрь и смотрел так серьезно, такими глубокими блестящими глазами. Каждый молился с таким восторженным увлечением. Многие стояли на коленях и шептали вслух молитвы. У многих слезы текли из глаз.

Я оглянулся назад, на угол, в котором осталась наша компания. Там в тени стояла княжна впереди всей группы. Мне казалось, что на ее лице был какой-то вопрос, какое-то недоумение. Оно было сосредоточенно и грустно-задумчиво.

Когда начали прикладываться к кресту и в толпе опять началась суетня, то я снова оглянулся в дальний угол. Но княжны и компании там уже не было.

Я бросился к выходу из бастиона. Я думал их встретить где-нибудь на скате кургана, но их нигде не было.

Я взбежал на угловую башню и взглянул на поле. Везде еще продолжалась уборка тел, везде сновали группы солдат, возились, копошились, везде несли носилки с ранеными и убитыми. Точно муравьи, вытягивались в длинные цепочки и пропадали в неприятельских траншеях. Кое-где сновали фуры с красными крестами или платформы, на которые правильными рядами укладывали убитых.

Я взглянул налево. Там, вдали было облачко пыли, скакала кавалькада, и впереди всех чернела женская фигурка в шляпе-берсальерке.

В эту ночь – чуть ли не единственную ночь под Севастополем – батареи и траншеи молчали. И как-то странна, непривычна была тишина после несмолкаемого грома и штурма.

Я почти всю ночь бродил по полям и долам. Это тоже была привилегия этой ночи. Облака неслись друг за другом, легкие зеленовато-серебристые, облитые лунным светом. Порой они раскрывали ярый, почти полный месяц. Он серебрил всю даль и поле, на котором чернели лужи свежей, невысохшей крови.

Но все ужасы битвы как-то стушевались, отодвинулись, ушли куда-то вдаль, а на сердце было легко, как в теплый праздничный, весенний день.

Помню, я пристально посмотрел на месяц и вдруг вспомнил о ней.

Да почему же «не сманишь», думал я и при этом припомнил отзыв Фарашникова.

– Она, сударь ты мой, девка самая противная. Дразнит тебя. Хвостом пред тобой виляет. А в руки не дается. Сущая гад!

И еще припомнил, как при этом Сафонский торжественно продекламировал:

Я помню, при этом плюнул и пошел вон.

Я понимаю, что если бы она не была так хороша собой, то их ожесточение против нее не было бы так полно и радикально. Они не могут понять ни ее оригинальничанья, ни ее своеобразного взгляда на вещи. Они ненавидят, потому что много, бессознательно любят. Я несколько раз замечал, как взгляды всех, решительно всех, были прикованы к ней. Они ненавидели и в то же время невольно любовались ею.

Говорят, что бабка ее была черкешенка или грузинка, но все равно; она сама – лучший тип женщины нашего кавказского племени… И в особенности эти мучительно жгучие, большие черные глаза!.. Сколько в них силы!!

Они часто являлись мне во сне, но это уже не был тот кошмар, который так болезненно преследовал меня после того вечера, как я увидал ее в первый раз.

После бури наступило затишье: после штурма Севастополь отдыхал. Неприятель не тревожил его почти до конца июня. Мы же до того свыклись с обыкновенной бомбардировкой, что она для нас являлась чем-то вроде уличного шума от колес и всякой возни. И среди этой условной тишины везде на всех бастионах царила убийственная скука…

Взойдет летний, жаркий, скучный день и тянется, как медленная пытка, вплоть до душного вечера. Товарищи дуются в карты под защитой какого-нибудь блиндажика; а я брожу, как тень тоскующая, и жажду хоть капли чего-нибудь, чтобы занять мою ноющую душу.

По временам, вечерами, мы собирались на шестой бастион. Там был разбитый рояль. Сюда приходили любители с скрипкой, флейтой, кларнетом и устраивали нечто вроде музыкального вечера, с аккомпанементом вражьих выстрелов. Лейтенант Тульчиков, брюнет, красавец, с прекрасными тенором, угощал ариями и романсами. В особенности один романс тогда врезался в моей памяти и раздавался в ушах днем и ночью. И до сих пор, как только я услышу этот романс, то тотчас же все севастопольское время воскресает в памяти с поразительною ясностью, со всеми его перипетиями и «мучительными днями». Вот и теперь я как будто слышу, как он начинает глухо, morendo:

И потом этот чудный переход:

И сколько раз в течение севастопольской муки, сколько раз среди бессонных, душных ночей я повторял слова этого романса.

И помню, в первый раз, когда я робко, несмело, самому себе признался в моей любви – я ужаснулся.

«Давно ли, – думал я, – мне казалось всякое увлечение немыслимым, и моя разумная, глубокая любовь к Лене представлялась геркулесовыми столбами, дальше которых нельзя идти; и вот!»

Впрочем, я отдался не сразу этой новой и «ужасной» страсти. (Да! для меня она была ужасная!) Помню, сначала я долго боролся. Я почти месяц, целых три недели не видал ее. (И сколько на моем месте не выдержало бы и половину этого испытания!) Правда, в течение двух недель я чуть не каждый день ходил в Севастополь. Я был в госпитале, в бараках, у Томаса. Везде я жадно прислушивался, не услышу ли где-нибудь ее имя; но оно точно в воду кануло.

Каждый раз я шел с смутной надеждой, что узнаю что-нибудь. Спросить прямо кого-нибудь об ней мне не хотелось, да, может быть, недостало бы и духу спросить хладнокровно; а выдать мое чувство мне было и совестно, и обидно. Протолкавшись и прокутив целый вечер с каким-нибудь встречным людом, я возвращался обратно со злобой отчаяния.

Помню, в Севастополь я ходил всегда мимо бастионов, спускался около восьмой артиллерийской бухты и оттуда выходил на Николаевскую площадь. Это был самый безопасный путь. Но оттуда возвращался отчаянной дорогой; в особенности была одна площадка, которая шла от нашей батареи к Чесменскому редуту. Здесь пули, ядра, бомбы крестили и бороздили воздух и землю. И я помню, по целым минутам выстаивал на этой площадке, с сухим отчаянием в сердце, думая: вот-вот еще одна просвистит, прилетит и прямо в это сердце – неугомонное и беспокойное!

Наконец я услыхал об ней.

Раз вечером наши вернулись из Севастополя, и Простоквасов всех оповестил: что «дикая девка» опасно больна и севастопольское воинство, благодаря Господа, кажется, наконец от нее избавится.

– Конечно, – прибавил он, – смерти человека грешно желать, но когда эта смерть избавляет многих от пагубы, тогда поневоле согрешишь и пожелаешь.

Я почти всю ночь не спал. Я хотел просить, молить сжалиться, пощадить… но кого?..

Я встал рано и с дрожащим сердцем отправился в Севастополь. Я почти бежал и в девять часов уже был на Николаевской площади.

Пришлось ждать ради приличия, чтобы не явиться к больной ни свет ни заря. Да и примут ли еще меня?.. Но все равно: я что-нибудь узнаю… в половине 11-го я стучал у заветной двери.

Меня почти сразу впустили. Какая-то молоденькая толстая горничная с масляными лукавыми глазками впустила меня и просила обождать.

В комнате пахло теми же духами. Но к ним примешивался запах каких-то лекарств.

Через несколько минут ко мне вышла тетка и ввела меня в другую комнату. Там царил полумрак, и на широком диване полулежала она, поджав под себя ноги – вся в белом, худая, бледная. Ее лицо едва отделялось от пеньюара, и только глаза, большие, черные, казались еще больше. Но в них не было обычного блеска, и все лицо смотрелось каким-то опущенным, померкшим.

Молча протянула она мне руку. Молча пожал я ее, холодную, исхудалую.

– Вы были больны!.. Что с вами было?

Она пожала плечами, повертела головой и медленно проговорила.

– Не знаю… – Лихорадка, горячка… – Почем я знаю?

– Десять ночей мы с ней не спали, – вмешалась тетка. – Десять ночей между небом и землей. Спасибо Вячеславу Ростиславичу.

– Кто такой Вячеслав Ростиславич? – спросил я вдруг.

– А наш доктор штабной… Я думаю, знаете Вячеслава Ростиславича Карзинского… М-г Karsinsky.

Я молча кивнул головой и не спуская с нее глаз чувствовал, как сердце во мне болезненно ныло.

«Зачем я не доктор? – думал я. – Зачем я не имею знаний, сил и средств возвратить здоровье этой чудной больной натуре. С какой радостью, с каким торжеством я бы сделал это».

– Она, верно, простудилась, – говорила тетка.

И она начала подробно и обстоятельно рассказывать, как и где она простудилась. Но я не слушал ее или слушал рассеянно. Я весь был погружен в эти немигающие грустные глаза. Я не мог отвести от них своих собственных глаз, и мне казалось, что какой-то немой, но совершенно ясный разговор устанавливается между нами.

«Не стыдно ли было не известить меня, меня, который так любит вас, так безумно и горячо!» – говорили мои глаза.

«Хороша любовь! Почти целый месяц не вспомнил обо мне», – ответили ее глаза. И мне вдруг стало стыдно за себя, за свою любовь, за свои опасения и молчания на все нападки товарищей. Я невольно потупил глаза, но тотчас же снова с удивлением взглянул на нее. Что это? Или мне так показалось. На лице ее появился легкий румянец, глаза заблестели. На губах выступила кроткая, но шаловливая, чисто детская улыбка. Она отвернулась и, не смотря на меня, проговорила вполголоса:

– Зачем вы так давно не были? Забыли меня. Всем мужчинам нужна забава… Если женщина здорова, забавна… Они возле нее. Если нет…

Я не дал ей кончить…

– Неужели вы можете обо мне так думать, княжна? – вскричал я.

Я сложил руки. Я хотел сказать: «Вы не знаете, как вы мне дороги…» И только сказал:

– Вы меня жестоко обижаете!

Она быстро протянула ко мне руку.

– Простите! Я пошутила… – сказала она, а я схватил протянутую руку, крепко пожал… И затем, сам не зная как, прильнул к ней губами. При этом я невольно почувствовал, как слезы у меня задрожали в горле.

Она выдернула руку и спрятала ее под подушку.

– Я знаю, – снова заговорила она тихо, – что я никому не нужна, что жизнь моя в тягость, и не мне одной…

– Это ты напрасно говоришь, ты грешишь, – резко вмешалась тетка. – Если бы ты выздоровела… поправилась бы, ты могла бы быть многим полезна, а теперь только дорога… вам.

– И я тоже думаю, – прибавил я с убеждением.

– И вы тоже? – переспросила она, прямо уставив в меня свои засиявшие глаза. На щеках у нее выступил румянец пятнами, грудь слегка заволновалась.

– О да! И я также… – прибавил я.

– Благодарю!.. – сказала она грустно и неопределенно и прилегла на подушки – как будто под наплывом радостного довольства собой. Она то закрывала, то снова открывала глаза, щурилась и улыбалась. Она походила на кокетливого ребенка, которому хорошо, приютно на солнце, греющем его, с такой лаской.

И вдруг она поднялась. Оправила быстро пуховую шаль, которой была закутана… улыбка исчезла, румянец также. Ее лицо опять стало бледным и грустно угрюмым.

– Опять игрушки, увлечение!.. – проговорила она шепотом про себя и вдруг резко обратилась к тетке:

– Ma tante, посмотри, пришел ли Ахмед и что лошадь?!

Тетка всплеснула руками.

– Вот!.. Подите вы с ней! Едва держится на ногах, а хочет опять скакать верхом на этой проклятой лошади. Ведь два раза била ее… нет!

– Ma tante, посмотри же! Я тебя прошу. Не то я сама пойду!..

И она поднялась с дивана и пошатнулась.

– Сиди! Сиди! Иду!..

И она ушла.

– Знаете ли, что я вам скажу, – обратилась она ко мне серьезно, когда дверь захлопнулась за теткой. – Я умру через месяц и три недели. – И она пристально, угрюмо посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

– Откуда же это вы могли узнать? – спросил я.

– Я не знаю. Какой-то внутренний голос говорит мне. Это мое убеждение.

– Полноте! Поверьте, это только вам так представляется теперь, когда вы еще больны, не оправились. Жизнь и здоровье вернутся, и мрачные мысли исчезнут.

– Я не жалею жизни. Я не боюсь смерти. Я желаю ее. Сколько раз, почти каждый день я ее искала…

– Это просто неудача жизни в вас говорит. Вы не испытали ее радости… Взаимного глубокого чувства…

Она вдруг страшно побледнела, так что я невольно вскочил со стула, но она протянула руку вперед.

– Ничего… это пройдет!.. Воспоминанье…

Она несколько мгновений лежала, тяжело дыша, и затем румянец снова резкими пятнами выступил на ее щеках.

– Жить не стоит! – снова заговорила она, не смотря на меня, как бы сама с собою.

– И чем же сладка жизнь! Чем держится обман?.. И какой обман! Грубый, бесчеловечный! (Она вдруг приподняла голову и остановила на мне свой сверкавший взгляд.) Знаете ли? Мне иногда представляется весь этот сумбур, который зовут жизнью, в виде мрачной, темной волны. Она медленно поднимается вокруг вас, поднимается в вашем сердце. Растет выше и выше. Вам становится нестерпимо жутко… И вдруг!.. Она разбивается в пену и покрывает вас белым саваном забвения… Вам становится легко, покойно, хорошо!..

И на губах ее снова появилась покойная кроткая улыбка. Она опрокинулась на подушки и закрыла глаза.

«Точно мертвая!» – подумал я, и сердце во мне остановилось.

– Княжна! – заговорил я с дрожью в голосе… – Мне кажется порой жизнь потому мрачной… что мы ищем в ней наслаждений для себя, собственно для себя. Но неужели же человеку не может доставить наслажденье счастье другого, близкого к нему человека… Человека, который весь предан ему, до полного самозабвения, до последней капли крови?!

Она раскрыла глаза, пристально, не мигая, посмотрела на меня и спросила резко:

– Без взаимности?!

– Да! – прошептал я. – Даже без взаимности.

Она тихо покачала головой и снова опустила ее на подушки, прошептав:

– Это не может быть. Это немыслимо.

– О! Для меня это возможно! – вскричал я. – Мне кажется, я способен быть жертвой. Способен отдаться любимой женщине, человеку (поправился я), забыв совершенно о себе и постоянно думая только об его счастье…

– Которого вы не можете доставить? – спросила она насмешливо. – Да! Это действительно трагическое положение!

Я всплеснул руками.

– Княжна! – вскричал я. – Неужели вы так… жестоки, холодны, что вас не может тронуть постоянная, глубокая преданность человека – вы никогда не почувствуете к нему никакой симпатии, даже дружбы, даже сострадания?!

– К рабу?! Нет. К человеку? Да!.. Но укажите мне, где же этот человек? – Она быстро приподнялась, и глаза ее снова засверкали. – Укажите, где он затерт между рабов, постоянно прислуживающих и угождающих высшему, женщине, своим страстям?.. Где господин, а не раб!.. Укажите мне его, и я сама пойду и поклонюсь ему…

В ее голосе зазвучала такая сила страсти, такая жажда идеала, что мне самому показалось мелкой и жалкой моя любовь, которая искала состраданья в любимой женщине. Да и сам я показался жалок самому себе. Я тоже искал господина, искал идола, которому бы мне было сладко молиться.

– При таком ужасном взгляде на всех людей, я понимаю, княжна, ваша жизнь тяжела, бесцельна… Но неужели же у вас нет в ней никакой привязанности?! Неужели вы никого, никого не любите?!

Она посмотрела на меня пристально и сказала, прямо смотря на меня, с лукавой усмешкой:

– Вас я люблю, а больше никого.

Я чувствовал, как я весь покраснел, и проговорил заикаясь:

– Вы шутите, княжна. А я говорю серьезно…

– Нет! Нет. Серьезно, – заговорила она, приподнимаясь с подушки. – В вас есть много детского, симпатичного, доброго и откровенного.

Кровь снова прилила к моему лицу, но прилила от радости. Я вдруг вспомнил, что в первый раз, там, у Томаса, когда мы провели вместе вечер, она обращалась больше ко мне. Вспомнил, что ночью, в ту безумную ночь, когда она отправилась в чужой лагерь, она выбрала меня в спутники. Вспомнил, что во время посещения Малахова кургана она всходила на него, опираясь на мою руку, я вспомнил даже жар и трепет ее молодого тела… и нега томления побежала по всем моим нервам.

– О! Княжна! – вскричал я. – Если б вы знали, как во мне все волнуется при одной смутной надежде, что это не мечта, что это возможно?!

– Что такое? – резко спросила она.

– Ваша взаимность… – робко прошептал я и посмотрел на нее долгим умоляющим взглядом.

Она отвернулась.

– Вы ребенок! – сказала она. – Какая же между нами может быть взаимность?

Помню, как при этом определении самая пошлая, детская обида закипела в моем сердце… Мне хотелось броситься, схватить ее, сжать до боли в моих объятиях и спросил: «Разве ребенок может так обнимать?» Но вместе с тем вдруг целый ряд воспоминаний промелькнул в разгоряченной голове. Я вспомнил, как Сара называла меня мальчиком, вспомнил, сколько раз называла меня Лена ребенком, Серафима – тоже (перед ней я действительно был ребенок). Даже добрая Марья Александровна относилась ко мне с тою ласковою бесцеремонностью, с которой относятся к детям… Что же? Я был счастлив! Если нельзя быть счастливым взрослым, то буду счастлив ребенком. И я вдруг нашел в себе силы, хладнокровие улыбнуться и даже пошутить.

– Княжна, – сказал я. – Христос сказал, что царствие Божие принадлежит детям. Следовательно, и я могу рассчитывать на частицу блаженства, если не там, то здесь.

Ее лицо вдруг сделалось серьезным, и она резко проговорила:

– Я не люблю детей!..

В комнату вошла тетка.

– Ждала! ждала! Нет твоего Ахмета. С завтраком распорядилась. Тu dejenera a la maison?.. N’est се pas[58]?

Она ничего не отвечала. Старуха подошла к ней сбоку и обеими руками погладила ей голову, тихо прошептав:

– Моn enfant capricieuse! (Мое капризное дитятко.)

Она вдруг схватила обе эти руки и начала их горячо целовать. Мне даже показалось, что на глазах у нее заблестели слезы. Тетка поцеловала ее в голову.

– Зачем же вы целуете?.. Ведь у вас нет привязанности ни к кому? – посмеялся я.

– Ma tante[59]! Где у нас конфекты? Дай ему бомбошку. Ведь это дитя, ребенок!

Я обратился к тетке:

– Будьте столь добры, разрешите мне одно недоразумение. Сейчас княжна говорила мне, что она не любит детей, а за несколько минут она призналась мне, что любит меня, потому что во мне много детского. Как это понять, согласить?!

Откуда у меня взялась храбрость сделать это открытое нападение, я не знаю, но оно вышло очень эффектно… И я почувствовал, что выигрываю именно от этого нападения. Оно рассердило ее.

– Вы ребенок! – вспылила она, обращаясь ко мне. – И потому не можете этого понять. Я люблю детей, как игрушки, как цветы, как нарядных птичек. Но эта любовь тотчас же улетает или превращается в ненависть, когда мне напомнят, что любить – это мой долг. Что так велел кто-то, какой-то герой из сказочного мира, которого я не знаю. Тогда в каждом ребенке, в том числе и в вас, я вижу одни антипатичные, отталкивающие черты… Поняли?

Я встал и молча поклонился.

– Я рад одному, – сказал я, снова садясь на стул, – что у вас есть привязанности, что вы можете их чувствовать – и я понимаю, что вы можете жить. Каждый человек живет любовью. Хоть какой-нибудь да любовью, и плохо тому, у кого нет ее.

– Вы рассуждаете положительно по-ребячьи! Сколько есть людей, которые не имеют никаких привязанностей, и они вполне счастливы. Слушайте, я научу вас! Самое гадкое, тяжелое в жизни и есть любовь. Без нее обман жизни был бы невозможен. Теперь же все вертятся около этого огонька, все тянутся к нему, как мотыльки, не замечая, что он жжет им крылья. В жизни все темно, и самое темное – это и есть любовь, которая, как какой-то демон, волшебник влечет вас к себе, с тем чтобы обмануть.

Она вдруг замолкла, нахмурилась, побледнела и тяжело вздохнула.

– Julie! Зачем же ты разочаровываешь молодого человека? – вмешалась тетка. – Он только что начинает жить; для него в ней розовые цветочки, а ты…

– О нет! – вскричал я. – Не думайте, чтобы я был действительно таким ребенком, каким представляет меня княжна. Я тоже обжег крылья около этого огонька…

При этом она вся нервно вздрогнула, а я замолк и невольно подумал: что такое мой обжог сравнительно с тем ударом, который разбил ее сердце? И неужели же нет сил и средств возвратить ему жизнь?!

И я взглянул на нее. Она снова опустилась на подушки. Глаза ее были закрыты. И на всем бледном, помертвелом лице ее было такое глубокое страдание, что сердце во мне сжалось.

«О! Чего бы я ни дал, чем бы ни пожертвовал, чтобы только найти тот покой, которого жаждет эта страдающая душа!»

Тетка посмотрела на нее, на меня, потупилась и тихо, неслышно, по мягкому ковру вышла из комнаты. Несколько минут мы сидели молча. Я не знал, спит она или нет. Она лежала как мертвая.

Вдруг она подняла голову и, быстро схватив меня за руку, уставила на меня нахмуренные, сверкавшие глаза.

– Слушайте! – заговорила она. – Привязанности, которыми вы меня попрекаете, – это привычки. Разве можно назвать привязанностью мои отношения к этой старухе, которая за мной ходит как за какой-нибудь канарейкой. (И она кивнула на дверь, в которую ушла тетка.) Да и сама жизнь разве не та же привычка?! Надо жить и не думать, только тогда и можно жить. Каждое утро, когда проснешься со свежей головой и вспомнишь, почему и как ты живешь, то со всех сторон поднимутся черные чудища: горе, страдания, пустота, всякая пошлость и подлость – точно темное море… и такая тоска нападет!..

Она с отчаянием вытянула руки, хрустнула пальцами и упала на подушки. Мне показалось, что в ее голосе звучали слезы.

– Княжна! – сказать я тихо. – Вам необходимо уехать отсюда, здесь все вас раздражает, волнует. Вам здесь не место.

Она вдруг приподнялась и уставилась на меня.

– Где же мне место? – спросила она глухим отчаянным шепотом. – Укажите мне уголок на земле, где бы я могла отдохнуть покойно!.. Нет! Мое место именно здесь, здесь, где работают смерть и разрушение! Ах! (И в глазах ее заблестела дикая радость.) Если бы было в моих силах подложить искру в этот черный грязный шар, который люди зовут землей. Если б от этой искры он вспыхнул, как порох, и разлетелся бы в дребезги. О! Какое бы это было наслажденье!.. – И она вдруг всплеснула руками и залилась диким истерическим хохотом.

На этот хохот быстро вбежала тетка.

– Господи! Что это с ней?! Опять истерика! – И она схватила какие-то капли, плеснула в рюмку и начала уговаривать ее принять их. Но она отталкивала рюмку, каталась по дивану и неистово хохотала.

– Батюшка! Будьте столь добры, приприте двери!.. Я боюсь, она вскочит и убежит куда глаза глядят.

Я побежал к входной двери и запер ее. Минут 10–15 продолжался этот дикий, раздражающий смех. Затем она тихо, жалобно застонала и замолкла.

Я снова вошел в комнату. Она лежала бледная на диване. Из полузакрытых глаз катились слезы. Старуха подошла ко мне и прошептала:

– Оставимте ее! Не тревожьте!.. Бог даст, она заснет… успокоится.

Я взял шапку, поклонился и тихо вышел.

Внутри меня все было сжато, стиснуто какими-то холодными тисками. Я пошел прямо к ее доктору Вячеславу Ростиславовичу Корзинскому и, к счастью, застал его дома, за завтраком.

Это был обходительный, но уклончивый и очень мягкий господин. На мой вопрос, что с нею, каково ее положение, он ответил не вдруг, помигал стальными глазками, пожал плечами и, посмотрев на меня подозрительно, сказал:

– Ничего нельзя здесь постановить определенного. Дело сложное. («Темное дело» промелькнуло у меня в голове.) Очевидно психопатическое состояние, но оно связано с расстройством женских органов… (И он снова замигал и забегал глазками.)

– Да излечимо это или нет?! – спросил я с нетерпением.

Он опять пожал плечами.

– Ей, вероятно, необходимо вступить в брак или так себе… faire une liaison…[60] Это упростит дело…

Я поблагодарил его и вышел.

По дороге к Малахову я зашел в пятый бастион. Там шла обычная жизнь. Туторин, Сафонский и штабс-капитан с ожесточением козыряли. У парапетов дремали солдатики, выпуская аккуратно по залпу через каждую четверть часа. Неприятель на каждый залп отвечал двумя и вперемежку подсыпал штуцерной трескотни.

– А-а! Навещающий больных!.. – закричал Сафонский. – Как драгоценное здравие ее Сиятельства?.. Не лопнула еще?

– Где ей лопнуть? – усомнился штабс-капитан. – Ее и черти не берут, проклятую! – И он с ожесточением убил трефовую даму козырем.

Помню, кровь бросилась мне в голову при этом восклицании. Мне хотелось сказать: вы, господа, ни о чем не думаете, ничего не знаете и ничего не понимаете, а потому так и судите!

Но я ничего не сказал и молча подсел к Туторину. Он неохотно подвинулся и дал мне место на конце толстого бруса, на котором и сам сидел.

Я машинально смотрел в карты, но на сердце кипели невысказанные слова и обида той, которую я, кажется, уже любил более всего на свете. Впрочем, я не выдержал и через несколько минут, призвав, насколько мог, все свое хладнокровие, сказал серьезно:

– Господа! Я прошу вас… по крайней мере… при мне, удержать ваши бесчеловечные отношения к княжне… Потому что я… я в них, кроме дикости и бесчеловечия, ничего не вижу.

Туторин при этом покраснел и вскричал:

– Да ты не видишь, что идешь в бездну!.. Ведь нам жаль тебя, как доброго товарища! Нам больно видеть, как тобой тешится и играет эта (тут он употребил весьма энергично нецензурный эпитет)… и сгубит… непременно сгубит, как сгубила уже многих.

Я почувствовал при этом, как краска бросилась мне в лицо. Мне стал обиден не столько эпитет, которым грубо выругал ее этот мальчишка, но именно то, что этот глупый щенок вмешивается не в свое дело и берет меня под свое покровительство.

– Милостивый государь! – сказал я, стараясь быть, насколько возможно, хладнокровнее, но при этом чувствовал, как кровь заливала мне голову и глаза покрывались туманом. – Милостивый государь! Детей секут за то, что они вмешиваются не в свои дела… Но вы носите офицерский мундир… вероятно, по ошибке… и не понимаете, что нельзя оскорблять женщину офицеру…

– Да разве это женщина!..

При этом восклицании рассудок мой улетел окончательно.

Я с бешенством вскочил и ударил по доске, на которой шла игра.

– Молчать! – закричал я неистово и хрипло.

Туторин также вскочил бледный.

– Как вы смеете!.. – закричал он.

Но я более не владел собою. Мне показалось противным красивое лицо его, дерзкое и молодое, и я более инстинктивно, чем сознательно, быстро размахнулся и ударил кулаком по этому лицу.

Что было потом, я не помню. Кажется, он выхватил саблю, но другие бросились и разняли нас. Помню только, что из дальних углов повскакали матросики и бросились к нам и в то же мгновение опять разбежались и попрятались, потому что в самую середину бастиона, в трех, в четырех шагах от того места, где мы стояли, прилетела и тяжело шлепнулась бомба, так что земля охнула под этим ударом.

Помню, что в это мгновение страх смерти вдруг вытеснил во мне злобу. Может быть, меня охватила общая паника, но вслед за другими я кинулся в мою прежнюю каморку, и только что успел вскочить в нее, как раздался оглушительный удар, треск и лязг осколков, разбивавших камни.

Мы снова выглянули из наших убежищ.

Подле большой доски импровизированного стола, на земле валялись карты и лежал молодой матросик… Он бросился поднимать карты, которые в общей суматохе полетали со стола, и в это время накрыл его разрыв бомбы.

Один осколок ударил его в ногу, разбил колено, другой унес кисть руки, из которой кровь брызгала фонтаном. Он отчаянно махал ею, приговаривая со стоном:

– Ах, матушки! Ах, светы родимые!

Тотчас же к нему подбежали солдаты, подняли, положили на носилки и понесли.

Я не простился ни с кем и пошел к себе на Малахов курган.

Вечером рассыльный солдатик принес мне записку или, вернее, целое письмо, писанное на простой синей бумаге довольно безграмотно. Вот что было в этом письме;

Я отвечал с тем же рассыльным, что завтра, в 8 часов, буду на назначенном месте. Действительно, это было самое опасное место, в особенности теперь, когда неприятельские апроши придвинулись к нему так близко.

Я почти был убежден, что мы оба будем убиты. И эта уверенность, не знаю почему, мне доставляла какую-то смутную, неопределенную радость. Я, точно школьник, в чем-то и пред кем-то провинившийся, рад был перемене жизни. Как-нибудь, только бы поскорее вон из этого ада, от этих постоянных картин смерти и крови, от этой глупой, бесцельной жизни и от этой чарующей, влекущей женщины, этой несчастной с разбитым сердцем, брошенной в дикую, бесчеловечную обстановку!..

На другой день я велел разбудить себя в семь часов, встал и отправился.

Утро было серое. Какой-то сухой туман или дым стлался по долинам. Перестрелка шла лениво. Все смотрело как-то необычайно пошло и угрюмо. Во всем была какая-то сосредоточенная и подневольная напряженность. Все точно творили какое-то «темное дело», не зная, зачем и для чего. Вон с Редановского редута поднялось разом пять дымков, и пять бомб полетело на линию неприятеля. Вот оттуда со страшным гулом полетели ответные гостинцы.

Сколько смертей, сколько жертв падет от этой адской игры!

Я незаметно дошел до назначенного места. Туторин стоял уже там, за углом бастиона. Мимо этого угла постоянно свистели пули и пролетали ядра. Я пристально посмотрел на него, снял фуражку и поклонился… Он приложил руку к козырьку и вынул часы.

– Теперь, – сказал он, – восемь часов, без двух минут. Через две минуты мы двинемся мерным шагом. Мы кинем жребий, кому идти впереди.

И он как-то торопливо достал портмоне и вынул из него двугривенный. Потом загнул об руки за спину и почти тотчас же вытянул их вперед.

– Отгадайте, в которой руке, – сказал он. – Если отгадаете, то я пойду с краю впереди вас, если же нет, то… я пойду под вашим прикрытием.

Я пожал слегка плечами и сказал:

– В правой.

Он разжал об руки. Двугривенный лежал в правой.

Я быстро двинулся вперед.

– Постойте! – закричал он. – Еще осталась минута. – Но я махнул рукой, проговорив не оборачиваясь:

– Разве не все равно: минутой раньше, минутой позже; скорее к делу!

– Считайте же! Считайте! – кричал он сердито и начал отсчитывать: раз, два, раз, два. И я машинально также начал считать при этом мерные шаги.

Как только мы выдвинулись из-за угла бастиона, пули начали жужжать мимо ушей. Я весь погрузился в счет шагов, стараясь идти как можно ровнее, и странно, этот счет как будто совпадал с полетом пуль. «Раз!» – и пуля прожужжит справа, «два!» – и пуля провизжала мимо левого уха. Когда я смотрел на неприятельские траншеи, то мне казалось, что пули летали чаще и неправильнее. По временам ядра с тяжелым, резким шелестом пролетали вслед их.

Мне казалось, я прошел пятнадцать, двадцать шагов и остановился. Мой противник замолк. Я оглянулся. Он лежал шагах в пяти от меня, за небольшими пригорочком.

Я быстро повернул и пошел к нему.

Лицо его было бледно. Прекрасные голубые глаза остолбенели. Он махал руками и силился что-то сказать, но вместо слов выходил резкий хрип, со свистом, а кровавая пена пачкала губы. Из-под воротника мундира текла широкая струя крови.

Я нагнулся и дрожащими руками расстегнул его мундир.

Он несколько раз поступал по правой стороне груди и едва слышно с хрипом и свистом выговорил:

– Тут!.. Там…

Я думал, что он указывает, куда его ранили, но он указывал на письмо, которое лежало в правом кармане мундира. Письмо было к его матери.

Тогда я догадался, чего он хочет, и вынул письмо. Он кивнул головой… и махнул рукой вперед. Я понял, что он просит отослать его.

На одно мгновение слезы сжали мне горло. Мне хотелось поцеловать его и сказать: прости, брат мой товарищ, мое безумие!

Но это было одно мгновение. Тотчас же в моем воображении встал образ этой чарующей девушки, и я почти с презрением взглянул на него, ее оскорбителя, как на сраженного врага.

Его мутные глаза, без всякого выражения, прямо, неподвижно смотрели на меня; дыханье становилось реже, тяжелее – хрип слабее. Наконец глубокий вздох с каким-то грустным стоном вылетел из груди, и он замолк. Глаза задернулись туманом, потускли.

Я простоял еще с полминуты, наклонясь над ним, и потом пошел тихо в Севастополь.

На сердце было тяжело. Точно кошмар давил его.

Мне было жаль его, жаль этого двадцатилетнего юнца, единственного сына у матери. Я невольно вспоминал, как он добросердечно ухаживал за мной, когда я поступил на бастион, как с детской откровенностью описывал свою охоту в Тверской губернии.

Несколько раз слезы навертывались у меня на глазах. Что то мягкое, примиряющее проходило по сердцу. Но тотчас же вместе с тем поднимался из глубины этого сердца обвиняющий голос, а в воображении вставала она – несчастная девушка с большими черными глазами, и любовь и злоба уносили примирение.

В Севастополе на Николаевской площади мне встретился один знакомый офицер – Лопаткин.

– Что это ты? Ранен?! – вскричал он.

– А что?

– Да у тебя вся шея и спина в крови.

И тут только я почувствовал резкую боль в шее. До тех пор мне казалось, что это давит воротник мундира. Вероятно, шальная пуля как-нибудь скользнула по шее.

Я зашел к одному знакомому, перевязал рану и переоделся. Затем пошел на почту и отправил письмо Туторина.

На другой день я узнал, что его подняли уже окоченелого, на том месте, где я его оставил. Убившая его пуля разорвала у него сонную артерию и засела в шейном позвонке. На бастионе он сказал, что пойдет в Севастополь и отнесет письмо.

– Сам захотел отнести, – рассказывал Сафонский. – Мы уговаривали его не ходить. На это есть рассыльный. Нет, пошел, кратчайшим путем, по мертвому месту!.. Судьба!.. Вы завтра будете на похоронах? Вы, знаете, надо товарища проводить… Вы же были виноваты перед ним. Оскорбили его?..

И он пристально и серьезно посмотрел на меня.

Я сказал, что приду. И действительно, на другой день был в Севастополе на его похоронах и вынес всю эту церемонию, даже нес гроб до могилы. И не знаю, может быть, игра воображения, но мне он казался ужасно тяжелым и холодным, как лед, впрочем, может быть, это было следствие полученной раны, от которой шея сильно распухла.

После похорон мы все пошли к нашему старому бастионному командиру, который позвал нас на пирог – помянуть покойного.

Полковник жил уже не в прежнем маленьком домике, в котором я представлялся ему. Этот домик уже не существовал. На месте его лежала груда камней, которые постоянно разбивали неприятельские бомбы.

Пирог был невеселый. Разговоры не клеились. Мне казалось, что все смотрят на меня подозрительно и недружелюбно. Даже мои новые товарищи, двое офицеров с Малахова кургана, которые тоже были приглашены на поминки, и те, казалось, как-то косились на меня и были со мной холодно вежливы. Впрочем, все это, может быть, мне только казалось.

После обеда компания принялась за карты, а я незаметно вышел и отправился прямо в лазарет.

Мне хотелось куда-нибудь уйти от себя самого, и мне казалось, что в лазарете я могу это сделать. Дежурный доктор осмотрел меня.

– Рана пустая, – сказал он. – Но есть маленькая контузия и при всяком осложнении может, пожалуй, перейти в менингит.

И действительно, вследствие ли простуды, нервного волнения или неизвестно отчего, но на другой день у меня явились лихорадка и легкий бред. Целую ночь мне казалось, что меня всего цедят постоянно сквозь какой-то черный флер, весь запачканный в крови.

Утром мне стало лучше, может быть благодаря мушке, налепленной на спину. Я проспал почти целый день и проснулся вечером, на закате солнца.

Подле меня лежал офицер без руки, уже не молодой, с удивительно симпатичным, умным лицом. Это был артиллерист – Петр Степанович Миллинов.

Когда я проснулся, он долго, пристально смотрел на меня, свесив ноги с койки. Мне казалось, что он прислушивается, и я тоже стал слушать этот безостановочный гул выстрелов, который через правильные промежутки времени то ослабевал, то поднимался с новой силой. Точно постоянный прибой волн какого-то океана.

– Музыка, – сказал тихо Миллинов и подмигнул добродушно.

– Адская музыка, – решил я.

– Нет! Зачем же адская-с? Ее устроили не черти, а люди-с, вероятно, от полноты братских чувств… Вот!.. У меня руку отняли. – И он помахал остатком руки. – Вас тоже благословили. – И он добродушно засмеялся; засмеялся больше глазами, блестящими, серыми – тогда как тонкие губы с длинными усами едва заметно улыбнулись и при этом резкие складки выступили по углам рта.

– Я думаю, – сказал я, – что без этой музыки ни один народ, ни одно государство не простоят. Такова уж натура человеческая. Как ни хорошо жить в миру, а подраться еще лучше… (И я невольно вспомнил свою ссору с несчастным Туториным.)

Миллинов пристально посмотрел на меня и резко заметил:

– Нет, вы ошибаетесь. В натуре человека гораздо больше стремления к покойной, халатной жизни, чем к воинственной. Но только дело в том, что воинственный-то народ – самый беспокойный народ. Он, видите ли, всегда наверху и впереди. – И он приподнял руку и потом быстро двинул ее вперед. – Он всеми командует, распоряжается и увлекает…

– Да как же, позвольте вас спросить, – вскричал я, – теперь, например, по поводу настоящей войны, как же нужно было распорядиться – и при чем тут воинственный народ?!

Он ответил не вдруг, слегка прищурился и улыбнулся.

– А вот причем-с, – сказал он. – Вам, вероятно, известно, что Коран заимствован из Евангелия и если вы когда-нибудь читали его, то верно заметили, что тот дух братской любви, справедливости, человечности проникает Коран и Евангелие. Кто же внес, позвольте вас спросить, меч раздора между мусульманами и христианами, кто изобрел «гяура»? – Он несколько помолчал, глядя на меня вопросительно. – Это вот он-с!.. Воинственный народ, которому прежде всего необходимо драться. Без этого он жить не может… Да вы сами же признали, что такова натура человеческая. Теперь позвольте вас спросить, если бы при вас кто-нибудь… даже из близких вам людей, из товарищей… начал поносить или говорить обидно о любимом вами человеке-с, о любимой вами женщине?.. Вы отнеслись бы хладнокровно к аттестации и не вошли бы в воинственный азарт? У вас руки не зачесались бы от избытка оскорбленного чувства?..

– Да это вы что же? – вскричал я. – Вы говорите обо мне?! – И я почувствовал довольно резкую боль в моей ране.

Миллинов посмотрел на меня с недоумением.

– Я говорю о всяком человеке-с, не о вас одних. Я говорю, что мало ли есть каких поводов к тому, чтобы проснулся и заговорил в нас воинственный человек. Любовь, ревность, зависть, излишнее самолюбие… В особенности последнее. Это самое задирательное и действительное…

– Так вы думаете, что причиной фанатической нетерпимости были люди?..

– Никто, окроме (он говорил окроме, с ударением на о) натуры человеческой. В Коране дух мира, братства, а тем паче в Евангелии. А теперь в настоящем случае этим фанатизмом пользуются наши воинственные недруги. Втроем собрались: французы, англичане, итальянцы… Если б могли, то они и немца бы увлекли… До того им кажется солон и тошен русский царь и русский великий народ… У французов так это реванш за дядиньку, а у англичан виды на Турцию. Ну а итальянец… этот уже пошел бескорыстно, платонически. Вот и воюют-с! Делают кровопускание человечеству. У меня вот руку отняли. – И он помахал своей культяпкой. – Вас тоже куда-то подстрелили.

– Так вы думаете, что причину нынешней войны надо искать в фанатизме мусульман по отношению к христианам…

Он посмотрел на меня.

– Нет-с… Глубже. Ее надо искать в воинственном духе человека.

Он помолчал. На высоком лбу его появились морщины. И потом тихо начал, как бы высказывая самому себе. И то, что он высказал, остается и до сих пор так же ясно в моей памяти, как будто я сейчас все это слышу и вижу его самого перед собою.

– Вы как бы думали? – начал он. – Отчего этот воинственный дух существует в человеке?.. Оттого-с, что каждый человек старается как можно шире размахнуться, а так как кругом его стоят другие, так он непременно кого-нибудь да ушибет; оттого-с, что каждый человек думает, что для него только одного-с созданы небеса и земли, и воздух, и воды и что один он стоит в центре пира…

– Вы ошибаетесь, – возразил я, – есть много людей не эгоистов, которые забывают о себе и думают только о других.

– Позвольте-с, позвольте-с, – прервал он меня нетерпеливо и слегка заволновался. – Это совершенно верно-с. Только всякий не эгоист и думает, и чувствует именно так-с, как я говорю; ибо таков уж закон природы… И вот этот-то закон должно победить в себе.

– Как так?! – удивился я… – Победить закон природы!

– Да-с! И не забывать, что первый и злейший враг наш есть она, именно эта-с природа – злая наша мачеха, которая, тем не менее, нас и греет, и питает.

Я невольно улыбнулся.

– Что же это вы защищаете или проповедуете аскетизм?!

Он махнул рукой.

– Нет-с! До аскетизма тут далеко. Это простой-с прием, который можно выразить так: не думай и не заботься о себе больше, чем ты заботишься о других…

– «И люби ближнего своего, как сам себя», – добавил я полунасмешливо. – Это давно известно.

– Да-с, давно известно, очень давно-с, тысячу восемьсот пятьдесят шесть лет, да только до сих пор мы этого не поняли… И вот почему я и говорю: прежде всего надо победить в себе природу, чтобы не размахиваться широко.

– Но согласитесь, что нельзя себя заставить насильно любить кого-нибудь. Тут дело симпатий и антипатий. Дело невольное…

– Совсем нет-с! Совсем нет-с! – заговорил он и опять заволновался. – Надо постоянно помнить, что каждый человек – прежде всего – есть человек. В каждом человеке есть что-нибудь доброе, человечное, и вот это-то человечное и есть самое дорогое-с. Его надо беречь и сохранять, и воспитывать… как дорогое растение. Вы чувствуете влечение, заметьте, человечное влечете, к преступнику, которого казнят, вам жаль его… Или к врагу, когда этот враг лежит, умирающий, у ваших ног. И как бы ни был вам антипатичен этот враг, вы уж непременно-с его пожалеете. Это верно-с!.. Даже если бы он лишил вас самого дорогого или просто оскорбил это дорогое для вас…

И мне живо представился умирающий Туторин… «Но зачем же, – подумал я, – он как бы нарочно намекает на одно и то же?»

– А что такое это дорогое для вас? – позвольте вас спросить-с. – И он быстро привстал с постели и взял меня за рукав рубашки. – Это-с, что я люблю, – ответил он внушительным шепотом. – Это мое-с! Моя симпатия, то, что мне принадлежит. И этого ты трогать не смей! Не смей! Не смей!..

И он слегка засмеялся добродушным смехом и опять сел на свою постель.

Он глубоко вздохнул, помолчал и тихо развел руками.

– Как ни думай, ни рассуждай, – начал он, – а вся загвоздка-с в этом я. Плохо, коли узды на него нет. Оно все бы, кажись, захватило, и сказало бы: это мое! Лапу к нему не протягивай!..

– Это вы что же? – спросил я. – Против собственности?

– Н… нет. Зачем же-с? Я только думаю: если у меня, например, это одеяло, а вам укрыться нечем от холода, так ведь, кажется, по справедливости, следует этим одеялом поделиться с вами… Так ведь нет, говорят, выйдет глупо!.. Коли ты разрежешь одеяло, то и сам не согреешься, и твоему соседу не поможешь. А коли укроешься вместе с ним одним одеялом, то… Что же за удовольствие?! (Заметьте это, пожалуйста: что за удовольствие!) От него, от соседа, может быть, воняет. Он храпит, ворочается… А что сказал Христос? А?! Последнюю рубашку сними и отдай неимущему. Вот это любовь-с! Это человечность-с!

И он опять вскочил с постели и заволновался.

– И вот-с вы посмотрите кругом, да подумайте, что всякий думает о себе больше, чем о другом. И ведь это все-с, все…

– Ну, вы опять увлекаетесь, – поправил я его, – где же все?!

– Все-с! И народ, и народы, и государства. Каждый о себе и как можно больше о себе. Мне сила и богатство, и слава, а соседу кукиш с маслом… И вот отсюда, отсюда все зло и мерзости…

– Хорошо! Допустим это, – сказал я, – но если все так думают и делают, то как же вы переделаете весь свет?!

Он не сразу ответил.

– Исподволь, понемножку-с… можно. Ведь медведя учат плясать-с… Я вот расскажу. У нас в Туле я устроил маленькое общество (Я ведь туляк.) На этих человечных началах, понимаете?.. Ну, сперва было хорошо пошло. Собралось нас человек десятка два и дали все клятвенное обещание: жить для самих себя по-братски и другим помогать. И если кто будет нападать или обижаться на кого-нибудь из наших, то защищаться всем гуртом… не жалея живота…

– Это вы, значит, устроили ассоциации.

– И… нет. Так, знаете ли, маленькое общество.

– Ну и что же?

– Запретили-с. И даже предводителю была большая неприятность; в Петербург вызывали для объяснения. А губернатору строжайший выговор…

– Ну, вот видите ли. И тут препятствие…

– Это что-о-с? – И он махнул рукой. – Внутренние препятствия страшны! Вот что-с. Коли я что хочу, то сделаю. А вот коли так себе-с, и хочу, и не хочу, то всякое внешнее препятствие и кажется неодолимым… Вот что-с!.. Да, это еще придет, – начал он вдруг с одушевлением. – Поверьте, придет. Иного пути ведь нет. Не удалось мне, удастся другому, не в Туле, так в Москве… А так существовать нельзя-с. Этак мы все, рабы Божьи, в чертову яму упадем. Всенепременно-с! Все друг другу горло перегрызем… Это верно-с…

И не успел он договорить, как в соседней зале раздался страшный удар и гром, стоны, крики. Мы с ужасом вскочили и бросились к дверям этой залы.

Нам представилась новая картина разрушения.

Какая-то шальная бомба залетела сюда, пробила крышу и разорвалась во время падения. В потолке зияла огромная пробоина. Осколки бомбы валялись везде на полу, засели в стенах. Вся зала была наполнена удушливым, вонючим дымом, и среди этого дыма стонали и корчились несчастные раненые.

Но около них уже хлопотала прислуга. Явились носилки. Раненых уводили, уносили и через несколько минут остались в палате только мы, любопытные зрители, прибежавшие на место катастрофы.

Мы с Миллиновым посмотрели друг на друга.

– Вот, – сказал он. – Еще кунштюк человеческой музыки! Теперь и здесь в Николаевском госпитале нет убежища для несчастных… Придется, пожалуй, строить бараки на южной… – И он медленно повернулся и пошел к своей койке. Я пошел за ним.

На меня тяжело подействовало его замечание, что теперь и здесь нет «убежища». Спрятаться негде и некуда тем, которые уже пострадали. И это мне представлялось тогда, да и теперь представляется, верхом бесчеловечия.

Через пробоину теперь резче раздавался гром выстрелов. Они гудели в больших, высоких палатах госпиталя, то усиливаясь, то снова ослабевая.

Я помню, подумал тогда: отчего же им еще более не усилиться? Отчего не подняться, наконец, этой волне во весь рост и не залить всего «темного пути», и мне снова вспомнились ее слова: «О если бы было в моих силах подложить искру в этот черный грязный шар, который люди зовут землею. Если б от этой искры он вспыхнул, как порох, и разлетелся бы вдребезги! О! Какое бы это было наслаждение!» И я вспомнил ее дикий, истерический хохот.

Я взглянул на Миллинова.

Он сидел задумавшись, и на его лице было столько кроткого, ясного покоя, что я невольно подумал: «Вот душа, в которую не доходят и не могут зaплeснуть ее волны „темного дела“»!

Почти всю эту ночь мне не спалось. То, что мне высказал Миллинов, утянуло меня мало-помалу. И чем более я вдумывался в это громадное значение эгоизма, тем более он мне представлялся всем корнем зла, которое порождает «темное дело».

«Если бы, – думал я, – все больше заботились о других, чем о самих себе, то все приняло бы другой вид и другое направление. Исчезли бы бедность и тщеславие, братоубийство и буржуазия… Да разве это возможно!»

Помню, пред рассветом мне привиделся сон, который сильно взволновал меня. Я видел Лену, светлую, блестящую, сперва в каком-то далеком тумане. Но потом я вижу, что я лежу больной, раненый, а она наклонилась надо мной и плачет. Я хочу сказать ей: «Лена! Дорогая, милая, мы опять вместе!» Хочу обнять ее и не могу. И руки, и ноги мои окутаны черным флером. Я плачу, рвусь к ней и не могу пошевелиться.

От сна разбудил меня Миллинов.

– Вы стонете и плачете-с, – сказал он. – Должно быть, видите тяжелый сон, а проснуться не можете, это иногда бывает-с, если на спине лежа спишь.

Сон этот имел странное влияние на мои чувства. Они точно раздвоились. С одной стороны, мне представлялось что-то тихое, покойное, светлое, и все это олицетворялось в моем представлении в виде Лены и Миллинова. С другой – «темное дело», «темный путь» и она, с ее мучительными, жгучими черными глазами и вся закутанная непроницаемым черным флером.

Я очень хорошо понимаю, что то и другое представление были болезненны. Это было следствие, может быть, моей раны или возбужденного состояния. Странно то, что вместе с этим чувством ко мне вернулось и то первое впечатление тяжелого кошмара, которое прежде производили во мне ее глаза. Но всего страннее, что тот престиж, тот ореол страдания, которым была окружена она в моем представлении, исчез. Воспоминания и мысль о ней сделались теперь чем-то неприязненно тяжелым, мучительным, и это мучительное прямо из моего сердца смотрело на меня неподвижными голубыми глазами умирающего Туторина.

«Зачем я убил его?!»

«Да разве я убил его?!»

Через два дня Миллинов выписался из госпиталя.

На соседнюю койку положили какого-то офицерика, пустого и глупого, который до тошноты надоедал мне своей болтовней. Он хвастался своими любовными подвигами и победами, которые он будто бы совершал в Курске, хвастался своими поместьями, рысаками, гончими, оранжереями, лесами, лугами, наконец начал рассказывать о своей лошади Джальме, которая может живых раков есть.

– Так, знаете ли, ей дадут, она за хвост возьмет, и гам!.. Проглотит совсем живого.

Я на другой же день сбежал от этого надоедника, выписался из госпиталя и отправился к себе, на Малахов.

Это было рано утром, и только что я вошел на наш бастион, как оглушительный выстрел встретил меня и густое облако дыма покрыло всю мою батарею.

– Вот тебе! Получи и распишись! – кричал четвертый батарейный Иван Кисов – солдатик-юморист. – И у нас есть маркела!.. Сама прет!

– Что это такое? – спросил я, подходя к батарее.

– На попа, Ваше-бродие.

– Что такое на попа?

Я обратился к комендору.

Но прежде необходимо объяснить, что численное превосходство в орудиях, и в особенности в мортирах, у неприятеля было громадное. И вот против этой-то беды ухитрился придумать средство наш русский солдатик.

Я подошел к площадке батареи. В ней была вырыта довольно большая яма и на дне ее плотно вбита в землю казенная часть от неприятельского орудия. Вот этот простой снаряд и служил импровизированной мортирой. Из нее стреляли брандекугелями «на попа». Но что означало это «на попа» – я не мог добиться.

Для меня опять потянулись тяжелые, бездельные, скучные дни, и я не помню теперь, сколько прошло этих дней, знаю только, что шла вторая половина августа.

Силы неприятеля росли, а наши убывали. Он теснее и теснее обхватывал нас губительным кольцом своих мортир. Он посылал к нам каждодневно несколько десятков тысяч снарядов, усиливал до невозможного навесный огонь, так что дело разрушения все шло crescendo и дошло наконец до того, что мы не успевали восстанавливать наши амбразуры.

«Наши верки[61] (действительно) страдали», как доносил Меньшиков Государю в депеше, которая была публикована в «Русском Инвалиде».

Несколько раз мне хотелось бросить это «темное дело» разрушения и бежать куда-нибудь в спокойный тихий уголок, но мне представлялась Лена, ее последние речи, ее внезапный отъезд, и мне казалось странным, непозволительным бросить это «темное дело», над которым трудится с таким самоотвержением столько русских сил. Притом куда же я мог убежать от внутренней тоски, от этого внутреннего «темного дела», от этой нескладицы и безобразия, которые смотрят из всех щелей нашей русской, безобразной жизни!..

И я оставался и жил как автомат, ожидая не сегодня так завтра неизбежного конца, благо внутри меня все как-то осело, одеревенело. Я целые дни проводить на батарее и весьма серьезно хлопотал о верности прицелов.

Несколько раз я ходил в Севастополь. Раз встретил княжну; она куда-то быстро проскакала с Гигиновым и Гутовским по направлению к северной стороне. Я поклонился ей, она кивнула мне головой и пронеслась мимо.

При этой встрече что-то поднялось, закипело в сердце, но это не была любовь. Тотчас же при этом мне вспомнились кроткие, умирающие глаза Туторина, и какое-то тяжелое чувство сжало сердце.

Но через несколько дней судьба судила мне с ней встретиться снова.

Должно сказать, что я в эти дни довольно близко сошелся с моими прежними товарищами по 5-му бастиону, и один раз Сафонский предложил штабс-капитану и мне отправиться посмотреть на наши подземные работы.

– Это весьма любопытно-с, – рассказывал он. – Там совсем другая жизнь, другая атмосфера. А у меня есть знакомый сапер, Иван Иванович Бурундин, он нам все покажет и расскажет.

Мы уговорились отправиться на другой день в 7 часов утра на редут Шварца и оттуда спуститься в подземелье.

В редуте я совершенно неожиданно встретил Миллинова и весьма обрадовался этой встрече. Он также захотел присоединиться к нам.

Вчетвером мы спустились по пятнадцати ступенькам вниз, в довольно широкую подземную галерею, или потерну. В ней была квартира Бурундина, то есть землянка в сажень вышины и в семь шагов длины и ширины. Впрочем, эта землянка была убрана довольно комфортно. На столе, покрытом хорошенькой салфеткой, горели две стеариновые свечи. Перед столом было небольшое кресло. В углу – этажерка с книгами.

Бурундин, высокий блондин с большими баками и бледным лицом, принял нас очень любезно и почти тотчас же повел нас в галереи. Мы прошли небольшой ров и вошли в первый, верхний, коридор.

Он был настолько узок, что два человека не могли идти рядом, и настолько низок, что приходилось идти, нагнув голову. Его освещали стеариновые свечи, вставленные в железные подсвечники с заостренными ручками, которые были воткнуты в земляные стены. Свечей было довольно, но они горели тускло в этой душной, спертой, подземной атмосфере. Дышать было тяжело, коридор все больше и больше понижался и незаметно спускался в землю.

Наши голоса становились глуше. Здесь не слышно было обычной музыки Севастополя, а все было тихо, покойно, как в могиле.

Вдруг среди этой тишины где-то вдалеке раздались чуть слышные голоса. Бурундин остановился и повернулся вполоборота к выходу, остановились также саперы, которые сопровождали нас, со свечами в руках.

Голоса близились, раздавались шаги нескольких человек, и вот вдали показались свет и группа людей, которые, разговаривая, медленно подвигались к нам.

Впереди шел Гигинов, за ним Гутовский, за ним княжна, а позади ее Тоцкий, еще несколько штабных и саперы со свечами.

Подойдя к нам, Гигинов раскланялся с Бурундиным и попросил позволения осмотреть подземные работы.

– Я здесь являюсь официально, – прибавил он и, вынув бумагу, подал ее Бурундину. – Но я прошу позволения для моих товарищей и для княжны Барятинской, которой позвольте представить вас.

Бурундин молча наклонил еще ниже голову перед княжной, которая выдвинулась вперед, пробормотал что-то и спрятал бумагу.

Затем он так же молча двинулся вперед, и мы пошли за ним длинным хвостом.

Я шел подле Сафонского. Сзади нас шли штабс-капитан и Миллинов.

– Вот черти принесли! – сказал мне шепотом Сафонский. – Вы посмотрите, с нами случится какое-нибудь несчастье. Это верно!

– Полноте! – сказал я. – Что за предрассудки! Это просто предубеждение…

Мы шли минуты три или четыре, вероятно, не больше, но мне они показались целым часом. Княжна шла рядом с Бурундиным. Нас отделяли от них штабные гости. Чем далее шли мы, тем ниже становилась галерея, тем тяжелее было дышать, и спертый, землистый, гнилой воздух, точно тисками, сдавливал голову и грудь.

Мы пришли наконец к небольшой нише, где стоял, нагнувшись, сапер и держал в руках зажженный фитиль.

– Вот здесь, – сказал Бурундин, нагибаясь к земле, – проведен фитиль к мине. Эта мина должна как раз подойти под неприятельские работы; я вас сейчас поведу прямо к ней.

Мы все теснились ближе к нему, и почти каждому он принужден был повторить объяснения.

– А это что в стене? – допрашивала княжна, указывая на конец какой-то черной палочки.

– А это и есть начало фитиля. Это и зажигают. И состав, которым он обмазан, таков, что он может быстро гореть в этой трубке, в которой он заложен под землей.

Мы пошли дальше и вскоре принуждены были спуститься по сорока ступенькам во вторую нижнюю галерею. Она была еще уже и ниже. Пришлось идти в одиночку.

Вдруг княжна остановилась.

– Что с вами? – обратился к ней Гутовский.

– Мне дурно! – сказала она. – Я уйду!..

И она быстро повернулась и пошла назад. Все расступились перед ней.

– Куда же вы одни пойдете?! – вскричал Гутовский. – Я провожу вас.

– Нет! Нет! Не смейте! Я одна дойду.

И она быстро пошла, нагнув голову.

На меня вдруг налетело опять чувство сожаления к ней. Я взглянул на нее, уходящую одинокой, беспомощной. «Может быть, она упадет где-нибудь в душном земляном коридоре, без воздуха. Может быть, с ней сделается истерика». И я бросился за ней.

Я скоро нагнал ее. Она быстро обернулась и таким повелительным твердым голосом проговорила:

– Не смейте провожать меня, я одна дойду.

Этот голос тотчас же напомнил мне ее сентенцию: «Вы как всякий мужчина, желали бы видеть во мне, женщине, слабое, хилое существо, которое каждую минуту готово прибегнуть к вам, под крылышко…»

Я остановился, а она пошла еще быстрее. Я смотрел долго ей вслед, пока она не исчезла в тумане, сквозь который тускло мерцали свечи.

Несколько мгновений я стоял и не решался, идти ли за ней, к выходу, или снова глубже погружаться в этот могильный склеп, в котором глохнет голос и прерывается дыхание?

Вдруг страшный удар потряс все это подземелье. Я был буквально отброшен шага на три. Все свечи мгновенно потухли. А вдали где-то слабо зазвучал ее истерический хохот.

Мне кажется, на несколько мгновений я потерял сознание. По крайней мере, когда я пришел в себя, то я увидал, что меня поднимают и кладут на носилки.

– Зачем? Куда?! – вскричал я.

Один сапер, унтер, со свечой наклонился ко мне и спросил:

– Ваше-бродие никуда не ранены? Может, сгоряча нечувствительно…

– Нет! Ничего, – сказал я, и приподнявшись, насколько было возможно в этом низком коридоре, расправил и ощупал свои руки и ноги.

Саперы с носилками пошли дальше. Со мной остались только двое со свечами, и они проводили меня к выходу.

Когда я вышел на свет Божий из этой темной, душной могилы, то мне казалось, что я воскрес. Я с таким наслаждением вдыхал чистый воздух и прямо отправился к себе, на Малахов.

Вечером я узнал ужасную новость. Сафонский, штабс-капитан, Миллинов, Гутовский и Гигинов, одним словом, почти вся наша компания, почти все, которые утром ходили осматривать подземные работы, были убиты. Мину или неприятельский камуфлет взорвало под ними и разрушило ту галерею, в которой они были.

Я тотчас же отправился на редут Шварца, чтобы там, на ближайшем месте к катастрофе, узнать о ней.

– Как и что там произошло, я положительно не умею вам объяснить, – говорил лейтенант Кольтюков. – Только штабс-капитана Шалболкина вы знали?

– Как не знать.

– Убит-с.

– Сафонского знали?

– Да как же не знать – ведь я с ними со всеми служил на пятом бастионе.

– Разорван-с… одни куски собрали.

– Да ведь я был с ними… Там вместе в галереях…

– А-а! Были?..

– При мне и взрыв произошел.

– Да! да! да!.. А вот что замечательно, сапер, который был на часах у запальника… тоже убит… Как, отчего – неизвестно… а убит…

Я отправился в Севастополь, куда перевезли тела убитых. Там они лежали, на берегу, на Николаевском мыске, в часовне, лежали рядом, страшно обезображенные. Только один Миллинов лежал как живой и грустно улыбался.

Я припомнил наши недавние беседы с ним – и невольно перекрестился; невольно попросил мира и покоя этой светлой душе.

Когда я вышел из мрачной часовни, тускло освещенной свечами, который горели в руках убитых мертвецов, то солнце уже село и красный закат стоял над полуразрушенным Севастополем.

Он весь смотрел какой-то грустной, мертвой развалиной, а там, направо, горели огоньки на неприятельских пароходах и шла непрерывно «адская музыка».

Ко мне подошел матросик и снял шапку.

– А я, ваше-бродие, уже два часа искамши. Был на Малаховом, послали к Шварцу. Был там. Говорят там: в город пошедши… Вот-с приказано отдать…

И он протянул мне небольшую записочку, запечатанную гербовой печатью. В записке вот что было написано по-французски, мелким, неровным женским почерком.

Я догадался, что записка была от нее. И в один миг все мрачные впечатления, все ужасы и тяжелые тревоги исчезли. Кровь прилила к голове, к сердцу. «Она, она любит меня!.. Она зовет меня!..»

И я бросился как сумасшедший туда, на Северную, в маленький, беленький домик ботбоцмана Степана Свирого.

Я не шел, я бежал и передохнул только тогда, когда до домика оставалось всего несколько шагов. На нем было отражение красного зарева заката. Орешина потемневшими черными ветвями как-то грустно наклонилась над ним.

Я постучал в двери, никто не ответил. Я толкнул их. Они отворились, и я бросился в первую комнату.

Посередине нее стояла она.

Она была в белом легком пеньюаре, ее черные густые волосы были в беспорядке, распущены. Глаза ее дико горели. В них стояли слезы. Она протянула ко мне руки, и широкие рукава соскользнули с них и обнажили их все, во всей их неподражаемой красоте.

Она силилась что-то проговорить и не могла. Я подошел к ней, и она обеими руками крепко ухватилась за мою руку и в полузабытье упала ко мне на грудь.

Я чувствовал, как вся она трепетала и как этот трепет быстро замирал. Я обхватил ее, я хотел прижать ее к моей груди, но голова ее закинулась назад; глаза закрылись, руки ее выскользнули из моих и упали вниз, как у мертвой, да и сама она тихо выскользнула и упала к моим ногам.

Не помня себя я схватил ее, поднял и в одно мгновение перенес в другую комнату. Там я бережно опустил ее на широкий турецкий диван, на тот самый диван, на котором я застал ее тогда, больную и грустную.

Потом я осмотрелся кругом, ища, нет ли чего, чем бы привести ее в чувство. Я бросился в другую комнату, из нее в кухню. Нигде не было живой души. Только в кухне черная кошка отчаянно мяукала и кинулась ко мне ласкаться.

Я захватил ковш воды и вбежал назад к ней.

Я намочил платок в воде и хотел приложить ей к голове, но она очнулась, порывисто поднялась и села. Брови ее сдвинулись. Несколько мгновений она старалась прийти в себя, потом вдруг закрыла глаза рукой и закусила дрожащую губу. Из глаз ее покатились слезы. Но она быстро отерла их, отодвинулась на одну сторону дивана, стремительно схватила меня за руку и усадила подле себя.

Я хотел что-то сказать, о чем-то спросить, но она подняла палец и тихо прошептала:

– Молчи!.. Ни слова!..

И она смотрела мне прямо в глаза. И сколько любви, счастья было в ее глазах! Они щурились, меркли, снова загорались. Какая-то шаловливая детская улыбка то выступала на ее губах, то снова исчезала.

Она тихо, незаметно придвинулась ко мне и положила голову на плечо.

Я робко обнял ее. Я чувствовал, как сильно, какими-то глухими ударами, колотится ее сердце, как волнуется ее грудь, как щекочут мою щеку ее шелковистые ароматные волосы и как горячо ее дыхание…

– Мне стало жалко тебя… – зашептала она чуть слышно, прерывающимся шепотом. – Одного тебя. Целый день я мучилась, страдала… Я думала, что и тебя я также убила… как этих…

– Кого?.. – спросил я невольно.

– Тех, которые были вместе с нами, в этом подземелье.

Легкая дрожь пробежала у меня по всему телу.

– Так это ты?.. Это вы зажгли мину?..

Она молча кивнула головой и посмотрела на меня с злобной радостью.

Я невольно отшатнулся от нее.

Но она быстро придвинулась ко мне, обхватила меня обеими обнаженными, атласистыми горячими руками и заговорила страстным шепотом, в котором звучали слезы:

– Не отвертывайся от меня!.. Не бросай меня, мой милый, милый, дорогой мальчик! Я сегодня узнала, почувствовала, по той боли, с которой я думала о твоей смерти… как я люблю тебя… (Она еще крепче прижалась ко мне и чуть слышно зашептала над моим ухом.) Что нам до людей, до крови, до их грязи?! Мы убежим с тобою, с одним тобою, в укромный незнаемый уголок, мы отнимем от судьбы, от глупой природы наше счастье и… будем довольны… веселы… блаженны. (Она обхватила обеими руками мою голову и повернула к себе. Она смотрела прямо мне в глаза своими жгучими, страстными глазами. Она плакала и смеялась каким-то порывистым, истерическим смехом.) – Я сегодня, – шептала она, – узнала, что есть на земле счастье… Оно в тебе… в твоей любви…

И она расправляла мои волосы своими дрожащими, горячими пальцами. Эти пальцы запутывались в волосах. Я чувствовал на моей щеке ее горячую обнаженную руку, чувствовал ее горячее дыхание и нежный одуряющий запах гелиотропа…

Голова моя закружилась, я обнял ее и жадно прильнул к ее горячим губам…

Она дико вскрикнула и отшатнулась.

– Нет, не тронь меня, не тронь, не тронь!.. – закричала она с ужасом и схватила маленький лезгинский кинжальчик, который лежал у нее на столике, на книге и служил ей, вероятно, как coupe-feuille[62].

Она повернула этот кинжальчик прямо острием ко мне. Она далеко вытянула вперед свою левую руку и повторяла дрожащим шепотом:

– Не тронь, не тронь! Дорогой, милый мой!

Я схватил ее руки и страстно целовал их; я не помню, что я шептал ей среди безумных ласк, в отчаянии, в бешенстве страсти… Я чувствовал только, что силы оставляли ее… Она отдавалась мне с нервным истерическим смехом…

И вдруг она тихо вскрикнула, и в то же мгновение я почувствовал резкую боль, я почувствовал, как что-то холодное, острое врезалось в мою спину около позвоночного столба… Какой-то туман на мгновение застлал мои глаза.

Я помню сквозь этот туман, как она обнимала и шептала надо мной.

– О Miо саrо! Nо amore[63]!.. – Я помню как сквозь сон ее дикий истерический хохот, помню Миллинова, который смотрел на меня прямо своими добрыми, кроткими глазами, помню чьи-то похороны, марш, гул, кровавые нити… И затем все исчезло…

Я две ночи провел без памяти, в постоянном бреду и очнулся на третьи сутки, с головой, обложенной льдом, очнулся снова в Николаевском госпитале, только в другой, небольшой палате, где лежали тяжелораненые.

Я очнулся от сильного сухого кашля, от которого явилась острая боль в спине и в груди. Подле меня стоял Корзинский, стоял еще кто-то, несколько человек, не помню кто.

– Лед чаще переменять, – говорил тихо Корзинский подле стоящему фельдшеру. – И если бред продолжится, то еще дай лекарства.

Затем он наклонился ко мне и спросил почти шепотом.

– Что вы? Как себя чувствуете?..

– Боль здесь и здесь, – проговорил я… – пить… пить хочется…

Он велел дать мне пить и тихо проговорил кому-то, кто стоял позади него:

– Он очнулся… Теперь только бы прервать лихорадку… а там увидим.

Не знаю, был ли у меня возбужден слух, но я ясно слышал эти слова.

– Доктор, – сказал я, слегка дотронувшись до его руки. – Я ранен?..

– Да, вы ранены.

– Опасно?

– Это мы после увидим. Обстоятельства укажут. Теперь главное – необходимо беречь силы. Полное спокойствие!..

В воспоминании об этом тяжелом для меня времени оно представляется мне каким-то смутным, печальным сном. Более двух недель я пролежал в госпитале, и почти все это время я был в полузабытье.

Помню, раз к моей койке подошло двое докторов: Корзинский и Федор Федорович Штейн – тот самый, который еще недавно лечил мою рану на шее. Они говорили шепотом.

– Вся беда в том, – говорил Штейн, – что повреждение явилось с осложнением. Еще не успели пройти последствия менингита, как снова были поражены оболочки спинного мозга… И при этом, заметьте, вот что худо: она проткнула ему почку…

– Это едва ли…

– Как едва ли?.. А отчего же кровавые выделения, кровь?!

Они поговорили еще несколько минут, но я уже не мог их слышать. Я снова впал в забытье.

Припомнив потом, во время резкой боли в спине, их слова, я вспомнил при этом все, всю сцену бреда, опьянения любви и резкую боль от удара кинжалом…

Что-то смутное, тяжелое, как черная тень, прошло по сердцу, и оно мучительно забилось.

Помню раз, вечером, какой-то неясный шум, спор, какие-то тени двигались около меня, и среди этих теней я различил ее, она была вся закутана в черный флер. Она медленно, осторожно подходила ко мне. Ее держали под руки.

Она устремила на меня свои испуганные большие черные глаза, и я помню, как при слабом свете ночника блестели слезы, которые катились из этих глаз… Она что-то шептала и тихо всхлипывала и вдруг со стоном бросилась ко мне, но ее удержали и увели. И я услыхал, как раздались в соседней палатке ее дикие взвизгивания и громкий истерический хохот, от которого нестерпимый холод пробежал по всем моим членам.

После этого я не мог вспомнить о ней без ощущения какого-то подавляющего ужаса и озноба.

Ничего ласкающего, притягивающего, никакого влекущего чувства не было в этом воспоминании.

Куда же девались эта любовь, это сожаление, сострадание к ней?! Неужели все это было напускное, деланое?!

Во время моей болезни мне часто представлялась Лена. Иногда она, как светлая, белая тень, стояла предо мною. Но все черты, весь облик ее были так неясны, туманны. Я хотел всмотреться, уловить эти черты, но… она исчезала или превращалась в сиделку, в сестру милосердия.

Один раз – помню, это было ночью, при слабом свете ночника – мне она живо представилась, опять в белом и опять красный крест на груди. Я долго смотрел на ее печальное, бледное, исхудалое лицо, на ее кроткие, словно поблекшие глаза. Она не исчезала, как прежде. Она прямо, неподвижно смотрела на меня.

– Лена! – прошептал я чуть слышно. Она покачнулась, отвернулась на мгновение и затем снова обернулась и тихо подошла ко мне.

– Лена! – повторил я радостно и протянул к ней дрожащие руки.

– Что ты? – спросила она так тихо, что я едва мог расслышать.

– Лена! Ты, ты здесь?..

– Ну да! Я здесь… Лежи, лежи смирно… или я уйду.

И она села на табурет, подле койки.

– Лена… Родная моя!..

Слезы застлали мои глаза. Они сдавили мне грудь. Я чувствовал, как припадок какого то судорожного, истерического плача подступал к горлу. Я захватил зубами платок, закрыл глаза и старался всеми силами души побороть этот невольный порыв. Я пробыл так несколько мгновений, затем открыл глаза и снова с любовью устремил их на нее. Она, казалось, сидела, как прежде, на том же табурете… То же платье… Но это не была Лена. Это была высокая, толстая сестра милосердия…

– Где же она?! – вскричал я, вскакивая.

– Лежите, лежите смирно! – испуганно заговорила сиделка и вскочила с табурета. – Вам вредно, опасно всякое движение и волнение.

– Где же Лена?!

– Вам что-нибудь показалось, представилось… Лежите смирно!..

Я в испуге и недоумении опустился на подушки. Голова кружилась. Сознанье исчезало. Неужели это был бред, галлюцинация?! Мне казалось, я еще слышал ее тихий, знакомый, родной голос. Никогда она не представлялась мне с такой ясностью, отчетливостью. Никогда возврат к действительности не был так невыносимо тяжел для меня, как в этот раз. «Нет!» – не может быть, думал я. Она была здесь. Я видел ее, слышал ее голос. Мне надо просто притвориться, терпеливо ждать. Она снова покажется. И я собрал все силы насколько мог.

Но сил было немного, и эти немногие тихо, незаметно исчезали с каждым днем. Мне казалось, что я лежу уже целый год – и что осада Севастополя должна быть вечна. Какие-то неопределенные тени бродили кругом меня, мелькали в глазах, медленно кружились и исчезали. Я старался сосредоточить мое внимание, припомнить, различить, что меня окружало, и не мог. Голова кружилась, постоянный шум в ушах, постоянная адская музыка в голове. Мне казалось, что опять все стреляют «на попа» – и каждый раз, при каждом выстреле осколки бомбы ударяют мне в виски.

Один раз, помню, вечером, когда я с трудом приподнимал дрожавшие руки и уже не мог поднять головы, из массы мелькавших теней выделилась одна в длинной темной рясе, с седой бородой. Она тихо подошла ко мне и села на мою кровать. Я помню ясно, как на груди этой тени выделялся небольшой ящичек и как свет ночника падал и дробился на кресте, на этом ящичке и на его выпуклых металлических украшениях.

– Господь посылает милость грешникам, чтобы спастись душам их и благодатью напутствует их в жизнь вечную, – сказала тень тихо и внятно, и я по тяжелому, удушливому запаху ладана сообразил и определил, что это должен быть священник.

До этой минуты я не думал о возможности умереть, напротив, никогда, кажется, желание жить, жить вместе с моей доброй, родной Леной не было во мне так сильно, как теперь.

Я почувствовал, как холодный пот выступил у меня на лбу, как все заметалось, закружилось в моей слабой голове и как перед моим сознаньем медленно раскрылась дверь в вечную, таинственную область, в которую я не верил.

Священник что-то тихо говорил мне. Я с трудом улавливал и понимал его слова.

– Совлечь с себя одежду ветхого человека, – говорил он, – совлечь темное рубище, дело плотских хотений.

«Темное дело» – промелькнуло в моей голове, и сердце сжалось тяжелым чувством.

– Предстать перед страшным, праведным судом в одежде брачной…

– Я не верю!.. – прошептал я и отвернулся. Голова сильнее закружилась.

Помню, он посмотрел на меня с каким-то недоумением, потом положил правую руку мне на грудь и поднял глаза кверху.

– Господи! – прошептал он глухим дрожащим голосом. – Не хотяй смерти грешника, просвети, милосердия полный, светом твоим праведным душу несчастную, готовую предстать на суд твой!

При этом я ясно видел, как выкатилась из его правого глаза крупная слеза и медленно покатилась по впалой щеке. Что-то словно заволокло мне голову и подступило под сердце. Я повернулся и взглянул прямо налево.

Там – в кучке людей, около кровати, впереди всех я увидал ее – бледную, грустную и заплаканную.

– Лена! – хотел вскричать я, но голос не слушался, слова не сходили с запекшихся губ, и слезы заволокли мне глаза.

И вдруг словно тяжесть скатилась с сердца. Я понял, не головой, но этим просветленным умиленным сердцем, что есть что-то иное, высшее, светлое за этой волной страшного «темного дела».

Силы мои вернулись. Я схватил священника за его сухую костлявую руку и, весь просветленный радостью, проговорил тихо, но внятно:

– Я верю!..

Но тотчас же сознание оставило меня, я что-то еще шептал, но бессознательно и когда через несколько мгновений я снова раскрыл глаза, то увидал, что священник стоит надо мной нагнувшись и держит в дрожащей руке маленькую золотую ложечку.

Я приподнялся и принял причастие.

«…Во оставление грехов и в жизнь вечную!» – тихо и прочувствованно произнес священник…

Может быть, сильное волнение произвело реакцию в моих нервах и во всем организме, только после обряда причащения я заснул глубоко, покойно, спал долго и в первый раз проснулся без тяжести в голове и с ясным сознанием.

Я помню, что в эти первые часы облегчения я много думал, думал до боли в голове, до тех пор, пока сон снова не успокоил мои возбужденные нервы.

Прежде всего мне ясно представлялась та торжественная минута, когда из глубины поднятой и настроенной души вырвалось у меня признание в вере в лучший мир.

И этот мир был нераздельно связан с Леной. Минута моего просветления всецело сливалась с той минутой, в которой я увидал ее, бледную, грустную, заплаканную. Сердце снова забилось как-то полно, торжественно, радостно, и я дал себе твердое слово идти вместе с нею, рука об руку, и бороться всеми силами души против страшной волны «темного пути».

Я вспомнил Миллинова. «Да, – подумал я, – это наш проклятый эгоизм, себялюбие – корень всего „темного дела“, всей неправды, лжи и мерзости, и от него теперь мы гибнем все. Мы тонем в братской крови, мы душим наших братьев, отнимаем их достояние, их одежду, кров и пищу для того, чтобы нам, нашим близким, утопать в комфорте и наслаждениях. Отсюда все гадости, лихоимство, мздоимство, все ссоры, драки, войны и жидовские стремления. Каждый стремится захватить себе лучшую долю, забывая или не думая о других».

Да, против этого необходимо должно бороться всеми силами души, и мы будем бороться вместе с моей дорогой Леной.

Я не сомневался ни на минуту, что я действительно видел ее, что это была действительно она, а не бред, не галлюцинация расстроенного мозга. Чтоб окончательно и вполне в этом убедиться, я обратился к моей сиделке, к этой толстой, высокой сестре милосердия, которая почти не отходила от моей постели.

– Скажите, пожалуйста, – спросил я ее, – вы не знаете, между сестрами милосердия есть Елена Александровна Лазаревская?

– Д-да, есть, – нерешительно отвечала она.

– А когда она поступила в сестры милосердия? Можете мне сказать?

– Гораздо ранее меня. Более года… Нет, два года.

Я, кажется, невольно покраснел. По крайней мере, ясно чувствовал, как кровь прилила к моему лицу. Она, значит, была здесь… все это время. И я этого не знал! Может быть, потому, что весь отдался этому новому увлечению, этой дикой страсти к черной пессимистке.

– Где же она теперь? – продолжал я допрашивать моего толстого гренадера в юбке.

– Она?.. Она в других палатах.

– А можете вы позвать ее на минуту ко мне?

– Да… Нет… Может быть. Надо спросить.

– Так спросите, пожалуйста, и позовите.

– Хорошо. Вот когда сменять будут.

Я стал ждать смены. Сердце во мне билось нетерпеливо. Наконец настала смена, прошел час. Снова возвратился мой гренадер с красным крестом на груди.

– Что же, вы говорили?

– Говорила.

– Что же она отвечала?

– Говорит: приду.

– Когда же придет?

– А не знаю, когда придет. Может быть, ужо… вечером.

Этакая противная черепаха! Если б ты знала, как все во мне дрожит.

Пришел и прошел вечер, прошла ночь, настало утро. Снова явился гренадер. Снова я пристал к нему с той же просьбой.

– Вы скажите ей, мне необходимо ее видеть только на одну, на одну минуту.

– Ладно, скажу.

Я каждую минуту смотрел на часы. Каждая минута тянулась для меня целым мучительным часом. Опять пришел и прошел вечер. Настала ночь. Я уткнул лицо в подушку и тихо заплакал. «Она не только не любит меня, – думал я, – она презирает меня… И поделом… И поделом… вору мука!»

До половины ночи я не мог заснуть и заснул только на рассвете, измученный волнением. Я спал крепко, долго, и сквозь этот крепкий утренний сон я услыхал какой-то шорох, какой-то шепот, услыхал тихий знакомый голос и вдруг сразу открыл глаза.

Перед моей постелью стояла она.

Я тотчас узнал ее в полумраке больничной комнаты, при слабом свете солнца, сквозь опущенные шторы.

Сердце встрепенулось и забилось, забилось так радостно.

– Лена! – сказал я дрожащим голосом. – Лена! – Но голос изменял и обрывался. – Прости меня, Лена! Добрая моя!..

Она подошла ко мне. Легкая тень пробежала по ее бледному лицу, и она сдвинула брови.

– Я давно уже простила тебя, – сказала она тихо и просто. – Я молюсь за тебя… Ты звал меня? Что тебе нужно?..

– Лена! Родная моя! Если бы ты знала, как мне тяжело, как меня мучит раскаяние!.. Неужели?.. Неужели прошлое не вернется? Неужели его нельзя вернуть?! Вымолить?!

Я хотел приподняться, встать, взять ее за руку, кинуться к ее ногам, но силы изменили, голова закружилась, и я упал на подушки.

В полузабытьи, как бы сквозь сон, я чувствовал, что она подошла ко мне, перекрестила меня… Помню, что я что-то шептал, но что такое… не знаю… Когда я пришел в себя, ее уже не было.

После этого свидания я стал спокойнее. Я начал выздоравливать. Меня перевели в другую палату, где «адская музыка» была слышнее.

Я просил, чтобы меня поручили, как больного, Лене, моей родственнице. Мне сказали, что она перешла к тяжелораненым, в бараки на северную сторону. Помню, я терпеливо переносил эту разлуку. Я крепко верил, что тяжелое время пройдет и все доброе, старое вернется. Я верил, крепко верил в любовь Лены ко мне и вообще в ее доброе, любящее сердце.

Притом события нарастали, становились грознее, ужаснее и поглощали всецело чувство и внимание нас, очевидцев и деятелей этой ужасной осады.

Общее настроение изменилось. Казалось, озлобление дошло до высшей точки. Каждый ходил со сдвинутыми бровями, угрюмый, озлобленный. Каждый ожидал худшего, потому что лучшего ожидать было нельзя. Надежда исчезла. Каждый ожидал окончания страшной трагедии, ожидал последнего отчаянного взрыва, когда придется сшибиться грудь с грудью на этих дымящихся, окровавленных развалинах и уступать их врагу шаг за шагом за дорогую цену.

Я с нетерпением дожидался, когда меня выпустят из госпиталя и когда я снова вернусь в свое разбитое гнездо, к моим искалеченным, осиротелым пушкам и солдатикам.

Помню, раз вечером мы собрались в шестой палате. Здесь не было почти никого из моих прежних товарищей по батарее и бастиону. Все были больше незнакомые офицеры, которые также ожидали с нетерпением выписки из лазарета. Я присел к одному из них на кровать. Разговор шел о том, можно ли держаться на северной и как долго можно «отсиживаться».

В это время вошел в палату молодой офицерик из штабных, подошел ко мне и назвал меня по фамилии.

– Вас желает видеть княжна Барятинская.

Я встал, кровь бросилась мне в голову. Я хотел сказать, что я не желаю ее видеть.

Но в это время она сама вошла в палату, или, вернее говоря, ее ввел под руку Корзинский.

Она была по обыкновению в черном, даже на лицо была наброшена черная вуаль, которая закрывала его до половины и резко выделяла ее мертвенно-бледный подбородок и побледневшие губы.

Она была страшно худа, с трудом двигалась, шаталась, зато глаза ее горели еще сильнее, эти большие черные, нечеловеческие глаза, обведенные темными кругами.

Она подошла ко мне вместе с Корзинским и молча протянула мне руку, худую, бледную.

Я не вдруг взял ее. Во мне боролись два противоположных чувства. Я не мог без ужаса и сожаления смотреть на эту худую бледную фигуру, которая едва держалась на ногах. Она как будто согнулась, осунулась, грудь ввалилась. Глаза дико горели.

«Это ты нанес ей последний удар! – подсказал мне смущающий голос. – Ты твоей безумной страстью, ты убил эту гордую, красивую натуру».

Я невольно вздрогнул.

– Я пришла… – заговорила она слабым голосом, – простить… проститься… просить…

Я чувствовал, как все в палате подошли к нам, все уставились на нас.

Она силилась еще что-то выговорить и не могла… губы ее что-то шептали, глаза закрылись… Она закинула голову и быстро опустилась на пол. Корзинский поддержал ее. Я также обхватил ее рукой…

Но в это самое мгновение случилось что-то необыкновенное. Вся Николаевская казарма задрожала и вдруг на один миг осветилась как бы электрическим светом. Раздался страшный, оглушительный удар. Послышались отчаянные крики, стоны. Все стекла в окнах лопнули, осколки их брызнули и со звоном и дребезжанием посыпались на пол. Нас всех разбросало, столы опрокинулись, кружки с них полетели на пол.

Мне показалось в первое мгновение, что настала общая гибель, что мы все будем сейчас же раздавлены, разорваны. В ужасе, не помня себя, я вскочил и опрометью, сталкиваясь с другими, бросился вон.

Первое, что мне бросилось в глаза, это громадное облако сизо-черного дыма, которое медленно ползло на нас. За этим облаком ничего нельзя было разобрать. Мне казалось, что мы все должны погибнуть в этом дыму… Голова моя закружилась. Я почти терял сознание.

Но в это время порыв ветра отнес дым в сторону, а с неба начали падать камни, тяжелые орудия, люди, лошади.

– Это взрыв! – закричал кто-то. И действительно, мы вскоре узнали, что на Графской пристани взорвало около 300 пудов пороха, который везли на южную сторону.

В общей суматохе я совершенно забыл о княжне и когда вернулся снова в госпиталь, то ее уже не было.

Больше мне не суждено было в этой жизни ее видеть.

Я сказал дежурному, что я выхожу из госпиталя. Среди общего разрушения отыскал свои вещи, фуражку и переехал ночевать к Лопаткину. Он переселился на северную недалеко «от городка» (так называли ряд балаганов, которые торговая жизнь построила около северного укрепления).

На другой день рано утром я отправился в госпитальные бараки отыскивать Лену. Я ждал от этого свидания многого, а главное, того сердечного покоя, уверенности, которых недоставало мне в госпитале. Это свидание уже давно сделалось моей мечтой и целью.

В первом же бараке я встретил начальницу сестер милосердия, Марью Александровну Е.

– Можно мне видеть Елену Александровну Лазаревскую?

Начальница удивленно посмотрела на меня.

– Ее нет, – сказала она.

– Как нет?! – удивился я в свою очередь.

– Она уже с неделю… больше… вышла из общины и уехала…

– Куда? – И я чувствовал, как кровь приливала мне к сердцу.

Начальница пожала плечами.

– Куда? Почем же я знаю?!

Мне показалось, что от меня скрывают правду, что Лена здесь. И как же могла она уехать, не простясь со мною?!

– Это неправда! – сказал я резко. – Она здесь.

Начальница вспыхнула.

– Милостивый государь! – вскричала она. – Никто не будет с вами шутить и мистифицировать вас, а я прошу вас удалиться отсюда, так как сестры милосердия, которую вы ищете, нет ни здесь, ни в Севастополе.

Я стоял и не двигался. Мой растерянный, испуганный вид, кажется, тронул начальницу.

– Впрочем, – прибавила она, – я советую вам справиться у доктора Карзинского. Лазаревская в последнее время часто обращалась к нему и, кажется, оставила ему свой адрес.

Я побежал к Корзинскому и узнал то, что я знал и без него: тот же самый адрес в Л., который был мне слишком хорошо знаком.

Возвращаясь от него, я пошел по только что наведенному длинному мосту, который соединял северную сторону с южной. Дул резкий, западный, холодный ветер. По небу неслись почти сплошные тяжелые серые облака и тучи. Вся бухта сильно волновалась. Волны плескали на мост, и весь он дрожал и колыхался. Одна волна обдала меня пеной и брызгами. Я очнулся от моего горя и оглянулся кругом, но сердцу стало еще тяжелее.

Направо расстилалась широкая равнина бушующего моря, которое все бурлило и пенилось. Вдали чернелись и дымили пароходы, и этот черный дым сливался с серыми облаками. Это была непроглядная ночь, которую разрезали огненные потоки выстрелов. Клубы белого дыма носились около бортов пароходов. Картина была тяжела, печальна, но над ней вставала другая картина, еще грознее, еще печальнее. Какая-то черная туча висела над Севастополем, и в этой туче ежесекундно метались, словно молнии, огни выстрелов. По временам то там, то здесь вспыхивали огнистые снопы, и гром, гром несмолкаемый, гром и гул, выстрелы и взрывы, взрывы и выстрелы. Земля тряслась, дрожала и стонала стоном от этой страшной игры «темного дела».

Я поднялся на Николаевскую площадь. По ней тянулась целая процессия носилок с ранеными и, кроме этой процессии, никого, ни живой души.

На окраине города становилось уже жарко. Поминутно пролетали пули и ядра. Я начал спускаться.

– Куда вы?! – встретил меня знакомый офицер Булавин.

– На Малахов курган.

– Так кругом надо, кругом. Э, батенька! Тут не пройдете. Нет, не пройдете.

И, действительно, как бы в подтверждение его слов, в это мгновение со страшным шумом пролетела мимо ракета.

Он указал мне тропинку. Я повернулся и пошел по ней.

Тропинка шла позади пятого бастиона. Я повернул в него, чтоб отдохнуть. Болезнь еще давала себя знать. Голова слегка кружилась.

Войдя на бастион, я не узнал его. Он представлял какие-то безобразные развалины, какую-то груду камней, туров, набросанных без порядка, так что с первого взгляда нельзя было разобрать, где бруствер и где стоит батарея… Я пробрался к пушкам. Лейтенант Струмбинский, без шапки, с головой, перевязанной платком, на котором выступала кровь, метался, кричал, перебегая от одной пушки к другой, но несмолкаемый гром выстрелов заглушал его голос.

В это время два ядра разом ударили в бруствер и разрушили последний мерлон.

Струмбинский плюнул, выругался и подошел ко мне.

– Теперь до ночи… – сказал он. – Ничего не поделаешь. Вот третий день бьемся. Видите, что наделал. – И он указал кругом на страшную картину разрушения.

А ядра, бомбы, гранаты летели, падали не переставая.

Я пошел на Малахов курган.

Вся передняя часть кургана была занята войсками, которые расположились тут бивуаком. Я прошел мимо Олонецкого полка. Солдаты угрюмо расступались передо мною и смотрели как-то сонно, устало.

Северная сторона Малахова бастиона была в таком же хаотическом состоянии, как и 5-й бастион, хоть брустверы здесь были целее. Почти вся земля была изрыта бомбами и усыпана осколками чугуна.

Среди несмолкаемой пальбы и суетни я едва мог допроситься, где начальник бастиона, и тут только подумал, что было бы гораздо проще и правильнее явиться в городе в главный штаб.

Только что удалось мне разузнать и направиться в юго-восточный угол, как вдруг в нескольких шагах от меня пролетало и шлепнулось на землю что-то громадное, невиданное, и все опрометью попрятались кто куда успел. Я бросился к стенке бруствера и прилег под навесом.

Через несколько секунд эту посылку разорвало со страшным громом, и град камней полетел во все стороны.

Это был камнеметный фугас.

Я поднялся, отряхивая землю и маленькие камешки. Подле меня поднялся Простоквасов и тоже начал отряхаться.

– Вот, батюшка, это «он» нас уж с неделю угощает такими гостинцами, чтоб ему черт всю глотку порвал!..

– А это зачем же войска придвинуты?

– Да ждут приступа. Он уж теперь здесь, возле. Вот посмотрите, можно шапками перебрасываться. Всего саженей 10–12 будет до первой траншеи.

Я хотел спросить, где теперь начальник бастиона. Но в это самое время раздался такой страшный оглушительный залп, что буквально земля задрожала под ногами.

– Вон, свинья, что делает! – мотнул головой Простоквасов.

Я бросился на возвышение перед башней, около которой также были собраны войска. Там стоял Кам-ий полк. Линия батарей также придвинулась и вся была опоясана белым кольцом дыма, медленно расходившегося в тихом воздухе. Но не успел я хорошенько всмотреться в эту невиданную необычную близость неприятельских траншей, густо окутанных бело-сизыми облаками дыма, как из этого дыма начали выскакивать красно-синие солдатики и по всей неприятельской линии резко, неприятно зазвучали призывные рожки атаки. Все коротенькое пространство между курганом и бело-серой пеленой дыма в одно мгновение покрылось бегущими колоннами войск…

Я опрометью, инстинктивно, бросился туда, к моей гласисной[64] батарее.

Я прибежал в то мгновение, когда на самом бруствере уже кипела ожесточенная борьба.

Французы ворвались, взбежали так, что ни один выстрел не успел вылететь из пушек, которые все были заряжены картечью.

На бегу я выхватил саблю и с разбегу рубанул ею какую-то усатую морду, она покатилась. Я рубанул еще и еще, направо, налево и вдруг очутился у самой пушки. На казеннике ее сидел солдатик и отмахивался запальником от двух французских егерей, хватавших его за руки. Я сзади хватил одного саблей. Другой куда-то исчез, и вдруг, в одно мгновение, солдатик соскочил с пушки и приложил фитиль к затравке.

Выстрел грянул, картечь врезалась в человеческую массу… Я вдруг вспомнил слова несчастного капитана Шалболкина: «Если прямо в штурмовую колонну, то картечь, ай-ай, бьет здорово!.. Кучно!»

Действительно, она врезалась прямо в «пушечное мясо», и кровавые лохмотья полетели во все стороны. Все стоявшие подле шарахнулись, бросились бежать, и я, охваченный неодолимой паникой от внезапного выстрела, вида кровавых брызг и лохмотьев также бросился бежать. Но через несколько мгновений остановился, опомнился, оглянулся, и что же?..

Мы бежали рядом, схватившись руками, с каким-то французом.

Мы оба посмотрели друг на друга с недоумением и снова кинулись к батарее.

Но в то же мгновение я почувствовал, как кто-то крепко обхватил меня сзади и прокричал под самым ухом.

– Ваше благородие!.. Отбой бьют!

Я посмотрел вперед. Там виднелись одни французы, виднелись над целым валом убитых. Один, какой-то весь черный, сидел на пушке и усердно заколачивал затравку.

Вправо я услыхал отчаянный бой барабанов, били действительно отбой. Влево, во рву, раздался стройный французский марш. Это играли французские егеря, засевшие во рву. Я взглянул наверх, на башню. Там гордо развевался французский флаг.

Я бросился бежать вместе с другими, но, добежав до первого траверза, мы попали на вражеский полк, который после поражения снова строился в колонны, и тут же вместе с ним была сводная команда из матросиков и охотников.

Забили атаку, полк двинулся вперед и я двинулся вместе с ним и охотниками.

С отчаянным криком «ура» мы ударили в первую французскую колонну, засевшую за траверзом, в каких-то ямах, рытвинах, и врезались в нее…

Крик, визг, стоны, проклятия, ругань, лязг ружейных стволов, стук прикладов, вся эта ужасная музыка обхватила меня. Я снова рубил направо, налево… Но что-то ударило меня по руке, сабля вылетала, я упал и какая-то рожа, черная, опаленная, косматая, схватила меня обеими руками за горло и впилась зубами в мое правое плечо.

На одно мгновение я думал, что я задохнусь, но что-то стукнуло моего противника по виску, и он выпустил меня. Я вскочил. Подле меня, крепко схватившись руками, стояли два солдатика с искаженными злобой лицами, стояли, как два пса, готовые броситься друг на друга и вцепиться в смертной схватке.

В эту минуту что-то сверкнуло со свистом в воздухе, над головой ближайшего ко мне солдатика, и голова его отпрыгнула в сторону, мне прямо в глаза брызнули фонтаны горячей крови.

Я в ужасе выскочил из ямы и бросился бежать, утирая рукавом лицо.

Я бежал несколько минут, я отталкивал тех, кто мне мешал бежать, несколько раз падал, вскакивал и опять бежал.

Кто-то сильными руками схватил меня наконец и закричал над ухом:

– Ваше благородие ранены?! Здесь не жарко… легко.

Я опомнился, оглянулся. Я был у подножия кургана, был в беспорядочной толпе солдат. Это были остатки гарнизона, разбитые, расстроенные, израненные.

Я не вдруг мог ответить. Во мне все дрожало, голова кружилась. Во рту была страшная горечь. Я облизывал сухим языком горячие, истрескавшиеся губы.

– На-ко, болезный, выпей! – раздался надо мной приветливый женский голос.

Я с жадностью схватил протянутый мне глиняный, обмотанный берестой кувшин и припал к нему. Вода пахла кровью, порохом, но она освежала.

– Спасибо! Благодарю! – пролепетал я и, протянув кувшин обратно, взглянул на мою благодетельницу.

Это была баба, матроска, тщедушная, маленькая, худая, с удивительно добрым, приятным лицом. Ее глаза мне напомнили глаза Лены, такие же ласковые, откровенные.

– Как же ты здесь?! – удивился я. – Ведь тебя убьют!

– Нашто-ти? Власть Господня! Нас здесь четверо. Родименьким помогам. Ведь раненого-то жажда страсть как морит… Все нутро прожжет… Господи!.. Да ты вымой рожицу-то! Глякось, как те искровянили.

И она полила мне на руки. Я кое-как обмылся и не успел достать платок, чтобы вытереть лицо и руки, как шальная пуля ударила прямо в глаз мою благодетельницу и положила ее.

Она как-то испуганно пошатнулась, взмахнула руками, выронила кувшин и упала к моим ногам.

– Вишь, анафема, как жарит! Страсть! – сказал сидящий подле матросик с обвязанной головой. Он, шатаясь, встал, подошел и накрыл убитую своим кителем.

– Спи с Богом, Анна Матвеевна, Христова угодница! – тихо проговорил он и перекрестился. – На том свете, Бог даст, свидимся!..

Пули чаще стали жужжать.

Прибежал, запыхавшись, другой матросик с изломанным ружьем.

– Совсем завалил! Шабаш! – проговорил он охриплым голосом и бросил на землю обломок ружья.

– Чего завалил?

– Да горжу-то[65]! Сперва навалил всех убитых, а там и раненых стал валить.

– Экий нехристь поганый!..

– К нему, чай, теперь и подступу нет?.. – предположил один солдатик.

– Нет! Нет! Куды-ы!.. Так и палит, так и палит. Ничем не измешь его… Страсть!!

Пули полетали целым роем. То там, то здесь в толпе падали раненые и мертвые. Все поднялись с места, некоторые побежали вперед. Еще один миг – и вся эта беспорядочная масса ударилась бы бежать врассыпную.

В это время подскакал к нам какой-то адъютант.

– Отступайте! Отступайте! – кричал он еще издали. – Велено отступать!.. – кричал он, махая бумагой. – Где здесь командир?

– Какой тебе командир?! – нехотя проговорил один угрюмый солдатик. – Здесь одна команда, а командира нет. Дальше ступай!

Но командир нашелся. С земли, из толпы поднялся какой-то полковник, весь в крови, бледный, точно мертвец. Он принял от адъютанта приказ и тихим глухим голосом начал командовать.

Откуда-то взялись два барабанщика и забили сбор. Толпа кое-как построилась, и мы двинулись.

Но не успели мы пройти и сотни шагов, как страшный громовой удар заставил нас остановиться и обернуться.

Над Малаховым курганом поднялось громадное, тяжелое облако дыма, и можно было видеть, как у неприятеля началась возня и как французы, словно тараканы, побежали по скатам кургана.

– Вот бы теперь вдарить на «уру»! – посоветовал один молодой матросик. – Отбили бы, непременно!..

– Куды-ы!.. Отбили! – проговорил другой. – Он это, значит, теперь от взрыва всполохнулся, а как наскочишь, он опять сейчас… и тово…

– Это пороховой погребок взорвало, – сказал кто-то в толпе, и мы снова двинулись.

Против четвертого бастиона мы остановились ненадолго. Командир наш упал без чувств. Его заменил другой, штабс-капитан Олонецкого полка. Я принялся командовать какой-то сводной ротой, хотя голова страшно болела и кружилась.

В это время из бастиона спустились к нам войска, и мы присоединились к ним.

Я шел возле морской артиллерии, а подле меня шагал пожилой, уже поседелый матросик и плакал.

– Что с ним? – спросил я другого матросика.

– Пушки жаль, ваше благородие… Бомбоцманом, фейерверкером был.

– Врешь! Дурак! Не пушки, а Марфы Ивановны… – вступился матрос. – Всю кампанию… Не расстамшись… с ней, потому родная, а тут на! «Брось! Оставь!» Сам, сам изрубил колеса и затравку заколотил… Не доставайся, мол, врагу!..

Медленно двигались мы по неровной, изрытой бомбами и ядрами дороге.

Выстрелы неприятеля слабо вредили нам. Он стрелял лениво, нехотя, очевидно не желая попадать в собственные войска, которые не торопясь, осторожно занимали бастионы.

К нашей колонне с каждого бастиона присоединялись новые и новые отступающие отряды.

Чем ближе мы приходили к Севастополю, тем больше и больше накоплялась масса войск. На Николаевской площади мы остановились ненадолго.

Был уже девятый час вечера. Из Николаевского госпиталя переносили раненых. Целый караван страдальцев, завернутых в больничные одеяла, несли по мосту, и длинные ряды их тянулись нескончаемой цепью и пропадали в сумрак ночи.

Море шумело и бурно плескало. На берегу, словно громадный огненный флаг, горел высокий кран и тускло освещал нам путь, а вдали в черной неприглядной ночи ежесекундно вспыхивали огни выстрелов.

Когда мы стали спускаться к мосту, мне казалось, что это идет какая-то громадная похоронная процессия.

Кого хоронили мы? Славу, величие России!..

Но они не могут умереть!

Нет! Мы хоронили наши собственные труды на «темном пути», труды титанов в ожесточенной, бесчеловечной борьбе, бесцельной и ни для кого ненужной…

Вдали на оставленных бастионах, как удары грома, начали раздаваться взрывы пороховых погребов; каждый раз на одно мгновение они красноватым светом освещали наш траурный путь.

Это были прощальные, похоронные салюты, последние вздохи умирающего героя!..

На другой день великих похорон мы все встали поздно, и первое впечатление была невозмутимая, давно неслыханная отрадная тишина…

В сердце каждого, кажется, было то спокойное сознание, что дело сделано. Великий мертвец похоронен, и теперь на новом месте, с новыми силами надо начать новую оборону, и начать как можно лучше. В сердце человека ведь всегда живет эта надежда, что новое будет лучше старого.

У меня, впрочем, этой надежды тогда не было, может быть потому, что я о ней не думал…

Все вчерашние тревоги прошли с утренними лучами солнца, и я встал хотя с легким головокружением, но вполне бодрый. Помню, я весь был полон тогда одним желанием, одним стремлением, чтобы скорей, скорее лететь туда, куда звало сердце, к моей родной, дорогой, близкой…

Напившись чаю, мы с Лопатниковым (я ночевал у него) и еще несколькими товарищами отправились осматривать новые позиции.

По дороге мы набрели на груду обгорелых кирпичей, от которых шла тонкая струйка беловатого дыма, и среди них поднималась разбитая, почернелая печная труба. Около пепелища стояло несколько опаленных деревьев, и под одним сидела черная кошка и неистово, жалобно мяукала.

– Смотри-ка! – сказал Лопатников. – Ведь это гнездо «дикой княжны!» Верно какой-нибудь шальной снаряд прилетел и сжег.

Я посмотрел. Действительно, это были остатки хаты Степана Свираго.

Весь бред, все увлечение дикой юной любви прошло в воспоминании, как едкий неприятный дым.

– Где-то она теперь? – подумал вслух Лопатников. – Этот гений разрушения?..

Мы долго бродили. Были на северном укреплении. Осмотрели новые батареи. Там еще шла возня, да и везде копошились люди над земляными работами.

Я ходил вместе с другими, осматривал все, но совершенно безучастно. Что мне было за дело, где начнется, где кончится новая глава «темного пути»… Здесь, там!.. Места много на земном шаре, и «воинственные люди» везде и всегда найдутся…

О! С какой бы радостью я бросился теперь к моей Лене. Она, она одна, кажется, поняла бы меня, встретила сочувствием мое отвращение от страшного «темного дела» и мою жажду мира, любви, человечности!..

Я промучился несколько дней прежде, чем мог вырваться из Севастополя. Я поступил в него юнцом, а уезжал старым служакой. Мне зачтено было 22 года службы, а между тем мне всего было 23 года. Но все равно! Главное, я мог уехать.

Несмотря на испорченную дорогу, на толчки перекладной телеги, я уезжал, не чувствуя никаких невзгод и лишений, весь переполненный жаждой великого свидания.

Все прошедшее мне представлялось теперь тяжелым сном, горнилом искупления. Да! Теперь, только теперь, казалось мне, я начал жить вполне сознательной жизнью, и я ехал с твердой надеждой жить как можно лучше!

Планы и мечты преследовали меня почти всю дорогу. Я несколько раз до мелочей обдумал, как мы с Леной будем работать на новом, еще неизвестном пути. Прежде всего мы должны привести в исполнение мысль Миллинова. Мы соберем маленький кружок лиц, который согласятся работать над просветлением «темного пути». Я даже набросал список этих лиц.

На первом плане, разумеется, стояло уничтожение крепостного права. О! Так или иначе мы добьемся этого.

Затем надо бороться со взяточничеством и со всякой неправдой. Я чувствовал, что эта вторая ступень плана была гораздо труднее… Тут глубже задевалась самая натура человека… Но есть ли что невозможное для молодых кипучих сил, и в особенности для юных, крылатых мечтаний и надежд?!

А там, дальше, надо было только стараться, чтобы было меньше «воинственных людей» и меньше, гораздо меньше эгоистов, ни о ком не думающих, кроме себя и своей семьи…

Все это мне казалось так легко, доступно… Стоит только вторгнуться, убеждать, доказывать, бить, рубить направо, налево, словом и делом… и все совершится…

Одним словом, я еще был весь под впечатлением севастопольских порядков. При каждом новом препятствии я устранял его так же воинственно, как слабосильного врага…

Я скакал по-фельдъегерски, везде сыпал рублями на водку. Благо этих рублей был у меня порядочный запас. Но шесть, семь дней безумной скачки почти без отдыха наконец сделали свое дело. Я весь был разбит и остановился на день в Тамбове, выспался богатырем и с новыми силами полетел дальше.

Вспоминая теперь эту отчаянную скачку, я вполне сознаю, что выдержать ее можно было только при страшном нервном возбуждении, которое не покидало меня всю дорогу.

Наконец до П. осталось несколько станций. Я бросал ямщикам по золотому. Поил их, поил станционных смотрителей. Загнал двух лошадей, сломал телегу, но наконец рано утром, кажется на десятые сутки моей безумной скачки, я въезжал в П. и невольно со страхом и радостью перекрестился на хорошо знакомую мнее низенькую церковь Покрова.

Вот наконец Варварская улица. Все как-то постарело, все глядит пустырем, но я жадно смотрю вдаль, туда… к низенькому шоколадному домику. И наконец тройка влетела на двор. Собаки бросились на нас с лаем.

Не помня себя от радости, я звоню, врываюсь… Лена!!!

Ко мне вышла Анна Семеновна, старушка, вся в черном, старушка, давно мне знакомая, которую я знаю с детства и которая у Лазаревских служила чем-то в роде экономки и управительницы.

– Батюшки светы! – всплеснула она руками. – Откуда это?

– Где же Лена? Анна Семеновна, где Надежда Степановна?! – И я бросаюсь в хорошо знакомые мне комнаты.

– Батюшка! Да вы разве ничего не знаете?! Ведь Надежды Степановны нет уж на этом свете… голубушки… – И Анна Семеновна скоропостижно расплакалась.

– Как… когда?..

– Да вот уже 2 октября год будет… На другой день Покрова скончалась.

– А Лена, Лена где, Анна Семеновна?

– А она, батюшка, в Холмогорах… В монастырь, слышь, отправилась… С Маврой Семеновной, вместе и поехали…

– Как в монастырь?!

Я чувствовал, как силы оставляли меня. Голова закружилась, и в глазах потемнело.

– А так, совсем. Постричься, слышь, хочет…

– Когда же… это? – спросил я глухо.

– А не больно чать давно… Аграфена! Когда, слышь, барышня уехала?..

– Да с неделю надо быть… С неделю… – И Аграфена уставила на меня свои светло-зеленые глаза. Две-три горничных девушки стояли и молча глазели на меня.

– Все, весь дом поручили мне стеречь, – продолжала Анна Семеновна, – до приезда тетеньки, Любовь Степановны. Она ведь наследница всему… Так приедет, значит, принимать… Куда же вы?.. Отдохните с дорожки-то, чайку выкушайте, я живо велю самоварчик поставить…

Но я, ничего не говоря, шатаясь, вышел на крыльцо, велел снова подавать мою телегу и везти меня на городскую станцию.

Через час добыл я себе подорожную в Холмогоры и усталый, голодный опять полетел сломя голову.

Сердце было сжато до боли… Голова кружилась. Я снова бросал рубли, червонцы… только бы скорее, скорее!.. Мне все мерещился черный призрак в шапке монахини!.. О! Неужели это свершится!.. Кто же остановит, поможет!.. Кого просить! Кому молиться?!

Я не буду описывать всех дорожных мучений, несколько раз мне казалось, что я схожу с ума. Раза два привелось мне ночевать, раз я прождал целые сутки лошадей, но наконец, через две недели, меня дотащили до убогого северного городишка. Все в нем глухо, пустынно, мертво. Я велел ямщику остановиться где-нибудь, чтобы переодеться, умыться. Я был весь в грязи…

Он привез меня к какому-то купцу, торговавшему коровами…

Несколько раз принимался я переодеваться и не мог кончить. Руки дрожали, в глазах все кружилось и прыгало. Наконец я собрался и чуть не бегом отправился в монастырь.

Меня встретила привратница и строго допросила, зачем я и кого мне нужно?

– Послушницу… что приехала сюда из П. две недели тому назад со старушкой нянюшкой, Елену Александровну Лазаревскую…

Она посмотрела на меня с недоумением. В это время по монастырскому двору проходила монахиня. Привратница закричала ей:

– Сестра, а сестра… – Она выговаривала «сицра» и вместо «ч» говорила «ц». – Покось сюды, вот целовек спрашивает цего-то…

Сестра подошла, расспросила и так же посмотрела на меня с недоумением.

– Надо к матушке игуменье идти, – сказала – она… Пойти, нешто, сходить?.. Вы, что ли, сродственник будете?

– Брат я… брат ей!.. – И голос у меня задрожал.

Сестра отправилась. Привратница что-то говорила мне, но я не понимал ее.

Я машинально смотрел на двор, заросший травой, на угрюмые, низенькие монастырские здания, маленькие окошечки, со слюдой и с решетками, точно тюремные. Везде контрфорсы. Стены с бойницами… Крепость и тюрьма!..

Время угрюмо тянулось. Прошло более получаса.

На колокольне тихо, заунывно заблаговестили, точно по покойнику.

Наконец из того низенького крыльца, куда ушла монахиня, показались разом две и медленно, переваливаясь и разговаривая, шли к нам.

– Ну что? – вскричал я с нетерпением, бросаясь к ним.

– Да ничего! Благословила пустить… Пойдемте.

И мы пошли по деревянной настилке вдоль чисто выбеленной стены, мимо крылечек и крохотных окошечек.

Мы прошли под какими-то сводами, поднялись по широкой, деревянной, покривившейся лестнице и вошли в низенький коридорчик. В нем было душно, сыро, пахло плесенью. В одной стене его было много дверей, с образками наверху, и перед одной из них, широкой, низенькой, мы остановились. Монахиня постучалась и проговорила нараспев:

– Господи! Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.

– Войдите! – сказал изнутри слабый голос.

Двери отворились. На порога стояла Лена…

Нет! Это была не она, это была только тень Лены… Что-то прозрачное, исхудалое, испитое, бледное, в широком балахоне из черного шумящего коленкора.

Сердце у меня сжалось и упало при взгляде на нее.

Монахини молча поклонились и затворили за нами двери. Мы остались одни.

Краска залила ей лицо, и вслед за этим она снова страшно побледнела.

Со слезами радости я бросился к ней.

Она с ужасом отступила от меня, протянула вперед руки и проговорила глухим умоляющим голосом:

– Не тронь меня!.. Не тронь меня!.. Не прикасайся!..

– Лена! – вскричал я. – Дорогая моя!.. Неужели ты мне чужая?! Сестра души моей!..

– Я теперь всем чужая… И тебе так же…

– Ты постриглась!.. – вскричал я в ужасе и чувствовал, как сердце во мне останавливалось.

– Нет еще… Я еще не отреклась от мира… перед Господом… но отреклась в душе моей.

– Лена! Лена! – вскричал я и вдруг упал перед ней на колени. – Не убивай себя… Не погребай себя заживо… Ты должна, обязана жить… – Я чувствовал, как слезы подступали у меня к горлу.

– И я буду жить, только не в этом мире…

– Нет! Ты должна жить здесь… Между живыми людьми… Бог ждет от тебя помощи… а не эгоизма… Лена!! Мир гадок, но должно работать… чтобы он исправился… Должно трудиться…

– И я буду трудиться и надеюсь, что мои труды будут полезны миру… Господь поможет мне. – И она перекрестилась…

– Лена! Лена!.. Мне страшно подумать, что я… я тебя довел до этого… Что мои безумные увлечения оттолкнули, отравили твою глубокую, чистую привязанность ко мне и к этой жизни… Лена!.. Родная, дорогая моя… Прости мне… Прости мне… милосердая сестра моя!!

Я склонился к ее ногам, я обхватил эти ноги и зарыдал истерически.

Все волнение, весь устаток длинного пути, вся боль души разразились этими слезами.

– Володя! – вскричала она, отстраняя меня. – Володя! Господи!.. Встань, я тебя прошу… Я тебя давно простила… Давно…

Силы оставляли меня… Я чувствовал, как пол качался под моей головой и как тяжелый туман заволакивал эту голову…

Я очнулся от холодной воды, которой она смачивала мне лоб и виски… Я поднялся шатаясь с пола и сел на стул.

– Выпей воды, Володя… успокойся…

– Лена! – сказал я, выпив воды, дрожащим, прерывающимся голосом… – Я прямо из Севастополя… летел сюда сломя голову… Чтобы только застать тебя… не принадлежащею монастырю… Лена! Всю дорогу я мечтал, обдумывал, как мы будем вместе… общими силами, рука в руку, бороться против страшного, «темного дела», которое тяготеет над несчастной Россией, над целым миром… Лена! Оглянись кругом, посмотри на нашу жизнь. Что это?! Это какой-то ад кромешный… Кругом нас рабы, которых мы давим… Припомни, Лена… как ты, первая ты, разбудила во мне это человечное чувство отвращения от крепостного права… Это было там, давно, на Кавказе, в крепости…

– Да! Я это смутно вспоминаю, – сказала она и кивнула головой.

– Лена! Посмотри, где нет мзды, взятки в земле русской… и много ли в ней творится чего не во имя взятки?.. Все заражено… Ты это сама испытала, сама решила… помнишь, по делу убийства моей бедной мамы…

Она слушала меня внимательно, с нервным напряжением и перебирая четки, которые были навернуты на ее правой руке…

– Лена! Но что же взятка?! Взятка ничто перед тем постоянным захватом, которым мы все живем, захватом в пользу нас и семей наших… Мы все алчные, ненасытные себялюбцы… Нам дела нет до других, только бы нам, нам было хорошо, комфортно…

Она что-то хотела сказать, возразить, но удержалась, и я снова продолжал:

– Мы живем впотьмах, Лена! Дорогая моя, мы живем и не знаем, как живем… Мы, русские, не знаем нашего хозяйства… Сколько у нас всего… Как велико наше богатство и как велика наша бедность… все это для нас «темное дело»… Мы только спим, пьянствуем, играем в карты, развратничаем и ищем всяких, не умственных, а свинских наслаждений… Лена! Страшна эта жизнь!!

В ее глазах, до сих пор безучастных, сверкнул огонек, она встрепенулась и схватила мена за руку…

– Правда! Правда! Володя!.. Эта жизнь страшна!.. Невыносима!.. Но что же?..

– Постой, дорогая моя!.. Среди этой гнусной, беззаботной жизни… мы воспитали, вскормили одно племя, для которого корысть и хищение – родная стихия… Это племя иуды… которое некогда, за 18 веков, убило «Любовь человеческую»… Оно сильно рассчетом, Лена… Оно страшно своим бесчеловечным стяжаньем… Оно знает, как оно живет, потому что оно живет не на авось, не на фу-фу… а по цифрам… Припомни, родная моя, что я тебе рассказывал о жидовском балагане в Б…

Она опять кивнула головой.

– И вот, Лена, я мечтал и мечтаю теперь идти вместе с тобой против этой страшной волны «темного дела», которая готова залить, поглотить нас…

Она грустно покачала головой и прошептала:

– Это мечта… Это невозможно!

– Возможно, дорогая моя, только бы были у нас силы.

– Таких сил нет, Володя!.. Это сверх человеческих сил…

– Терпением, трудом… упорным, с любовью… мы положим начало, наши внуки, правнуки докончат… Мы начнем с малого, Лена… Мы составим маленький, крохотный кружок… лиц единомыслящих, сочувствующих и будем сеять доброе семя… проповедовать, убеждать…

Она засмеялась громким смехом, и в этом смехе слышались слезы.

– Ах! Володя, – всплеснула она руками. – Ты до сих пор мечтатель, энтузиаст и, верно, таким останешься…

– Это не фантазия, Лена… Другого средства, другого спасения нет…

– Нет спасения! Да! – вдруг строго произнесла она. – Это правда!.. Это страшная правда!.. Нет спасения!.. Земное должно совершиться… Страшное «темное дело», как ты его называешь, погубит все… Останутся только немногие, избранные… и все погибнет в огне очищения…

В ее глазах сверкнул дикий огонек. Она протянула с убеждением руку вперед. В ее словах звучало оно – это убеждение… В них было что-то пророческое…

– Лена! – вскричал я. – Неужели он, твой Бог, Бог мира, любви… допустит это…

Она молча многозначительно кивнула головой… Я в ужасе вскочил…

– Постой! – вскричала она, схватив меня за руку. – Постой!.. Не суди, не богохульствуй!.. Там, в той жизни все… а ты… ты только маленькая частичка этого великого всего!.. Не нам судить и устраивать… Нам только желать и молиться… Молиться, чтобы Его воля, Его благая воля исполнилась…

Я с ужасом смотрел на нее. Кровь усиленно билась в висках. Дышать было тяжело…

– Лена, – прошептал я, – Лена! Если бы все так думали… то кто же стал бы устраивать жизнь!..

И я вспомнил, как говорил Марье Александровна: «Тогда все пошли бы в монастыри».

– Кто?! – вскричала она. – Избранные, крепкие духом, но не мы с тобой… а нам остается только молиться, чтобы воля Господа скорее исполнилась… чтобы он избавил мир от зла… – И она прочувствованно перекрестилась.

– Лена!.. Но кто же тебе сказал, что ты не избранная… Положим, я слабый человек… Но ты, ты крепкая духом… Не грех ли будет тебе, если из двух дел ты изберешь то, которое больше по душе, и бросишь важнейшее, святое дело?..

Она на мгновение задумалась.

– Лена! – продолжал я. – Ты знаешь Светкова. – Это честнейший, твердой души человек. Знаешь Самбунова – это тоже крепкий человек… А Лабунов – чистая душа, образованнейший, гуманный господин… Вот уже есть трое, есть закваска… И ты поддержишь нас, ты твоим непоколебимым духом…

Она быстро схватила меня за руку и заговорила дрожащим голосом:

– Володя!.. Оставь меня!.. Зачем ты зовешь меня?.. Я была тверда… О! Не смущай меня, не соблазняй!.. Мне было так хорошо…

Голос ее вдруг ослабел:

– Володя!.. Я прошу тебя!.. Уйди!.. Дай мне время… Я должна молиться… Я ни на что не решусь без молитвы… Приди завтра… завтра в десять часов… А теперь уйди, уйди, ради Бога!.. Завтра мы поговорим с тобой об этом…

Она вся дрожала. Я протянул ей руку. Она нехотя подала свою, холодную, дрожащую. Я хотел поцеловать ее, но она поспешно выдернула ее и замахала на меня…

– Прощай!.. – сказал я. – До свиданья… И да внушит тебе твой Бог человечные мысли. – Я вышел.

При сходе с лестницы я встретил Мавру Семеновну. Она тяжело поднималась, с маленьким кулечком под мышкой; увидала меня, обрадовалась. Мы расцеловались, поговорили, и я побежал к себе, на «фатеру», к коровьему купцу.

Весь день, до поздней ночи, я был в тревожно-радостном настроении. Я очевидно поколебал ее, забросил великий вопрос в самое сердце. «Не может быть, – думал я, – чтобы она – рассудительная, самоотверженная, ищущая добра – решилась не последовать за мной!..»

И сердце мое усиленно билось от этой радостной, дружественной жизни вдвоем. Я был весь отдан моей мечте, слезы умиления выступали не раз на мои глаза… И мне хотелось молиться, благодарить за спасение ее…

В первый раз после тяжелого пути и бессонных ночей я нашел минуту успокоения, отдохнул душой и сердцем.

Мои хозяева оказались приветливыми и простодушными. Они накормили меня ухой из двинской стерляди и каким-то пирогом, в котором был запечен целый лещ, au naturel. Потом попотчевали наливкой из мамуры[66] и такими жирными сливками, каких я не едал во всю мою жизнь.

Они рассказали мне, что монастырь, в котором теперь жила Лена, называется Успенским девичьим монастырем, что это был прежде архиерейский дом, в котором содержалась царственная узница, бывшая правительница России Анна Леопольдовна.

– А чего у вас есть осмотреть? – допрашивал я… – Какие достопримечательности?

– Чего осмотреть… Нечего! Так разве погуляйте над Двиной… а не то в бору…

И я послушался и пошел гулять над Двиной…

С высокого берега расстилалась болотистая равнина, поросшая сосновым и березовым лесом, который весь уже пожелтел. Кругом городка были тоже низменности, болота и тот же однообразный скучный лес.

Я прошел весь городок вдоль и поперек. Везде пусто, точно вымерло. На всем лежит какая-то тоска, безмолвие. Длинные пруды или озерки полны свинцовой, мрачной водой. С неба сеется мелкий дождик, моросит, и низкие тяжелые облака бегут по окрестностям, то закрывая их, то снова открывая какие-то кусочки скучных, жалких лесов.

«Точно могила, покрытая серым изорванным саваном!» – подумал я невольно.

Нет! Не в этой могиле заживо гнить чудной, крепкой девушке, полной энергии, полной чистых, живучих сил. О! Лена! Дорогая Лена, ты будешь работать, будешь принадлежать всецело борьбе с «темным делом» и… будешь моей!

В последнем я робко признался даже самому себе…

Я вернулся к шести часам. Было уже темно. В воздухе сильно похолодело и прояснело.

Хозяева рассказывали мне о монастырских порядках. Я узнал многое, мелочное, скаредное… И ужас напал на меня при одной мысли, что среди этой мелкой, заскорузлой жизни погребет себя моя дорогая девушка!

Когда я на другой день вошел на монастырский двор, то меня поразили необыкновенное движение в нем и какая-то торжественность.

В самых воротах были мужички и бабы, которые стояли или сидели группами.

По двору проходила та монахиня, которая вчера провожала меня к Лене. Мне сказали хозяева, что ее звали «мать Агапия», что она всегда встречает и провожает приходящих. Я подошел к ней, спросил, что у них за торжество и могу ли я видеть Лену.

– А приехал архимандрит из Архангельска, отец Савватий… Ну! Обедню служит… а сестрица ваша теперь у обедни будут. – Она еще хотела что-то прибавить, но вдруг замолчала и резко спросила: – Разве к обедне не пойдете?

– Пойду! – сказал я и отправился к обедне.

Маленькая старинная церковь была почти полна народом. Я пробрался поближе к клиросу и встал около толстой колонны, на которой лежал свод.

Облака удушливого ладанного дыма носились по церкви. Пасмурный день тускло светил сквозь крохотные слюдяные оконца. Монахини пели заунывными тихими голосами, чередуясь с хором певчих.

Мне казалось, что кого-то отпевают, что там, в середине церкви, непременно стоит гроб. Я старался разглядеть его, поднимался на цыпочки и не мог.

Мимо меня прошла тихой поступью, точно проплыла, мать Агапия. Я остановил ее.

– Не могу ли я увидать… сестру? Мне надо сказать ей два слова.

– После обедни… Ужо!.. А теперь нельзя… – И она прошла мимо, к алтарю, неся в руке целый пучок тоненьких свечей желтого воску.

Я стал ждать терпеливо… Но какая-то тоска постоянно сдавливала сердце…

Вышел архимандрит, сверкая драгоценными камнями, которыми убрана была его митра.

Это был седой старичок, с добродушным лицом и румяными щеками.

Он тихо, торжественно произносил благословения и крестил народ длинными свечами в серебряных подсвечниках.

Обедня кончилась. Монахини плавно вышли и установились перед Царскими дверями. Они пропели довольно стройно какой-то канон Богородице и затем так же плавно отправились опять на клирос.

Я старался заглянуть за перегородку, отделявшую меня от высокого клироса, в надежде увидеть Лену, но ничего не мог видеть.

Народ начал расходиться. Почувствовалась та свобода, которая всегда наступает с окончанием службы. Вдруг около Царских дверей началось какое-то движение. Несколько монахинь перешептывались с дьяконом. Наконец Царские двери снова отворились и вышел опять архимандрит, а с того клироса, около которого я стоял, две монахини вывели какую-то женщину под черным покрывалом.

Они тихо подошли к архимандриту.

– Почто еси, сестра, притекаеши сюда? – тихо и вразумительно спросил архимандрит.

– Хочу Богу единому служити… – заговорил негромкий, но твердый, знакомый голос из-под черного покрывала, и сердце во мне замерло.

– Лена! – хотел закричать я, но голос оборвался, голова закружилась, и я почувствовал, что теряю сознание.

В полузабытьи, не помня себя, я опустился на колени и прислонился головой к толстой колонне.

Все во мне как-то сжалось… погрузилось в потемки. Какой-то бред, сон охватил мою голову.

Мне казалось, что няня Лены, Мавра Семеновна, покрытая черным покрывалом, стоит надо мной и тихо качает меня на волнах синего ладанного дыма…

Я очнулся от внезапного резкого стука. Я пришел в себя и увидал, что Лена стоит на коленях перед архимандритом и подает ему ножницы.

Черный покров был снят с нее, волосы распущены…

Я помню ее бледное исхудалое лицо, ее восторженно приподнятые кверху глаза, ее полураскрытые губы…

Архимандрит взял ножницы из рук ее и бросил на пол. Раздался опять тот же резкий, металлический звук, который вывел меня из забытья.

– Возьми ножницы и подаждь ми я! – проговорил сурово архимандрит.

Она нагнулась, подняла и протянула ему ножницы. Он снова бросил их на каменный пол и повторил свое приказание.

Когда она снова подняла, подала их и смиренно нагнула голову, архимандрит подошел к ней, нагнулся и начал крестообразно выстригать ей верхушку головы, приговаривая при этом торжественно:

– Сестра наша Елена постригает власы главы своя во имя Отца, Сына и Святого Духа, рцем о ней: Господи, помилуй!

Звучными заунывными голосами монахини запели:

– Господи, помилуй!

У меня снова сжалось сердце, и сознание отлетало.

Я чувствовал, как туман закрывал мою голову, именно в то время, когда сухой скрип ножниц и легкий треск волос раздался среди мертвой тишины. Я пробовал бороться с этим чувством, я старался насильно улыбнуться, я не хотел поддаться этой тьме, которая повелительно накрывала мое сознание; я ясно слышал слова архимандрита, но затем пение монахинь нанесло последний удар…

Мне показалось, что хоронят мою милую, дорогую девушку…

И действительно! Разве не схоронили ее? И разве мне оставалось что-нибудь в жизни?!

Когда я очнулся, на крыльце монастырского двора, среди толпы баб, мужичков и всяких богомолок, когда я пришел в себя, то первое, что бросилось мне в глаза, была Мавра Семеновна, и первый голос, который я услышал, был ее голос.

– Очнулся! Слава Тебе, Господи! – проговорила она и перекрестилась. На глазах ее были слезы.

Вслед за ней многие тоже перекрестились.

– Владимир Павлыч, – заговорила няня. – Батюшка! Что это с вами… Болезный!..

– Знаш, сестра его была… Вот ён и убиватся, – сказал громко какой-то голос в толпе.

– Вот, батюшка, возьмите письмецо к вам от Елены Александровны, – сказала няня, подавая мне сложенный вчетверо листок почтовой бумаги.

Я схватил письмо, быстро приподнялся, встал и, шатаясь, пошел. Толпа расступилась передо мной. Какой-то убогий инвалид подал мне шинель.

Я вышел за монастырские ворота, оглянулся. Сердце мучительно сжалось…

Куда я шел? Зачем?.. В глухую пустыню… на «темный путь», на борьбу с «темным делом».

Никогда, кажется, во всю свою жизнь судьба не разражалась надо мной такими жестокими ударами, каким она угостила меня теперь, в эти тяжелые дни моей молодости.

С трудом я добрался до дома. Несколько раз я должен был останавливаться, осматриваться, вдумываться: зачем я иду?.. Несколько раз я проходил мимо той улицы или, правильнее, переулка, где была моя «фатера» и, кажется, даже мимо моей «фатеры».

Мне хотелось не думать ни о чем, не вспоминать ничего, но какой-то невольный внутренний голос вдруг так внятно, грустно повторял в моем сердце:

«Схоронили мою милую, дорогую девушку!»

И кровь бросалась в голову. Я шел быстро, машинально, бессознательно и… одумывался на краю пруда или на берегу Двины…

Начало уже смеркаться, когда я добрался наконец до дома.

Хозяева встретили меня встревоженные. Они уже знали все. В маленьком городишке нет тайн и секретов.

Они приставали ко мне с разными кушаньями, но я заперся в моей маленькой комнатке… и тут только, вынимая бумажник, вспомнил о письме Лены, которое бросилось мне в глаза.

Оно было недлинно. Очевидно, она торопилась, набрасывая его.

Я несколько раз перечел это письмо. Слезы душили меня. Мне она представилась жертвой ее одностороннего, безрассудного взгляда. Мне было глубоко жаль этой крепкой натуры. Мне было жаль моей «милой, дорогой девушки»… И вместе с тем чувство досады, тяжелого, гнетущего раздражения, которое сродни злобе и ненависти, разжигало мое сердце.

И под давлением этого чувства я дал себе слово бороться из всех сил и победить – назло всем ее увлечениям и предсказаниям.

С тех пор прошло более тридцати лет, и я сдержал данное себе слово: я боролся.

Проверяя теперь все итоги и результаты этой борьбы, я не могу найти ничего или почти ничего утешительного. Становится жутко, становится страшно холодно на сердце, и я невольно спрашиваю себя: неужели она была права, моя дорогая, милая Лена? Неужели наша косность, наше квиетическое[67], то есть пассивное, малодушие победит все и все затопит, как мутная стоячая вода затопляет медленно разлагающийся труп?!

Но лучше я расскажу нисколько выдающихся и характерных моментов из моей последующей жизни.

Я был в Петербурге в то самое февральское утро, когда совершенно неожиданно для всех разнеслась тяжелая весть о смерти покойного государя Николая Павловича. Никто не думал, чтобы припадок гриппа мог унести в могилу эту крепкую, здоровую натуру. Для городского общества, да и для всей России эта весть была громовым ударом.

Мы так долго привыкали жить на помочах, под строгой ферулой и чужой заботой, что смена прежней системы казалась нам чем-то ужасным, потрясающим своею неожиданностью и неподготовленностью. Что будет с Россией?! Вот тяжелый вопрос, который носился тогда в обществе!

Людей, европейски образованных и развитых было тогда весьма немного… Но и эти немногие с недоумением и страхом смотрели в грядущее…

В это время в Петербург привлекло меня желание привести скорее к осуществлению мысль Миллинова. В К. я уже подобрал несколько лиц и составил довольно большой и тесный кружок. Один из влиятельных членов этого кружка, Павел Михайлович Самбунов, убедил меня ехать в Питер.

– Там, голубчик, – сказал он, – вы между образованною молодежью скорее найдете то, что нам нужно – людей гуманных и добросердечных – да кроме того, познакомитесь и с людьми влиятельными, которые нам крайне необходимы.

По приезде в Петербург я навестил некоторых старинных знакомых моей семьи и заехал к отцу, которого не видал с тех самых пор, как был сослан на Кавказ.

Я нашел его весьма постаревшим, и он первый сообщил мне о внезапной болезни Государя. Прощаясь со мной, он сказал:

– Не хочешь ли отобедать вместе с нами? У нас назначен 17 февраля обед в дворянском собрании. Это очередной обед нашего дворянства.

– Как же я буду участвовать в нем, – удивился я, – когда я не принадлежу к дворянам С. – Петербургской губернии – и не живу здесь?!

– Это ничего!.. Ты будешь участвовать как сын и наследник дворянина С. – Петербургской губернии.

– А в котором часу будет обед?

– Ровно в шесть.

– Хорошо! Если будет время, то приеду.

И я подумал, что этот обед – прекрасный случай для моего дела. Я здесь сразу увижу всю noblesses[68] столицы и в интимных послеобеденных разговорах, может быть, многое узнаю и воспользуюсь.

Без четверти шесть я отправился в дворянское собрание. Мой отец был уже там. Он был сумрачен, озабочен – и прямо пошел ко мне навстречу.

– Ты слышал?!

– Что такое?

– Государь скончался!.. Может быть, обеда не будет. Какой сильный удар России!..

Признаюсь, эта весть меня жестоко поразила.

Отец, не выпуская моей руки, отвел меня в амбразуру окна и сказал шепотом:

– Он умер, как подобает умереть Царю России. En vrais gentilhome[69] и православным христианином… Рыцарем жил и рыцарем умер!..

И он совершенно неожиданно всхлипнул и, порывисто выдернув платок, закрыл глаза.

Я в первый раз в жизни увидал его плачущим. Но он почти тотчас же оправился и чуть слышным шепотом проговорил мне:

– Говорят, что Мандль, который его пользовал, не смел ослушаться его приказания…

И он сообщил мне тот странный и невероятный слух, который тогда носился в городе…

– Его сломила последняя война. Эту крепкую рыцарскую душу! Он не мог перенести унижения России. Тяжелый долголетний обман наконец открылся. Везде открылись страшные промахи и прорехи. Все направление было ошибочно… Слишком тридцать лет славного, могущественного царствования – и вдруг… такой удар!.. Такой погром!.. Это ужасно!! Ужасно!! Говорят, он позвал наследника. «Будь здесь! – приказал. – И учись, как должен умирать Русский Царь!!»

И он снова закрылся платком и заплакал.

Между тем большая зала наполнилась созванными на обед. Везде образовались кружки, группы, и все говорили шепотом. У всех на лицах был испуг и недоумение. Многие плакали, и я не видал ни одного радостного, торжествующего лица.

Большая часть приезжих проходила на хоры, так как там были накрыты обеденные столы.

Прошло около получаса. Все печально бродили вокруг столов. Углы скатертей были подняты и накинуты на приборы, в знак траурного события.

Князь В., толстый и веселый гастроном, ходил прихрамывая, опираясь на палку и ворчал вслух:

– Что же это за порядок?! Собрали всех и надули!.. Чего же мы ждем?! Или садись, или расходись… Ведь этак весь обед испортишь. Я просто голоден как собака.

И он подхватил какого-то седого старичка в дворянском мундире, со звездой.

– Петр Петрович! Давай сядем!.. Чего ждать?

Но Петр Петрович уклонился, отговорился и улизнул.

Граф напал на другого.

– Семен Никитич! Сядем!..

– Неловко!.. – проговорил Семен Никитич. – Ну а вдруг заедет Александр Христофорович?.. А мы здесь того… пиршествуем… при таковых обстоятельствах… Нехорошо!..

И князь В. проходил дальше и подхватывал третьего и четвертого и все вербовал в охотники начинать. И только что я успел сказать два-три слова с одним моим знакомым, как смотрю – князь уж заседает за угловым столом и подле него сидят трое или четверо.

И не прошло и трех минут, как к ним быстро начали приставать другие. Сделалось общее движение, и все, точно мухи, посыпались к столам и начали садиться как попало – тихо и уныло, молча или разговаривая вполголоса. Все, очевидно, проголодались.

«Вот! – подумал я. – Чем и как надо убеждать нашу публику. Голод не тетка, и никакой Александр Христофорович ему не страшен».

Я тоже сел подле одного моего знакомого.

Когда была съедена уха из стерлядей с расстегаями – многие начали оглядываться, но никто не решался спросить или налить вина. Между тем на столе стоял строй бутылок.

Наконец один толстый господин, с красным носом, в потертом дворянском мундирчике, протянул руку, взял бутылку красного вина и, встав на стул, поднял бутылку высоко над головой и пригласил плаксивым, прерывающимся от слез голосом:

– Господа дворяне!.. Незабвенного Царя! Незабвенного – помянемте Сорокацерковным-то… Сорокацерковным-то!

– Нашелся! Каналья! – проворчал кто-то из сидящих.

– Батюшка! – вскочил князь В. – Да кто же после рыбы-то пьет красное?! Разбой!.. Отрава!..

Но публика разрешила и начала наливать в рюмки уже не красное, а крепкие вина. Разговор оживился, со всех концов загудели голоса – точно рой шмелей.

В середине обеда вошел довольно полный господин в черном фраке с тремя звездами.

– А! дипломат!.. К нам!..

– К нам милости просим! К нам!

И со всех концов посыпались приглашения.

Дипломат подошел к пустому стулу подле меня и закричал:

– Не беспокойтесь, господа! Здесь есть место. – Он поздоровался с моим и с своим соседом, и мой сосед представил ему меня.

– Вот! – сказал он. – Недавно вернувшийся защитник Севастополя.

– Очень рад, – сказал дипломат, пожимая мою руку. – Кто это такой? – спросил я шепотом моего соседа, когда дипломат обернулся к соседу налево.

– Это граф Д. – И он назвал очень известную в дипломатическом мире фамилию.

Сосед и почти все присутствующие интересовались теми слухами, которые ходили относительно покойного Государя.

– Это положительно неправда, – сказал дипломат. – Этого не было и не могло быть. – И он начал доказывать, почему не могло быть.

– А правда ли? – спросил его какой-то худенький невзрачный господин, сидевший vis-a-vis нас. – Правда ли, что Государь нарочно был в Лондоне перед началом войны, чтобы разъяснить там всю нашу политику?

– Помилуйте – да кто же этого не знает? Ведь это было уже шесть лет тому назад.

– А перед началом войны, – продолжал тот же господин, – он лично уговаривал Короля Пруссии вступить в союз с нами?

– Ну да! Ну да! Это действительно было. Он тогда энергично хлопотал об этом деле, «двигал небо и землю», как тогда говорили, целых два часа он толковал Мантейфелю и доказывал ему выгоду союза…

– Что же Мантейфель?

Дипломат пожал плечами.

– Не убедишь! – Voila la dureté des allemands[70]!

– Да! Для нас был очень важен союз Пруссии и Австрии, – пояснил какой-то седой господин с бриллиантовым орденом льва и солнца на шее и большими усами. – Но Австрия виляла хвостом и ссылалась на Пруссию, – а Пруссия не убеждалась…

– Прибавьте ко всему этому, что обе продавали нас, – прибавил почти шепотом дипломат.

– Неужели?! – удивились все.

– Пруссия заискивала у Англии – ей нужно было знать, что Англия сделает. Король постоянно писал к Альберту…

– Да у Англии не было никаких поводов воевать с нами, это все «племянничек» смастерил… да вот эти господа! – вдруг басом вмешался какой-то черный господин с военными усами и баками. И он при этом кивнул на дипломата…

– Как так!.. В чем вы нас обвиняете?! – обиделся дипломат.

– Да в том, что вы всегда и везде ближайшая и конечная причина войны… Разве мы не знаем, как распоряжался ваш брат дипломат барон Брунов в Лондоне. – Союз уже давно заключен, а он в полной надежде сидит и твердо уверен, что никакой войны не будет. – И когда ему уже вручили приказ британскому адмиралу войти в Черное море – только тогда он всполохнулся и затребовал объяснения. И тут же его надули как дурака… Он получил объяснение, когда флот уже был в Черном море. Этакого болвана поискать днем с огнем. – Брадобрей! Ему только цирульником быть.

– Почему же? – спросил сосед его.

– Помилуйте! Ведь он нашему протоиерею в Лондоне велел обрить бороду. «Как же, – говорит, – здесь неприлично с бородой ходить!»

– Ха! ха! ха! – захохотали соседи, но тотчас же кто-то громко зашикал, и все замолкли.

К концу обеда у всех вдруг прибыло храбрости и развязности. Все говорили взапуски. Кто-то предложил даже спросить шампанского. Но все нашли, что это нейдет. Того печально-смутного настроения, какое было в начала обеда, как будто вовсе не бывало. Все были веселы, разговорчивы, шутливы. После обеда князь В. уселся на диван и аппетитно похрапывал.

Я один остался с моим грустным настроением и с удивлением заметил, что я действительно остался один. Все разбились на кружки. Большая часть разбрелась по игорным залам и засела в вист и преферанс. Другие уселись вокруг столиков и пили шамбертень и ликеры. Везде был смех и оживленный разговор. Мое намерение вербовать здесь охотников в наш кружок улетело как дым.

«Вот, – думал я, – русское общество – все тут, все на виду! Умер Царь России, в которого все они верили, которым дорожили, о котором даже плакали часа полтора или два тому назад – а теперь!.. Пьют, шумят, балагурят… играют в карты!» И мне припомнилось то, что говорила моя Фима Пьеру Серьчукову: «Россию губят два врага: карты и водка».

«Где-то они теперь?!» – подумал я.

Еще несколько дней я пробыл в Петербурге, но ничего не мог сделать для нашего проекта. Все были слишком заняты ходом текущих событий, и я вернулся в К., где был у нас небольшой дом.

Помню, все тогда были полны ожидания. В нашей помещичьей провинциальной среде все волновалось. Все довольно резко разделились на два лагеря. Одни были насквозь проникнуты новыми веяниями и крайним либерализмом, другие стояли горой, с пеной у рта за крепостное право.

– Помилуйте! – кричали они. – Как это возможно!.. Уничтожите крепостное право – и все разрушится… Все… Государства не будет!..

Но когда пришла в К. весть об учреждении комитетов, то все крепостники опустили носы, а либеральная партия возликовала.

Помню, по поводу этого события тогда у нас состоялся дворянский обед, на который собрались почти все, даже из самых дальних, медвежьих углов. Зал дворянского собрания, недавно построенного, едва вмещал в себе четыре стола, накрытых во всю длину его. Я помню, какой эффект произвела речь-стихи одного молодого и весьма образованного дворянина М. Н. Себакина. Она была сказана после тоста за Государя. Тост был встречен оглушительными криками «ура!» и тотчас же все общим хором, под аккомпанемент оркестра, запели «Боже, Царя Храни!». Когда умолк этот восторженный порыв, Себакин взошел на кафедру, которая стояла под портретом Государя, и, когда все затихло, он начал.

И когда автор прочел последнюю строчку, то все собрание разразилось громовыми аплодисментами, которые не умолкали по крайней мере минут десять.

Мы встречали новое царствование как грядущее царство свободы. Это было необыкновенно радостное, праздничное время.

А между тем разложение уже таилось, и пессимизм и недовольство проникали в общество и овладевали всем, и в особенности молодым поколением…

Оглядываясь теперь на эту прошлую четверть века, разыскивая, где, откуда началось это недовольство – мне кажется, что всем руководил тот «воинственный человек», на которого указывал Миллинов. Он добивался выгод лично себе, хотя и воображал, что действовал на пользу общую.

Когда великая реформа сразу освободила более 20 миллионов русских землепашцев, то многие не помещики думали, что это освобождение будет с землей. Они требовали жертв от правительства, которые были ему не по силам, требовали жертв от дворянства, которые были ему непонятны и казались вопиющей несправедливостью…

Стремление к правильному течению общественной жизни было слишком долго, насильственно задержано, и вдруг перед нами распахнулись заветные двери, за которыми мы сразу почувствовали простор, и, забывая все и ничего не понимая, бросились в другую крайность. Вся жизнь получила уродливое направление. Каждый расстегнулся, военные забыли муштру, гражданские отпустили усы и бороды – и все взапуски заговорили обо всем. Шумели, спорили, рядили и судили, ничего не зная и ничего не понимая. Вся Россия превратилась в громадную говорильню, где каждый старался превзойти другого в яркой, либеральной окраске своих убеждений. Либеральные тенденции Запада разносились повсюду как святыня. Общество, жадное до всего запрещенного и тайного, с жадностью бросалось на заграничные листки и считало обязательным знать все то, что печаталось лондонскими эмигрантами.

Мы бродили впотьмах. Это был тоже «темный путь», только в другую сторону.

Мы тогда не понимали, какой огромной подготовительной работы стоило освобождение крестьян. Теперь мы с благоговением вспоминаем и чтим имена всех участников в редакционных комиссиях, а тогда все они и почти для всех были отсталыми, посягающими на настоящее и будущее благосостояние крестьян… Одним словом, мы переживали тяжелое, неуклюжее время.

Нас отрезвили те уродства, которые открывались то здесь, то там и были смешны даже в то ультралиберальное время. Но молодежь, фанатизированная общим направлением, их не замечала.

Понятно, что все, что бродило и волновалось в обществе, передавалось молодому поколению. Оно мечтало, что наступило время великих переворотов, обновления и исправления всей России. В своих наивных мечтах оно думало, что достаточно одной пропаганды – для того чтобы все желавшее светлой добросовестной деятельности поднялось и обновилось. Впрочем, эти несбыточные надежды разделялись и взрослыми деятелями.

Я помню, как с университетских кафедр раздавалась эта пропаганда в виде красных слов; помню одну лекцию, на которой я присутствовал вместе со множеством посторонних лиц. Громадная аудитория была переполнена. Тут были и статские, и военные, и даже дамы.

Лекция молодого, только что начинающего преподавателя была о Китае. Но под Китаем весьма прозрачно подразумевалась Россия. Молодой адъюнкт указывал на нашу отсталость и неподвижность, которые, по его взгляду, были вполне аналогичны с отсталостью и косностью Поднебесной империи. Когда кончилась лекция, то все слушатели неистово аплодировали – все, не исключая и попечителя, который считал себя обязанным быть крайне либеральными.

Понятно, что такие лекции зажигали и волновали молодежь. Студенты делали сходки, и каждый день шли у них долгие дебаты и препирательства о разных реформах.

В таком состоянии застали наш университет волнения московских и петербургских студентов и вызвали у нас жестокую бурю, которая разразилась диким и нелепым скандалом…

Университет был закрыт, а компания из всех его преподавателей судила и разбирала дело и осудила на изгнание более 100 человек.

В числе исключенных студентов, на два месяца с правом поступления в другой университет, был сын Самбунова Александр – юноша 18 лет, который мне сильно напоминал несчастного Туторина. Такие же были у него ясные голубые глаза и здоровый цвет лица, с ярким румянцем. Он был вылитый портрет матери, тогда как сестра его – Жени – напоминала en beau[71] симпатичные черты отца.

Когда сентенция совета была объявлена виновным, то Саша Самбунов решил отправиться в деревню и на прощанье зашел ко мне.

– Когда вы хотите ехать? – спросил я его.

– Завтра вечером, если отец пришлет лошадей. Я писала уж ему третьего дня.

– Ну а если он почему-либо не пришлет?..

– Нет! Он всегда на этот счет аккуратен.

– Но предположимте, что он не пришлет… и пойдемте вместе, в моем тарантасе. Мне все равно надо ехать.

Он подумал и сказал:

– Хорошо! Пожалуй, пойдемте.

Я, или, правильнее говоря, моя семья, были уже давно знакомы с семейством Павла Михайловича Самбунова. Оно состояло из жены, добрейшей Анны Николаевны, сына и двух дочерей, из которых старшей, Жени, тогда было уже около 18 лет.

Павел Михайлыч положил фундамент нашему «кружковому» делу. Он с жаром ухватился за мою мысль и начал пропагандировать ее между своими старыми товарищами, которых было довольно в разных углах России. Я также не терял даром времени и вербовал членов между моими товарищами и знакомыми, но, увы, увлеченные общим течением, мои камрады неохотно примыкали к нашему мирному кружку. Через два-три года мы насчитывали в нем не более 20 или 25 членов.

Все мы дали братскую клятву жить не для себя, а для других – ставить несчастье брата выше собственного и стоять за этого брата как за себя самого. Все корыстное, себялюбивое, развращающее душу и сердце было изгнано из кружка. Карты, водка, вино составляли для нас предмет общего презрения. Мы уже сделали не одно доброе дело или такое, которое нам казалось добрым. В одном городе мы спасли молодого человека, готового посягнуть на самоубийство, в П. оградили целую семью от разорения, а в К. нам удалось выцарапать из когтей сутяг и кляузников добрейшего господина Александра Степаныча Шерпакова. Одним словом, мы делали дело, а главное, сеяли доброе семя. У нас были почти каждую неделю собрания – вполне дружеские, братские, на которые мы собирались как на истинный праздник. Некоторые из нас были в постоянной переписке с московскими и петербургскими профессорами. Грановский, Кудрявцев, Ешевский были нашими светилами и руководителями. Но всего дороже для нас был тот истинно христианский, человечный дух, который царил в нашем братском кружке.

В наших еженедельных собраниях нас привлекало истинное чувство, которое согревало невольно душу и сердце. Все на них были как родные.

Мы читали почти всё, что выходило новое в наших журналах. «Современник» казался для нас немного хлыщеватым. Мы вполне одобряли статейку «Very dangerous» и не одобряли «Свистка». В нашем кружке не было того саркастического, вольтерианского отношения к жизни, которое, как кажется, создало потом и очень быстро такую резкую оппозицию. Одним словом, в наших собраниях преобладала та московская «елейность», которая была дорога нам так же, как дорога ребенку нежная ласка его матери. Мы не были, строго говоря, борцами, и нашу оппозицию можно было скорее назвать пассивною, чем активною. Мы все дали себе слово не отражать силу силою. И в конце шестидесятых годов мы уже руководились на практике тем принципом, который теперь защищает и проповедует Толстой и его последователи. Зло мы не противопоставляли злу.

Замечу при этом, что в нашем кружке не было того самообожания и самовосхваления, которым отличался кружок московских славянофилов. Идеи славянофильства были для нас второстепенные идеи. Мы были, если можно так выразиться, слишком общечеловечны для того, чтобы замкнуться в частный исключительный, буддийский кружок. Все мы обсуждали с точки зрения всесторонности и именно ценили и дорожили этой всесторонней точкой, может быть справедливо полагая в ней истинное беспристрастие или импарциальность. Мы были просто братья и каждого нового брата встречали с радостью, с распростертыми, дружескими, истинно родственными объятиями. Наш кружок отчасти воскрешал масонство, но без его мистицизма.

Впрочем, должно сказать, что весь этот дух и отношения продолжались недолго, лет пять-шесть, не более. Первые входившие в кружок члены поддерживали и возбуждали в нас известную страстность и поднимали силы кружка… Впоследствии все это стало не в диковинку, приелось, надоело и главный связывающий элемент ослабел и разрушился.

На другой день после нашего свидания с Александром он забежал ко мне и заявил, что ранее трех дней он не может выехать, что только через три дня ему выдадут документы и увольнительный вид.

– Этакая подлость! – горячился он. – Везде у нас глупый формализм, буквоедство и дребедень… Пятерых вчера увезли.

– Каких пятерых?

– А тех, что назначили к выезду. Все отличные люди… энергичные…

– Вожаки? – пояснил я.

– И как они подло все пронюхают и узнают, на кого лапу наложить?!

– Ну где же пронюхают!.. Просто захватят тех, которые на виду, снуют, бранятся и кричат во все горло.

На другой день вечером он приехал ко мне на извозчике с чемоданом.

– Удивляюсь! – говорил он. – Отчего отец не прислал лошадей? Он всегда так аккуратен.

– Просто, вероятно, свободных не случилось.

Поздно вечером привели тройку почтовых, и мы отправились.

Помню, вечер был тихий и ясный. Я надел фрак, он закутался пледом. На козлах торчал Степан. Ямщик попался знакомый и вез нас бойко и весело.

– Вот! – сказал я, когда мы выехали на простор уже скошенных лугов и убранных полей. – Смотрите кругом. Какая тишина, покой, свобода! Что бы и вам пропеть хором: «Уймитесь, волнения страсти» – и также утихнуть, как природа, и жить – спокойно и мудро.

– Это хорошо вам говорить, когда это вас не касается. А затронь-ка вас… Так что вы скажете?

– Да чем же вас затрагивали?..

– Как чем?! Жить под постоянным гнетом! Не иметь возможности свободно думать и развиваться!

– Полноте! Кто же не дозволяет вам думать?

– Как кто?.. Да все!.. Правительство, общество… Мы передовое поколение… Мы застрельщики… а нас водят чуть не на помочах…

– Знаете, отчего это вам так кажется?

– Отчего?

– Оттого, что в вас говорит «воинственный человек». Вам надоедает спокойное, тихое дело. Вы, как лермонтовский парус, жаждете бури, борьбы, и поверьте, что, какое бы устройство вам ни дали, все будет мало… Вы всегда будете стараться пролезть вперед и наверх…

– Да все это пустяки же… Иллюзии!..

– Нет не пустяки… Ну, подумайте, скажите, где вы можете остановиться?..

– Как где? Дайте нам конституцию, и мы будем довольны…

– Как конституцию! Кому конституцию?.. Вам – студентам?!

– Да нет же – всей России…

– Вон ведь вы куда сразу ударили… Я говорю об университете… А вы уж хватили всю Россию…

– Дайте конституцию, и университеты будут другие. Совсем другие.

– Полноте! Все вы фантазируете… Ведь вот вы уважаете вашего лондонского-то папу-либерала?

– Еще бы…

– А знаете, что он говорит о науке?.. Читали?..

– Это где?..

– Да в вашей излюбленной «Полярной звезде»… Он говорит: выше церкви, выше государства – стоит наука!.. Может быть, я неверно цитирую вам самое выражение, но мысль та… Следовательно – работайте над наукой, запасайтесь знаниями в то время, когда ваши все силы свежи, молоды и требуют работы. Знания – это капитал для вашей жизни.

– Полноте! Какой это капитал!.. Ломаного гроша не стоит этот капитал… Если бы нам давали философское, истинно человечное образование или пускай оно будет практическое, применимое к жизни… а то так… Меледа какая-то, ни к чему не ведущая и ни для кого не нужная…

И он начал перебирать одну науку за другой, в разных факультетах – и каждая наука, по его мнению, вовсе не так преподавалась, как необходимо для жизни.

– Вот теперь, – сказал он, – есть несколько молодых преподавателей, которые взялись за дело… Да и то!.. – И он махнул рукой…

Несколько времени мы проехали молча. Совсем уже смерклось. До станции оставалось немного верст.

– Знаете ли, что я вам скажу! – вскричал он. – Наше все образование – это какой-то непроходимый сумбур. Посмотрите, вникните: чему нас учат в гимназии? Все наворочено как-то зря, без толку, и что за учебники!! Ведь это просто потеха. После этих учебников послушаешь иного профессора в университете, и глаза выпучишь… Какая громадная разница!.. Да и университет сам?! Что такое университет? Позвольте вас спросить… У-ни-вер-си-тет. (Он произнес это с расстановкой, по слогам…) Ведь это взято от universum, universalis. Он должен давать всестороннее, общее, универсальное образование – а вместо того – он приготовляет только специалистов: филологов, естественников, медиков, математиков, юристов… Скажите: неужели же нет общего, всестороннего, универсального образования, в котором человек имел бы хоть понятие обо всех науках… и притом с философским оттенком… Этакая, знаете ли, энциклопедия… Если бы нам ее преподавали в университете, то мы были бы действительно образованные люди… а то!.. – И он опять махнул рукой…

Ямщик припустил лошадей – и они весело скакали. Вдали уже мелькали огоньки станции.

На другой день вечером мы подъезжали к Самбуновке. Издали уже виднелась хорошо обстроенная господская усадьба. На небольшом пригорке, в саду стоял одноэтажный каменный дом, в котором было много комнат, большею частью пустых. Он стоял на берегу пруда, обросшего деревьями. К дому вела недлинная, но очень тенистая аллея из старых развесистых кленов. Перед этой аллеей был ряд небольших крестьянских амбаров, всегда полных запасным хлебом на случай голодных годов, но этих годов никогда не знала Самбуновка. В середине аллеи стояла небольшая, но очень красивая каменная часовенка, выстроенная еще дедом Павла Михайловича. По крепко сколоченному мосту мы переехали небольшую речку – Самбуновку.

Когда мы стали подъезжать к усадьбе, то Саша сделался молчалив и угрюмо-задумчив. Очевидно, его смущал вопрос: как его встретит семья? Как жертву изгнания или как преступника?

Несмотря на поздний вечер, на большое крыльцо, веранду самбуновского дома вышла и выбежала вся семья. И впереди всех стоял сам Павел Михайлыч – толстый, здоровый, улыбающийся, с добродушным круглым лицом и коротко остриженными волосами. Подле него стояла Анна Николаевна, а сестры Саши – Жени и Бетти – подбежали к самому тарантасу, и вскочив на подножку, наперерыв обнимали Сашу.

– Что же ты не выслал лошадей? Ведь я тебе писал? – говорил Саша, целуясь с отцом.

– Я никакого письма не получал, – сказал удивленно Павел Михайлыч.

– Вот! – сказал Саша, обращаясь ко мне. – Подивитесь – это наша почта!.. Теперь, вероятно, все письма, идущие от студентов, распечатываются, читаются и уничтожаются…

– Ну, полноте, – сказал я… – Каким же образом они знают, что письмо было от студента?

– Да уж они все знают!..

И он расцеловался с матерью.

– Так вы, значит, ничего еще не знаете? – спросил Саша, когда все мы вошли и расселись вокруг большого стола в столовой, на котором весело кипел пузатый двухведерный самовар. – Я ведь исключен… то есть уволен…

– Как! – вскричали все.

– Так! Осужден и казнен по всем правилам искусства. – И он протянул слегка дрожавшую руку за стаканом к матери, которая разливала чай. – Не беспокойтесь и не волнуйтесь. Это пустяки! Через два месяца я снова студент… Только не в К… университете. Не-ет! Теперь меня туда тремя калачами не заманишь… – И он принялся быстро, нервно мешать чай в стакане.

Жени внимательно слушала его, не спуская с него красивых задумчивых глаз. Она очень любила брата.

– Как же это ты под суд попал?.. Увлекся?

– Какое увлеченье!.. Необходимость заставила.

– Им необходимо было, чтобы университет был закрыт, – пояснил я. – Ну и принялись буянить.

Саша ничего не ответил. Он только взглянул на меня свирепо и отвернулся к Жени.

– Ну, а вы как здесь поживаете? Благополучно?..

– Ничего! Мы за тебя волновались… К нам все слухи доносились, как вы там революцию устраивали… Марья Алексеевна приезжала. Она получила письмо от сына.

Бетти играла в это время с собакой Маклаем, толстым неуклюжим бульдогом. Она дразнила его кусочками хлеба и хохотала.

– Как же вы там бунтовали? – спросил Павел Михайлыч… – Ведь это любопытно. Расскажи, пожалуйста.

И Александр нехотя принялся рассказывать, прерываемый восклицаниями матери и сестер. Я вмешивался в разговор и постоянно останавливал и поправлял его увлечения, отчего у нас завязывались легонькие дебаты, но отец тотчас же прекращал их, говоря:

– Ну, это оставим истории…

Анна Николаевна с ужасом слушала наш разговор.

После легкой закуски Александр и сестры ушли в сад. Анна Николаевна тоже ушла куда-то по хозяйству, и мы остались вдвоем с Павлом Михайловичем… Самовар лениво храпел и под такт ему храпел Маклай, растянувшись на полу.

– Ну, что вы скажете, мой хороший друг, – спросил меня Павел Михайлыч, – что вы скажете об этих делах? – И он пристально посмотрел на меня своими добрыми, ласковыми глазами и потрепал меня по руке.

– Да что же сказать?.. Полоса прокатилась по всей России… Как же в ней было не принять участия нашей молодежи?! Это немыслимо. Хоть ходи, да роди!

– Вы думаете, что это временное, преходящее, что это наносная волна?

– О! Непременно!..

– А слышали вы, как эта история совершилась в Москве? Нет, не слыхали?.. А вот я прочту вам, что мне пишет Б… Пойдемте сюда. Здесь непригодно.

И он увел меня в свой кабинет, в котором одну стену занимал большой, широкий, турецкий диван, обитый зеленым сафьяном и уставленный целым строем мягких подушек, вышитых руками Анны Николаевны и сенных девушек. Громадное венецианское окно, выходившее в сад, довольно скупо освещало эту большую комнату, а теперь в ней горела большая висячая лампа под абажуром домашнего изготовления. Перед окном стоял большой токарный станок. И все столы в кабинете были уставлены разными токарными изделиями – продуктами досуга и потребности Павла Михайловича.

– Вот! Вот! Садитесь, голубчик, слушайте. – И он вынул из ящика письмо, уселся подле меня на диване, надел черепаховые очки и, пропустив первую страницу, принялся читать.

– Ну! Тут он, знаете, пишет о домашних делах. Я просил его разузнать: вышла ли пенсия Аграфене Львовне и будут ли приняты ее сыновья на казенный счет. А вот!.. «У нас теперь идет студенческий бунт в полном разгаре. Третий день собираются студенты на университетском дворе и в аудиториях; шумят, галдят, свистят, лекции почти прекратились. Сегодня вся эта толпа вломилась в профессорские комнаты с твердым намерением объясниться и нагрубить попечителю. (Воображаю, хорошо бы было это объяснение! Вероятно – кулачное!) Но мы с опасностью собственных боков отстояли И-ва. Я, Бабст, Ешевский и Д-в, предстали пред бушующей толпой. Ешевский широко раздвинул руки и сказал: „Вы, господа, можете дойти до попечителя только через нас самих! Стыдитесь! Вы забыли, где вы!..“ – И толпа угомонилась и понемногу разошлась».

– Ну, что вы об этом обо всем скажете, голубчик?..

И он смотрел на меня вопросительно своими добрыми глазами.

Мне необходимо было пробыть в Самбуновке несколько дней. На мне лежала обязанность секретаря нашего маленького кружка, и я вел все его дела. В этих делах все фамилии были вымышлены. Точно так же и мы, члены кружка, назывались вымышленными именами. Я фигурировал под именем Алпакова, Павел Михайлыч – под именем Сиятелева. Вся эта псевдонимика была принята нами с тройною целью. Во-первых, имена наши не были известны ни обществу, ни правительству. Каждый трудящийся в кружке был застрахован, что его благие благотворительные дела останутся в тайне. С другой стороны, к нам свободно обращались те, которые стыдились, чтобы их расстроенные дела или скандальные случаи не сделались известными обществу.

Все, о чем я тогда должен был переговорить с Павлом Михайловичем, можно было покончить в час или два; но я всегда пользовался случаем пробыть в Самбуновке как можно дольше, привязавшись ко всякому удобному и неудобному случаю. В этой семье мне было удивительно приятно и легко. Притом в последнее время я получил страсть к рыбной ловле, а Павел Михайлыч был закоренелый, исконный рыбак. Он даже пробовал устроить рыболовное общество, но эта затея не выгорела.

Как всегда, мы вставали рано, до света, и отправлялись с ним пешком через сад за деревню, к мельничному пруду, который был на реченьке Самбуновке, ловить громадных окуней и лещей. В саду был другой, большой пруд, устроенный на той же речке, но, неизвестно почему, рыба в нем держалась только мелкая.

Помню, на другой день моего приезда было пасмурное и довольно холодное утро. Мы вышли часу в пятом, так что солнце еще не всходило. Проходя по большой аллее, я приметил в боковой липовой аллейке Жени, удивился, что она так рано поднялась, и спросил Павла Михайловича:

– Что Жени у вас рано встает?

– Нет! Напротив, мы всегда с ней ссоримся за то, что она поздно поднимается… Я доказывал ей, как это вредно в молодых годах – предаваться изнеженности… Я вот почему до сих пор и бодр, и крепок? А ведь мне уже много за 60 лет… Потому, родной мой, что я встану в четыре часа… и под холодный душ… Вода со льдом… как оботрешься, так точно десять лет с плеч долой… прыгать, плясать хочется… Право!..

– Я на минутку вас оставлю, – сказал я. – Мне только хочется сказать два слова Евгении Павловне… Идите… Я быстро вас догоню.

– Как! Разве она встала? – удивился он.

– Да, встала.

И я бойко повернул и зашагал через куртины прямо к тому месту, где мелькали белое платье и синий ватерпруф Жени.

Дело в том, что я вербовал ее в наш кружок. (У нас никто не мог поступать в члены кружка иначе как по собственному искреннему желанию, а не по принуждению извне.) Мне казалось, что она была на пути к этому желанию и уже готова была сказать «да». Вчерашний приезд и разговор Саши, с которым она была дружна, могли расстроить это намерение.

– Здравствуйте! – сказал я, подходя к ней. – Что вы как рано поднялись сегодня?

И я с удивлением смотрел на ее изменившееся лицо. Оно было бледно. Прелестные глаза красны, заплаканы. Она, очевидно, не спала ночь…

Она молча протянула мне свою маленькую хорошенькую ручку и пожала мою.

– Так, – сказала она, грустно… – Тяжело жить на свете.

– Почему вдруг налетело на вас такое разочарование и пессимизм?

– Я почти не спала ночь… Вчера проснулось во мне многое, что спало так безмятежно и что вы хотели усыпить…

– Что такое?..

– Сядемте здесь… У меня голова кружится…

И она опустилась на скамейку.

– Меня ждет Павел Михайлыч, – сказал я.

– Ну так идите!.. Я не задерживаю вас.

– Скажите мне… так… вкратце… Что это с вами? А то я буду мучиться и не поймаю ни одной рыбы.

Она не вдруг ответила.

– Мы живем неправильно! Вот что! – сказала она вдруг, в упор, как бы выстрелила… Все, весь строй общественный, все – неправильно, неверно… И вот откуда все неустройства и расстройства, от которых жить тяжело… да и скучно… Невыносимо скучно!.. – И она посмотрела на меня глазами, полными слез.

– Это вам Саша натолковал, – брякнул я.

– Ну, кто бы ни натолковал, но это верно!

Я быстро присел на кончик скамейки.

– Мне теперь некогда, – сказал я, – а ужо вечером позвольте потолковать обстоятельно с вами… а теперь вот вам программа моего толкования, во-первых (и я загнул один палец), в том, что нам скверно жить, виновато само общество. Его распущенность, лень, бесхарактерность; во-вторых, никакие внешние условия – заметьте это – не мешают никому жить настоящей общественной жизнью… в-третьих: modus vivendi, то есть как жить – нам указано свыше, верховным, неземным законом, но мы его знать не желаем…

И я быстро вскочил со скамейки и почти бегом побежал к мельничному пруду…

– Что она так рано поднялась? – спросил меня Павел Михайлович.

– Саша ее взбудоражил. Он, кажется, и здесь намерен производить революцию.

– Господи, помилуй! Надо это на первых же началах образумить… Дорогой мой! Вы мне поможете… Мне, знаете ли, трудно, очень трудно вмешиваться в интимные дела молодежи… У них мысль гвоздем засела, что «в старые мехи не вливают молодого вина» и что из старых мехов ничего нового и верного не потечет, а вы… того… еще стоите на рубеже…

– Вы говорили, – спросил я, – ей или ему об основаниях наших кружков?

– Так… знаете ли, вскользь, при случае… Ведь вы знаете, что каждого надо подготовлять исподволь… Тут дело не убеждения, а больше веры… Дело сердца.

– Я вижу, что ей надо раскрыть всю программу. Именно потому, что это дело сердца… И я попробую сегодня же это сделать.

– Сделайте, сделайте! Родной мой!.. Неужели мне на старости лет судил Господь потерять их обоих?..

Он умолк и задумался.

– Павел Михайлыч… Где ваш поплавок?

Он встрепенулся, потащил… леса натянулась, загудела… И через нисколько секунд огромный лещ был вытащен на берег.

Помню, в тот день я говорил с Жени.

Она почти целый день спала, даже не обедала с нами, чего никогда не случалось в семье Павла Михайловича. Всегда все аккуратно и весело собирались к обеду.

Теперь все были грустно настроены. Саша смотрел на всех полководцем, высоко приподняв брови. Анна Николаевна охала и вздыхала. Даже Бетти присмирела и не возилась с Маклаем.

Уже смерклось, когда Жени сошла вниз в залу и уселась у окна. Вечер был пасмурный и холодный. Я подсел к ней.

– Ну-с! – сказал я. – Теперь я могу потолковать с вами, если вы желаете.

– Послушайте, – сказала она, быстро обернувшись ко мне. – Долго ли еще будет продолжаться этот гнет и борьба? Этот белый террор?

– Какая борьба? Какой террор? – удивился я.

– Ах! Боже мой… Разве вы не видите… Крестьянам земли не дают и не дадут…

– Вы ошибаетесь, – перебил я, – землю дали, дают и еще дадут… Нельзя все вдруг…

– Да! Дают!.. На тебе Боже, что нам не гоже!

– И в этом вы ошибаетесь… За наделами будут строго следить… целый институт мировых посредников будет наблюдать за этим… Вы все торопитесь… Нельзя произвести громадную реформу вдруг… по щучьему велению, как в сказках.

– А надо постепенно? – спросила она насмешливо.

– Да, постепенно и последовательно.

– Много еще будет таких недоразумений, как в Бескрайном?

Это было соседнее село, в котором военной команде привелось усмирять волнение ружейными залпами.

– Я не знаю, много ли, мало ли… Но убежден, что это один из многих несчастных случаев, где невежество крестьян столкнулось с неблагоразумием и трусостью распорядителей.

– Вот вы увидите, что наконец… они все, все, все поднимутся и мы дождемся до второй, ужасной Пугачевщины…

– Полноте! Разве мы живем при Екатерине?.. Разве можно сравнивать те времена с нашими?..

– И можно, и должно… Это мы все воображаем, что мы далеко отошли от времен Екатерины, а в сущности, одно и то же… Точно так же живем не рассуждая и нисколько не заботясь о том, как живется людям внизу… Только бы хорошо было жить нам… наверху… Каждая наша забава, каждая игрушка оплачивается горем и трудом народа, а мы пиршествуем и ни на минуточку, ничуточки не задумываемся, как мы живем.

– Послушайте, – перебил я ее. – Вы, может быть, и правы, отчасти… правы… Действительно мы живем и не думаем, как и почему мы живем… Мы проходим «темный путь» истории… Но чтобы выйти обществу на прямую, светлую дорогу, необходимо поднять силы и разумения самого общества… Поверьте, что все внешние условия здесь ни при чем.

– Как ни при чем?.. Дайте обществу свободу, развяжите ему руки. Дайте ему возможность думать и действовать, а то оно связано гораздо сильнее, крепче, чем те крепостные души, которых теперь освобождают…

Я отрицательно повертел головой и взял в обе мои руки ее холодную маленькую ручку.

– Ничего из этого не будет… Ничего! Хорошая моя! Поверьте мне… Меня занимал этот вопрос и сильно занимает до сих пор. Я много над ним думал, наблюдал, изучал, и… поверьте здесь моей опытности… Если б можно было сразу перевернуть мозги общества… а главное… его стремления и желания… Если б был какой-нибудь рычаг, который бы мог это сделать… Тогда… так… Но ведь сказочных вещей и чудес не бывает… То, что испорчено по натуре своей, то, что портилось воспитанием, образованием… и не знаю, чем еще… Портилось многие годы, целые века… Того нельзя… так… вдруг… По мановению волшебного жезла… Ведь вы согласны с этим?.. Согласны?

– Ну, ну что же дальше?..

– А вот что! Надо исправить общество… Надо отделить здесь дурные элементы от добрых… Надо выбрать колосья пшеницы, которые теперь бессильны и затеряны между плевелами.

– Если хотите пользоваться жатвой, – перебила она, – то сожните сперва и пшеницу, и плевелы, и потом выбирайте… Так учил Христос!.. И так и надо делать…

– Послушайте, – сказал я, – не будемте прибегать к сравнениям… Comparaison n’est pas raison…[72]

– Вы сами сравнили…

– Ну, виноват… Не буду!.. Вы, может быть, согласитесь, что мы страдаем от бесчеловечия… Уничтожение крепостного права есть первая попытка выйти из этого бесчеловечия. И та идет сверху… от одного лица, и ту встречают с сочувствием немногие, весьма немногие из общества… из его интеллигенции… Для купцов… согласитесь… это все равно, будут ли крепостные или нет. Для чиновников, для служащих, для воинства… тоже все равно… Мы, дворяне, издавна привыкли себя считать за передовиков.

– Напрасно!

– Совершенно верно!.. Совершенно напрасно!.. Ошибочно!.. Но тем не менее мы считаем себя передовым интеллигентным, просвещенным, привилегированным сословием. И посмотрите, много ли найдете между нами не крепостников?.. Либералы найдутся… Найдется немного таких, которые ждут от уничтожения крепостного права благ в будущем для них же самих, улучшения экономических условий. Но много ли между нами найдется «людей» – в точном и широком смысле этого слова… Много ли есть лиц, которые смотрели бы на других как на своих младших или старших братьев и понимали, что значит жить человечно… Очень мало!.. И вот этих людей надо отыскать и собрать воедино…

– Что же из этого будет?..

– Будет ядро… Будут кружки, центры, которые наконец разбудят и направят все общество на верный, правильный путь…

Она сомнительно покачала головой.

– Да! Да! Не сомневайтесь! – вскричал я. – Это более трудный, медленный, но верный путь. Необходимо привести общество к единению, связать его воедино, и теперь самый удачный момент для этого сплочения. Теперь все в брожении. Старое ошеломлено новыми веяниями. Новое полно сил… Идет закваска нового здания… нового организма… И вот в тиши, совершенно в стороне от этого брожения возникнут центры, кружки – будущая общественная сила, связанная плотно…

– Да чем же вы ее свяжете?

– Чем?.. Тем, что всегда и все связывает – любовью.

Она широко раскрыла свои прелестные темно-голубые глаза и посмотрела на меня с недоумением.

– Я вас не понимаю, – тихо сказала она.

– Как же не понимаете?.. Ведь девизом того идеала, к которому стремилась и до сих пор стремится французская революция, было: «Свобода, равенство и братство». Ну, вот это самое братство и есть стремление наших кружков… Вы подумайте, поймите: что такое «братство»? «Возлюби ближнего твоего как сам себя…» И если человечество когда-нибудь будет в состоянии выполнить и повиноваться этому высшему закону, то все члены его будут любить друг друга… Непременно! Непременно!

– Можно быть человечным и без любви.

– Никогда!.. Это будет ложная человечность… Это будет внешняя, искусственная человечность… Из придуманного принципа… Здесь необходимо не холодное исполнение правила, а любовь, симпатия, влечение…

Она пожала плечами.

– Как же я могу любить человека, который мне не нравится? – спросила она.

– «Человек» вам всегда будет нравиться. Поверьте мне! И вы всегда будете любить его, хотя бы он был уродлив и безобразен, как смертный грех… Если же вы не любите его и не нравится он вам, значит, он «не человек», значит, в нем есть уродливые, несимпатичные, «бесчеловечные» черты, которые вас отталкивают. Поверьте, что это так!

Она покачала головой.

– Братство не может быть без свободы, – сказала она. – Оно немыслимо без свободы и без равенства. Равенство – это первое условие.

– Помилуйте! – вскричал я. – Это недомыслие, утопия… Равенства нигде нет… Могут быть равные отношения, например, к закону; но равенства нет, ни в смысле физическом, ни в смысле умственном. Если б оно было – то не существовало бы ни дураков, ни гениев. Помилуйте!..

– Но равенство должно быть в смысла имущества, чтобы не было бедных и богатых.

– И это утопия… Противоестественная утопия. Если природа распределила неодинаково способности, таланты и ум, то как же общество будет поровну делить свои богатства?! Нет! И притом, поверьте мне, что не в богатстве сила. Равенства имуществ никогда не будет; но будет равенство образования, привычек, условий жизни. Это действительно будет рано или поздно. Но для этого опять нужна человечность. Нужно, чтобы человек любил своего брата и делился с ним чем только может.

– Да ведь было же имущественное равенство.

– Когда? Где?!

– А в первых христианских, апостольских общинах. Разве вы забыли?

– Так ведь там было равенство образования, жизни…

– Нет, там были люди из разных слоев общества. Были образованные и необразованные.

– Неужели вы хотите, чтобы все были необразованные… обратились бы к простой жизни?

Она удивленно посмотрела на меня.

– Нет, я хочу только, чтобы не было бедных и голодных; чтобы каждый трудился.

– Так для этого не нужно равенства. Ведь это чисто финансовый вопрос. Поднимите общий имущественный уровень государства, и бедных не будет.

Она повертела головой.

– Для того чтобы поднять народные богатства, нужно, чтобы управление народным хозяйством шло нормально, правильно.

– Да, это желательно, весьма желательно; но до тех пор, пока люди будут лезть к богатству, к пресыщению, к мамоне, до тех пор никакое управление и никакое правительство ничего не в состоянии сделать. Поверьте мне, добрая моя – если бы можно было одними законодательными мерами устроить общество или государство, то оно давно бы устроилось… Сколько было мер против взяток и лихоимств?! Петр дважды повесил Гагарина, Анна Иоанновна казнила Волынского. И что же?.. Разве это устрашило? Зло вызывает зло и никак не может сделать добро. Это всем известно. Это истина! Если закон нравится, его будут исполнять. Если же нет, то его обойдут. Как бы ясен и точен он ни был, поверьте, найдутся тысячи средств и способов его обойти. Вы знаете, что фарисеи обходили закон, и какой закон… божественный! А уж наши земные законы – никто и за грех не считает обойти. – И я махнул рукой.

– Что же делать? – спросила она.

В комнате давно уже было темно. Дверь скрипнула, и тихо вошла Анна Николаевна.

– Что это вы впотьмах сидите? Что не скажете, чтобы лампу зажгли?

Она неслышными шагами подошла к Жени, погладила ее по голове. Взяла ее голову, обняла и крепко поцеловала, и я видел, как при этом в слезинках, выступивших на ее глазах, заблестел угасающий свет догоравшего зимнего вечера.

– Не думай, родная моя, – прошептала она, – не слушай смущающих. Люби и верь! Мы ведь все… и отец, так крепко, крепко любим тебя. Каково нам будет потерять тебя! – И она припала к ее плечу и заплакала.

Жени схватила обе ее руки и начала их целовать.

Я быстро встал и вышел.

Я был доволен. Мне, кажется, удалось образумить ее, вернуть на путь истинный или, по крайней мере, забросить сомнение туда, где была твердая вера и недумающая прямолинейность.

Вечером она долго спорила с братом и с Семеном Никитичем Варуновским, довольно пустым крикуном, сыном богатого помещика-соседа, недоучившимся недорослем.

Помню, спор этот был наверху, на антресолях, в комнатах молодежи – и на весь дом раздавался отчаянный крик Семена Никитича:

– Да здравствует разум! К черту сентиментальность и миндальничанье!

К вечернему чаю сошли все вниз, сошла и Жени. Она остановилась несколько на пороге столовой; подле меня был пустой стул. Она прямо подошла, села на него и взглянула на меня с улыбкой своими ясными, добрыми глазами. Я почувствовал при этом то радостное чувство покоя и довольства, которое, кажется, всегда поднимается в сердце каждого человека, когда другая душа подает ему сочувственно руку.

Вечером, после ужина, я вошел вместе с Павлом Михайловичем в его кабинет и сказал ему:

– Мне, кажется, удалось поколебать ее. Теперь вы можете действовать. Исподволь, понемногу, раскройте ей программу наших кружков. Мне кажется, она будет нашей.

– Дай-то Господи! – сказал старик и перекрестился на образ большим крестом.

Через несколько дней я оставил Самбуновку и по отвратительной дороге, испортившейся от постоянных дождей, вернулся в К.

К…е общество я нашел в возбужденном состоянии. Началось движение в Польше и еще резче разделило всех на два лагеря и разодвинуло их дальше друг от друга. Большинство верило в силы России.

– Мы их, бунтовщиков заядлых, опять в рог согнем, как в тридцатых годах! – повторял Мелькунов.

– Началось! Началось! Батенька! – говорил таинственно наш предводитель дворянства. – Вот откуда грядет наша казнь и наше спасенье!! Оттуда, где лежит наш грех… 1772 года… Неправедное дело всегда наказывается! И за злом, с небес, следует благо!.. Мы получим свободу от Речи посполитой… Что же вы не радуетесь?! – закончил он.

Но радоваться, разумеется, было нечему. Я видел только одно, что наше дело, дело «кружков», усложняется и отодвигается в неопределенное будущее.

– Вы знаете, – прибавил Мелькунов, таинственно, полушепотом, – что вся наша молодежь, та, которую так подло выбросили из университета, отправилась с радостью туда, в центр движения, на поле действия, в лагерь «повстанцев».

– Полноте! – вскричал я. – Разве это возможно!

– Да! Да! Я это слышал от Литвинова.

На деле оказалось, что ничего этого не было и ничего этого он не слыхал. Наша молодежь занялась восстанием, так сказать, теоретически. Многие вернулись в университет, собирались, таинственно совещались и с жадностью следили за газетами.

Восстание разгоралось – и в нашем обществе этот пожар усилил враждебные отношения. Оно снова заволновалось, но глухо, таинственно. И в это самое время, как удар грома, упала резкая статья «Русского Вестника», которая открыто и энергично нападала на наших заграничных эмигрантов. Ультралибералы с пеной у рта ругали Каткова и Леонтьева; псевдолибералы задумались и присмирели; консерваторы и патриоты подняли головы и сплотились. Борьба обострилась – но, но крайней мере, общество вышло из неопределенной пассивности и бросилось в ту сторону, куда тянули его скрытые симпатии.

В это время я получил письмо. Его принесла какая-то странница и передала моему человеку.

Когда я взглянул на почерк этого письма, то что-то кольнуло меня в сердце… Почерк был слишком хорошо мне знаком. Письмо было от Лены. Я быстро, лихорадочно сорвал конверт. Развернул письмо дрожащими руками и принялся читать его, но слезы застилали глаза, и строки прыгали перед ними. Вот что писала она:

Когда я сквозь слезы дочитал это письмо, то дорогой образ милой девушки снова предстал передо мною. Он не побледнел в моем сердце, нет! Он окружился каким-то тихим, святым ореолом.

В ее вопросе, совершенно естественном, хотя несколько наивном (как же я мог узнать, когда кончится междоусобица!), мне послышалось совсем другое, что так нежно, призывно ласкало мое сердце. Я подумал: раз она выйдет из стен монастыря и на ее чуткое сердце пахнет иная, свежая, здоровая жизнь, то она – разумеется, под усиленными просьбами и уговорами с моей стороны – не захочет снова вернуться в темный гроб и похоронить себя вторично…

Мечты одна другой отраднее и светлее заволновали мою голову и разогрели уснувшую любовь. Я день и ночь думал об одном: как вырвать Лену из стен монастыря, как воскресить в ней жажду жизни и привлечь ее к нашему светлому делу – привлечь эту глубокую, восторженную натуру… Я считал это дело далеко выше, святее ее монастырского эгоизма. Я хотел тотчас же написать ей, вылить все мои мечты и мои горячие чувства… Но обдумав, сжег письмо и решил ехать самому.

На другой же день я довольно легко получил месячный отпуск, достал и подорожную, но в то время, когда я укладывался и уже послал за лошадьми, дверь в мой кабинет отворилась и в комнату вошел Павел Михайлыч.

Он вошел закутанный, в теплом пальто, обвернутый шарфом – бледный, исхудалый.

– Павел Михайлыч! Вы ли это?.. Что с вами!..

Он молча обнял меня, припал к плечу и заплакал.

– Что с вами, дорогой мой?! Что такое случилось? Господи!

– Они убежали!.. Покинули нас!

– Кто?

– Они… Александр и Жени…

Я всплеснул руками.

– Может ли это быть?.. Куда ж они убежали?.. Расскажите… Сядьте, родной мой… – И я усадил его на кресло. Он задыхался и дрожал. – Не хотите ли воды?

– Дайте!.. У меня в горле пересохло. Я прискакал на почтовых, все кричал, погонял ямщиков… Надо торопиться.

– Когда же это случилось?

– На прошедшей неделе, в пятницу… Меня как обухом… Я свалился, жена тоже… Только вчера встал – а она еще лежит… в жару… Не знаю, что будет?.. – И он закрыл глаза и как-то беспомощно заплакал, как маленький ребенок.

– Не расстраивайте себя!.. Полноте!.. Надо быть твердым.

– Родной мой! – вскричал он и схватил мою руку обеими руками. – Помогите! Я просто потерял голову… Я не знаю, что делать и что с нами будет? Ведь оба… оба… бросили нас… И из-за чего началось. Из-за пустяков… 8 мая, вечером, жена хотела отслужить всенощную… У нас ведь всегда служили… Память отца жены… Послали за священником, Александр услыхал и принялся резонировать… Это, говорит, помещичья отсталость; «темное царство». Мало церкви… Еще на дом попов приглашать… Чадят везде ладаном… Меня, знаете, покоробило, но я хладнокровно говорю ему: мы прожили век с теплой верой в помощь угодников Божьих… И теперь под старость нам трудно, невозможно… переменить убеждения и веру, ведь ты проповедуешь же свободу вероисповедания и совести… И точно его кто-нибудь укусил… Покраснел весь… с сердцем говорит: вы, говорит, прожили весь век, не рассуждая… дикарями… и еще хвастаетесь своим обскурантизмом… Нечего сказать, хороша твердость убеждений… каждый человек стыдился бы такой твердости, а вы хвастаетесь! И знаете ли, побледнел… ходит, бегает по комнате из угла в угол, точно дикий зверь… Ну, говорю я, Александр, рассуждать с тобой нам не о чем и не для чего… Молю Бога, чтобы он вернул к тебе разум, а я остаюсь при моем рассудке… Ушел, хлопнул дверью, и с этого вечера началось… Сперва не говорил со мною и с матерью… а потом далее избегал меня… Придет всегда поздно и обедает отдельно с Жени… И она ведь с ним… тоже… со мной и с матерью не говорят… Ну, посудите сами, легко ли нам, дорогой мой!.. Чем мы провинились?.. Жена раз вечером застала ее одну… У нас ведь был клуб якобинский… Этот болван Варуновский, и еще набралось даже не знаю кто и откуда. Пьют, едят, кричат и нас в грош не ставят… Только недели две как освободили… Пришла жена, говорит: «Женечка! – А сама плачет и на колени… опустилась перед ней. – Ты всегда была добрая… Ведь ты наше сокровище!..» Вскочила, побледнела. «Я, – говорит, – вы знаете, не переношу чувствительных сцен». Схватила шаль, накинула и вон из комнаты. Вот что значит, дорогой мой, сердце окаменеет.

– Как же они убежали? – спросил я…

– Убежали ночью… Мы встали поутру… А Петр и говорит: Павел Михайлович, у нас неблагополучно… Что такое?.. Вчера, говорит, в первом часу Александр Павлович и Евгения Павловна… уехали… Как уехали?! Точно так; собрались совсем по-дорожному… за углом сели в кибитку и уехали… Меня, знаете ли, так сразило, просто сразило… Бросился я наверх… а там все чисто и пусто…

И он зарыдал…

– На столе, знаете ли?.. На столе… лежит лист бумаги, и на нем написано… крупными словами (заметьте, это в насмешку над нами, что мы, дескать, мелкого письма не прочтем) написано: «Мы уезжаем, так как жить нам с вами противно и тошно… Желаем вам всякого благополучия и побольше ума». Подписались: Александр и Евгения…

– Что же вы, искали, узнавали? Куда они уехали?

– Сейчас же бросился… к Варуновскому и ко всем… Посылал, разузнавал… Как в воду канули… Ничего… Ничего!.. Ни слуху ни духу! Родной мой! Помогите. Я просто голову потерял!.. Я, знаете ли, думаю, – сказал он шепотом, – не убежали ли они… туда.

– Куда? – спросил я.

– Туда, к повстанцам… Там теперь недостаток в офицерах…

– Это ведь можно сейчас узнать.

– Как! Родной мой, научите…

– Справиться на городской станции… Взяли ли лошадей такие-то по подорожной на московскую дорогу?

– Правда! Правда! Едемте…

– Да! Но как же?.. Я послал за лошадьми.

– За какими лошадьми?

И тут только он оглянулся и обратил внимание на выдвинутый чемодан и на разложенные вещи.

Я в немногих словах передал ему, куда и зачем я собирался.

– Как это счастливо, что вы еще застали меня, – сказал я.

– Как же это вы? Нет, родной мой! Поезжайте! Поезжайте!.. У каждого из нас свое горе, своя забота.

– Нет, я не поеду… Горе ваше должно быть моим горем… Видно, судьба не судила…

И я посмотрел на его доброе, растерянное, страдальческое лицо и быстро начал надевать саблю и набросил китель.

Мы съездили на станцию. На станции никакой подорожной на их имя не было записано. Съездили к полицмейстеру, который был знаком и мне, и Самбунову. Но никаких разъяснений и советов от него не получили.

Мы положительно не знали, куда обратиться, где искать беглецов. К этой тяжелой неизвестности у меня присоединялось мучение за мою милую Лену. Мне казалось, что каждый час, каждая минута промедления здесь может быть пагубной для нее. Я вспоминал тяжелый удар ее пострижения. Всю сцену в монастырской церкви. И мне казалось, что меня кто-то зовет, что-то тянет вырвать ее скорее из темной жизни, из монастырского гроба.

Целый день мы мыкались с Павлом Михайловичем. Ездили по его родным и знакомым, отыскивая везде совета, указания. Но все было напрасно. Одни читали длинные наставления, как следует строго и сурово держать детей в страхе Божием; другие говорили, что в настоящее переходное время с детьми надо быть очень осторожным и снисходительным!..

Поздно ночью мы вернулись домой. Павел Михайлович остановился у меня и уснул в зале, на диване. Я долго слышал, как он охал, стонал и возился.

На другой день он поднялся ни свет ни заря и уж собрался в дорогу.

– Куда же вы?! – удивился я.

– Да к себе, дорогой мой. Будь что будет! Его воля святая. Боюсь, как там у меня жена… Ведь она еле жива. Так нас сразил этот громовый удар.

Тарантас его стоял уже заложенный. Я простился с ним, усадил его и тотчас же начал собираться и послал за лошадьми.

Все или почти все у меня было уже уложено. Нетерпение томило меня. Я поминутно подбегал к окнам – не ведут ли лошадей?

Наконец мне удалось вырваться из города, и я перекрестился. Погода была ясная и теплая, и дорога была хорошая.

Я ехал почти с теми же чувствами, как тогда, четыре года тому назад, скакал из Севастополя. Правда, я теперь не бросал по золотому на водку, но так же убеждал ямщиков, уговаривал, бросал по полтине и даже по рублю на водку, и чем ближе подвигался к Холмогорам, тем сильнее и сильнее мучила меня неизвестность.

По временам я спрашивал себя: да зачем же я так спешу? Ведь ничто не переменится: приеду ли я неделей и даже целым месяцем позже. Но мысль, что может быть… вот… вот… она уж уехала на место восстания… что я уже не найду ее в Холмогорах. Одна эта мысль приводила меня в испуг и в сильный гнев, и я сулил ямщикам по целковому на водку.

На пятые сутки безумно скорой езды я въезжал в Холмогоры. Здесь только что начиналась весна. Везде еще лежал глубокий снег. Деревья стояли с набухшими почками, и только одни вечнозеленые ели не меняли своего неизменного колючего убора.

Я остановился у прежнего хозяина. Меня встретили с распростертыми объятиями и лобзаньями, как старого знакомого. Да и я сам был как-то особенно весело настроен.

– А сестричка твоя, слышь, – заговорила хозяйка, – все недомогает. Такая стала болезная.

– Что же с ней?

– Да все хворость нелегкая привязалась… С самого Покрова, слышь, болеет… Исчахла вся…

– Ведь она собиралась туда? В Польшу?

– Не слыхала я, свет ты мой, не слыхала.

Я быстро переоделся. Наскоро выпил чай с густыми сливками и отправился.

Почти бегом дошел я до монастыря, перескакивая через лужи или утопая в снегу. Монастырь смотрел еще серее и противнее. Я постучал в ворота.

Та же убогая сестра с молитвой отворила калитку и, прицокивая, спросила:

– Цово тебе?

И та же «мать Агапия» отозвалась на ее зов и подошла ко мне.

– Здравствуйте, мать Агапия! – сказал я, приподнимая фуражку. – Не узнаете меня?

Она как-то удивленно или испуганно отступилась от меня.

– Вы что же, к сестрице?.. Наведаться!..

– Да! Спросите мать игуменью.

Она смотрела на меня и не двигалась.

– Надо, чай, пойти спросить? – проговорила она тихо, смотря на привратницу, как будто недоумевая, идти или нет. Потом быстро обернулась и заковыляла. Я машинально пошел вслед за ней.

В сенях она остановилась.

– Вы побудьте тутот-ка, в сенцах-то, а я пойду спрошу…

– Пожалуйста, поскорее.

– Сейчас.

Она опять заковыляла, а я остался в сенцах и затем прошел в хорошо знакомый широкий коридор.

«Вот! – подумал я. – Четвертая дверь налево. Это ее дверь!..» Сердце сильно билось.

Ждать мне пришлось довольно долго. Я начинал терять терпение. Меня била лихорадка. Я уже прохаживался несколько раз по коридору, осматривал образки над дверями и останавливался перед заветною дверью.

– «Постучать или просто войти?.. Обрадуется или нет?.. Испугается… Что же они не идут?.. Поганые монастырские черепахи!.. Я наконец и скандал учиню».

В это время из глубины коридора вышла мать Агапия и с ней еще две монахини.

Тихо и робко они подошли ко мне и остановились молча, как раз перед дверью кельи Лены.

– Что же, – спросил я, – можно видеть?

И я уже протянул руку к двери.

– Да ее тут нетути, – проговорила торопливо мать Агапия и прислонила к двери руку.

– Где же она?..

– А в церкви уж.

– Молится?

Она ничего не ответила и пристально посмотрела на меня.

– Что же? Сойдемте в церковь. Ведь можно в церковь-то войти?

– Вот, – сказала она, указывая на рядом стоящую монахиню. – Сестра-сторожиха с ключом.

И «сестра-сторожиха», маленькая, худенькая, вся сморщенная и бледная монахиня, показала мне ключи, как бы в удостоверение, что она действительно «сестра-сторожиха».

– Зачем же церковь-то заперта? – спросил я. Но все три монахини, молча переглянувшись между собою, пошли по коридору. И я пошел за ними.

Вдруг «мать Агапия» быстро обернулась и спросила меня:

– Вы зачем же вдруг так приехали?..

– Я письмо получил… от сестры.

– Она вас звала?.. Проститься, что ль, хотела?

– Как проститься?.. Разве она уж уехала?

– Уехала! Х-м! – проворчала басом третья сестра, низенькая и толстая – точно черная глыба.

– Она ведь болела… Сильно болела… – начала мать Агапия. – Все ей плоше и плоше было. Целую зиму изнемогала… А тут, значит… к весне-то… Начала в путь собираться… в Польшу…

И она вдруг замолчала.

– Что же?.. – спросил я.

Но тут все три монахини остановились. Мы вышли уже на двор, а «сестра-сторожиха» как-то грустно покачала головой и тихо прошептала:

– Ах ты, болезный, болезный! Ницого-то не знаш, не ведаш. Горе како!

Ужасная догадка вдруг представилась мне так ясно, и сердце мучительно сжалось.

– Что же она?.. Умерла!.. – вскричал я, и голос у меня ослабел и оборвался.

– Вцера… в 10 цасов ноци преставилась… – тихо и внушительно проговорила мать Агапия и быстро зашагала вперед вместе с другими монахинями. Точно все они вдруг обрадовались, что тяжелое слово выговорено.

Я также пошел за ними, но в глазах темнело и голова кружилась. Я спотыкался…

Помню, я старался смотреть равнодушно кругом на тонкие голые рябины монастырского сада; на худую кошку, широко шагавшую по сугробам и лужам и отряхивающую свои лапки; на галок, сидящих целым длинным строем на длинной крыше. Я старался отвлечь мое внимание, рассеяться, но боль сердца не унималась.

Мы подошли к низенькой церкви, и «сестра-сторожиха» начала отпирать двери.

– У нас, знацит, тут другой есть ход-то – крытый, – толковала мне мать Агапия. – Да теперь там неслободно… Пройтить-то нельзя.

Я не понимал, что такое и для чего она мне толковала.

Ключ завизжал в замке, два раза щелкнул, и «сестра-сторожиха», прошептав: «Господи! Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!» и перекрестясь, тихо отворила дверь.

Мы вошли под своды низенькой темной церкви. Это была та же церковь, в которой постригали мою Лену. Меня обдало морозным, могильным воздухом. Шаги мои глухо отдавались под сводами.

– У нас, знацит, – заговорила опять шепотом мать Агапия, – сестра постоянно цитает… над усопшей-то… да теперь отлуцилась в трапезу… Мы, знацит, церковь-то и заперли.

Я опять не понял ее толкования и смотрел на катафалк, стоявший посреди церкви, и на нем простой, деревянный, такой маленький, казалось мне, гробик.

Мы подошли к нему. На миг легкий туман застлал мне глаза. Я упал на колени и припал к полу. Я не чувствовал холода каменных, промерзлых плит, хотел молиться – и не мог. Я только повторял мысленно в глубине моего сердца, повторял одно и то же.

– Прости, молодая жизнь! Прости, дорогая душа! – А сердце было сдавлено холодными тисками. Я чувствовал, что задыхаюсь, и быстро приподнял голову.

На миг мгновенно мелькнули передо мной серые стены церкви, почернелые образа, огоньки свечей – и туманный свет в маленькие слюдяные окна, на которых еще лежал местами снег. Черная ворона пролетала мимо окон, и вдруг мне вспомнилось, как мы сидели с Леной, зимой, на крепостной стене, кругом лежал снег, и мимо нас пролетали черные вороны… Горло сжали слезы, я зарыдал и начал биться о холодные плиты…

– Не воротишь! Не воротишь! – думал я. – Неизменное, роковое свершилось… «Отовсюду же отбеже печаль и воздыхание».

Я поднялся, встал с колен и взглянул на ее бледное, исхудалое, восковое лицо. Она улыбалась, так тихо, покойно, точно во сне.

Вошла читальщица, подошла к аналою – и начала читать, мерным, гнусливым голосом.

Я нагнулся к телу дорогой моей. Тихо поцеловал ее холодный лобик… Слезы застилали мне глаза. Еще раз поклонился я в землю перед милым прахом, быстро поднялся, перекрестился и не помню как вышел вон из церкви. Слезы душили меня.

На дворе я опомнился, оглянулся. Подле меня шла мать Агапия и что-то говорила мне. Я только мог разобрать, что хоронить будут завтра.

– А сегодня после вечерни отслужат панихидку… а завтра после обедни отпевать будут…

Я ничего не ответил… И вдруг на меня нашло желание взглянуть на ее келейку, проститься и с ней, с этим последним уголком ее земной жизни…

Я спросил мать Агапию. Она замялась.

– Как же? Я не знаю, – сказала она… – Надо, чай, благословиться… Там ведь у нас ничего не прибрано.

– Тем лучше!.. – сказал я… – Пожалуйста. Проводите меня…

И мы снова вернулись в широкий низенький коридор. И снова я очутился перед низенькою дверью с образком наверху и хотел уже отворить эту дверь, как мать Агапия торопливо приперла ее и быстро проговорила:

– Погодите, погодите маленько… Я духом сбегаю… Спрошу… Так-то нельзя…

И она пошла торопливо спрашивать позволения, а я снова остался ждать перед заветною дверью.

Сердце мое как-то тоскливо ныло… И голова кружилась.

Мать Агапия быстро вернулась, подошла, запыхавшись, к двери кельи, распахнула ее и сказала:

– Пожалуйте!

Она вошла вместе со мной и перекрестилась перед иконой.

В первой комнате кельи был полный беспорядок. Стулья были сдвинуты, валялось белье, ветошки, мыло – было наплескано. В другой комнате, которая служила спальней и молельней, стояла вместо кровати простая скамейка.

– А кровать уж верно вынесли? – тихо спросил я.

– Нет, – сказала шепотом мать Агапия. – Она ведь в гробу спала… Вот в том гробике, в котором теперь лежит… Это она к схиме изготовлялась… Подвижница ведь была… Великая подвижница… – И мать Агапия перекрестилась большим крестом перед божницей… – По целым ночам, слышь, на коленках простаивала… а в среду и пяток пищи не принимала… Мы так все за святую и полагали ее. Великая подвижница!

Я подошел к киоту. В нем, кроме образов Божьей Матери, Спасителя и св. Ксении, стоял маленький образ Александра Невского и крохотный образок, в серебряной ризе, св. Владимира Равноапостольного.

При взгляде на этот образок у меня сжалось сердце…

«Она любила меня, – подумал я. – Любила до конца подвижнической жизни!..» И я чувствовал, как холодели мои руки и спазмы сдавливали горло…

Я отвернулся и шатаясь вышел в другую комнату. Мне хотелось бежать, но на маленьком столике перед окном лежало какое-то неоконченное письмо.

– Это она начала… какое-то писание, – пояснила мать Агапия, – да так и не кончила… голубушка… свалилась.

Я подошел. Это было письмо ко мне.

Я едва дочитал эти недоконченные строки, написанные, очевидно, через силу, неровным, дрожащим почерком. Я рыдал, и прижав письмо к губам, выбежал вон.

Не помню, как я очутился на улице, как добежал до моей квартиры. Я чувствовал только, что порвалась и улетела последняя привязанность к земле. Мне хотелось умереть, убить себя…

«Мир погибает во зле. Он должен погибнуть во зле!» – твердил мне какой-то смущающий голос, и я чувствовал, как исчезала и последняя надежда, последняя деятельность, которой я теперь посвящал почти все свое время и все свои труды. Голова страшно кружилась и болела.

Я торопил моих добрых хозяев – скорее лошадей. Я укладывал все кое-как дрожавшими руками.

– А разве на похоронах-то не будете? – спросила меня хозяйка. – Ведь завтра хоронить-то будут?

Они уже знали все. Хозяин стоял тут же и печально смотрел на меня.

Я хотел что-то ответить – и не мог. Я бросился на грудь к доброй старушке и зарыдал…

– Болезный ты наш!.. Эко горе како!..

Через час я выбрался из Холмогор. Небо прояснилось, выглянуло солнце. Мне сильно захотелось вернуться… Взглянуть еще раз, в последний раз на прах ее, на ее, теперь святое для меня тело… Но я пересилил этот порыв.

«Предоставим мертвым хоронить мертвых!..» – подумал я. Притом меня страшно тянуло туда… К Павлу Михайлычу… «Делай доброе дело, Володя!» – вспоминалось мне. А разве это было не доброе дело – успокоить, утешить доброго старика и его семью?.. Наконец, мне хотелось быть подле него, чтобы укрепиться, чтобы его вера в наше дело поддержала и меня. У меня не было сил… «Мир погибнет во зле!» – «Он должен погибнуть во зле!» – твердил одно и то же горький, смущающий голос.

На другой день моего пути я почувствовал себя вполне утомленным, разбитым. Я упрекнул себя в том, что я не остался отдохнуть хоть на один день в Холмогорах. Но, несмотря на общую слабость и болезненность, я погонял ямщиков. Мне казалось, что я могу успокоиться только там, в Самбуновке.

«Если я расхвораюсь, – думал я, – то нигде не найду более человечного и радушного приюта, как там».

Самбуновка была в стороне от дороги, но я сделал 30 верст крюку, и на четвертые сутки, больной и разбитый, подъезжал к ее усадьбе.

Разумеется, все мне обрадовались и приняли как родного. Мы вместе оплакали мою потерю, и тотчас же Самбуновы поделились со мной их радостью. Они получили письмо от Жени. Она писала матери из Петербурга. Это письмо представляло дело побега вовсе не с такой резкой, грубой стороны, с которой описывал его Павел Михайлыч. – Очевидно, что Жени написала его не под влиянием ее брата. – Она относилась в письме к матери с нежностью, просила простить ее за побег и писала, что только там, в Петербурге, в центре «великого (!)» современного движения всей России, она может быть спокойна, что там у нее есть дело, которому она с радостью посвятит все свои силы.

Это письмо и Павел Михайлыч, и Анна Николаевна берегли как реликвию. Его знала даже Бетти почти наизусть. Анна Николаевна не могла читать его без слез и каждый раз, когда вынимала его, то тихонько развертывала его и затем снова точно так же бережно завертывала в бумагу и, предварительно поцеловав его, клала в свой портфельчик.

– Это ведь все, что осталось нам от нашей голубушки, – говорила она сквозь слезы и крестилась. – Господи, – говорила она, – спаси ее, помоги ей! Выведи, поставь ее на путь истинный!

Каждый день несколько раз возобновлялись со всяким заехавшим соседом или соседкой разговоры о ней. Строились предположения, как она там и чем занята.

– А если ее, матушка, схватят, да засадят в темную тюрьму? – говорила соседка.

И Анна Николаевна вся бледнела и крестилась.

Павел Михайлыч, очевидно, насильно втягивал себя в хлопоты по хозяйству. Я подмечал, как среди разгара этих хлопот он задумывался, хмурился и махал рукой управляющему Давыдычу или старосте Силантию.

– Ну! Это после, – говорил он, глубоко вздохнув. Очевидно, что горе невольно осиливало его.

Из дома как бы отлетала душа. Это был мертвый дом, мертвая семья. Все ходили грустные, говорили шепотом и не могли войти в прежнюю колею и привыкнуть к новому порядку. – Даже Бетти – всегда резвая, шаловливая, ни о чем не думающая – притихла. Раз я ее нашел наверху в датской. Она сидела на стуле и плакала. Увидав меня, она встрепенулась, вскочила и хотела убежать… Но я схватил ее и уговорил признаться: о чем плакала? Чего недостает?..

– Так!.. Жени нет!.. Скучно одной. – И она спрятала свое лицо на моей груди и разревелась.

Очевидно, надо было лечить эту общую болезнь целого дома. Но напрасно я прибегал к разным искусственным мерам. Страстная охота к рыбной ловле не действовала. Нередко я должен был несколько раз направлять внимание Павла Михайловича на поплавок, исчезавший в воде, чтобы заставить его вытащить рыбу.

С нашим общим «кружковым» делом было еще хуже. Правда, вера Павла Михайлыча в успех дела оказалась гораздо крепче моей. При первом же моем сомнении в неисполнимости нашего предприятия он взволновался и начал горячо убеждать меня, что это единственный и вернейший путь «сплотиться» и вылезти из «мертвящего болота». Он ненадолго оживился и начал указывать мне те места, где дело было слабо и где надо было подкрепить его. Возбужденный его энергией, я посетил некоторых членов кружков и в течение целой недели ездил по соседним поместьям.

Сделав это дело, я невольно еще раз убедился, что центр движения был в нем, в нашем господине Самбунове. Никто не умел улаживать компромиссы, снимать противоречия, сближать и умиротворять так, как наш незаменимый дорогой Павел Михайлович. Но в нем-то теперь и была главная проруха. Это был не прежний живой, деятельный человек. Это даже не была тень его. Это была совсем другая натура – флегматичная, вялая, нерешительная, ко всему равнодушная. Это была очевидно раздавленная душа, разбитая страшным громовым ударом.

Смотря на него в тихие душные вечера, я невольно дивился, куда девался прежний, деятельный Павел Михайлович, который ни одной минуты не мог быть покойным, неработающим. Если у него не работали руки, то работала голова и изобретала тысячу проектов за раз.

Один раз, в один из таких вечеров, я сказал ему:

– Павел Михайловичи – я хочу ехать в Москву и, может быть, в Петербург.

Он встрепенулся.

– Зачем, дорогой мой?..

– Да надо посмотреть: что там наше дело?.. Как будто замолкло… Ни Степанов, ни Гарусевский не подают голосу… И Б-т молчит…

– Что же поезжайте… Разузнайте…

Он замолчал и пристально посмотрел на меня.

Ему, очевидно, вдруг пришла мысль в голову, которую он боялся высказать. Но я догадывался об этой мысли и для осуществления ее на деле, собственно, и ехал теперь в Петербург.

Я не сказал о ней ни Павлу Михайловичу, ни Анне Николаевне, только постоянно думал, что и они понимают, для чего я еду в Петербург.

Я сказал, что еду завтра же и все с полною готовностью, торопливо начали собирать меня. Анна Николаевна напекла мне пирогов, пирожков и лепешек, хотя я уверял и доказывал, что это лишнее, что всего этого я не съем до Нижнего, а в Нижнем пересяду на железную дорогу.

Когда меня совсем снарядили, Анна Николаевна отвела меня в залу, в угол, и прошептала со слезами на глазах:

– Родной мой! Отыщите вы их там… Передайте ей вот… это благословение ее покойной крестной матери… – И она передала мне маленький образок в фланелевом мешочке. – И если она нуждается там… то вот ей из моих сбережений… передайте 300 рублей… Да хранит ее там Господь!.. Строчку бы мне… Одну строчку!.. – Но тут она расплакалась в отошла от меня.

Когда я стал прощаться с Павлом Михайловичем, то он обнял меня и прошептал:

– Голубчик! Я ничего не говорил вам, но вы… и так понимаете и сочувствуете горю отца… Если возможно отыскать их там… вразумить, наставить… Вы сделаете святое, доброе дело.

И он взял мою правую руку обеими руками, крепко стиснул ее и пристально посмотреть на меня. Из его глаз катились слезы, и нижняя губа дрожала.

Когда я уже садился в тарантас, то прибежала Бетти, простилась и подала мне маленькую записку…

– Это передайте, пожалуйста, Жени! – прошептала она со слезами.

В записке было всего несколько строк, написанных детским, несложившимся почерком:

Когда я отъехал версты две или три, то Павел Михайлович догнал меня на беговых дрожках.

– Я провожу вас, дорогой мой, до Шептунихи.

И всю дорогу мы толковали с ним об нашем общем «кружковом» деле.

Я остановился на самое короткое время в Москве, чтобы повидаться с некоторыми членами нашего кружка, и затем проехал в Петербург.

В тот же день я обратился к помощи адресного стола, но в адресном столе ни Александра Павловича, ни Евгении Павловны Самбуновой не оказалось. Я тогда еще не знал, что можно жить в столице под псевдонимом или с фальшивым паспортом.

Я обратился к своим знакомым, расспрашивал, разузнавал, но все было напрасно. Один мой старый товарищ, Федор Засольев, страшный забулдыга и гуляка, рассказал мне многое, чего мы еще не знали в провинции.

– У нас, братец, теперь формируются общины, фаланстеры, – говорит он, – ты знаешь, что общая ассоциированная работа дает больше и лучше результата. Притом и жизнь сообща, общими издержками обходится гораздо дешевле и дает более выгод. Это несомненно… Хочешь, я тебя введу в нашу фаланстеру?

Я согласился, и мы в тот же вечер отправились на Екатерининский канал, около Большой Мастерской, в дом, который потом, кажется, сгорел. Во всяком случае, я забыл не только номер его, но даже его наружность. Помню, что мы вошли в довольно большую комнату или залу в четвертом этаже. В маленькой передней было навешано много пальто и накидок. В зале было душно и сильно накурено, несмотря на отворенные настежь окна. В ней было человек тридцать или сорок, большею частью молодежи, юнцов безусых и безбородых, были офицеры и человека три или четыре студентов-медиков. Было довольно много женщин, большею частью молодых, но некрасивых. Между ними делали исключение две дамы, уже не первой молодости, но весьма красивые, в особенности одна. Обе они лежали, или, правильнее, валялись, на широком диване-оттоманке, который стоял тут же, в углу.

– Кто ж это? – спросил я Засольева.

– Это не членши нашей фаланстеры, а лица, вполне искренно преданные нашему делу. Эта справа – Т. (и он назвал одну из известных аристократических фамилий. Муж этой дамы занимал очень видный пост в служебной иерархии). А другая – всему свету известная Толикузина – вольнолюбивая душа, гарибальдийка, сделавшая также много для нашего дела в качестве комиссионерки. Ты, вероятно, слышал ее фамилию, – впрочем, я и забыл, что у ней много фамилий. Она и Толикузина, и Неверова, и Жакодёрова, и Гусина и Глазецапова… Надо прибавлять только ко всякой фамилии ci-devant[73], что и будет вроде Du-devant[74].

Я с удивлением посмотрел на него.

– Разве ты теперь против свободной любви? – спросил я его шепотом.

– Н-нет… – сказал он. – Нисколько. Я ее уважаю… Но когда с одним матримональничают, а другого в то же время надувают, а к третьему бегают по ночам и уверяют, что в сердце только он один… Вот это я не одобряю и ненавижу… Фальшивая кошачья душа! Надувальщица!..

Все собрание разбилось на кружки, все говорили громко, жестикулировали. Многие сидели за длинным столом, который стоял посередине. Какой-то юноша открыто, при всех, обнял молоденькую фаланстерку, курившую папироску, и начал ходить с ней взад и вперед по зале, что-то с жаром нашептывая ей на ухо, и наконец при всех чмокнул ее прямо в губы.

– Вот это правильно, – сказал Засольев, указывая на эту парочку. – Откровенно и чисто… Это я уважаю… А криптогамии и тайной полиандрии я не одобряю.

– Господа! Господа! – засуетился какой-то беловолосый молодой человек.

– Здесь нет господ! – закричал грубый голос. – К черту господ, к козе в болото!..

В это время входная дверь, около которой мы стояли, растворилась и вошла девушка или женщина. Среднего роста, стройная, она на ходу ловко сняла широкополую шляпу. Она прямо взглянула на меня, и я признаюсь – обомлел. Это был двойник Сары. Та же красивая изящная головка…

Чем-то далеким, пряным и возбуждающим вдруг пахнуло на меня. Благоуханием юности и свежести. Даже сердце как-то тоскливо и приятно сжалось. И милое прошлое явилось, как в далеком, детском сне.

– Кто это? – спросил я Засольева.

– А что? Хороша? – спросил он и подмигнул. – Это жидовочка – Геся… Добродетельная душа. В мышиную норку влезет и полпятибрюха с ума сведет.

– Геся! Геся! – закричали все и начали шумно здороваться с ней. Меня как магнитом потянуло к ней.

– Пойдем поздоровкаемся, – сказал Засольев и, подхватив меня под руку, подвел к ней.

– Дражайшая Геся, – сказал Засольев, расшаркиваясь перед ней с комическою важностью. – Позвольте представить добродетельного провинциального гражданина.

Она протянула мне маленькую руку, и я пожал ее.

– Граждане-братья! – суетился тот же беловолосый молодой человечек. – Молчание, ибо Керден будет говорить.

В зале произошло легкое движение, и все столпились вокруг стола. На него влез довольно стройный брюнет с выразительным еврейским типом лица.

– Граждане! – начал он тихим грудным голосом.

– Громче, гражданин, громче! – раздалось со всех сторон.

– La plus joli fille ne peu donner plus ce qu’elle а[75], – оправдался он.

– Браво! Браво! Браво!

– Я хочу изложить перед вами стремление масс и стремление их тормозов.

– Хорошо! Очень хорошо! Слушайте!

– К черту философа! – прервал какой-то голос.

– Все мы стремимся к счастью – к довольству жизнью. Это задача и желание личного «я», каждого из нас. Те, которые забрали в руки свою власть над обществом, вследствие исторической глупости прошлого, – те также стремились и стремятся к личному счастью, к личному довольству. Мы сознали и сознаем, что личное счастье не может быть без общего счастья и довольства.

– Верно, верно! Хорошо сказано.

– Немножко старо!

– Шшш! Слушайте, слушайте!

– А наши противники этого не понимают, не сознают и тормозят общее движение вперед, тормозят развитие, идут против общего мирового закона… Кто это сказал, что против рожна трудно пойти?.. Ну да все равно… А они, эти ерундисты, прут против рожна… И рожон сотрет их.

– Верно! Верно!.. Выбросит из колеи?

– Мы соединимся крепко – в общечеловеческую семью и сбросим цепи!

– Сбросим!

– На это у нас хватит и сил, и уменья. Мы будем разъедать наших врагов исподтишка, полегоньку подтачивать их. Мы будем незаметно вырывать у общества зубы. Мы разорим всех собственников. Мы пойдем в народ и будем просвещать этих дикарей; мы покажем им хитрую механику, которой их давят и уродуют. Наш девиз будет: «Смерть всему старому, дряхлому, отжившему». Мы вольем молодое вино в новые прочные мехи, которые не сдадут, не лопнут.

– Браво! Браво! Браво!

– Мы восстанем сперва на «темное царство». Там, в этих торгашеских лавках, гнездится зараза, там она зреет и расползается по всему здоровому населению. Мы спалим это гнездо!

– Браво! Верно! Сжечь его, без остатка. Браво-оо!

– Собственность не кража, граждане, это смертный грех человечества. Это дубина Каина, которой он с начала мира бьет своего бедного рабочего, трудящегося брата и не может добить. Он живуч – этот бедный «меньшой брат»! Тысячи тысяч зарывают подрядчики в землю бедных копальщиков земли. Встанем на их защиту. У врагов есть ружья, пушки, штыки… У нас есть косы и топоры… Да, кроме того, у нас есть орудие сильнее, крепче, которое не боится ни ружей, ни пушек, ни штыков. Это – народный дух!! Мы зажжем города по всей России… Мы будем сильны нашей неуловимостью. Мы будем гидрой стоглавой. Настанет вторая пугачевщина! Во сто крат более сильная, которую не одолеют враги. Она разольется, как бурное, огненное море, от края и до края, и сожжет, испепелит все дряхлое, противное, мешающее свободе развития…

Здесь снова поднялись со всех сторон неистовые крики.

– Хорошо говорит! – шепнул мне Засольев. И я почувствовал, что и у меня голова начинает наполняться каким-то туманом, чадом опьянения. Я подумал тогда: это своего рода паника и так же заразительна. Только паника подавляет общий строй нервов, а это поднимает, «воодушевляет», как говорили в старину.

И я готов был незаметно уйти в философский вопрос под общий шум толпы. Но какое-то движение в ней остановило мое философствование… Все еще теснее подвинулись к столу. У всех была в глазах жажда новинки. Все что-то торопливо, отрывчиво шептали друг другу и храбро лезли вперед. Керден вынул из кармана бумагу, развернул и тихим, но внушительным голосом прочитал:

– От центрального революционного комитета в Женеве… – И замолк, оглядывая всех.

Потом тем же внушительным торжественным голосом ясно, отчетливо, начал читать.

– Не говорите, а действуйте! Составляйте частные кружки и распространяйте их по всей России. Вследствие разных доносов и шпионства ни на кого нельзя положиться. Все сейчас разболтают и о всем донесут.

– Это Токунов писал… Его слог, – догадался Засольев.

– Пусть сверху будут назначены надежные заправилы. Они пусть хранят все в строжайшей тайне. Пусть сами изберут каждый трех или четырех устроителей. Из них каждый изберет пять членов, которые слепо должны исполнять то, что повелевает революционный центральный комитет. «Пятерки» не будут знать то, что знает устроитель. Устроители не будут знать то, что известно заправилам, и только им одним – заправилам – будет известна воля центрального комитета. Тайна будет свято сохранена, и плоды будут принесены. Вот, господа, – сказал Керден, – воля, распоряжение и программа центрального революционного комитета. – И он сложил бумагу и, спрятав ее в карман, соскочил со стола на пол.

Все начали отходить от стола.

Один высокий, толстый, уже не молодой и весьма веселый господин, с большой рыжей бородой и рыжими курчавыми волосами, проходя мимо меня, без церемонии хлопнул меня по плечу и закричал:

– Ну, что провинция?! Откуда придет свет и спасенье? От нас к вам или от вас к нам? Что у вас там?.. Расскажи, расскажи, братец!.. Как деды живут, как помещики жмут, как деревенские куры возятся?.. Рассказывай, рассказывай, гражданин!

И, не слушая меня, продолжал:

– Все, что ты сегодня видел и слышал, все это пропусти мимо… Ибо все «казнащо». – И он дунул изо всех сил, вероятно, сильных легких. – Фу!.. Собираются, снаряжаются, копаются, прохлаждаются и только говорят, говорят, говорят… Другие давно бы все порешили и двигали, а они только приступают… Вот помяни мое слово, всех их жиды слопают!.. Непременно слопают, как пить дадут… Вот еще какая-то свинья лезет…

И действительно, из одного конца залы послышалось:

– Граждане! Слушай!!

И вслед за этим на стол взлез худенький растрепанный человечек с красными слезящимися глазами. Он визжал, картавил, присюсюкивал, и с трудом можно было разобрать, что он говорил:

– Братья!.. Все тлен – кроме материи!.. Все вздор, кроме разума!.. Разум и материя!.. Развитее вещества… Все к черту, всякую плесень! Каждая личность должна делать только то, что она захочет… К черту все стеснения!.. Человек – бог! Его крепость и сила в мозге и в мышцах. Мозг вырабатывает мысль так же, как почки…

Но тут его прервал другой оратор, который вскочил на стол прямо перед его носом.

– Все вздор! – кричал он. – Резать и жечь! Жечь и резать!.. Когда начался антонов огонь, то нечего рассуждать… Надо ампутировать: жечь и резать!..

Но пред его носом вскочила новая личность – высокий толстый господин…

– С осторожностью! С осторожностью! – кричал он как из бочки.

– К черту осторожность! И так все проквасили.

– Постепеновец!..

– Убирайтесь вы все к…!

Я обратился к моему соседу, молодому человеку, брюнету, с бледным саркастическим лицом и окладистой черной бородой. Он усердно протирал свои золотые очки.

– Что это… скажите… пьяные или сумасшедшие?!

Молодой человек посмотрел на меня и тихо засмеялся.

– Они опьянели от возможности говорить то, что им взбредет в голову… Речи опьяняют.

– Неужели же никто не сдерживает, не руководит этими бешеными?!

Он пожал плечами.

– Как не руководить… Есть и руководители… Но они не здесь… Здесь только крикуны.

– Где же они?

– Они заседают там. – И он кивнул головой налево. – Говорить неудобно… – И он опять тихо засмеялся и надел очки.

К нам подошла Геся.

– Послушай! – сказала она, обращаясь к молодому человеку. – Пойдем, проводи меня до Мещанской… Я сделала здесь все, что надо было.

– Позволь и мне проводить тебя, гражданка… – сказал я. – Мне тоже нечего здесь делать… Скучно!

Она пристально посмотрела на меня, прищурив глаза, и нехотя сказала: «Пойдем!» – а тот, к кому она обращалась, посмотрел подозрительно и на меня, и на нее.

– Мне надо только, – сказал я, – отыскать моего товарища Засольева.

– Об нем не беспокойся! – сказала Геся. – Он, наверно, пройдет сам-пят в трактир и будет пить до утра…

Когда мы вышли на лестницу, тускло освещенную чадившими фонарями, то я почувствовал, как голова моя стала свежее – и нервы покойнее.

Мы вышли на улицу. Полный месяц высоко стоял в небе; на улице было тихо; фонари не горели; был уже первый час ночи.

– Что, гражданин? – спросила Геся, и мне послышался сарказм в этом слове «гражданин». – Понравились тебе вечера нашей фаланстеры?

– Н-нет! – Сказал я. – Точно сумасшедший дом. Неужели это идеал общественной жизни?

– Это сумбур общественной жизни, – докторально заметил наш спутник. – Разве может быть что-нибудь общее у сотни голов, сотни умов и сотни сердец? Я чувствую так, а вы чувствуете иначе… Меня тянет к мещанскому счастью, а вас – к полной анархии. Это хорошо таким идеалистам, фантазёрам, как Ч… – живописать сказочные картины… Алюминиевые дворцы и электрические солнца… А нам дайте сперва средства, чтобы мы устроились внутри нас… И тогда, поверьте, мы устроим и общественную жизнь… Нельзя действовать по шаблонам, прямолинейно и категорически.

Я невольно остановился и посмотрел на него. Он сказал единственную, истинно благоразумную вещь в этот несчастный вечер.

– Это совершенно справедливо, что вы говорите, – сказал я. – Только скажите… разве не все у вас в фаланстерах говорят друг другу «ты» и величают себя гражданами.

При этом вопросе и Геся, и он засмеялись.

– Мне говорил Засольев, что всем надо говорить «ты» и все должны быть равны – «граждане».

– Если желаете, – подхватила Геся, – то будемте говорить «вы» друг другу…

– О нет! – вскричал я. – Я желал бы, чтобы мы друг другу постоянно говорили «ты». И если позволишь, в знак искренней приязни, поцеловать твою ручку…

– Этакой пошлости я никому не позволяла и не позволю! – вскричала она, пряча свою руку в широкий рукав своего бурнуса. – А вот если ты дашь мне твою руку, то я с удовольствием на нее обопрусь, потому что я страшно устала… Знаешь ли, – обернулась она к моему спутнику, – что я сегодня прошла сперва с Охты до Владимирской, а затем с Владимирской в Николаевский госпиталь?

– Хорошие концы! – сказал наш спутник.

– Почему же ты думаешь, – обратился я к Гесе, – что поцеловать ручку хорошенькой женщины есть пошлость?..

– Грязь и пошлость!.. Посмотри на собаку, когда она лижет другую собаку в припадке грязной страсти…

– Но ведь это страсть… Это натура!..

– Собачья, а не человечья… Если твой идеал развития – собака, то подражай ей, а ко мне не подходи… Брысь! – И она быстро выдернула свою руку из-под моей руки и пошла вперед.

Спутник наш захохотал каким-то хриплым, деланым смехом. Я потом узнал, что он не столько хохотал надо мною, как над ней, так как она весьма ловко разыгрывала передо мной свою роль.

– Перестань, гражданка!.. – вскричал я, догоняя ее. – Ты слишком тороплива в твоем мнении… Наши идеалы, вероятно, сходятся… Я желаю счастья людям точно так же, как и ты… И стремлюсь к этому так же, как и ты…

– Только идем мы разными путями…

– Может быть!.. Дай же мне твою руку… Прошу тебя. Мне теперь искренно хочется помочь тебе как женщине, как человеку…

– Так относись же ко мне всегда как человек к человеку, как равный к равному. – И она тихо нехотя протянула свою руку и оперлась на мою.

Спутник наш снова захохотал.

– Пузыри, как ни вертятся, а все-таки сойдутся, – сказал он… – Ну, провинциальный гражданин и петербургская целомудренная гражданка, прощайте!.. Прощай, прелестная пара!.. Я исчезаю. – И он круто повернул назад и быстро зашагал, махая своей тяжелою тростью.

– Кто это? – спросил я Гесю.

Она обернулась, подождала, когда он отошел, и прошептала:

– Это наблюдательный агент тайного комитета.

Я невольно обернулся и посмотрел вслед ему.

– Геся! – спросил я. – Скажи мне, почему ваша красота… Я говорю вообще… Красота женщины… так сильно действует на нас, мужчин?

Она передернула плечами.

– Хе! Почем я знаю?! Спроси собаку, почему на нее действует так сильно красота – собачья, разумеется – другой собаки…

– Неужели ты не допускаешь между женщиной и мужчиной никаких чистых, бескорыстных отношений? Не допускаешь дружбы?..

– А что такое дружба?! Я тебя спрошу. Что это такое?.. Потребность дурацкой болтовни, праздного пустословия – и ничего больше…

Помню, меня ужасно поразил тогда такой взгляд.

– Но ведь нельзя же жить без любви?

– А зачем же тебе любовь?! Оттого теперь и жизнь нельзя устроить, что мы все искали и ищем любви… Всякая любовь есть просто половое чувство.

– А любовь между друзьями одного пола?

– Хе!.. Покажи мне такую дурацкую любовь, и я погляжу, какие мозги у этих любящих друзей. Наверно, в патологическом состоянии.

– Да чем же жизнь красна, как не любовью!

– Ты старше меня, а гораздо глупее… Жизнь красна светом разума, истины, знания и… свободы взаимных отношений… Вот к чему должен стремиться человек… а все животное, грязное… оставь собакам…

– Ты, значит, не признаешь… силы красоты… эстетического чувства? Не признаешь действия музыки, живописи… изящной литературы?

Она опять передернула плечами.

– Изящной!.. Должно быть, кто-нибудь ее вынул из ящика… Из старого, протухлого ящика… Просто противно говорить с тобой… Неужели в провинции вы еще все такие?!

– Какие?

– Не-просве-щенные!

Я ничего не ответил и задумался.

– Ну! Вот мы и дошли, дикий человек, поклонник собачатины. Зайди, пожалуй, ко мне… Отдохни!.. Ты, может быть, устал?

Мы пришли в маленькую улочку, которая выходила на Фонтанку и у которой, если память мне не изменяет, было очень странное название – Горсткина.

Мы молча взошли наверх, на четвертый этаж, по неосвещенной лестнице, пользуясь светом луны, которая резко вырисовывала переплеты окон на каменных плитах и ступенях и всему придавала туманный, серебристый отблеск. По мере того как мы поднимались, Геся крепче опиралась на мою руку и тяжелее дышала.

Взойдя на лестницу, она достала ключ, отперла двери и, вынув снова ключ, заперла их изнутри. Мы вошли в большой коридор, тускло освещенный маленькой лампочкой-ночником. По обеим сторонам коридора шли двери с номерами. Очевидно, это были меблированные комнаты. Мы вошли в одну из них, довольно большую, убранную комфортно и разделенную драпировкой на две половины. В ней был какой-то особенный запах, смесь острых духов, мыла и чего-то съестного. Она зажгла маленькую лампу.

– Ну, садись, почитатель любви и собачатины. Отдохни!.. – И она, сбросив шляпу и накидку, быстро прошла за драпировку. Я услыхал плеск воды… Она, очевидно, мыла руки или лицо и вышла ко мне с полотенцем в руках.

– Ну, защитник изящных отношений… Ты зачем же сюда приехал, скажи мне, – просвещаться, поучаться или просто наслаждаться?.. Как говорят: жуировать?

Я сел на небольшой мягкий диванчик.

– Я приехал сюда по делу, которое считаю очень важным и крайне серьезным…

– Батюшки!.. И что же это такое?.. – И глаза ее расширились и заискрились.

Я ей изложил сущность нашего дела.

– А-а! – удивилась она. – Так это ты?! – И она села подле меня и с жадным любопытством всматривалась в меня. – То-то меня извещали… Мне писали… Оттуда, что едет «агент кружков»… Так это ты?! Посланный и уполномоченный?

– Я вовсе не посланный и не уполномоченный, – сказал я. – Я приехал по собственной инициативе и по собственному делу.

– Да!.. – И она взглянула на меня, прищурив глаза, и тотчас же отвернулась. – Что же!.. Это хорошее дело. Ваши кружки… Хотя подкладка в них гнилая.

– Как гнилая! – вскричал я. – Разве ты считаешь человечность делом пустым?.. Разве любовь не должна рано или поздно соединить всех людей в одну братскую семью?..

Она засмеялась каким-то глухим, горловым смехом.

– Я считаю всякие утопии… пустым делом, – сказала она. – Вот мы с тобой, – и она резко и неожиданно хлопнула меня по руке, – можем любить друг друга… а как любить все человечество? С какого конца его обнимать и целовать? Этого же я не знаю… Да, наконец!.. Все это… собачатина.

– Опять собачатина!

– Послушай!.. Расскажи мне… как у вас там живут… В этих «кружках» и вообще в К… и в губернии… Нам, петербуржцам, это ужасно, ужасно любопытно…

– Живут, как и здесь!..

– Какой у вас губернатор?.. Ничего!.. Либерал?..

– Подмокший либерал!

– Ха! ха! ха! Это хорошо… Подмокший!.. От квасу… или от шампанского?.. Что же он устраивает губернию?.. Крестьян?.. Расскажи, пожалуйста, ведь это ужасно любопытно… У вас там бунт был крестьян?..

Я вкратце рассказал ей, что знал. Но она не удовлетворилась этим и начала расспрашивать, как идет у нас торговля, картежная игра, когда провозят золотые и серебряные караваны, гонят гурты, как велика табачная торговля, кто богаче из купцов.

Она быстро вынула из кармана длинную узенькую записную книжку и сделала в ней отметки.

– Ты извини, пожалуйста, если я запишу твои сведения, – сказала она. – Нам они очень, очень нужны… Мы очень интересуемся теперь провинциальным развитием… потому что с одними Петербургом и Москвой далеко не уйдешь…

– Геся! – сказал я. – Нам такие сведения не нужны… да и вы, я не знаю… на что их собираете, а вот взамен их я был бы крепко благодарен тебе, если бы ты сообщила мне одно сведение, разыскала один адрес… Дочери одного нашего помещика… Она убежала сюда, с месяц тому назад и… пропала…

– Ну уж и пропала! У нас же ничего не пропадает. – И она опять засмеялась своим деланым смехом. – А как же ее зовут?

– Ее зовут Евгенией.

– Ну! Дальше.

– Евгенией Павловной Самбуновой…

– Самбуновой?.. Самбуновой… Это что ж: легальное или нелегальное имя?..

– Я не знаю, что значит «легальное» или «нелегальное»?..

– Ах ты, невинный младенец! – всплеснула она руками, засмеялась и хлопнула меня по руке своей записной книжкой.

– Постой, – сказала она, вставая. – Я, может быть, найду твою Самбунову… Погоди только немного.

Она порывисто поднялась с дивана и направилась за перегородку; но, сделав два шага, остановилась и так же порывисто подошла ко мне, наклонилась и спросила шепотом:

– А что, хороша эта Самбунова?.. Тебе нравится? Это невеста, что ли, твоя?.. А?..

– Она хороша… но не невеста моя…

Она пристально посмотрела на меня и погрозила мне пальцем.

– О! Собачатник!.. Так это ты за ней прискакал в Петербург?!

– Нет! Не за ней…

– Ну! Уж я знаю, что за ней!.. Не притворяйся!!

И она быстро прошла за драпировку. Довольно долго возилась там, что то отпирала, выдвигала, задвигала и вернулась ко мне полуодетая. Она сбросила платье и теперь явилась в полосатой юбке, закутанная легким серым пледом. В руках у нее была целая пачка маленьких листиков, скрепленных кнопиками, с алфавитом букв на полях. Она развернула листики на букве «С» и отыскала фамилию.

– Евгения Самбунова? – спросила она. – Так ведь имя твоей дульцинеи?

– Совсем не дульцинеи, а просто… доброй знакомой.

– Ну! Вот-вот, твоя «добрая» знакомая живет под именем Марии Крюковой, – а где именно живет и с кем живет – этого я теперь сказать тебе не могу… а завтра – да! Завтра… я это узнаю.

И она опустила листки в карман юбки и быстро близко, очень близко подсела ко мне на мягкий диванчик. Притом я заметил, что от нее сильно пахло какими-то крепкими духами.

– Ну! – заговорила она шепотом, наклонясь ко мне. – Покажи мне теперь ее карточку… Я же тебе сказала ее имя и скажу адрес ее, а ты теперь покажи мне ее карточку…

– Да у меня нет никакой карточки.

– Ну это вздор!.. Не может быть… Если ты будешь скрываться от меня… то и я тебе ничего не скажу и не покажу…

– Да, право же, нет у меня никакой карточки.

– Не верю! Покажи же твой портфель, портсигар или записную книжечку… Ну, где ты носишь ее карточку…

И не дожидаясь ответа, она своей маленькой рукой быстро скользнула в боковой карман моего сюртука и так же быстро, ловко, моментально вытащила оттуда портфель, вскочила с дивана и, спрятав руки за спину, захохотала и запрыгала.

– Что?! Что?! Теперь ты в моей власти… И я могу узнать все твои тайны… и святые секреты.

– Никаких у меня тайн и святых секретов нет, – сказал я покойно, досадуя на свою оплошность. – Я постоянно держусь и проповедую то правило, чтобы между людьми не было секретов… Не должно быть секретов…

Она не слушала меня и рылась в портфеле.

– А это что за письмо?.. Можно прочесть?..

Я пожал плечами.

– Читай что хочешь… Я тебе говорю, что у меня нет секретов.

Она развернула письмо Лены и с неимоверной быстротой пробежала его.

– Ну! Это твоя святая… – сказала она, складывая его. – А это что такое? – И она вытащила какой-то счет и также пробежала его.

Осмотрев портфель, она сделала недовольную мину и раскрыла второе отделение. В нем лежали деньги. Она пересчитала их.

– Пятьсот восемьдесят три?.. Это все?! И ты с этим вернешься домой?..

– Если не истрачу здесь, то вернусь.

– А если истратишь?..

– То выпишу еще.

Она посмотрела на меня пристально и подсела ко мне.

– Послушай!.. Ты должен… пожертвовать… нам…

– На что?! На ваши планы и замыслы?! Я им не сочувствую.

И вдруг, неожиданно для нее, я быстро выхватил у нее из рук деньги и портфель, спрятал в карман и застегнули сюртук. У нее в руках осталась только одна трехрублевка.

– Как это мило и любезно! – проговорила она и спрятала трехрублевку к себе в карман.

– Так же мило, – сказал я, – как и лазить по чужим карманам и рыться в чужих портфелях…

Она отодвинулась от меня и посмотрела на меня насмешливо.

– Собачатник и собственник!.. – проговорила она. – Милые, симпатичные черты!!

– Я уважаю собственность… это правда…

– Да скажи же, пожалуйста, неужели там у вас, в ваших кружках, все такие… неразвитые субъекты?

– Если ты считаешь неразвитием уважение к собственности, то да! Мы в нашем кружке все такие. Мы избегаем и презираем всякое стеснение своих ближних…

– И равнодушно смотрите, как их теснят другие… Хороши младенцы!..

– Для нас хороши.

Она пристально посмотрела на меня и опять придвинулась ко мне.

– Послушай, – зашептала она, – хочешь, я тебя буду научать и развивать… Давай жить вместе… общими трудами… матримониально…

И она припала к моему плечу. Я хотел отстраниться, но отстраниться было некуда. Я был прижат к ручке дивана. Я хотел отодвинуть ее, но рука моя невольно раздвинула плед и встретила ее голые горячие, атласистые руки и голую грудь…

– Ты меня хочешь… взять насильно?.. – прошептал я.

– Нет… Я хочу помочь тебе… быть благоразумным, – прошептала она прерывающимся голосом и вдруг вскинула обе свои ноги на мои и очутилась у меня на коленях.

Ее насмешливые, но прелестные глаза смотрели в мои глаза в упор. От всей фигуры веяло духами. Грудь тяжело, прерывисто дышала… У меня закружилась голова…

Я вышел от нее рано утром. Был уже пятый час. Солнце только что всходило. Голова моя была тяжела, болела и кружилась, точно я угорел. Да и внутри, на душе, было скверно. Я опять готов был упрекать себя за недостаток твердости и прибегал тогда к обвинению времени, общественного шатания и разнузданности тогдашней молодежи.

«Это просто какой-то сумасшедший дом! – думал я. – Разбуженный, дикий зверь – без принципов, без понятий о долге и совести… Приносящий все в жертву будущему устройству общества… Да разве это устройство?!»

На углу Офицерской, из одного увеселительного заведения вышло три человека… Они вели друг друга под руки и распевали нецензурную песню. В середине был Засольев.

– А?! – закричал он, узнав меня… – Ранняя птичка… Поздняя гостья! Ха! Ха! Ха!..

Он оставил руки поддерживающих его спутников, подошел ко мне, шатаясь, обнял меня и, налегая на мои плечи всей тяжестью своего пьяного тела, прошептал над моим ухом:

– Я забыл тебя предупредить, душа моя, чтобы ты был осторожнее с Гесей… Это, душа моя… Тайный агент… Тайной полиции… – И он, потрепав меня по плечу, поцеловал меня. А я с отвращением отвернулся от него. Запах вина так и разил от него.

Он отошел и отправился с своими спутниками, а я остался посреди панели, вытаращив глаза.

«Черт знает что такое! – подумал я. – Да, может быть, он врет спьяна».

Я плюнул и отправился домой. Войдя в мою квартирку, которая также была в меблированных комнатах на Большой Морской, я сбросил сюртук и, вынув из него, по обыкновенно, бумажник, заглянул в него, – туда, где лежали деньги. Там лежали две сторублевки и восемьдесят три рубля. Триста рублей исчезли. Вместо них лежала расписка на печатном бланке. На ней было напечатано, что центральный революционный комитет получил от господина такого-то (была вписана моя фамилия) 300 р. (сумма тоже была вписана). Внизу бланка стояла печать центрального революционного комитета. На ней были изображены два топора, положенные крестообразно, и над ними фригийская шапка.

Но что меня в особенности поразило и возмутило – это то, что исчезли два письма моей чистой Лены. Я решился в тот же день во что бы то ни стало вытребовать их от этой жидовской обманщицы и развратницы Геси. Она назначила мне прийти к ней в семь часов, и без четверти в семь я уже был в Горсткиной улице около ее квартиры. Поднявшись наверх, в меблированные комнаты, я не нашел ее дома и снова должен был спуститься вниз и промаршировать почти полчаса около дома. Наконец она показалась со стороны Фонтанки. Она шла очень бойко и, завидев меня, еще прибавила шагу.

– Ну! Здравствуй! Матримониальный мой супруг! – сказала она, протянув ко мне руку. – Я запоздала, но немного!

Я несколько подумал, прежде чем подал мою руку. Помню, при виде ее у меня явилось то самое чувство отвращения, которое у меня было к Саре, когда я узнал, что она меня обманывает.

– Признаюсь, – сказал я, когда мы с ней поднялись на лестницу, – я не ожидал от тебя такого сюрприза.

– Какого же сюрприза?.. Никакого сюрприза нет.

– У нас называются бесчестными такие поступки… Брать без спроса из чужого бумажника деньги.

– Это, может быть, у вас… А ты скажи мне, объясни: что такое честь?.. Ведь тебе же оставили расписку в получении…

– Да!.. Но это гадко, низко – брать насильно… Когда не дают…

В это время мы вошли с ней в ее комнату.

– Послушай!.. – сказала она, сбрасывая шляпу. – Тебе эти деньги не нужны.

– Да предоставь мне судить: нужны они мне, или не нужны!

– Ты истратил бы их на разные пустяки, а теперь они пойдут на доброе дело…

– На злое, а не на доброе.

– Ну, хоть бы на злое… которое принесет добро… Я предлагала же тебе… добровольно пожертвовать… Ты ведь отказался…

– Бог с ними, с деньгами, – сказал я, – и пусть вместе с ними провалится вся ваша мошенническая клика… Ты мне письма отдай!.. Как ты смела взять чужие письма… которые для меня очень, очень дороги!.. Подай их сейчас же!.. Где они у тебя?.. Я требую!.. Отдай их сейчас!..

Я чувствовал, как кровь приливала мне к груди и начинала душить меня.

– А если я не брала их?.. – сказала она, слегка побледнев, и злобный огонек свернул в ее глазах.

– Это ложь!.. – закричал я. – Они не могли исчезнуть… Ты взяла деньги… Ты же взяла и письма.

И я, не помня себя, схватил ее за руку и стиснул ее, так что кости ее затрещали.

– Ай! Вай!.. – завизжала она. – Ты мне руку сломал!.. – И она быстро и ловко, как угорь, выдернула свою ручку из моей руки и замахала ей. – Мужлан, помещик, собачатник!.. Легальник! Пошляк безмозглый!..

Я немного опомнился, подошел к двери, запер ее и, выдернув дрожащими руками из замка ее ключ, сунул его в карман. Потом опустился на диван и тяжело вздохнул.

– Ты не выйдешь отсюда прежде, – сказал я, – чем отдашь письма.

Она посмотрела на меня пристально, продолжая махать рукой. На ее лице была неизобразимая смесь презрения, насмешки и лукавства.

Она вышла за перегородку, умыла руки, потом, выйдя ко мне и прямо, насмешливо смотря на меня своими блестящими глазами, начала медленно расстегивать и расшнуровывать свой лиф. Расстегнув его, она сбросила платье и положила его бережно на стул. Потом передернула плечами, с которых сползала рубашка, и тихо, не торопясь, вынула из своей полосатой юбки маленький портфельчик, раскрыла его и, достав оттуда какую-то фотографическую карточку и письма Лены, протянула их ко мне. Наверху лежала карточка. Я взглянул на нее, и кровь бросилась мне в голову. Это был портрет Жени.

– На! Мужлан, – прошептала она, – и казнись!.. Без твоих дурацких писем я не получила бы этой карточки… Мне нужно было увериться, что это ты… удостоверить твою личность, а эта карточка, вероятно, дороже тебе во сто крат твоей… матримониальной супруги.

Я был так поражен этими объяснениями и ее великодушным поступком, что быстро вскочил с дивана, обнял ее и горячо поцеловал, хотя она и сопротивлялась этой ласке.

Я всматривался в карточку Жени. Она почти не переменилась. Только взгляд ее стал как-то задумчивее и угрюмее и все роскошные волосы ее были обстрижены.

– Что? – спросила Геся. – Хороша?! Лучше меня?.. Ты очень ее любишь?.. Собачатник!

– Столько же, сколько и тебя… и всех людей. – И я снова обнял ее, прижал к груди, и жар крови и запах одуряющих духов снова обхватили меня…

Через час мы сидели с ней на мягком диванчике и курили папиросы. Она угостила меня очень хорошим пивом, которое было сродни элю.

– Это наше, еврейское, – говорила она.

Но я прежде не попробовал этого еврейского пива, как она выпила целый стакан.

Разумеется, я прежде всего осведомился, где живет Жени и когда лучше ее застать.

– Мы завтра пойдем вместе к ней… Вместе, а теперь, сегодня… С тобой очень хотел познакомиться мой отец, господин Бергенблат, и ты очень умную сделаешь вещь, если пойдешь к нему теперь же вместе со мной… Теперь… – И она посмотрела на часики, которые лежали перед ней на столе, – теперь половина девятого; если мы сейчас отправимся, то мы будем у него через полчаса… Он живет на набережной Невы.

Это приглашение меня крайне озадачило. Я слышал о богатой банкирской конторе Бергенблата. Но зачем же я понадобился этому банкиру?

– Зачем же я пойду к нему?.. – спросил я.

– Ах! Зачем пойдешь… Как же не пойти, когда он сам желает с тобой познакомиться!.. Он очень, очень умный человек, образованный человек, и хочет тебе сказать одну вещь, которая тебе, может быть, понравится и сделает тебя очень, очень счастливым.

– Так зачем же он ко мне не соблаговолит за этим пожаловать?

– Хе! Какой ты гордый и глупый!.. Зачем же он пойдет к тебе… за тем, что нужно только для тебя?! При том ты ему во внуки годишься… Он очень, очень почтенный старик.

Я подумал и согласился. «Посмотрим, – подумал я, – что за почтенный старик – ведь не съест же он меня».

Она принарядилась, и мы отправились, усевшись на невозможном извозчике.

– Геся, – спросил я ее, когда мы тряслись на калифардах, балансируя отчаянно, чтобы не потерять наших душ, – отчего же твой отец… ведь он богатый… Отчего он не жертвует на ваше дело?..

– Он и так много жертвует, очень много… Но он… расчетлив и жертвует только наверное.

– А отчего же ты с ним не живешь?.. И… занимаешься… свободной любовью?..

Но она ничего не ответила, может быть потому, что нас сильно тряхнуло, так что она очутилась у меня на коленях. Она засмеялась.

– Знаешь ли, как это у нас зовут?

– Да что это?

– Ну! Эти калифарды…

– Нет, не знаю.

– Kiss me quick[76]! – И вдруг она совершенно неожиданно чмокнула меня и залилась отчаянным смехом.

Какой-то господин посмотрел на нас с недоумением.

Мы подъехали к небольшому двухэтажному, но шикарно отделанному каменному дому, на парадной двери которого ярко блестела медная доска с надписью: «Бергенблат и К. Comptoire». Она позвонила.

Мы вошли в сени. Швейцар в скромной ливрее снял с нас пальто, – и она побежала вверх по широкой лестнице, устланной пестрым бархатным ковром и отделанной дубовой резьбой. Она бойко шла вперед, и я шел вслед за ней. Мы прошли два салона, отделанных не богато, но солидно и со вкусом, и подошли к запертой лакированной двери. Она постучала, и вместо ответа дверь отворилась, и на пороге нас встретил высокий сутуловатый старик с длинными вьющимися седыми волосами и белой бородой. Он отступил перед нами внутрь комнаты.

Она представила меня ему. И он сказал, чисто и отчетливо выговаривая слова и подавая мне руку:

– Очень рад быть знакомым с вами.

Лицо его было красивого еврейского типа и довольно моложаво сравнительно с совершенно седыми волосами и седой длинной бородой. Черные глаза смотрели как-то сонно и кротко из-под полуопущенных век. Нижняя ярко-красная губа резко выдавалась вперед.

– Это мой родственник, господин Бейдель, – сказал старик, указывая на молодого человека, стоявшего подле.

Мы поздоровались.

Меня поразил в господине Бейделе громадный, но совершенно покатый лоб и курчавые, коротко обстриженные волосы, темно-русые, так же как и большая борода, слегка рыжеватая.

– Прошу покорнейше садиться, – сказал старик, пододвигая мне низенькое кресло, обитое зеленым трипом. – Вы ведь недавно сюда к нам приехали?

– Да! Я с неделю здесь, в Петербурге, – сказал я, разглядывая убранство комнаты, уставленной лакированными шкафами с книгами, между которыми было много фолиантов.

– Вы хлопочете об устройстве человечных кружков?.. – спросил он совершенно просто, смотря на меня своими кроткими глазами. – Для того чтобы, так сказать, пересоздать чувства и стремления всего русского общества?

Я ничего не ответил и молча смотрел на него, досадуя, что ему разболтала Геся то, что должно было сохраняться в тайне, по крайней мере для известных кругов общества.

– Вы устраиваете доброе дело, – сказать он докторально, – но обдумали ли вы глубоко и всесторонне ваше предприятие?

Потом он несколько помолчал, пристально посмотрел на меня и, обратясь к Гесе, сказал:

– Ты бы оставила нас одних с господином (он назвал мою фамилию) и вы тоже, – обратился он к Бейделю, и Бейдель тотчас, с поспешной готовностью, подал руку Гесе и торжественно увел ее в салон.

– Человечность, господин А… есть великое дело, – сказал он задумчиво. – Дело соединения есть святое дело. «И да будет едино стадо и един Пастырь!» Эти святые, великие слова должно всегда помнить человечество…

– Да вы разве христианин?! – вскричал я в изумлении.

Он не вдруг мне ответил.

– Молодой брат мой! – сказал он, положив свою сухую, костлявую и слегка дрожавшую руку на мою руку. – Кто может сказать между нами, что он христианин?.. Кто свободен от всяких предрассудков… и кто блюдет, как святыню, правила премудрых?.. Вы разве христианин?!

Я хотел ответить – да! – и не мог… Вдруг предо мною мелькнул с такой поразительной ясностью весь сумбур тех отношений, которые из каждого человека делают что-то странное, двусмысленное и вовсе не христианина…

«Господи! Как далек наш кружок от чистых и простых христианских общин!» – подумал я.

– Вы молчите, брат мой, – сказал старик, – простите, что я, не зная вас, зову вас моим братом. Но я думаю, что все люди – братья, и только великая, премудрая воля Единого может здесь различать званых от избранных и отвергать сынов погибели… Так или нет?

Я молча согласился и кивнул головой.

– Мы отчасти принадлежим к секте эбионитов, но, во всяком случае, наши верования – прямое наследие секты иессеев, то есть той секты, верования которой так ярко, определенно и сердечно выставил Великий пророк христианства… Вы ведь верите, что все люди – братья и у всех один Отец Небесный?..

– Но вы не верите, – вскричал я, – что Христос – Бог?!

– А разве вы не верите, – спросил он, – что Христос и Бог едино?..

– Да! Я верю, – прошептал я.

– А верите ли вы в свободу Единого Божеского Духа?.. Подумайте, подумайте хорошенько, прежде чем ответите мне, брат мой.

И он потрогал мягко мою руку; потом, взяв ее в свою руку, нежно потрепал ее, смотря мне прямо в глаза своими черными, блестящими, вовсе не старческими глазами.

– Свобода духа, – начал он, помолчав немного и не выпуская моей руки из своей руки, – предполагает свободу любви. Любите все созданное Единым и будьте свободны – вот великое соединяющее учение. И мы свято следуем ему. Свобода духа ведет человека вперед, чрез мрак лжи и насилия; ведет в ту светлую область, в которой сама любовь становится излишней. Там, где нет ненависти, там не может быть и любви. Но, я знаю, что это, молодой брат мой, требует для вас истолкования… Мне кажется, что теперь вы еще не можете этого вместить…

– Я полагаю, – прервал я его – что мы все должны стремиться к истине. Она одна влечет человека вперед, к новому, неизведанному. И Христос сказал: познайте истину – и она освободит вас!

– А что такое истина? – резко спросил он меня, уставив на меня свои глаза, которые, казалось мне, смотрели прямо в душу. И, не дав мне ответить, прибавил: – Истина есть все то, что существует в сущности Единого и в Его эманациях. Знание предполагает истину, но она тогда только лежит в знании, когда оно свободно, когда в нем живет великий дух божественной свободы… Всякое одностороннее знание не есть истина. Это – уродливая истина, остановленная на полпути, это ложь!..

Он замолчал и несколько секунд молча смотрел на меня. Взгляд его мне казался тогда неопровержимым, простым и ясным. Он ошеломил, поразил меня.

– Вот, молодой мой брат, вы видите, что значит единение… Мы тоже работаем для этого великого дела, и вот почему мне очень хотелось видеть вас и переговорить с вами… Может быть, мы сойдемся с вами и цель наша будет едина. Только не упирайтесь ребром в одно христианство… Поверьте, что вы отклонитесь от истины и пойдете в заблуждение… Свобода духа выше любви – а любовь только и возможна там, где дух свободен… Это – великая истина.

И он несколько раз кивнул головой, как будто несомненно подтверждая, что это истина.

– Послушайте, – сказал я, – может быть, я буду нескромным, если предложу вам один вопрос…

– Нет, молодой мой друг. – И он снова ласково взял меня за руку. – Никогда не думайте, что вы будете нескромным, а старайтесь всегда быть искренним с теми, которые поступают с вами человечно, по-братски.

– Как же я слышу со всех сторон, что еврейство – это исключительная раса, враждебно относящаяся ко всему человечеству, ко всем нашим!

– Напрасно! Совершенно напрасно… Мы, стоящие наверху стремлений всего еврейства… мы смотрим на всех с точки единения духа и свободы мысли и чувства. У нас нет ни кастовых, ни национальных, ни обрядовых перегородок, но вы сами легко поймете, что мы не можем отвечать за всех единоплеменников. Наше единение касается всех наций, но оно проникает только в высшие слои. В них – правда и человечность… А там, внизу – обрядность, предрассудки, фарисейство, книжничество, наконец, расовая и вековая ненависть и фанатизм. Со всем этим, поверьте, мы сильно боремся и за все за это отвечать мы не можем… У нас есть враги, открытые враги, и вы… их знаете. Это и ваши враги, и с ними наша первая и злейшая борьба.

– Но скажите мне, пожалуйста, – перебил я его, – ведь ваша еврейская страсть к золоту, к наживе… ведь это вы, я думаю, не будете отвергать…

– Нет! Напротив, я укажу вам, что в этой страсти кроются и хорошие, и дурные стороны. Как всякая страсть, исключая страстной любви к Богу, она должна быть изгнана. Но каждый из нас должен стремиться к увеличению личного богатства, употребляя его на пользу и благо наших съединенных братий. Ведь вы, вероятно, слышали об богатстве Монфельери и их употреблении. Я стараюсь подавать пример такого отношения к «мамоне». Наши предки, израильтяне, согрешили перед Господом, сделав золотого тельца и поклонившись ему, и этот грех тяготит до сих пор над всем Израилем. Но загляните в другие национальности; посмотрите на коммерческое или буржуазное сословие – разве не везде одно и то же? Возьмите греков… С другой стороны, богатство – это единственная земная сила, которая выше всех других земных сил, и там, где предстоит борьба, как нам, там необходимо быть аккумулятором и запасать эту силу. Времена Давидов и Голиафов – исключительные времена. Нельзя рассчитывать постоянно на силу и помощь Господа… Ведь даже у вас есть пословица: на Бога надейся, а сам не будь плохим. Кажется, так?..

– На Бога уповай, а сам не плошай! – поправил я его.

– Ну вот! – сказал он. – Это говорит ваша народная мудрость… Итак, мой дорогой брат, я очень рад, что мы с вами сговорились, и позвольте вас уверить, что вы найдете в нас не врагов, а надежных союзников.

И он опять взял меня за руку, крепко пожал ее и нежно потрепал по ней другой рукой.

– А теперь, – сказал он, – пойдемте к другим нашим братьям… Они, вероятно, ждут уже нас.

И он прямо направился к двери салона.

Там, позади этих дверей, были шум, говор, раздавались шаги. И я теперь только обратил внимание на все это, а до сих пор не замечал и весь был погружен, изумлен тем, что я слышал от моего странного собеседника.

Он распахнул двери, и мы очутились в шумном многолюдном собрании, которое все разом смолкло при нашем появлении. Тут было много молодых и старых лиц, тут были типичные евреи, в лапсердаках, с длиннейшими пейсами, но тут же были и настоящие европейские денди, в самых современных модных европейских костюмах. Было также довольно много дам и девиц, и даже очень красивых, которые, как цветы, были разбросаны среди темных и черных мужских костюмов. Здесь не было только тех растрепанных, неряшливых, невероятных чуек, накидок и пальто, тех славянофильских, ухарских рубашек и поддевок, которыми было богато собрание приверженцев фаланстеры. Здесь все было чинно и прилично, хотя многие потом, в особенности из старых седых еврейских бород, начали очень громко покрикивать и вообще вести себя со всей еврейской бесцеремонностью и неблаговоспитанностью.

– Здравствуйте, братия, – поклонился им Бергенблат. – Вменяю себе в приятную обязанность представить вам нового собрата, господина (он назвал мою фамилию). Примите его в наше тесное единение, как трудящегося для той же великой цели, для которой и мы все работаем.

Все посмотрели на меня с любопытством и начали подходить к хозяину и здороваться с ним. Некоторые очень низко кланялись, другие целовались с ним. Многие раскланивались со мною и жали мне руку. Наконец ко мне подошел какой-то низенький, сильно поседевший еврей, с красными воспаленными глазками, громадным сизым носом и до невероятности курчавой головой. Все волосы на этой голове представляли копну какого-то взбитого серого войлока и выказывали явное стремление сбиться в колтун. От него сильно разило каким-то неприятным крепким запахом и чесноком.

– Пижволте… быть жнакомым… – начал он, схватив мою руку в свою липкую, костлявую ладонь. – Я Габер, издешний коммерсант… и фабрикант… Вы же теперь вступили в нашу еврейскую семью и отреклись же от вашего сумасбродного учения…

Но мне не суждено было дослушать этого обращения. Я успел только проговорить, что я вовсе не отрекся, как к нам быстро подошел Бейдель и буквально оттер господина Габера, говоря ему:

– Ну! Это после, после, господин Габер… Теперь все философские и религиозные вопросы в сторону.

– Зачем же вы не даете мне поговорить с гашпадином? Он новый гашпадин, надо научить его, – запротестовал Габер, но какой-то юркий черненький еврейчик быстро схватил его под руку и увлек в сторону. Очевидно, все это было подготовлено, и меня сторожили.

Бейдель взял меня также под руку.

– Завтра, – сказал он шепотом, несколько пришепетывая, грассируя и косясь по сторонам. – У нас серьезный день. Завтра наши сожгут все ряды мелких торговцев, которые торгуют в мелочных лавках здешнего толкучего рынка.

Я с ужасом отшатнулся от него.

– Зачем же?! – спросил я невольно.

– Затем, чтобы, по возможности, всеми зависящими от нас средствами уничтожить рознь мелкого торгашества. Мы разорим их, и на место их выдвинем наших торгашей… – И он пристально, в упор посмотрел на меня сверкавшими серыми глазами.

Я невольно выдернул мою руку из-под его руки и молча уставился на него. Он быстро искоса взглянул по сторонам. Мы стояли в углу залы. Около нас никого не было, все столпились вокруг Бергенблата, который рассказывал что-то с жаром.

– Вы хотите спросить, зачем же эта замена? Затем, – проговорил он медленно, – что наши торгаши уже съединены. Они никогда не будут рыть друг другу ямы, как ваши. Они составляют одну братскую семью, связанную правилами кагала и их религией…

– Разве вы не еврей?! – вскричал я.

Он быстро кивнул головой.

– И да, и нет! – сказал он. – Я еврей, но прежде всего я – единитель… Я приношу и принесу все в жертву великому делу единения. – И его глаза опять засверкали диким огнем фанатизма.

«Как же он, – подумал я о Бергенблате, – говорил мне, что они идут против фанатизма. Разве он – один из высших, а этот, его подручник, – из низших».

Я хотел ему возражать, но к нам подошли и обступили нас со всех сторон. Многие заговорили с ним, а я отошел.

Я положительно начал терять голову. Что это? Это какой-то заговор евреев против русских. Что же они сделают этим единением? Выдвинут их торгашескую нацию?! Задавят нашу торговлю, и без того некрепкую, понизят силу наших капиталов. И национальная русская жилка сильнее и сильнее заговорила во мне. Напрасно какой-то внутренний голос – голос Бергенблата – шептал мне: выше всего должна быть человечность и свобода, полная свобода духа! Да провалитесь вы – негодовал я – все с вашей свободой и единением! Это не единение, а борьба, которой вы просто хотите задавить христианские нации, нации, полные любви к великому Сыну Человеческому и всем людям… даже к вам, «пархатым обрезанцам».

Словом, я был в страшном волнении. Не видел ничего кругом себя и безбожно кусал и грыз собственные губы. В горячке моей я не видел, что что-то произошло, что на меня из конца залы подозрительно смотрел Бергенблат и подле меня вдруг очутилась Геся. Она взяла меня за руку и повела. Я невольно хотел выдернуть мою руку из ее руки, но опомнился и постарался даже улыбнуться.

– Позволь тебя гражданину представить, – проговорила Геся, ведя меня вперед, – моей двоюродной сестре Лео Габер. – Я взглянул перед собой, и вся моя горячка, все мое волнение разом улетели.

Я увидел такую красавицу, какой не видал до сих пор ни наяву, ни во сне, ни в мечтах, да вероятно, и не увижу. Перед ней вдруг померкла красота Геси, как свет Венеры перед Солнцем.

Вокруг нее было несколько молодых еврейчиков, которые, как кажется, увивались около нее. Но все они были серьезны, сосредоточены и, очевидно, просто млели и любовались ею, теряя способность говорить и даже мыслить.

Это было удивительно правильное и, если можно так выразиться, художественное лицо. В нем не было тонкой, идеально-неземной красоты. Но все в нем было в неподражаемой гармонии, и что всего было поразительнее в этом лице, это удивительное спокойствие, сила бесстрастия. Это лицо смотрело просто, приветливо, своими большими, ясными голубыми глазами, но губы его не улыбались, а как будто только складывались в добрую улыбку. И несмотря на эту улыбку, все лицо было необычайно серьезно. Оно было ослепительной белизны, с самым легким румянцем, а густые золотистые волосы придавали ему особенную важность, блеск и свежесть.

На ней было простое белое платье из легкой летней материи, с узенькими серыми полосками, без всяких украшений, и даже в ушах не было серег, а на руках браслетов, но, мне кажется, это отсутствие золота, камней и всяких блестящих безделушек еще более увеличивало блеск белизны ее кожи и ее сияющих глаз.

Она протянула мне руку и ничего не сказала, даже посмотрела на меня как-то вскользь, мимоходом и повернулась к говорившему ей джентльмену.

– Вы не будете отрицать, – говорил джентльмен, – что наши чувства – чувства угнетенной нации – не могут сделаться вдруг космополитными и общечеловечными. Вражда, которая воспиталась вековым гнетом, не может быть хрупка, ничтожна и недолговечна.

Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово, и, очевидно, подбирал выражения, стараясь о их красоте.

Она слушала его покойно, равнодушно, как будто не понимала, что он говорил, и вдруг, прямо обернувшись к нему, сказала певучим и сильным сопрано:

– Извините меня. Я мало верю в то, что вы говорите.

Джентльмен смутился, покраснел, захлопал глазами и довольно резко возразил ей:

– Но ведь это же неопровержимые выводы…

– Да! Для вас… но я в них не могу верить. Мне кажется, эти выводы… просто измышления… личные теории… потому что наша нация, сколько ее ни угнетали… всегда была строптивая, гордая нация… Я ведь знаю нашу историю… И племенная вражда весьма грубая… или… полная… Я не знаю, как это выразить…

– Цельная, – подсказал джентльмен.

– Д-да!.. Цельная… – повторила она нерешительно и помолчала, как бы обдумывая, и потом быстро прибавила: – Эта вражда – одна из национальных черт.

По этому обрывку разговора я понял только, что в нем была глубокая и серьезная, так сказать международная, мысль. Я еще более удивился тому, что молодая женщина или девушка может заниматься такой мыслью.

– Я совершенно согласен с вами, – сказал я, вмешиваясь, непрошеный, в разговор. – Племенное угнетение есть излюбленное оправдание евреев, а на деле это угнетение только мнимое, кажущееся…

Она посмотрела на меня пристально своими светлыми блестящими глазами и чуть-чуть кивнула головой.

– Вы не испытали на своей коже, каково это угнетение!.. Как же вы можете, как вы смеете так говорить! – закричал на меня рядом стоявший, рыжий, весь в мелких веснушках еврейчик.

Она взглянула на него и, неожиданно дотронувшись до моей руки, сказала:

– Идемте отсюда… Я устала… – И она отступила на несколько шагов к стене, опустилась на мягкий диванчик из шелковой серой, блестящей материи и указала мне место подле себя.

– Вы совершенно правы… – сказала она, – и то, что вы говорите, я напрасно стараюсь втолковать моим соплеменникам… в особенности моему отцу… Они все за это на меня в ужасной претензии… – сказала она тихо. – Называют изменницей, отступницей и Бог знает чем… – И она кинула взгляд на группу молодежи, от которой мы только что отошли.

Эта группа горячо о чем-то разговаривала и все смотрели на нее с сожалением, со злобой. Очевидно, их раздражало то предпочтение, которое она оказала мне – не соплеменнику.

Я широко раскрыл глаза и смотрел на нее, удивляясь более и более, а она продолжала:

– Им не нравится мой объективизм… Они непременно хотят страсти, а не рассудка… Зачем?! – И она пожала плечами. – Я думаю, правилен именно тот взгляд, в котором сердце повинуется рассудку, а не влечет человека туда, куда тянет его кровь…

– Я просто изумлен… поражен… – прошептал я. – Я не встречал, не воображал найти взгляд, подобный вашему. Я сейчас говорил с господином Бергенблатом…

– С моим дядей… – перебила она. – Я должна предупредить вас… Может быть, я и глупо это делаю… что в его взглядах много правды… но есть… – И она так тихо произнесла последние слова: – есть и лукавство… Он все-таки смотрит не совершенно объективно.

– Я удивляюсь, – сказал я, – что вы так верно и беспристрастно оцениваете положение вещей, и я думаю, что если бы хоть одна треть нашего общества смотрела так же, то дело объединения было бы выиграно…

– Вы, может быть, думаете, – перебила она меня, – что вся вина только в нас и что ваши единоплеменники не смотрят на нас свысока?..

– О да! Это есть, – признался я, – но в нас, преимущественно перед всеми нациями, гораздо более космополитизма… братства…

– Нет! Это только вам так кажется… Европейская цивилизованная жизнь гораздо скорее уничтожает племенную рознь, чем ваш интуитивный космополитизм.

Я смотрел на нее и не верил себе, не верил, чтобы молодая девушка могла смотреть на вещи так глубоко, с такой объективностью разрешать сложный национальный вопрос.

– Возьмите, вы, например, англичан, разумеется интеллигентный, притом не аристократический слой… У них почти нет привязанности к земле, к родине. Они сочувствуют ирландцам, заводят благотворительные общества. Возьмите американцев, шекеров… эту космополитическую общину, где совершенно утихает племенная вражда. Она остается за порогом их братской семьи…

Я любовался на ее красивое, покойное лицо. Я слушал ее с жадным вниманием. Мне казалась она совсем особенным созданием, стоявшим на каком-то пьедестале, далеко выше всего окружавшего нас. Я почти благоговел перед ней.

К нам быстро подошла Геся.

– Довольно! Довольно! – закричала она, махая руками. Никто не уединяется среди многолюдного общества, стремящегося к объединению… Ты напрасно, милая сестра Лия, расточаешь перед ним блестки твоей учености… Ведь это просто «собачатник».

Я чувствовал, как кровь бросилась мне в голову при этой рекомендации. Но она храбро взяла меня за руку и, увлекая меня в сторону, проговорила на ходу:

– Мне нужно сказать тебе два слова… Ты очень дурно ведешь себя в незнакомом обществе… Ты разъединяешь, а не соединяешь… Глупой Лии жестоко достанется завтра от отца… Посмотри, как свирепо он глядит на тебя и на нее. – И она указала глазами на дальний угол, где стоял господин Габер и действительно метал куда-то свирепые взгляды.

Затем он быстро подошел к Лии и начал ей что-то говорить с жаром, с угрожающими жестами, так что краска покрыла ее прелестное лицо.

Между тем Геся говорила мне:

– Ну, разве ты не собачатник? Скажи, пожалуйста… увидал женщину красивее твоей матримониальной супруги и тотчас же пустился плясать перед ней на задних лапках. Ах ты, легальник, легальник!.. И знаешь ли ты, перед кем тратишь порох?! Ведь это ледяная сосулька… Никаким огнем, никаким порохом ее не разогреешь, не взорвешь… Ведь это ходячая книга… Синий чулок… У нее внутри одни сухие корочки вместо сердца… На нее можно любоваться как на мраморный бюстик… Но больше от нее ничего не спрашивай… И не смей, не смей на нее заглядываться, слышишь! Я… твоя законная супруга, этого не позволяю… Слышишь! Не позволяю. – И она быстро помахала пальцем около моего носа.

Говоря это поучение с жаром ревности, она оглядывалась искоса, бойко своими сверкающими глазами во все стороны.

– Поедем сейчас же отсюда! – сказала она повелительно. – Слышишь! Тебе здесь нечего больше делать… Поедем… а не то я одна уеду, и ни меня, ни твоей драгоценной дульцинеи Самбуновой тебе не видать, не видать как своих ушей…

Эти последния слова меня сразу отрезвили. Я вспомнил о Жени, и увлечение мое Лией – сразу охладело… Мне действительно стало стыдно и совестно, что женскую красоту я ставлю выше всего и ради нее забываю прямое, настоящее дело.

Незаметно мы вышли из залы.

– Послушай! – сказала Геся на улице. – А ведь я голодна, и все из-за тебя, собачатник развратный!.. Если бы не ты… я бы осталась ужинать у отца… Он всегда так сытно, славно кормит и поит тоже на славу… Ты меня должен накормить… Слышишь!.

– Куда же я тебя повезу? Я здесь не знаю ваших ресторанов!.. Вези меня!..

– Я ни разу не бывала у Дюссо!.. Поедем!.. Эй! Извозчик!..

И мы отправились, или правильнее говоря, она повезла меня, к Дюссо. Извозчик попался бойкий, и мы живо доехали…

Она спросила отдельный кабинет – уютный, комфортный, с такими мягкими упругими соблазнительными диванами, что они мне сразу представились в виде алтарей веселому богу Приапу.

Она заказала рыбу Saumou a la sauce[77] и велела сейчас подать шампанского…

– Я пить хочу!.. – сказала она.

– Разве шампанским можно напиться? Спроси сельтерской, содовой воды, а шампанским можно только напьяниться…

– Напьяниться!.. ха! ха! ха!.. Я никогда не была пьяна… Напьянь меня!.. – И она прыгала на мягких пружинах дивана и качала меня.

«Какая разница с тихой, рассудительной, неувлекающейся Лией, – подумал я… – Две двоюродные сестры и две противоположности…»

– Послушай! – сказал я… – Скажи ты мне, пожалуйста, отчего ты так… свободно живешь?.. Как это тебе твои соотчичи позволяют так жить?..

– Я жертва…

– Чего? Жертва разврата?

Она очень больно хлопнула меня веером по руке.

– Жертва принципа… глупый собачатник! Добродетельной быть легко… Но не всякий возьмется за такое дело, за какое я взялась… На меня пал жребий… Что же?.. Я покорилась… Господь избрал меня… Такой, как моя целомудренная, книжная сестрица Лия, очень легко быть… Занимайся своими книгами всласть… сколько хочешь и не знай ничего больше. Ведь она одна у отца… Матери у нее нет, и хотя он строго держит ее… Но и ухаживает за ней и чуть не молится на нее… С глаз ее не спускает… Нет, ты не можешь понять и представить себе, до чего она узкая эгоистка!.. Целый день, гусыня противная, сидит за книгой… или торчит в публичной библиотеке… Противное созданье!.. Терпеть не могу таких крахмальных существ… Заячья душа! Ни себе, ни людям… Нет, я понимаю такой характер, как Юдифь… Отдай себя всю делу…

– Так ты Юдифь?

В это время вошли двое слуг, один нес на серебряном подносе рыбу и разные разности, другой – держал откупоренную бутылку шампанского. Геся подставила ему свой плоский бокал и кивнула головой в ответ на мой вопрос.

– А кто же твой Олоферн, которому ты отрубишь голову?

– Ты!.. – сказала она, пристально смотря на меня, и захохотала. – Знаешь ли, в этих бокалах ужасно неудобно пить. – И она быстро перелила шампанское в маленький стакан и выпила его залпом.

Не знаю почему она в эту минуту удивительно напомнила мне маленькую Ришку.

На другой день я проснулся поздно и в испуге посмотрел на часы: не проспал ли я назначенного мне вчера часа? Но было еще девять часов, как раз достаточно для того, чтобы собраться и бежать к Гесе.

Ровно в девять часов я поднялся к ней на лестницу и постучал в дверь ее. Ответа не было. Дверь была заперта.

«Спит, презренная Гетера!» – подумал я и пошел допросить хозяйку меблированных комнат. Хозяйка – толстая, подслеповатая и, должно быть, непомерно хитрая чухонка, подала мне маленькую записочку, на которой стояло:

Кровь хлынула мне в лицо.

«Она просто надувает и смеется надо мной!» – подумал я, и мне вдруг вспомнились Ришка и Сара, и я в страшной досаде вышел на улицу.

У подъезда стоял швейцар, и два дворника смотрели направо по Фонтанке. Там вдали поднимались клубы черно-сизого дыма.

– Что это? Пожар? – спросил я.

Швейцар угрюмо посмотрел на меня и нехотя ответил:

– Да!.. Пожар… Опять они шалят.

– Кто они? – спросил я.

– Они! Нехристи поганые!.. Бунтари!.. Вот кто!..

Дворник осмотрел меня с головы до ног и проговорил со злобой:

– Спокоя нет от них… анафемов… Четвертый день жгут Питер-то… Вчера-с – какой большой пожар на Песках заправили… Сегодня вон как опять засветили… Должно быть, на Сенной.

И он посмотрел на меня угрюмо и подозрительно.

Я машинально пошел по направлению к тому месту, где горело, и теперь ясно вспомнил, что действительно во все предшествовавшие дни были пожары. Вспомнил даже, что мне кто-то говорил, что все 13 частей Петербурга сбились с ног и вся пожарная команда измучена. И тут же вспомнил то, что мне говорил вчера Бейдель: что сегодня они жгут мелочных торговцев, апраксинцев. Под впечатлением досады и злобы на «еврейскую собачатницу» мне представилось вчера все жидовское собрание в сильно подозрительном свете.

«Ба! – подумал я. – Отправлюсь я к источнику – к патриарху Бергенблату. С ним надо хорошенько поговорить относительно свободы… и этого стремления к гегемонии… Вчера все это было неожиданностью. Я был возбужден… Одним словом, нельзя придавать значения тому, что я видел и слышал вчера… Нет, я поговорю с ним теперь… При дневном свете, без иллюзий… Я его, „брата-единителя“, припру к стене и выведу на чистую воду… Пусть он мне докажет, что „цель оправдывает средства“, что это нравственный принцип…»

И я крикнул извозчика и отправился на набережную Невы.

Но у Бергенблата меня не приняли. Прошло целых четверть часа, пока человек ходил с докладом обо мне и возвратился с извинением, что у его господина неотложное и спешное дело.

Я вынул визитную карточку и написал на ней:

Человек принес мне карточку Бергенблата, на которой твердым крупным почерком было написано:

Я отправился. Двое слуг и швейцар стояли на подъезде и смотрели в сторону пожара. Он принял грандиозные размеры. День был солнечный, ясный. Серебристо-сизые облака клубились на горизонте, и, резко отделяясь от этих облаков, громадный столб дыма поднимался прямо вверх и затем широкой дугой сгибался в сторону. По бокам его тянулись синеватые клубы дыма, которые сливались с облаками. Сильный восточный ветер то там, то здесь вздымал пыль и крутил ее вихрем.

Я пошел пешком, так как ни одного извозчика не было на набережной. Везде на подъездах и в особенности у ворот домов собирались кучки народа. Еще больше его стояло на набережной, около гранитных барьеров, и все смотрели в сторону пожара. Было что-то напряженное, зловещее в этой картине и в сильных порывах ветра, который, точно со злобой, налетал и бил пылью в глаза.

Я свернул на Царицын Луг и отправился вдоль Летнего сада к Малой Садовой.

Картина пожара стала ближе, грандиознее. Как будто слышался в отдалении несмолкаемый гул, который смешивался со стуком колес. На углу Летнего сада я нанял извозчика и велел ехать к Гостиному двору.

– Там теперь не проедешь… Ни! – усомнился извозчик.

– Ну! Проезжай поближе к пожару, только скорей!

И калифарды запрыгали. Но мне казалось, что извозчик едет ужасно медленно. Я весь стремился скорее к тому месту, где горит, и напрасно охлаждал себя мыслью, что ехать затем только, чтобы посмотреть на несчастие ближнего, удовлетворить пустое любопытство, вовсе не следует.

Перед Сенной открылась уже суматоха пожара. На площади был хаос. Люди бегали, сновали, кричали; масса всякого хлама была свезена сюда, свалена около лавок и даже проехать на площадь было невозможно. Проезд заграждала цепь солдат, вероятно караул с гауптвахты, которая стояла рядом.

Я велел объехать кругом, с Екатерининского канала, и мы вернулись назад. Но около Мучного переулка проезда не было, и также все было завалено разными вещами. Я отпустил извозчика и пошел пешком.

Шум и гром пожара, неистовый рев толпы, страшные порывы ветра, разметывавшие дым и гарь во все стороны, обхватили меня той судорожной атмосферой, в которой царят и паника, и подъем человеческого духа. Помню, во мне было одно желание: идти вперед, как можно ближе к тому месту, где раздавались неистовый охриплый крик и визг, и я шел, толкал, меня толкали. Что-то сыпалось сверху на меня, что-то валилось под ноги. Я добрался наконец до Садовой, до главного фаса Апраксинского двора, но это была только половина дела. Всю улицу занимала толпа, которая суетилась, толкалась, кричала и вся была в страшном возбуждении. Я взглянул вдоль Садовой. Она вся была полна дыма, и он то разносился ветром, то снова окутывал толпу, застилал глаза, мешал дышать. Во многих местах пламя пробивало этот дым, кипело как-то озлобленно и порывами выбивалось из окон и арок рядов.

Какой-то парень, весь в саже, обгорелый, с бледным лицом, тащил огромную связку железных прутьев и кричал сиплым, визгливым голосом:

– Уйди! Уйди!.. Разбрыжжу… раз… – И он упал передо мной на мостовую.

Другой толстый, рыжий, бородатый, какой-то, вероятно, сиделец, тащил один целый прилавок и бросил его посреди улицы, повернул назад и снова исчез во дворе. Я бросился вслед за ним, и мне удалось проникнуть в самое здание двора. Нестерпимый жар и чад обхватили меня со всех сторон.

Люди, как звери, метались в дыму и в огне. Ветер неистовствовал, пламя клокотало. Помню, маленькие железные шкафчики горели, как деревянные клетки. И что в особенности поразило меня, это – отсутствие пожарных и полиции. Я после узнал, что все пожарные команды были измучены предшествовавшими пожарами, все трубы были перепорчены. Одним словом, огню была предоставлена полная свобода. Только гораздо позднее привезли паровую трубу и стали ею действовать со стороны Фонтанки.

Не знаю почему, мне хотелось идти дальше в это моря огня и суматохи. Может быть потому, что пожар захватывает и раздражает. Заразительно общее настроение; оно извращает наши желания и стремления. Но только что я сделал несколько шагов, как чья-то рука сзади налегла на мое плечо и грубый голос спросил меня:

– Куда вы?

Я обернулся. Передо мной стоял какой-то мужик или мастеровой работник в обдерганном и замасленном полушубке, с всклокоченной рыжей бородой.

– Куда вы? – повторил он. – Здесь нам не место. Здесь нашего брата бьют и жгут! – Я смотрел на него с недоумением.

Он наклонился ко мне и прошептал быстро:

– Бейдель. Вчера у Бергенблата познакомились. Не узнаете?.. Ступайте! Ступайте!.. – И он сильными руками повернул меня к выходу и исчез в толпе.

Я бросился в ту сторону, куда он пропал. Но впереди гуще столпился народ. Там, очевидно, что-то происходило. Что-то напоминало стаю голодных собак, рвавших добычу. Крики и рев, кажется, заглушали шум пожара. Я двинулся к этой кучке людей, но вдруг она расступилась, и я увидел какого-то бледного человека, маленького, с искаженными чертами лица, у которого тащили и рвали из рук в разные стороны громадный узел. Бейдель держал человека под руку и защищал его.

– В полицию! – кричал он. – В квартал!

– Не надо полиции! Не надо! Мы сожжем его! – И толпа с новой яростью кинулась в общую свалку и меня оттолкнули. Я видел только, как все смешалось в какую-то безобразную кучу, из которой что-то понесли туда, где кипело сплошное море огня, и с диким звериным криком бросили это что-то, с размаху, в огонь.

Пронзительный, раздирающий крик завершил эту безобразную сцену.

На одно мгновение у меня затуманилось в глазах.

Я не чувствовал, как меня толкали, влекли и очнулся опять на углу Мучного переулка.

Подле меня совершалась какая-то сцена. На панели лежала женщина и горько плакала, и билась о каменные гранитные плиты. Подле нее стоял городовой и два каких-то мужичка, как будто сидельцы, которые что-то толковали ей и убеждали.

Я нагнулся к ней. Мне показалась она такой жалкой, в этом беспомощном горе и тяжелом отчаянии, ее затасканный бурнусик был изорван, опален, так же как и волосы. И когда она отняла платок от лица и взглянула на меня, то я с радостным криком «Жени!..» в одно мгновение подхватил ее и поднял с тротуара.

Она ухватилась за меня обеими руками и продолжала рыдать и биться на моей груди; а я весь дрожал и влек ее дальше. Но будочник задержал нас.

– Ваше благородие, – сказал он, прикладывая руку к козырьку. – Пожалуйте в квартал. Мы обязаны, ваше благородие, доставить ее в квартал. – И он взял Жени под руку. Оба мужичка тоже поддержали:

– Нет! Так нельзя, ваше благородие, – подхватил один. – Она, может, и есть самая поджигательница. Кто их разберет!..

И мы пошли в квартал Спасской части.

Но мы не прошли и двух-трех шагов, как нервное напряжение, которое, очевидно, овладело ей, оставило ее и она лишилась чувств, и если б я не поддержал ее, то она снова упала бы на тротуар. Я быстро подхватил ее на руки и понес. Городовой позвал извозчика и усадил нас, а сам взял другого и, захватив одного из мужичков, поехал за нами.

В квартале мы никого не нашли, кроме какого-то запасного писаря. Я спросил стакан воды и опрыскал Жени. Но она не приходила в себя. Нашлась у кого-то склянка с нашатырным спиртом, и с помощью его мне наконец удалось привести ее в чувство. В это время вошел помощник частного пристава и покосился на всех нас.

– Вот, ваше высокоблагородие, – отрапортовал будочник, приложив руку к козырьку, а другой указывая на Жени, – на пожаре взяли. Вот и свидетели… Тряпки бросала… насеренные…

– А вам, ваше высокоблагородие, что угодно? – обратился частный ко мне.

– Ничего… Это моя добрая знакомая. Я только пришел проводить ее.

– Позвольте допрос снять, – сказал он важно и покосился по сторонам, бренча шпорами. Он вошел в следующую комнату и велел привести к себе Жени. Она была так слаба, что все время, сидя на стуле, опиралась головой о мою руку. Я сам отвел ее в комнату и поддерживал ее во время допроса.

– Она будет сродственница ваша? – спросил меня помощник пристава, садясь за стол, покрытый сукном.

– Нет! Хорошая знакомая, из одной губернии. Я знаю все их семейство. Теперь, знаете ли, времена подошли такие смутные, бурные.

– Да-с! Да-с! Времена смутные. Справедливо изволили сказать. – И он быстро перебирал пачку бумаг, лежащую у него на столе, потом вынул из другой пачки допросный лист. – Как ваша фамилия? – спросил он, обратясь к Жени. Она не тотчас же ответила, посмотрела пристально на него и сказала тихо, но явственно:

– Меня зовут Марья Петрова, по фамилии Крюкова.

Частный записал и спросил тихо:

– Православная?

Жени покраснела и сказала твердо и злобно:

– Была, к сожалению, прежде православная, а теперь от всякой религии свободна.

Частный покачал головой и произнес только многозначительное «ссс!..»

– Скажите, – спросил он насмешливо, – совершенно освободились?!

– Прибавьте к этому, – сказал я, – другую правду. Зовут ее не Марья Петрова Крюкова, а Евгения Павловна Самбунова. Она дочь помещика К… губернии, человека почтенного и всеми уважаемого, Павла Михайловича Самбунова.

При этом признании Жени страшно побледнела. Я думал, что с ней опять будет обморок. Но краска так же быстро снова набежала на ее лицо. Она крепко судорожно схватила мою руку, припала к ней и со стоном зарыдала и забилась у меня на руках.

– Так это, значит, нелегальное их имя? – спросил тихо помощник частного. Я молча кивнул головой и попросил, чтобы дали стакан воды.

Частный вскричал громко:

– Архипов! – И почти тотчас же в комнату вошел будочник.

– Стакан воды! – приказал он. И будочник принес стакан, держа его на широкой, мозолистой и грязной ладони, растопырив ее в виде подноса.

Я дал Жени выпить несколько глотков.

В это время помощник пристава встал и, кивнув мне пальцем, пошел в другую, смежную небольшую комнату.

– Вы не поверите, – сказал он мне шепотом… – Сколько нам хлопот с этими нелегальными именами… Иной раз укажут нам, положим, княгиню Дундаурову – ищешь, ищешь ее, непутную… а она тут же, проклятая, возле, под именем Зайцевой… и паспорт, и все… в законнейшем порядке… пальцем не подковырнешь… Так это, значит, дочь помещика Самбунова… и давно оне здесь проживают?.. Вы извините меня, что я вас допрашиваю… это, собственно, на всякий случай… а мы… откровенно говоря… даже не преследуем их за их… нелегальное житье… Христос с ними!.. При прежних порядках… вы ведь сами знаете… все было строго, подтянуто… а теперь просто не знаешь, как и поступать… иной раз прижмешь какую-нибудь юницу… накроешь, все улики налицо… ан глядь, через два дня нахлобучка за неправильное и противозаконное превышение власти… Смутные, смутные нонече времена… да-с, просто не знаешь как и сидишь на месте… такие все переплеты… И… и… и!.. какие тоньше.

И он опять вошел в комнату присутствия и я вслед за ним.

Он снова сел к столу и что-то молча долго писал, бросая по временам на Жени исподлобья взгляды, а она, как только я подошел к ней, крепко ухватила меня за руку обеими руками и опять припала головой к моей руке.

У нее, очевидно, не хватало сил на оппозицию, и в то же время внутри боролись две стороны: легальная и нелегальная; первая являлась в виде Самбуновки, доброй семьи, детской любви к любящим отцу и матери. Вторая, как острое пламя, охватывала сердце и влекла его в сторону новых убеждений.

– Архипов! – вскричал частный, – введите свидетеля.

– Слушаю, ваше благородие.

И он впустил одного из сопровождавших нас сидельцев или мужичков, низенького и юркого, в истрепанном кафтане.

– Расскажи, что ты видел, – приказал частный.

Мужичок заторопился.

– Таперича, мы заперли сейчас лавку и идем с Микитичем. Только подходим к лавке купца Семена Никитича Сизобрюхова… Гляди, говорю, что это… никак кто-то сует тряпки.

– Когда это было? – допросил частный.

– Да вот, сегодня же, сегодня.

– Как сегодня… говори толком, ракалия…

– Да вот во время пожара, сейчас… Ну, тут мы с Микитичем ее и сцапали…

– Как «ее»?

– Да вот их милость… – И он указал на Жени… – Как, говорю я, ты поджигать пришла?..

– Почему ж ты вообразил, что она поджигать пришла?

– Да как же, ваше благородие… известно, поджигать… подле ее на земле нашли тряпку… как же не поджигать!

– Больше ты ничего не видал?

– Точно так, ваше благородие… больше ничего я не видал…

– Ну, ступай вон!.. – И частный распорядился, чтобы ввели другого свидетеля.

Впустили другого мужичка, здоровенного рыжего парня.

– Расскажи, что ты видел, – допросил частный.

– Да чего я видел, ничего не видал… только Митрич, значит… вишь, говорит… вон барыня… должно быть, зажигательница идет… чего ей, слышь, тут в таку саму жару делать… я, брат, сам видел, как она чего-то в огонь совала… Ну, я и думаю, вот она, самая-то есть губительница… держи ее, говорю Митричу, а сам побег и заступил ей дорогу… Ты, говорю, такая-сякая, курицына дочь, чем здесь проклажаешься… Ну! А тут сейчас нас ребята обступили… и хотел ее то есть теребить, ну, одначе, я не дал… Нет, говорю, не трожь!.. Мы ее в фартал сволочем. Не надо, бают, в фартал, мы ее сами сейчас порешим, спечем… И так на нее прут… ну! Мне, значит, и обидно стало… так как я говорю, как по правилу следует… Размахнулся я, и тут Федьку Лизуна съездил… точно это, правда истинная, ваше благородие… виноват! Как ты, говорю, такой-сякой… каку мочь имеешь… так поступать… и сейчас же Митрич подошел… мы подхватили, значит, их милость под руки и поволокли… Ну, знамо дело… народ прет, галдит… их милость упорствуют… вытащили мы их до Мучного… тут городовой подошел к нам и вот их благородие. – И он указал на меня.

– Ну, пошел вон, вон, ракалия! – И помощник частного неистово затопал ногами… Мужик медленно повернулся и вышел.

– Вот, изволите видеть, – обратился ко мне помощник. – Вот этак мы теперь почти каждый день возимся с этим народом… и ничего тут не поделаешь… просто голову потеряли… позвольте попросить их подписать показание. – И он обратился к Жени.

Я приподнял ее со стула, она тихо, шатаясь, подошла и подписала, не читая то, что написал частный.

– Теперь больше мы вам ненужны? – спросил я.

– Нет-нет!.. Вот только адрес их… Вы говорите, что их легальное имя Евгения Павловна Самбунова?

– Да!

– Ну! Мы так и запишем… Извините, что обеспокоили… ну, разумеется, народ необразованный.

И он записал адрес Жени: на набережной Фонтанки, дом № 130.

Оказалось, что это в двух шагах от того дома, где жила Геся.

Когда я вывел Жени на улицу и усадил ее на извозчика, то она точно остолбенела или, по крайней мере, пассивно исполняла все, что я говорил ей.

Я отвез ее на ее квартиру. Она занимала угол на чердаке, за ширмами, у какой-то прачки. Грязь и вонь были страшные. Я ужаснулся.

– Жени! – вскричал я. – И вы здесь живете, в этакой гадости и грязи!..

Она посмотрела на меня как-то растерянно и сказала:

– Да, живу… – Потом вдруг застонала, зарыдала и грохнулась бы на пол, если бы я не поддержал ее.

– Жени! Жени! – вскричал я. – Не убивайтесь так… Ничего… ведь ничего не случилось.

Она начала рваться из моих рук и отстранять меня.

– Нет, нет!.. Оставьте, к чему?.. Все кончено! Все… он погиб!

– Кто он?

Но на этот вопрос я не мог добиться ответа. С трудом мне удалось уговорить ее улечься на постель. (И какая жалкая была эта постель!)

– Жени!.. Я привез вам от Анны Николаевны… она просила меня передать вам… вот! – И я достал кожаный портфельчик, который я носил на груди, а вместе с ним снял с шеи фланелевый мешочек с образком. – Вот вам она посылает триста рублей.

– Мне не надо!.. Не надо! – проговорила она сквозь рыдания и оттолкнула деньги.

Я дал ей немного успокоиться.

– Зачем вы, – сказал я, – дорогая моя, отказываетесь от помощи, которую шлет вам любящая, сильно любящая ваша мать?

– Я не хочу жить на чужие деньги… это неправильно… ненормально… это крепостные деньги… это не мой труд… это кровь и пот бедных крестьян… я хочу жить своим трудом… на свои деньги… Понимаете вы это… или не можете понять?!

– Жени! Когда вы будете в состоянии жить своим трудом… то и живите… нет ничего лучше, как жить не чужим, а своим трудом… Но разве вы теперь можете трудиться… в таком состоянии?! Пройдет это время… справитесь вы с силами… и тогда работайте, трудитесь. И разве теперь труд ваш оплачивается как следует?.. Смотрю кругом и удивляюсь: как может жить человек в такой обстановке!

– Многие живут хуже меня… не жалуются.

– Так вы возьмите деньги, чтоб помочь этим многим…

Но она оттолкнула протянутый мной портфельчик.

– Они не возьмут чужих денег.

– Жени! – вскричал я. – Вчера одна из ваших «гражданок» украла у меня триста рублей и взамен их оставила мне расписку революционного комитета… Я нахожу такой поступок, как воровство, позорным… гораздо более позорным, чем жить на чужой счет… деньги, от которых вы отказываетесь, скопила ваша мать… она экономничала, изворачивалась в хозяйстве и скопила для вас, с любовью к вам эти деньги… Жени! Дорогая моя!.. Вы делаете несправедливый, жестокий поступок… спросите всех тех оброчников и крепостных, которые дали вашему отцу эти деньги… и они все, я уверен, скажут, что эти деньги ваши.

Она вдруг приподнялась с подушек и всплеснула руками, ее глаза так заблестели, что я не мог смотреть на них.

– Выслушайте меня, родная моя, выслушайте хладнокровно!.. – вскричал я. – Я признаю… в принципе… справедливость ваших убеждений… Вы знаете, что я заклятый враг крепостничества… Сохрани меня Бог, чтобы я защищал его… Но оно существует в его человечной форме в вашей семье… Вы отреклись от этой жизни… Вы избрали другой, более правильный путь… Но вы не рассчитали ни сил, ни средств ваших для борьбы на этом пути… И вы виноваты…

– Как?.. Чем?! – спросила она слабым упавшим голосом.

– Тем, что поступили опрометчиво… Нельзя так круто обрывать старые связи… старое положение… Как по щучьему велению… Это только в сказках делается… И вы наказаны… вы были наказаны… за вашу опрометчивость… Теперь судьба сжалилась над вами… Она посылает вам помощь в виде подарка от крепко, сильно любящей вас матери… Не отказывайтесь же… Не оскорбляйте отказом доброе, чересчур доброе сердце… вашей Анны Николаевны.

И я положил портфельчик подле нее. Она взяла и зажала его в руки.

– Это мне подарок?.. – спросила она тихо и злобно. – И я могу делать с ним все, что хочу…

– Вы можете жить на него чище, удобнее, чем вы живете.

– Это мои деньги, и я могу распоряжаться ими, как я хочу… – И вдруг она протянула их мне. – Возьмите же их… Я отдаю их вам взамен тех 300 рублей… которые у вас отняли… потому что вы не хотели отдать их добровольно… Возьмите же их… И не говорите, что вас обокрали.

И она протянула мне портфельчик.

Я вскочил со стула и отступил. Такого оборота я никак не ожидал.

– Жени! – вскричал я. – Вы шутите!.. Зачем я буду брать от вас деньги, в которых вы нуждаетесь и которые прислала вам ваша мать?..

– Так возьмите же вы их прочь… Прочь! И не мучьте меня… Бесчеловечные софисты!.. Прочь!

И она бросила портфельчик, который ударился в холщовую ширму. И отвернувшись к стене, неистово зарыдала.

Я поднял портфельчик и встал около ее кровати. Я понимал, что необходимо дать стихнуть этому пароксизму. Но плач ее не утихал. Она рыдала, стонала и вдруг ринулась с кровати на пол и с диким хохотом начала кататься по грязному полу.

Я бросился к выходу и у какой-то толстой бабы попросил стакан воды.

– Ах ты матушки!.. – засуетилась баба… – Никак выкликать начала… Как же быть-то?.. Стаканчика-то у нас нетути… Вот в ковшичек если…

– Ну! Давай… хоть в ковш, только скорее… скорей.

– Сейчас!.. Сейчас!.. Ах ты напасть кака!..

И она зачерпнула из кадки, стоящей в углу за печью, какой-то мутной темной воды. Я бросился с ковшом за перегородку, опрыскал и смочил голову Жени. Она лежала на полу и стонала.

– Жени!.. Лягте на кровать… Успокойтесь…

Но она молчала и продолжала стонать. Лицо ее становилось бледнее и бледнее. Я взял ее на руки и переложил на кровать как куклу. Она не открыла глаз, зубы ее были стиснуты, и стоны становились слабее и слабее. Я приложил ухо к ее груди. Сердце ее едва билось…

Я снова бросился к помощи бабы…

– Побудьте с ней, пожалуйста, – попросил я. – Я сбегаю сейчас в аптеку… Ее нельзя оставить в этом положении. Вы понимаете, одну…

И я побежал в аптеку, припоминая на ходу разные случаи внезапной смерти или сумасшествия от сильных нервных или психических потрясений.

«И что такое случилось?! Что у нее за тайна!.. Неужели она участвовала в поджоге… Нет! Вздор!.. Это могли вообразить только эти мужичье… Нет!..»

В аптеке я взял нашатырного спирта, эфира, гофманских и валерьяновых капель и спросил адрес доктора. Мне дали три адреса докторов, которые жили в соседстве.

Двух я не застал дома, третий – немец, старичок, только что успел сесть в пролетку, как я накрыл его и повез к Жени.

Дорогой я в коротких словах передал ему всю историю.

Он тщательно осмотрел Жени, которая лежала недвижно, без дыхания, точно мертвая, и прописал внутрь эфир и еще какое-то лекарство и горячие ножные ванны.

Я дал ему три рубля и, выпроводив его, тотчас же принялся при помощи толстой бабы ухаживать за больной.

– Господи! Господи!.. – бормотала баба. – С чего же так с ней? Голубушка!.. Така кроткая да тихая была, и не слыхать ее… Чай, не помрет?.. А помрет, так ведь надо дать знать… в фартал. Тут мало-мало рублей десять надо дать… а то затаскают…

С трудом влили мы ей в рот сквозь стиснутые зубы пятнадцать капель эфира. Налепили горчишник. Баба распорядилась согреть воды в маленьком чугунке. Мы налили ее в кадушку и опустили ей ноги в горячую воду. Через несколько минут легкая краска явилась в ее лице. Губы разжались, она тихо простонала и начала вынимать ноги из кадушки.

– Не надо!.. Не надо!.. – проговорила она, не открывая глаз, и улеглась на постели.

– Жени! Как вы себя чувствуете?.. – спросил я, наклонясь над ней.

Она вдруг открыла глаза и долго пристально смотрела на меня, как бы собираясь с мыслями и стараясь понять, что с ней, где она и кто перед ней.

Наконец, кажется, сознание вернулось к ней, и она тихо проговорила…

– Оставьте меня!.. Я спать хочу… – И снова закрыла глаза.

Я посидел перед ней минут пять-десять. Она дышала ровно. Легкая краска набегала на лицо.

Я встал и тихо вышел, строго наказав бабе, чтобы она ни на минуту не оставляла ее одну.

– Нет! Нет! Никуда не выйду… Ведь она всю ночь не спала… все писала… А тут где еще до света поднялась и вышла…

Я отправился в ближайший трактир и вспомнил, что это тот самый трактир, в котором я тогда, на прошлой неделе, встретил Засольева. Он и теперь сидел там за кружкой пива и на всех таращил слипавшиеся глаза.

– А! Земляк!.. – вскричал он. – Как поживаешь? Зачем в наше царство заехал? – И он усадил меня напротив себя за тем же маленьким столом.

Я спросил порцию котлет. Был уже третий час, а я с утра ничего не ел.

– Ну, что же твоя Геся?.. Попал ты в ее лапы или Господь миловал?

– Скажи, пожалуйста… что она?.. Открытая развратница с желтым билетом?

– Ха! ха! ха!.. У ней, брат, всякие билеты… она тебя в яму спустит как пить даст… мы наверно знаем, что она в кутузку ходит… благородной корреспонденцией занимается… но ее, проклятую, шилом не подточишь… она, как вьюн скользкий… поди ты.

– Послушай, Засольев… не можешь ли ты мне сообщить об некоей… некоей Марье Крюковой… знаешь ты ее?

В это время мне подали графинчик водки и рюмку. Я налил и выпил, Засольев тоже налил две рюмки и выпил одну за другой.

– Я по пути… – сказал он… – с благополучием…

– Да ведь ты пиво пьешь?

– Ничего!.. Wein nach bier so rath ich dir…[78] говорят колбасники. – Миша! – сказал он половому. – Ты оставь здесь Сиволдай Иваныча… пригодится!

– Так ты не знаешь ли Марью Крюкову… гражданку?..

– Они все гражданки…

– Ну, не знаешь ли Евгению Самбунову? – Этот вопрос я предложил, наклонясь к нему, шепотом и оглянулся кругом.

– Самбунову… нет, не знаю… а Крюкову… Крюкову… Это брюнетка… тут у Кусихи живет?.. Как не знать!.. Видал… слыхал – тоже развратница.

Я чувствовал, как при этих словах краска прилила мне к лицу и затем вся кровь отхлынула к сердцу.

– Не может быть, – прошептал я.

– Верно!.. – подтвердил Засольев и даже ткнул рукой в воздух. – Это она с этим… Ах, как его… Веневитьевым все воложалась… Ну, он, говорят, вчера успокоился… царство ему немецкое.

– С каким Веневитьевым?.. Как успокоился?

– А так… петельку на шейку… и к небесам. – И он налил рюмку водки, подержал ее в дрожащей руке и опрокинул в рот.

«Он, может быть, врет, – подумал я. – Все врет с пьяных глаз».

Я начал осторожно выспрашивать его, но его ответы окончательно запутали меня. Он начал плести пьяным языком такую бессмыслицу, что я постарался скорее оставить его.

«Но, вероятно, в его словах есть хоть малая доля правды, – думал я. – Тут (у Жени) есть очевидное горе, отчаяние; может быть, сегодняшний случай на пожаре был кризис, перелом, за которым последует медленное выздоровление».

Я прошел несколько раз по набережной Фонтанки, до Гороховой и назад, и ровно в 6 часов вошел к Жени.

Баба, на которую я оставил больную, оказалась пьяна. Она сидела на вязанке дров и гнусливо мурлыкала какую-то песню. Она могла только указать мне двери за перегородку и пробормотать заплетавшимся языком:

– Пожалуйте!.. Пожалуйте!.. Очень рады!..

Я вошел. Постель была пуста, на столике лежал листок бумаги, и на нем довольно твердо было написано:

Я почувствовал, как пол под ногами начал опускаться; не помня себя я бросился к бабе, встряхнул ее так, что она отчаянно завизжала, вылил ей на голову целый ковш воды, но добиться от нее ответа, куда ушла Жени, не мог. Она валилась мне в ноги и бормотала: знать не знаю, ведать не ведаю!

Я бросился вон, сбежал с лестницы. Тихий воздух, ясный вечер как-то освежили меня, но голова жестоко кружилась.

«Куда идти?.. Кого спрашивать?» – думал я, и сердце замирало с мучительной болью.

Я вышел на двор и вызвал дворника. Я дал ему целковый и просил указать мне, где была, куда ходила в последние дни Марья Крюкова.

Дворник обрадовался подачке и наговорил мне множество всяких предположений, но на прямой вопрос ответить не мог и только повторял:

– Кто их знает! Вольная пташечка! Куда захотела, туда полетела.

Об оставленной записке Жени я не сказал ему ни слова.

Я бросился к Гесе на авось: может быть, там что-нибудь узнаю.

Я застал у нее целую компанию, четверо или пятеро человек сидело вокруг стола перед диваном, тут был и тот таинственный господин в золотых очках, которого она называла наблюдательным агентом тайного комитета.

– А! – вскричал он. – Великий единитель и человечник!.. Зачем пожаловали, квартира занята.

Но я не слушая его, схватил Гесю за руку и увлек ее за драпировку. По моему растерянному виду она, вероятно, догадалась, что случилось что-нибудь необычайное.

– Геся! – сказал я ей шепотом. – Я сейчас от Жени Самбуновой… ее нет дома, а на столе у ней лежит записка: «Прошу в смерти моей никого не винить». Геся!.. Может быть, еще не поздно, помоги мне спасти ее, скажи мне, где ее искать… научи.

Она посмотрела на меня задумчиво, помигала глазами и спросила:

– А зачем же ты хочешь спасать ее? Может быть, ей ничего больше не осталось теперь, как убрать себя, а ты ей будешь мешать.

Я помню, как при этих словах кровь прилила к моей груди; я задрожал; мне хотелось ударить ее.

– Бесчеловечники! – вскричал я, стиснув зубы. – Будьте же вы все прокляты… Человекоубийцы противные!

И я выбежал вон и хлопнул дверью.

Сзади меня раздался гомерический хохот.

Не помню, как я очутился на Садовой. Пожар уже стихал, но дым еще курился то там, то здесь. Он шел со Щукина двора и тихо полз вокруг обгорелого здания. Все было полно беспорядка, хаоса, разрушения.

Помню, я прошел в Мучной переулок, к тому месту, где я поднял Жени с тротуара… Оттуда я отправился в участок с слабой надеждой, что там, может быть, что-нибудь известно о судьбе ее. Но в участке я никого не нашел, кроме маленького ламповщика, который, свернувшись клубком, спал крепко на подоконнике.

«Господи! – думал я. – Куда идти, к кому обратиться?!»

Порой мне представлялось, что записка ее есть просто отвод глаз, что она хотела избавиться от меня, от своих родных… Это предположение так понравилось мне, что я долго развивал его. Мне казалось, что и в ответе Геси, и в хохоте ее гостей была насмешка над моей недогадливостью. Разгоряченный этой мыслью, я снова бросился к Гесе… «А может быть!..» – думал я, и сердце билось надеждой.

Я живо представлял себе отчаяние и доброго Павла Михайловича, и еще более доброй Анны Николаевны. «Что я им скажу?! – думал я… – Как я открою им?.. На это, может быть, способны они – эти бесчеловечники…»

Я снова прошел в Горсткину улицу.

Сверх ожидания, я застал Гесю дома. У нее сидел какой-то молодой человек, низенький, коренастый, с большой головой и громадным лбом, на который спускались коротко обстриженные и гладко причесанные волосы…

– A! – вскричала Геся!.. – Ругатель беспутный!.. Нашел твою Жени или нет?

Я молча сел на стоящий подле нее стул. Я был измучен более душевно, чем физически. Вероятно, эта усталость и страдание отражались ясно и на лице моем, так что Геся сочла долгом сказать мне несколько слов в утешение.

– А я удивляюсь тебе! – сказала она. – Ты воин… и такая баба!.. Разве тебе не приводилось быть в деле и подле тебя не падали раненые и убитые?

– Геся! – вскричал я. – Не мучь меня!.. Я и так измучен… Я заклинаю, умоляю тебя… скажи: что с Жени?

Она посмотрела на меня серьезно. В ее холодных глазах промелькнуло, казалось мне, чувство сострадания. Она всплеснула руками и вскричала, смотря на большелобого незнакомца.:

– Ах! Какой он странный!.. Пойми ты, что ни я и никто не имеют права вмешиваться в чужую жизнь и в чужие чувства… Если бы она сама, твоя Жени, просила бы меня помочь, это дело другое… А то… Как же можно?! Насиловать чужую волю и влезать собственной особой в сердце другого… От этого и все неустройства и все гадости, от этой вечной опеки каждого над каждым… Оттого и свободы нет, что мы друг за другом глядим и друг друга тесним…

– Она ведь последнее время жила с этим Веневитьевым? – спросил наш собеседник.

– Ну да… У них там шел свой роман… Они наслаждались и утешались, а сегодня поутру он убрал себя… Вот и она за ним последовала. Что же мы тут можем сделать?.. Только напортить и навредить! – Последние слова она обратила ко мне.

– Может быть, она пошла к нему на квартиру?.. Чтобы вблизи его тела… – сказал наш собеседник.

– А где он жил? – спросил я… – Вы, может быть, знаете?

– Знаю… Да не угодно ли, я провожу вас?.. Мне нечего делать… В Комитете я не участвую… Особая статья.

Помню, я несказанно обрадовался этому предложению, этому проблеску участия. Хотя он ничего не обещал. Но человек, кажется, так устроен, что не может жить без участия другого. Не это ли – начало общественной связи?..

Я молча слегка пожал руку Геси.

– Желаю ж вам успеха! – сказала она.

И мы отправились.

– Вот, изволите видеть, – начал мой спутник, когда мы спустились с лестницы. – Они никак не могут согласиться со мной (я тотчас понял, что это «они» – были они – бесчеловечники), что силой человечности можно гораздо больше сделать, чем одними внешними, чисто физическими, материальными силами… У них только и есть: револьвер, огонь, топор… Сами же говорят о неудобствах насилия, а между тем все творят посредством насилия.

Я невольно остановился и посмотрел на него.

– Это моя мысль!.. – вскричал я. – Мы удивительно… удивительно сошлись с вами.

– Да и каждый сойдется, кто хоть немного, хладнокровно подумает о положении дел. – И он смотрел на меня в упор его добродушными маленькими глазками и говорил как-то удивительно просто, слегка пришепетывали жестикулируя. – Ведь вот возьмите времена Александра I, времена декабристов… О чем они мечтали? Об олигархии… О гегемонии дворянства… А они, теперешние реформаторы, скрипят зубами на дворянство и сами мечтают тоже об олигархии, только о другой – об олигархии интеллигенции. Им тоже хочется наверх встать и править, и управлять… Да, господа «граждане»!.. Помилуйте!.. Вы интеллигентный народ… вы изучите сперва Россию… вы пройдите ее вдоль и поперек… Ведь вон… до Тенгоборскаго… Мы не знали… Что у нас есть, какие производительные силы работают в государстве… Узнайте все досконально… А вы не знаете, что это за сила, которой вы хотите управлять… Ведь поверите ли, до чего у них все это глупо, по-детски… Они мечтают о республике… Только бы нам, мол, устранить… И все переменится, как по щучьему велению… Да ведь помилосердствуйте!.. Ведь он – народ православный – он сейчас же посадит вам, ну хоть Гришку Отрепьева… Место свято – не будет место пусто… Поверьте!.. Вы посмотрите, какая вера и упование в нем, в этом простом народе, которого вы презираете с высоты вашей интеллигенции… Вы слышали, что было здесь давеча утром… на пожарище?

– Нет, не слыхал.

Он остановился и, придерживая меня за рукав пальто и понизив голос, рассказал о том, как Государь приезжал на пожарище и пробирался к месту пожара и как народ окружил его и со слезами умолял его не подвергать жизнь свою опасности.

– Поверите ли, – говорил он, – эти темные массы с такой теплой любовью отнеслись к Государю… Я сам это видел… Один какой-то мужичок с косую сажень… Когда государь сел на лошадь… (он хотел верхом проехать на пожар), так он обхватил его ногу и ревет, плачет, как маленький ребенок… Ты, говорит, наша надёжа!.. Наше солнце!.. Вот это я понимаю!.. Это действительно сила… Это не револьвер… Не топор… Да где же им управлять этой силой!.. Куда!! – И он в негодовании махнул рукой.

Я помню, что как-то смутно сочувствовал его словам, а, в сущности, был весь переполнен страхом и надеждой. Участь Жени не выходила у меня из головы. И мне все казалось, что время тянется медленно и что все (и он в том числе) вовсе не тем заняты, чем следует, и что главный вопрос теперь в ней – в Жени… Что она: жива или нет? Ее жизнь – вот вопрос!

– Послушайте, – сказал я, – где живет этот Веневитьев?

– А довольно далеко отсюда… на Песках, в Слоновой улице.

– Так возьмемте скорей извозчика и поедемте.

– Возьмемте.

Извозчик попался нам очень порядочный, я посулил ему целковый на водку, и он буквально скакал и в 20 минут довез нас до квартиры Веневитьева. Он жил в одном из тех деревянных домов, у которых большой двор представляет целую кучу маленьких чуланчиков, хлевушков, клетушек и галереек. В то время санитарного надзора не было, и грязь и вонь на этом дворе были невообразимые, это была одна сплошная помойная яма.

Мы вызвали дворника и спросили его, не была ли здесь Марья Петровна Крюкова.

– Как же была, была.

– Когда? Давно ли? – обрадовался я.

– А не больно давно… так, с час тому времени.

– Куда же она ушла?

– А не знаю. Побыла, знашь, у его в квартире… и ушла… Его, знашь, свезли в Николаевский… там натомить будут, сказывал квартальный.

– Пойдемте, – сказал я, – может быть, мы найдем ее там… тут ведь недалеко Николаевский.

И мы отправились, но в Николаевском госпитале никого не нашли, и мертвецкая была заперта. Был уже 9-й час в исходе.

– Куда же ехать?.. Где искать? – спрашивал я себя в отчаянии. – О! Если бы я знал ее жизнь! Кто у нее были подруги, друзья?!

– Что мы будем делать?! – спросил я в отчаянии моего спутника.

– Главное… до конца не теряйте надежды и крепко верьте!.. Убить себя не так легко, как кажется. Если она нашла силы прийти сюда и потом спутешествовать в госпиталь, то поверьте, что она вернется на квартиру… отложит смерть до последней минуты… до того, когда его зароют в могилу и у нее ничего не останется… ничего…

Какая-то смутная, неопределенная надежда явилась в сердце. Мне кажется, что оно так уж устроено, сердце человеческое, чтобы успокаиваться на первом попавшемся предлоге, на первой возможности выйти из тревожного состояния.

Мы с моим успокоителем пошли по Конногвардейской улице, и он снова пустился в длинные филиппики против «бунтарских увлечений».

– Это все оттого, – говорил он, – что кровь молодая не любит застоя, требует работы, нервы дрожат, сердце стремится к идеалу, к правде… Как же тут не хвататься за топоры, за нож и огонь!!

Я напомнил ему французские революции.

– Так ведь это что же-с? – возразил он. – Ведь это тоже бродильная нация. У них уж от природы нервы всегда дрожат и кровь ходуном ходит. Им уж по самой природе нельзя остановиться и успокоиться… И поэт сказал, помните:

А это что же?.. Что же, Господи?! Какое-то безумие, сумасшествие… пироманя… Жечь!.. Разрушать… и не знать, чем заменить, что построить и как построить! Ведь это дети ломают игрушки… Пироманы все жгут… это какая-то вакханалия… Все опьянены и только ждут, страстно ждут… кого… чего?! Трупа, разрушения!.. Ведь Бог наш… Бог живых, а не мертвых!.. Чего же они добиваются?.. Свободы!.. Кажется, этой свободы теперь довольно им… слишком довольно, делают что хотят… вполне и без препоны.

– Послушайте! – сказал я, резко вдруг останавливаясь посреди тротуара. – Послушайте! Ну, если мы не найдем ее?

И сердце у меня опять сжалось с мучительной болью.

– Верьте!.. Говорю вам: верьте!! Я почти убежден, что она теперь дома… дает волю слезам… Ведь перед кризисами всегда следуют слезы.

– Пойдемте к ней, пожалуйста… – попросил я. – Извините, что я вас… так эксплуатирую.

– Ничего… не стесняйтесь… я ведь не торгую моей помощью… даром получаю, даром и даю.

И мы отправились на Фонтанку, и опять новая смутная надежда явилась в сердце. Я чувствовал, что я бессознательно прибавляю шагу, тороплюсь… а может быть?..

Собеседник не уставал говорить, а я смутно, урывками слушал и не слушал его. Иногда он высказывал мысли и мнения, до того сходные с моими, что я невольно останавливался и говорил:

– Это правда… правда!

Увлекшись невольно, я передавал ему всю историю Жени. Рассказывал о ее семье, рассказывал о наших планах, кружках. Многое он одобрял, но во многом находил неопытность, увлечение. Вообще это был человек неординарного ума и глубокой наблюдательности.

У него не было определенной профессии. Единственный сын одного из протопопов наших захолустий, круглый сирота, он сумел сберечь капитальчик, который оставил ему отец, и жил процентами. Он ничего не делал, но говорил, утешал где мог, вразумлял, наставлял; он говорил, что теперь, пока идет бурда, и ему ничего делать… не стоит. Звали его Петр Степаныч Нерокомский.

– Помилуйте! – говорил он. – Теперь в деловом мире поднимаются и назревают два великих вопроса: с одной стороны… подземный змей… это пятое рабочее сословие, а с другой, еврейство… Мы опять приходим к старому… Если мы еще не в положении древнегреческих илотов или египетских рабов, то мы будем ими… непременно будем… Мы будем работать на Израиль… в отместку за то, что он работал когда-то на египтян… О! Поверьте мне, что история ревниво оберегает свой всемирный круг возмездий… Око-за-око! Зуб-за-зуб!..

И я, пользуясь этим поворотом, рассказал ему мое знакомство с еврейским миром.

– Помилуйте! – говорил он. – Это владыки!.. Владыки ассирийские и вавилонские!.. Это Гоги и Магоги!! Кто победит: рабочие или евреи?.. Это только одни близорукие не видят… Это страшный, ужасный, роковой вопрос… Мир делится на два воинствующих лагеря…

– Вы забываете буржуазию, – сказал я.

– Да это и есть еврейство! Жидовство!.. Одни и те же стремления: задавить, поглотить, нажиться!!

Мы остановились. Мимо нас спускались к Фонтанке пожарные. Усталые лошади шли шагом, еле плелись. Колокольчики звенели как-то тихо и редко. Да и сами серые меднолобники, очевидно, дремали на козлах.

Я оглянулся кругом. С севера поднимался резкий, холодный ветер, и я чувствовал, как внутри меня все дрожит.

Помню, Нерокомский заметил мне заботливо:

– А вы довольно легко одеты… Погода меняется… Того и гляди… настанет осень среди лета…

Помню, городской шум утихал. Отрывочные, неопределенные звуки доносились из какого-то далека, Все небо порозовело, вся набережная была пустынна. И только в одном месте, около Измайловского моста, толпился народ. Одни стояли на панели и смотрели вниз, другие столпились на лестнице и все стояли молча.

Помню, как только мы подошли к этой толпе, словно кто-то вдруг толкнул меня прямо в сердце. Точно в каком-то сне, я вспомнил такую же толпу, на набережной, у воды и вытащенную из нее утопленницу.

В одно мгновение, не помню как, я растолкал стоявших и сбежал вниз, на небольшой плот. На нем была кучка народа, я пробрался вперед. Передо мной лежала она – Жени.

– Шабаш, ничего не поделашь! – говорил один высокий мужичина в красной рубахе, по-видимому дворник. И он отирал пот рукавом рубахи.

– Как ничего не поделаешь?! – вскричал я, быстро догадавшись, о чем они говорили. – Давай, братцы!.. Выноси ее наверх! Там больше простора.

И я вместе с Нерокомским, который сбежал вслед за мной, подхватили несчастную под мышки. Она вся была мокрая и вода текла с нее, как из губки.

В одно мгновение, не знаю как, мы внесли ее наверх и начали качать… Какой-то чиновничек в вицмундире, доктор, как потом оказалось, распоряжался нашими действиями.

Какая-то баба причитала и голосила и всем рассказывала одно и то же:

– Матушка! Голубушка наша! Христова угодница, видно невтерпёж пришлось!.. Иду я, знашь, по тротуару-то, а она впереди меня идет и шатается, шатается… болезная. Что, думаю, больна аль пьяна, дака я догоню, погляжу… Пошла, знашь, скорей… А она до лестницы-то дошла скорехонько, скорехонько сбежала и прямо с разбега… бултых!.. Так у меня все инда жилки затряслись… Владычица!.. Что, мол, тако?.. Добежала я до лестницы, а вниз-то боязно сойти… И вдруг она вынырнула и таким тихим голоском, ровно говорит: «Спасите!» Тут уж я принялась кричать не в свою голову… Люди Божьи, кричу. Христа ради!.. Спасите!!!

Мы все между тем откачивали ее. Голова моя кружилась. Я чувствовал, как во рту у меня горкло и губы слипались. Холодный пот выступал на лбу.

– Стойте, господа, – сказал доктор. – Вот что! Несите ее ко мне, тут недалеко. Мы попробуем ее воздухонагнетательным прибором… у меня есть прибор такой.

И мы перенесли ее в квартиру доктора. Двое городовых или будочников провожали нас.

В квартиру доктора вошло только четверо из нас, которые несли ее. Остальных не пустили.

Тотчас же мы развернули и поставили посредине два ломберных стола. Доктор придвинул к ним свой аппарат. Он разжал каким-то инструментом стиснутые зубы утопленницы и вставил в него концевую трубку аппарата.

– Вертите, – сказал он.

И мы начали вертеть колесо. Через несколько минут он остановил.

Он расстегнул ей грудь, распахнул корсажик, разорвал рубашку и начал втирать рукой снизу вверх, к горлу, то с того, то с другого бока. Он тер с четверть часа. Мы все молча стояли и смотрели. Все, кажется, надеялись, что жизнь еще теплится, не угасла, что смерти еще нет здесь.

Я взглянул на моего спутника.

Мне кажется, он шептал: верьте!

– Ну! – сказал тихо доктор, отирая пот и не обращаясь ни к кому в особенности. – Мы сделали все, что велит долг и наука… Эй! Кто тут?! Абрам!.. Надо в покой…

– Доктор! – сказал я. – Позвольте еще одну минуту… Повремените! – Голос мой дрожал и прерывался.

Он посмотрел на меня пристально.

– Вы что же, родственники ее будете, что ли? – спросил он.

– Нет! Но я знаю всю семью, ее отца, мать. – И при этом слове, «мать», я чувствовал, как слезы прихлынули мне к глазам и полились.

– Я сам как будто сомневался, – сказал тихо доктор, смотря на ее обнаженную грудь и ее лицо. – Если б здесь было удушье… если б она захлебнулась, то была бы синева в лице. А вы смотрите!.. Ни кровинки, и зубы стиснуты. Это что-то нервное… Syncope.

И он замолчал, и все молча смотрели на нее.

Я прикрыл ее грудь платком.

«Точно мертвую, – подумал я… – Да неужели она еще жива»? И мне вспомнился припадок с ней сегодняшним утром.

К доктору подошел будочник, и он послал его за квартальным, а затем ушел во внутренние комнаты, и все разошлись мало-помалу. Остались только мы с моим спутником. Через полчаса пришел квартальный и принялся за составление протокола. Я сказал ее имя и фамилию.

Голова моя кружилась, сердце ныло, ноги дрожали, я машинально опустился на близстоящий стул, машинально засунул руку в боковой карман и вынул из него баночку с эфиром, ту самую баночку, которую я сегодня утром, впопыхах, сунул в карман и забыл о ней.

Я быстро поднялся со стула и подумал: «Все равно если не поможет, то и не повредит». Я поднёс баночку к ее носу.

Я держал минуту или две. Лицо ее так же было покойно, мертво, ноздри не шевелились и не дрожал ни один мускул. Нерокомский заботливо и участливо, пристально следил за моими движениями.

– Вы бы того, – посоветовал он шепотом, – платок намочили эфиром и положили бы.

Не сознавая ясно, что говорит он, я выдернул платок и опрокинул на него баночку. Я хотел слегка смочить его, но руки не слушались, и вся баночка вылилась.

Он взял у меня платок и положил его на нос и на рот ей. Сильный, резкий запах эфира понесся по зале.

Мы молча стояли и смотрели. Мы ждали. Петр Степаныч смотрел на нее каким-то сосредоточенным, свирепым, казалось мне, взглядом. Он точно магнетизировал ее.

«Он, верно, проклинает ее за ее самоубийство», – подумал я.

В комнате была удивительная, почти полная тишина. Только в передней громко зевали будочники; у меня кружилась голова, меня качало, как будто сознание покидало меня. Но вдруг я очнулся.

– Смотрите! Смотрите!.. Видите!.. – шепотом быстро говорил мне мой спутник.

Я взглянул на ее лицо. Оно краснело или, лучше сказать, темнело в темноте вечера.

В следующее мгновение ее грудь начала медленно, медленно, но высоко подниматься, и из нее вырвался вздох, с каким-то глухим хрипом в горле. Она поднесла руку к платку с эфиром и тихо стянула его. Затем повернула голову набок, снова тяжело вздохнула и начала дышать сильнее, глубже, чаще, с тихими стонами.

Мой спутник взглянул на небо и перекрестился большим крестом, а вслед за ним я сделал то же и затем стремглав побежал к доктору.

– Доктор! Доктор! – зашептал я с радостью, бросаясь во внутренние комнаты. – Доктор! Она жива… она дышит, – говорил я шепотом, точно боялся разбудить ее.

Он сидел за письменным столом; на нем был старый истасканный студенческий сюртук Медико-хирургической академии.

Он быстро вскочил, и мы вошли в залу, а Нерокомский уже держал ее. Она прислонилась головой к его плечу.

Доктор взял ее за руку и пристально, смотря на ее лицо, с закрытыми глазами щупал ее пульс. Она дышала тяжело и медленно и вся тряслась и дрожала.

– Доктор! – сказал я ему тихо. – Нет ли у вас чего-нибудь теплого… закутать ее… Ветер теперь такой холодный.

– Сейчас… я поищу, – сказал он.

И он дал мне старую студенческую шинель. Мы закутали ее в эту шинель и при помощи будочников снесли на улицу. Будочник скричал извозчиков. Я посадил ее на одного, на другого сел Нерокомский.

– Я провожу вас, – сказал он, и мы отправились. Я повез ее к себе в номер, бережно и крепко поддерживая ее.

Мне теперь живо представляется пережитое тогда мною. Я помню все страстные ощущения, перенесенные мною на Кавказе и в Севастополе. Но, мне кажется, ни одно из них не было сильнее, радостнее той минуты, когда я убедился, что она жива, что жизнь ее вернулась.

Я помню, как я тогда вез ее, закутанную в шинель, прижимая ее к себе и думая, как будут рады Анна Николаевна и Павел Михайлович.

Привезя ее к себе, я поместил ее в свободный номер (благо нашелся такой). Ее раздели, уложили в постель. На все мои вопросы она упорно молчала и покорно выполняла все, что ей говорили. Это был вполне пассивный субъект. Я нашел коридорную горничную, и она провела ночь с ней, в ее номере.

На другой день я не узнал ее. На вид она казалась лучше. Но с ней был жар. Она не могла понять самых простых вещей. Я бросился к доктору.

По отзыву хозяйки и Петра Степаныча (который пришел ко мне с раннего утра), доктор Г., ассистент одного из медицинских светил, – был вполне надежен в этом случае.

Он приехал и сказал, что через два-три дня только можно определить болезнь. А через три дня объявил, что у ней Febris recurrens – возвратная горячка, осложненная еще какими-то мозговыми страданьями. Он предупредила меня, что положение ее крайне опасно, что ей нужен абсолютный покой. Он прописал ей обвертывания холодными мокрыми простынями, глотанье льду и на голову, если будет бред усиливаться, – непременно и обязательно рубленый лед.

– А там, – сказал он, – что будет?.. Может быть, натура сама переработает.

Мы с Нерокомским не оставляли ее ни на одну секунду. И дни, и ночи, чередуясь, проводили у ее постели.

Я теперь только вполне узнал, какая бескорыстная, глубоко любящая натура была у этого человека. У него, кажется, не было особенных привязанностей к жизни, они были схоронены. Но он любил всех, и с такой лаской и горячностью отзывался на каждый сердечный призыв больной души. Он помогал всегда и всем чем только мог. Я как теперь смотрю на его небольшую, несколько сутуловатую фигуру, на его неизменно добрую, какую-то наивную улыбку. «Откуда, – я думал, – взялось у него столько глубокой и искренней привязанности к людям?!» И странно! Его принимали все, даже люди самых противоположных озлобленных партий, и как-то индифферентно или благодушно-насмешливо относились к нему. Все звали его «наш юродивый». «Господи! – думал я иногда. – Да не сосредоточивается ли в этом юродивом то, чего недостает и недоставало людям во все века и времена – искреннего и чистого, братского сердца, любящего и простого?!»

В нем был один надоедливый недостаток. Он был болтлив через меру, лучше сказать словоохотлив. Он как будто стремился к тому, чтобы в сердце не оставалось ни одного невыговоренного слова. Очень часто, с первых же слов его завязывался неразрешимый спор, и его жестоко, грубо обрывали за его мнения. Он вдруг замолчит, как-то потупится, пожмет плечами и стушуется, а его противник взглянет на него с презрением и отойдет самодовольный. А через час уже он хлопает его по плечу и говорит:

– Ах ты наш блаженный, юродивый, верующий!! – И смеется и улыбается также и Петр Степаныч.

Для всех он был действительно «наш» и был «человеком». И вот эта необычайная ясность и незлобивость, мне кажется, притягивали всех к нему.

Он часто говорил: я делаю-с что могу, а горами двигать не могу. На это необходима не единичная сила, а национальная… А где же она, эта сила-с?

И действительно, где же была эта сила?

В подъемах народного духа, во время общих, государственных бедствий, войн – во время патологических состояний?

Где же скрывалась эта сила в нормальном, обыденном состоянии?

Помню, тогда этот вопрос сильно занимал меня. Он слишком близко касался нашего кружкового дела.

Я ставил его ребром перед Нерокомским, но он ничего не мог ответить.

– Что мы знаем?.. Мы только знаем здесь, что ничего не знаем, – говорил он. – Если б мы знали, где источник этой силы, то давно бы эксплуатировали ее и сам источник весь бы заплевали и об… (он любил грубые, но сильные выражения), так что никакие санитары не очистили бы его… Идем, как волы… жуем жвачку и шагаем, шагаем… раз, два!.. раз, два!..

Помню, этот разговор был в комнате нашей больной. Он при этих словах зашагал по комнате медленной развалистой походкой, ковыляя то на ту, то на другую ногу.

– Ссс! Тише!.. – сказал я ему и указал на Жени, которая была постоянно в забытье или бормотала что-то непонятное. Только один раз, она глухо, тихо вскрикнула: «Мама!» и замолкла.

Я долго стоял над ней, наклонясь, но она молчала и только дышала часто и отрывисто, постоянно облизывая сохнущие, растрескавшиеся губы.

На десятый или одиннадцатый, не помню, день вечером она лежала пластом, не шевелилась, дыханья почти не было, пульс едва-едва бился. Доктор прописал мускус и сказал, что зайдет рано утром.

– А вы, – сказал он, – поддерживайте теплоту в ногах и в руках и приготовьте бутылочку шампанского, только иностранного.

Мы молча сидели с Нерокомским и тупо, томительно ждали.

Помню, в этот вечер горничная вошла и позвала меня.

– Какая-то барышня вас спрашивает, – сказала она шепотом. – Они в вашей комнате.

Я пошел к себе, оставив Нерокомского подле больной.

У меня в номере на диване сидела Геся. Я не вдруг узнал ее в темноте вечера. Лампа была завернута и тускло освещала предметы.

– Что? – спросила она, – не узнал?.. Забыл свою матримониальную супругу?..

– Что вам нужно?! – спросил я. – Говорите скорей, мне положительно некогда.

– А!.. Тебе некогда?.. А ничего же мне не нужно!.. Я пришла только по поручению отца. Он послал меня спросить, что же ты будешь у него или нет?.. Он тебя ждал в прошлый четверг… долго ждал… целый вечер ждал… И это же не по-джентльменски… обещаться, просить быть дома и не прийти.

– Скажи твоему отцу, что никогда, никогда к нему больше не приду… слышишь! Ни к нему… и ни к кому из вас… бессердечных бесчеловечников!!

– Как!.. – вскочила она со стула. – За что же это?.. За то, что мы заботились о твоем просвещении?.. Старались сделать из тебя разумного?..

– Не надо мне ваших забот и вашего разума, – вскричал я. – Не нуждаюсь в них и одного желаю, чтобы вы все, весь ваш жидовский кагал оставил меня в покое… сделайте милость! Пожалуйста!.. – И я обеими руками показал ей на дверь, приглашая ее уйти.

Она страшно побледнела, быстро вскочила со стула, подбежала к двери и, распахнув ее, закричала:

– Дурак! Дурак и дурак!.. Оставайся же как был… дураком помещиком!! Мы и без тебя найдем дорогу куда нам нужно…

Последние слова она очевидно выронила в бестактной злобе, но я поднял их и припрятал.

«А! – подумал я. – Презренная сволочь!.. Так я, значит, был нужен тебе… погоди же… я таки проникну в твою каббалу поганую!»

И, выпив залпом стакан воды, я опять скорее пошел к Жени.

Я увидал, что Нерокомский стоит, наклонясь над ней, и как только я вошел, он погрозил мне.

Сердце во мне вдруг упало, и вся моя злоба на жидовский кагал сразу отлетела от меня.

«Что же?.. Неужели отходит?!» – подумал я и быстро, на цыпочках, подошел к кровати.

Нерокомский схватил меня за руку, отвел в сторону и, с трудом дыша, с робостью проговорил:

– Кризис! – И перекрестился.

– Почему ты думаешь? – спросил я.

Он подвел меня к ней.

Она тихо, чуть слышно стонала, но дышала ровно, глубоко, и на всем лице ее выступил сильный пот.

– Видишь, видишь?.. – допрашивал он.

Но мне не верилось.

Я опустился на стул и ждал, что все это временное возбуждение после мускуса и шампанского сейчас же кончится, она снова побледнеет и перестанет дышать.

Мы молча сидели несколько минут, целых полчаса, он несколько раз порывался заговорить со мной, но, очевидно, боялся разбудить ее. Почти всю ночь мы провели у ее постели, не отходя ни на шаг. Рано утром приехал доктор, и по его лицу я уверовал, что опасность миновала.

– Вот что только, – сказал он мне уже в коридоре. – Может произойти опять рецидив… Эти горячки неимоверно склонны возвращаться… Главное теперь – поддержать ее силы. – И он еще раз передал мне, как и чем поддерживать и восстанавливать эти силы.

Но рецидива с ней не было, по крайней мере вскоре. И с этого самого дня она начала быстро поправляться.

Следуя указанию доктора, я ничем не напоминал ее последнее прошлое, катастрофу, которая довела ее до самоубийства. Порой она как будто вспоминала что-то, но это что-то, очевидно, представлялось ей до того страшным, что она сама гнала его скорее из своей ослабевшей и плохо работавшей головы. Инстинкт жизни делал свое дело.

Я заметил, что она с удовольствием мечтает о возвращении домой, вспоминает свое детство, мать и отца, но, видимо, все это чувство было еще слабо, болезненно… Все ощущения и самая мысль трудно складывались.

Так прошла целая неделя или дней десять. Она уже начала вставать с постели. Раз, утром, я нашел ее в слезах.

– Что с тобой, Жени?! – вскричал я. – Мы уже дня три говорили друг другу «ты». – Зачем эти слезы?.. Тебе теперь не нужно волноваться.

– Я вспомнила, – сказала она и заплакала. – Я вспомнила… как он был добр…

– Кто он, Жени?

– Он… Виктор… Как он боялся умереть, потому только, чтобы не огорчить меня… Он только одного искал и одним жил… чтобы добыть людям счастье. – И она еще сильнее заплакала.

– Жени! Жени! Живи для того же самого, для чего он жил… хоть я не знал его, но я верю… Я хочу верить, что он был достоин, вполне достоин твоей любви… Будь тверда… Каждый из нас должен надеяться на лучшее… В семье твоей ты найдешь ту любовь, которой недостает людям для их правильной, нормальной жизни.

Она повертела головой и, не отнимая платка от глаз, прошептала:

– Это нельзя… Невозможно… Эта любовь, семейная любовь – эгоизм.

– Жени, ведь нельзя так жить… без любви, без надежды…

Она пожала плечами и прошептала:

– Другой жизни нет.

– Как нет?.. Нет жизни без любви… Без любви – мертвечина!.. Только одна любовь освещает и согревает… Припомни Бурдильена:

Это вы, «граждане», совсем напрасно делите любовь на эгоистическую и альтруистическую… Всякая любовь эгоистична… Всякий человек любит потому, что это ему нравится, приятно… И чем больше человек любит, чем он добрее, тем больше любят его и другие… Тем больше он может сделать добра и себе, и людям… Это верно… это истина…

Она ничего не ответила, отерла глаза и долго, пристально смотрела на меня, затем протянула мне свою горячую руку, и я подал ей свою.

– Ты добрый! – сказала. – Ты мой искрений, любящий друг?.. Да?. Ты любишь меня?..

– Люблю как доброго, дорогого друга.

– И я попробую, постараюсь полюбить тебя так же. – И мы сидели довольно долго молча. Несколько раз я старался освободить мою руку из ее руки, но она нервно, как-то судорожно сжимала ее. И я боялся, что она опять расплачется, расплачется истерически. Я чувствовал, что на нее подействовали не мои убеждения, но просто желание чем-нибудь и как-нибудь заглушить, пересилить в себе гнетущую, щемящую пустоту сердца и безвыходность.

– Жени! – сказал я… – Ты мне ни разу не сказала о Саше, что с ним? Где он?.. Здесь?

Она повертела головой.

– Он там.

– Где там?

– У повстанцев…

– Но ведь восстание почти кончилось?

– Да!.. Кончилось… Он, верно, бежал за границу… Убит? Я не знаю… Я давно уже не получала от него никаких известий.

– Это надо разузнать, – тихо проговорил я.

Через несколько дней она опять заговорила о Веневитьеве, но на этот раз уже спокойнее. Тяжелое воспоминание, видимо, уже покрывалось саваном забвения. Жизнь вступала в свои права. Но все-таки это воспоминанье кончилось слезами и рыданиями.

Затем прошло еще несколько дней, и раз вечером она передала мне всю роковую историю ее любви, весь ее роман. Они встретились случайно, на одном из заседаний их фаланстеры, и случайно проговорили почти целый вечер. Тихий, скромный, застенчивый, Веневитьев был убогим тружеником литературной богемы. Кроме того, он был педагогом и давал частные уроки. На Жени он произвел сразу глубокое и неизгладимое впечатление. У него был довольно правильный склад лица. Мягкий, симпатичный голос, мягкие светло-русые волосы и большие голубые, задумчивые глаза. В нем было больше женственности, чем крепкого мужского склада, и в своих взглядах он был так же мягок, но упорен в своих крайних убеждениях. Фон этих убеждений был безнадежный, глубокий пессимизм. Строгий стоик, почти аскет, в своей внешней жизни он был фанатичным поклонником Будды, но его учению не верил. Для него нирвана была полна уничтожения. В загробное странствование человека, в его переселение он не верил, и вся религия монгольского Сати-Муни для него суживалась только в земном, нравственном учении. Одним словом, он был крайне упорный скептик.

Уже несколько дней Жени постоянно мечтала о возвращении домой, доктор сказал, что через неделю, несмотря на ее слабость, можно будет везти ее. Она так похудела и переменилась, что трудно было узнать ее. Глаза ее стали большими, навыкате, и смотрели с такой безнадежной грустью. Каждый день она спрашивала: скоро ли?.. И мы с Нерокомским должны были постоянно утешать ее и даже обманывать, как ребенка.

Я уже давно получил деньги из деревни, собрался. Но тут случилось одно непредвиденное обстоятельство, которое задержало наш отъезд.

Почти каждый день и целый день я проводил у постели больной. Дела у меня не было, и я утешался тем, что творю доброе, человечное дело и сижу около выздоравливающей, которой нужна была моя помощь. Мы читали с ней критические статьи Писарева и не замечали их односторонности.

Один раз, в сумерках, вошла горничная и опять объявила мне, что какая-то барышня желает меня видеть. Кровь бросилась мне в лицо. Я вообразил, что опять эта навязчивая Геся делает на меня покушение.

– Какая барышня? – быстро спросил я. – Та же, которая была с неделю тому назад? Гони ее!.. Скажи, что у меня нет времени.

– Нет!.. Это, кажется, другая… Эта повыше будет.

Я сказал Жени, что я сейчас же приду… Спроважу ее и приду.

В коридоре, перед дверью моей комнаты действительно стоял кто-то, какая-то дама, в темном платье, с закрытым вуалью лицом.

– Вы меня не узнаете?.. – тихо спросила она и протянула мне руку.

И ее голос что-то напомнил мне удивительно приятное. Но что? Где?.. Я путался в воспоминаниях и быстро отворил дверь в мою комнату.

– Прошу вас, – сказал я, приглашая ее войти.

Она вошла и тихо подняла вуаль.

Передо мной стояла Лия.

Я почувствовал, что я покраснел и растерялся.

Но в то же самое время у меня промелькнула мысль: значит, я им крепко нужен, если они решились действовать таким сильным средством и так бесцеремонно.

– Позвольте мне сесть, – сказала она. – Я шла пешком… Сегодня так жарко… даже теперь…

И она опустилась на близстоящее кресло.

– Садитесь на диван, – сказал я. – Здесь покойнее.

– Я пришла, – начала она, – по поручению моего дяди, Бергенблата, которого мы все уважаем и руководительству или указаниям которого охотно подчиняемся. Он наш вождь и правитель…

– Я это догадался.

– Видите… Он весьма огорчен… тем, что вы разорвали всякие отношения с сестрой Гесей… О! Я знаю, что вы скажете, что она действовала совершенно бесцеремонно…

– Нет! Не бесцеремонно, – перебил я ее и чувствовал, как покраснел… – Но без всякого понятия о чести, человечности, справедливости и законности… Вы простите меня, что я так резко выражаюсь о вашей сестре…

– Не извиняйтесь… я очень хорошо понимаю, что на вас, как и на всякого нравственного и законного человека, ее поведение может подействовать самым отталкивающими образом… Но если бы вы знали, как она несчастна!.. Если бы вы знали, что она несколько раз бросалась в ноги к ее отцу, чтобы он снял с нее эту тяжелую участь – быть двуличной, притворяться, обманывать… Вы думаете, что все это не противно ей так же, как и всякому порядочному человеку. Вы смотрите на нее с глубоким сожалением… Но к несчастью, у нас заменить ее некем.

Я посмотрел на нее удивленными глазами.

– К чему же необходим вам обман и притворство?! – проговорил я, невольно пожимая плечами.

– К тому, что другого средства нет, – сказала она и посмотрела на меня прямо, в упор своими прелестными глазами. – В мире лжи, всяких обманов, гадостей и беззакония нельзя действовать иначе как тем же оружием… Я благодарю Бога, что на меня не пал этот тяжелый жребий, который выпал ей, моей несчастной сестре, но… другого средства не было… Нельзя выходить на войну с голыми руками, против оружия надо действовать оружием… Когда человечность вступит в ее права… когда все будут просвещены и объединены, когда ложь исчезнет… тогда наступит время истины… «Тогда благоволит Господь жертву правды, возношения и всесожигаемая… Тогда возложат на алтарь его (а не Ваала) тельцы!..»

Я не мог понять этого странного взгляда… Мне казалось, в нем, в самом этом взгляде, в его основании, была громадная доля лжи.

– Вы мне, вероятно, не верите? – спросила она. – Но то, что я вам теперь сказала, то выстрадано нами… Мы пришли к этому горькому убеждению и решились на жертву… В настоящее время мы переживаем время неправды, и, как долго оно продолжится, мы не знаем, но нам важно, очень важно, чтобы большинство людей убедилось в правильности нашего образа действий и нашего взгляда… и вот зачем я пришла к вам… Вы для нас очень дороги. («Ага! – подумал я с торжеством, – я это знал».) Через вас дядя надеется сблизить и соединить восточные кружки с западными.

– Как! – вскричал я. – Разве и в Западной Европе существуют такие же кружки?

Она кивнула головой и тихо сказала:

– Да! Существуют… только еврейские. Там они правильно организованы, по 12 коленам Израиля и по условиям местным.

– И вы полагаете, что может произойти соединение?

– Оно уже происходит, и в Западной Европе, и даже на юге России. Мы имеем уже многих, очень многих «соединителей». Необходимо только, чтобы мы – евреи – хотя немного сбросили с себя нашей фанатичности, а вы – христиане – не ставили бы в центр ваших верований одного Христа и не делали из него краеугольного камня.

Я посмотрел на нее с недоумением.

Я должен признаться в моем невежестве. В то время я еще не знал, что существует секта «жидовствующих» и что она, так сказать, свирепствует у нас, на юге.

Я сидел, изумленный тем, что она сообщила, и невольно любовался: таким благородством и изяществом дышали все черты ее прелестного лица.

А она снова начала:

– И вот, видите ли! Нам очень тяжело… что вы пренебрегаете… нашей идеей и не хотите помочь нам. Мы идем навстречу здесь каждому шагу, кто бы его ни делал… Мы понимаем, что здесь, на этом великом пути, совершается великое дело человечности…

– Но извините меня, – перебил я ее. – Идя к человечности путем бесчеловечия, едва ли вы до нее дойдете. Я был на пожаре, зажженном руками ваших единомышленников, я видел этот… ад. Я видел, как наш остервенелый народ кинул в пламя какого-то человечка, которого он принял за поджигателя.

Она удивилась.

– Вы сами это видели?! – спросила она.

– Сам, сам… своими глазами… как раскачали и бросили.

– Я ничего не слыхала… Я расспрошу… Ах! – вдруг вскрикнула она. – Вот что… Вы верно видели, как в пламя бросили тюк… Это были тряпки, пропитанные салом, керосином, с завода Нитче, которые за бесценок скупил один из мелких купчиков. Он не давал их. Это был, знаете ли, один из комических эпизодов этой страшной драмы… Наконец, как мне рассказывали… этот тюк отняли от него и бросили в огонь.

Я чувствовал, что при этом толковании я покраснел за свою опрометчивость и, мигая глазами, смотрел на нее; я думал, что она расхохочется, а она спокойно, величаво сидела передо мной во всем блеске своей холодной поражающей красоты.

Под конец разговора она взяла с меня слово, что я буду на другой день, в четверг, на их собрании у Бергенблата, и на этом мы с ней расстались.

Совершенно отуманенный и ее красотой, и тем, что она сказала мне, я снова вернулся в мою комнату. Мне все не верилось, что она сидела здесь, на этом кресле. И вся комната, казалось мне, осветилась и прониклась ее именем: в ней осталась ее атмосфера, чистая и благоухающая.

Так казалось тогда моей восторженной голове. Я бросился к Жени и рассказал ей о визите Лии и о вечере у Бергенблата и обо всех моих предположениях и планах еврейского кружка. Но Жени слушала меня рассеянно и, очевидно, многого не понимала. Она только спросила меня:

– Как скоро можно надеяться, что мы вернемся в Самбуновку?

На другой день вечером я отправился к Бергенблату, поручив Жени попечениям Нерокомского. Там все приняли меня чуть не с распростертыми объятиями… Очевидно, все подчинялись и исполняли то, что было указано их главой.

Молодежь, наперерыв друг пред другом, жала мне руку и рассыпалась в уверениях в братской приязни. Старые смотрели на меня снисходительно, и даже сам herr Габер несколько раз подходил ко мне. Одна только Лия встретила меня с неизменной холодностью. Как будто вчера ничего не случилось и не произошло никакого интимного разговора.

– Я так вам благодарен! – сказал я. – За то, что вы сняли с меня тяжелое чувство отчуждения к вашим единоверцам…

Но тут, в эту минуту, из внутренних комнат вышел и подошел к нам Бейдель и, бесцеремонно взяв меня под руку, отвел в сторону.

– Мне надо поговорить с вами, – сказал он. – Позвольте на минутку увести вас в нашу секретную комнатку. – И он повел меня из залы в темный коридор. Там он толкнул какую-то дверцу, и мы очутились в крохотной комнате, в каком-то чуланчике, в котором не было света, но Бейдель приподнял занавеску и открыл небольшое оконце, закрытое матовым стеклом, в котором был оставлен маленький просвет.

– Нас здесь никто не услышит, – сказал Бейдель. – Теперь наше дело сильно подвинулось вперед, и мы будем хлопотать, чтобы рядом или несколько дальше от нынешнего Апраксинского рынка или так называемого Щукина двора открылись другие лавки. Эти лавки будут еврейские, и тогда, мы твердо уверены, что наши объединенные братья окончательно убьют торговлю русских лавочников. Вы понимаете?.. Нам нужен был только первый толчок… Правительство не дает субсидии нашим лавочникам, но это мы устроим…

Я помню, как при этих словах во мне вдруг загорелась снова та привязанность к моим соплеменникам и ненависть к этим пархатым братьям-объединителям!..

– Послушайте – сказал я, – вы говорите так самоуверенно, как будто ваши единоплеменники будут братски соединены с коренным русским населением… Этого никогда не будет!.. Вы жестоко ошибаетесь!.. Очистите сперва вашу нацию от ее грязи и фанатических предрассудков и тогда… да… Но этого, именно этого, никогда не будет!.. Это невозможно!..

– Вы это говорите как русский, а я вам говорю как космополит, который видел и изучал евреев в Германии, Франции, Испании и Португалии. Везде в них преобладает естественное чувство единокровного сближения. Им недостает одного – просвещения, гуманности. Но передовые везде освободились от национальной нетерпимости и фанатизма.

– Я рад бы верить вам, – перебил я его, – но… не верится!..

Он пожал плечами и с сердцем сказал:

– Смотрите, изучайте сами и убедитесь!

Он больше ничего не сказал, быстро отворил дверь и вышел.

Я снова вошел в залу. Какой-то юркий еврейчик подскочил ко мне и сказал:

– Вы, вероятно, хотели бы видеть господина Бергенблата? – Он там. И он кивнул на запертую дверь его кабинета. – Он уже спрашивал, пришли ли вы, и, вероятно, хочет говорить с вами. – И он взял меня легонько под руку и подвел к дверям, стукнув в них три раза.

– Войдите! – сказал Бергенблат.

Я отворил двери. С ним было два каких-то господина, которые что-то с жаром говорили ему, сильно жестикулируя.

Увидев меня, Бергенблат остановил их и пошел ко мне.

– А! – сказал он. – Вот и вы явились. Потом, обратясь к его собеседникам, прибавил: – После мы поговорим об этом. Об этом надо серьезно поговорить.

– Ну! – сказал он, взяв меня за руку и прямо смотря на меня своими добрыми глазами. – Вы были заняты вашей больной? Это правильно, правильно!.. Вам передала Ш. наши виды на вашу добрую помощь?.. На днях Бейдель зайдет к вам, если позволите, и принесет вам краткую ведомость всего, что сделано нами в России и даже отчасти за границей. Вы только скажите ему, когда вас можно найти свободным. Присядьте на минуту. – И он пододвинул один из табуретов и похлопал по нему, приглашая меня сесть. Мы немножко потолкуем и выйдем затем в залу.

Я передал ему разговор мой с Бейделем.

– Ну! Это понятно, что вы не верите, – сказал он. – Это естественно. Бейдель принесет вам доказательства, которым вы должны будете поверить. А пока не бросайте вашего дела и будьте справедливы и объективны. Смотрите на дело проще, как оно есть, не задаваясь ни сословными, ни племенными предрассудками… Вам не надо ли денег? – вдруг спросил он. – Скажите, скажите откровенно, без церемонии, может быть, вам нужно на дорогу или на ваше дело… у нас есть особый капитал для этого, именно для этой цели, для дела объединения.

– Нет, мне ничего не надо, – сказал я и невольно покраснел. Мне показалось, что они хотят купить мою помощь.

Он немного помолчал и, вдруг взяв мою руку в свои костлявые руки и прямо смотря в мои глаза его голубыми мигающими глазами, проговорил внушительно:

– Поверьте, что первый враг всякого единения – это неискренность и недоверие.

Я помню, в этот вечер я как будто сделался общим центром внимания или это мне так только казалось. Порой мне казалось, что какая-то проклятая гордость, тщеславное самолюбие раздувает мое сердце. Я гнал их и искал случая поговорить с ней. Что я ей мог сказать – я не знал, но меня неодолимо тянуло к ней. Только именно этого мне не удавалось. Постоянно кто-нибудь из еврейчиков или евреек вмешивался и отстранял меня.

Был уже час двенадцатый, когда она сама подошла ко мне и спросила:

– Вы останетесь ужинать?.. Не правда ли?..

Я сказал, что останусь, и не знаю каким образом я очутился за ужином рядом с ней. Я убежден, что это было заранее подстроено. Подле нее, с другой стороны, сел тот юркий жидок, который ввел меня в кабинет Бергенблата. Справа подсел Бейдель.

Напротив, наискосок села Геся и постоянно бросала на меня насмешливые взгляды. По-видимому, ее ревность совершенно успокоилась. Помню, сначала мне было неловко. Мне казалось, что все смотрят на меня и на Лию как-то двусмысленно. Точно жених и невеста, подумал я невольно. И эта мысль, признаюсь, как-то приятно пощекотала мое сердце. Но мало-помалу это первое впечатление исчезло. Я втянулся в разговор этой умной и образованной девушки и забыл все окружающее.

В ней было удивительно много сдержанности, скромности и самообладания и вместе с тем в ней поражала какая-то наивность и искренность. Когда ужин шел уже к концу и все гости порядочно шумели, она, видя, как наши соглядатаи занялись общим разговором, шепотом скороговоркой сказала мне:

– Я должна предупредить вас, чтобы вы были осторожны со мной. Мне велели привлечь вас к нашему кружковому делу… Не высказывайте того, что вы хотите сохранить в тайне.

Я чувствовал, как при этом признании краска бросилась мне в лицо. «Что это?! – думал я. – Она выдает мне своих соотчичей… отца, дядю!.. Она ближе ко мне, чем к ним!!»

Я наклонился к ней и прошептал:

– Я глубоко благодарен вам за ваше признание… Ценю его вполне и постараюсь быть осторожным со всеми.

Она ничего не ответила и с полным прилежанием доедала очень вкусное мороженое.

– Я уверен, – продолжал я, – что вы меня предупредите в случае, если бы что-либо стало угрожать моим планам, которые, полагаю, для вас не составляют тайны… Я не понимаю только, чего от меня «они» добиваются. (Я с особенным чувством выговорил это «они», как будто это слово отделяло ее от «них» и приближало ко мне.) Мне кажется, – прибавил я громко, отстраняясь от нее, – что самое верное средство привязать и расположить к себе человека – это быть с ним совершенно искренним, не притворяться… И я даже думаю, что искренность есть сильное, могучее средство соединения всех людей. Не правда ли?

Я взглянул на Гесю. Она, очевидно, слушала, повернув ухо в нашу сторону. Я взглянул на соседа, но он был совсем увлечен разговором с своим соседом.

Лия пристально посмотрела на меня и прошептала:

– Я думаю, что вы правы.

Я не помню дальнейшего нашего разговора с ней, но этот эпизод из него врезался в моей памяти, и ее признание положило первый и прочный шаг нашему сближению.

После ужина ее снова окружило молодое еврейство. Им, очевидно, было внушено оставить ее во время ужина.

И я рассудил, что лучше оставить ее также в покое и не выдавать нашего сближения. Притом видеть ее, окруженную единоплеменниками, мне было невыносимо. Я чувствовал к ним инстинктивное отвращение. Тихонько, незаметно я спустился вниз, отыскал свой китель и отправился восвояси.

Ночь была душная, светлая. Я шел пешком и почти не заметил, как дошел до дому… Я чувствовал, что сердце мое полно ее образом, что оно начинает как-то радостно и робко сжиматься при воспоминании о ней…

«Неужели в нем не все умерло?.. – спрашивал я себя с ужасом. – Пережить столько волнений, потерь, измен собственным чувствам и чувствам других… Неужели этого мало, чтобы убить в себе всякое поползновение на новую, бурную страсть…» Я вспомнил Сару… эту мою юношескую любовь. И чувство антипатии к ее племени вдруг выплыло с необыкновенной силой. Я вспомнил «дикую княжну» и чувствовал, как что-то черное прошло по моему сердцу, и вслед за ней тотчас же явился светлый образ моей Лены… и как будто посмотрел на меня с укором.

«О нет! Дорогая для меня тень, – прошептал я. – Будь покойна!.. То, что похоронено в стенах темной монастырской церкви, никогда, никогда не воскреснет!..»

Когда на другой день рано утром я вошел к Жени, она встретила меня с радостными слезами. В руках ее было письмо от ее отца и матери.

Я должен сказать, что тотчас после ее кризиса, когда явилась основательная надежда на ее выздоровление, я написал к Павлу Михайловичу. Я откровенно рассказал ему все, что я здесь встретил, и писал, что, по всем вероятиям, я скоро привезу ее к ним в Самбуновку. Все письмо их было полно восторженными надеждами и любовью.

Помню, мне было как-то неприятно, что из Самбуновки ничего не ответили лично мне, как будто я был чужой им…

Но этот самолюбивый упрек был совершенно неоснователен. В тот же день принесли мне повестку с почты на 600 рублей, и я, тотчас же засвидетельствовав ее, бросился получать деньги. Признаюсь, они были тогда как нельзя более кстати. Письмо и деньги были из Самбуновки, как я и догадывался.

Письмо было полно восторга и благодарности. Оно было ответ на мое письмо, которое, очевидно, воскресило прежнего Павла Михайловича. Он начал хлопотать с новой энергией о нашем кружковом деле и извещал меня о некотором шаге вперед на пути съединения, а именно кружок, который постоянно сторонился от нашего главного кружка, теперь почти сошелся с ним. Председателем этого кружка был один из трех первоначальных учредителей Спартак Матвеич Ламбунов, человек весьма умный, но, может быть, вследствие силы этого ума, не доверявший никаким увлечениям, ни своим, ни чужим. Каждое положение, которое шло от чувства, он тщательно перебирал, взвешивал, разбивал на частные посылки и только тогда, когда приходил к твердому логическому заключению, соглашался действовать. Таким образом, необходимость единения или, как он называл, «всеобщего человеческого общения», он вывел как законную посылку из необходимости наибольшего, «наисовокупнейшего» (как он выражался) единения сил. И вот, этот Спартак Матвеич, или «чудак Матвеич», как называли его в К… губернии, примкнул со всеми своими, довольно многочисленными последователями к нашему кружку. Можно судить, как я сильно был обрадован такому соединению.

Помню, мне нужно было почему-то пройтись по Невскому и зайти в Гостиный двор, и не знаю почему, в первый раз тогда поразил меня угловой фасад публичной библиотеки. Я посмотрел на часы, выставленные в угловом окне, на громадное окно над воротами и при этом подумал: «А ведь Лия должна быть теперь в библиотеке». Я припомнил, что это сказала она вчера мне за ужином, сказала: «Я проведу целое утро, с 10 часов до двух, в библиотеке».

И меня неудержимо потянуло посмотреть на нее, за ее рабочим станком. «Я только взгляну, как будто случайно зашел», – думал я и при этом вспомнил, что кто-то мне говорил, что есть какая-то брошюра на английском языке «О соединяющих кооперациях» или что-то в этом роде. И она непременно должна знать ее, и притом, наверно, мне поможет. Вот прекрасный случай!

И я на всех парах влетел в публичную библиотеку.

– Здесь г-жа Габер, Лия Габер? – спросил я солдатика, который снимал с меня китель.

– А не знаю… кажись, здесь. Войдите, там скажут.

Я вошел в залу и обратился к одному из библиотекарей или их помощников, молодому человеку в коротеньком пиджачке. Он указал мне на одну из задних комнат. Я должен заметить, что в те времена публичная библиотека, до ее перестройки, представляла весьма неудобное помещение.

Я нашел Лию в указанной комнате, в которой было всего трое занимающихся. Она, в сером легком платье, сидела за высоким пюпитром и, казалось, вся была погружена в свою работу.

При моем появлении она как-то весьма слабо, едва заметно вскрикнула и чуть-чуть легкая краска зарозовила ее ослепительно белое лицо.

– Извините, что я мешаю вам в вашем святилище, – сказал я ей тихо. – Но я прихожу с одной весьма покорнейшей просьбой… помогите мне.

И я быстро передал ей мою просьбу. Она подумала немного, припомнила и назвала одно из американских сочинений.

– Я его не читала, – сказала она и потупилась, как будто признаваясь в страшном невежестве. – Но если хотите, я его прочту и вкратце передам вам… Но как же вы не читаете по-английски!.. – удивилась она.

Я сказал, что у меня в жизни не было случая заняться английским языком.

– Он удивительно прост, – объяснила она. – Нет почти никаких правил, только глаголов неправильных много, а падежей нет… произношение действительно трудно. Но я думаю, если бы вы занялись даже теперь, то это вам могло бы удасться без особенного труда… Притом есть самоучители.

Я поблагодарил ее за указания, сказал, что я теперь, так как времени свободного у меня много, – непременно займусь и уверен, что у меня скоро пойдет, в особенности если она укажет мне какого-нибудь учителя английского языка.

Она затруднилась и сказала:

– Все учителя… то есть присяжные учителя, которые живут уроками, они будут настаивать на возможно большем числе их, а я уверена, что вам нужно два-три урока, чтобы указать только главное.

Я поблагодарил ее за высокое мнение о моих способностях и прибавил:

– Я не смею просить вас… Но если б вы нашли свободными от ваших занятий два или три часа времени, чтобы только… указать мне…

Эта просьба, очевидно, ее сконфузила. Она даже слегка покраснела.

– Отчего же? – пробормотала она. – Я думаю, что я могу, и время у меня найдется. Если желаете, то я сегодня же приду… у меня… неудобно… Я кончу раньше здесь занятия и буду у вас часов около двух. Вам удобно? А мне будет по пути (она жила на Английском проспекте).

Около двух часов она явилась в легкой полосатой накидке и серой соломенной шляпе. Лицо ее было закрыто густой темной вуалью. Все это к ней удивительно шло. Но я думал, что в целом свете не было такого костюма, который мог бы ее изуродовать; по крайней мере, мне так казалось.

Помню, я разложил перед диваном ломберный стол, положил на него только что купленные мною книги, бумагу, чернильницу – одним словом, озаботился явиться перед ней самым аккуратным и старательным учеником.

Она вошла так просто, без всякого кокетства, тотчас же сняла бурнус и шляпу и, не допустив меня помочь ей, положила то и другое на кресло.

Затем провела рукой по лбу и с легким вздохом опустилась на диван.

– Сегодня так жарко… и я так устала, – сказала она. – И тотчас же раскрыла Робертсона и принялась толковать – просто и ясно, как будто она во всю жизнь свою была учительницей английского языка.

Она прочла мне азбуку и объяснила произношение.

– Здесь, – сказала она, указывая на Робертсона, – вы найдете произношение каждого слова. Если же нет, то вы найдете это в лексиконе Рейфа.

Я весь был поглощен вниманием к ее толкованию и старался этим вниманием отплатить ей за ее обязательную услугу. Порой у меня навертывались мысли: да не внушено ли ей насколько возможно овладеть мной? Я вглядывался в ее прелестные глубокие, темно-голубые глаза. В них было столько ясности, детской откровенности и простоты, что мне сделалось совестно за мое подозрение и между тем я все-таки высказал его ей прямо в глаза и совершенно неожиданно для себя самого.

Я смотрел на ее рот, когда она произносила тарабарские английские звуки, и меня поражала и притягивала красота изгибов и движений этих губ, и в особенности нижней, более толстой, которую она выставляла вперед. «Господи! – подумал я. – Чего бы я, кажется, не дал, чтобы с любовью, с благоговением поцеловать эти губки». И, подумав это, тотчас же покраснел невольно. А вслед за этим, чтобы скрыть мое смущение, решился признаться ей в моем настроении.

– Простите меня, – сказал я, положив мою руку на ее руку. – Простите мое невольное недоверие… Я об вас подумал: не было ли вам внушено то, что вы теперь так обязательно и великодушно взялись исполнять, то есть не было ли вам внушено от кого-нибудь, чтобы стараться привлечь меня на сторону ваших соплеменников?

– Нет! – сказала она просто и ясно, смотря на меня. – Если б это было, то я призналась бы вам, как вчера за ужином… – И она вдруг слегка покраснела и замигала; как будто краска моего лица сообщилась и ей. – Я не умею ничего скрывать, – сказала она, – и если меня заставят делать что-нибудь, сделать против кого бы то ни было, то это меня ужасно тяготит… Мне кажется, я такой родилась, и в детстве моем мне много пришлось вытерпеть от моей матери за то, что я не могла ничего скрыть от моего отца. – И она еще сильнее покраснела и торопливо прибавила, перебирая свой тонкий платок, надушенный какими-то удивительно нежными духами: – Он ведь у меня очень добрый… мой отец, только немножко взбалмошный и страшный консерватор. – И она слегка улыбнулась.

Затем она развернула книгу и снова принялась за толкование. Я старался слушать ее внимательно, хотя многого не понимал. Я чувствовал близость ее, и невольно припомнились мне слова ее дяди: «первый враг всякого единения – это неискренность и недоверие».

Порой голова моя слегка кружилась, и сердце как-то билось тихо и полно. Порой и она как будто уставала. Неожиданно останавливалась, не докончив фразу, потупляла глаза, и грудь ее тяжело подымалась под легким кисейным платьем.

Через полчаса она сказала:

– Ну, я думаю, на первый раз слишком довольно. Когда вы хотите взять второй урок?..

– Когда вы можете… назначайте… я желал бы завтра, если это возможно… так как мне хотелось бы уехать в конце этой недели. Меня ждут, и в особенности спутница моя, Евгения Павловна Самбунова.

Она встала и как-то поспешно надела шляпу.

– Хорошо, я приду, – сказала она. Я подал ей накидку, с чувством благодарности пожал ее стройную длинную ручку, и проводил ее до конца коридора, где она сказала: – До свидания!

На другой день, в два часа, аккуратно, она пришла. Я холодно поздоровался с ней, хотя присутствие ее сразу начало волновать меня.

– Ну! Что же вы сделали из наших вчерашних занятий?.. Пошли ли они впрок?..

И я тотчас же показал ей все, что запомнил и усвоил. Я задал ей множество вопросов относительно дальнейших правил, слов и выражений, так что она, видимо, осталась более чем довольна моим страстным прилежанием.

– Вы видите, – сказал я, – что я плачу моей доброй учительнице примерным прилежанием, в надежде, что она наградит меня желанной похвалой.

Она ничего не сказала и принялась толковать. Порой она увлекалась, отклонялась в сторону. Так, по поводу двойственности английских названий одушевленных или живых и мертвых предметов она сообщила, что все, что живое, свободное – все взято от англов, как Sheep и Ох, а все мертвое, как мясо beef или баранина – mutton, взято от норманнов, так как норманны подавили рабством англов. И при этом толковании она сообщила несколько исторических, весьма курьезных фактов.

Но чем дальше шло ее толкование, тем оно шло медленнее. Она тяжело дышала и останавливалась. Наконец как-то болезненно улыбнулась, вся покраснела и сказала тихо:

– Я не знаю, что со мной делается?.. Жарко сегодня… или я вчера много работала?.. Я почти всю ночь не спала.

– Хотите воды? – вскричал я, быстро поднимаясь со стула. – Или у меня есть валерьяновые или гофманские капли… Не простудились ли вы?..

В последнем вопросе, вероятно, сильно зазвучала моя страстность. Она едва заметно вздрогнула, провела платком по лицу и сказала:

– Нет, ничего!.. Вот и все прошло… это, вероятно, от жары.

– Бросимте, оставимте сегодня занятия, – сказал я. – Вам лучше отдохнуть.

– Да! – согласилась она… – Я лучше пойду домой. – И она быстро встала, схватила и надела шляпу. Я торопливо накинул ей бурнус. Она протянула ко мне руку и я, пожимая ее, заметил, как сильно дрожала эта рука.

– Я провожу вас, – сказал я.

– К чему? Зачем? Это лишнее.

– Позвольте мне хоть проводить вас до извозчика… Это для моего спокойствия.

И мы вышли. Я предлагал ей руку, но она отказалась. Я сейчас же нанял извозчика, усадил ее и долго смотрел ей вслед. Мне все казалось, что ей вдруг сделается дурно и она упадет с дрожек.

Беспокойный и недовольный, я зашел к Жени. У нее сидел неизменный Нерокомский (он в мое отсутствие почти постоянно сидел у ее постели) и читал ей Манфреда, перекладывая его à l’impromptu[79] по-русски. Его дубовый, топорный выговор английских фраз шокировал меня. Я невольно вспоминал звучный, мягкий, нежный выговор Лии – I low. «Ах, если бы она сказала мне: I low You», – думал я, и голова моя кружилась и сердце замирало.

Я начинал приходить к убеждению, что страсть вообще – это что-то самостоятельное, особенное, независимое от нашего рассудка. Рассудок может представлять самые наиубедительнейшие доводы. Он может все сводить к половым влечениям, к «собачатине», но страсть налетает внезапно, в то время, когда менее ее ожидал и более всего ее остерегался. Она первым делом накрывает этот рассудок туманом, рисует женщину в таком привлекательному возвышенном свете, что сердце невольно томится и влечет к ней неодолимо, вопреки всем рассудочным посылкам и доводам.

Так я рассуждал тогда, да и теперь, думаю, что это совершенно верно.

Нужно ли говорить, что на другой день страшное беспокойство овладело мной, в особенности когда пришел урочный час, а ее не было. Я имел терпение прождать, или, правильнее говоря, промучиться, до трех часов. Мне все представлялось, что она больна, что вчера у ней начиналась горячка.

В три часа я пошел к Жени и сказал Нерокомскому, что мне необходимо сказать ему два-три слова. Жени посмотрела на меня подозрительно, но ничего не сказала. Я увел его к себе.

– Не знаешь ли ты, – спросил я его (мы уже говорили друг другу «ты»), – не знаешь ли ты кого-нибудь из этих жидовских либералов? Мне нужен один адрес.

Но он припоминал, припоминал и не мог вспомнить. В отчаянии я побежал на Английский проспект.

Помню, я три раза прошел его взад и вперед… Где искать?! Я тщательно осматривал каждый дом. То мне казалось, что он, ее отец, должен жить в маленьком, скаредном деревянном домишке, то думалось, что он занимает, как фабрикант, хорошую квартиру в каком-нибудь 4-5-этажном доме… И вдруг судьба сжалилась надо мной. Вглядываясь в раздумье вперед, я увидал жидовскую фигурку Габера, ковыляющую по тротуару. Она была так типична, что нельзя было ошибиться в ней; издали я стал следить за ней и наконец увидал, что он вошел в довольно большой 2-этажный дом на углу Торговой улицы. Я посмотрел на доску этого дома (хотя я все уже их изучил); на ней стояло: дом 2-й гильдии купца Хаврова.

Я вызвал дворника.

– Это дом Хаврова? – спросил я.

Он пристально, прищурив плутовские глаза, посмотрел на меня и сказал:

– Да-с, – это дом господина Хаврова, Михей Якимыча.

– А может быть, здесь живет Габер – Моисей Иохимович.

И при этих словах я вынул двугривенный и положил ему в руку.

Он поспешно спрятал его, снял шапку и прошептал:

– Покорнейше благодарю-с!..

– А Бог их знает, – сказал он, – это как кто спрашивает… Ихней веры, конечно, спрашивают Хавер или Хабер, ну а по-русски-то он значится Хавров – купец второй гильдии… Вот это и дом ихний. В нем 8 квартир да десять на дворе… Они ведь православные и в церковь нашу ходят, к Николе Морскому.

– Ну а что дочь его Лия Моисеевна… Ничего, здорова?..

– То есть Любовь Михевна, хе-хе… Ничего-с, здравствуют. Только они теперь в блевотику, должно быть, ушедши.

Я вынул три рубля и подал ему.

Он еще ниже поклонился, сказал опять «покорнейше благодарю-с» и, поспешно оглянувшись кругом, сунул бумажку в жилетный карман.

– Если ты передашь ей, – сказал я шепотом письмецо, – то получишь еще пять.

– Слушаю-с… Отчего же не передать?.. Только, ваше благородие, я, как по совести, должен доложить, что это не действительно…

– Как не действительно?!

– Отчего же не передать?.. Это плевое дело… Только надо на совесть… ежели примерно сказать передать… а они сейчас… отнеси, мол, к отцу!.. ну ино письмо и отнесешь… Только хозяин больно уже ругаются… А иво место так просто, так знаете… с позволения сказать, в помойну яму кинешь… У нас ведь чисто содержать… Кажинну неделю выгребают.

Я ничего не сказал. Меня вдруг осенила мысль пойти в библиотеку и подействовать на солдатика, и я кинулся приводить ее в исполнение. Нанял извозчика и отправился в библиотеку. Но библиотека была уже заперта.

– Будем благоразумны, – сказал я себе… – Может быть, это просто пустая тревога, и она завтра же придет, и опять все пойдет по-прежнему, и я пошел в Летний сад. Там, в тени липовых аллей, зубрил и вникал в суть бритского языка, благословляя и проклиная всяких Бриттов и Скоттов. Вечер просидел с Жени и Нерокомским. Она заметила мою рассеянность.

– Ты как будто изменился, похудел? – спросила она.

– Нет!.. Не думаю… Просто устал.

Но на другой день этот устаток разыгрался в целую бурю. Когда подошел урочной час, я был сам не свой – ждать ли ее или идти в библиотеку? Ведь ее опять запрут в три часа. Притом и солдатик может не передать моей записки. Измученный этой неизвестностью, я решился подождать до четверти третьего и потом бросился на рысях в библиотеку.

Записку я заготовил заранее. Я просто осведомился, в самых почтительных выражениях, об здоровье и спрашивал ее, Лию Моисеевну, считает ли она необходимым продолжение наших уроков английского языка или я могу остаться с теми началами, которые она так великодушно указала мне, и продолжать изучение самостоятельно?

Я писал и думал: ведь все это ложь и притворство и никакие уроки английского языка не нужны мне. Но разве можно было написать ей прямо: я люблю вас, страстно, безумно, я живу вами, я благоговею перед вами?..

Нет, это было бы сумасбродство!..

Солдатик взял записку и обещался передать ей. На мой вопрос, была ли она сегодня в библиотеке, он отвечал:

– Нет, не были… А может быть, еще придут, чтобы взять книжку на дом… А в три часа мы уже закроем, по положению.

Со мной началась лихорадка страсти. Я не находись места, я не мог ничем заняться, ни о чем думать, как только о ней.

Мне казалось, что она просто завлекла меня. Что она сделала то, что ей было приказано. По крайней мере, это предположение охлаждало мою страсть и вместе с тем сердило меня, и я бросал тысячу проклятий на нее и на все лукавое еврейское племя.

Вечером я зашел к Жени. Я застал ее в слезах.

– О чем это?! – спросил я, и, вероятно, в моем голосе слышно было раздражение и досада.

Она отерла глаза и, указывая на стул, сказала:

– Присядьте. Вы сегодня целый день не заглянули ко мне… Если тебе нельзя бросить своих дел и ехать в Самбуновку, то скажи мне прямо и я поеду одна.

Я ничего не ответил, и она опять заговорила:

– Нерокомский хочет провожать меня, но я этого не желаю. – И она потупилась и перебирая складки платья, тихо сказала: – Он сегодня сделал мне предложение…

– Как?! – вскричал я. – Что же ты отвечала ему?..

– Я сказала, что не люблю его… а потому скоро надоем ему.

– Он очень хороший человек, – сказал я в раздумье.

Она ничего не ответила и вдруг выдернула платок и разразилась слезами и рыданиями. Я вскочил с кресла.

– Жени!! Что это?.. К чему это?.. – И я поспешно налил стакан воды и поднес ей. Мне ужасно хотелось вылить ей этот стакан на голову. Я невольно вспомнил Серьчукова и Фиму. – Полно, перестань, – сказал я, – тебе необходимо быть теперь как можно покойнее… К чему расстраивать себя?.. Через два-три дня мы поедем в Самбуновку. И все устроится… Будь покойна!..

Она выпила нисколько глотков и, подав мне стакан, быстро и крепко схватила мою свободную руку обеими руками и прежде, чем я успел выдернуть ее, несколько раз страстно поцеловала ее.

– Жени!.. Что это?.. К чему?! – вскричал я.

Но она посмотрела на меня такими страстными, благодарными глазами, что я невольно потупился.

Она шептала:

– Не покидай меня!.. Ради Бога, друг мой, брат мой!.. Мне страшно… Когда я сижу одна, то мне все чудится его голос… я знаю, что это галлюцинация… но мне страшно… нервы… мне опять хочется убить себя… Отчаяние полное…

Насколько мог, я успокоил ее. Напомнил ей Самбуновку, отца, мать… Сказала ей, что напрасно она оттолкнула Нерокомского. Он так искренно был предана ей.

– Нет! – сказала она. – Я сказала ему только дожидаться… Может быть… впоследствии… через год…

Успокоив ее и простившись, я пошел к себе и застал у себя Нерокомского. Он протянул мне руку и сказал:

– Я знаю, она сказала вам: что мне делать?.. Посоветуйте!.. Я спрашиваю вас как друга… Ждать?! Во всяком случае, ждать… Я ведь не влюблен; я люблю ее… искренно, глубоко… Это прекрасная, возвышенная и такая добрая, привязчивая натура… Как жаль, что она попала в этот гражданский ерундизм. Он сильно помял ей мозги, и теперь о многом с ней нельзя говорить. Вы теперь знаете все… Что вы мне посоветуете? Скажите!

– Вы правы, она доброе и умное существо. Я советую ждать.

Только себе я не мог посоветовать того же. Я не мог ждать. Целое утро, до двух часов, я провел в мучительной неизвестности.

Около двух часов мне принесли по городской почте письмо без печати, внизу было приписано: «в собственные руки». Почерк был женский, весьма красивый и ровный. Подписано оно было одной буквой Л., но при взгляде на эту букву вся кровь бросилась мне в голову. Прошло несколько времени, прежде чем я мог овладеть волнением и начать читать дрожавшие и прыгавшие строки. Вот что писала она:

Три-четыре раза прочитал я это письмо. Сердце радовалось и томилось. Помню, первый порыв этого сердца был добрый, открытый… «Она, – думал я, – моя чистая, светлая, умная девушка, просит моей помощи, защиты от себя самой. И я исполню ее дорогую, священную для меня просьбу, я буду вполне великодушен. Завтра или послезавтра я уеду с Жени и никогда в моей жизни не увижу ее». И я зажег свечку, чтобы сжечь ее письмо.

Но рука моя дрогнула. Я не мог сжечь это послание, в котором другая, чистая душа раскрывала передо мной свое сердце, свою любовь…

«Нет! Я спрячу на груди моей это письмо, – подумал я. – Ведь это все, что мне остается от моей глубокой и чистой любви, которая вспыхнула так неожиданно и сгибла, завяла, не распустившись».

Таков был мой первый порыв. Но это кисло-сладкое, великодушное чувство почти тотчас же исчезло.

«Ба! – сказал я. – Какое право я имею распоряжаться чувствами девушки так эгоистично? Если бы она была свободна, она принадлежала бы мне. Раз в жизни в ее сердце мелькнул свет, разве не бесчеловечно с моей стороны оставлять ее страдать впотьмах, не употребив всех сил и средств доставить ей счастье, избавить ее от тех страданий любви, которые теперь мучат меня. Это долг самоотвержения. Это требование натуры».

И я тотчас же принялся писать ей ответ. Я не помню теперь, что я написал ей, но написал не только искренно, но со всем пылом страсти, которая бушевала во мне. Я умолял ее не отрекаться от того чувства, которое послала ей судьба, что это грех перед Богом и людьми. Я давал ей клятву, что употреблю все силы, чтобы сломить препятствия, и мы будем соединены на общее счастье.

Я сам отнес это письмо дворнику. Я написал на конверте, от кого это письмо, и обещал дворнику пятирублевку, коли он доставит его прямо в руки.

На другой день по городской почте я получил ответ. В конверте лежало мое нераспечатанное письмо, и только написано было на конверте: «От Л.»

Она, очевидно, не читала его и хотела мне только дать знать, что оно дошло до ее рук.

Целый день я бродил по городу. Я невольно, бессознательно подходил к ее дому. Я думал и мечтал только о ней, и каждый раз, как увлекали меня эти мечты и думы, я приходил в себя на Английском проспекте или на пути к нему.

Я сердился, бранил себя, доказывая, что я делаю подлость, преследуя девушку, которую люблю, но что же было делать, когда это делалось невольно. Целый день я ничего не мог есть.

Я зашел к Нерокомскому и просил его, чтобы он не покидал Жени, что я теперь день или два не могу быть у ней.

На другой день, поздно вечером, почти ночью (был уже, кажется, час первый), я пошел к Бергенблату. Почему я это сделал, я не могу объяснить; вероятно, потому же, почему вчера несколько раз заходил невольно на Английский проспект… Меня тянуло бессознательно видеть ее. (Я заходил и в библиотеку, но в библиотеке ее не было.)

В передней я увидал несколько пальто. Помню, что швейцар, снимая с меня китель, спросил:

– Вашу марку?

Помню, что я вынул из кармана жилета что-то, какую-то бумажку, и что он кивнул головой и повесил мой китель. Почему я это сделал? Не понимаю!

Впоследствии оказалось, что он думал, спросонок, что это марка, а марка действительно была необходима, крайне необходима.

Я вошел по знакомой лестнице в знакомую залу. В ней тускло горели две-три лампы. Дверь в кабинет Бергенблата была затворена. Я подумал, что необходимо было, чтобы обо мне доложил кто-нибудь. Но зачем же я пришел к нему? Я положительно не мог дать себе отчета… Я скажу ему, думал я, что я люблю ее, что я на все согласен… Я отрекусь… я присоединюсь… я хочу, да я хочу быть братом ее… ее единоплеменником… Но ведь она не любит своих единоплеменников, припомнилось мне.

Я вышел из залы на площадку лестницы, постоял с полминуты и совершенно бессознательно прошел в темный коридорчик. В конце коридорчика налево была маленькая полуотворенная дверка и там, в какой-то крохотной комнатке, чуть видно мерцал свет. Я вошел в эту каморку и тотчас же вспомнил, что я уже был в ней, что в этой коморке мы сидели с Бейделем.

За деревянной стенкой слышались явственно голоса, разговор нескольких лиц. Я приставил глаз к крохотной скважинке в окне и увидал, что оно выходило в кабинет Бергенблата. Это, очевидно, была наблюдательная камера.

Прямо передо мной за большим письменным столом находились четверо. Между ними сидел Бергенблат, подле него – Бейдель. Напротив сидели какие-то евреи, которых я встречал на собраниях у Бергенблата, а подле него вовсе незнакомый, уже пожилой господин тоже еврейского типа. Разговор шел на немецком языке, вполголоса, но каждое слово так явственно доносилось до меня.

Помню, первое побуждение было бежать. «Что за гадость, – подумал я, – подслушивать чужой разговор, о чужих делах!» Но слова, сказанные Бейделем, сразу остановили, парализовали меня.

– Вы можете, – сказал он, – послать Габера и Лию. Лия представительная девушка, она может с успехом взяться за это дело.

Я невольно опустился на маленькую скамейку. Помню, сердце сильно забилось во мне. «Куда же они ее посылают?!» – подумал я.

– Вы понимаете, – сказал незнакомый еврей, которого собеседники называли Herr Шпуль. – Вы понимаете, что ходатайство перед принцем… вещь очень трудная и щекотливая.

– Мы это хорошо понимaем, – сказал Бергенблат, и в голосе его мне послышалась насмешка. – Мы так твердо рассчитывали на это средство, что решились уже исполнить его, прежде чем прибегли к вашему совету. Время дорого. Time is money! Надо им пользоваться.

– И вы думаете, – спросил Шпуль, – что концессия будет получена?

– Непременно! А что касается до Union Israelite, то об этом рано еще думать, слишком рано. Нам необходимо набрать более сил, как можно более сил… Вы говорите, что берлинские братья гарантируют заем? Это будет очень успешно. Тогда почти все крупные правительства будут у нас в руках. – И он быстро отпер ящик письменного стола и достал оттуда лист. – Вот посмотрите цифры. – И он начал читать список миллионов и биллионов, которые, как я догадался, должны иностранные дворы еврейским банкирами. Помню, на первом месте стояла Австрия. Но цифры долга не помню. Россия стояла третьей.

– Мы, – прибавил Бергенблат, – стоим на третьем месте. Но будущее в наших руках. При расточительности и нерасчетливости… мы многое приберем к рукам и мало-помалу втянем в неоплатные долги… а там науськаем нашу благодетельную Францию на славян, англичан – на турок и турок – опять на славян. И поверьте, что в конце гешефта мы втянем Россию в войну довольно крупную.

– Почтеннейший господин Бергенблат! – спросил его Шпуль. – Я осмелился бы указать на внутреннее хозяйство. Внешние дела мы, благодаря Богу, держим крепко. Нам необходима внутренняя поддержка.

– Как же, как же. У нас идет и внутреннее хозяйство, – перебил его Бергенблат и посмотрел на него насмешливо.

– Мы недавно еще сожгли апраксинцев. Это дело на полном ходу, – сказал Бейдель.

Бергенблат слегка махнул на него рукой, как будто говоря: погоди, не мешай!

– Как же? Мы действуем. Мы, во-первых, присоединяем… Во-вторых… мы заселяем, или, правильнее говоря, переселяем… Мы двигаем наших братьев к центру, к столицам. Мы ползем медленно, но верно… Здешние биржи в наших руках… Надеюсь, что и пресса скоро будет наша. Мы уже выписали одного из Берлина quasi-немца и думаем основать здесь нечто вроде «Gartenlaube»[80]. Вы понимаете, что всего выгоднее можно действовать на семью… Там в самом центре семейного очага распространять и пропагандировать… Независимо от этого мы хлопочем о выпуске газеты, даже двух газет, на еврейском языке и с еврейским направлением…

– Осмелюсь заметить, – сказал опять Шпуль, – что все это будет действие на интеллигентные слои… а масса останется в стороне. Коренное население уйдет из-под влияния.

– Отчего же?.. Нет! Мы думаем и о коренном населении… Но на них нельзя действовать пропагандой. Со стороны религиозной – это фанатики. Со стороны логичной – это олухи. Это вьючный рабочий скот, которого мы надеемся победить при помощи водки и медленным, но систематическим разорением… Теперь уничтожение крепостного права открывает нам широкие и глубокие перспективы… Громадная масса лесов пройдет через наши руки. Хлебная торговля также очутится в наших руках, как очутилась она на юге… Мы действуем медленно, но неотразимо… Внутреннюю и экономическую жизнь мы свяжем ябедой… Вы понимаете, что никто, кроме нас, не способен входить во все тонкости казуистики и быть настоящими крючкотворами… Новый судебный устав открывает нам и здесь далекие перспективы… Мы войдем в суды, в торговлю, в семью… У нас очень широкие планы и надежды, и мы должны благодарить Иегову и просить его научить и укрепить нас… Да возвратит он верному Его Израилю прежнее могущество! – Он немного помолчал и опять начал тихим голосом: – Положение наше представляется нам таким… и вы это, пожалуйста, передайте нашим берлинским братьям… (конечно, здесь, может быть, примешивается мой субъективный взгляд, но я крепко верю в него). Мне кажется, помимо национальной борьбы, весь мир делится на две партии, на два лагеря: на благословенный народ Израиля, к которому примыкают все зажиточные, поднятые Господом, все так называемые буржуа, и затем – другой лагерь – это голодный, рабочий пролетариат. Это все те, которые еще во дни древнего Египта утесняли Израиль, и теперь они смирены Господом. Они склонили гордую выю и находятся у него в рабстве. Израиль уже тайно стоит на вершине могущества, но настанут дни славы Иеговы и Его великая сила откроется въяве. Израиль встанет открыто во главе всего мира и подавит пятой своей змея.

Он помолчал немного и потом быстро сказал:

– Конечно! Это, может быть, только моя фантазия. Но помните, что, в сущности, налицо только два лагеря: евреи и рабочие… Буржуа не устоят между ними как между двух огней. Они будут задавлены с двух сторон, и когда тощие кравы пожрут сытых, тогда разольется безграничное могущество Израиля и будут воочию господа и наемники… Это верно! Это истина!

На этих словах я прервал мое постыдное подслушивание. Все было сказано в них. Израиль обрисовался вполне. То, что было или недосказано в словах Геси, что умолчала моя дорогая Лия, – все сделалось ясно. Только странно! Как верно Нерокомский угадал положение дела!..

Я на цыпочках тихонько вышел из комнаты, прошел коридор, вышел на лестницу и спустился вниз.

Швейцар спал на кресле, я разбудил его, и он, сонный, пошатываясь, подал мне китель.

Я вышел на ночной свежий воздух, и трезвый склад мысли освежился.

Ко мне подъехал извозчик, и я, не торгуясь, сел и велел везти себя в Большую Морскую.

Каким образом удалось мне попасть на эту жидовскую интимную беседу – я долго не мог понять: конечно, на всякого мудреца находится довольно простоты и на старуху бывает проруха… Но проруха здесь, очевидно, была очень крупная.

Стороной, через Нерокомского, который не разрывал своих связей с еврейской партией, я узнал, что вечер, на который я попал случайно, был вечер для приехавшего заграничного агента господина Шпуля. Какой собственно был предмет этой беседы, этой самой сущности дела, я не мог узнать, но на нее был также приглашен пятый собеседник, один мелкий комиссариатский чиновник из жидовствующих. Вот я и фигурировал в качестве этого военного чиновника. Швейцару было сказано: впусти четырех человек – трех штатских и одного военного и у всех спроси марки при входе, он впустил и меня и также спросил у меня марку, которой у меня, разумеется, не было.

Помнится, в эту ночь я также не мог уснуть. Мысль, что предстоит ей – Лии, какую комиссию дадут ей, куда ее пошлют, не давала мне уснуть. Я решился завтра в десять часов идти к ней и предупредить ее. Я написал даже записку, в которой просил и молил ее позволить мне быть ее защитником. Я молил ее обращаться ко мне за помощью всякий раз, когда эта помощь будет нужна, и теперь не отказать и уведомить, куда ее повезут. Я готов, писал я, идти за ней хотя на край света Божьего. За границей, я думаю, за ней будут менее следить… Я просил и заклинал ее дать мне возможность увидеть ее еще раз, в последний раз в моей жизни.

Успокоенный на этом, я невольно заснул, когда уже совсем рассвело, и проснулся в 11 часов. В ужасе, я наскоро сделал свой туалет и поскакал на Английский проспект. Дворника я не застал дома. Помню, подручный сказал мне, что он вытребован в участок и что вернется не раньше как через час.

Проклиная судьбу и все еврейство, готовый заплакать, я пробродил около часа и снова вернулся. Дворник вернулся из участка. Он торжественно объявил мне:

– А они уехали!

– Как! Куда?

– А на железну дорогу… На Варшавску машину… Сегодня поднялись это часу в седьмом, и оба уехали, и Михей Якимыч, и барышня.

Я чувствовал, что в глазах у меня зеленело.

– Куда же они?.. Куда уехали?.. Говори же… Че-ерт! И я дрожащей рукой сунул ему пятирублевку.

– А это нам неизвестно… Покорнише благодарю!.. – И он сунул пятирублевку в карман. – Это нам доподлинно неизвестно… Разве тепереча этаки господа, да при ихних делах, будут это с нами рассуждать… Ни! Ни в жисть.

Я машинально, в отчаянии повернулся и пошел. Но куда я шел? Я сам не знал.

Ехать?.. Но куда же ехать?! В Берлин, в Вену, в Париж, в Лондон?..

Планы роились, кипели в отуманенной голове один нелепее и бестолковее, подлее другого… Я даже мечтал поступить в агенты тайной полиции и в качестве агента уехать за границу. У них, должны быть, думал я, везде лазейки. Им все известно. И куда уехал Моисей Хавров и куда увез мою бедную белую Лию?

Или, мечтал я, идти к Бергенблату, открыться ему во всем и умолять его, умолять на коленях соединить нас. «Я буду, – говорил я в мечтах, – ваш верный союзник. Я проникнусь еврейскими стремлениями, буду работать, как добрый работник». Но тут же видел всю невозможность и гадость этой мечты.

Я, помню, бродил по Летнему саду, даже прошел в Таврический. Наконец, я чувствовал, что силы оставляют меня. Я уже третьи сутки ничего не ел, если не считать небольшой котлеты, которую я съел вчера где-то на перепутье, в каком-то трактирчике, куда зашел почти бессознательно.

Был уже вечер, когда я опомнился, и все около того же Английского проспекта. Я взял извозчика и отправился домой. «Это не может быть, – сказал я сам себе. – Этого не бывает. Если мы истинно любим друг друга, то мы где-нибудь и как-нибудь встретимся… и нас соединит судьба…» И в этой твердой уверенности я несколько успокоился и вспомнил о Жени. Вспомнил, что уже третьи сутки, как я не видал ее, и что сегодня день, который я сам назначил для нашего отъезда в Самбуновку.

Я нашел у себя Нерокомскаго, перепуганнаго, печального.

– Где ты пропадаешь?! – вскричал он. – И что это с тобой?! Ты похудел, ходишь весь растрепанный… Вчера Евгения Павловна опять слегла… И теперь в таком положении… – Он не докончил, махнул рукой и вышел вон. Я пошел за ним.

Мы на цыпочках вошли в комнату Жени. Подошли к ее кровати. Она лежала красная, в жару, в забытье и тяжело дышала.

Нерокомский посмотрел на меня. Его глаза как будто говорили: видишь… какова… полюбуйся!

И я тут только заметил, как сам он был бледен и худ.

Он схватил меня за руку своей холодной костлявой рукой и отвел в сторону.

– Доктор говорит, что если такое состояние продолжится еще два дня, то можно ожидать полного упадка сил, и тогда… ау!..

Он закусил нижнюю губу и смотрел на меня как-то сосредоточенно-злобно. Его глаза как будто говорили:

– А ты бегаешь где-то за жидовкой!

Но не его глаза, а в сердце, в глубине души проснулась совесть и заговорила, – заговорила так громко, что я, весь перепуганный, ошеломленный, бросился бежать вон от этой больной, умирающей девушки, которая лежала передо мной живым укором.

Совесть воскресила в моей памяти Самбуновку, доброго, симпатичного Павла Михайловича и Анну Николаевну. Она напомнила мне о деле, для которого я должен был жить, которому я обязан служить, для которого я приехал сюда, в Петербург!.. «Господи! – говорил я сам себе. – Что за несчастная, глупая, слабая моя натура… Не так ли… тогда… я забыл об отмщении за смерть моей матери ради презренной жидовской гетеры… И теперь так же святое наше кружковое дело и священную обязанность относительно Павла Михайлыча я забыл ради еврейки».

«Все заброшено ради личной страсти, – шептал я. – Опять женщина! Опять увлеченье!! Да разве мало было тебе этих женщин в твоей жизни?! Разве ты можешь быть счастлив среди темной жизни, на „темном пути“, среди страданий твоих ближних?!» – И я подавил в себе этот светлый чистый образ, образ этой белой лилии, который так обаятельно и могуче звал меня к себе. Я вспомнил долг и мою бедную, заживо погребенную мною невесту. Да, вспомнил также Миллинова… доброго Миллинова…

– Нет, – сказал я, – ты был неправ! Каждый, даже невоинственный человек добивается своего личного счастья. Оно ближе, возвышеннее, святее, оно манит такими светлыми образами, как образ Лии.

И я вернулся домой. Голова жестоко болела и кружилась. Сердце было сжато, во рту горечь.

Я нашел Нерокомского у постели Жени. Он сидел, опустив голову на руки. Его тускло освещала лампадка под абажуром.

«И этот также, – подумал я, – добивается своего личного счастья».

И вдруг неожиданный взрыв плача захватил всю грудь мою и горло, и я, упав на стул, зарыдал как ребенок.

Нерокомский быстро встал и, толкая меня, зашептал надо мной.

– Поди прочь! Прочь!! Ты испугаешь ее… Сумасшедший!!

Я убежал к себе.

Слезы успокоили меня. Я дал себе твердое слово не думать о Лии, не думать о моем самолюбивом и себялюбивом «я» и делать то дело, которое я считал единственно возможным для каждого человека, для каждого русского.

Целую ночь я провел у постели больной.

Нерокомский рассказал мне, что она плакала, тосковала и страшно волновалась во время моего отсутствия. Что она третьего дня еще вечером, почти ночью, вышла на улицу, «а ты знаешь, говорил он, какой был третьего дня свежий ветер… а вчера совсем было собралась ехать со мной… Вот все это вместе и уложило ее в постель».

«Бедная! – думал я. – Она всей душой рвется к своим… а я!..»

И я не мог найти достаточно негодования, чтобы осудить себя.

К счастью, крепкая натура Жени и на этот раз поборола болезнь. На третий день температура упала, и доктор сказал, что больная вне опасности.

В первый раз, когда она пришла в себя после двухдневного бреда, и узнала меня, она протянула ко мне руку и крепко сжала мою. Она смотрела на меня, ничего не говоря, с такой добротой и лаской, что я еще раз дал себе твердое слово, как только настанет возможность, довезти ее до Самбуновки и серьезно приняться за мое, то есть за кружковое дело.

Когда я немного пришел в себя и осмотрелся, то я заметил на столе моем запечатанный конверт. Горничная сказала мне, что это без меня уже три раза приходил какой-то высокий молодой господин в очках, с большой русой бородой, ждал меня и, оставив этот конверт, просил передать его мне прямо в руки.

Я развернул, в нем были сведения о распространении «единых братий»… как говорилось в этой бумаге. Были цифры – число присоединенных в Западной Европе.

Я догадался, что это шло из еврейской общины и что принес эти сведения Бейдель.

«Значит, они все еще рассчитывают на меня?» И мне ужасно захотелось написать им весь их план ожидовления России и целого света и в заключение сказать: «Я стремлюсь к единству, а не к гегемонам, я желаю быть в числе работников, а не в ряду господ, власть имущих и давящих».

Но этот план тотчас же вылетел из головы.

На меня опять пахнуло благоухающим туманом белой лилии и все сердце потянулось в сладкой истоме.

«Ну! – подумал я. – Теперь они лишены их сильного средства привлечь меня. Пока Лия будет исполнять их таинственную жидовскую миссию, до тех пор они ничем, никакой ложью не завлекут меня; а когда она исполнит эту миссию, я буду уже в Самбуновке и никакие влияния мне не будут страшны».

И я тотчас же принялся писать письмо к Павлу Михайловичу. Я еще ничего не ответил ему на его последнее письмо, где он с такой радостью описывал соединение нашего кружка с кружком Самбунова.

Через три дня мы с Жени отправились. В эти дни я старался всеми мерами избежать встречи с «гражданами», «гражданками», в особенности с еврейскими.

Помню, день был ясный, тихий и какой-то торжественный. Все из меблированных номеров высыпали провожать нас. Почти все во время болезни Жени сошлись с ней и полюбили ее. Я закутал ее теплой шалью, усадили в карету, Нерокомский сел напротив нас, и мы отправились.

Помню, Жени взяла меня за руку и с такой радостью, вся сияющая, смотрела на меня. Слезы стояли у ней на глазах. Она протянула другую руку к Нерокомскому, и он также принял и кисло улыбнулся.

– Помните!! – сказала она. – Через год, если ничего не изменится – я ваша!..

И Нерокомский крепко поцеловал ее руку, и на глазах у него также выступили слезы.

Помню, все тогда как будто блестело, радовалось. Кареты по Невскому мчались как бешеные, все суетилось, вертелось. Все куда-то спешило. А там, где-то вдали, шел и светился образ чудной девушки, моей белой лилии.

Я был рад и доволен, что мне удалось подавить и побороть мою страсть, что чувство привязанности к общечеловеческому кружковому делу, к долгу, взяло верх. Я торжествовал, я радовался, и сквозь эту радость все как-то смотрело торжественно и радостно.

Мы простились дружески с Нерокомским. Он был тоже как-то растерянно-радостен, постоянно снимал свою слишком широкополую шляпу и забывал ее где-нибудь, на всяком месте, где снял ее.

Когда поезд тронулся, он долго еще стоял на платформе и неуклюже махал своей шляпой. Облака дыма и пара закрыли его от наших глаз.

Из Москвы мы почти тотчас же выехали. Мне жаль было томить мою бедную больную спутницу, и я только наскоро, на лету, повидался с некоторыми более влиятельными членами нашего кружка, съездил к В., был у Ешевского. Узнал, выспросил, и подтянув дело там, где нужно было, с легким сердцем отправился дальше.

В первом классе тогда были очень странные места; это были отдельные кресла, которые могли превращаться в кушетки. С первого взгляда они казались весьма удобными. Но только лежать и сидеть на них было крайне неудобно – до моего ближайшего соседа справа был добрый аршин, а другого соседа, слева, у меня не было. Вагон вообще был почти пуст, так что мы занимали его только вчетвером, вместе с Жени, которая поместилась в отдельном дамском купе. Помню, я долго ворочался, был уже, кажется, час второй. Сосед мой тоже кряхтел и кашлял. И наконец, спросил меня каким-то глухим, болезненным голосом:

– Что? Не спится на привилегированных лежанках? Чувствуете себя как погорелая труба на пожарище… Одиноко, неприютно!.. То ли дело, как подле вас, вплотную, сосед и храпит, и сопит, и воняет, чего лучше?.. Не так ли?..

Я молчал, не зная, что дальше будет.

– Так-то оно и везде и во всем на свете: вместе тесно, порознь грустно!.. А тут еще говорят вам: единись, сближайся… Без прочного сближения всех воедино не может быть правильного общества… Все будут едино… и овцы, и козлищи, и будет едино стадо и един пастырь… Просто!.. Право!.. – И он опять неожиданно и сосредоточенно закашлялся.

– Я… Я… может быть, мешаю вам спать?.. – заговорил он сквозь душивший его кашель.

– Нет! Ничего… Это интересно!.. То, что вы начали…

– Да!.. Все интересно, что нас интересует… Это я давно говорю… Только беда в том, что люди до сих пор не нашли такой вещи, которая всех бы могла постоянно интересовать… или «интересироват» – как говорил один мой приятель – жирный пан поляк-хомяк… Фу! Какая чепуха!.. Меня вот интересует, сколько я раз еще закашляюсь в эту ночь.

– Мне кажется, – сказал я, – если вы будете меньше говорить, то устраните одну из причин вашего кашля.

– Совершенно верно-с!.. Только вот что вы мне растолкуйте: к чему вы это выговорили?.. К тому ли, что вы соболезнуете обо мне, или потому, что я не даю вам спать… Постойте! постойте! погодите отвечать и подумайте… действительно ли верно, правильно будет то, что вы ответите… Точно ли вы уверены, что вы соболезнуете, или что я мешаю вам спать… Вот ведь в чем штука-то!.. Вам вот кажется, что действительно это точно, верно… Ан нет! Верно и то, и другое, взятое вместе… а насколько это смешано… в какой плепорции… этого вы никак не решите… Вот этакая же чепуха и в людских отношениях… Как посмотришь этак вдруг, не рассуждая, не углубляясь… то кажется, что люди и дело делают: идут вперед, развиваются и, наконец, придут туда, где будет едино стадо и един пастырь… А посмотрите-ка внимательно… поглубже… Чепуха! Чепуха и трижды три тысячи раз чепуха, чушь, сумбур, сумятица, толкотня… бестолочь… – И он снова закашлялся…

Когда он отдохнул от этого нового припадка, то я лежал и думал: заговорить ли с ним или нет? Пожалуй, ведь это будет бесчеловечно, а с другой стороны, бесчеловечнее оставить его так грубо, резко и не продолжать нашего разговора, который сильно меня заинтересовал.

– А вы не стесняйтесь!.. – вдруг зашептал он каким-то глухим сиплым шепотом. – Скажите просто: отвяжись! надоел! молчи!.. А то ведь я вам действительно спать не дам. На меня ведь нашла говорильная лихорадка. Она каждый вечер меня посещает и каждую ночь напролет… Днем я ничего… смирный человек… а ночью… Вот!..

– Нет! Говорите, – сказал я. – Вы вот, как мне кажется… смеетесь над соединением людей воедино, а я верю и хлопочу об этом…

– Да ведь верить во все можно, во все что угодно!.. Скажите мне, что сапоги летают, и если мне хочется, действительно хочется поверить, что они летают, то я поверю и даже придумаю, изобрету такую теорию, которая объяснит, почему и как они летают… Вот ведь штука какая!

– Ну! Мне кажется, вы преувеличиваете, – сказал я, – и говорите парадоксы.

Он ничего не ответил, вероятно пережидая, чтобы кашель снова не захватил его, а потом начал нервным страстным шепотом:

– Верить во все можно, да не должно. И без того много в нас лжи и чепухи… И когда мы от нее избавимся и даже избавимся ли от нее когда-нибудь, про то знает Аллах единый. Нет! Вы мне поведайте, на каких таких основаниях вы будете соединять людей… ссучивать их, сращивать вместе и во имя каких это благ?!

– Да вы, может быть, не верите, что силами нескольких человек… целой, дружной ассоциацией можно больше и лучше сделать, чем силами одного человека.

– Нет, не верю, – я ведь ни во что не верю, – а знаю, что артель сильнее одиночного работника… Это я знаю… и если вы об этом хлопочите, так ведь это глупо – простите вы меня, Бога ради! Это и так само собой делается… Есть всякие ассоциации… всякие… и хищные, и добродетельные… Вы о чем же хлопочете?..

– Хлопочу, чтобы человек был человеком, а не зверем…

– Чтобы жил он с волками и его бы грызли, а он сам бы не кусался… Так, что ли?.. Вы, значит, хотите поступать по-человечьи и быть умней природы… Ну! Это пустое занятие!.. Я кусаюсь потому, что у меня зубы есть… Я «има» и кусаюсь… И благо всем, кто кусается!.. Нет, вы меня научите, какими такими средствами вы свяжете всех людей воедино!

– Любовью… – брякнул я.

Он начал глухо, сдержанно хихикать.

– Это что ж за зверь такой?.. Я его никогда не видал…

Я вспомнил вопрос Геси: «С какого же конца обнимать и целовать все человечество?»

– Любовь, – сказал я, – это единственное средство связать всех людей правильно, естественно, чтобы эти связи были легки, свободны и не тяготили их…

– Вы, значит, ветхозаветный прелюбодей!..

– Вы можете называть меня как вам угодно, – сказал я сердито. – Но лучше будет, если бранить меня в глаза не будете…

– А не то оскорбитесь и сейчас пулю в лоб?..

– Н-нет… К чему же двум благоразумным людям друг другу дерзости говорить…

– Пррравильно!.. А я вот что вам доложу: любовь и ненависть, злоба и благодушие… вовсе не во власти человека… нет!.. Они лежат в крови, в сердце, в нервах… ну, там шут их знает где… И если вы полагаете, что их можно культивировать, то вы жестоко ошибаетесь… Человек всегда был зверем и останется зверем… Поверьте, он только меняет облик по градусу цивилизации…

– Как! – вскричал я. – Вы думаете, что человечность – идеализация?..

– Я ничего вообще не думаю… Я наблюдаю и подвожу итоги… Я вижу, что человек меняет шкуру, а натура в нем завсегда остается человечья, и ничем вы ее не возьмете… Есть склонности добродетельные или злые… И куда меня тянет и что меня носит?.. Я положительно… да и никакой шут этого не знает. Вот мне теперь кажется, коли бы кашель мой прошел, то я был бы счастливейший человек, но очень может быть, что это мне так только… кажется… Когда этот кашель пройдет, то образуется в некоторых моих ощущениях пустота, и я все-таки буду несчастен, мне все-таки чего-то будет недоставать… ну, хоть печеных ананасов… Да нет, этого не будет… Нет! Шутишь! Три эскулапа осматривали меня наиаккуратнейшим образом, и все трое, в унисон, объявили, что кашель не пройдет, а я с ним пройду торжественным маршем в могилу… Вы ведь знаете жаркие funebre[81] Бетховена?.. Нравится?..

И он снова закашлялся убийственным раздирающим кашлем.

– Вы действительно помолчали бы, – сказал я.

– Что же молчать-то?.. – зашептал он. – Можно и молчать… только знаете ли, когда молчишь, то надо чем-нибудь занять в себе человека… Ведь он всегда ищет занятия… А без занятия скучно… смертельно скучно… Без занятая тянет порешить себя… разом… Ей-богу! Право!.. Я даже для этой цели и инструмент с собой вожу… Вот видите…

И он вытащил из-под подушки и показал мне небольшой, обделанный в серебро револьвер.

– Благодетельная вещь!.. – сказал он, снова спрятав его под подушку. – С ней так спокойно спится… и никакие пакости и напасти не страшны… Всегда знаю, что тут… Сам себе господин… хочу – страдаю, хочу… перестаю страдать…

– Ну, это вещь еще весьма сомнительная… – сказал я. – Гораздо больше шансов за то, что жизнь продолжится и после смерти…

Я вовсе не ожидал того действия, которое произвели эти слова.

Он сбросил с себя одеяло и вскочил с кушетки. Он встал передо мной во весь его высокий рост. Тусклый свет вагонной лампы прямо упал на его лицо, искаженное злобой, страданием и ужасом, лицо необыкновенно бледное и худое. Глаза его дико прыгали и вертелись. Они, кажется, светились в темноте вечера.

– Нет!.. Вы этого не говорите!.. – зашептал он дрожащим голосом. – Нет, этого вы не смейте говорить! Это последнее мое утешение… это грош нищего… Я не хочу слышать, не хочу верить, чтобы в этом бестолковом, поганом мире было что-нибудь, кроме глупой игры каких-то атомов или молекул!.. Нет! Нет! Нет!.. Тысячу раз нет… Двадцать тысяч раз нет…

И он вдруг захохотал, и в этом смехе мне послышались истерические рыдания.

Сосед, что спал впереди нас, какой-то толстый сапун, генерал, приподнял спросонья голову, пробурчал какие-то непонятные слова сквозь сон и снова захрапел. Он постоял несколько секунд, что-то быстро бормоча, и затем вдруг сразу упал на свою кушетку.

Несколько минут прошло в молчании. Я думал, что он успокоился, заснул, истощенный этим сильным возбуждением, но я ошибся.

Он снова заговорил, тем же глухим шепотом, но который был, вероятно, явственно слышен во всех углах вагона. Только в этом шепоте звучала теперь страшная злоба. Он говорил и в то же время как-то хихикал, и, что всего страннее, кашель его совершенно исчез.

– Эти все глупые мечтания, – заговорил он, – о жизни в небесах и во аде… чепуха! Они все идут от лени… Человек не только глупое, но и самое ленивое животное… гораздо ленивее всякой грязной, жирной свиньи… Кругом его помои и гадость, от которых он должен отбояриться, и он надсаживается и хлопочет, но только чуть-чуть полегчало, он тотчас же за благодушие: и цветы цветут, и птички поют, и ангельчики порхают, и жизнь нам на радость дана… Тьфу!.. Противная свинья!.. Только потому и можно помириться с этой гадостью, что все глупо… все!.. И все идет как заведенная машина… путается, колобродится… бежит направо, ползет налево, опускается, поднимается… Тьфу! Чушь! Бестолочь!.. Если бы человек был хоть сколько-нибудь умнее, он бы понял… что, как он ни бейся… он ничего не поделает с этой белибердой… ничего!.. Потому что он сам тут… сам запряжен в этот сумбур… он и в крови, и в нервах его… Но!.. Други мои любезные!.. В том-то и горе, что мы ничего этого не понимаем, не хотим понять… Колесо вертится, и мы в нем вертимся… Отлично вертимся… Самолюбие у нас прежде нас родилось… В нем и для него все… и все нипочем… Мы переделаем свет, мы соединим все человечество… Мы такие, мы сякие, будем едино стадо и един пастырь. Умнее этого ничего нет и не было… Тьфу! Тьфу! И трижды тьфу!.. Чепуха, чепухляндия, чепухобрыния!.. Свиная амбиция!.. Поросячьи мозги!.. Если бы это единение лежало в природе вещей… поверьте!.. оно давно бы произошло, давно бы мы все соединились. Но в том-то и горе, что оно… это единение, лежит только в нашем собственном хотении… Вот ведь в чем горе-то!!

И он несколько минут помолчал, повозился и затем снова начал.

– Человек уж так устроен!.. Да и все в мире так устроено. Все о двух концах. У всего известные пределы и смена… В данную минуту человек радостен… и все ему, как маленькому младенцу, дураку, кажется радостным… В следующую минуту он будет печален, а вернее, злобен… Ибо злоба прежде всего, это главный фонд и рычаг всего человечества… Сегодня человек устроит какое-нибудь мирное торжество с дурацкой помпой, а завтра он будет драться и истреблять брата… По человеколюбии!.. Тьфу! Глупое животное!.. И заметьте, что никогда он не может быть покоен!.. Даже во сне… а проснется, так давай ему пищи – жрать и его брюху, и его чувствам… То и другое не могут пробыть спокойно ни секунды… Нажрется, намечтается и благодушен… на несколько минут. А там опять… если не заляжет спать, так опять подавай… Только уж чего-нибудь пожирнее, посолонее, позагвоздистее, чтобы палило и раздражало, – какой-нибудь скандал, содержанку с вывернутым турнюром, чтобы все нервы драло!.. Господа! Да если бы правительство дозволило бы бои быков или цирки с гладиаторами, то они и были бы у нас, и публика и народ валил бы в них с таким же пафосом, как в Риме или в Испании… Человек прежде всего и после всего зверь… это мы вообразили и придумали человечность… Тьфу! Чепуха, чушь!!! Давно бы пора нам понять, что не мы делаем историю, а история делает нас… что не мы делаем природу, а природа делает нас.

Говоря это, он хрипел сильнее и сильнее, захлебывался и, наконец, страшно судорожно закашлялся и замолк.

Я не тревожили его и только желал одного, чтобы он снова не начал свои желчные, пессимистические диатрибы. Я старался не шевелиться, чтобы не привлечь его внимания. Так прошел час или больше, и я, утомленный хлопотами дня и дорогой, невольно задремал, а утром, когда я проснулся, его уже не было в вагоне.

Но воспоминание об этой встрече осталось до сих пор, и страстный злобный шепот мне мерещится в тишине ночей.

«Не мы делаем историю, а история делает нас». «Да верить во все можно, во все, во что хотите!..» – припоминается мне часто в бессонные осенние и зимние ночи.

И чем больше я вдумывался в эти положения, тем яснее, настойчивее являлось во мне убеждение, что мы все, все человечество идет каким-то «темным путем», волнуется, страдает, радуется, бесится, дурачится, злобствует, неистовствует… А среди этой игры машина идет своим, неизменным, ровным, бесстрастным ходом и никто не может ее остановить и никто не может сказать, как она действует, и куда она идет… Но тогда, помню, это впечатление исчезло довольно быстро, и радостное настроение Жени как будто отражалось и на мне.

«Все это вздор!.. – решил я тогда. – Буду продолжать мое дело, и никакой пессимизм да не коснется его!»

И целый день мы с Жени с радостью встречали знакомые места; она видимо поправлялась, крепла. И вечером на пароходе очень долго сидела на палубе, несмотря на все мои доводы и предостережения относительно простуды. Правда, и вечер был удивительно теплый, даже душный. Волга блестела, как зеркало, нагорный берег тонул в прозрачном розовом тумане. Перед нами плыли села и деревеньки, а пароход стучал так весело.

Ни я, ни Жени никого не предупредили о нашем приезде, и нас если и ждали, то не раньше как в конце лета.

На Волге мы высадились, в большом селе Морквашах. Здесь был знакомый деревенский купец, у которого мы надеялись достать легкий тарантасик, чтобы доехать до Самбуковки, и не ошиблись в расчете. Тарантасик был к нашим услугам. Помню, поздно вечером мы уселись в него. Коней запрягли нам также по знакомству, бойких и сытых, три колокольца зазвенели малиновым звоном, и мы бойко полетели по мягкой дорожке, которая вилась по заливной луговине и переходила в камне-поемные луга.

Мы ехали молча. Говорить не хотелось. Хотелось сознавать и чувствовать полной грудью тот трепет сердца, который переполнял его тогда, как преддверие шумной восторженной радости. Вскоре легкая, покойная качка убаюкала нас, и мы проснулись на другой день довольно поздно, когда солнце начинало уже усиленно припекать. До Самбуновки оставалось всего 20 верст.

Свежая, как свежее утро, Жени сделалась вдруг как-то задумчива и угрюмо-сосредоточенна. На глазах ее постоянно навертывались слезы. На нее нашел «тихий стих», как она говорила еще маленькая.

– Что же ты не радуешься, друг мой? – спросил я ее.

– Володя! – сказала она. – Я теперь точно пробуждаюсь от тяжелого сна… Передо мной проходит все прошлое, словно тени… И знаешь ли, понемногу на меня находит убеждение, что «они» неправы…

– Кто они?..

– «Они» – наши реформаторы… Переделка должна начаться с нас самих, снутри… Господи! Сколько в нас темной лжи…

– Ты приходишь к тому же самому убеждению, как и я…

– Один только он, светлый мой Витя (она говорила о Веневитьеве), с его доброй, кроткой душой… был исключение… Да и он…

Она не договорила и отвернулась.

Мы проезжали мимо маленькой часовенки, которая стояла на перепутье в селе Темцово, стояла всего в 6 верстах от Самбуновки.

– Володя! – сказала она, – помнишь эту часовенку?.. – И она со слезами на глазах перекрестилась истово большим крестом.

Я вспомнил, как я спасал их с Бетти, когда самой Жени было только 13 лет, спасал от проливного дождя. Они отправились одни, не сказав никому ни слова, в Темцово, и на обратном пути их застала гроза и проливной дождь… Я нашел их молящихся около этой часовенки.

Я чувствовал, что мне следовало воспользоваться этим переломом, этим обращением и зажечь в Жени веру в наше кружковое дело… Но эта вера тогда колебалась во мне самом.

От этой часовенки каждый кустик, каждая березка и сосенка были знакомы.

– Степан! – говорила Жени ямщику, – поезжай скорее… Я тебе рубль дам на водку…

Но Степан и так уже гнал изо всех сил. Лошади скакали. Ветер летел нам навстречу… Все отзывалось Самбуновкой… все встречало нас радостно…

– Вон амбарчики!.. Вон на горе усадьба… Володя! – И слезы текли градом по ее лицу. Она сбрасывала с себя все, чем была укутана. Она дрожала, она поминутно порывалась выскочить из тарантаса и побежать.

– Жени, – сказал я, – я дам тебе валерьяновых капель… у меня они здесь в кармане… Вот!..

– Нет… не надо!.. Это все пройдет…

Колокольчики звенели, захлебываясь… Кто-то уже бежал с горки, радостно махая руками.

– Это Антип!.. Володя, это Антип!..

А тройка уже въехала в решетчатые ворота, уже Бетти летела к нам навстречу и в одно мгновение повисла на шее у Жени…

А там с крыльца уже ковылял Павел Михайлыч, подпираясь палкой. Господи! Как он постарел!.. Как он поседел! Это был уже дряхлый, разрушающийся старик.

А за ним сносили с балкона Анну Николаевну.

Ее несли на кресле Антон и Василий. Она не могла сама идти.

И Жени с криком бросилась им навстречу. Она лежала уже в их объятиях.

Это был какой-то туман радости, полное опьянение сердца… Точно что-то необыкновенное и торжественное спустилось и совершалось в этой, так много исстрадавшейся семье.

И я помню, как эта радость завладела полновластно и моим сердцем… Я забыл все и жил только этой настоящей минутой… Да и нельзя было не жить ею, не отдаться этому могучему захвату человеческого духа…

Вспоминая теперь, после многих лет, эту торжественную минуту, чувствуешь и до сих пор ее обаяние… Чувствуешь, что в такие минуты человек способен верить во что-то великое, лучшее, что неизмеримо выше человеческой скорбной жизни… и что отбрасывает свет на всякое людское горе.

Когда прошли первые минуты радости, мы все собрались наверху, в маленькой комнате Жени. С ней постоянно делались обмороки, и мы с трудом уговорили ее лечь в постель.

В комнатке было все прибрано и расставлено точно так, как было при ней.

– Вы только будьте здесь… при мне… не уходите, – молила она. И мы все сидели у ее постели. Бетти болтала без умолку, болтала, хохотала и плакала.

Помню, я отвел в сторону Павла Михайлыча и передал ему мое опасение, чтобы с Жени не повторился тот страшный припадок – остановки сердца – который был с ней в Петербурге, после смерти Веневитьева.

– Ну! – сказал Павел Михайлыч, – Бог милостив… Не повторится! – И перекрестился самоуверенно. – А вы вот что мне скажите, родной мой… Что же об Александре… ни слуху ни духу?

– Я ничего не мог узнать, – сказал я.

– Помилуй его Бог, – сказал он и снова перекрестился.

Когда несколько улеглись эти радости, то мы принялись за наше кружковое дело.

Я помню, меня поразило тогда то обстоятельство, что это дело, которое, казалось бы, должно было всегда стоять на первом плане, заслонилось нашей личной, семейной радостью.

«Вот оно всегда так, – думал я. – Всегда личное, субъективное влечет человека, и ему отдаешь первые, самые возбужденные силы».

Но с первых же слов Павла Михайловича я заметил, что и его отношения к делу были не те, не прежние отношения. В нем теперь сквозила не апатия, а какое-то странное равнодушие. Я, разумеется, сейчас же это ему высказал и спросил, отчего это.

– Голубчик мой! – сказал он. – Я ведь уже не тот, что был прежде!.. И мне хочется проститься с вами… то есть я буду до конца дней принадлежать к кружку и работать сколько силы позволят. Но этого verve…[82] уж я не найду вторично… И знаете ли… Мне больно… Мне тяжело охлаждать, разочаровывать вас… Но, право… Порой мне кажется, мы толчем воду в ступе.

– Как так?! – удивился я.

– Так! Вот я вам расскажу… что без вас здесь понадеялось… Вы знаете, что Бенецкий и Куханьев в ссоре.

– Как! – вскричал я. – Эти примерные Орест и Пилат! Эти завзятые «человечники»!

– Они оба дышат теперь непримиримой злобой друг к другу, и во всем кружке совершается что-то крайне неладное, какая-то дичь. Сумасбродство!.. Вот вы увидите сами, поговорите с ними… Все это пошло на личности, на самолюбие, самое мелочное и скаредное…

– Полноте, Павел Михайлыч!.. Мне не верится.

– Да вы сами увидите… Знаете, что Михаил Степаныч (это был один из наших деятельнейших заправил) женился на богачке, миллионерке, купчихе Бакалиной, и теперь смеется над человечностью и кружковым делом.

– Может ли это быть?!!

– Знаете ли, что Фома Петрович весь свой капитал положил в акции Тираспольской дороги, и теперь директор и председатель правления…

– Полноте!.. – вскричал я. – Я не верю!!

И действительно, трудно было поверить. Фома Петрович – это был бессребреник, аскет, мечтавший весь свой капитал отказать в пользу кружкового дела.

– Теперь, голубчик, нашего брата, единителей и человечников, куда как не густо осталось… Да и те уже смотрят не теми, не прежними…

– А что же вы мне писали о кружке Спартак Михалыча… Соединился ли он с нашим?

Павел Михайлыч безнадежно махнул рукой.

– Соединился?! – Проговорил он насмешливо. – Этот «Чудак Матвеич» вздумал проповедовать какую-то иерархию… «прообраз», как он выражается, «духовной иерархии»… «Чин чина, мол, почитай!» Ну, а он, разумеется, глава и старше всех… Завел какие-то степени, ордена… Бог знает что такое!! Нет, дорогой мой! (и он взял меня за руку). Знаете ли, тяжело!.. грустно!.. Не хочется на свет Божий смотреть (и в голосе его зазвучали слезы). Все распадается, разрушается, ползет врозь… И всем овладевают безраздельно личные удовольствия, карты… Теперь вводится какая-то новая игра – винт… Какая же тут человечность, до человечности ли теперь?! – И он опять безнадежно махнул рукой.

Эти неожиданные сюрпризы сильно поразили меня. И все светлое, радостное настроение этого утра улетело как дым.

Когда я ехал в Самбуновку, то меня тянуло к нашему кружковому делу. Я вспоминал то ту, то другую симпатичную личность, вспоминал и Себакина, симпатичнейшего поэта. Со всеми хотелось видеться, всех обнять по-братски. Но теперь все это как-то выцвело, полиняло. Павел Михайлыч смотрел в могилу. Кружок распадался. О, если б это знали те… они, эти еврейские единители! Как бы они торжествовали и радовались!..

И все настойчивее и ярче вставал в моем представлении образ личного счастья, неразрывно связанный с чудным образом белой, изящной, величавой красавицы Лии.

Чтобы вернуть себя на прежнюю дорогу, я бросился подкреплять, как прежде, наше кружковое дело. «Не может быть, – думал я, – чтобы все это так, вдруг, точно каким-то ветром, распалось и разрушилось».

И прежде всего я отправился к Себакину. Но оказалось, что он уже с месяц как уехал в Париж.

Я ездил ко всем, на которых более надеялся, но, может быть, под влиянием взгляда, высказанного Павлом Михайловичем, мне казалось, что действительно прежнего увлечения и стойкости не было.

Один погрузился в свое хозяйство и ставил его выше всего.

– Помилуйте! – говорил он. – Мы теперь должны подавать пример нашим крестьянам. Научить, вразумить их, как надо хозяйничать. На это пойдут и все мои труды, и все средства.

Другой отдался охоте и картам и на все мои резоны и доводы повторял:

– Да разве я кому-нибудь мешаю?! А все это, что вы нам проповедовали и проповедуете, все это красивые утопии, не более! Прежде всего надо, чтобы я был доволен, а затем я буду думать, чтобы и человечество было довольно, а не наоборот.

Но я именно настаивал на том, чтобы было «наоборот».

– Полноте! – говорит он. – Это не в природе вещей. Это измышленная теория, извращение понятий.

И что же я мог возразить на это, я, у которого и мысли, и думы были переполнены одним личным счастьем в виде белого образа красивой девушки?

Везде меня встречали с распростертыми объятиями, но везде было одно и то же. Все, что было посеяно и засторожено, точно вихрем вымело вон, и приходилось снова начинать работу сначала.

Я убеждал, возражал, даже настаивал, но все это был подогретый, подвинченный пафос. Все было личное желание победить, выгородить и защитить свою мысль, свое детище, а в сердце было совсем другое.

Энергия слабела, падала. Руки опускались. Не помню уже, к какому-то помещику я поехал и приказал ямщику повернуть круто назад на проселок в Самбуновку, до которой было не более 10 верст.

В душе я бранил теперь все человечество. Мне оно представлялось в виде какого-то липкого, расползающегося комка грязи, в виде сыпучего песка, на котором никакой дом не удержится и не устоит. Я почти оправдывав желание дикой княжны и вспоминал ее злобные порывы. Я вспоминал ее слова: «Если б было в моих силах подложить искру в этот черный грязный шар, который зовут землею, и если бы от этой искры он вспыхнул как порох и разлетелся бы вдребезги! О, какое бы это было наслаждение!»

Да! Я был почти готов высказать то же самое.

И не понимал я тогда только одного: не понимал, как сильно влияние личной страсти, желания и стремления на весь склад нашей мысли.

Днем и ночью, во сне и в мечтах меня тянуло постоянно к ней, к моему светлому образу белой девушки. Им было занято все существо мое.

«Что мне здесь делать теперь? – спрашивал я, – когда главная цель жизни рушится, оказывается химерой? Не лучше ли во что бы то ни стало добиться своего? Завоевать личное счастье – и тогда никакие невзгоды и неудачи не будут страшны».

И эта мысль постоянно возвращалась и звала меня туда, к ней, к той девушке, которую я старался забыть и которая просила меня, чтобы я не искал видеть ее.

Не более двух недель прошло с тех пор, как я был в здешних краях, и эти две недели казались мне целыми двумя веками. Я был измучен постоянной борьбой между тем, что я считал моим долгом, что вырывалось из моих рук, и между моей глубокой страстью. Я повторял тогда себе: любовь – это болезнь. Это внутренняя глубокая рана, которая по временам открывается, разболтается – и человек мучится, страдает. Затем эта боль затихает, рана закрывается – человек думает, что вылечился, что он совсем здоров, но новый припадок, новый приступ набегает внезапно, неожиданно, вдруг и снова начинает мучить его.

Через две недели я пришел к Павлу Михайловичу и заявил, что еду в Петербург.