Методы культуры

© Беловинский Л.В., 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

В современном массовом сознании русский крестьянин – пахарь, земледелец, хлебороб. В этом качестве он десятки лет изучался в научной литературе по истории народного хозяйства, описывался в научно-популярных книгах и художественной литературе, так он нередко представлен и в музейных экспозициях. Однако не так на него смотрели специалисты-современники. Они-то прекрасно знали, что крестьянин не только землю пахал, но и занимался бесчисленными ремеслами и отхожими промыслами. Так что, когда во второй половине XIX века лучшая в мире русская земская статистика обратилась к подробному изучению крестьянского хозяйства, в рассылавшиеся на места анкеты непременно включались и вопросы по ремеслам и промыслам, а количество разнообразных статистических отчетов и сборников, а также подытоживавших исследования книг по ремеслам и промыслам плохо поддается исчислению. А потом об этой стороне крестьянской жизни как-то забыли. Ненадолго припомнили только во время развернувшейся в середине 1960‑х годов научной дискуссии по мелкотоварному производству в России, результатом чего стал ряд статей и монография П. Г. Рындзюнского «Крестьянская промышленность в пореформенной России» (М., 1966).

Вообще-то ученые и даже журналисты и писатели крестьянскими промыслами интересовались, и постоянно появлялось множество статей, научных монографий, популярных книг и альбомов; даже выделился ряд известных специалистов в этой области. Но занимались они исключительно т. н. художественными промыслами: резьбой и росписью по дереву, орнаментальным ткачеством и вышивкой, лаковой живописью, гончарством и пр. Существовал даже специальный НИИ художественной промышленности, в котором пришлось некоторое время поработать и автору. И в музеях украшенные резьбой и росписью изделия, ткачество и вышивки занимают почетное место. Но дело-то в том, что эти «художества» были побочным занятием и охватывали только несколько отраслей ремесленного производства. В конце концов, охотничье ружье ведь ценится в первую очередь как ружье, а не из-за гравировки на замке, какой бы искусной она ни была; ее может и вовсе не быть.

Слабая изученность народных промыслов влияла на оценку их роли и суждения об их судьбах как в отечественной, так и в зарубежной науке. Вот хотя бы суждения популярного у нас в 1990‑х годах американского историка Ричарда Пайпса (Россия при старом режиме. – М., 1993): «В середине XVIII в. в России возникла своеобразная кустарная промышленность, использовавшая труд как свободных людей, так и крепостных и обслуживавшая местный рынок. Эта промышленность в значительной степени удовлетворяла потребности земледелия и домашнего хозяйства… К концу XIX в. рост фабричного производства отчасти вытеснил с рынка немудреную кустарную продукцию, лишив крестьянина (особенно в северных районах) крайне важного побочного дохода» (с. 25–26). В конце книги Пайпс продолжает эту тему. «На севере крестьянин испытывал добавочные трудности. По традиции он зарабатывал большую часть своего побочного дохода кустарным производством. По мере развития современного механизированного производства источник этот стал иссякать… Таким образом, в тот самый момент, когда крестьянин больше всего нуждался в побочном доходе, он лишился его из-за соперничества промышленности» (с. 222). Вообще-то достоинства процитированной книги Пайпса не слишком высоки, открытия сомнительны, а репутация дутая. Но не о том речь. Историк просто не знал, в каких отраслях производства работал кустарь. Произошло вытеснение кустаря из текстильной промышленности. Современники уже в начале ХХ века говорили об утере им позиций в металлообработке. Но валка, сплав и распиловка леса, деревянное судостроение, производства смолы, дегтя и других материалов для разных отраслей народного хозяйства, производство мебели, транспортных средств, упряжи и т. д. и т. п. оставались полностью крестьянскими: фабрично-заводская промышленность сюда и «не совалась». Даже в советское время эти отрасли неплохо существовали, будучи объединены в Промкооперацию, только в 1960 году преобразованную в местную промышленность под эгидой Министерства местной промышленности РСФСР. Но и этим не ограничивались сельские ремесла. Советский колхозник еще более дореволюционного крестьянина нуждался в «побочном доходе». Так что еще в 50‑х годах ХХ века в небольших городах и в селах, на глазах у автора, колхозники по найму рубили избы, выкалывали лед для ледников, пилили и кололи дрова и торговали на рынках коромыслами, деревянными снеговыми лопатами, разнообразными корзинами и прочими немудреными товарами собственного изготовления. Пожилой читатель, может быть, вспомнит повесть писателя-«деревенщика» В. Тендрякова «Житие Федора Кузькина», где герой подрабатывает плетением корзин на заказ. Лишь в 60‑х годах ХХ века, с изменением условий жизни, началось быстрое умирание промыслов.

Только в середине 90‑х годов ученые вновь обратили внимание на крестьянскую кустарную промышленность. Об этом говорит хотя бы вот этот, довольно обширный список специальной литературы: Архипова М. Л. Мелкая крестьянская промышленность Центрального нечерноземного района России в начале ХХ века. – М., 1995; Водарский А. Е., Истомина Э. Г. Сельские кустарные промыслы Европейской России на рубеже XIX – ХХ столетий. – М., 2004; Истомина Э. Г. Мелкая промышленность Подмосковья во второй половине XIX – начале ХХ века: Историко-географический аспект // История изучения, использования и охраны природных ресурсов Москвы и Московского региона. – М., 1997; Истомина Э. Г. Золотые руки мастеров Подмосковья. – М., 2005; Серова Е. В. Крестьянские неземледельческие промыслы Верхнего Поволжья второй половины XIX – начала ХХ в. – Ярославль, 1999; Тарновский К. Н. Мелкая промышленность в России в конце XIX – начале ХХ века. – М., 1995; Ширгазин О. Р. География кустарной промышленности России в начале ХХ века // Наследие и современность. – Вып. 5. – М., 1997. История неземледельческих трудов русского крестьянства привлекла внимание и современных издателей: Государственная публичная Историческая библиотека в числе других переиздающихся книг дореволюционного выпуска предприняла переиздание книги Н. Денисова «Кустарная Россия» (1918 г.) под одной обложкой с книгой для чтения по отчизноведению (краеведению) «Кустарная промышленность в России» для учащихся низших учебных заведений Министерства земледелия и государственных имуществ и Министерства народного просвещения (1900 г.). С некоторым допущением можно сказать, что у истоков этого обращения постсоветских историков к русским ремеслам лежит известная фундаментальная монография академика Б. А. Рыбакова «Ремесло Древней Руси», вышедшая еще в 1948 году, стоявшая несколько особняком среди тогдашних трудов советских историков и отразившая интересы ее автора как археолога. Конечно, от Древней Руси до России XIX – начала ХХ в., история которой здесь затронута, дистанция огромного размера. Но не упомянуть этот труд Рыбакова нельзя.

Казалось бы, история народных ремесел и промыслов – тема слишком узкая, освещающая лишь одну, и даже не самую заметную сторону жизни народа. Но, на самом деле, она отражает и особенности русского национального характера, и черты его повседневности, его домашнего быта, и важную сторону его хозяйственной деятельности. Наконец, технологии, инструментарий и результаты занятий крестьянства ремеслами и промыслами составляют огромную часть нашего материального культурно-исторического наследия. Достаточно зайти в любой историко-краеведческий или историко-художественный музей, чтобы убедиться в этом: изделия народных промыслов (украшенные резьбой и росписью сундуки, вальки, рубели, гончарная и деревянная посуда, вышивка и ткачество и т. д.) занимают огромную часть музейной экспозиции. В Москве даже есть большой Всероссийский музей декоративно-прикладного и народного искусства.

Так называемые художественные промыслы (а на самом деле – обычные изделия утилитарного назначения, лишь украшенные резьбой, росписью или вышивкой), столь привлекающие внимание искусствоведов и музейных работников – только малая часть того, что называлось кустарной Россией. Поскольку целью крестьян-кустарей и промысловиков (да и городских цеховых и мещан тоже) было – заработать на жизнь, постольку наибольшее количество рабочих рук занято было там, где имелся наибольший спрос на эти руки, где имелось доступное сырье, простые и доступные технологии и инструменты. В то же время занималась любая ниша. Валили и сплавляли лес, обрабатывали и перерабатывали древесину, обжигали керамические изделия, ковали железо. Но заполнялись и небольшие ниши – тянули металлическую канитель и ткали галуны, ковали сусальное золото и плели аграмант. Пожалуй, не было такой сферы, к которой русский крестьянин не приложил бы свои руки. Об этих сферах и этих ремеслах почти ничего не знает наш современник.

Книга эта задумывалась (и вышла в 2010 г.), как учебник для студентов-музееведов. Но написана она была с большими отступлениями от жанровых требований к учебному пособию: так уж выписалось. В ней очень сильны личные мотивы. И это недаром. Моя жизнь сложилась так, что я с 5 до 15 лет рос в отдаленном «медвежьем углу», в северо-восточной части Европейской России, в Приуралье, где как бы законсервировался старинный уклад, а юность моя прошла на Урале. Жил в маленьком деревянном северном городке, бывшем заводском поселении XVIII века, жил и в старинном огромном селе, бывших Залазнинских железоделательных заводах. В детстве видел, как выжигают уголь и строят деревянные барки, вяжут плоты и плетут лапти. С детства и сам владел различным инструментом, а потом на заводе работал модельщиком в литейном цехе. И, может быть, по наущению отца, инженера старой школы, а может, и вследствие особенностей характера, ко всему присматривался, интересовался, как это устроено и как делается. Наконец, многие годы ездил по России, собирая иконы и крестьянскую утварь.

В общем, у меня получилось что-то среднее между научной монографией, учебником и эссе. И, может быть, это и к лучшему: все же написанные сухим, лапидарным языком монографии читать скучновато, а если они к тому же переполнены цифрами – то тем паче. А в виде книги для чтения моя работа может быть интересна не только специалистам и студентам, но и широкому, как говорится, массовому читателю, которому небезразлично прошлое его страны, которая когда-то была Россией.

Кто же это такой в России не знал покоя? Да русский мужик. Обитатель посада и подгородной слободы, цеховой или мещанин из уездного или даже губернского города, но прежде всего – великорусский крестьянин.

В русской литературе XIX века, мемуарной и очерковой, можно встретить благостные суждения о том, как русский мужичок, убравшись осенью с поля, на всю зиму заваливается на теплую печку. Даже профессор В. О. Ключевский заявил: «Так великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья». Думается, что писавшие такое, подобно этому мифическому «мужичку», собрав со своих крепостных осенние оброки, на всю зиму закатывались в веселую Москву с ее Благородным Собранием и балами, а то и в Париж, и искренне полагали, что их мужички точно так же благоденствуют в своих занесенных снегом избушках. А уж пензенскому поповичу Ключевскому совсем не к лицу такая наивность.

Диссонансом врывается в этот умилительный хор рассказ князя Георгия Львова, земского деятеля, первого председателя Временного правительства России, которому пришлось в юности вместо балов и визитов окунуться с головой в хозяйственную деревенскую жизнь. Папенька старших сыновей учил в Гейдельберге, а когда пришла пора учиться двум младшим, он счел тульскую гимназию недостаточно качественной для своих детей и, оставив имение и богатый дом на главной улице губернского города, отправился с семьей и прислугой в Москву, в нанятый особняк. В результате сам князь Георгий успел закончить только гимназию (значительно позже он смог поступить в университет), а его младшему брату пришлось уйти из пятого класса: нужно было заниматься хозяйством, чтобы не впасть в полную нищету. Юные князьки носили полушубки и высокие смазные сапоги, поднимались по несколько раз в ночь, чтобы проверить, как выедают корм рабочие лошади на конюшне, а на паркете гостиной они собственноручно пропускали через грохот вороха пшеницы, отбирая семена на посев. Естественно, что им пришлось непосредственно, а не через управляющего, иметь дело с рабочими, и так же непосредственно увидеть крестьянскую жизнь не только летом, но и зимой.

Воспоминания этого Рюриковича, потомка святых князей ярославских – подлинный гимн русскому крестьянину и его нечеловечески тяжелому труду. Нельзя не привести хотя бы фрагменты, пусть и обширные, этих воспоминаний, чтобы читатель не умилялся медовым речам сладкопевцев о русском мужичке, благоденствовавшем под отеческим попечением благоверного самодержца в «динамически развивавшейся» России.

«Едва ли в какой-либо другой стране земледельцы знают такой труд, как русские. Да и не только рядовые земледельцы, но и колонисты на новых диких землях, труд которых превышает обычные нормы, и те не сравняются с рядовым русским мужиком. Я видел жизнь земледельца в Европе, в Америке, в Японии, Манчжурии, колониста в Канаде, в канадской тайге, знаю работу русского мужика во всех частях Европейской России, Западной Сибири и на Дальнем Востоке, и впечатления юных лет и последующие в ближайшем соприкосновении с мужицкой работой и в личном участии в ней говорят одно: такой тяжелой работы, как у нас, нигде нет <…>

К нам приходил из года в год копач рядчик Семен Трошин села Плохина Калужской губернии, знаменитой грабарями на всю Россию – они работали на всех линиях железных дорог. Он ходил сам-четверт со своими тремя сыновьями и брал подряды как раз по силам своей семейной артели. Они съедали по 10 фунтов свинины в день и выкидывали вчетвером до 5 кубов (кубических саженей. –  Л.Б.) в день, за лето зарабатывали чистыми до 3000 рублей. Иван Сафонов выбивал кирпича чекмарем, как он говорил, в пропорцию по харчам, и доводил до 1200 кирпичей в день… Втянувшиеся на хороших харчах работники работают всегда споро, красиво, чисто, из-под рук у них наработанное выходит все нарядным, отчетливым, у каждого своя рука в изделии видна, и по руке в изделии можно узнать, чья работа, как в художественном произведении. Работают так, чтобы каждое движение к делу шло, время и силы не пропадали бы даром <…>

Зимой, когда в глубоком снегу резчики валяют лес, работа производит, может быть, еще большее впечатление богатырской, чем летом на поле. Белые березы, покрытые инеем, дрожат, клонятся под пилой и топором, ухают на землю и ложатся покорно в ряд, как трава под косой. Лес валить, как землю выкидывать, работа затяжная. На морозе резчики в одних рубахах, мокрые от пота, как на покосе под жарким солнцем. Иван Иванович Подолинский с Самойлой выгоняли в день по кубику березовых дров. Свалить с корня, очистить, распилить, наколоть и поставить кубик березовых дров в шкалики и ряды считается предельным уроком, и немногие на это способны, но настоящие резчики делают это играючи, пила звенит, как коса жужжит, топоры тяпают – музыка в лесу и на постати; у хороших резчиков саженки выстраиваются, как копны на поле. Тут не в руках одних только дело, не в харчах, а в знании и сметке. К каждому дереву надо подойти умеючи, и свалить, и разделать его знаючи, иначе проковыряешься над ним, запутаешь его с соседними, заплетешь его ветками и хворостом, и время зря пройдет.

Еще труднее валка сплавного леса, выборочная, вывозка его по лесу иную зиму по снегу в два-три аршина глубины, без дороги, промеж дерев к берегу сплавной речки, вязка его березовыми вицами, сплотка на воде и самый сплав. Я видывал такую же работу в Канаде, там пилы работают от мотора, подымают дерева блоками, а у нас с рогачами в руках и с своеобразными приемами Микулы (от былинного Микулы Селяниновича. –  Л.Б.) ухитряются порой за зиму вывезти до 2000 дерев и сплавить их полой водой за тысячи верст. Плотовщики все один к одному – “ухари”, потому что управка с плотом действительно требует держать ухо востро <…>

А извоз? Всероссийский зимний труд, до последних лет конкурирующий с железными дорогами на тысячеверстных расстояниях. Я знал в Сибири 80‑летнего татарина Кармшакова, который всю жизнь свою каждую зиму делал по нескольку раз концы от Ирбита и Кяхты до Москвы. Он рассказывал, что это такое. Шли безостановочно день и ночь, суток до сорока, привалы только для кормежки лошадей. Лошади на привале ложились и спали так, что по ним ходили, заготовляли корм, они не слышат; как отойдут, сей час в запряжку, люди жили по лошадям, что лошадь выдерживает, то и человек, только что не везет, но зато за ним углядка за возом, выправка на ухабах, уборка и корм лошади. Сорок дней и сорок ночей в пути, не раздеваясь, в морозы, в метели, с короткими стоянками в курницах, где спать ложились на час, на два, вповалку, как их лошади <…>

Да и в Средней России у нас извоз не легкая работа, только что концы короче. Зенинские мужики, от Поповки в 8 верстах, испокон веку занимались извозом леса из калужских засек, с пристаней Оки в Тулу, это всего 60–80 верст, но они оборачивали до трех раз в неделю. Их путь лежал через Поповку. Они всегда проезжали мимо нашего дома большим обозом в тридцать-сорок лошадей с громадными деревами, которые лежали концами на подсанках, всегда с песнями, и казалось, работа обыкновенная, и говорили, что зарабатывают они очень хорошо и живут зажиточно. “Ну как, – спрашиваю приятеля Михалева, – нынче извоз, здорово выручились?” “Да, здорово, – говорит, показывая свои руки, пальцы у него, как толстые палки, – вот оттащишь раз-другой завертки в руках, так узнаешь, как здорово” <…> (Завертки – толстые веревки, которыми оглобли привязываются к передним копыльям саней; намокая, а затем замерзая, часто лопаются на раскатах и ухабах. –  Л.Б.)

И домашняя жизнь у печки, у двора такая же, с теми же чертами. Бабы ночи сидят за прядевом и холстами, вздувают огонь в печи до свету, к скотине выходят по несколько раз за ночь, спят только ребятишки, а хозяева, что называется, спят – не спят, ночь коротают <…> А которые в промыслы ходят, так у тех за правило ночь только со вторых петухов до света. Ночные часы нагоняют потраченное время на проходку от места до нового места работы. Валяльщики валенок валяют, на катеринке шерсть бьют всю ночь напролет, чтобы волна готова была к утру, к затопу печки, а сапог вываливается днем, чтобы готов был к вечеру в печку, когда начисто выгребут ее. На лесных промыслах у санников, обечайников, кадушечников всегдашнее положение – до петухов, либо зимнюю ночь на летнюю поворачивать, либо с вечера до света при кострах работают. Кустари, что дома работают, на сторону не ходят, у них легче, но и они тоже захватывают ночи…»

Таково-то полеживал русский мужичок на печи…

Но вот, как гром среди ясного неба, в противность воспоминаниям князя Львова, прозвучали слова современного историка, и хорошего, известного историка Б. Н. Миронова о 135–140 «полных 10‑часовых рабочих днях» русского крестьянина до отмены крепостного права, 125 в 1872 году и 105 (!) – в 1902 году. Какие 10 часов? Окститесь, милостивый государь! Что такое 10 часов хотя бы в сенокос? Это в 8 начали работу, а в 6 пошабашили? А потом в шалаше спать? Мне в детстве и отрочестве довелось работать в сенокос: в нашей Кировской области после войны в городских магазинах, кроме черного хлеба (по 1 кг в руки) да черной икры ничего не было, а в селе нам и черный хлебушек продавали по спискам – 450 граммов на иждивенца и 550 на работника, – так что без коровки, да без свинки, да без курочек и огородика оставалось за ненадобностью класть зубы на полку. Сначала, по малости лет, собирал хворост для костра, ходил на родник по воду, набирал ягод взрослым на обед да на ужин, а там стал сено ворошить, грести да к стогу подносить, в стогу утаптывать, а там и в косу поставили. Нет, не 10 часов работы. В косы вставали по росе, когда последние звезды истаивали, а если часов в 6 утра – так уже и припозднились. И заканчивали косить, когда уже видно было плохо, при первых звездах, а в Петровки ой как не скоро темнеет. Ну, конечно, в обед, в самую жару прихватывали часик-полтора на сон, по русскому обычаю. Но все равно чистого рабочего времени – не 10 часов. А 14–16 не угодно ли? 10 часов! Экая благостыня! Только вот отчего же период интенсивных сельскохозяйственных работ в России страдой называли, а крестьянина – страдником? Не от того ли, что он буквально страдал в поле?

Миронов утверждает, что-де в прочие дни все были праздники да воскресенья, а работать в эти дни такой страшный грех, такой страшный!.. Да лодырю всегда грех работать. Мне отец рассказывал, что у них в белорусской деревне позднюю Пасху (!), когда шли пахотные работы, праздновали один день, много – два, а рачительные мужики, разговевшись и отдохнув, уже после обеда за сошные рогали брались: Бог праведные труды простит. А впрочем, что попусту спорить. Ниже читатель сам увидит, сколько рабочих (ремесленных, а не сельскохозяйственных!) дней в году было и сколько рабочих часов на этот день приходилось.

О том, что теплая печка на протяжении всей зимы могла только грезиться русскому крестьянину в долгом пути с обозами или на лесосеках, майданах для выжига угля, возле смолокуренных печей, красноречиво говорят цифры. По 40 губерниям Европейской России на период рубежа XIX – ХХ веков насчитывалось ни много ни мало – 2 025 000 сельских промышленников – кустарей и ремесленников! И это не считая тех, кто занимался другими работами, не квалифицированными кустарными, а грубыми, вроде грузового и легкового извоза, землекопных и строительных работ, валки и вывозки леса и сплава плотов, погрузки и разгрузки барж и вагонов и т. п. И не считая тех профессионалов, кто занимался не кустарными промыслами, а разносной торговлей (знаменитые коробейники, или офени), лечением скота (бродячие коновалы) или обслуживанием в трактирах и других торговых заведениях (половые и официанты). Два миллиона только квалифицированных крестьян-ремесленников, то есть тех, для кого такая работа была постоянной, а большей частью и наследственной. И это не городские промышленные рабочие-крестьяне, которые летом пахали, сеяли, косили. Два миллиона тех крестьян, кто занимался несельскохозяйственными работами непосредственно у себя дома или поблизости от него, в своей волости. Тем или иным заработком занимался почти каждый крестьянин. В Вологодской губернии, в Пестовском сельском обществе государственных крестьян Трегубовской волости Сольвычегодского уезда в 1849 году имелась 1881 наличная душа мужского пола; работников из них было 886. Обработкой льна здесь занималось 240 человек, выделкой деревянной посуды – 127, извозом – 58, сплавом – 50, мельников было девять, кузнецов – девять, сбором ивовой коры занимались семь человек, работами в Петербурге – семь, портняжили – 22, рубили лес – 19, вязали плоты – 17, мочальным промыслом занимались 13, скорняжеством – 13, обывательской гоньбой (перевозкой почты и пассажиров) – 12, кожемяк было 11, маслоделов – 11, пилили лес – 10, перевозкой почты занималось 10 человек, служили у купцов по торговым делам – семь, чеботарей было шесть, делали сита и решета шестеро, коновал был один, красил ткани один, шерстобитов было пять, конопатка судов занимала пять человек, торговали вразнос четверо, на сплаве соляных судов работало четверо, рыболовством занимались четверо, валяльным промыслом трое, скупкой тряпья трое, подряды на перевозки брали двое, мясо солили двое, кирпичников было два, выжигали поташ двое, постройкой саней занимались двое, кучеров было два, другими работами занимались 13, итого – 725 человек. Только одним хлебопашеством занималось 85 человек, а 14 человек занимались только разными работами, не обращаясь к земледелию.

А сколько еще было таких, кто уходил на заработки далеко от дома. Отходничество, наиболее развитое в нечерноземной зоне, особенно в т. н. центрально-промышленном районе, резко возросло к концу XVIII века. Помещики получили вкус к покупным европейским товарам, к роскоши, отказываясь от дедовских традиций натурального хозяйства. В результате стали быстро расти крестьянские оброки, а где же было взять крестьянину с его натуральным хозяйством денег, как не заработать на стороне? Количество отходников известно более или менее точно: они ведь должны были брать паспорта на право отлучки за пределы волости. В конце XVIII века только в Московской губернии выдавалось ежегодно около 50 тысяч паспортов, а в Ярославской – 74 тысячи – около трети взрослого населения. В 1828 году отход государственных и помещичьих крестьян по 54 губерниям России составил 575 тысяч. В 1843–1844 годах по России выплачивалось крестьянами за паспорта и билеты на право отхода 1 110 870 рублей, а в 1854–1856 годах – уже 1 665 559 рублей. Только в Вологодской губернии в 1843–1844 годах за паспорта выплачивалось 15 589 рублей, а в 1854–1856 годах – 17 737 рублей, что составляло около 1,5 % от общероссийских сборов. В это время в огромном вологодском селе Шуйском «…в летнюю пору трудно встретить мужчину: с началом весны весь мужской пол, за исключением стариков и не могущих почему-либо трудиться, отправляется на работу в Петербург и в приволжские местности, откуда возвращаются глубокой осенью». В 1844 году было выдано паспортов по губернии трехгодовых семь, двухгодовых 102, одногодовых 3517, полугодовых 2336, а всего 5962; в 1845 году было выдано трехгодовых паспортов 8, двухгодовых 108, одногодовых 3604, полугодовых 2715, а всего 6435. Кроме того, в 1845 году было выдано билетов на право отлучки до полугода 18 528. Это данные только по государственным крестьянам, которых тогда в губернии было полмиллиона душ обоего пола. В итоге в 1845 году в губернии уходил по паспортам 1 % государственных крестьян, а по краткосрочным билетам еще 4,1 %.

Не стоит все валить на помещиков, на их стремление выжать из своих крепостных лишнюю копейку. В конце концов, в той же Вологодской губернии помещиков было относительно немного, и основная масса крестьян здесь была свободной от барского самоуправства: это были государственные и удельные крестьяне, платившие подати государству и министерству Императорского Двора. И после отмены крепостного права и реформ государственной и удельной деревни отходничество не только не сократилось, но, напротив: в целом по стране с 1861 по 1910 год оно возросло в 7 раз! В 1861–1870 годах по 50 губерниям в среднем за год выдавалось краткосрочных паспортов 1286 тысяч, в 1881–1890 годы – 4938 тысяч, а в 1901–1910 годах – уже 8873 тысяч! Это-то В. О. Ключевский назвал зимним отдыхом крестьян! В Петергофском уезде Петербургской губернии в 1881 году из 26 тысяч взрослого населения 8,5 тысяч рассчитывали на сторонние заработки вне деревни, а в Копорской волости заработками занимались восемь мужчин из 10. Массу отходников привлекали крупные города, а самым большим городом в России был в XIX веке Петербург. По переписи 1881 года в столице числилось крестьян из Петербургской губернии 39 620 человек, из Новгородской 34 000, из Тверской 65 967, из Ярославской 61 700 и из Костромской 18 851 – всего 220 тысяч человек! К концу XIX века появились новые формы отходничества: уход из черноземных губерний на юг, в Причерноморье и Нижнее Поволжье, на сельскохозяйственные заработки (уборочные работы там начинались раньше, чем в Курской или Орловской губерниях).

А были еще и такие, кто сочетал домашние занятия ремеслом в свободное от земледельческих работ время с отхожими работами. Вернулся откуда-нибудь из Донбасса, с шахт, к весенним работам, а в междупарье, когда посвободнее стало, еще и бондарничает или ложки режет. Так мой дед на шахты хаживал да бондарничал: пахотной землей Белоруссия бедна.

Причины всего этого хорошо известны. Еще Н. А. Некрасов назвал виновника такого распространения неземледельческих промыслов: это Царь-голод! Вопреки современным байкам о благоденствовавшей старой России, столь же основательным, как и байки бар старого времени о мужичке, всю зиму лежавшем на теплой печке, русскому крестьянину постоянно угрожал элементарный голод. Ведь великорусский крестьянин обречен был заниматься хлебопашеством в зоне рискованного земледелия. Такая зона – не выдумка советских журналистов, пытавшихся объяснить неблагоприятными условиями провал колхозно-совхозного сельского хозяйства. Это действительно факт.

Все дело в том, что великорусские земли лежат в зоне резко континентального климата. А для него характерен короткий вегетационный период, колоссальные перепады температур и неустойчивая погода. Сельскохозяйственные работы на основной территории России могут вестись только с конца апреля – начала мая до середины сентября – максимум пять месяцев. А скотина содержится в поле и того меньше – четыре месяца: с середины мая до середины сентября. Так что из неполных пяти месяцев сельхозработ нужно выделить еще несколько недель на сенокос, чтобы заготовить корма для восьмимесячного стойлового содержания скота. На сенокос приходится недели три – не более. Это были настолько важные три недели, что в старой России на время сенокоса останавливались фабрики и заводы: с Петровок рабочие уходили в деревню косить сено. Еще хорошо, что Петровки – самое жаркое и сухое время. Но на то он и резко континентальный климат, чтобы жара и сушь неожиданно сменялись затяжными дождями. А сено, скошенное и высушенное, либо даже собранное в копны, – еще не сено. Смочит его дождь – пересушивай, не пересушивай, – толку не много: это уже не то сено. Корова – не овца, и даже не лошадь, она очень разборчива, и прелое сено есть не будет. Потому и говаривал русский крепостной крестьянин: «Хвали сено в стогу, а барина в гробу»: всем хорош барин, и добёр, и щедр, и снисходителен, да кто его знает, какая шлея ему может под хвост попасть, куда он взбрыкнет. Всем хорошо сено в валках или в копнах, но пока оно не сметано в стог, который никакой дождь не пробьет, кто его знает, что из него получится.

Мало кормов – мало и скота. А мало скота – мало и навоза. Ведь навоз был единственным средством поддерживать плодородие земли, и коров держали в русской деревне не для молока, и тем более не для мяса – для навоза: «Положишь каку, а поднимешь папу» (папушник – мягкий белый хлеб). Беда была еще и в том, что великорусские земли по большей части малоплодородны: суглинки, супеси, кислые болотистые иловатые почвы, которые нынче дачники по невежеству принимают за чернозем, лесные подзолы. Среди великороссийских губерний только во Владимирском Ополье огромным пятном выделяются черноземы, да и то хиленькие. Лишь от Тулы и далее на юг простираются черноземные тучные почвы – чем южнее, тем тучнее. Урожаи на неродимых почвах, да при скудном удобрении (в основных губерниях поля по полной норме удобрялись иной раз через 15 лет), да при неустойчивом климате были жалкими, веками держась на уровне сам‑3,5 – сам‑4. Одно зерно бросил – три – четыре поднял. Да из них еще одно зерно нужно оставить на посев следующего года. Вот и живи тут. А если недород? По указаниям дореволюционных исследователей, в начале XIX века каждый 10‑й год был неурожайный, а дважды в 10 лет ту или иную местность посещал недород. За период с 1830 по 1845 год были неурожайными восемь лет. В Витебской губернии неурожаи с 1814 года были 14 лет подряд, в Пензенской губернии с 1831 года последующие четыре года были неурожайными; в первой половине XIX века даже в хлебородных губерниях большинство крестьянского населения каждые два года на третий нуждалось в продовольствии и семенах и периодически начинало голодать к лету. В 1840 году император Николай I, вернувшись из Берлина, писал князю Паскевичу: «Я нашел здесь мало утешительного <…> Четыре губернии точно в крайней нужде <…> Требования помощи непомерные: в две губернии требуют 28 миллионов, а где их взять? Всего страшнее, что ежели озимые поля не будут засеяны, то в будущем году будет уже решительный голод; навряд ли мы успеем закупить и доставить вовремя. Вот моя теперешняя главная забота. Делаем, что можем; на место послан Строганов распоряжаться с полною властью. Петербург тоже может быть в нужде, ежели из-за границы хлеба не подвезут <…> Год тяжелый; денег требуют всюду, и недоимки за 1/2 года уже до 20 миллионов против прежнего года; не знаю, как выворотимся». Во второй половине XIX века благодаря освоению степного Поволжья, Оренбуржья и Новороссии в целом по стране положение стало гораздо лучше. Но это в целом по стране… А по нечерноземным губерниям картина была совсем иной. Смоленский помещик А. Н. Энгельгардт писал в 1870‑х годах: «В нашей губернии, и в урожайные годы, у редкого крестьянина хватает своего хлеба до нови; почти каждому приходится прикупать хлеб, а кому купить не на что, то посылают детей, стариков, старух “в кусочки” побираться по миру. В нынешнем же году (1872 – Л.Б.) у нас полнейший неурожай на все <…> Плохо, – так плохо, что хуже быть не может. Дети еще до Кузьмы-Демьяна (1 ноября) пошли в кусочки <…> Крестьяне далеко до зимнего Николы приели хлеб и начали покупать; первый куль хлеба крестьянину я продал в октябре, а мужик, ведь, известно, покупает хлеб только тогда, когда замесили последний пуд домашней муки». В Озерной области (Псковская, Новгородская, Петербургская и Олонецкая губернии) по переписи 1897 года хлеба населению потребно было 42 миллионов пудов, а средний сбор составлял 25–26 миллионов. Недостающие 15,5 миллионов пудов покупались, на что затрачивалось 14–15 миллионов рублей, а в наименее благополучном (и наиболее промысловом) Шлиссельбургском уезде земледелие обеспечивало только 2/5 необходимого продовольствия. Населения в области в момент переписи было 3 395 тысяч человек: на душу только на хлебушек нужно было потратить рублей 15, а ведь еще и земские и государственные подати требовалось заплатить, и выкупные платежи за некормившую землицу, и соли нужно купить, и винца про праздник, и платок бабе, и ленту девке в косу – да мало ли расходов в крестьянском хозяйстве. И на все заработай после полевых работ.

Поэтому настоящий хлебушко в России большей частью ели не досыта, не весь год. У кого в закромах что-то было, те нередко с середины зимы уже подмешивали в муку полову – остатки от молотьбы, хранившиеся в сараюшках-половнях на корм скоту и птице, а придет нужда – и для людей. Хлеб такой назывался пушным от торчавших из него кончиков ости – тех жестких волосков, которыми порос ржаной колос. Ость эта в человеческом желудке не переваривается и раздражает слизистую желудка и кишечника, вызывая кровотечения. Поэтому пушной хлеб старались детям и больным не давать. И русский земледелец, как гостинец детишкам, нес с заработков из города краюху мягкого чистого городского хлеба.

Да пушной хлеб – это еще ничего. Это все-таки хлеб. А приходила нужда – подмешивали в хлеб семена дикой гречихи или лебеды. В знаменитом энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона у статьи «Лебеда» есть и другое название – лебедный хлеб. И сопровождается она библиографическим списком работ медиков об усвоении человеческим организмом хлеба из лебеды и других суррогатов. Впрочем, такие статьи и ссылки на специальную литературу можно легко найти, перелистывая, например, вологодские или вятские «Губернские ведомости»: публиковались они в XIX в. довольно регулярно. В этой энциклопедической статье читатель может найти и подробное описание такого хлеба, и сведения о рыночных ценах на лебеду, которая доходила до 50–70 копеек за пуд! Вот как описывается этот хлеб: «По внешнему виду хлеб, содержащий более или менее значительные количества лебеды, резко отличается от ржаного хлеба: вследствие плохого поднятия теста, он представляется низким, тяжелым; темно-бурая верхняя корка его изрезана глубокими трещинами и легко отстает от мякиша; хлеб вообще напоминает ком земли или, вернее, торфа; он легко рассыпается и на изломе его видны осколки семенной кожуры лебедного семени в виде мелких черных точек; мякиш темно-серого или землисто-черного цвета, в свежем хлебе влажен на ощупь, компактен; вдавливание от пальцев не выравнивается; запах хлеба тяжелый, затхлый; вкус горьковатый, для непривычного человека отвратительный; при жевании хлеб хрустит на зубах (даже в том случае, если в нем нет песку), вследствие примеси жесткой семенной кожуры. Для того чтобы хотя отчасти замаскировать неприятный вкус лебедного хлеба, его иногда солят очень сильно. Старый, черствый лебедный хлеб представляется, с одной стороны, твердым, как камень, а с другой – все же ломким и хрупким от большого количества крупных и мелких трещин».

Но «не то беда, что во ржи лебеда, а то беды, что ни ржи, ни лебеды», – говорил русский крестьянин. Подобными суррогатами при нужде в хлебе не ограничивались. Известный русский бытописатель XIX века С. В. Максимов в своей весьма популярной в прошлом книге «Куль хлеба» подробно описывает муку из… сосновой коры. Точнее, не из коры, а из мезги, мягкого сладковатого слоя, нарастающего под сосновой корой. Ее снимали лентами, обдирая сосны, резали на кусочки, сушили в печах и толкли в ступе, подмешивая в муку. Максимов пишет, что вечно голодных смолян сытые москвичи якобы дразнили: «Что за Москва, все красные ряды исходил, мязги не нашел»: знать, на Смоленщине мезга на рынках продавалась, как лебеда в других губерниях. Он же пишет, что белорус, привыкший к суррогатам, с непривычки, пожалуй, чистого хлеба и есть не станет.

Можно и нужно порекомендовать недоверчивому читателю заглянуть в одну из известнейших в старой России книг: «Письма из деревни. 12 писем» смоленского помещика и агронома А. Н. Энгельгардта: тот весьма подробно описывает такое массовое русское явление, как крестьянское нищенство. Не профессиональное нищенство, а нищенство крестьян, которым нечего есть и негде заработать на хлеб. Поучительное чтение.

Вот причина такого распространения внеземледельческих промыслов: дома есть было нечего. В Вологодской губернии, одной из промысловых, даже по данным всеподданнейших губернаторских отчетов, только в трех южных уездах имелся некоторый излишек ярового хлеба, и то с учетом помещичьего зерна, в основном шедшего на винокурение, а по озимой ржи, которую и ел крестьянин, была огромная нехватка. В 1841 году вологодский губернатор писал в отчете: «Причитается на каждую душу с небольшим по полторы четверти. Такого количества хлеба недостаточно на продовольствие в течение года». А потому, писал он о вологодских крестьянах, «многие из них занимаются звериным, птичьим и рыбным промыслами, или отлучаются в другие губернии для работ, приобретают хлеб в других местах». И в начале ХХ века современник писал: «Население Вологодской губернии не может жить на счет продуктов земледелия и принуждено искать средства к существованию, помимо хлебопашества, еще и в тех неземледельческих промыслах, которые дают ему возможность прокормить как-нибудь себя и семью. Этими промыслами не могут быть работы на фабриках и заводах, потому что фабрично-заводская промышленность развита в губернии очень слабо <…> Кроме того, немногочисленное городское население, главным образом вследствие своей бедности, не предъявляет почти никакого спроса на промышленный труд крестьян, и добрая половина городов <…> играет роль главным образом административных центров».

Так что при великорусском климате, великорусских землях и великорусских урожаях крестьянину оставалось одно: убравшись с поля и отпраздновав Покров-батюшку, приниматься за заработки. Им и посвящена эта книга – крестьянским ремеслам и промыслам.

Что такое промыслы, а что – ремесла?

На сей счет ясного ответа не было в дореволюционной России, нет и сейчас. Вообще вопрос с терминологией – один из самых сложных в науке. Говорили о кустарных промыслах и промыслах отхожих, о крестьянской мелкой промышленности и неземледельческих заработках. Но, например, если тамбовский крестьянин в середине лета, пока еще не поспели собственные хлеба, уходит в Новороссию, в Причерноморье косить уже выспевшую пшеницу – это что? Земледельческий заработок? А если офеня-коробейник, бродячий торговец, переходит из деревни в деревню, продает крестьянкам галантерейный товар – это кустарный отхожий промысел или просто отхожий промысел? Так что сначала нужно договориться, что есть что.

Сначала договоримся о том, что более или менее ясно. Отход, отходничество – это уход с места жительства, за пределы своего уезда для каких-либо занятий, для чего полагалось брать срочный паспорт. Для нас это своеобразная форма регистрации отходничества. Кустарный промысел – это производство каких-либо изделий вручную, при помощи простейших инструментов и оборудования и на основе простейших технологий, у себя дома или на стороне. В одном из официальных отчетов в 1902 году указывалось, что «кустарными промыслами, в отличие от фабричных или заводских промыслов, а также ремесленных, принято называть все виды мелкой сельской промышленности, начиная от домашней формы производства, когда крестьянская семья выделывает своими силами разного рода изделия, необходимые в домашнем быту, и продает эти изделия только при случае, и оканчивая коллективной формой производства, которая переходит уже в фабрично-заводскую промышленность. Промыслами для своих потребностей занимается <…> почти вся крестьянская Россия; промыслами же коллективными заняты только отдельные группы кустарей, нередко имеющие слабую связь с земледелием. Серединой между этими двумя крайними формами кустарной промышленности <…> надо считать массовое производство кустарных изделий на рынок кустарями-крестьянами, у которых коренное занятие лежит в земледелии и побочное в кустарничестве».

В этом определении уже заключено противоречие. Если с «фабричными и заводскими промыслами» все понятно, то что же такое «ремесленные» промыслы? Ремесло – профессия; ремесленник непременно владеет профессией. Крестьянин, 7–8 месяцев в году в домашней мастерской, иной раз и с помощью нескольких наемных рабочих изготовлявший «барскую» мебель из карельской березы, палисандра и красного дерева – он кто? Кустарь? Ремесленник? А если он изготовляет простейшие столы и стулья из обычной сосны, то куда отнести его? Так что и с определениями, и с формами учета ремесел и промыслов дело обстояло и обстоит очень непросто.

Для занятий промыслами требовалось брать промысловое свидетельство, и это также своеобразная форма учета. Кроме того, в последней четверти XIX – начале ХХ века проводились сплошные и выборочные земские, реже государственные статистические обследования, рассылались анкеты. Однако крестьянин мог уйти из деревни и для того, чтобы поступить в услужение, например лакеем к каким-либо господам или половым в трактир; мог уйти на землекопные работы, например на строительство железной дороги, мог уйти, чтобы заниматься каким-либо ремеслом, например плотничным, а мог уйти и работать на металлообрабатывающий завод. Фиксировался только факт ухода на определенный срок. Кроме того, паспорт не требовался, если человек уходил, хотя бы и в соседний уезд, но в смежную со своей волость. Регистрация отходничества велась по паспортам: не выдавался паспорт, значит отхода, а, следовательно, и неземледельческих работ нет. Однако учтем при этом, что тогдашние уезды по протяженности были намного больше нынешних районов: пространство уезда устанавливалось в основном по числу жителей в нем, а население в XIX веке было сравнительно редким. Человек мог уйти верст за 50, а паспорта не брал за ненадобностью. Так что сведения о внеземледельческих заработках и их характере при наличии отхода, вне деревни – весьма неполны.

То же самое получается с занятиями кустарными промыслами. Статистические обследования охватывали далеко не всю массу кустарей, а анкеты возвращались менее чем наполовину. И проводиться они стали очень поздно. Кроме того, понятие «кустарные промыслы» – весьма зыбкое. А если это был, например, бондарь, работавший «между делом», в свободное время, и время от времени, по заказу односельчан? Это занятие кустарным промыслом или нет? И ясное дело, что свидетельства, за которое нужно было платить, такой человек не брал. Так что и здесь учет неполный. В современной науке существует колоссальный разнобой в данных о числе занятых в мелкой сельской кустарной промышленности – от 1,5 миллионов человек до 10–12 и даже 15 миллионов. Думается, что полтора миллиона – это не цифра, она очень далека от действительности.

Вот, например, Приуралье: Вятская, Пермская, Уфимская и Оренбургская губернии. Здесь в начале 1910‑х годов насчитывалось несколько сот тысяч кустарей. По числу их, стоимости вырабатываемых ими изделий и их распространенности за пределы губернии на одном из первых мест в стране находилась Вятская губерния. Стоимость всех кустарных изделий в ней определялась примерно в 40 миллионов рублей. Стоимость изделий только опрошенных статистиками 98 400 кустарей составляла 18 600 000 рублей, а всего кустарей в губернии считалось от 180 до 190 тысяч. Это же на какие миллионы рублей они выпускали продукции? Одна Пермская губерния давала изделий примерно на 90 миллионов рублей. Московская промышленная область (Московская, Калужская, Тверская, Ярославская, Владимирская, Костромская и Нижегородская губернии) – область с сильно развитыми кустарными промыслами, среди которой на первом месте деревообработка. Если общее количество только деревообработчиков в Европейской России исчисляли в 414 тысяч человек, то в области их числилось более 100 тысяч. При этом кустарей было в несколько раз больше, чем рабочих деревообделочной промышленности: например, кустарей-столяров Московской промышленной области было почти 19 тысяч, а фабричных рабочих-столяров – 3800; число кустарей в бондарном и щепном деле района – более 16 тысяч, а количество фабричных – всего 344 человека. В экипажном производстве кустарь вообще царил, не зная соперничества. Население Нижегородской губернии издавна питалось кустарным трудом: здесь было не менее 200 тысяч работников, и все они принадлежали к сельскому населению. В среднерусской Черноземной области (Курская, Орловская, Рязанская, Тульская, Воронежская, Тамбовская и Пензенская губернии) в кустарных промыслах занято более 500 тысяч человек, дававших товаров примерно на 25 миллионов рублей. И так повсюду.

Теперь для ясности нужно отметить, что в старой России основная масса промышленной продукции производилась отнюдь не на заводах, и тем более не на казенных заводах. Казенных, то есть государственных предприятий, было не так много. И распространены они были, так сказать, в стратегических сферах: производстве оружия, парусины, канатов, сукна для армии и флота, кораблестроении. Были, конечно, Императорские стекольный и фарфоровый заводы, гранильные фабрики, еще кое-какие производства, но существенной роли они не играли, обеспечивая в основном нужды Двора. Многочисленные крупные и мелкие частные предприятия также производили в основном продукцию государственного значения: металл, корабли, паровозы и вагоны, сукна, хлопчатобумажные ткани, стекло. Но едва ли не львиная доля всех товаров, их же номенклатура неисчислима, производилась на крохотных кустарных «заводах» с одним-двумя, много с десятью наемными рабочими, а то и с трудом самих «заводчиков». В нашем сегодняшнем представлении завод – это нечто грандиозное, раскинувшееся огромными корпусами на множестве гектаров, с большим станочным парком, приводимым в движение электричеством, в крайнем случае, паром. На самом же деле слово «завод» происходит от «заведения»: завел мужик у себя крохотную мастерскую, где из коровьего рога вручную режет гребешки, либо самолично, прямо в избе, на гончарном круге вытягивает горшки и обжигает их в земляном горне-яме – вот и заведение, завод.

Неисчислимое количество видов товарной продукции производилось только крестьянами. Читатель, конечно, может сказать: подумаешь, продукция! Горшки-гребешки, чашки-ложки! Но вот в 1887 году Военное министерство в лице Главного интендантского управления впервые заключило договор на поставку в армию сапог кустарями слободы Ольшанка Новооскольского уезда Курской губернии: армия без сапог, как все согласятся, – не армия. Первый заказ на 5 тысяч пар был выполнен успешно, и на 1889 год было заказано уже 15 тысяч пар. Заказы стали получать и другие уезды. В итоге за пятилетие 1897–1902 года армия получила от кустарей разных уездов и губерний 395 тысяч пар сапог на 575 тысяч рублей! Докладывая об этом царю, военный министр А. Н. Куропаткин выражал надежду, что в дальнейшем объем работ кустарей для нужд военного ведомства будет увеличиваться. Кустари поставляли армии рогожи и веревки, полушубки и валенки, саперные лопаты, снарядные ящики и Бог знает что еще: ведь государственной обувной, швейной, веревочной промышленности не было, и до конца XIX века воинские части сами заготовляли для себя все необходимое в собственных сапожных и швальнях или закупали изделия на рынке у тех же кустарей. Общий годовой заказ армии кустарям к 1907 году вырос до 2 456 тысяч рублей и держался на этом уровне до войны с Германией. Во время Русско-японской войны из вольнонаемных кустарей – портных и сапожников были сформированы артели и отправлены в Манчжурию, в тыл действующей армии для обеспечения ее необходимыми вещами.

Поэтому огромное внимание к кустарям проявлялось на всех уровнях – от Министерства земледелия и государственных имуществ и Особого совещания Военного министерства до самого императора. Оно и не диво: на благополучии крестьянина, считалось, держится и благополучие, даже бытие всего государства: ведь крестьянин – основной плательщик податей в казну и поставщик людской силы в армию. Беден крестьянин, не может платить податей – нищая казна. Плохо питающийся слабосильный и низкорослый крестьянин дает плохой материал в полки – плохая армия. Примечательно, что к началу ХХ века военное руководство страны, военные писатели (не беллетристы-романисты, а те, кто профессионально писал о военных проблемах) были сильно обеспокоены снижением роста и слабосилием новобранцев из деревни; пришлось даже понижать планку роста! Крестьянин плохо питается! Нужно создать ему условия для сторонних заработков! И министерства, земства, частные лица открывают школы-мастерские, магазины для закупки кустарной продукции, чтобы вырвать кустаря из лап скупщиков, поощряют кустарей на торгово-промышленных выставках.

Частные школы-мастерские, открывавшиеся местными общественными деятелями, сыграли важную роль в поддержании и развитии ремесел. Наиболее известными «культурными гнездами» стали Талашкино в Смоленской губернии и Абрамцево в Московской. Наследная владелица Талашкина, княгиня Е. К. Святополк-Четвертинская, 1887 году открыла здесь школу для крестьянских детей, добавив к ней в начале 90‑х годов практический класс сельскохозяйственных знаний и краткосрочные курсы по разным отраслям сельского хозяйства. В 1893 году владелицей Талашкина стала ее подруга, княгиня М. К. Тенишева. В прикупленном соседнем хуторе Флёново она создала целый школьный комплекс с общежитием, столовой, кухней, мастерскими и опытным полем. Эта ее деятельность распространялась и на другие места. В Брянске, где были предприятия ее мужа, Тенишева открыла школу для детей рабочих, в Петербурге – общедоступную художественную школу, в Смоленске, в доме Святополк-Четвертинской – рисовальные классы. В 1899 году вместо закрывшихся рисовальных классов были открыты ремесленные мастерские – красильная, по обучению окраске тканей и ниток для вышивания, и керамическая, которой руководил сотрудник Московского археологического института И. Ф. Барщевский. В 1900 году в Талашкине под руководством художника С. В. Малютина (он – автор первой нашей «матрешки») начала работать столярная мастерская. Здесь же открылась и мастерская вышивки. Только в ней обучалось и работало около 2000 мастериц почти из 50 окрестных деревень. Изделия создавались и в чисто народных традициях, и по эскизам профессиональных художников (кроме Малютина, здесь работали Н. К. Рерих, М. А. Врубель, П. П. Трубецкой, А. Н. Бенуа, И. Е. Репин), которые затем творчески перерабатывались мастерицами. Для сбыта кустарных изделий Тенишева даже открыла в Москве, на углу Петровки и Столешникова переулка магазин «Родник».

Талашкино было связано с Абрамцевским художественным кружком в имении предпринимателя и мецената С. И. Мамонтова, сельце Абрамцево. И здесь при участии профессиональных художников В. М. Васнецова, М. А. Врубеля и др. работали различные школы-мастерские, из которых в 1885–1912 годах было выпущено 200 мастеров из крестьян. Участники Абрамцевского кружка даже создавали новые промыслы. Художница М. Ф. Якунчикова разработала особый тип деревянных изделий с раскраской по выжиганию, а Е. Д. Поленова основала в соседнем селе Хотьково мастерские оригинальной «хотьковской» резьбы по самшиту.

Частные школы-мастерские, особенно по обучению крестьянок кружевоплетению, вышиванию, ткачеству, производству ковров нередко открывали помещицы в своих усадьбах. В Тамбовской губернии было три такие мастерские: школа графини А. Н. Нарышкиной в ее имении Быкова Гора в Шацком уезде, М. Ф. Якунчиковой в с. Моломенки Моршанского уезда (с 1898 года) и М. Н. Пальчиковой в с. Тютчево. В Рязанской губернии также было три школы-мастерские: С. П. Казначеевой в с. Подлесном Михайловского уезда (с 1886 года, первая в России), Борисовская школа кружевниц М. Н. Половцевой в Скопинском уезде (с 1895 года; позже Половцева открыла еще две школы в разных деревнях) и школа-мастерская княгини М. А. Шаховской в с. Мураевка Данковского уезда (с 1889 года); немногим позднее Шаховская открыла учебную мастерскую в с. Вазерки Мокшанского уезда Пензенской губернии. Е. Н. Чеглокова завела крестьянскую школу прядения, ткачества и вышивки в с. Горожанка. Результатом этой деятельности стало широчайшее развитие кружевоплетения в Михайловском, Скопинском, Рязанском и Данковском уездах Рязанской губернии. Параллельно было развито вышивание по полотну в Михайловском уезде Рязанской губернии, Лебедянском – Тамбовской губернии, а более всего в Шацком, благодаря стараниям все той же графини А. Н. Нарышкиной. Зато «народная» власть и отблагодарила эту родственницу Романовых и статс-даму Августейшего Двора, вдову камергера Двора графа Э. Д. Нарышкина, оставившего 700 000 рублей на народное образование: в 1919 году 83‑летнюю полуслепую парализованную старуху чекисты вынесли из усадебного дома на кровати, увезли в Тамбов и расстреляли. Остальным дамам-меценаткам, как и М. К. Тенишевой, которую Смоленский Совдеп порешил расстрелять, повезло больше: они в основном умерли своей смертью в эмиграции.

Наряду с частными лицами в деле поддержки и развития кустарных промыслов работали и государственные учреждения. В 1883 г. в Петербурге под покровительством императрицы Марии Феодоровны была открыта Мариинская школа кружевниц: здесь не просто обучали мастериц, а готовили из них преподавателей для провинциальных школ кружевоплетения. Наиболее активно действовало Министерство земледелия и государственных имуществ, еще с рубежа 30–40‑х годов XIX века открывавшее в селениях государственных крестьян школы, в том числе и ремесленные. Активно действовали с 70‑х годов уездные и губернские земства, создавая земские школы-мастерские. Так, при школе села Александрова Подольского уезда в 1880‑х годах была открыта учебная мастерская кружевоплетения, а всего в Московской губернии действовали три такие школы. В Сергиевом Посаде, уже прославленном своим игрушечным и мебельным производством, в 1891 году была создана земская игрушечная мастерская, при которой в 1899 г. открылись рисовальные классы. А в 1903 г. губернское земство открыло здесь «Художественно-столярную и резную по дереву мастерскую» для обучения детей кустарей из самого посада и окрестных деревень. Столь же активным было демократическое по составу Вятское земство, регулярно проводившее выставки-продажи кустарных изделий.

Популяризации и развитию кустарных промыслов способствовало коллекционирование и изучение народного прикладного искусства, а также появление кустарных музеев и выставок. В 1889–1893 годах С. А. Давыдова с целью изучения народных промыслов объездила центральные губернии страны. Результатом стали книги «Русское кружево и русские кружевницы» (1892 год), «Альбом русских кружев» (1907 год) и «Руководство к преподавания рукоделия в школе» с Методическими указаниями к нему (1897 год). Историки народного искусства ХХ в. широко пользовались фундаментальным альбомом-монографией коллекционера и археолога графа А. А. Бобринского «Народные русские деревянные изделия».

Начало систематического изучения крестьянских промыслов относится к 1872 году, когда при Совете торговли и мануфактур Министерства финансов была создана Комиссия по исследованию кустарной промышленности. Итогом ее деятельности стало издание 16 томов экспедиционных материалов; с 1876 года началось собирание коллекции по кустарным промыслам (сырье, инструментарий, продукция). Коллекция легла в основу создаваемого Министерством земледелия и государственных имуществ Центрального кустарного музея, устройство которого началось в 1889 году при Сельскохозяйственном музее в Петербурге. Это совпало с организацией Музея прикладных знаний в Соляном городке. В конечном счете, Центральный кустарный музей выделился из Сельскохозяйственного музея и приобрел самостоятельный статус только в 1908 году. Ранее его, в 1885 году возник земский Московский кустарный музей (первоначально – Торгово-промышленный музей кустарных изделий), который должен был способствовать кустарям в художественном и техническом совершенствовании производства и выгодном сбыте изделий: при нем был организован склад и магазин. Музей работал не только на земские средства, но и при значимой финансовой поддержке его почетного попечителя Т. С. Морозова. По образцу Московского земские кустарные музеи со складами и магазинами появлялись в провинции – Вологодский (1880‑е годы), Вятский (1892 год), в Рязани, Костроме, Перми, Туле, Нижнем Новгороде и даже в некоторых уездных городах, причем на выставках и в экспозициях находились не уникальные, а рядовые изделия кустарей.

Популяризации кустарных промыслов способствовали, начиная с 1820‑х годов, многочисленные выставки. Впервые самостоятельный кустарный отдел открылся на Всероссийской художественно-промышленной выставке 1882 года. В 1885 году на Нижегородской ярмарке была устроена кустарно-промышленная и сельскохозяйственная выставка, а в 1902 г. в Петербурге прошла 1‑я Всероссийская кустарная выставка.

И в результате этой активной работы, как мы увидим ниже, по многим отраслям в начале ХХ века имел место значительный рост неземледельческого крестьянского производства, а отнюдь не падение, как умозрительно полагал Пайпс.

Великороссия – страна лесов. И лес был главным местом приложения рабочих рук, а древесина – главным сырьевым ресурсом. И все лесные промыслы находились исключительно в крестьянских руках. Но спроси нашего современника-горожанина, особенно из молодежи: куда идет древесина? А на мебель, на строительство… печки топят – последует ответ. О древесном угле, на котором до второй половины XIX века работала вся русская металлургия, о смоле, дегте, древесно-уксусной кислоте, скипидаре, саже, канифоли, сургуче, о мочальных кулях и веревках, лыковых лаптях, в которых ходила вся деревенская Россия, лубяных коробах, корзинах, берестяных туесах, зобницах, крошнях, пестерях, о дубильном сырье для кожевенной промышленности и не вспомнят. Спроси: куда идет канифоль? А смычки у скрипок натирать, ответят. А что это важнейшее сырье для лакокрасочной промышленности – никто уже и не знает.

Рис. 1. Топоры: 1) лесорубный: 2) плотничий; 3) столярный

Лес русского человека кормил, поил, одевал, обувал, обогревал и возил. Изделия из дерева сопровождали русского человека от первого дня жизни (лубяная зыбка) до смерти (гроб) и даже после смерти (крест на могиле). Без леса он бы пропал. И речь не идет о полесованьи, о промысловой охоте на зверя и птицу: это само собой понятно, и об этом мы чуть ниже поговорим. И не о промысловом сборе грибов и ягод: об этом речь также пойдет ниже. Несравненно больше рабочих рук занимало само дерево – основное, универсальное русское сырье и, между прочим, важнейший из экспортных товаров. Вывозила Россия лес пиленый множества сортаментов, сейчас, пожалуй, и неизвестных, лес колотый (бондарную клепку, из которой собирали за границей бочки и бочонки, чтобы потом в них везти в Россию вина, селедку и масло), смолу, деготь, сажу, скипидар, канифоль. Среди множества ремесел в России деревообделочные были самые многочисленные. Выше уже было отмечено, что по 60 губерниям Европейской России только деревообделочников насчитывалось около 414 тысяч человек. А ведь сюда не входят лесорубы, возчики, плотогоны и переработчики древесины, да и сама статистика не очень надежна. В Озерном крае (Петербургская, Олонецкая, Псковская, Новгородская губернии) деревообработкой занималось 29 тыс. кустарей. В одной Новгородской губернии кустарей-деревообработчиков было около 15 тысяч. В Вятской губернии кустарей считалось от 180 до 190 тысяч, и около трети их занято было обработкой дерева (главным образом в мебельно-столярной и токарно-резной отраслях), а в Пермской деревообработчиков было даже более трети. Казанская губерния по количеству кустарей-деревообработчиков в области стояла на втором месте после Вятской с ее 60 тысячами работников: здесь деревообработкой занималось более 37 тысяч душ. В Московской промышленной области, как уже упоминалось, древоделов было более 100 тысяч рабочих. В не особенно славящейся лесами Пензенской губернии кустарей по обработке дерева считалось 25 тысяч, а всего в Черноземной области мастеров-деревообделочников было до 67 тысяч человек из более чем полумиллиона кустарей.

Деревообделочники – это множество профессий: углежоги, смолокуры, дегтяри, плотники, судостроители, колесники, столяры-мебельщики и столяры-рамочники, бондари, токари-чашечники, ложкари, корзинщики, рогожники – кого только не было. Однако даже распиловка и колка древесины, не говоря уже о сухой перегонке ее, требовала и некоторых навыков, и оборудования. А вот валка этого леса требовала только смекалки, выносливости, крепких рук и простого топора – русского универсального инструмента без которого к древу и не подходи.

О топоре тут в самую пору поговорить. И поговорить подробно, хотя бы потому, что валили лес в старой России только топором, и это была тяжелая, чисто мужская работа. Когда-то женщина дороги на лесосеку не знала: у нее были свои, женские работы, требовавшие не физической силы, а терпения и кропотливости. Недаром некрасовская Дарья из поэмы «Мороз, Красный нос», оставшаяся без мужа и без полена дров, так и не сумела срубить сосну: и косыньки-то у нее растрепались, и ноженьку-то она порубила, умаялась, присела отдохнуть под дерево и замерзла.

Для нашего современника, особенно горожанина, хотя бы и приходилось ему иногда браться за топор на даче, топор – он и есть топор. Какой в магазине продадут, таким и работаем. Что о нем долго разговаривать? Однако в ту пору, когда лес был основным сырьем и строительным материалом, существовала высокая культура рабочего топора, ныне утраченная.

Различались топор лесорубный, топор плотничий, топор столярный, да топор межеумочный, который нынче поступает в торговлю под названием ремонтного, а еще в употреблении было тесло, тип топора, который сегодня и не увидишь.

Лесорубный топор был тяжелый: от трех до пяти фунтов (1 кг 200 г – 2 кг). Боек его, то есть кованое железное навершие, был относительно узким, но длинным, со скругленным лезвием, с массивной проушиной и толстым обухом. Соответственно и топорище было длинное, более аршина (74 сантиметра), по росту и руке лесоруба, и почти прямое. От массивной проушины к лезвию боек сильно утоньшался. Таким топором для удара нужно было только широко размахнуться, а в узкий проруб летел он сам. Благодаря длинному и почти прямому топорищу удар был мощный, а скругленное тонкое лезвие не просто перерубало, а как бы резало древесные волокна, скользя по ним. Тонкий проруб, и почти над самой землей, нужен был потому, что приходилось за каждую лесину платить попенную (с пенька) плату, и оставлять высокие пни не следовало: их толщину и замерял лесной кондуктóр. А если лес был куплен целой делянкой прямо на корню – тем более хозяин требовал рубить лес экономно, чтобы копейку хозяйскую сберечь.

Плотничий топор был иным. Весил он два-три фунта, к лезвию боек сильно расширялся, и само лезвие было прямое, либо слегка скругленное. И топорище было короче, менее трех пядей, по руке плотнику. Главное же – топорище плотничьего топора было довольно заметно изогнутым, представляя схематически как бы две взаимно пересекающихся пологих дуги. Это нужно было для того, чтобы при сильном ударе оно слегка пружинило, смягчало отдачу. Иначе за световой день так набьешь руку, что назавтра не только топор – ложку в руку не возьмешь. А удар плотнику нужен очень точный, топор в руке вихлять не должен. Поэтому топорище аккуратно выстрагивалось, при насадке топор тщательно балансировался, а потом, немного поработав, плотник еще и подгонял его к руке, так, чтобы топорище было как бы продолжением самой руки, вкипая в сжатую ладонь. Так когда-то оружейники изготовляли рукояти сабель: заказчик сжимал в руке жгутик сырой глины, который потом высушивали и по нему изготовляли рукоять. Ведь от того, как сабля будет сидеть в руке, зависела жизнь ее владельца. Да ведь и от топора зависела жизнь плотника: как потопаешь, так и полопаешь.

Какие были мастера тесать топорища и насаживать топоры – расскажу историю из своей жизни. Еще в 1947 году моему отцу сковали на заводе охотничий топорик, а один старый модельщик сделал к нему топорище и насадил. Прошло полтора десятка лет. Топорище износилось и выщербилось. К этому времени я сам уже работал модельщиком в литейном цехе, и решил сделать новое топорище. Сбил топор, принес старое топорище в цех, сделал заготовку, и давай строгать. Я-то модельщик был еще молодой, только учился, хотя разным инструментом приходилось с детства работать. А среди моих товарищей по цеху были мастера опытные. Подошли к моему верстаку, посмотрели, и говорят: «Ты такого топорища не сделаешь». – «Ну как не сделаю! Не велика премудрость!» – «Нет, такого топорища у нас никто не сделает. Это делал настоящий мастер». Выстрогал я топорище, посмотрел, и выбросил его в кучу обрезков. Тщательно обрисовал старое топорище на новой заготовке, снова выстрогал. Подошли соседи по верстаку, повертели в руках, и выкинули. Расчертил я старое топорище, обмерял его штангелем, сделал аккуратную вычертку, снова выстрогал. Опять подошли товарищи, посмотрели, и один из них, чтобы я не остановился на нем, порезал мое изделие на ленточной пиле. Тогда я старое топорище по разметке разрезал на части ножовкой-мелкозубкой, каждый профиль на доске очертил, нанес разметку на новую заготовку. Сделал – вроде бы то, да не то. Неплохое, снисходительно говорят товарищи, твое топорище, а все же не равняться ему со старым. Видишь, мол, мы же говорили: такого топорища никому больше не сделать.

С тех пор прошло более 60 лет. Сколько я топорищ переделал – и не сосчитать. У себя в деревне мастером считаюсь. А такого, каким было то, старое топорище – до сих пор не сумел сделать. Все чего-то не хватает, а чего – понять не могу. Вижу его перед собой, как живое, а не пойму, где же то «чуть-чуть», с которого не просто мастерство – искусство начинается. Вот, буду жив-здоров, износится нынешнее топорище, – попробую все же достичь того уровня.

Столярный топор легкий – граммов 400–450 весит. Лезвие его тонкое и прямое, топорище короткое и тоже почти прямое. Столяру сильный удар не нужен, он бревна не тешет, зато ему точность нужна большая. Кроме столяров, и другие работники пользовались такими малыми топорами; например, баклушечники били ими баклуши, то есть кололи на заготовки для ложек и чашек короткие чурбаки.

Рис. 2. Тесло

Ну а тесло, использовавшееся при плотничьих работах, – весом и длиной топорища впору плотничьему, но лезвие его развернуто поперек обуха. Что-то вроде огородной тяпки получается. Теслом плотник стесывал большие плоскости вгладь: стены изб, полы, настланные из толстых плах. При постройке лодок-долбленок теслом начерно вырубали древесину. Малыми теслами вырубали начерно внутренность деревянных корыт, баклушечники вытесывали ими заготовки для чашек и ложек. В общем, это был специальный топор, не часто употреблявшийся. Не чета простому плотничьему и лесорубному. И топор – штука не простая, а топорная работа может показаться грубой только тому, кто не знает, за какой конец топорище держат. Топорная работа тоже может быть тонкой. Лишь бы руки не были топорными.

Начнем описание лесных крестьянских промыслов с охоты в лесу. Не с охоты в нынешнем понимании этого слова, не с дорогого развлечения, а с охоты промысловой. «Ружья да удочки доведут до сумочки», «Рыбки да рябки – прощай деньки», – говаривал русский мужик. И рыболовством, и охотой он занимался только в том случае, если они давали верный и стабильный доход. И, разумеется, охота была распространена только там, где она могла иметь характер промысла – на Русском Севере да в Сибири. Впрочем, Сибири мы в этой книге касаться не будем: речь будет идти только о коренных великорусских губерниях.

Велась эта промысловая охота незнаемым нынче способом – на родовых путиках, наследственных охотничьих угодьях, куда полесовщик уходил на недели. Путик – охотничья тропа, протянувшаяся на 40–50 верст в глухом суземе, как называлась на Севере тайга. На долю каждого двора приходились угодья от 20 до 100 верст в окружности. Путики метились родовыми «знаменами», знаками, наносимыми топором на приметных деревьях «рубышами»: «волчий зуб», «воронья пята» и тому подобное. На расстоянии дневного пути ставились небольшие «едомные» избушки для ночлега и прочные бревенчатые лабазы на столбах, где хранилась добыча и заброшенное с лета продовольствие. Охотник проходил путик из конца в конец, собирая добычу и вновь настораживая ловушки. Конечно, при случае он охотился и с ружьем, но это было не главное.

Для летней охоты в удобных местах расчищались посыпанные песком «точки», на которых любила купаться в пыли птица, и устанавливались силки. Для постановки зимних силков небольшая березка в сажень вышиной очищалась от сучьев, наклонялась к земле и у самого конца к ней привязывалась волосяная петля и тоненькая веревочка с петелькой. Затем в землю вбивали под острым углом гладко оструганный кол и около него, на земле или на снегу, складывался квадратный сруб из веток вышиной в четверть аршина и такой же ширины; в него клали кисть рябины и нагибали березку. Веревочная петелька зацеплялась за самый кончик кола и удерживала березку согнутой, а волосяная петля расправлялась над срубом. Тетерев, увидевший ягоды, должен был протянуть шею в сруб и тем самым надевал на себя петлю, которая при его движениях захлестывалась. Когда тетерев начинал биться, он срывал веревочную петлю с кола, березка распрямлялась и затягивала волосяную петлю. Осенние силки устраивались иначе. Из небольших прутиков толщиной в палец и вышиной в пол-аршина устраивался заборчик длиной аршина в полтора. Отступя пол-аршина, ставился второй такой же заборчик. На середине расчищенной дорожки между ними устраивалась поперечная перекладина, к которой крепилась волосяная петля, так что на вершок не доходила до земли и обоих заборчиков. По обе стороны петли клали по пучку рябины. Тетерев проходил к ягодам между заборчиками и, съев один пучок, протягивал шею к другому, попадая в петлю. Почувствовав на себе петлю, он пытался освободиться, начинал биться и окончательно затягивал ее. Тетеревиный ток покрывался вершинками молодых елок, раскладывавшихся попарно в виде ломаной линии. Комли каждой пары крепко связывались между собою, а между вершинками туго натягивалась бечевка, в которую вплеталось несколько волосяных петель. При токовании (брачной игре) тетерева попадали в петли, обычно головой. Для охоты настораживались также лучки и разного рода ловушки, вплоть до тяжелых «пастей», ударом бревна перебивавших спину крупному зверю и придавливавших его. Ловушкой для крупной птицы, например глухаря, служила также «пастка» – опрокинутая прутяная корзина с подвижным дном, вращавшимся на оси. Над ее краем вешалась ветка рябины. Глухарь, опустившийся на пастку и тянувшийся к ягодам, ступал на край крышки, она переворачивалась, и птица попадала в корзину, из которой уже не могла выбраться. Просто и эффективно. Каждый охотник ставил для ловли птиц от 200 до 500 и даже до 1000 силков и ловушек; для осмотра 500 силков ему требовалось не менее четырех дней.

Разумеется, велась и ружейная охота на зверя и птицу. Она начиналась после Покрова, когда на севере стояли уже порядочные морозцы. Убитые птицы в лабазе промерзали за ночь и не портились, в отличие от пойманных в силки в августе или сентябре, так что битая дичь ценилась гораздо выше.

Такая охота велась по строгим правилам: вход постороннему на путик был запрещен. Охота на чужом путике заканчивалась для нарушителя смертью. Застрелят, положат под выворотень и обрубят ствол упавшего дерева так, что труп накроет огромный пласт земли с кореньями вывороченного бурей дерева, а «шишига», высокий обрубленный пень, будет памятником и напоминанием тому, кто позарится на чужую добычу. Конечно, если человек заблудился в «тайболе» и оголодал или случайно забрел на чужой путик – ничего страшного: можно даже попользоваться продовольствием из едомной избушки.

Отправляясь в сузем, северный охотник поверх зипуна надевал лузан: особую одежду из домашнего сукна на толстой холщевой подкладке. Лузан был без бочков и рукавов, представляя собой нагрудник и наспинник с отверстием для головы. Между сукном и подкладкой клали в дорогу пищу, порох, а во время охоты в эти своеобразные огромные карманы складывали добычу. Отправляясь месяца на три в лес, промысловик брал четыре пуда сухарей, пуд сушеных пирогов с крупой, 12 фунтов масла, 15 фунтов сухой рыбы, два фунта свежего сала, 30 фунтов говядины, 10 фунтов соли, один пуд ячневой муки для собаки, три фунта пороху, четыре фунта свинца, а всего 10 пудов шесть фунтов на человека с собакой. В погоне за зверем и птицей, если охота шла не на путике, промысловик уходил за 100, а то и за 500 верст от дома, иной раз переваливая через Уральский хребет. Особенно долго шло преследование куницы и соболя, шедших «верхами», по деревьям. Без охотничьей лайки здесь было не обойтись, а чердынские охотники (Пермская губерния) для поимки зверька, чтобы не портить шкурку выстрелом, с собой брали сеть в 10–15 саженей, которой обкладывали «халуй», нагромождение валежника, любимый притон соболя и куницы. Зверька преследовали два-три дня. И он стоил трудов: средняя цена соболя составляла 10–15 рублей, куницы – 7–8 рублей, тогда как белка стоила 12–13 копеек.

Сколько народу в России занималось охотой на лесного зверя и птицу – никому не известно. Даже в конце XIX века, когда русская статистика стала действительно статистикой, да еще и лучшей в мире, никто не мог сказать этого. Ведь полесовщики билетов на право охоты не брали, а иначе – как их учесть? Зато примерно известно, сколько привозили зверя и птицы в Петербург – главный, либо один из основных потребителей этой продукции: населения около миллиона, город промышленный, и для олончан, костромичей, вологжан, архангелогородцев, которые преимущественно и занимались охотой (конечно, были еще и пермяки с вятичами) – ближайший. В основном туда скупщики и везли товар из лесных губерний.

Преимущественно охотничьими считались в России Чердынский уезд Пермской губернии, Слободской уезд Вятской и Яренский и Устьсысольский Вологодской губернии. В 70‑х годах XIX века только в Яренском и Сольвычегодском уездах считалось до 15 тысяч охотников. Охота начиналась осенью, около праздника Рождества Богородицы, и продолжалась недель 7–8, до выпадения глубоких снегов. За сезон охотник убивал до 400 белок. Из одного Устьсысольского уезда Вологодской губернии в 70‑х годах вывозилось в Москву и Петербург до 200 тысяч пар рябчиков на сумму до 40 тысяч рублей. В огромном количестве ловилась куропатка. В зиму 1842 года в одной из деревень на Печоре пять крестьянских семейств поймали до 43 тысяч куропаток. В 70‑х годах только из Чердынского уезда в Москву и Петербург привозилось до 150 тысяч тетерок и рябчиков. В городе Пинеге во время Никольской ярмарки в 1840‑х годах бывало от 60 до 100 тысяч рябчиков, продававшихся здесь по 5–7 копеек за пару. Но уже за провоз до Петербурга взималось по гривеннику с пары. Замороженная дичь шла и на экспорт; так, из Петербурга в Лондон отправлялось до 100 тысяч рябчиков. В Вологодской губернии в 30–40‑х годах XIX века ежегодно в продажу на ярмарках шло до 400 тысяч белок, до 100 тысяч зайцев, до 4 тысяч горностаев, до 200 тысяч рябчиков, до 300 медведей, 600 оленей, 200 лосей, 500 лисиц, 600 куниц. Медвежья шкура стоила тогда 6–9 рублей серебром, лосиная – 2–5 рублей, оленья – 1,5–3 рубля, десяток горностаев – 1–2,5 рубля, сотня белок – 6–7,5 рублей, десяток лисиц – 20–25 рублей серебром. В соседней с Вологодской Олонецкой губернии крестьянами-охотниками в 1879 году было добыто: медведей 276, волков 119, лисиц 319, куниц 206, зайцев 14 457, белок 86 468, оленей и лосей 191, прочих зверей 967, рябчиков 72 461, куропаток 7536, глухарей и тетеревов 25 435. Как Тула славилась своими самоварами, так Каргополь известен был шитьем беличьего меха. Здесь ежегодно выделывались шкурки полутора миллионов белок; партия мехов, выделанных из 100 тысяч беличьих шкурок, продавалась на Нижегородской ярмарке за 15 тысяч руб.; в Каргопольском уезде, в с. Шунга была даже собственная меховая ярмарка. Сшивали шкурки в пластины горожанки и подгородные крестьянки с оплатой от 75 копеек до 1 рубля поденно. В Вятской губернии в одном только Слободском уезде убивали до 300 тысяч белок. В 1877 году на Ирбитскую ярмарку было привезено беличьих шкурок на 4 миллиона рублей, из них на 2,5 миллионов ушло за границу. Все это добывалось крестьянами.

Ярмарочную торговлю пушниной вели кулаки-скупщики, за бесценок скупавшие шкурки у промысловиков; при этом фактически они, как правило, забирали добычу за долги, летом в счет будущей охоты доставляя втридорога муку, крупы, соль и пр. Отсюда совершенно изумительные колебания цен, когда за белку давали от 4 до 10 копеек, за лисицу – от 1 до 5 рублей. Главной пушной ярмаркой была Ирбитская, куда поступали меха и из Сибири. Беличьих шкурок сюда свозилось от трех до шести миллионов штук. Собольи шкурки на ярмарке считались «сороками», и в 1885 году было привезено 150 сороков. Кроме того, на нее поступило 200 тысяч лисьих шкур, 200 тысяч заячьих и 1500 медвежьих. Основная масса мехов затем вывозилась в Петербург, для которого в Ирбите закупали шкур на полмиллиона рублей. На соболью шубу шло от 40 до 80 шкурок, а цены на шубы, начинаясь с 300 рублей, доходили до 6–7 тысяч. Красивы были собольи ротонды на изящных петербургских аристократках. А чего стоило добыть в зимней тайге эти несколько десятков соболей – знали только мужики-полесовщики.

Особый товар составляли птичьи перья, крылья и даже целые шкурки: они шли на чучела и украшения дамских шляпок, в т. ч. экспортировались в Париж на потребу тамошних модниц. Спросом пользовались, в зависимости от моды, разные птицы, вплоть до воробьев и сорок. Так, в 1886–1887 годах был большой спрос на сорок и куропаток; на месте цена на сорок доходила до 10 и даже 40 копеек за пару, а на куропаток – от 20 до 70 копеек. Только из района станицы Цимлянской было вывезено скупщиками 10 тысяч сорок и вдвое больше куропаток. В Луганске какой-то агент скупал для отправки за границу сорок сначала по 5 копеек, потом по 6, и наконец цена дошла до 12 копеек за пару. В 1886 году из Петербурга в Париж было отправлено 200 тысяч воробьиных шкурок (там их перекрашивали в «экзотических» птиц), 400 тысяч пар крыльев рябчиков и тетеревов, 25 тысяч свиристелей, 11 тысяч подорожников, 5 тысяч дупелей и т. д. Вообще из Москвы и Петербурга вывозилось «птичьего товара» на 1 миллион рублей. Естественно, что все это скупалось по деревням.

Кроме зверя, птицы и мехов давал лес русскому крестьянину, а точнее крестьянке, и другой товар: грибы и ягоды. Учитывая, что основная масса населения была православной, а, следовательно, строго соблюдала многочисленные посты, и не только многодневные, но и однодневные, среду и пятницу, потребность в грибах была колоссальной. По всей Европе собирают и едят грибы, в Париже их даже на улицах с лотков продают, но нигде не знают такого разногрибья. Перечислять все породы грибов, которые потребляет в пищу русский народ, бессмысленно. Правда, чем обширнее грибные угодья, тем меньше видов грибов идет в пищу: избалованы людишки, и ценят и знают только наилучшие сорта. Недаром кое-где грибом называют только белый гриб. Так что во множестве заготавливали гриб и сушеный, и соленый, и маринованный. Удельные крестьяне северных губерний обязаны были даже поставлять грибы к царскому Двору. И не просто грибы, а соленые рыжики. И не просто рыжики, а только самые молоденькие, такие, что пролезали в горлышко бутылки из-под шампанского. В них грибочки и засаливали. Ну, и, конечно, ели за милую душу грибы свежие, только что принесенные из леса. Но это в основном было потребление домашнее: не повезешь же даже и крепенькие боровики из какого-нибудь Устьсысольского уезда в Петербург. А вот крестьяне Шлиссельбургского уезда Петербургской губернии активно занимались ягодным и грибным промыслами. Здесь с 15 августа начинался сбор грибов для засолки на зиму. Поскольку государственных и удельных имений здесь практически не было, за право сбора ягод и грибов в помещичьих лесах крестьяне платили деньгами или работами. Так, крестьяне Матокской волости в количестве 20 сельских обществ платили 500 рублей и предоставляли 50 пеших рабочих дней общей стоимостью около 40 рублей. В некоторых местностях крестьянки за право сбора грибов и ягод 1 день жали в полях владельцев. На таких же основаниях драли в частных лесах ивовую кору для кожевенных заводов на дубление.

Цены на ягоды и грибы сильно колебались в зависимости от урожая. Так, в 1882 году брусника и клюква продавались крестьянами по 3 рубля за четверик, а в 1883 году всего по 40 копеек; в 1884 году барышники скупали бруснику и клюкву по 30 копеек за четверть, морошку по 3–4 копейки за фунт, чернику по копейке за фунт. И опять же, свежую ягоду на рынок собирали обитатели городских окрестностей. Но в большом количестве заготавливали ягоды и дальние крестьяне: в некотором количестве сушеную малину, которая считалась лекарством от простуды, а в основном зимнюю мороженную клюкву да моченую бруснику. Когда-то моченая брусника была обычным гарниром к лесной дичи: рябчики, пожалуй, только с ней и шли на стол. Однако не только в пищу употреблялась ягода: вместе с травами и кореньями она давала растительную краску для окрашивания тканей и кожи. В середине XIX века в окрестностях Устюга Великого в год собирали до 400 пудов толокнянки, «родственницы» брусники, которую отправляли в Красноборск и Казань для окраски льна и кожи. Четверть толокнянки скупалась на месте по 2,3–2,6 рублей серебром.

Массовый сбор клюквы, брусники и толокнянки привел к появлению в северных губерниях даже особого инструмента – набирухи. Это такой плоский деревянный совок, в котором спереди прорезаны длинные зубья, как на гребне. Баба, вместо того чтобы по ягодке класть в лукошко, «зачерпывала» набирухой густо растущие на тонких стеблях ягоды и срывала их целой пригоршней, ссыпая в корзину. Оставалось только перебрать их, отбросив сорванные листочки.

Леса, кроме ягод, грибов, дичи и зверя, давали еще и мед. Требовалось его в те незапамятные времена много: это был хмельной напиток. Не нынешняя «медовуха», незнамо из чего сделанная, но рядом с медом не стоявшая, а меды сыченые, ставленые и вареные. Но не о них речь, а о бортничестве – поиске и сборе меда диких пчел из бортей, дупел, где гнездились пчелы. Бортные ухожья некогда ценились намного выше других земель. Но с постепенной вырубкой лесов и распашкой лугов бортничество стало падать и превратилось в случайный промысел.

Постные дни – это не только растительная пища. Это еще и рыба, поскольку скоромной является пища от теплокровных животных. Впрочем, рыбу ели не только постами, а и в мясоед: хорошая рыба – вещь вкусная, особенно красная рыба. Нет, нет, не горбуша и кета – о такой рыбе в Европейской России и не слыхивали. Ею на Дальнем Востоке коренные жители собак кормили: ведь до открытия Транссибирской магистрали дальневосточные деликатесы, включая красную лососевую икру, были в коренной России недоступны и неизвестны. На собачках и мохнатых якутских лошадках везти скоропортящийся и довольно тяжелый продукт через перевалы сибирских хребтов и полноводные сибирские реки да по сибирскому бездорожью никому в голову не могло прийти. Да и незачем было: в ту пору и в коренных русских реках рыбы хватало с избытком. В том числе и красной рыбы, как в торговле называли благородных осетра и севрюгу, белугу, шипа и стерлядь. Это сейчас домохозяйки по бедности, невежеству и незнанию русского языка называют красной рыбой дальневосточного лосося за его красное мясо, а в ту пору «красный» значило – лучший, качественный, красивый: красный угол, красная девка, красный день, красный товар.

Самой крупной из красной рыбы была белуга, средний вес которой в торговле считался в 3 пуда. Но бывали примеры, что вылавливали белуг весом и до 80 пудов, причем из одной рыбины вынимали до 25 пудов икры. Средний вес осетра считался в 30 фунтов, но и он иногда доходил до 3–5 пудов при длине в 6–9 футов. Эта рыба шла из Каспийского моря в Волгу, в течение нескольких недель поднимаясь далеко за Нижний Новгород и даже за Кострому, стерлядь же и осетр шли до Твери. Их и там, в среднем течении Волги и ее притоках, ловили, но главный лов, конечно, шел на Северном Каспии и в низовьях Волги и Урала, особенно в волжских рукавах Ахтубе, Чагани и Бузани. Здесь собирались огромные артели рыбаков, называвшиеся ватагами. Пойманную рыбу доставляли на рыболовные плоты, устроенные на берегу и частично стоящие на сваях в виде сараев. Принятая рыба разделывалась резальщиком, икра поступала мастеру для протирки через грохот и засолки, визига – к клеевщику, а сама рыба – к солельщику. Икра была не «черная» и «красная», как в аляповато-сказочном кинофильме Никиты Михалкова, а троечная (свежепросольную икру на почтовых тройках немедленно отправляли в Москву), зернистая, салфеточная, паюсная, да еще и перестоявшаяся лопаница и подпорченная жаркая, доступные даже и нищим. Кроме того, были еще и жиротопы, которые вытапливали рыбий жир из частиковой рыбы, прежде всего из каспийско-волжской сельди-бешенки. В северной части Каспия работало до 100 тысяч сетей и свыше 50 тысяч рыбаков. А в 1880 году промысел достигал 18 миллионов пудов, в т. ч. одной сельди было поймано 7 миллионов пудов. Рыбные богатства были таковы, что в дельте Волги одним разом, бывало, вытаскивали до 40 тысяч штук лещей, 150 тысяч воблы и 200 тысяч сельди-бешенки. А ведь был еще и залом – огромная сельдь с донельзя нежным, истекавшим жиром мясом, не терпевшим перевозок, так что его ели «с душком»; нынешние едоки о заломе и не слыхивали. Главным рыботорговым центром был Царицын, куда одного судака свозилось до 45 миллионов штук в год.

Кроме десятков тысяч людей, непосредственно занимавшихся ловом и переработкой рыбы, масса народа была занята ее перевозкой. Так, крестьяне Самарской губернии перевозили рыбу с Урала по Волге. Осенью чистопольские и самарские купцы приезжали в Бугульминский уезд для словесного договора о покупке в городе Уральске коренной (соленой) и провесной (вяленой) рыбы и доставке ее в различные пункты. Возы грузились 22 пудами, преимущественно судаком и сазаном. Огромное количество ценной рыбы, прежде всего стерляди, доставлялось в крупные города и живьем. Так, в Петербург доставлялось до 25 тысяч штук стерлядей, из них 10 тысяч из Северной Двины, остальная с Волги. Волжская стерлядь редко весила более 10 фунтов; стерлядь, ловившаяся в Северной Двине и ее притоках Сухоне и Вычегде, достигала 25 фунтов. Вологодские и архангельские крестьяне ловили ее переметами и сбывали скупщикам на вес, рублей по 25 за пуд. Естественно, что в городах цены были совсем другими. Подававшаяся в петербургских ресторанах т. н. «порционная стерлядь» шла по полтора-два рубля за штуку, десятифунтовая стерлядь ценилась в 50–75 рублей, а крупная двинская продавалась любителям по 100 рублей. Теперь понятно, кто богател на выловленной крестьянами-рыбаками рыбе.

Мерные стерляди да осетры не всякому были по карману. Простой народ довольствовался простой, т. н. частиковой рыбой, во множестве ловившейся во внутренних водах России: лещами да судаками, сигами и плотвой; правда, А. П. Чехов, проехавший через всю страну до о. Сахалин, поражался тому, что в каждом станционном буфете можно найти соленую белужину под хреном и красным уксусом. Но простой народ был невзыскателен и на белужину не претендовал. А поскольку такого невзыскательного народа было великое множество, то и работавших на него рыбаков было немало. Так, в середине XIX века в Вологодской губернии жители Заболотской, Троицкой и Карачуновской волостей Кадниковского уезда в числе 2000 человек занимались рыболовством на озерах Кубенском и Кумзерском.

Ловля шла повсюду, в т. ч. и в окрестностях северной столицы. По побережью Шлиссельбургской бухты неводами ловили сигов, окуней и плотву, переметами на Ладожском озере ловили сигов, судаков и палью, на Коневце и Валааме ставились огромные мережи. Вся пойманная на Ладоге рыба перевозилась рыбацкими соймами в Петербург. Ежегодно сюда прибывало до 3000 сойм, каждая из которых вмещала товара на сумму от 50 до 500 рублей. Принимавшие ее комиссионеры взимали с рыбаков или со скупщиков от 5 до 10 % комиссионных и в счет будущего лова выдавали рыбакам пеньку, пряжу для сетей и деньги. На финских отмелях и в Неве ловили ряпушку, корюшку и миног, вытаскивая за каждую тоню до 50 пудов. Корюшка и ряпушка продавались от 3 до 8 копеек за десяток. В Финском заливе берега делились крестьянами Ямбургского уезда на годовые участки: зимой неводами ловили салаку, летом, сетями, – корюшку. Барышники давали за 1000 салак полтора руб., за 1000 корюх – 5–6 рублей. На одну тоню неводом в 500 сажен требовалась артель в 10 человек; в средний улов вытаскивали рыбы рублей на 10. В Стрельне рыбной ловлей занимались осташи, крестьяне Осташковского уезда Тверской губернии. Приезжало сюда обычно до 200 человек; хозяин нанимал нескольких рабочих на срок с 15 марта по 29 июня за 30–50 рублей на хозяйских харчах и с оплатой пути до Петербурга. Ежегодный заработок всех осташей простирался на сумму от 20 до 30 тысяч рублей.

Как и охота, рыбная ловля шла круглый год, то есть и зимой. Нет, не любительская ловля на мормышку над лункой, чтобы вытащить пяток скрюченных окуньков. Тот лов рыбы вели целые артели большими ставными сетями. Во льду северо-западных озер прорубались одна за другой десятки майн, и от одной майны до другой сеть проталкивалась длинной жердью. Работа эта была непростая и очень мокрая, что на морозе доставляло дополнительное удовольствие. В основном зимой в частые сети ловили снетка.

С установлением зимнего пути псковские и новгородские крестьяне везли снетка в столицу. Потреблялось этой маленькой соленой и сушеной в печи рыбки в России неимоверное количество: снеток у бедного населения шел в щи, каши и пироги, и понятия «снеток» и «пост» были неразделимы. Знамо ведь: во щах и маленькая рыбка лучше, чем большой таракан. На Псковском озере средоточием ловли снетка был Александровский посад на Талабских островах, где вылавливалось ежегодно до 200 тысяч пудов снетка; за ночь артель на двух лодках, по семь человек в каждой, вылавливала неводом рыбы рублей на 90.

Сушеный снеток под пиво хорош, а семужка – лучше. Семга доставлялась исключительно из Архангельской губернии – из устьев Северной Двины, Печоры, Мезени и др. Ловили ее наплавными сетями начиная с июля и до ледостава. Лучшей сёмгой считалась печорская. Самый лучший сорт семги покупался скупщиками у рыбаков по цене от 4 до 10 рублей за пуд, а в городах ее продавали уже от 60 копеек до 1 рубля за фунт. Ежегодно в Петербург привозили до 50 тысяч пудов семги и 250 тысяч пудов трески, которая ловилась на Мурманском берегу. С апреля по август на берега Белого моря и Мурман стекались тысячи рыбаков. Так, в только Кольском уезде в 1890‑х годах при 2000 оседлых жителях весной и летом население увеличивалось на 2,5–3 тысячи человек за счет приезжих из Кемского, Онежского и Архангельского уездов. Из купцов города Колы в 1893 году 79 человек промышляли рыбой летом на Мурмане, да еще 17 человек занимались в Кольском заливе семгой. Разумеется, не сами купцы ловили рыбу: им лишь принадлежали суда и «яруса», длиннейшие, до 9 и даже 12 верст переметы, стоившие 150–200 рублей. Ловил рыбу «покрут», артель из четырех рабочих-«покрученников» на судне, к которым еще присоединялся «зуек», подросток для подсобных работ. Заработок делился на паи по 60–80 рублей; пай мог достигать и 100 рублей, падая до 35–40 рублей. Кормщик, старший артели, получал от хозяина еще половину пая и немного (до 50 рублей) денег. Зато «зуйку» ничего не полагалось: обычно это был сын или племянник кого-либо из покрученников, приучавшийся к делу. На всем готовом артель получала треть улова, а две трети шли хозяину. В Кольском уезде в 1893 году судов (шняк и карбасов) было 769, хозяев и рабочих на них – 3084 человека, и выловили они трески 584 627 пудов на 295 755 рублей; семгой занималось 1919 человек, поймав ее 16 916 пудов на 109 061 рубль. Ловили треску в море на переметы, или яруса, длиной в несколько верст, насаживая крючки на длинных поводцах мойвой. Средний улов на ярус за один выезд составлял около 40 пудов, на один выезд шняки уходило три дня, всего же артель за лето вылавливала от 6 до 10 тысяч пудов трески, зарабатывая до 2 тысяч рублей. Заработок хороший. Да вот только пока на этих верстах мойву на острые крючки насадишь, все руки покроются шрамами. Ну потом, правда, ложились подремать прямо в лодках, покуда рыбка ловится. Но если во время ожидания шквал налетит и опрокинет шняку – не взыщи: на то оно и море. И немало покрученников так и не возвращалось домой. Зато засоленная особым образом в бочках без головы и хребта, треска ценилась в России как деликатес. Помните, незабвенного Хлестакова угощали в некоем уездном городе лабарданом? Лабардан – это и есть соленая треска без головы деликатесного посола.

А еще беломорские и мурманские поморы занимались зверовым промыслом – охотой на зверя морского, тюленя, нерпу и белуху. Давал морской зверь шкуры и сало, из которого вытапливали жир для мыловаренной промышленности и освещения. Основной промысел был «торосовый», на льдинах. Им занимались с февраля, когда тюлени выходили на лед, чтобы рожать детенышей, по апрель. Зверобои вытаскивали свои, снабженные полозьями карбасы на ледяное поле и, подкравшись к дремлющему тюленьему стаду, били зверя дубинами. Конечно, жестокость. Но и море иной раз поступало с ними жестоко, ломая ледяные поля на мелкие льдины и унося их в Горло, пролив в Баренцево море, откуда уже не было возврата. В 1893 году торосовым промыслом занималось 640 человек, и добыли они 12 032 штуки зверя на 30 379 рублей. Меньше били зверя в остальное время года с судов: в том же 1893 году промыслом занимался 441 человек, добыв 1427 зверей на 4791 рубль. Самый лучший жир давала белуха, животное из породы китовых. Но охота на нее было сложнее, нежели на тюленя, да и попадалось ее меньше: в 1893 году 170 человек добыли всего 98 белух на 1512 рублей. Точно так же тюленя и нерпу били и на другом «конце» России, в Каспийском море, северная часть которого зимой покрывается льдом. И здесь зверовый промысел был связан с тем же риском погибнуть, а если немного повезет, то с риском попасть к «кызылбашам» и «трухменцам», азиатским кочевникам, продававшим несчастных в рабство в Хиву и Бухару. Это была цена России за тысячи пудов прекрасного мыла, варившегося из тюленьего сала в Казани.

Так что и рыбка, и рябки тоже кормили понемногу русского мужичка и зимой, и летом, лишь бы руки к ним приложить да не страшиться ни морозов и метелей, ни мокрети, ни морских штормов, ни многоверстных лесных троп. Но проще было заработать денег в лесу иным способом. Что же еще делали русские крестьяне в лесу и на воде?

Мы сегодня знаем только один уголь – каменный, который шахтеры добывают на многочисленных шахтах и каменноугольных разрезах Донбасса, Кузбасса, Урала, Подмосковья, Дальнего Востока. Есть уголь бурый, низкого качества, а есть лучший, блестящий на солнце, как драгоценный камень, антрацит. Когда-то из самого лучшего сорта каменного угля, твердого гагата, или черного янтаря, делали недорогие ювелирные украшения. Есть особый уголь – коксующийся. Из него на коксохимических предприятиях особо ценное металлургическое топливо делают – кокс.

А ведь до середины XIX века в России доменные и другие металлургические печи да литейные вагранки и кузнечные горны питались не коксом, а только древесным углем. Кое-где еще в конце XIX века древесный уголь в металлургии использовали. В Англии уже с XVII века стали пользоваться каменным углем, но ведь Англия свои леса полностью свела на кораблестроение да углежжение. А нам о-го-го сколько угля для металлургии нужно было.

Правда, развитая в промышленном отношении, использовавшая в металлургии прогрессивное новое топливо Англия почему-то весь XVIII век ввозила еще и русское железо. Железо марки «Русский соболь», выплавлявшееся на уральских заводах Демидовых, продавалось за хорошие деньги в Англию и Швецию еще в начале XIX века. Знать, английский металл самих англичан не очень-то удовлетворял.

А дело в том, что в минеральном топливе содержится два главных врага железа – сера и фосфор. И при выплавке металла они переходят в железо. От них оно становится хрупким и быстро ржавеет. Если кто-нибудь из читателей ночью проезжал мимо высоких шахтных терриконов, отвалов, то, может быть, обращал внимание на рдеющие пятна на их откосах. Это самовозгорается от притока кислорода из воздуха сера, содержащаяся в породе. А днем только чуть видный дымок курится. И все вокруг покрыто как бы тончайшей сединой. На землю, постройки, деревья, траву осел тяжелый сернистый дым. А если пройдет легкий дождик, сера в соединении с водой даст очень слабенькую кислоту – серный ангидрид. И упадет на землю кислотный дождь. В районах шахт жить – не на курорте свежим воздухом дышать.

А древесный уголь ни серы, ни фосфора не содержит и металлу их не передает. Да и плавили когда-то русское железо из особых болотных руд, свободных от вредных примесей. На поверхности болотной воды между кочек можно заметить как бы налет ржавчины: это мельчайшие бактерии вырабатывают железо. Так что русское железо было очень чистым. И технологиями пользовались отсталые русские металлурги очень старыми, трудоемкими, можно сказать, примитивными: чуть ли не первобытным кричным способом и пудлингованием. Но здесь рассказ идет не о металлургии, мы и без того сильно отвлеклись, так что отметим лишь, что эти способы также позволяли получать почти химически чистое железо. Железо, которое плохо ржавеет. Еще в середине ХХ века в г. Омутнинске Кировской области, где старинный металлургический завод спецсталей (броня и инструментальная сталь) работал на болотных рудах и угарном газе СО, получавшемся путем сухой перегонки древесины в газогенераторном цехе, можно было видеть железные крыши, которыми покрыты были дома до революции. Крыши некрашеные. И без единого пятнышка ржавчины на железе, выплавленном на дровах.

Так что недаром передовая Европа покупала у отсталой России ее железо.

Впрочем, о железных кустарных промыслах у нас еще речь впереди.

Ну и, конечно, древесный уголь в большом количестве шел в самовары и старинные утюги: ведь электроутюгов еще не было. По городам разносчики продавали уголь: «Уголья, уголья кому!»

Хорош древесный уголь. Да вот работа по его выжигу очень уж тяжела. Углежога, или жигаля, сразу видно было: весь прокопченный, вымазанный сажей, с ожогами на руках, с воспаленными глазами – белки желтые от угара и налитые кровью. И одежда вся в саже, прожженная, рваная. В раннем детстве довелось мне увидеть углежогов в вятской тайге. До сих пор помню.

Жгли уголь в куренях – на особых участках прямо в лесу. Выбранную полянку тщательно перекапывали, выбирая корни и камни, и выравнивали. Такая площадка называлась майдан. Площадка эта к центру немного понижалась, и от центра за ее пределы в землю закапывали деревянную трубу. Конец трубы уходил в яму и под него ставили бочку. Затем рубили лес на двухметровые поленья – швырок. Лучше, конечно, была бы береза – из нее самый лучший уголь выходит. Хороши также дуб и вяз, да слишком дорог уголек получится. Вообще, чем плотнее древесина, тем лучше уголь. Хорош уголь из крушины, да сколько его выжжешь из этого полукустарника? Так уж, на самые важные работы. Ну а в основном в России, конечно, пускали на углежжение малоценные ель да пихту.

Рис. 3. Угольная куча

Поленья укладывали в огромные кучи. Укладывали не как попало, а в строгом порядке. Или ставили вертикально, с небольшим наклоном, «костром», или укладывали горизонтально, в неравнобокую гору, так что один скат был пологий, а другой крутой. Чаще укладывали «костром». Предварительно в центре кучи ставили деревянную трубу, и вокруг нее устанавливали трехаршинные поленья. Промежутки между ними заполняли разным лесным сором – сучками, хвоей: чтобы куча была плотной. Затем кучу засыпали землей и покрывали дерном, травой книзу: устраивали «чепец». В нижней части чепца в дерне были небольшие окна, продухи. А затем оставалось только через вертикальную трубу запалить кучу изнутри. Воздух поступал через продухи и дрова загорались. Но гореть они как раз не должны, иначе углей не получишь. Они должны тлеть без доступа кислорода. Это называется – сухая перегонка древесины. Поэтому, как только из трубы пошел синий дым, продухи, или пазушины, засыпали землей. Сырые дрова теперь тлели, и из кучи валил тяжелый грязно-желтый дым, с большим количеством угарного газа.

Жигалям оставалось только следить за дымом: если уж очень сырой, тяжелый и желтый идет – откроют продухи в чепце. Чуть дым полегче стал, посинел – засыпают. И так сутки за сутками, ни на час не отходя от куреня. А чтобы не было соблазна уйти надолго в деревню, запоздать к тяжелой и опасной работе, жили здесь же, в землянке-зимовье (уголь жгли в основном зимой: ведь занимались этим делом только крестьяне, а летом они заняты в поле да на покосе). Соснут часок-другой, снегом оботрутся, и снова к куче. Опасной эта работа была потому, что приходилось чепец и сверху немного раскрывать, забираясь на кучу: ухнешь туда, и амба: костей не найдут!

Куча горела примерно две недели. Когда, наконец, из нее начинал подниматься вверх легкий синеватый дымок, считалось, что выжиг окончен. Приходилось опираться только на опыт да на чутье. Кучу ведь не раскроешь и уголь для проверки из нее не достанешь: все сгорит. Затем еще неделю куча остывала. Только после этого можно было развалить сильно осевшую, уменьшившуюся кучу. Уголь разбирали по размерам кусков: чем крупнее, тем лучше. Ссыпали его в корзины, отправляли на заводы, а сами снова рубили дрова и складывали новую кучу. И опять тянулись бессонные ночи.

Выше говорилось, что площадка майдана слегка понижалась к центру, и от него наклонно, выходя за пределы майдана, вкапывалась деревянная труба, конец которой выходил в яму, и под эту трубу подставляли бочку. Для чего? Для побочных продуктов. Если жгли березу, то из нее на землю вытекал деготь, и, собираясь в пониженном центре майдана, по трубе стекал в бочку. Если жгли хвойные породы, точно так же стекала смола, да еще сверху смолы натекало немного древесно-уксусной кислоты, которая продавалась в аптеки. Вот и дополнительный доход.

Как видим, использовалось при углежжении все: и дрова, и лесные остатки. И на выходе получали все: и уголь, и смолу или деготь, и кислоту. Крестьянское промысловое хозяйство было безотходным и в высшей степени экономичным, хотя и ой каким трудоемким, тяжелым.

Крестьянское хозяйство было безотходным. Ведь в крестьянских наделах лесов не было, разве что только дрянной дровяной лесишко, и древесину приходилось покупать. Правда, до отмены крепостного права помещики давали своим мужикам лес на хозяйственные нужды бесплатно (ведь мужики были их собственностью, и чем исправнее жил крестьянин, тем больше дохода мог с него получить его владелец), но большей частью помещики сами не слишком были богаты лесом. А у кого леса были, те чаще всего продавали их купцам на сруб: так было проще и быстрее получить крупный куш. Только государственное и удельное ведомства предоставляли своим крестьянам, государственным и удельным, право бесплатного пользования лесами, но опять же лишь в лесных губерниях. А уж после Крестьянской реформы – шалишь! За каждую лесину, а то и за право драть лыки на лапти да собирать хворост на топливо – плати.

А платить крестьянам было как раз и не из чего: крестьянское хозяйство было полунатуральным, и живых денег в нем водилось мало. Поэтому каждая затраченная копейка не только должна была вернуться к хозяйство, но и привести с собой новую денежку: чтобы было на что и хлебушка купить в нехлебородных губерниях, и зелена вина на праздник, и лопнувшую косу у кузнеца сварить, и сработавшийся о жесткую солому серп заменить, и лемеха к сохе наварить, да и подати заодно уж заплатить. А сходило их с мужицкого хозяйства немало, и мирских, и казенных, и оброчных, и выкупных.

Вот эта нужда в деньгах и обусловила безотходность, экономичность крестьянского кустарного хозяйства и использование в нем всего, что можно и что вроде бы нельзя.

Вот купил мужик лес на корню. Хороший лесок, может, смешанный, может – еловый, а лучше всего – сосновый, да красный бы еще, на песках. Наш советский хозяйственник (а постсоветского хозяйственника и вообще нет – есть хищник), конечно, сразу же пригнал бы сюда лесорубов, лес частью срубил, частью так повалил-поломал, «деловую» древесину вывез, остальное бросил на делянке гнить. Да еще и отрапортовал бы о досрочном выполнении плана.

Русский крестьянин, по определению великого знатока русского народа В. И. Ленина, был дикий, темный и забитый. Естественно, о планах социалистического строительства он не слыхивал и о социалистическом соревновании понятия не имел. Поэтому он сначала шел в лес с топором «подсочивать» деревья. По весне, когда начиналось активное сокодвижение, на высоту своего роста он стесывал кору и тончайший поверхностный слой древесины, чтобы вскрыть древесные поры, капилляры, по которым и идут соки. Стесывал вокруг почти всего ствола, оставляя с одной или с двух сторон только узкий «ремень», полоску коры, чтобы дерево все же не засохло. Этой операции подвергались только хвойные деревья. Почти все видели, как на елке или на сосне на месте сломанной ветки или пораненной коры образуется некое вещество, сначала вязкое, похожее на мед и консистенцией, и янтарным цветом, а потом твердое и белесое. Обычно это вещество называют серой либо смолой. На самом деле это не смола – до нее еще далеко. Это живица, которой дерево заживляет свои раны. Живица действительно обладает лечебными свойствами, так что, поранившись в лесу и не имея ни йода, ни бинта, можно ею замазать ранку. Ну а те, кто никогда ни живицы, ни даже деревьев не видели, могут посмотреть на кусочек янтаря: это окаменевшая живица. Иной раз в янтаре оказываются погребенными древние мушки и жучки: дерево залило рану живицей, и случайные посетители, а может быть, и неслучайные вредители утонули в ней на века.

Рис. 4. 1) сбор живицы в мешок по русскому способу; 2) сбор живицы по французскому способу; 3) хак

Не всякое хвойное дерево годится для подсочки. Пихта, например, мало выделяет живицы. Немногим лучше пихты ель. Потому у них и древесина белесая. Намного лучше сосна. Но не всякая. Сосна, растущая на сырых темных местах, выделяет живицы поменьше. А вот сосна из красных боров, растущих на песках, из боров, пронизанных солнцем, дает живицы очень много. В жаркий день она даже выделяет в большом количестве эфирные масла, от которых в хорошем светлом хвойном бору такой смолистый запах. Хорошо полчасика-часик погулять жарким днем в красноборье! Говорят, для легочных больных даже полезно, отчего и санатории да лесные школы для ослабленных детей в таких борах располагают. А вот работать целый день с топором в таком лесу, может быть, и полезно, да тяжело: душно очень, и голова может разболеться от эфирного запаха.

Еще больше живицы дает лиственница, красноватая древесина которой красиво пропитана смолистыми веществами (потому и не гниет лиственница в воде, потому считалась она когда-то государевым деревом, как и дуб, и шла на строительство шлюзов и кораблей), да не везде в России, в отличие от вездесущей сосны, растет она. А больше всего живицы выделяет итальянская сосна пиния, но далековато было русскому мужику в Италию на лесные промыслы ездить.

Итак, обошел полесовщик делянку, подсочил деревья. А в конце лета снова явился в лес с большим полотняным мешком, пришитым к полулунному стальному обручу. Снова обошел все подсоченные деревья. Приложит обруч с мешком к стволу так, что дерево оказывается охваченным вокруг, и соскребает в мешок выступивший и уже отвердевший слой живицы.

Что за житьишко этому мужику! Гуляй себе по лесам на свежем воздухе!

Впрочем, и после революции полным ходом шла подсочка деревьев в русских лесах. Правда, стали применять более прогрессивный французский метод. На длинный крепкий шест насаживался своеобразный тяжелый нож – хак. Сборщик острым лезвием хака прорезал вдоль ствола на высоту около полутора метров вертикальный узкий канал, и вверху отводил от него еще два наклонных узких канальца. А внизу вбивал в дерево жестяной конус. Живица из косых прорезей стекала по вертикальному каналу в жестянку, и оставалось только выскрести ее оттуда. Крестьянину некогда было разгуливать все лето по лесам: он в поле и на покосе работал. А теперь стали собирать живицу наемные рабочие-сезонники, так что они все лето в лесу жили, обходя свой участок и делая все новые и новые косые надрезы, чтобы вскрыть новые капилляры и получить новый приток живицы. В результате на стволе появлялось нечто вроде огромного оперения стрелы, направленного вниз. Те, кто застал еще деревянные столбы линий электропередач, наверное, замечали на них эти «оперения» и недоумевали по этому поводу. А это след от сбора живицы французским способом.

Собранную живицу бросали в котел с кипящей водой. Щепки и прочий мусор, влипший в нее, всплывали, а растопленная чистая живица оставалась на дне. Затем воду сливали, живица застывала, и ее продавали на кустарные заводы или даже сами сборщики пускали ее в передел. Из живицы гнали скипидар для лакокрасочной промышленности, вываривали канифоль для нее же, да производили сургуч для бюрократов-чиновников. Сколько собиралось в России живицы – никто не знал.

Мусор, оставшийся от живицы, не пропадал. Вся эта щепа, кора, хвоя, прилипшие к живице, шли на смолокурение.

Конечно, не так уж много лесного мусора, пусть и густо пропитанного смолистой живицей, оставалось от ее очистки. А смолы требовалось много. Хотя бы на осмолку деревянных корпусов морских кораблей и речных барок и лодок, да на смоленые канаты. Россия была главным поставщиком древесной смолы для Европы, для ее кораблестроения, главным образом в Англию, владычицу морей. Вообще, интересная картина с королевским флотом: лес русский, конопать русская, смола русская, канаты из пеньки русской, парусина русская, а флаг английский. Русская смола шла на экспорт в Англию и Голландию уже с середины XVI века, с 1562 года, через Печенгский монастырь, а с XVII века – через Архангельский порт. Из этого порта в XVIII веке экспортировали от 6 до 60 тысяч бочек смолы, а в период с 1797 по 1851 год вывозилось из Архангельска уже от 50 до 200 тысяч бочек на 85–300 тысяч рублей серебром, что составляло около 98 % русского смоляного экспорта. Колебания в объемах производства объясняются тем, что с возвышением спроса и, соответственно, цен на смолу быстро расширялось производство, предложение начинало превышать спрос, цены падали и производство сокращалось. А уж сколько смолы оставалось на внутреннее потребление, для речного и морского судостроения – никто не знал. Так что остатками от живицы обойтись тут невозможно. Поэтому вернемся снова к нашему полесовщику.

Естественно, что смолокурением заниматься можно было только в лесных губерниях, где лес и на исходный материал, и на топливо был дешевым, почти даровым. Основным районом производства смолы, поступавшей в Архангельск, было т. н. Поважье (по р. Ваге и ее притокам): Вельский уезд Вологодской губернии и Шенкурский – Архангельской. Так, в 1815–1843 годах из Архангельской губернии к порту поступало от 47 до 68 тысяч бочек, и из Вологодской – от 26 до 40 тысяч. В Вельском уезде целые деревни занимались смолокурением. По рекам Кулою, Ваге, в низовьях Устьи и Кокшеньги почти каждый крестьянин имел свою смолокуренную печь. Смолокурение здесь было настолько развито, что целые волости в лесных губерниях занимались выделкой глиняных кубов для смолокуров. В 50‑х годах XIX века в Вельском уезде крестьянам принадлежало 111 ямных, 63 корчажных и 624 кубовых смолокуренных «предприятий». В них выкуривалось до 15 тысяч пудов смолы на сумму от 11 до 35 тысяч рублей. В конце 20‑х – начале 30‑х годов XIX века в удельных деревнях Поважья поставкой смолы занимались 3334 семьи (около 13 336 душ мужского пола), в 1859 году – 4069 семей (17 894 души мужского пола), т. е. 27–30 % крестьян.

Живицу брали в течение нескольких сезонов. И, наконец, приходила пора браться за самоё древесину. Зимой лес валили и вывозили для сплава. Но на этом мужик свою делянку в покое не оставлял: он ведь уплатил попенные за каждое срубленное дерево. Правда, до начала XIX века производство смолы сборами не облагалось, и только в 1810 году был введен лесной налог, повышенный в 1838 году. Летом, в свободное от сельскохозяйственных работ время, он снова появлялся в лесу, вооружившись топором, лопатой и крепкой вагой – длинной толстой жердью. Еще в период подсочки живицей густо пропитывался древесный ствол. А после того, как ствол повалили, корни его ведь «не знали», что дерева уже нет, они только «ощущали» страшную рану и спешили залить ее живицей, усиленно гнали соки, которые и пропитывали оставшийся пень. Эти просмоленные пни подкапывали, подрубали и выворачивали вагами из земли. А затем разбирали топорами на щепу – осмол. Из осмола также курили смолу (мы помним, что и при выжиге угля из хвойных пород в качестве побочного продукта также получали некоторое количество смолы).

Мелко порубленные вершинки, сучья и комли, оставшиеся от порубки, а также осмол загружали в специальные смолокуренные печи и нагревали на огне без доступа воздуха. Топливом служили остатки от порубки. Печи эти имелись у крестьян, специально занимавшихся смолокурением, – одна на несколько человек, а то и на небольшую деревню: ведь специальная кирпичная печь дорого стоила. У кого смолокуренной печи не было, те пользовались обычными домашними печами. Осмол загружался в специальные смолокуренные кубы. Можно было обойтись и без дорогих кубов, используя обычные глиняные корчаги: в дне пробивали дырочку и вставляли глиняную отводную трубку, загружали корчагу осмолом, накрывали другой корчагой, обмазывали шов глиной, и все это ставили в русскую печь. А можно было поступить еще проще: прямо в лесу, на сухом бугорке рыли яму глубиной около сажени и диаметром в несколько саженей, так, чтобы дно ее к центру немного опускалось; от центра в сторону вела в земле слегка наклонная деревянная труба, выходившая в яму, и в этой яме под концом трубы ставилась порожняя бочка. В яму загружался осмол, поджигался и закрывался землей и дерном с «продухами», которые то открывались, то закрывались, в зависимости от интенсивности тления дерева, как это было и при выжиге угля. Вытапливавшаяся смола собиралась на дне ямы и по трубе поступала в бочку. Так получали ямную смолу. Процесс был довольно длительный: после поджига через день начинала идти смола и текла 4–5 дней. Так смола и разделялась на рынке: печная, корчажная и ямная, но при учете производства обычно ямная объединялась в одну группу с корчажной: качество, в принципе, было одинаковым. Разумеется, печной способ давал выход смолы в два-три раза больше, нежели ямный, но по химическому составу ямная смола считалась лучше; однако при печном способе дополнительно получали древесно-уксусную кислоту и древесный спирт. Разумеется, дешевое ямное производство преобладало: в 1854–1858 годах в Устьладинском приказе Шенкурского уезда было 258 ям и 106 печей, в Благовещенском – 196 ям и 87 печей, в Великониколаевском – 372 ямы и 8 печей; в Вельском уезде в 1859 году было 243 печи и 1405 ям, а в 1860 году – 243 печи и 1785 ям.

Цены на бочку смолы в Архангельске в 1811–1851 годах колебались от 1 рубля 90 копеек до 2 рублей 40 копеек; расходы на бочку составляли от 44 копеек до 1 рубля 5 копеек, так что чистый доход с бочки составлял менее полутора рублей серебром. Однако не нужно думать, что вологодские крестьяне купались в деньгах. Правда, в Тимошенской волости Сольвычегодского уезда крестьянин Рудаков сплавил в 1855 году в Архангельск 170 бочек смолы, Баскаков – 1250, Анцыферов – 350, Худяков – 300, Севастьянов – 300, Щеколдин – 800, Мокиев – 510, Некрасов – 500, Борисов – 700. Но это были не просто производители, или даже совсем не производители-смолокуры, а скупщики. Они-то и получали львиную долю доходов от крестьянского смолокурения. В 30‑х годах XIX века в Шенкурском уезде бочку смолы покупали у производителей за 70 копеек – 1 рубль, а в Архангельске ее продавали за 1 рубль 60 копеек – 1 рубль 90 копеек. Между тем на производство бочки смолы, в зависимости от сырья и технологии, уходило от 16 до 24 дней, так что на рабочий день приходилось 5–10, изредка до 15 копеек серебром; при печном производстве доход возрастал до 20 копеек. В 1871 году пуд кубовой смолы в Кадниковском уезде стоил 1 рубль, корчажная ценилась в 50 копеек за пуд, а ямная еще дешевле. Устройство «заведения» из двух кубовых печей обходилось в 20 рублей, на выкурку 30‑пудовой бочки смолы шло два воза дров, стоивших около 35 копеек. В результате затрат чистый заработок сводился к небольшой сумме. В 50‑х годах удельные чиновники, обследовавшие производство, отмечали в отчете, что «Заработок ничтожный по сравнению с теми ужасными трудами, которые несет смолокур <…> а существовать без смолокурения нет средств». А двадцатью годами позже компетентный современник писал: «Выгода крестьян состоит единственно в том, что без этой работы им было бы трудно достать денег на уплату податей». Однако по своему значению смолокурение приближалось к земледелию и давало в 50‑х годах в Шенкурском уезде 40–45 % всех доходов удельных крестьян от промыслов, а в целом по Важскому краю 33–38 % доходов.

Смолокурением занимались не только архангельские и вологодские крестьяне, но и в других лесных местностях, вплоть до начала ХХ века. Смола ведь шла не только на осмолку речных и морских судов и другие надобности. Ее перегоняли на скипидар, а он был необходим в других производствах. Уже в конце XIX – начале ХХ века смолокурение было развито в лесных уездах Казанской губернии – Царевококшайском и Козьмодемьянском, отчасти в Мамадышском, Спасском и Чистопольском. Почти все смолокуры также жгли уголь. Всех кустарей, занимавшихся выжигом угля, сидкой дегтя и смолокурением (а эти три вида промыслов плюс получение сажи для лакокрасочной и резиновой промышленности тесно связаны) в губернии было до 15 тысяч. В остальных местностях промысел встречался весьма редко. Козьмодемьянские смолокуры сбывали продукт на скипидарный завод в окрестностях д. Отар по 25–30 копеек за пуд, спасские – смолу по 45–60 копеек за пуд, уголь по 50–70 копеек за четверть в Спасский затон на судостроительный завод общества «Кавказ и Меркурий». Заработок в зиму был от 40 до 60 рублей на человека. Но к ХХ веку промысел этот стал приходить в упадок: леса были повырублены, сырье стало стоить дорого, и древесную смолу стали заменять более дешевыми материалами – отходами от перегонки нефти.

Однако мы говорили о безотходности кустарного хозяйства, а пока речь шла только о хвойных породах. А ведь в лесу не только хвойные деревья. В русских лесах, например, сплошь да рядом с елями и соснами растет и береза. Недаром у нас так любят говорить о «русских березах»: как будто береза не растет в Финляндии или Швеции, в Германии или во Франции, в Канаде или США.

Шла в дело и береза. И прежде всего на сидку дегтя. Наш современник, пожалуй, и не знает, для чего нужен деготь. Разве что кто-нибудь из людей попросвещеннее вспомнит о мази Вишневского или о дегтярном мыле. А уж как выглядит эта бурая маслянистая жидкость – никто, поди, и не знает. И нынче купить бутылочку дегтя намного труднее, чем самые шикарные парижские духи.

Между тем когда-то Россия была важнейшим поставщиком дегтя на европейский рынок, а уж сколько его шло на рынок внутренний – никто и не ведал. А шло его немало. Ведь без дегтя хорошей кожи не получишь, а кожа шла и на обувь, и на конскую сбрую, и на приводные ремни в промышленности, и много куда еще. Кроме того, часть дегтя использовалась в канатном производстве. Ну, а еще дегтем смазывали оси и колесные ступицы в экипажах: чистым либо в смеси с салом, так называемой коломазью. Да еще деревенские парни по ночам дегтем мазали ворота девкам, замеченным в предосудительном поведении. То-то потехи, как утром вся деревня увидит измаранные ворота: девка честь потеряла. Так что отцам дочерей на выданье следовало по утрам выходить пораньше да посматривать на ворота: не пора ли снимать полотнища да сострагивать с досок въевшийся едкий деготь. Впрочем, на такие дела дегтя не так много требовалось.

А вообще дегтя требовалось очень много. Много его и производили. В конце 50‑х годов XIX века только в Вельском уезде Вологодской губернии было 37 дегтярных заводов, и давали они до 7 тысяч пудов дегтя на 3–4 тысяч рублей. Ну, «завод» – это звучит слишком громко: просто одна-две кубовых печи, как при смолокурении.

«Сидели» деготь точно так же, как курили смолу. Обходя делянку, сначала снимали с берез верхний слой коры, бересту, или скалу. Куда она шла – об этом потом скажем. На месте повреждения вскоре нарастала грубая толстая шершавая кора: береза тоже залечивала раны. Ведь деготь – прекрасное антисептическое средство. Если у вас когда-нибудь будет лошадь, и вы собьете ей спину седлом, либо она будет засекаться от неправильной ковки и собьет себе бабки (не деньги, а надкопытную часть ноги) – помажьте ранку дегтем, чтобы черви не завелись. Ах, да, дегтя-то теперь в России днем с огнем не найдешь… Владельцы скакунов и конюшен есть, а дегтярей нет.

Свалив березу, снимали с нее и вновь наросшую кору, и ту ее часть, которая покрывает комель ствола – толстая, черная и растрескавшаяся. Этот материал и пускали на сидку дегтя. Но это еще не все. Как и в случае с хвойными породами, летом корчевали пни, которые густо пропитывались смолистым веществом для залечивания раны, и разбирали их на щепу. А затем все это – кора и щепа – загружалось в кубы и корчаги и перегонялось на огне без доступа воздуха. В днище куба была отводная трубка, через которую и выпускали деготь. А топливом служили остатки от поваленной березы: сучья и ветки. Стволы шли в дело, тонкая кора шла в дело, грубая кора шла в дело, пенья-коренья шли в дело – на месте срубленной березы, как и на месте сосны или ели, оставалась ровная полянка: хочешь – снова лес сей, хочешь – под пашню пускай. У неграмотного русского мужика всякая древесина была деловой. И вся тут экология.

Производство скипидара требовало усложнения и удорожания заведения, и скипидарных заводов в том же Вельском уезде в 50‑х годах было только четыре. Требовались и специальные печи для пережигания древесины (бросовой, конечно) на сажу. Сажи вельскими крестьянами производилось тогда до 7–9 тысяч пудов на сумму около 1 тысячи рублей. Шла она в лакокрасочную промышленность: у художников и сегодня хорошая черная краска называется «сажа ламповая».

Но сухой перегонкой древесины, т. е. получением угля, смолы или дегтя, лесные промыслы не ограничивались. Кое-кто, может быть, еще по школьным учебникам помнит словечко – поташ. Там он применительно к истории экономики часто упоминается. Но вот что это за штука, едят ли его, пьют ли или надевают на голову – почти никто не знает. А это просто сода. Но без нее не получишь ни стекла, ни мыла.

Получали его из золы растений, древесных и травянистых. Конечно, древесину употреблять удобнее: это же сколько, например, полыни по степи нужно собрать, чтобы нужное количество золы получить! Можно и стебли подсолнечника употреблять – там, где его целые плантации сеют. В России с ее лесными богатствами все же древесину употребляли, точнее – всякий мусор, который остается на делянках или валяется в лесу: хворост, сучья, пеньки. Жгли этот исходный материал в специальных печах, жгли в ямах, а то и просто на кострах. Если очень долго пережигать такой мусор в яме, то в конце концов на дне ее обнаружится какой-то рыхлый грязный белесоватый ком. Это шадрик – полуфабрикат. Затем его нужно прокалить в чистом пламени, чтобы удалить воду и грязь; но тут важно не перестараться, чтобы не произошло сплавления. И тогда, часов через шесть, получим чистое белое вещество, напоминающее раскаленный песок. Только будет его «с гулькин нос», для домашнего употребления. А в промышленных масштабах делалось иначе: золу, предварительно смочив, засыпали в чаны с двойным дном, заливали водой и тщательно перемешивали. В ложном дне, на которое накладывали слой соломы, было отверстие, а между днищами вставлялась отводная трубка для щелока. Вообще-то все это немного сложнее, но я же пишу не руководство по получению поташа. В общем, часа через четыре спускали первый раствор щелока. Эту операцию производили еще дважды, теперь на два часа, каждый раз получая более слабый раствор. А затем на больших железных сковородах на открытом огне выпаривали щелок, получая все тот же шадрик, который нужно было прокалить, получив чистый поташ.

Убравшись с поля и отгуляв Покров-батюшку, пермские, вятские, нижегородские, костромские, вологодские, архангельские, олонецкие мужики не на теплую печь лезли, а начинали сбиваться в артели и приискивать себе старшого, человека бывалого, который мог бы и учет работ вести, и с лесным начальством договариваться, и артель в руках держать. Отправлялся с артелью и чей-нибудь сынишка или племянник – подросток-подсыпка, чтобы кашеварить да в деревню за продуктами ездить: артель всю зиму оставалась в лесу, до Пасхи, и только на Рождество Христово приходила в деревню на время Святок: в баньке попариться, отдохнуть и повеселиться. А отдыхать лесорубам было от чего.

Выправив у уездного лесничего билет на порубку либо найдя себе нанимателя, купца-лесоторговца, по первопутку отправлялись в лес, на отведенную хозяином либо лесным кондукторóм, помощником лесничего, делянку. Прежде всего строили зимовье. Копали неглубокую яму и опускали в нее сруб из дешевого тонкомера, высотой аршина в три. Сруб этот накрывался сверху накатником и засыпался землей. Пол оставался земляным. С одной стороны от стены до стены шли широкие нары, на которых спали лесорубы вповалку, как диснеевские семь гномов, рядочком. Разумеется, постелей не было, и спали в холодном зимовье, не раздеваясь. Подле двери с низенькой притолокой сбивали из накопанной тут же глины небольшую печь, топившуюся по-черному. Дров не жалели: дрова рядом были. С вечера в зимовье даже жарко бывает, хотя по углам иней может постоянно держаться, а по утру гляди, чтобы волосы к стене не примерзли. Знаю, доводилось ночевать в зимовье. Была в зимовье и мебель – столик подле нар, напротив крохотного оконца, привезенного с собой. Впрочем, здесь описывается знакомое мне зимовье, середины ХХ века, а в старину они, вернее всего, без окошка были.

Рядом с зимовьем ставилась и «конюшня» для рабочих лошадей: огромный, устроенный под толстой елью шалаш из молодых елок, укрытый и устеленный лапником. Лошадям тоже отдохнуть в тепле нужно: на них ведь ложилась самая тяжелая часть работы – трелевка, вывозка леса.

Обтоптав вокруг подходящей лесины снег и примерившись, куда валить дерево, начинали в один-два топора рубить его, предварительно подрубив ствол с той стороны, куда лесина должна упасть. Когда дерево, круша мелколесье и сучья соседних деревьев, начинало валиться, следовало держать ухо востро: упавшая лесина могла «отыграть», подбросив толстый комель. Удар им мог уложить человека на месте. Поэтому и обтаптывали хорошо снег и кусты вокруг, чтобы было куда отскочить. Да еще поддерживали с противоположной стороны ствол рогачем, особым ухватом на длинном шесте, чтобы падала лесина куда нужно. Обрубив вгладь со ствола сучья и вершинку, раскряжевывали лесину на бревна нужной длины либо же целиком грузили комель на прочные короткие сани с мощными копыльями. Верхушка хлыста волочилась по снегу или же также укладывалась на короткие подсанки, привязывавшиеся веревкой. Так начиналась вывозка леса, иногда довольно далеко, к берегу сплавной речки, где бревна складывались в ожидании вязки плотов. Если вырубка шла большая, иногда до места складирования устраивали ледянку – неширокую, плотно убитую и даже иной раз политую водой временную лесовозную дорогу. И так – всю зиму, по пояс в снегу, в мороз и оттепель, от темна до темна, то махая тяжелым топором, то надсаживаясь над многопудовыми кряжами.

Количество рабочих рук, занятых валкой леса, и их заработки учету не поддаются. Поскольку эта работа велась «дома», в лесах поблизости от деревень, ни паспортов, ни билетов на право отхода крестьяне не брали. И земские статистики, обращавшие в основном внимание на крестьянские кустарные промыслы, валкой леса мало интересовались. Но все же кое-какие сведения привести можно. Например, по сообщениям «Вологодской памятной книжки» (такие издания более или менее регулярно выходили во многих губерниях) за 1865–1866 годы крестьяне получили около 50 тысяч рублей серебром за рубку, вывоз и сплав бревен. По уездам количество рабочих и цены за работу, естественно, различны. Так, в Сольвычегодском уезде в сплавных работах участвовало до 3500 человек, в Устюжском – 8 тысяч. В Вельском уезде срубить дерево и вывезти к реке стоило 20–23 копеек серебром, в Тотемском – 25–33 копеек, в Сольвычегодском 28–35 копеек. Тот же труд со сплавом к Архангельску стоил в Вельском уезде 43–45 копеек за бревно, в Тотемском – 42–50 копеек, в Сольвычегодском – 44–55 копеек. Естественно, эти цены усредненные: работы ведь были артельные, так что, в конечном счете, на одного рабочего приходилось не так много прибытку, особенно если учесть, что и работали на собственных харчах, и лошадей кормили на свой счет.

Повсюду, а особенно вокруг крупных городов, велась рубка леса и на дрова. Этим, например, занимались крестьяне Шлиссельбургского уезда Петербургской губернии. Работа эта продолжалась 2–4 месяца, с наступлением половодья по пояс в воде сплавляли дровяной лес, а затем до Петровского поста выгружали его из воды. В Петров день нанимались вытаскивать со дна топляки и работали вплоть до того времени, когда река начинала покрываться льдом: с этого момента крестьяне получали право таскать топляки в свою пользу. За пилку дров на поленья платили в конце XIX века 60–70 копеек за сажень. Дрова грузились на р. Тосне и у Кошкина маяка на Ладожском озере. При нагрузке на барке работало 4–5 человек за плату от 60 до 120 рублей за лето. В неделю шесть человек должны были нагрузить 350 саженей «швырка». Можно посчитать, сколько приходилось на человека, и подумать, во что простодушному мужичку, о котором так хорошо толковалось в теплых петербургских гостиных и редакциях демократических газет и журналов, обходилось это тепло.

Лошадьми лес вывозили только на малые расстояния: до деревни – на новую избу, до помещичьей усадьбы – на барские нужды, либо до сплавного места. За сотни верст до лесопильного завода или порта на лошадке тяжелое бревно везти не стоит, а мощных лесовозов пока еще не было, и железных дорог, хотя бы узкоколеек, по лесным краям никто не проложил. Поэтому весь лес в России шел сплавом по рекам. В те времена, о которых мы говорим, лес сплавлялся только плотами. Лишь на самых малых извилистых лесных речках, по которым не мог пройти тяжелый плот, дозволялся сплав россыпью, под ответственность лесовладельца, и только до указанного места. А там уже нужно было вязать плоты. Дело в том, что дерево дереву рознь. Одно ровненькое, с плотной древесиной, плывет себе да плывет. Другое же – сбежистое, с толстым комлем и тонкой вершинкой, плывет наклонно; упрется оно погрузившейся вершинкой в дно на мелководье, наткнутся на него в узких берегах другие деревья – и образовался залом – мощный затор из беспорядочно сгрудившихся бревен. Да и просто, даже если не будет залома, такое полупритопленное дерево очень опасно для судоходства. Наверное, видели в фильме «Волга-Волга», как топляк пропорол днище парохода. Третье дерево может оказаться с пористой мягкой древесиной; напитается оно на долгом пути водой и утонет, будет гнить годами и отравлять воду. С неошкуренного леса кора в воде будет отмокать, падать на дно, устилая его толстым слоем гнили и отравляя воду. Часть вольно плывущих деревьев может остановиться у крутых излучин, а потом «обсохнет» на берегу после спада вешних вод, загромождая берег.

А ведь это были времена проклятого капитализма, когда все кому-нибудь да принадлежало: и воды, и берега. Рыбные «пески», где нерестились семга да остер, принадлежали частным владельцам и, сдаваясь в аренду, приносили владельцам немалый доход. А в отравленных гниющим лесом водах прихотливые ценные породы рыб не держатся, так что за убыток владелец сплавлявшегося леса мог и под судом оказаться. Реки были все судоходные, и за гибель на топляке барки с товаром, а то и парохода, лесовладельцу долго пришлось бы расплачиваться. Это только в киносказке режиссера Александрова (кинофильм «Волга-Волга») за потопленный пароход ни капитан, ни товарищ Бывалов не поплатились ничем. До второй половины XIX века судоходство по многим рекам осуществлялось бурлаками, которые вели барки бечевой. Для них бечевники, четырех-пятисаженные полосы вдоль уреза воды, поддерживались в порядке, и крестьяне приречных волостей в виде исполнения натуральной государственной повинности должны были засыпать на бечевниках водомоины, вырубать кусты и деревья, строить мостики через узкие притоки. Никто бы не позволил захламлять бечевники осохшим лесом, тем более что и бечевники нередко принадлежали частным владельцам, получавшим за их использование с судовладельцев хорошие деньги. Это только при советской власти, когда все стало всеобщим, то есть ничьим, для грошовой экономии стали применять «прогрессивный» молевой сплав россыпью, отравляя реки, захламляя берега, теряя множество леса. Говорят, что в советское время на северных морях иностранные фирмы держали супротив устьев русских рек плавучие лесозаводы, вылавливая уплывший лес и получая на том хорошую прибыль.

Поэтому эксплуататоры и не берегли простых русских людей, и те по колени, а то и по пояс в талой воде, вязали плоты в ожидании «большой воды», которая должна была после ледохода поднять тяжелый плот и понести его вниз. На бережку плот вязать незачем: в воду его потом не спихнешь.

На три-четыре тонких поперечных бревна-ронжины укладывали рядком сплавляемые бревна, вершинка к комлю, комель к вершинке, чтобы плот получился ровным. На слой бревен укладывали еще ряд ронжин и концы их связывали толстыми черемуховыми или березовыми вицами – прутьями толщиной в большой палец мужской руки, а то и потолще. Для этого в мощных мужицких руках с корявыми толстыми пальцами завивались вицы, как веревки. Попробуйте на даче срезать хотя бы нетолстый прутик и перекрутить его, свить, наподобие веревки – прочувствуйте, каково было плотовщикам. Плоты сплачивались в два и даже в три слоя, с тремя-четырьмя рядами ронжин, но это уже на полноводных реках. На маленьких речках плотогоны гнали плоты одиночные, а на полноводных реках из десятка плотов сплачивали «щуку» – длинный плот. В голове щуки шел плот поуже, затем ставились широкие плоты, а хвост составляли плоты все более узкие. Такая гибкая щука, извиваясь на ходу, легко миновала излучины рек. Управлялись плоты потесями, утвержденными на колодах в голове и хвосте огромными веслами из целых бревен, к которым прибивались толстые широкие лопасти. Ухватить такое весло было трудно, поэтому на конце в них вдалбливались короткие толстые пальцы, обрезки стволиков молодых деревьев. На широком плоту ставился шалаш для отдыха плотогонов-бурлаков и перед ним насыпался слой земли для теплинки, небольшого костра, чтобы можно было и пищу сготовить, и обсушиться, и погреться в холодную весеннюю ночь. Ведь шли плоты безостановочно, день и ночь, чтобы успеть сплавиться, пока не спала полая вода.

Рис. 5. Вязка плота

И опять-таки полных и точных данных об объемах лесосплава у нас нет. Но вот в трехлетие 1842–1844 годов по Вологодской губернии в среднем сплавлено было плотов 4491, в 1845–1847 годы – 4383, в 1848–1850 годы – 2035, в 1851–1853 годы – 2409, в 1853–1857 годы – 4478, в 1858–1860 годы – 5128. Думается, данные эти и не полны, и не точны, иначе чем объяснить такой разнобой в цифрах. И все же цифры эти впечатляют: ведь на каждый плот требовалось несколько сплавщиков.

Дровяной лес, например, к металлургическим заводам, в ту пору использования водяного колеса, стоявшим на огромных прудах или на озерах возле истоков вытекавших из них рек, доставляли на больших барках-дровянках, или россыпью, в кошелях. Кошель – это огромный бон, десятки бревен, связанных концами. Бон этот на воде образовывал огромную петлю, в которую рабочие загоняли баграми двухметровые обрезки «швырка», так что поверхность воды внутри петли сплошь была покрыта лесом. Затем оба конца петли цепляли к буксирному пароходику, и он неспешно тянул груз до нужного места. Правда, при сильном волнении (а на огромных Ладожском или Онежском озерах и настоящие шторма бывают) лес мог выйти из кошеля. Вот этот-то топляк и поднимали крестьяне Шлиссельбургского уезда, о которых шла речь в предыдущем разделе.

Конечно, вся эта работа с вязкой и сплавом плотов и сбором швырка в кошели была очень мокрой, а порой и опасной. В детстве мне доводило ловить удочкой рыбу, сидя по пояс в воде на бревне такого кошеля и закидывая леску между дровами. А сплавщики бегали по этим бревнам и даже плавали на них, стоя, балансируя с помощью длинного багра. Упасть в воду внутри кошеля, так что над головой сомкнутся тяжелые дрова – не шутка: можешь и не вынырнуть.

Лес не только рубят. Рубят и из леса. Построить что-либо из бревен – дом, мост, шлюз, баню, мельницу, – значит «срубить». А основой постройки был «сруб». Потому что его «рубили» топором. Лет 50–60 назад среди искусствоведов и экскурсоводов в ход пошла хлесткая фраза: «Срублено одним топором и без единого гвоздя». Это чушь. Такое мог сказать только «интеллигент», для которого прямо вбитый гвоздь – верх мастерства.

На самом деле при строительстве, да и в любом деле употреблялся целый комплекс инструментов. Еще со времен Киевской Руси знали и поперечную пилу-ножовку, и долото, и тесло, и скобель, и другие инструменты. И гвозди тоже употреблялись. Правда, старались, где можно, обойтись без них: ведь каждый гвоздь вручную ковал кузнец, и гвозди были дороги. И все же кое-где без гвоздя невозможно было обойтись, как, например, без долота невозможно было вынуть паз в бревне, а без пилы – зарезать шип для этого паза. В XVIII же столетии, с легкой руки царя Петра вместе с иностранными кораблестроителями пришел в Россию широкий набор инструментов для пиления, строгания, долбления, сверления дерева: всякие шерхебели, зензубели, шпунтубели, галтели да фуганки; уже сами их названия говорят, каково их происхождение. Мы сегодня можем увидеть бревенчатые постройки только XIX, редко XVIII века. И при их строительстве уже употреблялся инструмент самого разнообразного назначения. Никто же в угоду краснобаям не пользовался принципиально одним топором. Работали так, чтобы можно было выполнить работу легче и быстрее: работали ради заработка, здесь не до изысков.

Правда, городские «специалисты» утверждают, что торцы бревен в срубе обрубались топором, чтобы замять тончайшие древесные капилляры – так-де влага не будет проникать в бревно, и оно не будет гнить. Но это лишь теоретическое рассуждение. Острый топор не заминает капилляры, а перерезает их, а тупым торец бревна не стешешь. Чтобы торцы не гнили, достаточно зашить их тесиной, а еще лучше – густо замазать известкой, ну, на худой конец, жидко разведенной глиной. К тому же сруб выгнивает не с торцов, а в чашках (о них ниже), куда затекает вода, так что у гнилого сруба еще почти целый торец легко вынимается руками; а ведь чашки как раз топором и вырубаются, уж они-то если бы подчинялись этим теориям, вовсе не должны были бы гнить. Ан гниют.

Не потому в старину стесывали торцы топором. Просто не было больших двуручных поперечных пил. А не было их потому, что не существовало еще технологий проката стального листа. Способом свободной ручной ковки можно изготовить достаточно ровное по толщине полотнище лишь для небольшой ножовки, которой кондовое бревно долго будешь пилить. Появились новые технологии – появились пилы. Появились пилы – стали торцы опиливать. Плотник на заработки пришел, ему работать побыстрее нужно, он теориям будущих искусствоведов потрафлять не будет.

Нет, были у русских плотников, кроме топора, и другие инструменты. Были пилы. Были долота – пазы вынимать. Была медведка – огромный тяжелый рубанок, которым работали вдвоем, пристрагивая плоскости: на рабочем ходу один тянул медведку на себя двумя руками за поперечную ручку, другой толкал от себя. Был отвес – шнур с остроносым грузиком. Была «черта» – большая двузубая железная вилка с загнутыми зубами, чтобы отчертить на бревне, сколько и где материала снять. Был даже и уровень, не хитрый немецкий ватерпас, где воздушный пузырек бегает в заполненной водой, а лучше – глицерином или маслом стеклянной трубочке, заделанной в тяжелый брусок. Нет, мужицкий уровень был еще хитрее: в ровный брусок вдалбливалась вертикальная стойка, укрепленная по бокам раскосами, в верхней ее части был гвоздик, и на нем висела тоненькая рейка, или даже шнурок с грузиком. Приложил плотник брус к бревну: отклонилась эта немудрящая стрелка от метки – нужно выравнивать сруб. Все, что требовалось, было у плотника.

И все же основным инструментом оставался топор. Плотничий топор. Сруб именно рубили топором. Так было проще и удобнее. Да и мужицкая рука была навычнее к топору, без которого крестьянин в дальнюю дорогу не пускался.

Каменное строительство в стране было сравнительно незначительно и существовало преимущественно в городах, прежде всего крупных. Особенно это справедливо для времени до второй половины XIX века. Если поинтересоваться застройкой старой Москвы, то можно выяснить, что значительная, если не большая часть сохранившихся еще барских особняков, даже очень больших по размеру, – деревянная, и лишь оштукатурена изнутри и снаружи с разделкой штукатурки под кладку из крупных квадров. Из дерева строили шлюзы и портовые причалы, амбары и мельницы – все, что угодно. Но основным видом бревенчатой постройки все же была изба, и не только деревенская, но и городская, мещанская, да и мелкопоместные помещики (а их к отмене крепостного права, в 1850‑х годах из более чем 100 тыс. душевладельцев было 80 %) жили в тех же избах, только попросторнее.

За века было выработано множество приемов рубки. Самым распространенным (а на сегодня, пожалуй, уже и единственным) способом была рубка «в чашку», или «в обло». «Облый» по-русски значит – круглый (вот почему облако называется облаком). На концах бревен топором вынималась полукруглая выемка, чашка, точно по форме и размеру бревна, которое в эту чашку ляжет. Два бревна клались в параллель, но вершинками навстречу: комель против вершинки. В чашку на комле ложилась концом вершинка поперечного бревна, в чашку на вершинке – комель. Так вязался из четырех бревен венец. А располагались бревна таким образом для того, чтобы сруб был прямой. Затем в паре верхних бревен вырубались чашки, и в них ложились концами бревна следующего венца. Так из венцов вырастал сруб, или клеть. Между прочим, церковь, напоминающая избу, расположенная не по вертикали, как шатровая или столпообразная, а по горизонтали, так и называется – клетская. Из клетей составлена.

Но это еще не все. Нужно было добиться плотного прилегания параллельных бревен друг к другу. Потому плотник и называется плотником, что он плотно сплачивает бревна.

В книге канадского траппера, то есть профессионального охотника за пушниной, Эрика Кольера, «Трое против дебрей» описано, как он строил себе дом на своем охотничьем участке. Этот человек родился в Англии, учился на юриста, потом уехал в Канаду к родственникам, работал на ферме, а затем, после 11 лет пребывания в Канаде, купил себе участок леса в Британской Колумбии, канадском округе, по природным условиям напоминающем нашу Сибирь где-либо в районе Иркутска, и переселился туда с женой-индианкой и ребенком. Это уже ХХ век, и Кольер, человек образованный, знал, что такое радио, автомобиль и прочие блага европейской цивилизации. А вот того, что знал неграмотный русский мужик, он не знал. Он пишет, что, когда на поляне встали четыре смолистых стены, «Лилиан наколола и настрогала тонкие и прямые сосновые шесты, и я вбил их между бревнами <…> и замазали щели густой грязью». Это в тайге, среди моховых болот! И какие же щели между бревнами были, чтобы в них можно было забивать тонкие шесты! Это насколько нужно было утратить навыки бревенчатого срубного строительства!

Русский же плотник поступал по-другому. Прежде чем положить одно бревно на другое, он в этом втором бревне по всей длине вынимал топором неглубокий желоб по форме и размеру нижнего бревна. Так что бревна очень плотно прилегали друг к другу, и на сравнительно большой площади: верхнее бревно как бы охватывало часть нижнего. А когда просохший сруб (рубили избу не сразу, а давали срубу из сырого дерева выстояться, и под собственной тяжестью бревна еще плотнее прилегали друг к другу) раскатывали и клали из помеченных венцов уже само жилище на фундаменте из мощных «стульев», осмоленных или обожженных толстых обрубков бревен, тогда между бревнами укладывали слой болотного мха-сфагнума. Заготовка такого мха, навивавшегося на небольшие елочки с сучьями и так продававшегося, между прочим, тоже была крестьянским промыслом. Мох не гниет и его боится всякая нечисть. Недаром споры сфагнума использовались в медицине для присыпки ран от воспаления, и недаром грибы, растущие во мхах, всегда чистые, без единой червоточинки.

Рубить сруб в чашку проще всего. Но дождевая вода, скатываясь по бревнам, может затекать в чашку, и по углам сруб начнет гнить. Поэтому иногда срубы рубились «в охлуп»: не верхнее бревно клалось в чашки, а нижнее накрывалось чашками верхних. Правда, так подгонять бревна немного сложнее.

При такой рубке концы бревен торчат по углам. Это не очень красиво, а если дом предполагается обшить сверху тесом или даже оштукатурить, то углы просто будут мешать. Поэтому для некоторых построек применялась довольно сложная рубка «в зуб». Она настолько сложна, что ее и описать-то непросто. Конец каждого бревна обрубался таким образом, чтобы каждая плоскость четырехгранного объема представляла собой трапецию. В результате сопряженный угол из двух перпендикулярных бревен не мог разойтись, получался гладким и ровным.

Были и иные способы рубки. Например, рубили «в иглу», чередуя в стене тонкие и толстые бревна. Но этот способ применялся уже не для жилья, а для недорогих хозяйственных построек.

Учитывая, что вершинки бревен тоже должны быть достаточно толстыми, длинное бревно в лесу выбрать трудно. Максимум, что можно набрать на целый большой сруб, – это девятиметровые бревна. Да и то не всегда. Поэтому часто приходилось сращивать короткие бревна. Выработано было и несколько приемов сращивания. Например, конец каждого из сращиваемых бревен обрабатывался так, чтобы получался «замок», нечто вроде большого крюка. Бревна этими крюками накладывались друг на друга, и уже не могли разойтись по длине. Но они могли сдвинуться вбок. Поэтому был более сложный способ сращивания, «в зуб»: на конце одного бревна, примыкая к крюку, вырубали выступ, зуб, а в другом бревне вынимали паз: зуб входил в паз, и бревна не только не могли разойтись по длине, но и сдвинуться в бок. Можно было поступить и проще: в обоих концах вынимались два паза, и в один вбивался вытесанный зуб, входивший в паз другого бревна. Был и более простой способ, «в столб»: в нижнее бревно на шип врубалось короткое бревешко, чурбан с продольными пазами, в которые входили затесанные на шип концы коротких бревен: затем столб накрывался верхним бревном с пазом, в который входил верхний шип столба. Такой способ применялся для менее ответственных построек, например, хлевов для скота.

Но, конечно, сруб из срощенных бревен не столь уж прочен. Нижние бревна, хотя бы два-три венца, употребляли цельные. Вообще, вниз клали самые толстые, «кондовые» бревна, а кверху их толщина уменьшалась. А замки срощенных бревен располагались вперебежку, ближе то к одному углу сруба, то к другому, так что замок лежал на цельном бревне и таким же бревном накрывался. Если можно было, то срощенные бревна чередовались с целиковыми. Но так или иначе, сруб получался прочный и мог спокойно простоять столетие. Конечно, если он был построен из хорошего леса.

На строительство шел только хвойный лес: лиственница, где она была, сосна, если можно, то из красных боров, на худой конец ель. Пихта быстро гниет, и ее старались не употреблять. В старину, кому позволяли средства, строили и из дуба, но только это стоило дорого: выбрать ровный высокий дуб даже в густой дубраве непросто. Зато два века для такого сруба – сущие пустяки.

В степных районах, бедных лесом, конечно, строили из того, что было доступно: и из осины, и из березы. Например, на Южном Урале, ближе к казахским степям, и сегодня строят из березы. На безрыбье ведь и рак – рыба, на безлюдье и Фома – дворянин. Только береза и не столь пряма, как хвойное дерево, и гниет быстро. Трудно найти и подходящую осину: ее сердцевина начинает гнить уже на корню. Однако по скудным лесами местам рубили и дрянные осиновые избенки.

Срубить сруб – полдела. Нужно еще и покрыть его кровлей. И здесь выработаны были свои приемы. Самая архаичная и самая простая кровля была самцовая на курицах. Когда был положен верхний венец (а предварительно в стены врубались еще и половые балки, переводы, и потолочная балка, матица), на короткие торцовые стены укладывались последовательно уменьшавшиеся бревна-самцы. Они образовывали два треугольных фронтона. Если постройка была большой и торцевые стены длинные, а фронтоны получались высокие, для устойчивости их соединяли перерубами в три-четыре бревна. На самцы укладывались продольные нетолстые бревна-слеги. А в две нижних слеги врубались курицы – нечто вроде больших крючьев. Строитель шел в лес с лопатой и топором, выбирал молодые елки толщиной вершка в три, подкапывал их, а затем обрубал все корни, кроме одного. У ели корни растут по горизонтали, под самой поверхностью земли. Потому в лесу при сильном ветре и падают ели, выворачивая и все свои корни, и мощный пласт земли на них. Такие выворотни немудрено увидеть в наших лесах. А вот сосна так уже не упадет: ее основной корень глубоко уходит в землю. Потому что сосна предпочитает расти на сухих песчаных почвах и ищет влаги в глубине, а ель и пихта растут на почвах влажных, даже заболоченных, им вглубь пробираться незачем.

Оставшийся мощный корень обрубался и обтесывался так, чтобы торчал перпендикулярно стволу наподобие крюка. Остальные корни стесывались вгладь и комель даже немного закруглялся. Ствол елки обрубали, оставляя метра два-три. Получалась «курица». Такие курицы равномерно врубались в нижние слеги, нависая над стенами постройки. На них клали длинное, длиннее сруба, бревно – поток. В нем предварительно был вынут продольный паз, и поток укладывался так, чтобы этот паз смотрел вдоль куриц, к коньку. Конек, или князек – это верхняя, более толстая слега, врубленная в самый верхний самец. Доски кровли укладывались в два слоя, вперебежку, на слеги, нижними концами вставляясь в паз потока. Поскольку курицы выступали далеко за пределы стен, кровля нависала над стенами, образуя стрехи и прикрывая стены от дождя. А верхние концы тесин накрывались охлупнем, толстым бревном, в котором был вынут топором треугольный паз, точно по форме скатов кровли. Охлупень, также называемый коньком, притягивался к коньковой слеге толстыми длинными кованными гвоздями либо же деревянными стамиками: в охлупне и слеге просверливали коловоротом отверстия, в них пропускали толстые палки с прорезями точно над охлупнем и под слегой; в эти прорези загоняли клинья, стягивавшие оба бревна.

Лесину для охлупня обычно валили точно так же, как елки для куриц: с корневищем. Из него топором вырубали затейливый выступ, наподобие шеи и головы коня. По русским поверьям, конь, символ Солнца, является оберегом от всякой нечистой силы. Потому охлупень и называют коньком, что он обычно имел вид коня.

В XIX веке из города в деревню пришли более сложные виды кровли – трехскатная и четырехскатная. Они были уже не самцовые, а стропильные. Стропильной могла быть и двухскатная кровля, но тогда фронтоны пришлось бы зашивать тесом: чердак должен быть закрытым для сбережения тепла. В верхний венец поперек постройки врубались «духовые» бревна, выступавшие за стены. В их концах выбирались косые пазы, в которые вставлялись шипы двух парных наклонных бревен-стропил. Вверху стропила связывались между собой на шип. Каждая пара стропил с нижним поперечным бревном образовывала треугольник. Если крыша четырехскатная, крайние стропила еще и наклонялись внутрь постройки, раскрепляясь откосами. А затем на стропила накладывали все те же слеги, в них врубались курицы, на курицы накладывались потоки, и так далее. Кровля на курицах была экономичной и продержалась долго, до середины ХХ века. В 1954–1956 годах я сам жил в северном селе в такой избе с четырехскатной стропильной кровлей на курицах.

Кровли крыли соломой, кровли крыли тесом. Но кровли могли крыть и желобами. Бревна кололись вдоль на нетолстые плахи, в них выбирались топором желоба. Нижний слой укладывался желобом вверх, а на него, желобом вниз, укладывался вперебежку верхний слой. Кровля получалась очень плотной, хотя и тяжеловатой. А чтобы сделать ее еще более водонепроницаемой, под желоба (и под тес тоже) укладывался слой больших пластин бересты. Она плотная и совершенно не гниет. Береста использовалась в качестве гидроизоляции и в основании постройки: ее укладывали на стулья фундамента, а уже на нее клали нижний венец. Сейчас для этого используют рубероид, но тогда-то его еще не было. Да и рубероид, говоря откровенно, менее долговечен.

Еще пока сруб рубился, в нем оставляли проемы для будущих окон и дверей. Дверь рубилась всегда в торцевой части постройки. После окончания рубки проемы распиливались поперечной пилой по размеру и в них вставлялись мощные подушки из толстого бруса – косяки, подоконники, притолоки и порог; под подоконник также клали бересту. Окна делались небольшие, а двери низкие, и с высоким порогом, чтобы холод меньше проникал в жилище. В старину печи были глинобитные, без дымоходов, и топились они «по-черному»: дым из устья печи выходил прямо в жилище. Для его вытяжки в стене, противоположной дверям, вверху прорубали небольшое волоковое оконце, «заволакивавшееся», задвигавшееся толстым ставнем: либо над печным челом устраивалась деревянная труба, после топки затыкавшаяся тряпицей. Остальные окна делали косящатыми, с косяками и вставленными в них рамами со стеклами (а когда-то с бычьим пузырем, с промасленным пергаментом или со слюдой). Доски (а то и толстые плахи) пола и потолка настилались вдоль постройки, от двери: люди больше ходят вдоль дома. Пол и потолок чисто стесывались вгладь теслом. Зачастую стесывались вгладь, до самых пазов, и бревна стен: так было красивее. Вот и готова изба.

Кстати, почему изба называется избой? Из какого-такого из «ба» она построена? Слово «изба» древнего происхождения. Археологи называют так «однокамерную отапливаемую постройку», т. е. жилище с одним внутренним помещением. Именно с отапливаемым помещением, с печью, которую можно истопить. И называлось когда-то такое отапливаемое жилище истопкой – которую топили. Истопка, истобка, истба, изобка, изба.

У входа к избе прирубались сени. В них что, сено хранили? Да нет: и сена там мало поместится, да и если оно загорится, из избы уже не выскочишь. Сень по-русски значит – тень. Сени осеняли, прикрывали вход в избу, чтобы холод в нее не шел.

Но однокамерное жилище тесновато, особенно для большой патриархальной русской семьи из трех, а то и из четырех поколений. Днем, когда все на работах, еще так-сяк, а ночью и прилечь негде. Для расширения помещения сбоку можно было прирубить трехстенный сруб и в него прорубить дверь из избы. Если сруб был меньшего размера, чем сама изба (например, двухоконный прируб при трехоконной избе), то получалась изба с прирубом. Если прируб был такого же размера, как изба, то получалась изба-двойня. Можно было расширить помещение и иным способом. Сзади капитальных сеней прирубалась большая клеть, так что жилище вытягивалось вдоль продольной оси. Так получалась изба-связь. В клети хранили имущество, на лето туда уходили спать, поскольку в избе все же было и грязновато, и мухи с тараканами да клопы с блохами докучали, и жарко было: печь ведь приходилось топить и летом, для выпечки хлебов, приготовления пищи. Но спали в клети и зимой, зарывшись в сено: насчет сна русский крестьянин был неприхотлив, и, наломавшись за день на тяжелой работе, засыпал мертвым сном где угодно. А в избе на теплой печи спал не сам хозяин, а старики: им нужно было погреть ноющие старые кости. Мужичку, вопреки тому что о нем писали благодушные баре, места на теплой печи не доставалось.

Можно было еще больше расширить помещение: за счет сращивания бревен. Но мы уже говорили, что тогда постройка получалась не такая прочная. Весной и в начале зимы, при замерзании почвы и ее оттаивании сруб начинает «ходить»: углы то поднимаются, то опускаются. Чтобы сделать его прочнее, при строительстве одновременно с наружными рубилась еще и внутренняя капитальная стена. Она дополнительно скрепляла продольные стены. Так получалось два основных помещения. Это уже не изба, а дом, дом-пятистенок. А там, где леса было вдоволь, на севере, на Урале, в Сибири, рубили шестистенки, или крестовые дома: две внутренних, пересекавшихся между собою капитальные стены делили помещение на 4 части: в одной сени, в другой кухня, в третьей горница, или «зало», в четвертой спальня. Можно было прирубить длинные сени вдоль всего дома, и тогда в нем уже было четыре жилых помещения, а в сенях выгораживались чуланы.

Плотники рубили не только стены и кровлю, сени и клеть. Они сразу же оформляли и интерьеры. Этакие доморощенные дизайнеры.

Все, что находилось в избе, кроме печи да нескольких предметов домашнего обихода, делалось также из дерева и, большей частью, теми же плотниками: «мебель» была наглухо вделанной в стены и настолько простой, что более чистой столярной работы не требовала.

Вдоль одной из боковых стен и передней стены шли вделанные в стены лавки – достаточно широкие, чтобы на них можно было лежать, опиравшиеся кромками на ножки-стамики. Над лавками, выше окон, точно так же вделывались широкие полки – полавочники. Сопрягаясь, лавки и полавочники образовывали угол, кутник (кут – старинное русское название угла), обычно известный как «красный кут», или «красный угол». Пониже полок, над лавками, в угол могла вделываться небольшая треугольная полочка – божница, на которой ставились иконы; если икон было мало, а изба невысока и полавочники находились низко, иконы могли ставиться просто на полки.

Вдоль другой боковой стены, от угла до печи, также устраивалась лавка, но немного шире и выше остальных лавок – судная лавка. Она использовалась для приготовления пищи, вместо кухонного стола. Под ней устраивался залавок, шкафчик с раздвижными либо створчатыми дверцами, или просто задергивавшийся занавеской. Здесь хранилась крупная кухонная посуда. Залавок мог устраиваться и под лавкой напротив печного чела. Над судной лавкой, т. е. на боковой стене, возле печи, вешался судник, – неглубокий открытый шкафчик с двумя-тремя полками, спереди отграниченными рейками: на полки наклонно ставилась посуда.

Печь, особенно глинобитная, устраивалась между массивными столбами, упиравшимися внизу в основание печи, опечье, или опечек, сложенный из толстых брусьев, а вверху – в матицу, потолочную балку. В наружный печной столб вверху, на уровне полавочников, врубались два широких бруса, толстых доски – воронцы. Один воронец, называвшийся еще пирожным брусом, шел вдоль избы, от печного столба до передней стены, условно отгораживая печной угол, или бабий кут, от остального пространства. На него ставили кое-какую посуду и укладывали вынутые из печи хлебы и пироги. В старину к нему подвешивали кутный занавес, занавеску, закрывавшую бабий кут от взоров посторонних, а ближе к концу XIX века между ним и полом устраивали дощатую перегородку, не доходящую до верха и отделявшую печной кут; проход в ней устраивался возле печи. Второй воронец, полатный, врубался в печной столб под прямым углом к пирожному, упираясь другим концом в боковую стену. На него между боковой стеной и печной лежанкой настилались полати – широкий помост под потолком, где сушили горох и лук, хранили кое-какое имущество и где спали – обычно дети. Сзади полати простирались до торцовой стены, над дверью. Лаз на полати был с печной лежанки или с голбца.

Под полатями, возле двери, вдоль боковой стены делалось продолжение лавки – коник. Первоначально это был рундук – невысокий, чтобы на нем можно было сидеть, но сравнительно широкий ларь, сундук с подъемной крышкой, вделанный в стены и пол. Это было место хозяина дома, где он сидя выполнял мелкие работы (шорничал, сапожничал, плел лапти и пр.) и где спал, охраняя лежащее в конике ценное имущество, висевшую над ним на колышках сбрую, расхожую уличную одежду и вход в избу. Свое название коник получил от невысокого изголовья, вырубленного из бревна, с изображением конской головы – оберега, символа Солнца. Позже рундук исчез, лавка продлилась до угла, перейдя на торцовую стену, но название сохранилось.

Возле входа, параллельно конику, вдоль боковой плоскости печи, устраивался голбец – дощатый шкаф высотой до печной лежанки или чуть ниже. На нем можно было лежать, в нем устраивалась лесенка для подъема на лежанку и дверцы с полками: здесь можно было посушить рукавицы, обувь, промокшую одежду. С торцовой стороны, возле печного чела, в голбце была дверка, ведшая в подызбицу, подпол, где хранились овощи. Вместо голбца могли строить вдоль печи припечек, или казенку, каржину: невысокий ларь, служивший для сидения и спанья и выполнявший роль приступки для подъема на лежанку. Внутри размещали зимой новорожденных животных, весной – домашнюю птицу с птенцами либо еще сидевшую на яйцах (для этого стенку казенки делали с прорезями для поступления воздуха), хранили имущество. Собственно каржина устраивалась несколько иначе: ее торцовыми стенами служили выступавшие вбок брусья, из которых складывался опечек; верхняя плоскость каржины была подъемной, и внутри был лаз в подполье и устраивались полочки, а пол в каржине не настилался. Если ни голбца, ни каржины не было, в полу для спуска в подызбицу перед печным челом делался подъемный люк – западня.

Печь хотя и ставилась в углу избы, но немного отступив от стен – в противопожарных целях. Между боковой стеной и боковой плоскостью печи был узкий прилуб, чуланчик с дверцей возле печного чела: в нем хранился инвентарь для работы возле печи (ухваты, кочерга, печной голик, хлебная лопата). За печью пространство между ее задней плоскостью и торцовой стеной называлось закутом. Здесь вбивали в стену деревянные спицы, колышки, на которых развешивали одежду; на спицы могли класть жерди, грядки, которые также служили для развешиванья одежды. В закуте зимой находились новорожденные животные – телята, жеребята и пр., для чего пол толсто устилался соломой и закут отгораживался от остального пространства избы несколькими дощечками.

Вот и весь немудреный интерьер русской избы. Как видим, вся «мебель» была неподвижной, наглухо встроенной в стены и пол, топорной работы, выполнявшейся теми же плотниками. Подвижными были только стоявший в красном углу обеденный стол да одна-две скамьи, ставившиеся вдоль стола с его открытых кромок. Эти «переметные» скамьи были также немудреными: в один конец вдалбливались две ножки, а другим они клались на лавки. И здесь было поле работы для обычного плотника с его простым набором инструментов, а не для столяра, хотя бы и белодеревца, выполнявшего более тонкие работы.

Однако плотники, особенно в северных губерниях, рубили не только простые избы, но и барские особняки. А особняки эти строились в определенном, господствующем в данную эпоху, архитектурном стиле. Например, в стиле барокко с его изысканными деталями и причудливыми линиями. Или в стиле ампир с его колонными и пилястровыми портиками, с ионическим или дорическим ордером, с акантом, кимами, пальметтами, овами и дентикулами. И все это умели вытесать, вырубить и вырезать русские плотники. А потом барочные наяды переместились на наличники богатых изб, превратившись в девку-фараонку или берегиню, обрамляясь элементами классического ордера. Таких особняков немало стояло по улицам старой Костромы и Вологды совсем недавно.

Избу срубить немудрено. А вот построить мельницу – замысловатое дело. То есть сам мельничный амбар прост донельзя. Мудрено было соорудить всю мельничную начинку, валы и шестерни, которые все ведь были деревянные, дубовые: только жернова были каменные, да порхлица, вращавшая верхний жернов-бегун, – чугунная. Хоть ветряная, хоть водяная мельницы были устроены одинаково. На крепком дубовом валу снаружи насаживались дощатые крылья или огромное водяное колесо с плицами. На другом конце вала, внутри мельницы, была дубовая шестерня. Она доходила до кромки горизонтально лежавшего большого деревянного колеса, в обод которого вдолблены были вертикально невысокие дубовые пальцы, или цевки: за них при вращении вала и цеплялись зубья шестерни. Горизонтальное колесо сидело на вертикальном валу, который и вращал жернов-бегун. Сделать все это было нехитро. Хитро было рассчитать соотношение между зубьями шестерни и цевками, чтобы при быстром вращении они точно подходили друг к другу. Сейчас-то это не так уж сложно сделать: разработана теория, есть соответствующие формулы. И то в мою бытность учеником модельщика поступил моему учителю, старому, еще с 20‑х годов модельщику Николаю Ивановичу Воронину наряд на модель больших шестерен. И, соответственно, чертеж. Дошлый был модельщик Николай Иванович, и под руками у него всегда была распухшая от старости записная книжка с разными сведениями. Подумал он над чертежом, полистал свою записную книжку, и говорит: «Ошибка здесь! Зуб лишний!» Мастер посмотрел – пожал плечами. Начальник технологического отдела посмотрел – поскреб с сомнением в затылке: чертеж-то пришел от конструкторов из отдела главного механика завода. Вызвали автора чертежа, женщину-конструктора. Она, натурально, в крик: «Да я!.. Да у меня!..» Николай Иванович на своем стоит. На другой день принесла конструктор справочник, посчитала: «Ой, правда, зуб лишний!.. Как же это…» Так ведь Николай Иванович учился в старой профтехшколе, да модельщиком проработал лет 40, человек был грамотный, интеллигентный, книги читал. А мельницы строили и модули шестерен рассчитывали (да и не рассчитывали, не умея считать, а чутьем угадывали) неграмотные мужики, которые, вроде, только и умели, что топор в руках держать.

Так-то вот с плотничным мастерством было.

Лес в России был основным, а долгое время и практически единственным строительным материалом: постройки из дикого камня и кирпича в допетровской России были единичны. Тем более преобладающей была роль дерева как строительного материала в деревне. Естественно, что это требовало множества плотников. Хотя каждый мужик умел топор в руках держать, но все же такое ответственное дело, как строительство избы, доверял профессиональным плотникам; да и времени у него на эту длительную работу не было. По всей России славились плотники вятские, калужские, «галки», т. е. плотники из Галицкого уезда Костромской губернии, и рязанские, отчего рязанцы даже получили прозвище «Рязань косопузая»: заткнутый за опояску плотника топор оттягивал ее, и живот казался скошенным. Но во множестве уходили плотники-профессионалы и из других местностей.

Так, из вологодских волостей Васьяновской, Шапшенской, Кумзерской в середине XIX века уходило в Петербург и Новгород до 3500 плотников. Очень много плотников было и в Петербургской губернии, главным образом в Петербургском и Лужском уездах. Здесь в начале ХХ века большинство плотников работало от подрядчика с платой от 50 копеек до 1 рубля 50 копеек в день, а хороший плотник получал до 2 рублей в день. Самостоятельные плотники в артелях в 5–10 человек за зимний сезон получали по 40–60 рублей, те же, кто работал круглый год (их было немного), получали по 200–400 рублей в год. Артельные плотники зарабатывали и жили лучше несамостоятельных: брали они за работу немного дешевле, чем подрядчики, а потому не терпели недостатка в заказах, а прибыль, которая шла бы подрядчику, оставалась в их карманах. В Лужском уезде плотничало около 1000 дворов, причем суммарный заработок доходил примерно до 70 тысяч рублей в год, но большинство плотников здесь работало в одиночку, лишь изредка соединяясь в артели. Артель, уходившая на 40–50 верст от дома, избирала «хозяина», рядчика, который договаривался о цене, а остальные члены получали от него харчи и 10–20 рублей в месяц. При чисто артельной организации избирался староста, а заработок делился поровну. В Черноземной области плотничество преобладало в деревообделочном производстве. Плотники здесь были повсеместны, в каждом селении, а в некоторых деревнях все поголовно плотничали. В Воронежской губернии в начале ХХ века плотников работало до 12 тысяч, не считая уходивших в города и другие губернии, а таких было более 4000. Столько же плотников и в других губерниях Черноземной области. Все они не порывали связи с землей и на лето возвращались в деревни.

При строительстве деревенской ли, городской ли избы артель плотников жила в доме хозяев и на их харчах. После каждого этапа работы устраивались «вспрыски». И горе было хозяйке, которая поскупится на пищу или угощение: как любые досужие, умелые люди, владевшие ремеслом, плотники считались «знающими», т. е. водившимися с нечистой силой. Долго ли до греха! И в самом деле: подложат плотники при сборке избы маленький камешек или щепку в паз, под мох: конопать, не конопать – все равно из угла зимой дуть будет. Или заложат в паз под верхнее бревно, уже на чердаке, горлышко разбитой бутылки, и в ветреные дни такой вой и свист на чердаке будет, будто там домовой со скуки воет, беду на хозяев накликает.

Как очень опытные работники, плотники нанимались также к лесопромышленникам для сортировки леса, а иногда, по заказу лесопромышленников, прямо в лесу рубили срубы, затем продававшиеся нуждающимся и перевозившиеся в разобранном виде. Плотнику на Руси всюду дело находилось.

Рис. 6. Долото

Рис. 7. Скобель

Рис. 8. Медведка

Рис. 9. Черта

Рис. 10. Уровень

Рис. 11. Способы рубки

Рис. 12. Способы сращивания бревна

Рис. 13. Курицы кровли

Рис. 14. Охлупень

Рис. 15. Изба-истопка

Рис. 16. Изба с прирубом

Рис. 17. Изба-связь

Рис. 18. Пятистенок

Рис. 19. Шестистенок (крестовый дом) со стропильной кровлей

Рис. 20. Красный угол

Рис. 21. Бабий кут

Рис. 22. Коник

Рис. 23. Печь на опечке, с голбцем, печным столбом, воронцами и полатями

Рис. 24. Колесо и механизм водяной мельницы

Можно торговать лесом-кругляком, чтобы не морочить себе голову его распиловкой. Так и делали в советской стране: хотя и дешево, зато без хлопот. Выгоднее торговать пиленым лесом, а проклятый собственник за копейку душу черту готов продать, а не то что бревно на сортаменты распустить. А потому в устьях больших сплавных рек, при торговых портах, во множестве стояли лесопильные заводы. Это так говорилось: завод. На самом деле, на берегу ставились ряды высоких бревенчатых козел, метра два с половиной высотой, либо же в земле рылись ямы такой же глубины. Бревно укладывалось на козлы или на край ямы, один пильщик стоял внизу, а другой – наверху. Вот и весь завод.

Впрочем, пилить лес стали сравнительно недавно: в XVIII веке, когда Петр I ввел в употребление продольные пилы. До того бревно раскалывали, и топорами из двух половинок вытесывали две доски. Так доски и называются до сих пор в России тесом, хотя уже давно никто их не тешет.

Продольная пила мало похожа на знакомую многим поперечную двуручную пилу. Прежде всего, у поперечной пилы зубья в виде равнобедренного треугольника, а у продольной пилы зуб представляет собой неправильный остроугольный треугольник, наклоненный немного в сторону рабочего хода. Поэтому пилит продольная пила только в одну сторону, а обратный ход холостой. Полотно продольной пилы длинное, около двух метров, и к рабочему концу сужается. Ручки у нее развернуты поперек полотна и выступают с двух сторон, чтобы можно было ухватиться обеими руками.

Рис. 25.

1) пила продольная и поперечная;

2) зубья пилы поперечной и продольной

Верхний рабочий только поднимал полотно вверх, его ход был холостой. Нижний пильщик тянул пилу на себя и резал бревно. Сделав короткий распил, слегка вгоняли в него деревянный клин, чтобы пилу не зажало, и продолжали пилить, все время подавая бревно вперед. И так целый рабочий день, а он был ой какой долгий. И не потому, что владельцы этих лесопилок были такие жестокие эксплуататоры, а потому, что работа была сдельной и копеечной, и пильщики, чтобы заработать, сами заинтересованы были в долгом рабочем дне. Конечно, можно было бы повысить плату рабочим, но тогда вздорожала бы доска, а ведь ее покупали и простые люди, хотя бы и крестьяне-столяры и мебельщики либо судостроители. В утешение рабочим-пильщикам весь горбыль, то есть неправильной формы окраинки бревен, поступал в их пользу и давал небольшой дополнительный доход. Работа ведь действительно была утомительной и однообразной: пильщики говаривали, что кабы подмышки у них были чугунные, то давно бы стерлись. Каковы были выработка и заработки пильщиков, можно увидеть из данных по Вологодской губернии 40‑х годов XIX века, где работа с древесиной была самым распространенным видом заработков крестьян. Здесь сплав пиленого леса производился главным образом в Яренском уезде. За каждую доску 2 пильщика получали 60–70 копеек ассигнациями (15–20 копеек серебром). Из бревна выпиливалось две доски. С 1 января по 1 мая два человека напиливали до 300 досок и могли получить до 225 рублей ассигнациями, но так как велика была отбраковка досок, то плата составляла обычно около 170 рублей, т. е. по 85 рублей на человека. Горбыли продавались по два рубля серебром за сотню, что также давало еще рублей шесть. Работали пильщики на своих харчах, что, естественно, снижало сумму чистого дохода.

Россия была едва ли не крупнейшим поставщиком пиленого леса на мировой рынок. Считалось, что в конце XIX века на каждого жителя страны приходится около 0,08–0,10 кубической сажени пиленого леса, т. е. всего выпиливалось 8–10 миллионов кубических саженей в год на сумму не менее 200 миллионов рублей. Более точны были цифры вывоза леса за границу – на 40 миллионов. Лесозаводов в 1892 г. было 617, с производительностью на 20 миллионов руб., т. е. на них выпиливалась лишь половина отпускаемого за рубеж леса, остальное же громадное количество пиломатериалов получалось ручным трудом.

Как и сейчас, лес-кругляк и лес пиленый в зависимости от размеров имел разные названия. Круглый лес диаметром в отрубе (тонком конце) от четырех вершков и выше и длиной от двух и более сажен назывался бревном. Лес диаметром в тонком конце в три-пять вершков назывался подвязником, диаметром от двух до трех вершков – накатником, а от полутора до двух вершков – жердевником. Когда бревно было распилено пополам, получались пластины, а при продольной распиловке на четыре части по двум взаимно перпендикулярным диаметрам получали четвертины. Толстое бревно, отесанное на два, три или канта, называлось балкой. Брус также опиливался на четыре канта, но был тоньше балки; например, английский брус, важный предмет экспорта, имел в сечении квадрат толщиной 8–15 и более дюймов при длине в три сажени; при толщине 8–12 дюймов он уже назывался мауэрлаттой, при стороне квадрата в 15 дюймов получали мемельский брус, или кубик. Голландский или рижский брус имели в поперечнике форму не квадрата, а прямоугольника, а нечистый дубовый или сосновый брус, обделанный на квадрат, но с остатками кантов в коре, назывался плансоном. Доски также были разных размеров и названий: решетник, чистые, или обрезные, полуобрезные, получистые, сортовки шириной в 11 дюймов, 9‑дюймовые девятки, 7‑дюймовые балансы; толстые доски от 3 до 4 дюймов назывались мадрильными и ларьевыми, толщиной в дюйм-полтора – кровельными, или перовыми, тонкие и узкие – палубник, или шалевки. Это разнообразие сортаментов и их названий – свидетельство того места, какое лесопиление занимало в русском хозяйстве, а следовательно, и в крестьянских промыслах.

Пиленый лес шел на строительства жилья, в судостроение, для изготовления мебели и тому подобное. Но лес еще и кололи. Не на дрова кололи, как можно бы подумать, а на бочарную клепку.

Бочарной, или бондарной, посуды изготовлялось в России огромное количество. В бочках шли на рынок смола и скипидар, сажа и древесно-уксусная кислота, в бочках, бочонках и кадках солили рыбу, икру, огурцы, грибы, квасили капусту и свеклу, мочили бруснику, сбывали на рынок масло растительное и коровье (коровье масло – сливочное и чухонское – и сбивали в особых бочонках – маслобойках), мед, воск, держали квасы, брагу и пиво. А ведь кроме бочек и бочонков изготовлялось еще множество иных типов бондарной посуды: кадки, ушаты, лохани и так далее – мы еще поговорим об этом в свое время. Здесь же разговор небольшой: о бочарном материале.

Вся эта бондарная посуда собирается на обручах из узкой дощечки – клепки. Лучшая клепка, конечно, дубовая; посуда из нее шла под спирт, вино, пиво; но пользовались и вязом. Сосна шла только на бочки под смолу, деготь, скипидар, а отчасти – сахар-рафинад; липа и осина шли под сахарный песок и другие сыпучие товары; липовые бочонки шли и под мед. Ольха же кололась на посуду под коровье масло. А основная масса клепки была из осины. Ее древесина в свежем виде мягкая, легко обрабатывается, высушенная – плохо гниет, в густом лесу ствол осины высокий, ровный, практически без толстых сучьев, мешающих обработке, а главное – прямослойная осина легко колется. Ведь бондарная клепка была большей частью колотой. При распиловке бревна на доски пила может пойти вкось, срезать часть волокон; такую клепку нельзя гнуть – может лопнуть, а в бочках клепка немного изогнута. Впрочем, под низкосортную посуду употребляли и пиленую клепку.

Рис. 26. Бочарная клепка

Заготовка клепки шла прямо в лесу, а инструмент был простой: топор, тяжелая деревянная колотушка да деревянные же клинья. Порезали дерево на чурбаки нужной длины – и знай себе коли. Отрубок слегка надкалывался топором, и 8‑вершковые клинья вгонялись колотушкой.

Рис. 27.

1) разделка (колка) отрубка бревна на заготовки для клепки;

2) разделка (колка) заготовки на клепку;

3) нож для раскалывания заготовок на клепку;

4) раскалывание клепки на козлах

Каждый отрубок кололся на два половинника, каждый половинник разделялся пополам на два четвертинника, а последние – на восьмеринники; каждый из восьмеринников параллельно хорде, проведенной возле коры, кололся на два гнетинника, толщиною в ширину будущей клепки, из которых и выкалывалась сама клепка. А сколько кололи – сказать трудно. Ведь учитывалась только клепка, шедшая на рынок, а многие бондари-кустари, занимавшиеся своим мастерством как подспорьем в хозяйстве, сами себе клепку заготавливали. Огромное количество клепки вывозила Россия за границу, для нужд итальянского или французского виноделия, английского или немецкого пивоварения, под засолку норвежской трески да голландской и датской сельдей. Ведь в Европе леса практически не осталось: ну где голландцам взять клепку на пивные бочки, если у них всего один заповедный Гарлемский дубовый лес сохранился, да и то такой, который в России рощицей сочтут.

Все сорта клепки разделялись на употреблявшиеся на бока посуды и на ее дно. А еще по сортам материал разделялся на шедший на экспорт и для местного, внутреннего потребления. Сортов же этих было множество. Так, для внутреннего потребления выкалывались дубовые боковник, бочковка, трость, спиртовая доска, кадушечная, или кадочник, бондарка, трехмедловка, анкер, двухмедловка; из хвойных и мягких лиственных пород выделывалась шамойка, лагунник, липка, клепчина, шуйка, денга. Доник также шел дубовый – спиртовый, тройник, четверник, и денковка, а сосновый или осиновый – безыменка. Учет производился тысячами и сотнями, но учитывали и партиями в 20 штук, на бочку, бочкарным остовом и пр. Запомнить все это невозможно, а нужно лишь понять, до какой тонкости доходило это дело.

Кололи древесину, все ту же осину, а то и дуб, на особый кровельный материал – гонт и лемех. На Руси до сих пор при реставрации небольшие маковки церквей, а то и кровли крепостных башен кроют осиновым лемехом, правда, уже пиленым. Это сравнительно узкая и короткая, длиной не более метра дощечка; иной раз для красоты она имеет фигурное окончание. Верхние концы нижнего ряда лемеха накрываются нижними рядами верхнего, и так ряд за рядом: кровля получается, как рыбья чешуя. Полежит осиновый лемех на воздухе, немного посереет, вроде седым станет: это концы волоконец торчком встали. Издалека красиво серебрится такая кровля, как будто церковная глава металлом крыта. А на самом деле – дешевая, но долговечная осина. И красить не нужно.

Гонт больше употреблялся на кровли в западных районах страны. Этот материал посложнее лемеха. Дощечки гонта тоже короткие и неширокие. У каждой дощечки одна кромка потоньше, другая потолще, и в толстой кромке выбран, выстроган узкий паз, по толщине узкой кромки. При покрытии узкие кромки вставлялись и пазы, так что каждый ряд гонта превращался как бы в сплошную монолитную пластину. А затем на него накладывали второй такой же ряд, немного сдвинув вверх, как и при покрытии лемехом.

А кололи лемех и гонт, чтобы верхний слой древесины был цельным: при пилении опять же, как и у бочарной клепки, пила может накосо срезать слой, и тогда кровля быстрее гнить начнет.

Рис. 28.

1) покрытие лемехом

2) покрытие гонтом

Лес еще и щипали. Нашему современнику трудно понять, как это – щипать лес. Щипали его на тоненькую щепу (потому она и щепа, что при расщипывании откалывался тонкий слой древесины). Щипали особый кровельный материал, сравнительно широкие и недлинные пластины, которые так и называли щепой. Этой смоленой щепой по частой обрешетке в несколько слоев крыли кровли; даже и сейчас еще можно встретить старые постройки с крышей из смоленой щепы. Было у этого материала и другое название – дрань, или дранка: ведь древесину драли, раздирали на слои. Узкой длинной дранкой предварительно также обивали стены и потолки под штукатурку, иначе она будет плохо держаться. В общем, без драни трудно было обойтись, и требовалось ее огромное количество. Кроме того, узкая ровная тоненькая дрань шла на изготовление кузовков под ягоды и грибы. Такие плотно сплетенные угловатые снизу кузова с округлой верхней обечайкой и ручкой-дужкой из более толстой щепы можно было увидеть еще в 40–50‑х годах ХХ века. Делались изредка и довольно большие невысокие кузова под всякую всячину.

Щипали дрань или щепу большим широким ножом-косарем, не имевшим узкого острия. Такие косари были в каждой избе: ими лучину для освещения и растопки печей щипали, ими бабы некрашеные полы добела скоблили. Всю щепу и дрань изготовляли кустари по лесным деревням, и сколько ее выделывалось – никому не известно. Можно только сказать, что очень много: драночные кровли можно было когда-то встретить очень часто.

Пожалуй, попутно не мешает сказать о лучине для освещения. У нас до сих пор освещение лучиной считается ярким признаком отсталости России и бедности народа. Но вот однажды на научной конференции музейных работников зажег я в затемненном зале настоящую лучину и современную парафиновую свечу со специально вытканной и пропитанной карболовой кислотой светильней (фитилем). И все ахнули: лучина-то горело едва ли ярче свечи. А дрянную сальную свечу со светильней из простой суровой нитки мне для сравнения взять было негде. Только, конечно, лучина прогорала быстрее свечи. Но демонстрировал я настоящую лучину: осиновую (лишенная смол, осина горит баз дыма и запаха), щипанную, одинаковой толщины по всей длине в ¾ аршина. Так когда-то пилились дрова: полено в 12 вершков. Получалась погонная однополенная сажень дров – четверть кубической, двухполенная – половина кубической, четырехполенная – кубическая сажень.

Россия – страна обширная. Этим можно гордиться (хотя непонятно, почему), это можно просто принимать как факт. И в то же время, в сравнении с Западной Европой, она была населена очень редко. А следовательно, перевозки грузов играли огромную роль в народном хозяйстве и должны были занимать множество рабочих рук. Но Россия славится до сих пор не только своими огромными пространствами, но и бездорожьем. И перевозки многих сотен тысяч, даже миллионов тонн грузов до появления сети железных дорог (нельзя сказать, чтобы очень уж густой) должны были осуществляться преимущественно по воде. А для этого нужно было иметь речные суда. Правда, для сплава вниз по течению некоторых товаров использовались плоты. Но грузы, боящиеся подмокания, например соль или хлеб, на плоту сплавлять нельзя. Да и грузоподъемность плота незначительна, не говоря уже о его небольшой скорости, возможности сплава только по течению и о сезонности лесосплава.

Так что в стране должно было существовать колоссальное по объемам речное судостроение. И все оно, до появления железных паровых судов, полностью находилось в крестьянских руках.

Естественно, может возникнуть вопрос: как же так, ведь построить судно, даже речное – это не то, что свалить и вывезти из леса бревно, связать и сплавить плот, это работа сложная, требующая знаний. Где же тут неграмотному крестьянину справиться с таким делом.

До известной степени такой вопрос справедлив. Но ведь до начала XVIII века, когда в России появилось морское кораблестроение, какие-то суда уже ходили по русским рекам и даже морям: и волжские струги, и поморские кочи и лодьи. Казак Семен Дежнев добрался аж до пролива из Ледовитого океана в Тихий океан. Не пешком же он шел. Значит, кто-то строил эти суда, не зная теории судостроения.

Знания, а точнее, опыт, конечно, были. И передавались из поколения в поколение. Судостроением занималось далеко не все крестьянство, а только жители приречных и приозерных селений, и промысел этот был наследственным. Так, в одной из местностей Кадниковского уезда Вологодской губернии, где речное деревянное судостроение было весьма развитым, в т. н. Троичине, включавшей 12 волостей, суда строились только в четырех. В 50‑х годах XIX века из 29 тысяч населения Троичины судостроением занималось 85 человек, составлявших всего 45 семейств. Они ежегодно производили до 35 судов на сумму от 1700 до 5000 рублей. А в конце 70‑х годов в Троичине строилось уже около 100 судов на 20 тысяч рублей.

Возле самого уреза воды из бревен выкладывали высокие клетки, на которых, обостренным чутьем угадав баланс, закладывали остов судна; это позволяло свободно работать под его днищем. Основу набора составляли копани, или кокоры, – обрубки толстых елей с частью корневищ. Выше уже говорилось, что у ели корни стелятся горизонтально, поверху, так что на сырых местах начинают выступать над поверхностью почвы. Из этих копаней и выделывались мощные форштевень, ахтерштевень и шпангоуты, путем врубки соединявшиеся огромными кованными гвоздями и скобами с толстым бревном киля и тесаными брусьями – стрингерами. Так получался набор судна, обшивавшийся толстыми досками. В носу и корме шпангоуты соединялись бимсами из бревен, и на них настилалась палуба для работы с буксирным канатом и рулем. В основе руля также была копань, продолженная брусьями и обшитая досками, а румпелем для управления служило длинное бревно. Все было мощным, несокрушимым. А затем пазы обшивки конопатились пеньковой паклей, и вся барка густо смолилась. Оставалось только спустить барку на воду. А это требовало особого чутья и умения.

Рис. 29. Барка-дровянка

Барки приходилось строить на льду, в надежде, что их поднимет полая вода. Строили по пояс сначала в снегу, а потом и в талой воде. Но строили и на сухом берегу, а затем спускали на воду. Картина жутковатая.

Как уже сказано, барка закладывалась на бревенчатых клетках, чтобы под ней можно было работать. Ряд клеток шел точно посередине барки. А по бортам ее поддерживали с каждой стороны по ряду довольно толстых кольев. Когда строительство было окончено, клетки разбирались, и барка держалась только на этих кольях. С того борта, который шел вдоль уреза воды, наклонно укладывались, концами в воду, толстые, гладко отесанные бревна: по ним барка должна была соскользнуть в воду. А затем «дядя», старший артели, выбирал двух помощников, которым можно было доверять. Они исповедовались и причащались у специально приглашенного на спуск священника, разувались и раздевались до подштанников. Даже нательные кресты снимали, чтобы ничем не зацепиться в самый ответственный момент. И, по указанию старшего, начинали через один вырубать колья с того борта, которым барка пойдет затем в воду. Наконец, оставалось три кола, на которых чудом висел борт. Помолившись и перекрестившись, они разом вырубали эти колья и стремглав бросались из-под рушившейся в воду барки. Если, конечно, удавалось выскочить. А иногда и не удавалось… Для того и причащались.

Так-то полеживал на печи русский мужичок…

Строили не только сравнительно небольшие дровянки, но и огромные, поднимавшие по 40 тысяч пудов волжские беляны и расшивы. Вообще типов речных судов было чрезвычайно много, соответственно водным системам, и назывались они тоже по речным системам и рекам, по которым плавали гусяны, коломенки, унженки, мариинки и т. д.

Рис. 30. Барка-гусяна

Рис. 31. Сойма

Характер судов соответствовал условиям плаванья по той или иной системе. Например, мариинки, эксплуатировавшиеся на быстрых порожистых реках Мариинской системы, строились, что называется, на живую нитку, практически без употреблениях железных скреп и гвоздей. Даже обшивка сшивалась вицами, гибкими толстыми прутьями. Текли мариинки немилосердно. Зато такая барка была гибкой и, изгибаясь, проскальзывала на быстром течении по гладким валунам порогов там, где барка с жестким набором и обшивкой, скрепленными железом, переломились бы или была бы пропорота камнями. По прибытии в Петербург и разгрузке эти барки продавались на лесоматериалы и дрова: не имело смысла тянуть их, пустые, бурлаками вверх против быстрого течения. И огромные волжские беляны, которыми вниз в степные районы сплавлялись лесоматериалы, также строились с минимальными затратами: конопатили их мочалом и не смолили, отчего происходит и название этих барок, и даже паруса на них были рогожными, а канаты мочальными. Их внизу их также продавали на слом. Естественно, использование железных гвоздей и скоб, с одной стороны, увеличивало бы стоимость барки, которую все равно строили на одну путину, а с другой – затрудняло бы ее разборку и снижало качество получаемого лесоматериала, что понижало бы продажную цену барки.

России было потребно колоссальное количество речных судов, и строили их по потребности. В 1839 году по т. н. Вологодской дистанции, т. е. одному из подразделений Министерства путей сообщения, было зарегистрировано построенных судов: барок две на 520 рублей (по 260 рублей), полубарок 64, по 1000 рублей, на 64 тысячи рублей, каюков 15 по 800 рублей, на 12 тысяч рублей, паузков один по 150 рублей. Итого судов 82 на 76 670 рублей. По Устюжской дистанции барок 16 по 1000 рублей, каюков 13 по 550 рублей, обласов два по 200 рублей, паузков пять по 250 рублей, всего судов 51 на 27 800 рублей. По Никольской дистанции барок 62 по 1400 рублей, каюков два по 500 рублей, всего 64 судна на 87 800 рублей. По Ношульской дистанции барок 74 по 1650 рублей, полубарок две по 750 рублей, паузков один по 300 рублей, лодок одна за 200 рублей, всего 78 судов на 123 100 рублей. По Сольвычегодской дистанции барок две по 920 рублей, полубарок одна за 800 рублей, каюков шесть по 950 рублей, всего девять судов на 8340 рублей, всего по дистанциям 284 судна. Внимательный читатель, которому не скучны цифры, заметит некоторый разнобой в цене судов одинакового названия. Это объясняется тем, что в разных местностях были разные типы судов и разные цены и на лес, и на железо, и на рабочие руки. В 1841 году в Вологодской губернии было построено 477 судов на 170 тысяч рублей серебром. А в 1851–1855 годах средним числом по губернии было построено до 200 барок, более 100 полубарок, до 15 шитиков, до 60 каюков, около 40 паузков и 65 лодок. А ведь эти годы были крайне неблагоприятны, т. к. по случаю военных действий с Англией отпуск товаров за границу был прекращен, а, следовательно, и судов для сплава товаров к Архангельскому порту требовалось меньше. Зато в 1865–1869 годах построено 3455 судов на 492 744 рублей, в т. ч. барок 721 на 257 370 рублей, паузков 732 на 3632 рублей, полубарок 75 на 14 535 рублей.

В постройке барки в это время обычно принимали участие 10 человек, получавших по 15 рублей серебром. При постройке полубарки или каюка пять человек получали по 15 рублей, за карбас один человек получал 8 рублей, за лодку – 3 рубля серебром. Если вычесть отсюда стоимость леса и других материалов, то, по мнению осведомленного современника, окажется, что «выгода крестьян-судостроителей незначительна в сравнении с трудом».

Барки строились из хозяйского либо из своего леса. В первом случае стоимость судна была от 120 до 150 рублей, во втором – 230–240 рублей. В обоих случаях на члена артели чистого дохода выходило до 10 рублей, а так как работы велись примерно 60 дней, то на день приходилось около 17 копеек серебром, а часто менее того. «Только необходимость иметь деньги <…> для уплаты податей, совершенное отсутствие других зимних занятий, расчет, чтобы лошадям дать зимой какую-либо работу и наконец желание полакомиться более вкусной пищей с треской и постным маслом и изредка иметь водку, принуждают крестьянина браться за постройку барки. Самая постройка не тяжела, говорят крестьяне, но возка леса из сузема мучительна. “Работа труженная тогда, – говорят они, – в поту каждый день по самую рубашечную завязку! Кабы не были пьяницы, Христу были бы помощники!”»

Деревянным речным судостроением продолжали в широких размерах заниматься и в начале ХХ века, когда деревянную барку начали вытеснять железные баржи. В 77 селениях Череповецкого уезда Новгородской губернии более 1400 крестьян издавна занимались им, не отрываясь от земледелия. Барки, полулодки и мариинки строились по заказам. За сезон с октября до вскрытия рек судостроитель зарабатывал от 40 до 80 рублей на своих харчах. При постройке унжаков (унженок), мариинок, полубарок, полулодок, барок и других судов длиной в 15–20 сажен работали артели в шесть человек; более мелкие суда длиной в 4–6 саженей строили двое, а одиночки готовили долбленки или небольшие лодки из досок. Тогда же в Холмском уезде Псковской губернии суда строили свыше 1000 рабочих, около 5 тысяч – в Новгородской губ. Главный же центр местного судостроения в Озерном крае был Вытегорский уезд Олонецкой губернии. В основном здесь строили мариинки. Постройка обходилась в 400–500 рублей. Занимались в этом районе судостроением также жители прибрежий Онежского и Ладожского озер и р. Свирь. Земледелие и скотоводство играли здесь второстепенную роль, кормили крестьян только рыболовство и лесные промыслы. Лесные заготовки привлекали около 25 тысяч человек и давали заработок до 800 тысяч рублей. Второе место после Вытегорского уезда занимал Каргопольский. В основном здесь строили карбасы в 40–50 рублей. А вот в промышленной Петербургской губернии деревянное судостроение в начале ХХ века было скромных размеров. В Новоладожском уезде работали всего 60 человек, зарабатывая более 20 тысяч рублей, а в Гдовском уезде суда строили только в с. Подлипье. Заработки здесь были ниже – в среднем около 100–150 рублей на человека. Строились здесь простые барки под дрова и хлеб. Довольно много, на 50–60 тысяч рублей, строили судов в Череповецком уезде Новгородской губернии. В Псковской губернии барки-овсянки и дровянки строились в Холмском, Торопецком и Великолуцком уездах, а всего в губернии производилось в начале ХХ века до 300 судов стоимостью от 100 до 300 рублей. В общем, строились суда везде, где был лес и было речное судоходство: крестьянин всюду искал приложение своим трудовым рукам.

Многие читали о долбленых лодках-однодеревках. Но уже несколько десятилетий, как прекратилось их строительство. А строились они из толстой осины либо тополя, которые долго приходилось искать в лесу. Повалив дерево, мужик вырубал кряж нужной длины, сажени в две – две с половиной, и вывозил домой. Там окоренный и слегка обтесанный ствол долго сушился в тени, под навесом, или в северном крытом дворе. Затем приходило время его обработки. Сначала будущую лодку начисто обтесывали топором, придавая ей нужную форму. А форма эта была замысловатая: вверху от приподнятых заостренных носа и кормы заготовка к середине поднималась горбом. Затем лодочник буравчиком по всей площади заготовки сверлил отверстия на ту глубину, какой толщины он собирался сделать днище и борта, и загонял в них палочки-маячки. Маячки размещались по всей поверхности довольно часто, сантиметров через 30, а нужны они были для того, чтобы, когда лодку будут долбить, вовремя остановиться, не продолбить заготовку насквозь. Затем теслом начерно выбирали древесину и начисто отделывали нутро лодки долотом и стамеской. Получалось что-то вроде заостренной по концам и немного срезанной сверху трубы.

После этого наступал самый ответственный момент: нужно было развести борта вширь. Поднятую на козлах лодку наливали водой, и, разложив под ней во всю длину невысокий огонь, калили на нем большие камни-голыши, которые клещами опускали в воду. Сильно нагревалась, вода даже кипеть начинала. Наружные слои дерева над огнем ссыхались, а внутренние – распаривались и разбухали. Древесина начинала незаметно коробиться, разворачиваться. Распарив древесину, между будущими бортами вставляли толстые упругие еловые сучья – все длиннее и длиннее. И если операция проводилась осторожно и медленно, постепенно из такой трубы получалась довольно широкобортная лодка. Ну, а случалось, что получались только дрова, если корпус трескался. Впрочем, если трещина была небольшой, можно было стянуть ее в носу и корме железными скобами, но это уже не то.

Рис. 32. Лодка-однодеревка (долбленка)

Еще во время долбления изнутри по всему днищу и бортам на некотором расстоянии оставлялись невысокие выступы древесины, в которых прорезывались проемы. Получалось как бы несколько поясов деревянных скоб. В разведенную лодку на эти скобы накладывались довольно толстые изогнутые еловые сучья и накрепко привязывались к ним: получалось что-то вроде корабельных шпангоутов. Так лодка и сушилась, опять в тени, чтобы не треснула от солнца. Оставалось только густо просмолить ее кипящей смолой изнутри и снаружи, предварительно прогрев дерево огнем.

Если строитель не мог найти в лесу дерево подходящей толщины, лодка получалась хотя и довольно широкая, но низкобортная. Тогда приходилось на борта сверху нашивать по доске, чтобы увеличить вместительность.

В литературе долбленые лодки-однодеревки часто называют душегубками: будто бы они были такие узкие и неустойчивые, что при неловком движении опрокидывались, и человек падал в воду. Возможно, где-нибудь и долбили такие лодчонки, просто обтесав ствол и не разводя бортов. Все может быть. Но те лодки, приемы изготовления которых здесь описаны, были чрезвычайно вместительны и устойчивы. На них не только по несколько человек вмещалось, но даже перевозили с заречных покосов целые копны сена, а на заречные пастбища – коров. А уж неуклюжей коровы животного нет. В детстве мы устраивали на таких лодках «морские бои»: вдвоем-втроем в лодке старались ударить носом лодку «противника» в борт так, чтобы стоящие в ней гребцы вылетели в воду. И вылетали. А вот опрокинуть «вражескую» лодку не удавалось!

А уж легки они были на ходу, а уж управляемы! Гребли на них двуперым веслом, с двумя лопастями, а частенько, сидя на самой корме, и одноперым, с одной лопастью. При охоте на уток или при ловле щук на дорожку (шнур с блесной тянули за лодкой, а спиннингов мы еще не знали) гребец работал одной рукой, закладывая веретено весла в сгиб руки возле локтя, а другая оставалась свободной для ружья или дорожки. И сети с лодки ставили, управляясь с веслом одной рукой, и «ботали», пугая рыбу ударами длинного шеста с жестяным раструбом на конце и загоняя ее в сети. Правда, для этого нужны все же сильные мужские руки: мальчишеская рука быстро уставала. Разумеется, никто одноперое весло с борта на борт не перебрасывал: после сильного гребка лопасть слегка поворачивали в воде обратно, и хорошо управлявшаяся лодка сразу же выправлялась на курсе. Тех, кто греб то с одного борта, то с другого, поднимали на смех.

А управляемыми и легкими эти лодки были потому, что весили они немного. Вполне солидного размера долбленку, в которой свободно сидели три человека, я лет в 12–13 легко вытаскивал на берег и опрокидывал.

Таких лодок теперь нет уже. Да и мастеров, способных сделать их, уже нет. Да и дерева подходящего в нынешних лесах, пожалуй, не сыщешь.

Среди кустарных промыслов России главнейшее место занимали деревообделочные ремесла, а в числе последних одно из ведущих мест принадлежало санному да экипажно-колесному, существовавшим повсюду: водные пути сообщения не везде были, а зимой русские реки в старину имели обыкновение замерзать. Однако некоторые губернии выделялись особо, отличаясь или качеством изделий, или объемами производства. Так, на Северо-Западе лучшими считались экипажи из Каргопольского уезда, особенно сани «для легкой езды» с их тщательностью и изяществом отделки. Стоили они до 20 рублей и более. В Новгородской губернии экипажным промыслом занимались в основном в Валдайском, Боровицком и Череповецком уездах, в Псковской – в Холмском уезде, в Петербургской – в Лужском и Новоладожском. В последнем этим промыслом было занято в начале ХХ века более 100 человек, зарабатывавших в год до 9000 рублей. В Приуральском районе экипажный промысел был развит чрезвычайно сильно, особенно в Вятской губернии; именно на нее приходилось наибольшее количество экипажников из всех губерний Европейской России – 13 270 человек в 1910 году. В Пермской и Уфимской губерниях их было немногим более 3 тысяч.

Вятские кустари-экипажники Малмыжского, Котельнического и Нолинского уездов выделывали преимущественно недорогие крестьянские дровни и розвальни. Их заработок в год составлял 25–40 рублей. Выделкой одних только кузовов занимались мастера Вятского уезда, в Троицкой волости, в деревнях Есауловой, Галках, Головановой, Репах, Марьиной и Садоковой. Кузова делались разные, ценой от 3 до 30 рублей. Тележным промыслом повсюду занимались санники, остававшиеся на лето без работы, т. к. с Масленицы спрос на сани падал. Наибольшее количество ходовщиков, изготовлявших основание колесного экипажа, ходы, т. е. оси вместе с соединяющими их дрожинами, было в Вятском, Нолинском, Елабужском и Сарапульском уездах, преимущественно в нескольких волостях. Дневной заработок ходовщика, делавшего только одни деревянные дроги, составлял 20–30 копеек., а годовой, при 150 рабочих днях, – 40 рублей. В более благоприятных условиях находились ходовщики, занимавшиеся оковкой ходов, для которых они покупали готовые колеса, но все-таки это уже были металлообработчики.

Но более всего славилась производством разного рода экипажей Казанская губерния. Недаром же бытовала детская считалка: «Ехал Ваня из Казани, полтораста рублей сани, восемьсот рублей дуга, мальчик девочке слуга». Правда, по числу кустарей-экипажников (3751 человек) она занимала четвертое место: на первом была Вятская (13 270 мастеров), на втором – Курская (5318), на третьем – Пензенская (4296) губерния. Казанские сани, возки и тарантасы с давних времен были известны по всем приволжским и многим центральным губерниям. Промысел этот был развит в Казанском, Свияжском, Козьмодемьянском, Лаишевском, Мамадышском и Царевококшайском уездах. Лучшие изделия готовились в селах Чебаксе, Борисоглебском, Поповке и деревне Большие Добрышки Казанского уезда. Из других губерний Поволжья экипажный промысел встречался в Саратовской, а именно в Кузнецком уезде, в Дубровской и Наскафтымской волостях, а также в Хвалынском и частью Вольском и Сердобском уездах. В Саратовской губернии кустарей-колесников, тележников и пр. насчитывали 2377 человек. В Симбирской губернии промысел существовал главным образом в Карсунском, Алатырском и Сызранском уездах, начитывая до 2,5 тысяч человек, с суммарным заработком до 110 тысяч рублей. В Самарской губернии промысел был развит сравнительно слабо, в основном в Дымской волости Бугульминского уезда, где имелось до 400 тележников и санников.

Промысел этот не только не падал, но постоянно увеличивался, поскольку у кустарей не было конкуренции фабричного производства. Наиболее обеспеченное положение было у ободников, среди которых конкуренция была незначительна: производство ободьев само по себе было делом дорогостоящим, требовавшим мастерской с парником, стоимость которых доходила до 120 рублей. Наименее обеспечены были колесники, покупавшие сырье и ободья; к тому же промысел их находился в руках скупщиков. Производство самих экипажей и телег занимало среднее положение, причем мастера обычно имели дело непосредственно с потребителем. Тележный промысел был развит менее чем ободный, колесный и санный. В основном он существовал в Казанской и Симбирской губерниях. Обычно кустарь успевал сделать одну телегу за 3–4 дня и продавал ее за 4–5 рублей; материал ему обходился в 2 рубля 50 копеек, т. е. зарабатывал он за эти 3–4 дня от 1 рубля 50 копеек до 2 рублей 50 копеек. Кустари, работавшие ободья, колеса, экипажи и сани, зарабатывали около 4 рублей в день, что было недостижимо для тележников. Телеги делались с апреля по сентябрь, а в редких случаях мастера начинали работать в феврале-марте. Тележники не теряли связи с земледелием, а промысел имел семейный характер. Это был чисто мужской промысел, поскольку он требовал значительной физической силы: мальчики начинали работать с 15 лет.

Помимо физических усилий, промысел требовал и определенных навыков. Наиболее незамысловатым изделием были крестьянские сани – дровни и розвальни, которые не требовали покупки дополнительных материалов, за исключением гнутых полозьев, производившихся большей частью специальными мастерами; впрочем, иногда полозья гнули и сами санники. В пару полозьев вдалбливались на шип короткие вертикальные копылья, на которые, также на шип, накладывались горизонтальные накопыльники. И каждая пара через накопыльники связывалась вязками, толстыми черемуховыми или березовыми вицами; наиболее мощные вязки были в верхней части загнутых полозьев, головках, или, как неделикатно выражались мужики, – говеннике (лошадь, оправляясь на ходу, пачкала головки саней). К передней паре копыльев веревкой привязывали оглобли. Так получались дровни. Но для перевозки людей или объемистых грузов они были неудобны. На задние концы накопыльников накладывали поперечный брус, далеко выступавший за пределы саней, и к нему и головкам крепились отводы, тонкие упругие жерди; они увеличивали емкость саней, например при перевозке сена или соломы, и предохраняли груз и ноги седоков от ударов на раскатах, натертых до зеркального блеска и заледенелых поворотах. Чтобы сани не раскатывались, снизу к полозьям пришивались длинные железные полосы – подрези: это повышало качество саней, но и удорожало их. На накопыльники иногда ставили большую, плетеную из ивового прута продолговатую корзину – кошеву. А чаще пространство между отводами и накопыльниками затягивали веревками или зашивали лубом либо толстой дерюгой: так получались удобные вместительные пошевни. Сзади к пошевням для удобства ездоков иногда крепили невысокую наклонную спинку и ставили на накопыльники легкий лубяной или дощатый кузов; спинка закреплялась, а седоки предохранялись легкими отводами, шедшими наклонно вперед… Если же кузов покрыть сверху на легких деревянных дугах из прутьев кошмой, кожей, либо просто дерюгой или рогожей, т. н. болочками, или волочками – получалась известная всем понаслышке кибитка.

Рис. 33. Дровни

Рис. 34. Розвальни

А дальше шли уже дорогие ковровые сани для пассажирской езды: вместительные, обшитые недорогим ковром, с меховой полостью, прикрывавшей ноги пассажиров, с козлами для кучера. И уж совсем дорогими были городские санки, на легких железных, широко расставленных полозьях и высоких изогнутых накопыльниках, с узким кузовом, козлами и прикрывавшим их изогнутым железным козырьком.

Намного сложнее крестьянская телега. Кованые железные либо деревянные (дубовые, вязовые и даже березовые) оси скреплялись железными полосами с высокими подушками из брусьев. Передняя подушка была разрезной. На обе ее части сверху (на нижнюю) и снизу (на верхнюю) нашивались два широких железных кольца с перемычками, скользившие одно по другому при поворотах; в верхнее вклепывался толстый железный стержень, шкворень, а в нижней подушке было отверстие для него. Благодаря подвижности обеих частей повозка могла поворачивать. Оба хода соединялись двумя вдолбленными в верхние части подушек толстыми брусьями-дрожинами. На концы осей ступицами надевались колеса, высокие на задний ход, низкие на передний, чтобы при повороте они подвертывались под дрожины; затем надевались толстые железные шайбы и все закреплялось проходящими через концы осей толстыми чеками. Но предварительно с внутренней стороны ступиц передних колес надевались железными кольцами оглобли, а с внешней – веревочные, кожаные или толстые проволочные тяжи, шедшие к передним концам оглобель и раскреплявшие их. На ходы накладывался почти плоский дощатый кузов, обведенный рамой-облучком. Впрочем, эксплуатировались и повозки без кузова: бочки водовозов и золотарей, лежавшие на дрожинах, и пр. Дрожины могли быть очень длинными: так получались роспуски, или долгуша, повозка для перевозки длинномерных грузов и… пассажиров, которые сидели боком к движению, свесив ноги.

Рис. 35. Дроги

Рис. 36. Тарантас

Кроме водовозок и роспусков были и другие виды телег: грабарки с длинным, сильно суживающимся книзу ящиком для земли (они легко разгружались при опрокидывании), бестарки с длинным широким кузовом для легких насыпных грузов, прежде всего зерна, и пр. Без дорог ездили даже на «беде» – передке телеги, на котором укрепляли небольшой плетеный кузов. Учитывая особенности путей сообщения и потребности, русский народ выработал большое количество повозок разного типа.

Крестьянская телега – очень некомфортабельный экипаж, особенно на мощенных булыжником шоссе и городских, мощенных торцами улицах: каждая рытвина больно отдавалась в костях. Для поездок по городу и на небольшие расстояния за город использовали более удобные небольшие дрожки: легкий низенький кузов стоял не на ходах, а на лежавших поверх них многочисленных тонких гибких дрожинах, смягчавших толчки. Дрожки могли снабжаться жестяными крыльями для защиты от пыли и грязи, коваными подножками. А на дальние расстояния в России ездили в тарантасах. На длинных гибких дрожинах ставился плетенный из ивняка и обшитый изнутри или только по кромкам конской, коровьей или лосиной шкурой кузов, формой напоминающий детскую ванночку: задняя часть повыше, полого понижается к середине, чтобы удобно было влезать в кузов, а вперед снова повышается, и здесь сверху накладывается доска с мягкой обшивкой – козлы для кучера, ставившего ноги на передние концы дрожин. Сзади в кузове было также невысокое сиденье-доска для пассажиров, но обычно в кузов наваливали сена, а то и стелили тюфяк и ехали полулежа. Даже на очень плохой дороге удобно было покачиваться в тарантасе, и если путь был неблизок, незаметно подступала дрема. Хорошие тарантасы снабжались и жестяными крыльями, и коваными подножками, и даже подъемным кожаным верхом, фордеком, а сзади кузова на дрожинах оставалось место для багажа.

А дальше шли уже щегольские экипажи для больших господ: полурессорные и рессорные коляски, ландо, ландолеты, кабриолеты, купе, кареты, дормезы, берлины. Делали их крепостные каретники для своих бар, а еще чаще – дорогие городские каретники в прославленных мастерских.

Дерево – материал пластичный, податливый, его можно не только тесать, пилить, колоть, щепать, резать, точить, но и гнуть. Гнутое дерево почти исключительно шло на транспортные нужды. Гнутыми были дуги в оригинальной русской упряжи (на Западе дуги не употреблялись), колесные ободья, санные полозья. Гнули и щепную мелочь – коромысла, на которых бабы воду носили, а когда стали производить гнутую «венскую» мебель, воспользовались старинным ремеслом гнутья дерева.

Естественно, что для гнутья подходило не всякое дерево, а только вязкое: вяз, ильм, осокорь, ива. Кряжи, на которые резалось дерево, только кололись на «колы» – пластины: пиленые пластины могли оказаться косослойными и лопнуть при изгибании. Начерно обтесанную и высушенную в тени пластину требовалось распарить. Там, где мужик занимался этим делом постоянно, в виде промысла, он устраивал себе специальную мастерскую. В обрывистом берегу речки или озера копалась небольшая пещерка и устраивалась землянка; в ней ставился котел, над ним – жердяные колосники, на которые укладывался распариваемый материал, разводился огонь, и землянка закрывалась, чтобы не выходил пар. Более солидные, специально построенные «парницы» с печами представляли собой небольшие избушки. А кому не на что или незачем было строить парницу, обходились банями. Но парить дерево все равно было необходимо: это только медведь в лесу гнет дуги – не парит, а сломает – не тужит. Знамо дело, медведь дерево не покупал.

Незамысловатым было и устройство для гнутья дерева. В землю на большую глубину вкапывался мощный стул, толстый обрубок дерева, в который сверху вдалбливалось несколько прочных толстых дубовых пальцев. Поблизости, также на вкопанном глубоко в землю столбе, устраивался горизонтальный ворот. Распаренный брус закладывался между пальцами стула, за конец его привязывалась крепкая веревка, и ее наматывали на ворот, медленно изгибая брус.

Согнутые пластины окончательно обтесывались топорами, сглаживались скобелем, после чего ивовые и осокоревые дуги поступали резчикам для изготовления мелкого узора полукруглыми стамесками, или, при забраковке (сучок попался и т. п.) – в окраску; вязовые и ильмовые дуги полировались и покрывались лаком. Артель из трех рабочих могла в день согнуть 15–20 дуг, а резчики приготовляли узор на одной-семи дугах в день, расписные же дуги приготовлялись семь штук в неделю. В торговле были известны дуги курские и белгородские, прочные и изящной отделки, особенно изготовлявшиеся в слободе Крутой Лог и деревне Кривцовой; козьмодемьянские, муромские, лукьяновские, медынские (ступинские и незамаевские – более простые и дешевые), костромские и ярославские; различались дуги и по величине и весу: более легкие городские, или экипажные, ямские, крестьянские и ломовые.

Рис. 37. Дуга

Рис. 38. Тележное колесо

Сколько дуг требовалось России с ее многомиллионным крестьянством, обозами и разного рода экипажами – одному Богу известно.

Еще больше требовалось России тележных колес: на каждую дугу по четыре, да еще добавим экипажи в дышловой запряжке без дуги, да еще учтем, что век деревянного колеса на русских дорогах был гораздо короче, чем у дуги. В конце XIX века считалось, что в Калужской губернии работают 530 колесников, выпускающих продукции ежегодно на 279 тысяч рублей, в пяти уездах Курской губернии 435 рабочих выделывали на 127 тысяч, в Екатеринбургском уезде Пермской губернии выпускали колес на 146 тысяч, в Казанской губернии работали 315 колесников и т. д. В отличие от Европы с ее составными ободьями, русские колеса имели обод целиковый, гнутый – дубовый, ясеневый, берестовый, а кое-где даже осиновый. Косяковые, т. е. составные колеса у нас были только под артиллерийские орудия. Для большей прочности ободья ошиновывались железом – шинами, но это уже было дело кузнеца. Колесники приобретали ободья от самих ободников либо от скупщиков. В с. Державино Казанской губернии, где все население было ободниками, существовало даже разделение труда: вырез для ободьев приготовляли «тесари», распаривали его в парницах «выпарщики», гнули выреза на гибалах «закрепщики», а связывали готовые ободья толстыми лыками «вязальщики». Хороший рабочий приготовлял в день на парнице до 12 плах, а два человека с лошадью сгибали в три дня до 20 ободьев.

Ступица для колеса приготовлялась из дуба, березы, предпочтительно свилеватой, береста, изредка из ольхи, а для дорогих экипажей – из ясеня. Мастера покупали колоду на четыре ступицы (колеса так и продавались «станами» по четыре колеса), резали на части, оболванивали топором и обтачивали на довольно примитивном станке с ножным приводом. Спицы в хороших колесах тоже делались дубовые или ясеневые и обделывались на особом станке – скамейке. Нередко спицы покупались готовыми у рабочих, выделывавших в день до 300 штук прямо в лесу. Спицы набивались в ступицу, а затем на особом станке, «лаве», вроде широкой скамьи, на них «накатывался» обод с прорезанными для шипов отверстиями. Концы ободьев накладывались друг на друга в ус и скреплялись крепкими деревянными шпильками. Затем уже сверлилось отверстие в ступице для оси, для экипажей с железными осями в ступицу вставлялась железная втулка, а ступица обтягивалась железными обручами. Учет и продажа готовых колес, как и ободьев, производились «скатами», или «станами» в четыре колеса: два больших задних, два меньшего диаметра передних, либо же «полустанами», по два колеса одного размера. Один кустарь в течение рабочего времени, составлявшего в году около 120 дней, выделывал 45–50 станов колес, или одну-две штуки в день, но при хорошо организованное специализированной работе можно было изготовить и четыре-пять колес. Чистый заработок колесника составлял 25–50 % от валового дохода.

Колесники встречались повсюду. Например, они были во всех уездах лесной Вятской губернии. Промысел здесь разделялся на заготовку материала для ободьев, спиц, ступиц, которой занимались жители лесных местностей, на гнутье ободьев и сборку самих колес. Работать колеса начинали в марте и заканчивали в сентябре, т. е. работа шла в сезон колесной езды. Но были колесники, работавшие с Нового года и заканчивавшие в мае или июне, к сельскохозяйственным работам. Наконец, были и круглогодичники: только там, где был мал душевой земельный надел. Но большей частью кустари обрабатывали свою землю сами, бросая ремесло на время полевых работ. Производство это требует большой физической силы, отчего занимались им только мужчины. Наиболее обеспеченное положение было у ободников, среди которых конкуренция была незначительна: производство ободьев само по себе дорогостоящее, требующее мастерской с парницей, стоимость которых доходила до 120 рублей. Средний заработок колесника за шестимесячный период не превышал 20–25 рублей на человека. Наименее обеспечены были колесники, покупавшие сырье и ободья, а промысел их находился в руках скупщиков. Заработок ободника, не попадавшего в кабалу к скупщику, равнялся 1 рубль в день, но если материал приобретался в кредит, то он снижался.

Экипажное дело статистики старого времени нередко включали в состав столярного промысла. Но все же преимущественно столяры делали мебель, оконные рамы, двери. Отдельно в рамках столярного промысла существовал промысел щепной – изготовление необходимых в хозяйстве, особенно крестьянском, дешевых и простых изделий: деревянных лопат, граблей, вил-тройчаток для сена и т. д. и т. п. Занимались столяры и изготовлением деревянных крестьянских сох, косуль, плугов, борон. Однако как самостоятельный, такой промысел современниками не выделялся: вероятно, эти, довольно грубые вещи делались изредка, по заказу, а то и сами крестьяне занимались их изготовлением в случае необходимости. Впрочем, цены на сохи известны: в конце XIX в. стоили они от 1 рубля 25 копеек до трех рублей.

Естественно, что мебельное производство, требовавшее значительной квалификации и высокого качества изделий, было развито, прежде всего, в окрестностях больших городов: деревня обходилась минимумом простейшей мебели. И вполне естественно, что мебельное производство было весьма развито в Петербургской губернии: столица и ее пригороды были важными потребителями продукции. Здесь были распространены небольшие заведения, вырабатывавшие в год изделий на 1–1,5 тысячи рублей. Особенно славились охтенские мастера. Средний заработок их составлял 15–20 и даже 30–40 рублей в месяц. Но еще более зарабатывали скупщики и торговцы: разница в ценах в мастерской и в магазине доходила до 50 %. Среди столяров-мебельщиков Петербургской губернии были не только белодеревцы, выпускавшие дешевую простую мебель из сосны и березы, покупавшуюся малоимущим населением, но и искусные краснодеревцы и даже чернодеревцы, вырабатывавшие изящные изделия из ценных привозных пород (или имитировавшие их) и украшавшие инкрустацией черепахой, слоновой костью, перламутром, маркетри (мозаика из тонкой фанеры ценных пород), бронзовыми накладками, золочением и пр. Зато рядом, в Новгородской губернии, производились только предметы, покупавшиеся крестьянами: простая мебель, рамы, двери и пр. В пригородных волостях Устюжского уезда столярные изделия изготовлялись на вывоз в другие местности и даже в Кострому, причем еще в середине XIX в. мебели вывозилось на 10 тысяч рублей.

На Урале и в Приуралье среди деревообделочных ремесел мебельно-столярный и соседствующий с ним токарно-резной промыслы находились на первом месте. В Вятской губернии мебельный промысел существовал издревле, но был ориентирован в основном на грубую, незатейливую мебель. В начале XIX века житель Вятки Титов для меблировки нового дома пригласил из Казани какого-то немца-мебельщика, который взял на обучение из ближайших деревень несколько крестьян-древоделов, и промысел стал распространяться. Известны и имена первых хороших вятских мебельщиков: И. Рудин из д. Сватковской Пасеговской волости, А. Федоров из д. Малые Кущевы Щербинской волости, учившиеся у немца на Хлыновке, и др. По обследованию 1892 года в шести уездах – Вятском, Орловском, Нолинском, Уржумском, Малмыжском и Елабужском, изготовлением мебели было занято 2037 человек, к 1915–1917 годам цифра эта возросла до 4500, а всего в Вятской губернии столярно-токарным промыслом было занято 9,5 тысяч человек. В Уфимской губернии столярный промысел встречался в Уфимском, Бирском и Стерлитамакском уездах, в Оренбургской – в Оренбургском и Верхнеуральском уездах, в Пермской губернии – прежде всего в Екатеринбургском и Пермском уездах; здесь работали на рынок, а в Верхнетурском, Ирбитском, Камышловском и Соликамском уездах – по заказам; всего в Пермской губернии работало мебель более 1100 человек в 538 заведениях.

Кустарь мебельно-столярного промысла не порывал связи с землей: 77 % всех кустарей были заняты земледелием. По исследованиям начала ХХ века средний валовой годовой доход одного двора беспосевного кустаря равнялся 362 рубля, посевного – 136 рублей. В Уфимской губернии сумма валового дохода 322 обследованных дворов, занятых мебельным делом, определялась в 60 658 рублей, что давало в среднем до 188 рублей 40 копеек на двор. Интересно, что среди кустарей был довольно высоким процент грамотных: по Уфимской губернии он в среднем был равен 17, среди столяров на 100 душ грамотных было уже 20, а среди тех, кто был занят только ремеслом, – 40.

Весь промысел распадается на несколько групп: собственно столяров, делавших мебель и разные токарные и резные украшения (для Вятской губернии их 45 %), затем группа, работавших корыта, лопаты и разную кухонную утварь (11 %), производивших оконные рамы (также 11 %), изготовлявших ткацкие станы, челноки и берда (9 %), самопрялки и веретена (7 %), сундуки (5 %), и, наконец, разные мелкие кустари: трубочники, мундштучники, ложевщики, делавшие ружейные ложа и пр. Мебель изготовлялась разных сортов. Большим изяществом отличалась мебель юговских и верх-исетских кустарей Пермской губернии, затем шло изготовление ильмовой гнутой мебели в Алмазской волости Красноуфимского уезда и в Уинской волости Осинского уезда. На стулья пускали березу, в меньшем количестве употреблялась осина, для мелких поделок использовали рябину и ольху. На выделку шкатулок шла липа, на ценную мебель – дуб, обыкновенный и черный, и ильм. Для лучших, дорогих сортов изделий брали орех, для мелких украшений – красное и черное дерево, палисандр. Материалы эти приобретались у торговцев. Преобладающей формой организации были мелкие и семейные мастерские, встречались и мастерские с наемными рабочими (3–4 % в Вятской губернии и 9–10 % – в Пермской). В мастерских с наемными рабочими рабочий год был круглый, что за вычетом праздников давало 240 рабочих дней. У мелких промышленников, особенно у одиночек, рабочий год был намного короче. Сплошные занятия мастерством у них начинались с октября и длились семь месяцев, заканчиваясь к началу земледельческих работ, а всего рабочих дней было около 150. Семейные мастерские удлиняли рабочий год до 170–180 дней. Заработки зависели от сортов мебели.

Наиболее известны условия труда мебельщиков в Московском районе, где обследование мебельного производства было проведено в 1876 и 1900 годах. Тогда столяров-мебельщиков в Московской губернии было 10 894 человека – в семи волостях Звенигородского уезда и трех волостях Московского, в 104 селениях. Центрами были Черкизовская волость Московского уезда и Еремеевская волость Звенигородского. Промысел, благодаря емкому рынку, был давнего происхождения, XVIII века. Вторая столица требовала мебель и для аристократических дворцов, и для особняков дворян и чиновников средней руки, и для купечества и мещанства, для присутственных мест, учебных заведений, бесчисленных трактиров и пр. Сильно двинулся промысел после пожара 1812 года, когда деревенские мебельщики от незатейливой обывательской мебели стали переходить к более качественным изделиям, рассчитанным на зажиточного потребителя, потерявшего имущество в огне московского пожара. Основание крестьянскому мебельному производству положили переселившийся из Москвы мастер-столяр Егор Сидоров в д. Лигачево Черкизовской волости Московского уезда и лигачевский же кустарь Зенин с братьями. Зенин, чтобы освободиться от зависимости от московских торговцев, открыл свой фанеропильный завод в Лигачеве. Постепенно с лигачевскими мастерами стали конкурировать мебельщики из селений Брехово и Козино. Изготовляли крупные изделия с прямыми линиями – буфеты, книжные, платяные и бельевые шкафы, комоды, шифоньерки, туалеты, письменные столы, горки, этажерки, жардиньерки; кривые изделия – диваны, кресла, стулья, ломберные и диванные столы, рамы и столы под трюмо; белый товар – простые березовые стулья, мебельные станки под обивку тканями, кухонную мебель. В соответствии с этим выделяются кустари-крупноделы, кривьевщики и белодеревцы. Видную роль в мебельном производстве играла своего рода «аристократия», резчики и позолотчики, а также обивщики: во второй половине столетия распространилась мода на «роскошную» «кутанную» мебель с пышной резьбой и позолотой. В группе селений, подвергавшейся земскому обследованию в 1876 году, число кустарей-мебельщиков возросло за 25 лет на 27 %. Столярно-мебельным промыслом было занято 87 селений. Наиболее крупный мебельный округ в селе Лигачеве Черкизовской волости охватывал 11 селений. Имела место специализация, производство того или иного вида мебели. Из-за малоземелья масса кустарей в начале ХХ века практически не оставляла ремесла круглый год. Рабочий день зависел от спроса, нужды в деньгах и т. д. Кустари-хозяева, однако, работали гораздо больше наемных рабочих. После 1905 года наемные рабочие вместо прежних 13 часов работали 10 часов, начиная работы не в 4 часа утра, как было ранее, а в 6 часов, прерывая работы в 8 часов для завтрака, в 11 для чаепития, в 13 часов дня для обеда, и в 17 часов для нового чаепития в трактире, и заканчивая работу в 20 часов ужином. Кустари-хозяева начинали работу в 5 часов утра, и хотя также прерывались для завтрака, обеда и чаепития, но тратили на это гораздо меньше времени, чем наемные рабочие. На одного рабочего в год приходилось около 300 рублей заработка, не считая харчей. В деревенских мастерских наемные рабочие выручали в среднем 1 рубль в день на хозяйских харчах, примерно так же, как и в фабричном производстве. Заработок кустарей-хозяев составлял не менее 1 рубля 50 копеек в день, повышаясь до 3 рублей для более искусных и работящих. Фабрики широко прибегали к скупке изделий у кустарей, считая это более выгодным, чем собственное производство. Мебельщики получали образцы из магазинов и строго следовали им.

Кроме Московского и Звенигородского уездов, в Подмосковье мебель в значительных количествах выделывалась в Дмитровском, Волоколамском, Верейском, Рузском и Серпуховском уездах. Расширявшийся рынок создавал широкое поле деятельности мебельщикам, так что практически по всей губернии шло мебельное производство в тех или иных масштабах и тех или иных видов изделий. Так, в Рузском уезде в селениях Коковино и Радькино Грешковской волости делали сундуки, в Глебовской и Федосьинской волостях Коломенского уезда – киоты.

В Нижегородской губернии столярное производство насчитывало чуть более 1000 человек, а фабричных там было в 1910 году всего 117 столяров. Собственно нижегородские кустари занимались производством мозаично украшенной мебели. Существовал мозаичный промысел в с. Русское Маклаково Миченской волости Васильсурского уезда, где он возник в 1882 году. Его основателем был живший у сельского пономаря в работниках курмыжский мещанин, брат которого служил у алатырского лесничего, любителя художественных работ по дереву, занимавшегося и мозаикой. Служитель присмотрелся к работе своего барина, а затем выучил и своего брата.

Среди обширного мебельного производства особое место занимало изготовление гнутой, т. н. венской мебели, преимущественно в Козьмодемьянском уезде Нижегородской губернии. Выделывали главным образом стулья, которых вывозили из этого уезда около 1100 дюжин; из них до 50 дюжин шло в Москву, остальные расходились в приволжских местностях. Дюжина стульев на заказ стоила в начале ХХ века 6 рублей, кресло от 80 копеек до 1 рубля за штуку. Делали также диваны, табуреты и столы. Характер работы позволял участвовать в нем детям и женщинам. Производство гнутой мебели получило также некоторое развитие в Алатырском уезде Симбирской губернии, где им было занято около 50 дворов. Кроме того, она вырабатывалась в Красноуфимском и Бирском уездах Уфимской губернии, а в других местах попадались только единичные мастера-любители, выделывавшие мебель по заказу. Появление промысла относится к 1873 году. Старший лесничий Алатырского удельного округа Тимофеев предложил братьям Ферапонту и Никифору Арискиным из села Кабаева, делавшим зимами прялки, сделать для него стулья по образцу венских, привезенных им с собой. Хотя они впервые увидели такую мебель, но взялись за дело. Сначала они долго искали в лесу искривленные дубочки, а затем перешли к гнутью дуба и ясеня из пропаренного в русской печи дерева; болты и винты были заказаны местному кузнецу, а сиденья пришлось плести из лыка. Первый стул вышел неуклюжий, но лесничий одобрил его и заказал братьям дюжину таких стульев за плату в 18 рублей, с бесплатным отпуском материала. С каждым стулом качество повышалось, и вскоре Арискины стали получать заказы со стороны. За лучшие сорта они брали уже по 25 рублей за дюжину. Хороший заработок заинтересовал других крестьян с. Кабаева, и вскоре владевший в Симбирске мебельным магазином Юргенс заказал кустарям стульев на 1000 рублей, выписав для них хорошие болты, шурупы и камышовые сиденья.

Мебельное дело в дореволюционной России держалось на высоком уровне. Это отмечали многие современники-иностранцы, заявлявшие, что сделанные русскими крестьянами копии произведений лучших западных мебельщиков невозможно отличить от оригиналов.

После мебели на втором месте стояло производство рам и дверей. Средний заработок столяра-рамочника составлял до 46 рублей в год.

В группу столярных изделий входит и изготовление сундуков, причем самым крупным районом для всей России был Муромский уезд Владимирской губернии. Здесь этим промыслом в 1910 году было занято более 400 кустарей, производивших в год более 50 тысяч сундуков. Промысел постоянно расширялся. Мальчики начинали работать в 12–15 лет, женщины в работах не участвовали. Наемных рабочих не использовали, промысел был семейный. Производство было специализированным: одни сундучники делали «белье», другие покупали его, красили и оковывали, снабжали приборами; редкие кустари соединяли в своих руках обе операции. Много сундуков, обитых железом, с особым «морозным» орнаментом, напоминавшим зимние узоры на оконном стекле по черному фону, изготовлялось на Урале, в районе Нижнего Тагила. Старинные сундуки разного размера, от небольших плоских, с покатой крышкой укладок-подголовников, окованных узорным железом и снабженных секретными замками с «музыкой» (в них в дороге везли деньги и документы, во время сна подкладывая под голову) до огромных крестьянских сундуков под приданое невест (вообще, каждый член купеческой, мещанской и крестьянской семьи имел собственный сундук, заменявший платяной шкаф) были самой популярной крестьянской мебелью. Но русские сундуки, поставленные один на другой, по размеру, сужающейся кверху горкой, можно было увидеть и в юртах азиатских кочевников, и в саклях кавказских горцев, и даже в Персии и Турции. Делались затейливые сундуки с потайными отделениями, с ящичками для мелочей, с вделанными изнутри в крышку зеркалами (перед таким открытым сундуком наряжались девушки и молодухи на гулянье), расписанные яркими розанами, украшенные просечным и полосовым железом, на низеньких ножках. Чрезвычайно популярной разновидностью дорожных сундучков были погребцы с отделениями для тарелок, чайных чашек и блюдец, ножей, ложек и вилок, сахарницы, уксусницы и солонки, штофика с вином и даже для маленького складного самовара; их чаще всего обивали шкурой нерпы, а иногда украшали живописью и лакировали. Такой погребец был обычной принадлежностью дворянского и купеческого обихода: поездки на лошадях ведь были долгими, и в дороге всегда требовалось перекусить. Впрочем, и обычные сундуки находили свое место в дворянских особняках. Делались и небольшие сундучки для солдат, а матросские сундучки были строго определенного размера, на ножках, для устойчивости слегка сужавшиеся (корабль ведь качает, и вода в кубрик может попасть), обшитые прокрашенной парусиной и с плетеными из веревки ручками; рисовавшийся изнутри на крышке любимый корабль владелец заказывал уже сам. Загляденье, а не сундучки! Изделия мастерами продавались скупщикам, через которых они поступали на ярмарки.

В Черноземной области столярный промысел заключался в изготовлении сундуков, простой мебели, оконных рам, ящиков для гармоний, большей частью на заказ для удовлетворения местных потребностей. В Приуральском районе, к которому статистики относили уже описанную Вятскую губернию, в большом количестве изготовлялись и другие изделия: кросна (ткацкие станы), челноки и берда к ним, веретена и т. д. А в Екатеринбургском и Кунгурском уездах, например, в значительном количестве выделывались колодки для сапожных мастерских.

А вот в Поволжье столярный промысел был развит сравнительно слабо, и если в Вятской губернии в 1910‑х годах начитывали до 10 тысяч столяров, а в Московской – 12 500, то в Казанской их было всего 2218, Самарская губерния насчитывала лишь около 500 столяров, Саратовская – 210, Симбирская – 517. Считалось, что общее количество столяров-кустарей в России было не менее 50 тысяч, а число фабричных рабочих столярных предприятий (все тех же крестьян-отходников) – всего 18 тысяч. В Казанской губернии на 2 с лишним тысячи кустарей было всего 426 фабричных столяров, а в Саратовской – 38. Производилась кустарями главным образом простая мебель, причем наибольшее ее количество вырабатывалось в Казанском уезде, а также в Кузнецком уезде Саратовской губернии. В Бугульминском уезде Самарской и в Хвалынском Саратовской губерний изготовляли главным образом сундуки. Производство оконных рам было развито в Сызранском уезде Симбирской губернии и в с. Жаловка Карсунского уезда, откуда изделия доходили до Кавказа, Дона, Оренбурга и Сибири. В д. Новые Ключи Мамадышского уезда и нескольких селениях Казанского уезда изготовляли дубовый паркет. В нескольких селениях Казанского и Царевококшайского уездов занимались распиливанием досок и изготовлением тарных ящиков для свечей, мыла, стекла и стеклянной посуды, сбывая их в Казань по 12–13 рублей за тысячу.

Столярный промысел отличался огромным разнообразием, связанным и с наличием или отсутствием материала, и со спросом на те или иные изделия, и с местными традициями. Например, в Казанской губернии существовало производство трубок и чубуков, преимущественно в селениях с чувашским и марийским населением. Промысел этот был лишь в шести уездах, в отдельных деревнях. Обильно украшенных, характерных для инородческого населения трубок изготовлялось около 800 тысяч штук в год на сумму до 300 тысяч руб. Промысел был семейный, вся работа велась в жилой избе. Работали мастера и летом, и зимой, в свободное время. При занятии хозяйством кустарь успевал сделать 10 трубок с чубуками в день, а работая от базара до базара, в продолжение недели иногда успевал изготовить их до 100 штук. На трубки шел исключительно клен, на чубуки – липовый молодняк. На сотню трубок требовалось материала копеек на 60–70, сотня трубок без чубуков продавалась от 1,5 рублей, с чубуками от 1,8 до 2 рублей, чубуки отдельно шли от 50 копеек сотня, поштучно на копейку, иногда на две. Возникновение промысла относили к 60‑м годам; еще на рубеже XIX–XX века трубки продавались по 5–6 рублей за сотню, и этим делом было занято большое количество рук. С падением спроса и цен количество кустарей сократилось вполовину, спрос же стал уменьшаться с переходом молодежи от курения трубок к папиросам.

Только в Вятской губернии, в Слободском и Вятском уездах, существовал т. н. каповый промысел: изготовление различных мелочей из капокорня, болезненного нароста на корневище березы, достигающего иногда огромных размеров и напоминающего на срезе карельскую березу. Появился он примерно в 20‑х годах XIX века в г. Слободском, а первым мастером был столяр Василий Макаров. Однажды к Макаровым заехал управляющий заводом и показал деревянную табакерку заграничного изготовления, с крышкой на шарнирах. Заинтересовавшись ею, Макаровы попросили оставить ее. Они решили, что для мелких шарниров требуется прочный материал, и решили испробовать кап, который хотя до того и был известен, но употреблялся очень редко при выработке простых поделок. Первые изделия Макаровых оказались очень красивыми и получили большой спрос. Уже на первой Российской мануфактурной выставке 1829 года в Петербурге Макаровы получили за свои изделия премию в 500 рублей и серебряную медаль. Постепенно промысел распространился по губернии. По переписи 1909 года в Вятском уезде насчитали 117 мастеров-каповщиков. Средний их заработок был 1 рубль в день, понижаясь до 90 копеек. Считая продолжительность рабочего года в девять месяцев, когда нет полевых работ, а за исключением праздников и воскресений семь месяцев, или 210 дней, чистый годовой заработок каповщика оставлял 190–200 рублей. В конце XIX – начале ХХ века мастера сбывали свои изделия в магазины Вятки и в кустарный земский склад, но большей частью предпочитали сдавать в мастерскую Кушева, у которого для скупки был даже назначен специальный день. Сам Кушев сбывал изделия в большие города России, в Австрию, Германию, Францию и Англию, где у него были специальные агенты.

Существовало и довольно развитое игрушечное производство, главным образом сосредоточенное в Московской губернии, значительно менее в Нижегородской и Владимирской. Более всего изготовлялось игрушек в Сергиевом Посаде с его слободами и в пяти селениях разных волостей Дмитровского уезда, где работало до 2000 кустарей, производивших изделий на 500 тысяч руб. В отдельных местностях Московской губернии число игрушечников не превышало 200, а годовое производство – 30 тысяч рублей. В 80–90‑х годах игрушечников было не более 500 дворов, а в 1910‑х годах их было уже свыше 5600 дворов. В 80‑х годах кустари вырабатывали изделий на 300–400 тысяч рублей, в 1910‑х годах – более чем на миллион. Возникновение промысла в Сергиевом Посаде очень давнее, и легенда связывала его даже с преподобным Сергием Радонежским, который якобы делал деревянные игрушки и дарил их детишкам. Но более основательной представляется следующая версия. В конце XVIII века жители Посада, бывшего тогда большим селом, занимались только земледелием. Глухонемой пастух Татыга вырезал из дерева большую игрушку вершков в 8–10 и принес ее в лавку некоего Ерофеева, торговавшего близ монастыря кушаками, рукавицами и пр. Ерофееву кукла понравилась, он купил ее за 7 гривен ассигнациями и выставил для украшения лавки. Но через несколько дней к нему явился покупатель и дал за куклу хорошие деньги. Ерофеев стал заказывать Татыге новые игрушки и вскоре глухонемой начал принимать к себе учеников. В самом Посаде в начале ХХ века было более 13 тысяч дворов, занятых выработкой игрушек на сумму 500 тысяч рублей. Посадские игрушки издавна продавались в магазинах Москвы, Петербурга, Киева, Харькова, Одессы, Варшавы и даже в Лондоне, Вене, Париже, в Америке и Турции. Этому способствовало земство. В 1890 году была открыта земская школа игрушки. Курс в мастерской был трехлетний, постоянно работали в ней 15–17 взрослых мастеров и 10 учеников. Первые игрушки учебной мастерской появились на рынках Европы в 1906 году, и заграничный оборот составлял 11 730 рублей, а в 1910 году он уже достиг 49 тысяч рублей, вообще же мастерская вырабатывала игрушек на 80 тысяч рублей. Четверть изделий были женские, из папье-маше. В селениях вокруг Дмитрова было занято производством игрушек около 270 дворов с годовой выручкой в 100 тысяч рублей. За ними следовали селения Звенигородского уезда (Еремеевская, Перхушковская и Якунинская волости). Здесь более 100 дворов изготовляли бирюльки, шашки и пр., зарабатывая в год около 60 тысяч руб. В деревне Богородское Александровского уезда производство игрушек было отчасти связано с сергиевопосадским. Здесь жило 92 семейства, из которых только три не участвовали в промысле; работой был занят 241 человек. Это были игрушки грубой работы, шедшие на окраску в Сергиев Посад, и т. н. белый товар, так и пускавшийся в продажу. Здесь делались и затейливые игрушки с движением: взвод марширующих солдат, работающие в кузнице медведь и мужик и пр. Как и в других промыслах, в игрушечном деле огромна была роль скупщиков: «Понесет, например, мастер в лавку к скупщику свою дневную работу – четыре троечных запряжки, а там за них дадут по два фунта керосина и постного масла и четыре фунта круп; между тем, если бы деревенские цены равнялись посадским, то он при этой же величине работы и покупки имел бы еще лишних 22 копейки». Производились незамысловатые деревянные игрушки и в других местностях России. Так, среди вятских столяров существовала довольно большая группа малолетних кустарей, вырабатывавших громадное количество разнообразных игрушек, преимущественно игрушечную мебель. Масса ее заготавливалась к своеобразному вятскому детскому игрушечному празднику «свистуше», или «свистунье», на четвертой неделе по Пасхе. Это чаще всего были дети столяров, присматривавшиеся к мастерству отцов; у них изделия бывали и затейливее, и чище сделанные. Множество игрушечников работало в Нижегородской губернии, где в начале ХХ века даже сформировались самостоятельные местные школы – городецкая, федосеевская и др., изготавливавшие в основном игрушки-каталки: запряженных в сани или телеги лошадок, мельнички с вращавшимися при движении крыльями, колесные пароходы и т. п.

Упомянув о роли земств в развитии народных ремесел, в частности игрушечного дела, нужно отметить и большую роль интеллигенции. Именно в районе Сергиева Посада, в имении мецената С. И. Мамонтова, известном нынче музейном Абрамцеве, профессиональным художником С. В. Малютиным в 1900 году была выполнена по образцу японских игрушек первая «матрешка» – складная точеная кукла, расписанная русской девкой. Матрешка быстро завоевала признание среди сергиевопосадских игрушечников.

Среди столярных работ большое место занимала выделка самопрялок. В Вятской губернии промысел возник в Шурминском и Буйском заводах Уржумского уезда и на бывшей Никольской фабрике Вятского уезда. Вырабатывались здесь прялки двух систем, резко различающиеся по конструкции. Примерно в 20‑х годах XIX века на Шурминский завод Мосоловых было переведено несколько семейств горнозаводских крестьян из внутренней России. Одним из них была привезена самопрялка. Машинист завода М. П. Сипачев увидел самопрялку, пригляделся, оценил и, хотя не был токарем, а много деталей здесь токарных, сделал самопрялку, вскоре проданную за большую цену. Успех побудил его перейти к постоянному промыслу, устроив себе токарный станок. В другом месте бывший крепостной крестьянин при Никольской фабрике, плотник Н. Тюриков, женился на дочери солдата, служившего в Гельсингфорсе (Хельсинки) и женившегося на шведке, от которой и родилась дочь. По окончании срока службы солдат с женой вернулся на родину. Когда подросла дочь солдата, Тюриков женился на ней и взял к себе стариков – родителей жены. Однажды теща рассказала ему, что на ее родине прядут не руками, а на самопрялке. Тюриков сделал самопрялку без всякого образца, только по рассказам. Эти два типа самопрялок сохранялись без изменений десятки лет. В начале ХХ века промысел сильно падал, и мало самопрялочников работало круглый год, а в основном летом работали поденщиками в земледелии или уходили на пристани. В прежние времена некоторые мастера держали наемных рабочих, в начале ХХ века их заменяли учениками 14–15 лет, которых держали три года. За содержание учеников на первом году с родителей брали семь пудов муки. Средняя стоимость самопрялки составляла 30–65 копеек, а колебания были от 30 копеек до 1 рубля. Весь материал обходился шурминским мастерам в 35–40 копеек, елабужским в 30–50 копеек, а вятским в 90 копеек – 1 рубль; учитываются при этом только металлические части, дерево же заготовляли сами. На местном рынке белые прялки продавались по 1–1,5 рубля, лакированные доходили до 3 рублей. Средний мастер в неделю делал три штуки лакированных самопрялок и одну белую, точеных белых – пять, простых – шесть штук. Поденный заработок колебался от 40 копеек до 1 рубля, в среднем не выше 60–70 копеек. Продолжительность рабочего сезона составляла шесть-восемь месяцев, и за исключением праздничных и воскресных дней рабочих дней было не более 150, в продолжение которых вырабатывалось самопрялок примерно на 200 рублей. Промыслом занимались с осени до весны, а летом – только во время, свободное от полевых работ. Самое горячее время промысловых работ было от Покрова до Масленой.

Выделка самопрялок велась и в Черноземной области. Здесь существовало также два вида: русская и голландка, но, в сущности, русская самопрялка есть шведская, а голландская – английская. Промысел здесь был сосредоточен в Калужской и Курской губерниях. Центром был Старооскольский уезд, несравненно меньше делалось самопрялок в Новооскольском, Курском, Щигровском, Белгородском и Судженском уездах. В значительных размерах производство шло в Нижнедевицком уезде Воронежской губернии, где самопрялочников было до 200 дворов. В Тамбовской губернии, в Козловском уезде в трех деревнях было около 30 домохозяев-самопрялочников. Промысел был занесен сюда в 60‑х годах XIX века.

Многие заезжие иностранцы XVIII–XIX веков отмечали музыкальность русского народа. Естественно, что в нем имели хождение и музыкальные инструменты, от простейших пастушеских жалеек и рожков до сложных в изготовлении скрипок. Во второй половине XIX века изготовление музыкальных инструментов из единичного и любительского превратилось в промысел. Производство струнных музыкальных инструментов шло в Козьмодемьянском, Чебоксарском и Цивильском уездах Казанской губернии. Мастер делал в год до 100 инструментов, сбывавшихся через скупщиков или в городские магазины. Готовые изделия сдавались по цене от 1 до 10 рублей и дороже, а искусный мастер мог смастерить скрипку стоимостью в 50 рублей. Годовой заработок был различен и непостоянен – до 100 и даже 200 рублей. Производство музыкальных инструментов распространено было также в Вятской, Тульской, Новгородской, Московской и Нижегородской губерниях. Так, в Звенигородском уезде занимались выделкой гитар, балалаек и скрипок, а главную роль играло производство гармоний. Примечательно, что производители инструментов, как правило, сами не умели играть и не могли надлежащим образом оценить качество изделий, но то, что их инструменты продавались через магазины, и нередко по высокой цене, говорит о многом: о музыкальном чутье.

Плотник обходился преимущественно топором. Столяру этого было мало, так что столярное ремесло требовало не только специальных навыков, но и затрат на обзаведение. Кроме топорика, нужны были и пилы: обычная широкая пила-ножовка, да еще и узкая ножовка-выкружка, и лучковая пила в простеньком деревянном станке с распоркой и струной, растягивавшей узкое полотно. Нужны были долота разной ширины, а еще и стамески, хотя и похожие на долота, но предназначенные не долбить, а резать дерево. Да не просто одна-две стамески, а стамески плоские, разной ширины, да стамески полукруглые, тоже разного размера, да еще хорошо бы иметь и клюкарзу, хитрую изогнутую стамеску, напоминающую обрезанную металлическую ложку. Ну, и, естественно, для всего этого инструмента для долбления нужен деревянный молоток – киянка. Коловорот с несколькими разного размера перками (перовыми сверлами), чтобы сверлить отверстия, нужен. Для строгания плоскостей нужен рубанок, а хорошо бы еще и шерхебель для грубого строгания, да и без фуганка для подгонки кромок и плоскостей не обойдешься. Да не всё же и плоскости в дорогой мебели, так что для фигурного строгания нужны разные калевки, а для вогнутых поверхностей – галтели. Да и узкие пазы и четверти нужно выбирать, шпунты строгать и для этого свой инструмент требуется: хитро устроенные шпунтубель, пазник да отборник. А для чистовой обработки плоскостей нужна цикля. Чтобы прямые углы отмечать, требуется большой наугольник, или винкель, а для косых углов – малка. И, чтобы пилить эти косые углы, требуется особая направляющая – донце. Для проведения параллелей требуется рейсмус, а для кривых – циркуль да воробка. Без молотка не обойдешься, но нужны и клещи, да желательны плоскогубцы да круглогубцы. Без склейки досок не обойдешься, а для этого требуются широкие жомы, да и струбцины нужны тоже. Инструмент точить надо? Надо. Значит, нужно хорошее точило с ножным приводом. Ну и, в завершение всего, требуется столяру хороший верстак с двумя тисками для зажима обрабатываемого дерева. Вот сколько всего нужно! Тут для обзаведения хотя бы рублей 20–30, а подай, не греши! А каковы со всего этого заработки, мы уже видели.

Рис. 39. Соха

Рис. 40. Косуля

Рис. 41. Деревянный плуг

Рис. 42. Пилы

Рис. 43. Стамески

Рис. 44.

1) бурав;

2) перовое сверло (перка);

3) коловорот

Рис. 45. Рубанок

Рис. 46. Фуганок

Рис. 47. Галтель

Рис. 48. Отборник

Рис. 49. Шпунтубель

Рис. 50. Калевка

Рис. 51. Малка

Рис. 52. Донце

Рис. 53. Рейсмуc

Рис. 54. Воробка

Рис. 55. Струбцина

Рис. 56. Гнутая (венская) мебель

Рис. 57. Сундук

Рис. 58. Погребец

Рис. 59. Укладка

Рис. 60. Самопрялка

Бондарную, или бочарную, посуду «ладили». Этот кустарный промысел, именно как промысел, был развит к концу XIX века в 130 уездах 30 губерний, или более чем в 350 селах и деревнях. В целом по России в 1910 году бондарей-кустарей официально считалось примерно 66 285 душ, тогда как на фабриках этим промыслом был занят 2861 человек. Однако статистические сведения о бондарях-кустарях далеко не полны. Центром производства считалась Казанская губерния, преимущественно Козьмодемьянский уезд, где почти половина деревень занималась бочарным промыслом. Затем следовали губернии Владимирская, Нижегородская, Ярославская, Симбирская, Рязанская, где в Спасском уезде славились ижевские бондари, и Оренбургская.

Если пользоваться литературным языком, то были следующие названия бондарной посуды: бочка, полубочка, пересек, кадка, чан, ушат, лохань, шайка, ведро, жбан, барило, лагун, баклага, маслобойка. Местных же названий, в т. ч. в зависимости от размера, назначения под то или иное содержимое и материала, было огромное количество.

Бочки всем более или менее известны. Полубочка – та же бочка меньшего размера: ведь классическая бочка была 40‑ведерной. Пересек – просто бочка, разрезанная пополам. Кадки разных размеров равномерно сужались кверху, и их высота была большей, чем диаметр дна, либо равна ему. Чан слегка расширялся кверху и был, сравнительно с диаметром дна, невысок. Ушат, таких же пропорций, как и чан, сужался кверху и имел два уха: более длинные клепки с вырезами для рук. Лохань также была невысокой, кверху расширялась и имела четыре ножки из выступавших вниз клепок. Ведра были современных пропорций, но сужались кверху и имели два небольших ушка из более длинных клепок, с продетой в них дужкой. Шайка по форме напоминала ведро, но имела одно длинное ухо с вырезом для руки. Жбан представлял собой большую (от одного до четырех-пяти литров) кружку с врезанной в клепку фигурной ручкой и с крышкой на шарнире, врезанной в ту же, выступающую вверх клепку. Барило – это небольшой бочонок с четырьмя маленькими ножками сбоку, на которые оно ставилось на стол, с краником-затычкой в одном днище и отверстием для наливания содержимого в боку против ножек. Форму лагуна описать сложно. Вообще-то это был тот же жбан, но с узким деревянным носиком, как у чайника, отходящим под углом из нижней части, почти от днища; как у жбана, была крышка на шарнире, накрывавшая и носик и прочно запиравшаяся: в клепке напротив носика был вырезной выступ, в который ложился узенький язычок крышки, в выступах было просверлено отверстие, и после того, как крышка ложилась в прорезь, в отверстие вставлялась палочка, не дававшая крышке откинуться. А баклага была просто деревянной плоской фляжкой круглой формы, с коротким носиком и маленькими ушками для ее ношения через плечо.

Бондарное дело довольно сложное, требовавшее не только знаний и навыков, но и специального оборудования и инструмента. Для обработки клепок топором использовался стул, или чурбан, толстый обрубок дерева, иногда на низеньких ножках, с вдолбленными в него пальцами-упорами или выдолбленной неглубокой щелью для упора клепки. Употреблялись и стулья более сложной конструкции. Стругами клепку обрабатывали на особом бочарном верстаке с выгнутой доской, на подпорке, с рычагом с головкой и педалью; бондарь садился верхом на узкий невысокий верстак, один конец клепки упирал в грудь, а другой, нажимая на педаль, зажимал между доской и головкой штыря. Окончательная отделка производилась в особых креслах, или седлах. Бондарю требовался бочарный топор с выпуклым широким лезвием, с односторонней фаской, тесла разных размеров, и напоминающие тесло шляхты, двуручные струги с прямолинейным и изогнутым лезвиями, скобели с кольцевыми лезвиями, рубанки с плоскими и выпуклыми подошвами и железками и особый бондарный рубанок, фуговальный станок и фуговочный струг, уторный струг и уторник для прорезания утора, щели в клепке, куда вставляются донники, криволинейные струги для чистовой отделки поверхностей бочек, бочарные буравы и центуры (перовые сверла), специальные бочарные ножи, или тесаки, набор рабочих обручей из толстого железа для предварительной сборки изделия, струбцины, зажимные вилки и щемила, особый бочарный молоток и мушкель для натягивания обручей, набойки, затяжка с воротком, накидные клещи и т. д. Так что на обзаведение бочару приходилось затратить изрядную сумму.

Наколотые, обтесанные и выстроганные клепки бондарь прилаживал одну к другой, затем выстругивал их бондарным стругом, и, сделав зауторником на одной или на обеих оконечностях уторы, или фальцы, вкладывал в последние края заранее пригнанных друг к другу донников, дощечек для дна, после чего крепко стягивал клепки обручами, наколачивая их небольшим молотком – натягой. На первый взгляд – ничего сложного, на самом же деле это была высококвалифицированная работа.

Бондарный промысел, естественно, был наиболее развит в лесных губерниях. Так, в Оренбургской и Уфимской губерниях он был незначителен, зато Пермская и Вятская давали огромное количество изделий. Вятский бондарный промысел был одним из самых крупных в этой губернии, славившейся своим деревообделочным производством: здесь им занимались около 15 % деревообделочников. В 1892 году здесь насчитывалось 4000 бондарей, а к 1912 году их было уже около 9000. В соседнем Поволжье бондарный промысел встречался повсеместно, но более всего был развит в Казанской губернии, где им занимались 625 дворов во всех уездах, преимущественно же в Мамадышском и Чебоксарском. В последнем уезде также заготавливали клепку для бондарей. Специальных мастерских, за исключением нескольких холодных амбарушек, не существовало: работали по домам, в сараях или под навесом. На лучшие сорта бочек, кадок, ведер шел хороший прямослойный, не сучковатый лес, на плохую, за отсутствием или дороговизной хорошего леса, употребляли даже елку и пихту. Только на выделку бочонков шел дуб, вплоть до того, что в северных уездах скупали бочки из-под керосина и переделывали их. На обручи в северных уездах шли преимущественно ива и тальник, затем береза и черемуха.

Положение бондарей было устойчивым ввиду незначительности фабричной конкуренции. Но зато надвигалось истощение лесов и, как следствие, удорожание материалов. Бондарные изделия сильно понизились в качестве из-за употребления плохого материала. Наибольший заработок получали мастера, работавшие с дубом. Как и большинство кустарей, бондари не порывали связи с землей, и работы велись преимущественно в течение четырех зимних месяцев. В Нижегородской губернии бондари зарабатывали в среднем 2 рубля 50 копеек в неделю, в Казанской 3 рубля, в Симбирской даже 3 рубля 50 копеек в неделю. В Вятской губернии в 1882 году 1920 кустарей получили в общей сложности 20 тысяч рублей, а в Подольской губернии 172 бондаря заработали в 1886 году даже 11 620 рублей; однако здесь работали преимущественно дорогие дубовые бочки под вино. В Астрахани в начале ХХ века более 1000 рабочих заготовляли разных бочарных изделий для рыбных промыслов на сумму свыше 1 миллион рублей.

Рис. 61. Бочка

Рис. 62. Кадка

Рис. 63. Чан

Рис. 64. Бадья

Рис. 65. Ушат

Рис. 66. Лохань

Рис. 67.Ведро

Рис. 68. Шайка

Рис. 69. Маслобойка

Рис. 70. Барило

Рис. 71. Жбан

Рис. 72. Лагун

Рис. 73. Баклага

Рис. 74.

1) стул для обтесывания клепки;

2) бондарный станок (бочарный верстак)

Рис. 75.

1) косарь для обтесывания клепки;

2) бондарный топор;

3) шляхта для обтесывания вогнутой поверхности клепки;

4) скобель для строгания вогнутой поверхности клепки;

5) струг для строгания плоскостей;

6) бондарный молоток

Рис. 76.

1,2) бочарные рубанки;

3) уторный струг для строгания утора – паза для днища;

4) уторник для прорезания утора

Токарная обработка древесины была одной из самых распространенных технологий: дерево легко обрабатывается, а примитивный токарный станок с простеньким ручным лучковым приводом или более удобным ножным, с маховым колесом, кривошипом и подножкой был придуман в незапамятные времена. А там, где были большие мастерские на десяток токарей, хозяин ставил на лесном ручье небольшую плотину с водяным колесом и подводил от него в «светелку» вал со шкивами на нем и свисающими вниз приводными ремнями. В остальном обзаведение токаря было проще, чем у столяра: несколько длинных ручных резцов разного размера и формы. Точили дерево повсюду, где были запасы леса, а потребность в точеных изделиях, прежде всего в чашках, была огромной. Но точили не только небольшие или крупные чашки, а и старинной формы братины и ендовы. И та и другая посуда представляла собой менее или более крупный (емкостью до ведра) округлый сосуд с плоским донцем и венчиком, но ендова, в отличие от братины, имела еще и носик для слива. Когда-то такие сосуды ставили на стол во время братчин, совместных пиров, наливая в них старинные меды, брагу и пиво.

Своими деревообделочными промыслами, в т. ч. и токарным, славилась издавна Вятская губерниях. Здесь токарное производство существовало с незапамятных времен. Точили чашки, тарелки, солонки, спичечницы, разнообразные игрушки: волчки, грибки, вазочки, различные побрякушки; в начале ХХ в. стали точить крокетные шары, кегли, шашки, шахматы, бильбоке и пр. В 1893 году в Вятской губернии считали 452 токаря, а в 1910 году их было около 800 человек. Однако заработок был небольшой. Если столяр-рамочник, делавший оконные рамы, вырабатывал в год около 46–50 рублей, а мебельщик 60 рублей, то заработок токаря составлял 40 рублей в год за 150 рабочих дней: слишком дешевы были изделия на рынке, к тому же сбывавшиеся через скупщиков.

Наиболее старым токарным промыслом является выделка чашек. Это и один из главных промыслов, наиболее развитый в Вятской и Пермской губерниях. Наибольшее развитие в Вятской губернии промысел получил в подгородной Пасеговской волости Вятского уезда и в деревнях Дурни, Овчары, Лосево и Шишкино, в Елабужском уезде – в Норьинской волости, в Глазовском уезде – в Песковской волости, в Нолинском уезде – в Тумановской волости; в прочих уездах токари были равномерно редко разбросаны по волостям. Всего вятских посудников считалось до 3 тысяч человек, главным образом в Вятском, Котельническом, Орловском и Слободском уездах. Специальное токарно-чашечное производство было также развито в Шадринском уезде Пермской губернии, в деревне Портниковской Смолинской волости, в деревне Зырянской и селе Жатниковском Каргопольской волости, в деревнях Даниловской и Боровушинской Бутниковской вололости, в Камышловском уезде – в деревне Боровской Куяровской волости, в двух селениях Сарапульской волости и в Березовском заводе.

Производство состояло из выработки самой чашки и ее окрашивания. Чаще всего обе операции производились в разных мастерских, но немало было токарей, самостоятельно отделывавших свои изделия. Болванки, или баклуши, обычно покупались готовыми у крестьян-баклушечников, привозивших их из лесистых местностей на городские и сельские базары, а то и просто развозивших по деревням, где работали токари. Сама заготовка болванок распадалась на две операции: «болваночники» обтесывали снаружи, а «тесельщики» начерно выдалбливали середину теслом. Затем заготовка переходила к токарю. Токарь-чашечник в месяц в начале ХХ века зарабатывал 12 рублей, а тесельщик и болваночник – около 10.

Чашечники разделяли товар на четыре сорта: крупная чашка, от 3,5 до 6 и более вершков в поперечнике, роспашень – от 3,5 до 4 вершков, пивнуха – в 1,5–2 вершка. В Елабужском и Сарапульском уездах Вятской губернии выделывали три сорта чашек: плаха в 7–9 вершков в поперечнике, блюдо в 6–8 вершков и бадьян в 5–6 вершков. На 1000 хороших чашек материала (болванки, сурик, масло, крушина для окраски, шубные лоскутья для клея и пр.) требовалось рублей на семь. Скупщик же на базаре брал эти чашки по 12 рублей за 1000, т. е. мастеру оставалось рублей пять-шесть чистых. Обычно 1000 пивнух мастер вырабатывал дней за 18, но бывало, что и за три недели. Таким образом, за рабочий день он получал 20–30 копеек и его годовой заработок равнялся примерно 40 рублям. Но и из этой суммы токарь должен был отдать вертельщику, приводящему в движение станок, 4 рубля в месяц на своем содержании, которое обходилось также в 4 рубля в месяц, т. е. вертельщик обходился токарю в 8 рублей. Следовательно, чистый заработок токаря был равен 12–13 рублей в месяц или 60–70 рублей в год. Вообще, заработки сильно колебались в зависимости от мастерства токаря, от того, насколько выгодно куплен материал и удачно сбыт товар. Рабочий год длился 150 дней, т. к. исключались месяцы на полевые работы, а также праздники и воскресенья, занимавшие 90 дней. Рабочий день длился около 14 часов, а то и более.

Розничные цены на чашки были вдвое больше цен оптовых, которые давали скупщики кустарям. Купив сотню крупных чашек у кустаря за 5–6 рублей, скупщик продавал их в розницу по 10–12, а то и по 15 копеек за штуку, т. е. брал за сотню 10–15 рублей, наживая 60–70 %. Скупщик являлся на ярмарку, где скапливалось от 80 до 100 и более тысяч чашек, и закупал их, наживая хорошие барыши. Еще в 70–80‑х годах XIX века токари сами ездили с чашками в Оренбург и Троицк дважды в год – в феврале и около Троицы, и там сами продавали свои изделия, закупая хлеб и другие нужные товары. Самое бойкое время сбыта было с установки зимнего пути до вешней распутицы.

Изготовление посуды шло в небольших избушках-мастерских с токарным станком и инструментом для точки инструмента. В день токарь мог изготовить от 70 до 100 чашек, а неделю 430–600 штук. Рыночная стоимость чашки меньшего размера была 70 копеек, большого – 1 рубль 10 копеек за сотню, так что недельный заработок нужно считать примерно в 9 рублей. Вычитая стоимость материала около 3 рублей, расход на инструменты в 50 копеек и наем помещения в 75 копеек, получим расходов более чем на 4 рубля, чистый же недельный заработок определяли в 5 рублей. Эта прибыль считалась очень хорошей. В Новгородской губернии токарные работы, а именно изготовление чашек, были сосредоточены в Кирилловском уезде. Скупщик в начале ХХ века платил новгородскому токарю по 2 рубля 50 копеек за сотню некрашеных чашек, т. е. 2,5 копейки за штуку, и 3 рубля 50 копеек за сотню крашеных. Точили чашки и в Вологодской губернии, где еще в 40‑х годах XIX века токарь в год вырабатывал 6 рублей серебром. В общем, дело было грошовое.

Наилучшую окраску производили в Семеновском уезде Нижегородской губернии, который являлся центром сбыта посуды. Хорошо окрашивали в Скоробогатовской волости Макарьевского уезда Костромской губернии. Посуда эта считалась гораздо надежнее глиняной, а окраска была настолько совершенна, что на нее не действовали ни горячая вода, ни органические кислоты пищи.

Наш современник осведомлен о т. н. «золотой хохломе», хохломской росписи по дереву. Это и есть тот самый Семеновский уезд Нижегородской губернии. Однако мало кто разбирается в самой росписи: ею только восторгаются. Между тем «хохлома» «хохломе» рознь. Предварительно изделие грунтовалось жидко разведенной глиной: нужно было заполнить мелкие поры на торцовой части. Затем его хорошо натирали оловянным порошком, по которому в несколько приемов покрывали олифой (вареным льняным маслом) с промежуточной сушкой в печи. Под олифой, запекшейся в виде твердой коричневатой прозрачной пленки, олово светилось, как золото. Сейчас пользуются алюминиевой пудрой, что еще лучше олова. Вот по грунтовке и велась роспись изделий.

Наиболее изящной считается «травка»: кончиком куриного перышка сажей, растертой на яичном желтке, либо на квасной гуще, наводились тонкий извивающийся стебелек и усики, а иногда и листочки. Затем «тычком», ваткой или паклей, намотанной на палочку, красной краской наносили ягодки, а то и листики. Получалось что-то вроде рябинки на золотом поле. Распространена была и «кудрина»: черным наводили извивающиеся штрихи, так что получалось нечто вроде лепестков хризантемы, и заполняли промежутки, оставляя незакрашенными сами лепесточки, превращавшиеся в золотые. Широко распространена «фоновая роспись»: сначала чернью рисовалось фантастическое растение с земляничными листьями (прожилки наводились черным), красным – большие земляничные ягоды, а потом весь фон покрывался черной краской. Бытовала и «осочка»: по олову, будущему золотому фону, пером наносились слегка изгибающиеся удлиненные красные мазки, как будто осока изгибается на ветру. Внутри чашек иногда рисовали красной краской «пряник» – квадрат с вогнутыми сторонами и штришками вдоль них.

Вообще, токарный промысел, т. е. изготовление посуды, разного рода мелочей и игрушек, был распространен очень широко. После чашек по массовости производства, пожалуй, шли расписные пасхальные яйца. В большом количестве их точили в окрестностях крупных городов; например, огромное количество яиц точили жители Охты, пригорода Петербурга. Пасхальные яйца проходили при изготовлении через 20–30 рук. Токарь в день точил из березы около 150 штук. Затем они шли к позолотчику: проклеивались клеем, раз восемь красились мелом с клеем, шлифовались пемзой, палементовались яичным белком с глиной, протирались суконкой и золотились в вине с растворенным сусальным золотом. Токарный промысел здесь был распространен главным образом в Петербургском уезде, на пороховых заводах, т. е. в Охтенском промысловом районе и в с. Исаковке. В Царскосельском уезде точили детские грибки, вазочки, чашечки, горшочки и пр., в Лужском уезде – пуговицы. В соседней Олонецкой губернии такие же изделия точили из карельской березы. В Московской губернии токарный промысел получил особо широкое развитие. В Сергиевом Посаде, славившемся производством игрушек, с начала XIX в. появилось множество небольших домашних мастерских, где точили пасхальные яйца, игрушечные чайные сервизы с самоварами, погремушки и пирамидки, «скелетки» (туловища и головки для кукол), колеса и валики для игрушек с движением. Во второй половине столетия токарный промысел охватил ряд других местностей Подмосковья: Вороновскую, где имелось более 1000 станков, и Краснопахорскую волости (500 станков) Подольского уезда, Перхушковскую волость Звенигородского уезда (500 станков), Смолинскую волость Верейского уезда (100 станков). В Краснопахорской и Перхушковской волостях из березы (реже – из карельской, и даже из самшита) точили шары для крокета, кегли, бирюльки, шашки, шахматы, бочонки для лото; вороновские и смолинские токари занимались чашками, рюмками, пасхальными яйцами, яблоками, в том числе многоместными, раскрывавшимися, а в начале ХХ в. освоили производство матрешки. Точили они обычно из липы, одни изделия покрывая лаком, а другие – расписывая, а лакированные деревянные бусы точили из можжевельника. К политуре добавляли красители – фуксин, крон, ультрамарин. Наиболее сложным было изготовление многоместных вкладных изделий с расточкой внутри, обычно трех-шестиместных. Самой напряженной была работа с Рождества до Пасхи, когда работали по 15–18 часов, готовя товар к отправке на ярмарки. Как и повсюду, подмосковные токари зависели от скупщиков. Так, скупщик А. П. Соловьев из деревни Бабенки Вороновской волости забирал изделия почти у 150 токарей, расплачиваясь товарами из собственной лавки. Пытаясь противостоять скупщикам, в 1911 г. 29 мастеров объединились в Бабенское складочно-потребительское общество, которому помогало Московское губернское земство. На 1 января 1913 г. в нем состояло уже 57 мастеров. Вступительный взнос в общество составлял 3 рубля, можно было иметь двух работников и одного ученика, скупка изделий уставом общества запрещалась. Продукция в основном закупалась Кустарным музеем.

Развитие текстильной промышленности вызвало массовый катушечно-челночный промысел в Шараповской и Ягуновской волостях Звенигородского уезда, смежных волостях Рузского уезда, а также в Буньковской и Дороховской волостях Богородского уезда. Центром промысла было село Локотня Ягуновской волости, где работало до 200 больших и малых мастерских, которыми владели свыше 100 мастеров. Развитая коммерция потребовала множество бухгалтерских счет. Основной деталью здесь были «костяшки» (108 штук для каждого изделия), точившиеся из березы, а иногда и из самшита. Этот промысел сосредоточился в Кубинской (деревня Асакова) и Смолинской (Шубино, Тупчево, Назарьево) волостях Верейского уезда. Разумеется, все это были копеечные изделия с таким же копеечным заработком, но у крестьянина с его крохотным наделом неродимой земли каждая копейка была спасение от голода.

Рис. 77. Токарный деревянный станок с ножным приводом

Рис. 78. Братина

Рис. 79. Ендова

Рис. 80. Чашка

Рис. 81. Хохломская роспись «Травка»

Рис. 82. Хохломская роспись «Кудрина»

Рис. 83. Хохломская роспись «Фоновая»

Рис. 84. Хохломская роспись в чашке «Осочка» и «Пряник»

В огромном количестве изготовлялась и долбленая деревянная посуда, в основном для употребления в домашнем крестьянском обиходе. Прежде всего, это были ковши, или коновки. Выделывались они из осины и березы, из липы. Стволы толщиной в несколько вершков в лесу рубились на саженные отрезки, затем распиливались на части и раскалывались пополам. Так, в сыром виде, эти плахи поступали в обработку: сначала «оболванивались», обтесывались топором, затем «теслились», т. е. легким теслом из них вынималась ненужная древесина; получившая форму ковша болванка сглаживалась резцом и поступала в просушку, после чего красилась и проваривалась в олифе. Первоначальная заготовка шла быстро: из трехсаженнного бревна получали 48 плах, заготовка и перевозка которых к месту работы могла быть проделана одним рабочим за день; а вот переделка этих плах в ковши требовала уже четыре дня. Ковшевой промысел особенно был развит в конце XIX века в юго-западной части Костромского уезда, где в селе Мисково ежегодно изготовлялось из осины до 500 тысяч ковшей!

Ковши были нескольких типов. Преимущественно употреблялись большие (емкостью до ведра) ковши-скобкари, небольшие ковши-наливки и т. н. козьмодемьянские ковши. Хорошо сделанный скобкарь напоминал по форме утку, с ручками в виде головы с клювом с одной стороны ладьевидного тела, и хвостом – с другой. Но если ковш был большой, то, подняв его с содержимым, можно было обломить обе ручки. Поэтому от тела ковша к клюву и хвосту утки шли кронштейны-скобки, отчего ковш и получил свое название. Впрочем, широко употреблялись и ковши попроще, утку вовсе не напоминавшие. Такие ковши, ставившиеся с брагой и пивом на пиршественный стол, обычно расписывали, хотя бы по бортику и на груди утки. Небольшие ковши-наливки с вытянутым ладьевидным телом также напоминали утку, но с плоским прорезным, ажурным хвостом, на конце которого был крючок. Козьмодемьянские ковши были стоячими: тулово с плоским дном напоминает большой, расширяющийся кверху стакан, а плоская ручка с крючком на конце круто уходит вверх.

Исключительно долблеными были корыта для мытья белья и других домашних надобностей: водопоя и корма скота и т. д. Долбились они теслом из ольхи, осины, липы, реже из ели и даже из дуба – для дубления кож в кожевенном производстве. Бывали они длиной от аршина с четвертью до трех аршин и шириной в 9–20 вершков и имели иногда частные названия. Например, огромные корыта из толстых деревьев для водопоя и корма скота назывались комягами. Такие комяги употреблялись и в качестве… транспортных средств: в половодье на них плавали, как на лодках, а если на две комяги настилался дощатый настил, то получался паром для переправ через реки.

Своеобразной, сегодня неизвестной долбленой посудой, напоминающей неглубокое широкое корыто, были ночвы, или ночевки, по форме подобные подносу с ручками по краям, но со сравнительно высокими наклонными бортиками. В ночвах месили тесто, на них выкладывали из печи пироги и хлебы для остывания, их использовали при приготовлении крупы для отвеивания шелухи. Ночвы обычно делались липовыми и содержались в большой чистоте.

Долблеными были и употреблявшиеся в хозяйстве большие грубые чашки, называвшиеся калабашками, каляушками, калганом. Из них ели, но нередко их употребляли и для приготовления пищи: крошили в них мясо, затирали сало, формовали в них хлебы перед посадкой в печь.

Наряду с ночвами сегодня практически неизвестны в домашнем хозяйстве ступы и толчеи; редко у какой хозяйки имеется небольшая старинная чугунная ступка с чугунным же пестом. Большей же частью ступа сегодня известна по сказкам про Бабу-Ягу – это было ее обычное транспортное средство. Между тем когда-то ступа имелась в каждой крестьянской избе: в ней толкли поджаренный овес на толокно – полузабытое нынче блюдо, и горох для приготовления крутого киселя – излюбленного крестьянского лакомства. Долбили их из толстых (от 16 вершков толщины) сосновых, а лучше всего – дубовых колод. Ступа была довольно высокой, примерно по пояс человеку; выдалбливалась она до середины, причем внутренний объем сужался книзу, а снаружи ступа также соответственно сужалась, затем резко расширяясь в массивный поддон; между поддоном и телом ступы оставлялись две-четыре большие ручки. Пест также был деревянный, толстый и тяжелый.

Нередко долблеными были кадки с врезанным дном, большей частью осиновые или липовые, называвшиеся дуплянками, депульками, дупленками, дупелышками, липовками, лагунами, лагунками, лагунчиками и т. д. В таких дуплянках обычно держали мед и коровье масло, в маленьких дупелышках крестьянские девушки хранили свернутые ленты, в лагунах с двойным дном и втулкой-затычкой в верхнем донце носили в поле воду, а иногда употребляли их как дегтярницу для дегтя, коломази, чтобы смазывать тележные колеса.

Дуплянками назывались еще и долбленые ульи для пчел. Делались они из липы, ольхи, осины. В некоторых местностях эти дуплянки, или колоды, заготавливались в большом количестве; например, в Александрийском уезде Херсонской губернии их еще в конце XIX века заготавливали более 1000 штук в год. И это притом что с распашкой лугов и вырубкой лесов пчеловодство в XIX веке стало быстро приходить в упадок.

Когда-то в школе, изучая реформы Петра I, все читали в учебниках, что преобразователь России среди прочего запретил старинный обычай хоронить покойников в долблёных гробах-колодах, предписав делать тесовые домовины. Так оно и было: на дощатый гроб уходило меньше материала, а долбить домовину норовили из толстых дубов – с началом кораблестроения, строительства портов и шлюзов материала стратегического. Однако традиция эта сохранялась до начала ХХ века у старообрядцев. Эти колоды, длиной в сажень, выдолбленные из стволов толщиной в 16–18 вершков и более, заготовлялись в местностях, населенных старообрядцами, и продавались по очень высокой цене.

Как и все крестьянские промыслы, изготовление деревянной посуды было трудоемким делом, а заработки – невелики. На заготовку материала на неделю корытнику и кадушечнику нужно было не менее одного дня. Три дня уходили на предварительную обделку заготовок. Затем в течение дня кустарь оболванивал и долбил два-три корыта в 6 четвертей длины и 10 вершков ширины, три-четыре корыта поуже и четыре-пять штук покороче. Остальные два дня уходили на отделку. Таким образом, в неделю корытник делал не более 9–12 штук изделий. В Царевококшайском уезде Казанской губернии корытники сдавали изделия скупщикам по 7–10 копеек за малые корыта и затем, в зависимости от размера – по 20, 30, 60, 80 копеек, по рублю и дороже. Недельный валовой заработок казанского корытника выражался в начале ХХ века в размере 3 рубля 60 копеек, стоимость материала составляла от 3/10 до 3/4 заработка, и, таким образом, чистый недельный заработок составлял от 2 рублей 50 копеек до 1 рубля 80 копеек, т. е. 30–40 копеек в день. Продолжительность рабочего года считалась в 150 дней, так что при ежедневной работе годовой заработок корытника достигал 45–65 рублей, или в среднем 50 рублей на работника. Таковы же были примерная производительность и заработок кадушечника. При работе из хозяйского материала кадушечник получал от 2 до 12 копеек за кадушку, успевая в день приготовить не более трех кадушек среднего размера. Таким образом, дневной заработок составлял те же 30–40 копеек. При самостоятельной работе он поднимался до 35–50 копеек, что за сезон давало 55–75 рублей. В 1912 году, по данным Казанского земства, годовая сумма заработка кадушечника составляла 50 рублей, редко повышаясь до 100 рублей.

Рис. 85. Ковш (скобарь, козьмодемьянский, наливка)

Рис. 86. Корыто

Рис. 87. Ночва

Рис. 88. Ступа и пест

Рис. 89. Дуплянка (колода)

Сегодня деревянная русская расписная ложка в основном служит оригинальным украшением кухни в квартирах интеллигенции. По прямому назначению ее не употребляют, пользуясь штампованными ложками из нержавеющей стали, в крайнем случае – алюминиевыми. А когда-то вся Россия, от крестьян до богатого дворянства, ела деревянными ложками. Даже в очень богатых домах серебряные ложки подавались только к парадному столу. Пользовались и оловянными литыми ложками, но также далеко не все, хотя бы потому, что деревянная легкая ложка была и привычней, и удобнее: при горячей пище она не обжигала рот.

Для нашего современника деревянная ложка – она и есть ложка. Между тем когда-то современники, особенно торговавшие этим товаром, знали множество типов ложек. Во-первых, различалось три сорта: лицевой (высший), очень хороший и хороший. Наиболее распространенными были семеновские ложки, производившиеся в районе нижегородского уездного города Семенова. По форме и роду материала различалось 10 видов семеновских ложек: складная, наиболее дорогая; староверческая, с двуперстием, вырезанным на конце черенка; детская, межеумок, носковая, дюжинная, или чайная, жидовка, тонкая, или хлыстовка, сибирка и баская. На Костромском рынке различались бутырка, самая крупная, ложка с гранечком – резным черенком, угловатая, или кривая – с ручкой, изогнутой под углом, для удобства использования (придумана Красильниковым в Макарьевском уезде), и др. В Новгородской губернии продавались носатая, поваренок (некрашеная), разливушка (крашеная). Ложка грубой крестьянской работы в Лодейнопольском уезде Олонецкой губернии называлась лузиком. Знали также ложку-загибку (черенок плоский, с боков постепенно сужается к черпалу, или хлебалу), серебрушку (на плоском черенке заплечики, как на серебряной ложке); обе эти ложки были носатые, т. е. черпало сужалось в конце; межеумок (прочная ложка с широким круглым хлебалом и плоским черенком); бутырка, или бурлацкая (подобна межеумку, но толще и грубее; такая ложка, заткнутая за ленту шляпы, означала, что бурлак еще не нанялся к хозяину); баская (черпало продолговатое, тупоносое, черенок круглый с коковкой, шишечкой на конце); полубаская – немного покруглее баской; носатая – с остроконечным хлебалом; тонкая – тонкой чистой работы; сибирка – низшего сорта, грубая. Так что деревянная ложка – это не просто ложка.

Рис. 90. Ложки

Среди деревообделочных кустарных работ ложкарный промысел был едва ли не наиболее развитым: ложек требовалось огромное количество, а срок их службы был сравнительно ограничен. Считалось, что в конце XIX века в стране изготовлялось не менее 150 миллионов штук свыше чем на 1 миллион руб. Ложкарное производство было сосредоточено в Нижегородской губернии, а наиболее развито в Семеновском уезде, где промысел был едва ли не единственным источником пропитания населения, и выделкой ложек занималась вся Богоявленская волость (около 40 селений), большая часть Хвостиновской волости (до 60 селений), по 12–15 деревень в Шалбежской и Чистопольской волостях, четыре селения в Хохолмской и два – в Хахальской волостях, а всего 135 сел и деревень, в которых этим промыслом в начале ХХ века было занято до 1000 человек. Резали ложки и в Балахнинском уезде, главным образом в селах Катунки и Пурех, были ложкари в Вятской губернии. Резали ложки и на Русском Севере, по р. Печоре и ее притоку Усть-Цильме. Эти ложки по форме напоминали серебрушки и расписывались по светлому фону ярким мелким геометрическим орнаментом.

Рис. 91. Усть-цильменская роспись

В Кирилловском уезде Новгородской губернии ложкарили около 400 кустарей из 12 деревень Волокословинской волости. Ложкарный промысел был развит также в Бортновской и Ильинско-Заборской волостях Макарьевского уезда Костромской губернии. Здесь из 20 селений первой волости ложкарством занимались в 14 селениях 903 семейства и вырабатывали 1440 тысяч штук ложек в год, а во второй из 24 селений ложкарили 355 семейств в 11 селениях, вырабатывая 558 тысяч ложек в год. В действительности производилось значительно больше, т. к. ложкарь летом в свободное от полевых работ время мог приготовить до 500 штук, а зимой – 25–16 тысяч. Работа эта была очень недоходна, но удобна тем, что давала занятие всей семье в любую свободную минуту. Детей засаживали ложкарить с восьми-девяти лет и к 15 годам они осваивали все тонкости мастерства. В семьях широко пользовались разделением труда. Две трети ложкарей, не порывая с земледелием, занимались промыслом в течение 150 рабочих дней, от Покрова до Пасхи.

Ложкари находились в полной зависимости от скупщиков. В основном они сдавали только «белье», т. е. неокрашенные ложки, а красили их в других селениях. Современники отмечали постоянное падение промысла: лучшие сорта ложек почти не дешевели, а спрос сокращался, поэтому кустари все более переходили к выработке плохого и дешевого товара. Лучшие ложки делались из привозной пальмы (самшита) и клена, и их дороговизна, а также стоимость олифы делала ложкаря окончательно зависимым от хозяина, а некрашеную и неотделанную ложку можно было сбыть только скупщику. Но основным материалом служили липа, осина, береза, отчасти ольха и рябина. Купленные у поставщиков возами, по 50 штук, трехаршинные плахи не тоньше двух вершков перепиливались на чурбаки, раскалываемые на 2–10 частей. Далее шло приготовление баклуши, заготовки для ложки, чем занимались дети семи-десяти лет, обтесывая их снаружи по 70–100 штук в день. Более сложной операцией было тесление: подобием долота с полукруглым острием, надетого на ручку, как топор, выдалбливали начерно черпало; баклушу при этом вкладывали «затылком» широкого округлого конца в углубление обрубка бревна, натертое мылом и обклеенное сукном, чтобы баклуша не скользила. Теслили 10–15‑летние подростки по 100–150 штук баклуш в день. Пальмовые баклуши предварительно варили в котле, чтоб они разопрели, сделались мягче, и теслить было легче; теслили их взрослые по 80–100 штук в день. Затем сам домохозяин обделывал ложку снаружи ножом, потом резцом начисто вырезал углубление. Домохозяйка перебирала ложки, до 1000 штук в день, и соскребала ножом шероховатости и неровности на «затылках». Девушки разрисовывали ложки, а на «хлыстовках» куриным пером наводили мумией на квасе струйки в подражание рябиновому дереву. Из кубической сажени плах выделывалось до 9000 ложек, а из пуда самшита (пальмы) – 35–40 штук. Ложки по 500 и 1000 штук укладывали в корзины, плетенные из лучины, и в таком виде отправляли на рынок. От скупщиков ложкарное «белье» поступало к «завивальщикам» для обтачивания коковок, кругления черенков и т. д. В Семеновском уезде только этим занимались 300 человек. Опытный мастер «затачивал» в день 600–800 пальмовых и кленовых ложек, 1500 штук ольховых и осиновых и около 3000 березовых. Оконченная работой «белая» ложка поступала к красильщицам, которые сперва белили ее, натирая сухими квасцами с отрубями, затем покрывали олифой с примесью сурика либо же левкасили ложки сначала толченым мелом, смешанным с пшеничной мукой, а потом «баландой» – сырым клейстером из пшеничной муки, смешанной с льняным маслом, белилами, суриком и умброй. Пальмовые и кленовые ложки обмакивали в отвар из коры крушины. Затем ложки сушились над печью, причем натирание повторялось трижды, по мере просушки, через три-четыре часа; во второй раз их левкасили, в третий и четвертый – олифили. После четвертого натирания ложки ставили на 10–12 часов в жарко натопленную печь. Весь этот сложный процесс нужен был как для придания ложке привлекательного товарного вида, так и для того, чтобы при эксплуатации она не намокала и не впитывала грязь. Скупщики в начале ХХ века платили за окраску 1000 ложек, за всю эту канитель, 3 рублей, а ранее красильщики получали не менее 15 рублей: падение спроса, ничего не поделаешь.

В принципе, в небольших масштабах ложкарный промысел существовал повсюду, иногда возникая в связи с местными обстоятельствами. Так, издавна резали ложки в Сергиевом Посаде: для паломников, с резными сюжетами из жития преподобного Сергия. Это производство имелось и в монастырских селах и слободах, особенно в Клементьеве, и в самом монастыре. А возникновение ложкарного промысла в соседнем с Сергиевом Посадом селе Хотьково в конце XIX века связано с Абрамцевским художественным кружком, с именами Е. Г. Мамонтовой и Е. Д. Поленовой, на основе своих собраний крестьянских изделий пытавшихся поднять крестьянские резные промыслы. Эти усилия увенчались в близлежащих селах Кудрино и Ахтырка, где укоренился растительный «кудринский» орнамент и рельефная «пальчатая» резьба на лакированных ложках.

Вообще, разделение в этой книге деревообделочных работ на главы, посвященные то точению чашек, то изготовлению ложек, то долблению корыт и ковшей, весьма и весьма условно. Когда-то весь этот товар назывался щепным (щепенным, щепяным), а также горянщиной, поскольку работался более всего в Нижегородской губернии «на горах», на правом, нагорном берегу Волги. Зачастую одни и те же мастера занимались разными работами, в зависимости от спроса, наличия материала и пр. Но для удобства читателя, чтобы он не «утонул» в материале, особенно цифровом, все же представляется лучшим разделение работ, и под щепным товаром мы будем понимать изготовление разной мелочи: лопат, деревянных граблей, столь удобных при уборке сена, деревянных же вил-тройчаток, применявшихся при метании стогов сена и ометов соломы, и пр. Считалось, что в начале ХХ века в России бондарным и щепным промыслом занимались 66 258 человек, причем на первом месте стояла Вятская губерния, на втором Костромская (5845 человек), на третьем Новгородская (3531). Наиболее крупные центры ремесла находились в приволжских и прикамских местностях.

В щепном деле, пожалуй, самым распространенным было изготовление лопат. Деревянные лопаты шириной 6–14 вершков и длиной от 11/4 до 13/4 аршина вместе с ручкой тесались топором из осины, реже из липы, еще реже из клена и дуба, и отделывались скобелем. Были лопаты дворовые, или грязные, черные – 8–9‑вершковые для уборки снега («снеговые»), 7‑вершковые навозные, более узкие «земляные», печные, или хлебные (пехло), чтобы сажать в печь хлебы и вынимать их, зерновые «вейки», с лопастью желобом, для веяния хлеба. Особенно распространено было производство лопат в Тверской губернии (Вышневолоцкий уезд ежегодно поставлял для Николаевской и Рыбинско-Бологойской железных дорог до 100 тысяч штук), в Рязанской (Рязанский, Касимовский и Егорьевский уезды), Калужской (Жиздринский, Козельский, Лихвинский и Мещовский уезды), Тамбовской, Воронежской и Саратовской (северные уезды) губерниях. Вообще, изготовление деревянных лопат было повсеместным. В Поволжье лопатников насчитывалось до 2500 человек, но цифра эта была далеко не окончательной, т. к. лопаты делали и кадушечники, корытники и пр. В Казанской губернии центром производства лопат были Чистопольский, Спасский и Лаишевский уезды. Промысел был семейный, но в работах принимали участие лишь взрослые мужчины и отчасти подростки: нужно было хорошо владеть топором. Встречались и наемные рабочие, работавшие на хозяйских харчах за 2–3 рубля с сотни лопат. Съемщики леса обычно приглашали к себе издельщиков, получавших вознаграждение натурой: рабочий брал себе 450 штук лопат, а хозяин – 550 штук и щепу из 1000. Окончательная отделка оплачивалась поштучно, по 2–3 рублей за сотню.

В Поволжье щепной промысел особенно был развит в Казанской губернии, отчасти в Симбирской и Саратовской. Выделывались ткацкие берда и челноки, веретена, гребни и т. д. Во многих селениях Казанской губернии было развито производство хомутных клещей; особенно выделялась Пановская волость Лаишевского уезда, где вырабатывались легкие изящные «московские» клещи для городской упряжи. Материалом служил кленовый корень от только что срубленных деревьев. Работа шла зимой и при наличии материала. Промысел это был давний, насчитывавший в данной местности до 100 лет. Бесчисленное количество упряжных лошадей требовало такого же количества седелок для русской упряжи в оглобли. Деревянными здесь были две небольшие плоские полицы, желательно из твердого дерева, да две небольших, соединявших их и круто выгнутых луки (дужки-скобы) из тонких сучьев вязкой древесины. Искусство заключалось не только в сложном выгибе, но и в том, чтобы луки были абсолютно одинаковы по профилю, так, чтобы полицы лежали не на хребте лошади, а по бокам от него. Позже луки с соединявшей их скобой стали выделывать из листового металла кузнецы. Аналогичным было изготовление арчаков, деревянных остовов седел для верховой езды: две полицы и соединявшие их деревянные луки. Изготовление все тех же лопат, грабель, вил, деревянных гребней для прядения и гребенок шло в Городищенском уезде Пензенской губернии, Елатомском, Темниковском, Оршанском и Шацком уездах Тамбовской губернии, Новохоперском уезде Воронежской губернии. Изготовлением лопат и сит занимались в Егорьевском и Касимовском уездах Рязанской губернии и Новооскольком – Курской губернии. В общем, промысел был повсеместным, поскольку щепные изделия находили широкое применение в обыденной крестьянской жизни, и производство их было повсеместно, где только имелся лес. Заработок же невелик и весь уходил на уплату податей и домашние нужды, помогая лишь сводить концы с концами, а потому промысел в хозяйстве был вспомогательным; рабочий сезон начинался с осени, заканчиваясь с началом полевых работ.

Но не только прозаические лопаты, совки для муки и подобные им плицы для отчерпывания воды из лодок числились за щепным товаром. В огромном количестве выделывались вальки для стирки тканей и рубели для их глажения, трепала для льна и прялки для его прядения. Нынче этот товар проходит по ведомству искусствоведения, как художественные изделия, украшенные резьбой и росписью. Всем этим немудрящим изделиям, а особливо прялкам, посвящено множество статей, монографий и художественных альбомов.

О вальках нынешние хозяйки, не знающие, какую бы еще стиральную машину выбрать, и понятия не имеют. Это был массивный брусок пяди в полторы, иногда слегка расширяющийся к концу и вытесанный с небольшим изгибом, с ручкой на конце. Намылив сложенную в несколько раз ткань, лежащую на плоском камне или на мостках на берегу речки, хозяйка с силой била по ней тяжелым вальком, «выбивая» грязь вместе с мыльной пеной. Рубель был таким же бруском с ручкой, только длиной в аршин и с небольшими рубчиками на рабочей плоскости. Хозяйка накатывала ткань на круглую скалку и на столе с усилием «выкатывала» ее, катала рабочей рифленой плоскостью рубеля так, что ткань все туже и туже накатывалась на скалку. Работа эта была нелегкой, и пот со лба капал, как дождик. Зато полотенце или скатерть выходили из-под рубеля как серебряные: ведь шились они из русского льна.

Журналисты нынче любят называть лен русским серебром. А попробуйте хотя бы льняную салфетку выгладить самым дорогим современным утюгом – труда уйдет много, а толку чуть: лен мало того что плохо разгладился и остался жестким, так еще на швах неприятно залоснился, как сало. А все потому, что ваш «Тефаль» не предназначен для архаичного льна. Льняная нитка покрыта микроскопическими ворсинками, и горячий утюг приглаживает их. Рубчатый рубель разминал жесткую льняную ткань, все складки и морщинки разглаживались на скалке, а ворсинки поднимались дыбом, и хорошо отбеленный лен видом был подобен старинному серебряному рублю на изломе.

Столь же просто, как валек и рубель, трепало. Это просто широкая тонкая дощечка, обычно расширяющаяся к концу, и также с ручкой на конце: что-то вроде короткого сказочного меча из детского кинофильма. Сделать его – пара пустяков. А вот прялка, или прясница, как говорили на Севере, будет уже посложнее, хотя тоже не Бог весть, какая премудрость: на неширокой удлиненной подставке, донце, – более или менее высокая ножка, заканчивающаяся плоской широкой (или небольшой узкой) лопастью, лопаской. Были эти прясницы двух типов: цельная, или копыл, вытесанная из комля толстого дерева вместе с корневищем, и составная, или точенка, у которой небольшая лопаска вместе с ножкой выточена на токарном станке и вставлена в отдельно сделанное донце. Были и более затейливые составные прялки, у которых ножка представляла собой ажурную прорезную башенку. Пряли кое-где и на широких кленовых гребнях с длинной ножкой, вставлявшейся в головку донца. А еще пользовались крестьянки при портняжной работе швейками: в донце вставлялась (или вырезалась вместе с ним) высокая резная, ажурная ножка с шишкой на конце, которая обтягивалась тряпочкой с подложенной под нее куделью; швея туго натянутую в пяльцах ткань прикалывала булавкой к шишке и работала, лишь слегка придерживая шитво. В основании ножки у таких швеек делался пенальчик с задвигавшейся крышкой, для всяких мелочей – наперстков, иголок, ниток. Ну и, естественно, пряхе нужно было несколько точеных на токарном станке веретен, а швее – двойные пяльца для зажима, «распяливания» ткани.

И все это – вальки, рубели, трепала, прясницы, донца, швейки, долбленые или составные из дощечек солоницы, ковши, братины и ендовы, короба и бураки – обильно покрывалось ажурной резьбой либо расписывалось, или же сочетались резьба с раскраской и росписью. Еще в конце XIX века образованные люди обратили внимание на необычайную красоту крестьянских вещей, в том числе прялок, и граф А. А. Бобринский первым описал их и попытался систематизировать, выделив восемь типов. Современные исследователи выделяют до трех десятков типов резных и расписных прялок, анализируя сотни хранящихся в наших музеях вещей. Различают прялки поморские и мезеньские, или палащельские, каргопольские и ярославские теремковые, буйские (северо-восток Костромской губернии), грязовецкие (юг Вологодской губернии), тарногские, нюксеницкие, тотемские, толшменские, вычегодские, шенкурские, пермогорские, борковские, ракульские, тверские, шекснинские, пошехонские, согожанки, ржевские – все и не перечислишь. В каждой местности был свой тип прясницы, свой стиль резьбы или росписи. Такие прялки женихи дарили невестам, их передавали от матери дочке, от бабки внучке. А есть еще и донца под гребни: верхневолжские резные, инкрустированные мореным дубом, или расписные городецкие, расходившиеся по всей Волге.

Здесь не место характеризовать их художественные особенности: речь ведь идет о промыслах, а не о художествах. Отметим только технологические приемы. Резьба различалась глухая, трехгранновыемчатая, ногтевидная и скобчатая. Глухая резьба в основном была домовой: причелины, полотенца, наличники, а то и целые фронтоны изб покрывались орнаментом, где античный акант, пальметты, овы и дентикулы, подсмотренные на барских классицистических особняках, сочетались с архаичными девками-фараонками (русалками-берегинями), птицей Сирин и львами с процветшими хвостами. Резьба с заоваленными кромками проникала вглубь доски, но не прорезала ее насквозь, так что оставался фон. Это потом, во второй половине XIX в., когда земства и русская интеллигенция принялись поддерживать и возрождать крестьянские промыслы, профессиональные художники третьего ряда, вроде гимназических учителей рисования, стали создавать альбомы орнаментов, продававшиеся вместе с узкими пилками-лобзиками в магазинах кустарных промыслов, и вошла в народное искусство сквозная, пропильная резьба, которой так восторгаются журналисты. А старинную крестьянскую глухую домовую резьбу нынче уж не сыщешь, кроме как в музеях.

На избах глухая резьба сочеталась с трехгранновыемчатой, которая еще чаще использовалась на вальках, рубелях, трепалах, швейках, прялках и солонках. Нож под углом в 45 градусов подрезал дерево с трех сторон, и получалась узенькая треугольная выемка; из их сочетаний составлялись розетки – символ солнца. Ногтевидная резьба выполнялась полукруглой стамеской. А проще всего была скобчатая резьба: нож входил в дерево под прямым углом, и вынималась тоненькая щепочка. Технологии все были простейшие: сложных технологий не знает крестьянское ремесло.

Такой же простой была и роспись, контурная либо свободная кистевая. При контурной росписи кончиком перышка сажей наводился рисунок, обычно растительный орнамент, затем заполнявшийся земляными яркими красками. А свободная роспись только называется кистевой: выполнялась она «тычками», намотанной на палочку куделей либо куриным перышком, что не мешало ей быть в высшей степени изящной.

Вот что скрывается за простым понятием «щепной товар». Скрывается за ним насущная потребность народа в красоте. Жизнь крестьянская была скудной и тяжелой, в бесконечной работе и неизбывной нужде. И требовала она хотя бы какой-то компенсации: в песне с ее своеобразным многоголосием, в ярком женском костюме, в вышивке и кружевах полотенец, вешавшихся по стенам избы, в резьбе и росписи на бытовых вещах. Ночами трепала баба лен, сидела за прялкой или за швейкой. Так хотя бы затейливая резьба или яркая роспись отвлекала ее от дум о тяжелой бабьей доле. Недаром не знает русская роспись и резьба трудовых сцен, а все катания, да гуляния, да чаепития – то, чего так мало было в крестьянской жизни.

Ну и, разумеется, за резное трепало или рубель, за расписную прялку или донце на рынке можно было взять с покупательницы копейкой-другой больше.

Когда-то, в 60–70‑х годах, собирал я разные предметы крестьянского быта, в т. ч. и прялки. И вот на Южном Урале, на границе Челябинской и Курганской областей, стал я расспрашивать у своего деревенского знакомого дорогу в соседнюю заозерную деревню: собираюсь-де поискать там прялок. «Да чего тебе в такую даль переться, туда и дороги прямой нет, я тебе прялку дам. Марья, где у тебя прялка-то? Под кроватью, что ли? Достань-ка!» Вытаскивает Марья прялку: к штакетине гвоздями насквозь прибита дощечка, и так же гвоздями, под углом, через брусок – донце из доски. «Не-е-т, мне нужны прялки резные, либо расписные, а это что же…» «Каки таки резные? Это же знаешь для чего? Баба куделю привязывает, как шерсть на носки прядет. Для чего резные да расписные?!»

А некоторое время спустя нашел-таки я в том районе расписные прялки-точенки, довольно красивые. Значит, и в Зауралье водились они некогда. Но вот прошли десятки лет, и исчезла у русского сельчанина (знакомец мой, Яков Александрович, работал в колхозе кузнецом, а потом – агентом-заготовителем в потребкооперации) потребность в красоте, как исчезла потребность в песне. А для чего она, красота эта? Это ж носки вязать нужна прялка-то. А песни и по телевизору передают.

Рис. 92. Лопата для веяния зерна

Рис. 93. Плица

Рис. 94. Валек

Рис. 95. Рубель

Рис. 96. Донце

Рис. 97. Швейка

Рис. 98. Коромысло

Рис. 99. Солоницы

Рис. 100. Типы резьбы

Рис. 101. Свободная кистевая роспись

Рис. 102. Контурная роспись

Рис. 103. Городецкая роспись

Плетение корзин из ивового прута, как и плетение лыковых лаптей, было едва ли не самым распространенным домашним занятием в деревне. Практически почти в каждой избе старик, сидя на конике, ковырял кочедыком лапоть или, при необходимости, плел корзину. Дело это очень нехитрое и ему обучались с детства. Тем не менее потребность в таких изделиях была столь велика, что во многих волостях, расположенных по берегам рек и озер с зарослями корзиночной ивы плетением занимались профессионально, как ремеслом.

Дело в том, что далеко не всякая ива годится для плетения. Например, ветла и ракита либо верба, бредина, принадлежащие к ивовым, для этого непригодны: они хрупки. А нередко густые заросли по сырым берегам состоят именно из ветлы либо ракиты, и, чтобы нарезать хотя бы вязанку прутьев, нужно еще поискать подходящий материал. Лучше всего подходит для работы краснотал и порода ивы, так и называющаяся – корзиночная. Однако плели не только из ивы. Например, крупные и грубые изделия изготовляли и из черемухи с ее вязкой гибкой древесиной. Особого рода небольшие, плотно сплетенные корзинки-чашки, корноватки, или корневатки, в которых формовалось тесто для выпечки хлеба, делались из корней сосны. Это дерево, предпочитающее песчаную почву и в поисках влаги и питательных веществ запускающее свои корни очень глубоко, обладает многометровыми тонкими ровными корнями, напоминающими веревки; по осыпающимся песчаным речным обрывам можно увидеть такие обнажившиеся, свисающие вниз корни. Во множестве плели огромные заплечные крошни для переноски легких грузов, например сена.

Ива шла не только на всем известные корзины разной формы и размера, до огромных кошевок на сани и тарантасы, но также на изготовление легкой дачной мебели.

Огромными запасами ивовых обладал и обладает посейчас низменный Озерный край с его заболоченными почвами. Здесь плетение корзин было распространено в Петербургской и Новгородской губерниях. В Гдовском уезде Петербургской губернии в начале ХХ века вырабатывали этим промыслом до 50 тысяч рублей в год, в среднем по 150 рублей на двор. Там же плели решета, изготовляя за вечер до двух штук стоимостью от 10 до 20 копеек. Центром плетения корзин в крае были Петергофский и отчасти Гдовский уезды, а также Устюжский и Новгородский уезды Новгородской губернии. В Петергофском уезде плели два сорта корзин: очищенные, белого прута, и неочищенные – черного прута. Главными центрами плетения были деревни Мишелево (70 дворов), Пирожки (42 двора) и Стародворье (28 дворов в 1912 году); работали корзины почти во всех дворах, в основном белые, раскупавшиеся петербургскими дачниками. А в Гдовском уезде в 500 домах делали корзины для рыбаков Псковского и Чудского озер. В среднем мастер зарабатывал до 100 рублей в год. В Устюжском уезде в начале ХХ века считалось до 280 корзинщиков, вырабатывавших в год чистого дохода около 2,5 тысяч рублей. В Новгородском уезде их было немного больше – около 100 дворов с выработкой 7000 рублей и годовым выпуском 28 тысяч корзин. Довольно широко развит был плетеночный промысел в Поволжье. Он был распространен преимущественно в Казанской губернии с ее 1800 кустарями, а также в Саратовской, где было 1200 кустарей-корзинщиков.

Резкое преобладание гужевого транспорта даже в начале ХХ века требовало огромного количества плетеных кошевок для крестьянских саней-дровней, неудобных при перевозке мелких грузов и людей, а также для колесных экипажей – тарантасов. Большое количество плетенок для экипажей готовили в славной своим экипажным промыслом Казанской губернии, в Чебоксарском и Царевококшайском уездах. В Вятской губернии в Вятском, Малмыжском, Котельническом и Нолинском уездах в ряде волостей также изготовляли кошевки. В деревнях Грухинская и Соломинская Кстинской волости Вятского уезда делали даже щеголеватые кошевки, окованные мороженой жестью (с особым «морозным» узором) и обитые ковриком на спинке, а иногда и на боках – т. н. лежанки: в кошеве удобнее всего ехать полулежа, на сене или соломе, да еще и подстелив хотя бы рядно, а лучше – тюфяк. В общем, производство плетюшек, круглых для саней, угловатых для тарантасов, возовых для жита имело место почти во всех уездах. Годовой заработок составлял 20–25 рублей, на одни рабочие руки иногда приходилось 10–15 рублей. Таких мастеров в Вятской губернии было более 800, из них наибольшее число (310) приходилось на Елабужский уезд, где они встречались в 12 волостях из почти 20 волостей уезда, но сосредоточены почти все в пяти волостях. В Вятском уезде плетюшечники были сосредоточены в семи волостях из 21, а преимущественно в трех.

Считалось, что к началу ХХ века лозоплетением, как промыслом, в России занималось свыше 30 тысяч человек. Из них свыше 10 тысяч приходилось на Центрально-Черноземную область, а на втором месте были центрально-промышленные губернии, среди которых выделялась Московская. Здесь более всего прославились Звенигородский, Рузский и Коломенский уезды. В Звенигородском уезде, в Больших и Малых Вяземах, Шарапове, Кобякове и Бутынях, располагавшихся вблизи станции Голицыно, плели корзины для цветов, парфюмерных магазинов, кондитерских, бутылочных заводов; также выплетались игрушки и мебель. Видную роль в развитии промысла сыграла супруга Московского генерал-губернатора, князя Д. В. Голицына, которому принадлежали Большие Вяземы, княгиня Татьяна Васильевна Голицына. Для обучения окрестных крестьян тонкому изящному плетению она в 1840 году даже пригласила из Швейцарии мастера. В 1895 г. в уезде плетением занималось 208 семей, из которых 197 работали в собственных помещениях, не нанимая рабочих. То есть это были самые настоящие кустари. Поскольку сырье уже приходилось завозить издалека, даже из Новгородской губернии, у них возникли серьезные проблемы, и теперь на помощь им пришло Московское губернское земство. В Вяземах была устроена учебная корзиночная мастерская, а для руководства ею на обучение заграницу на средства предпринимателя Сергея Тимофеевича Морозова был отправлен мастер А. Березовский. В 1899 г. в Вяземах возникло Складочно-потребительское общество, защищавшее кустарей от скупщиков. В этом году его оборот составил 22 тысячи рублей, а через 10 лет он достиг 176 тысяч. В 1911 году при обществе для обучения детей кустарей мастерству была открыта специальная школа. Если в 1899 году в общество вошло 102 работника, то в 1913 году их было уже более 300. Ассортимент изделий насчитывал до 1000 наименований.

Другим центром подмосковного лозоплетения был Рузский уезд, где в 1870‑х годах этим ремеслом занималось более 170 семейств в Ащеринской, Хотебцовской, Клементьевской и Горбатовской волостях. Здесь преимущественно производили дорожные корзины в виде наборов из трех-четырех корзин, вставлявшихся одна в другую. Но для работы в течение нескольких месяцев требовалось затратить 60–100 рублей на приобретение прута. В Рузе для снабжения кустарей материалом в 1894 году Московским земством был открыт склад. Земство поддерживало также селения Окатьевской волости Коломенского уезда, где, однако, промысел по объемам производства уступал Звенигородскому и Рузскому.

Разумеется, сплести обычную крестьянскую корзину для грибов или картофеля либо грубую кошевку на дровни нехитро. Значительно больше умения и аккуратности требовалось при изготовлении плетеной мебели, которое было распространено преимущественно в подгородных деревнях вокруг больших городов с их дачной жизнью. Здесь прут тщательно подбирался по размеру, хорошо очищался и даже иногда красился растительными либо анилиновыми красителями, а то и серебрился. Сплести легкий, изящный, но прочный дачный диван, кресло и даже столик – для этого нужно было приложить много и умения, и старания. Тем не менее таких изделий приготовлялось довольно много, и стоили они недешево. Однако мастера получали лишь незначительную часть стоимости такого трудоемкого изделия: львиная доля прибыли доставалась скупщикам и владельцам мебельных магазинов в городах.

Широкое распространение промысла связано и с большим спросом на изделия, и с доступностью дешевого, даже бесплатного и постоянно возобновлявшегося материала, и с простотой технологии, и с дешевизной инструмента. Требовался только легкий топорик для рубки прута, острый нож-косяк, щемялка – согнутая вдвое упругая проволока с небольшими полукольцевыми выгибами для прута, и щепало – круглая медная либо даже деревянная палочка с тремя или четырьмя угловатыми вырезами на торце, образующими заостренные три или четыре зуба.

Рис. 104. Щепало и щемялка

Рис. 105. Корзины

Резали иву с ноября по март, когда растение находилось в полном покое. Связки срезанных прутьев хранили в сухом, темном и не слишком холодном месте, чтобы дерево не промерзало. Перед сниманием коры прутья вымачивали или даже вываривали в воде либо держали над паром. Связки погружали в воду стоя, комлем вниз, на решетчатый поддон мочила. Для снятия коры прут вставлялся толстым концом между ветвями щемялки и протягивался во всю длину, после чего вся кора легко снималась рукой. Снимать кору или подскабливать ее ножом нельзя, т. к. повреждается верхний слой, и прут теряет товарный вид. Снятая кора в огромных связках продавалась для дубления кож. Затем прутья сушили и отбеливали на солнце, два-три дня, а под навесом при дождливой погоде – пять-шесть дней. Толстые прутья раскалывали по длине на три или четыре доли щепалом: обрезав комель и сделав в нем глубокие три или четыре надреза, прут насаживали на щепало и протягивали его рукой. Полученные «шины» шли на выделку т. н. шинного товара. Делались и строганные шины с помощью особого струга, придававшего пруту в сечении чечевицеобразную форму.

В торговле различался серый, или зеленый товар, самый грубый, из неочищенного прута, в основном товарные корзины, белый товар – дорожные, ручные, имевшие форму чемодана, бельевые, булочные корзины, художественный товар, мебель и товар для экипажного и колясочного производства. В четырех последних видах изделий обычно комбинировали круглый прут с шиной. Плетение начинается со дна. Заложив основание из длинных радиальных прутьев, по размеру будущей корзины, затем вперемежку заплетают его предварительно вымоченными прутьями. Плетут всегда слева направо. Первый прут начинают плести с толстого конца, следующий – с тонкого и т. д. Время от времени вплетенные ряды прутьев слегка прибивают для большей плотности. Самое сложное заключается в том, чтобы умело заплести кромки, иначе изделие рассыплется при эксплуатации. При четырехугольных корзинах и сложных изделиях употребляли доски с дырами в несколько рядов, в которые втыкали прутья основы. Но с приспособлениями и из шинованного прута работали только хороший, дорогой товар. А простые крестьянские корзины плелись просто, без приспособлений и отделки, прямо на руках. И выделывалось их – многие миллионы.

Работа с берестой, лыком и мочалом

Органически слившийся с окружающей природной средой обитания, русский крестьянин великолепно знал свойства своего главного сырьевого ресурса, дерева, и владел всеми приемами его использования. Не было ни одной древесной и кустарниковой породы, которая не шла бы в дело. Но главным кормильцем были липа и береза. Луб, лыко, мочало, береста, мягкая либо твердая мелкослойная древесина ставили липу и березу русских лесов наравне с кокосовой пальмой на островах Полинезии.

Толстая потрескавшаяся кора березы шла на приготовление дегтя. Но из тонкой плотной чистой бересты во множестве готовили массу полезных вещей. Самые крупные пластины бересты, легко снимающейся с дерева во время сокотечения (даже не нужно рубить дерево: очищенное от бересты, оно быстро зарастет грубой крепкой корой) использовались в строительстве как гидроизоляционный материал. Их клали на фундамент под нижние венцы, под подоконники, настилали на обрешетку крыши под кровельный тес. Густо пропитанная антисептическим смолистым веществом, береста почти не гниет. Непригодные в строительстве мелкие куски, снятые с участков ствола с сучками, резались на ленты между двумя воткнутыми в чурбак лезвиями, и после очистки от верхнего слоя они шли на плетение. Много чего плелось из бересты: затейливые угловатые детские погремушки, лопаточники – узкие чехлы для лопаток и точильных брусков, применявшихся для правки кос, ножны для ножей, ступни – подобие лаптей, но жестких, без обор, иногда низких, открытых, как лапти, иногда с широкими высокими берцами, наподобие полусапожек, кузовки и большие заплечные, напоминающие ранец пестери (пехтери) с клапанами – на все годилась эластичная береста.

Но, пожалуй, более всего была распространена берестяная посуда – туеса, или бураки, цилиндрические сосуды с плотно закрывавшейся крышкой, емкостью от литра до ведра. Использовались они для хранения воды, кваса, пива, браги, молока дома и в поле; особенно удобны были бураки летом, в жару: содержащийся в бересте антисептик препятствовал закисанию содержимого, а незначительная фильтрация жидкости через микроскопические поры (в жару туесок с водой кажется слегка влажноватым снаружи) охлаждала ее. Туеса, или бураки, делались по всей России, но главным образом их производство было сосредоточено в Пермской, Вятской, Вологодской и Архангельской губерниях, в других же местностях этим ремеслом были заняты отдельные мастера. В Уральском районе бурачный промысел составлял заметную долю кустарного производства. В Пермской губернии бураки делались преимущественно в Соликамском, Верхотурском, Осиновском и Красноуфимском уездах, а в Вятской – в Глазовском, Вятском и Елабужском уездах. В Верхотурье белых (некрашеных) бураков в начале ХХ века изготовляли до 60 тысяч, на 7200 рублей, да еще крашеных 25 тысяч на 3700 рублей. Верхотурские бураки славились изящной внешностью (тисненые, расписные, лакированные, с переводными картинками и пр.). Средний заработок кустаря в год составлял 30 рублей, или 20 копеек в день. Употреблялась форма мелкого семейного производства, в котором были заняты и женщины с детьми. Наемных рабочих не было. Все бурачники вели земледельческое хозяйство, уделяя промыслу свободное от полевых работ время. По обследованиям, рабочий год считали в 150 дней, рабочий день – 14 часов.

В мае-июне, недалеко от дома, не далее 20–25 верст, заготавливали сколотни – берестяные цилиндры и пласты бересты на обшивку: в этот период сокотечения береста легко снимается. Иногда сколотни и бересту покупали у рабочих-углежогов, смолокуров и дегтярников. Чтобы снять сколотень, чистые от сучков участки ствола резали на чурбаки и загоняли между корой и берестой железку, тонкую, слегка выгнутую стальную пластину, обводя ее затем вокруг всего чурбака. Оставалось только, ударив молотком или обухом топора по чурбаку, выбить его из сколотня. Сотня сколотней на 100 крупных бураков стоила при их покупке 2 рубля, бересты на обшивку шло два пуда по 30–60 копеек, дерева на днища, крышки и ручки – на 40 копеек, а всего материала на 3 рубля. Таких бураков мастер делал по 10 штук в день, в продажу они шли по 5 рублей за сотню, т. е. за 10 дней, в которые кустарь делал сотню, ему оставалось 2 рубля, или по 20 копеек в день. Бурачнику был необходим плотничий топор стоимостью 75 копеек – 1 рубль, струг (скобель) двуручный с лезвием до 10 вершков, в 60 копеек, шило в 10 копеек, полукруглая малая стамеска в 15 копеек, лучковая пила в 40–50 копеек, а всего стоимость инструментов не превосходила 2 рубля 50 копеек. Если бурачник сам заготавливал сколотни, ему еще была нужна пила двуручная и железка на 1 рубль 75 копеек. В работе использовался самодельный станок в виде скамейки с двумя брусками в четыре вершка высотой и два вершка шириной, с выемкой по длине скамьи, в которой против бруска был сделан вырез. На расстоянии 4–5 вершков от первого бруска устанавливался второй, подвижный, такого же устройства брусок, но вершка на два выше. Он свободно передвигался по скамье. Для изготовления бурака нужны два цилиндра, внутренний целый и наружный сшивной. Плотно облегающий наружный цилиндр сшивался на плохих бураках узенькой полоской бересты, а чаще – на кромках делался замок, «ласточкин хвост». Наружный цилиндр был короче внутреннего, и кромки сколотня, как чулок, выворачивались наружу, загибаясь на наружный цилиндр. Иногда, в наиболее качественных изделиях, использовали два цельных цилиндра, плотно вставляя один в другой. Оставалось только вогнать в заготовку донце и плотно подогнать ручку из дранки. На донья и крышки шли осина, береза, а лучше всего кедр из сухоподстойных деревьев. Для придания товарного вида туеса снаружи иногда украшались тиснением с помощью железных штампов-трубочек, окрашивались, на них наносилась роспись и пр.

Из небольших цельных листов бересты также сшивались узкими берестяными полосками лукошки для грибов и ягод, с выгнутыми из березовых веток ручками. Они также нередко расписывались. Крестьяне Шемогодской и Нестеферовской волостей Устюжского уезда Вологодской губернии выделывали из тисненой и резной бересты лукошки, табакерки, шкатулки и т. п. Шемогодские берестяные изделия до сих пор привлекают внимание искусствоведов своим изяществом. На каркас из тонких дощечек накладывались пластины бересты с чисто выполненным прорезным растительным орнаментом; иногда для пущей красоты под бересту подкладывалась тончайшая цветная фольга. Плелись из узких полос бересты и простые угловатые кузовки для ягод и грибов, а также берестяные, реже лыковые зобницы – большие квадратные широкогорлые бутыли, из которых кормили лошадей овсом.

По весне целиком снимали кору с липы, замачивая ее затем на несколько дней где-либо в бочаге, озерце или речушке. В результате кора легко расслаивалась, давая толстый жесткий луб, эластичное лыко или мягкое мочало. Из больших пластин луба сшивали короба с плотно надевавшимися крышками, в которых хранили различное имущество, как в сундуках. Мочало шло в ткацкое производство на изготовление рогож, из которых затем шили кули. Довольно много мочала закупали столяры-мебельщики для набивки мягкой мебели. А лыко почти целиком использовалось на плетение лаптей.

Многие десятилетия лапоть был символом отсталости России, наравне с соломенными кровлями крестьянских изб. Так и говорилось: «Лапотная Россия», «мужик-лапотник» – что-то вроде дикаря, носящего обувь из древесной коры, чему удивлялись попавшие в Россию иностранцы.

В 1862 году в Париже открылась очередная Всемирная художественно-промышленная выставка. Она имела этнографический характер, и колониальные державы даже устраивали в своих павильонах декоративные туземные деревни, где привезенные из Африки или Полинезии туземцы занимались традиционными ремеслами. И в русском павильоне на сучьях огромной сухой ели были развешены изделия народных промыслов, в том числе и лапти. А рядом, во французском павильоне, была выставлена машина… для изготовления деревянных сабо. Тех самых деревянных долбленых башмаков, в которых ходили высокоцивилизованные шведские, норвежские, датские, голландские, бельгийские, немецкие, французские крестьяне…

Но согласитесь, что тяжелая, жесткая, плохо держащаяся на ноге деревянная колодка не идет ни в какое сравнение с легким, эластичным, хорошо сидящим на ноге лыковым лаптем. Холодно – можно намотать суконные онучи потолще, а то и подложить в лапти мелкого сухого сенца. Жарко – используются тонкие холщевые онучи. Конечно, даже хорошо сплетенный лапоть быстро промокает. Но точно так же промокают и даже разваливаются при ходьбе по грязи, лужам и талому снегу самые модные кожаные туфли самых известных фирм. Имелся у лаптя большой недостаток: он был непрочен и через неделю интенсивной ходьбы разваливался. Но на это было свое средство – лапоть с подковыркой: между лыками пропускали свитые пряди пеньки или развитой старой веревки.

Я хвалю лапоть не «теоретически». Правда, ходить в лаптях мне, слава Богу, не довелось, но примерять – примерял. В середине 50‑х годов мы жили в селе, в глухой, северо-восточной части Кировской области, и мои одноклассники из окрестных деревень, в селе жившие в интернате, по субботам отправлялись домой: родных повидать, на родной печи полежать, хлеба и картох из дому принести на неделю. И, если мы учились во вторую смену, они в школу приходили уже в лаптях, чтобы с последнего урока сбежать за семь-восемь километров в родную деревню: не трепать же дорогую покупную обутку. Так мы из любопытства примеряли их лапти. Неплохо! Никому, конечно, и в голову не приходило посмеяться над «лапотниками». Да в конце 40‑х годов лапти целыми связками и в нашем маленьком районном городке в хозяйственном магазине продавались.

Так что лапоть, если его сравнивать с сабо и даже с современной кожаной обувью – штука не простая.

Вот то, что для изготовления миллионов пар мужицких лаптей губились липовые леса – это да. Длина липового лыка большей частью 3 аршина; на пару лаптей шло 12 лык, а одна липка (употреблялись деревья только полутора вершков толщиной) дает три-четыре лыка, так что на пару лаптей нужно было три-четыре деревца. Правда, липа быстро отрастает вновь, образуя пышные кусты. И все равно липовые рощи к середине ХХ века исчезли в России, особенно там, где липа и без того была редкой – в северных лесах. Середина ХХ века указана потому, что еще после войны лапти можно было нередко увидеть на советских колхозниках.

Содранная с липок кора вымачивалась, очищалась и между двумя вбитыми в чурбан лезвиями резалась на узкие лыки. Из них и плели лапти на деревянной колодке, пользуясь кочедыком – большим искривленным железным шилом с деревянной рукояткой, а нет, так заостренным березовым сучком, срезанным вместе с частью ствола. Лапти в России были двух типов: московские, с лыками, расположенными под прямым углом, с округлыми носами, на одну ногу, и мордовские, с лыками, расположенными по диагонали, на левую и правую ноги. Проблема была с задником лаптя, куда сводились все лыки: если его заплести неумело, лапоть быстро развалится. По этому поводу даже существовал исторический анекдот: будто бы Петр Великий, любивший учиться всякому мастерству, попробовал сплести и немудрящий лапоть; плел-плел, а задник никак свести не может. С досады швырнул он недоплетенный лапоть в угол и сказал, что даже и не стоит учиться плести эту нищенскую обутку. Вот откуда, наверное, пошла молва о том, что лапоть – символ крестьянской дикости.

Кстати уж, мало кто знает, что в 1918 году, когда создавалась регулярная Красная армия и ее новое обмундирование, в состав этой формы вошли и… кожаные лапти, плетенные из ремешков.

Лапти были не только из липового лыка. Плелись и «вязни» из более жесткого вязового лыка. Плелись и чуни, или шептуны, из старых, разбитых молотком веревок: этой прочной обувью снабжались шахтеры, ходившие по россыпям каменного угля и пустой породы, и горновые, рабочие кричных горнов, пудлинговых, доменных и мартеновских печей и литейных вагранок, которым иной раз приходилось наступать на брызги расплавленного шлака и железа: туго свитая пеньковая веревка не горит, а только обугливается. Плелись берестяные лапти-ступни, иногда имевшие короткие широкие берцы, наподобие ботинка; это была рабочая обувь, наскоро надевавшаяся на двор, к скоту: береста не гниет, а на дворе было довольно грязно и сыро. Аккуратные праздничные, особенно женские лапотки плелись из окрашенных в разные цвета лык.

Прежде чем обуть лапоть, нога, начиная с пальцев и под колено, оборачивалась длинной узкой онучей – так же, как в Красной Армии позже, до самого 1945 года рядовые, носившие ботинки, оборачивали ногу до колена обмотками. На заднике лаптя были две петельки, через которые пропускалась длинная тонкая мочальная веревка – оборы. С их помощью лапоть слегка стягивался на ноге, и затем оборы по онучам крест-накрест обматывались вокруг голени, завязываясь под коленом. В надетых таким образом лаптях можно было выполнять любую работу, ходить по болотам и косогорам и даже плясать – они не сваливались с ноги. Летом крестьянки иногда обували лапти на босу ногу, предварительно надев на голени паголенки, толсто вывязанные орнаментированные шерстяные чулки без ступни.

Конечно, призывать к возврату назад, к лаптям, не стоит. Да где же и лыка нынче столько набрать. Но не стоит и хулить простой крестьянский лапоть.

Липа давала еще и мочало – довольно прочный тонкий внутренний слой липовой коры, отстававший при намокании. Его заготовка начиналась с мая и шла до конца июня – в период наибольшего сокодвижения у деревьев, когда легко снималась кора. Мочало заготовлялось длиной три или шесть аршин, с лип, достигших на высоте груди толщины четыре-пять вершков; более тонкие липки шли на заготовку лыка. На срубленных деревьях топором делались кольцеобразные надрезы, которыми и определялась длина мочала, затем кора надрезалась вдоль ствола и сдиралась с помощью деревянной лопаточки. С липового бревна в четыре вершка толщины и четыре сажени длины получалось около одного пуда коры, т. е. луба, с шестивершкового дерева длиной шесть саженей – около трех пудов. Один работник мог в день снять в среднем около 15 пудов луба. Снятый луб свозили – чем скорее, тем лучше – на «мочища», – запруженные места ручьев и речек или в специально выкопанные прудики, и погружали в воду на срок от 6 недель до трех месяцев. Затем вымоченный луб расправляли и сдирали мочало широкими лентами. Из пуда луба с нестарой липы получали 15 фунтов мочала.

В России существовал колоссальный мочальный промысел. Ведь мочало шло на набивку мягкой мебели, изготовлявшейся деревенскими кустарями, на тысячи километров веревок разной толщины (крестьянская конская сбруя нередко была мочальной), а главное – на рогожи. Рогожи служили и подстилками, и обивками кибиток, а преимущественно из них шили миллионы кулей, в которых перевозились по всей стране соль и хлеб в зерне и муке. Мочало сначала расчесывалось деревянными гребнями на узкие ленточки, сортировалось, затем из него на крестьянских ткацких станах-кроснах ткали рогожи разного размера, так же, как ткали холсты и сукно. Существовали даже небольшие рогожные фабрики: в 1892 году было зарегистрировано 51 фабричное заведение для выделки рогож и кулей с производством свыше 4 миллиона штук в год на сумму 373 700 рублей. Но большей частью производство это было в руках кустаря.

В торговле наиболее известны были следующие сорта рогож: парная, сотня которой весила восемь пудов; циновка, или рядная рогожа, сотканная из скрученных волокон мочала, в 17–20 пудов сотня; кулевая – в 13 четвертей длины и семь четвертей ширины; крышечная, или таевка, в 12 четвертей длины и шесть четвертей ширины; парусовка, размером 16 на восемь четвертей. Было также множество сортов, носивших разнообразные местные названия. Впрочем, большая часть рогож поступала на рынок в виде сшитых кулей. Наиболее распространены были т. н. пятериковые (на пять пудов муки) кули в два аршина длины и 22 вершка ширины (вес сотни – около пяти пудов) и девятериковые, в три аршина длины и полтора аршина ширины. Кроме изготовления рогож и кулей, мочало шло на приготовление канатов для оснащения речных судов. Для этого употреблялось мочало низшего сорта, например с косослойных деревьев. Чаще других выделывались канаты толщиною в два вершка («косяк») и в один вершок («легкость»). Общий размер мочального промысла учету не поддавался, но промысел медленно клонился к упадку в связи с распространением джутовых изделий.

Обработка лыка, мочала и бересты была широко развита по всей России, в том числе в Уральском промысловом районе, особенно в Вятской губернии, где занимавшихся этим промыслом кустарей в начале ХХ века было почти 25 тысяч. Таким образом, по числу рабочих рук этот промысел стоял здесь на первом месте. Кулевой, рогожный и лапотный промысел существовал здесь почти во всех уездах. В Глазовском, Яранском и Котельническом уездах треть занимающихся обделкой дерева кустарей составляли лапотники. В Нижегородской губернии в селе Смирново Ардатовского уезда лапотным делом занималось в конце XIX века до 300 человек, и каждый за зиму заготавливал до 400 пар. В селе Семеновском близ Кинешмы производили лаптей на 100 тысяч рублей. Из села Мыт Шуйского уезда Владимирской губернии отправляли в Москву 500 тысяч пар лаптей. В Уфимской губернии производство лаптей было самым распространенным промыслом, охватывая, по данным 1912 года, 659 промысловых дворов, находящихся в 46 селениях, население которых состояло из 2702 человек. Однако промысел этот повсюду падал: становилось меньше сырья, а кожаная обувь и валенки вытесняли лапти.

В сравнении с другими промысловиками, среди лапотников существовала поголовная безграмотность: в Вятской губернии среди мужчин грамотные едва достигали 1 %, среди женщин их совсем не было. Настолько же был низок и уровень экономической жизни кустаря-лапотника: беспосевных хозяйств здесь было почти 19 %, тогда как по губернии их существовало всего 10 %. Из 105 беспосевных дворов одной из волостей только 16 имели по одной лошади, остальные были безлошадные. Но лапотный промысел плохо выручал это беднейшее крестьянство: лапти сбывались в основном скупщикам на соседних базарах, которые покупали их в среднем по 6 копеек за пару и продавали по 8–10 копеек, получая на каждом рубле по 60 копеек барыша.

В Уфимской губернии было развито производство кулей и рогож – в Уфимском, Златоустовском и Стерлитамакском уездах. Здесь вырабатывалось в среднем около 5 миллионов пудов только одного мочала. В Пермской губернии главным центром этого промысла был Осиновский уезд, особенно Сарашевская и Крыловская волости. Это было связано с громадным спросом на кули на прикамских хлебных пристанях и проходивших по Каме соляных транспортах. Те же причины широкого развития промысла были в Алмазской и Петропавловской волостях Красноуфимского уезда. В Оханском уезде тканье рогож и кулей было сосредоточено в деревне Федорово Большесосновской волости, а в Соликамском уезде – исключительно в Верхнеязвинской волости. Всего же по стране обработкой липы было занято 113 тысяч человек, в т. ч. в Уральском районе – 30 тысяч. И на первом месте был рогожно-кулеткацкий промысел. Часть мочала поступала в ткацкие мастерские, а большая часть шла на Нижегородскую ярмарку. Рогожный промысел и плетение лаптей было развито и в Казанской, отчасти в Симбирской, Саратовской (Кузнецкий уезд) и Самарской (Бугульминский уезд) губерниях. Рогожников в Казанской губернии насчитывали до 5000 человек. Кули и рогожи вырабатывались в основном по заказу хлебных торговцев и скупщиков из их материала, заработок составлял от 40 до 100 рублей за зиму.

Существенное место занимало производство сит и решет, прежде всего в Костромской губернии, где главным центром промысла была Ковернинская волость Макарьевского уезда. Здесь их изготовлением было занято до 300 кустарей, а всего в губернии этим промыслом в начале ХХ века занималось около 370 человек. В промысле принимали участие все члены семьи, начиная с 12 лет. Женщина и дети готовили мочальные полотна, а мужчины занимались сборкой изделий. Все производство шло в жилой избе, без наемных рабочих. Работы начинались в сентябре и кончались перед началом полевых работ. Недельная производительность доходила до 300 штук сит и решет, но обычно кустарь вырабатывал не более 100 штук, а за сезон не более 3000. На 100 штук материала для обечаек шло на 2–2 рубля 50 копеек, столько же на лубяные полотнища, да на лыко, прутья и пр. копеек 30–50, а всего на 5 рублей в среднем. Изделия продавались на базаре в селе Ковернино: решета среднего размера по 7–9 рублей за сотню. Учитывая стоимость доставки на базар в 50–70 копеек с воза в 100 штук, решетнику чистого заработка оставалось 2 рубля 50 копеек, или 2,5 копейки за решето, а всего за сезон около 75 рублей. Так что заработок был буквально копеечный и говорить о процветании ковернинского крестьянина-кустаря в пору «динамичного развития» России не приходится.

Рис. 106. Бурак (туес)

Рис. 107. Лукошко

Рис. 108. Короб

Рис. 109. Лапти

Рис. 110. Кочедык

Рис. 111. Пестерь

Рис. 112. Кузовок

Рис. 113. Лопаточник

Существовал еще один своеобразный крестьянский промысел, представлявший уже вид искусства – иконописание. Да, да, это был именно промысел, ремесленное производство. А нынешние сказки о том, как иконописцы перед работами подолгу постились да молились и во время работы вели богоугодную жизнь – сказки и есть: «богомаз» помер бы с голоду, постись он перед работой над каждой иконой.

В литературе XIX века часто можно встретить упоминание о «суздальских богомазах» и иконах «суздальского изделия», даже о «суздальских картинках». На самом деле в самом Суздале иконописцы были очень немногочисленны. А ремесленное иконописание было развито в больших селах Палеха (Палех) и Мстера, слободе Холуй и окрестных деревнях, занимая ограниченный регион в Суздальском уезде. Ремесленное производство получило здесь большой размах в силу абсолютной неплодородности местных почв: это сплошной песок. В то же время регион относительно беден лесом, хотя, конечно, кое-какие леса там есть. А почему сложился живописный промысел – сказать сложно, хотя, как мы уже видели, щепной промысел (прялки, донца и пр.) также был связан с живописью по дереву.

Производство икон здесь было массовым, и вывозили их на рынок буквально возами, якобы продавая с воза по 15 копеек пара – немного дороже пареной репы; конечно, речь могла в данном случае идти о дешевых крестьянских «краснушках», написанных в основном охрами. О таких иконах в народе говорили: «Годится – молиться, а не годится – горшки накрывать». На самом деле, разумеется, иконы сдавались скупщикам и поступали в иконные лавки. Но местные иконописцы делали и довольно дорогие «подстаринные» иконы, подделываясь под разные «пошибы» – строгановскую, царскую и др. школы. Заказчиком в данном случае выступали старообрядцы, отвергавшие «никонианские» иконы. Самые искусные мастера в расчете на любителей-собирателей из старообрядцев даже искусственно «старили» иконы: использовали покоробившиеся при неправильной сушке доски, покрывали их копотью, наводили кракелюры (трещинки на живописном слое) и т. д.

Огромная потребность в иконах (ведь они были в каждой лавке, в каждой мастерской, в каждой избе, в каждом городском доме, и не по одной) вызвала рост иконописного производства и появление новых его центров. Так, в Запонорской волости Богородского уезда (ныне бывший Богородск называется Ногинском) Московской губернии иконописный промысел возник еще в начале XVIII века, преимущественно в селениях Анциферово, Яковлевское, Елизарово, Костино, Давыдово, Лахово и Горы. Во второй половине XIX столетия центром иконописания стала деревня Анциферово, где работало от 20 до 30 мастеров; всего же этим ремеслом в уезде занималось более 70 человек. Ближе к концу XIX века центр производства перемещается в деревню Яковлевская, где находилось 9 мастерских, в том числе самая крупная, Ф. Морозова с семью наемными иконописцами. В Анциферово было 11 мастерских. А, по данным 1898 г., в Богородском уезде находилось 34 мастерских с 99 ремесленниками; в год они производили до 9 тысяч икон на 13–18 тысяч рублей. В основном это были семейные заведения с небольшим начальным капиталом в несколько рублей. Так что иконописью занимались во многих местах, например, в деревне Борки Можайского уезда, в Троице-Сергиевой Лавре и в Покровском Хотьковском монастыре недалеко от Лавры, в Ростове и его окрестностях и т. д.

Существовало разделение труда как в изготовлении досок для икон, так и в самой живописи. В столярных мастерских из покупного материала тысячами заготавливались доски, как цельные, для небольших икон, так и клееные, для больших домовых и церковных икон. В упомянутый Богородский уезд из Рязанской губернии доски доставлялись возами, в каждом по 100–150 штук. В расчете на «старинщиков» изготовлялись и доски с «ковчегом», т. е. неглубокой выемкой по всему среднику, которую нынешние доверчивые коллекционеры считают безусловным признаком икон XVII века и более ранних; делались доски и с двойным ковчегом. В самостоятельных мастерских в огромном количестве строгались шпонки – узкие пластинки, загонявшиеся «на ласточкин хвост» в задник иконы или в ее торцы, чтобы доска не коробилась.

Для хороших дорогих икон лицевая сторона заклеивалась тонкой тканью – паволокой. Затем поверх паволоки в несколько слоев накладывался левкас – смесь алебастра или гипса с клеем. На нем и писалось изображение. В дешевых иконах, особенно во второй половине XIX века, вместо паволоки могли наклеить… газету или залевкасить доску и без паволоки, очень тонким слоем левкаса.

Рис. 114. Доски для икон

Сама живопись также изготовлялась с применением средств ее стандартизации и разделением труда. Для этого существовали лицевые иконописные подлинники – сборники рисунков с кратким комментарием, как изображать того или иного святого. На белоснежный левкас накладывался лист с печатной прорисью иконы – штриховым изображением образа и всех деталей. По этим штрихам были сделаны иглой частые проколы. По ним наносились легкие частые удары паузой – небольшим узелком из редкой ткани, наполненным мелко растертым углем. Уголь просыпался на лист, а через проколы – на левкас. Осторожно сняв прорись, оставалось острой иглой процарапать рисунок, после чего можно было приступать к собственно живописной работе. И здесь были мастера с разными специальностями: один писал лики, другой выполнял «доличное письмо», т. е. одежды, третий делал «палатное письмо» – то, что находилось за пределами фигуры. Любое отступление не просто от канона, но от прориси рассматривалось как ересь, и икона браковалась. Хорошие дорогие иконы золотили тончайшими листочками сусального золота, дешевые крестьянские «краснушки» натирали оловянным порошком и потом покрывали всю икону олифой, «запекая» ее в печи: под прикрывавшим живопись слоем олифы олово приобретало вид сусального золота. При необходимости еще один мастер наносил на фон иконы рельефный узор, «пряник», штампами разной формы. Были мастера, специально занимавшиеся расковкой сусального золота: небольшие пластинки золота закладывались между листами крохотной книжечки из пленки с бычьей печени и аккуратными ударами деревянного молотка по ней превращались в тончайшую пленку. Специальные мастерские изготовляли штампованные ризы, оклады из медной или даже серебряной фольги. Самые дешевые «подуборные» иконы писали без паволоки и левкаса, на тонких дощечках прямо из-под пилы, прострагивая только лицевую сторону. Здесь писались только лик и руки, а затем все закрывалось отштампованным в форме окладом с прорезями для живописи.

Как это было в любом художественном промысле, сформировались местные школы иконописи, и при небольшом навыке можно легко отличить Мстеру от Палеха, а палехские иконы незначительно отличаются от холуйских.

В начале ХХ века в Палехе иконами занималось около 400 человек, производивших до 10 тысяч икон в год. Производство икон было сосредоточено в руках нескольких богачей, дававших работу кустарям. Ремесло это было наследственное: работать начинали с 9–10 лет и учились лет пять-шесть. Посторонних учили даром, но на своих харчах. Года два-три ученик мел полы, убирал стружку, растирал краски, бегал в лавочку за водкой. А затем садился на низенький табурет, с раннего утра и до поздней ночи учась накладывать и полировать левкас, затем наводить рисунок паузой и т. д. Мастера работали сдельно, на своих харчах, получая 2–5 копеек с лика и 3–5 копеек с риз. Это давало от 8 до 19 рублей заработка в месяц – заработок неплохой, и ремесло не хуже других.

В советское время с его официальным воинствующим атеизмом иконное производство должно было погибнуть. А мастера больше ничего не умели делать – только рисовать. И вот, после недолгих поисков новой продукции (расписывали декоративные бочоночки-поставцы, грибочки и пр.) палешане, холуяне и мстеричи перешли к прославленной лаковой живописи по папье-маше. А примером для них послужили т. н. лукутинские лаковые табакерки с росписью, в большом количестве производившиеся в селе Федоскино под Москвой.

Лакировочный, или «лакирный» промысел, то есть украшение небольших изделий живописью под лаковое покрытие, получило столь же ограниченное распространение, как и иконопись. Ведь оно требовало особого умения, художественных способностей. Да и потребность в лаковых изделиях была ограниченной. Зародился этот промысел в 1796 г. в сельце Данилкове в Московской губернии. Сейчас это селение широко известно, как село Федоскино. Побывавший в Германии купец Коробов познакомился там с производством табакерок и организовал у себя небольшое «заведение» с двадцатью рабочими. В ту пору, в XVIII–XIX вв. нюханье табака во всех слоях общества было распространено едва ли не более курения. Некоторые историки искусства утверждают, что Коробов начинал лаковое дело с изготовления козырьков для киверов (по другой версии – для фуражек и касок) для армии. Да вот только и кивера, и фуражки, и каски, во‑первых, вошли в состав обмундирования русской армии в начале XIX в., а во‑вторых, эти козырьки были кожаными: это знает каждый любитель униформистики. А лаковые изделия, о которых идет речь, делались из папье-маше, а примерно с 30‑х гг. из прессованного картона (прессшпана).

Это были прямоугольные или круглые коробочки, предварительно подвергавшиеся проклейке, прессованию и чистовой обработке мелким напильником. По прочности они не уступали твердым породам дерева. Затем изделия грунтовались, шлифовались, покрывались особым лаком и просушивались. По черному, белому, красному или светло-зеленому грунту они и украшались живописью маслом. Письмо было «по-плотному», непрозрачными красками, и «по-сквозному», жидкими прозрачными красками, но всегда многослойное, причем каждый слой просушивался, покрывался лаком и полировался. Живопись «по-сквозному» обычно выполнялась по сусальному золоту или по выпрямленным и врезанным в материал перламутровым пластинам, вырезанным из обычных речных раковин-перловиц. Такое изображение буквально горело, светясь изнутри. Перламутр использовался и для инкрустирования изделий.

Живопись на «лукутинских» (в 1824 году заведение лаковых изделий перешло к зятю Коробова, Петру Лукутину) вещах была нескольких типов. Самые простые вещи были просто орнаментированы. Весьма популярным был орнамент «шотландка» из пересекающихся цветных линий, напоминавший рисунок пледов («тартанов») шотландских горцев. Прост-то такой орнамент прост, но в существующим поныне фабричном музее не устаешь любоваться этой «простотой». Орнаментировали коробочки и под черепаху (на светло-желтом грунте светло– и темно-коричневые с черным пятна и разводы), под красное дерево и даже «под бересту». Изначально также на крышки наклеивались небольшие, тонко выполненные и раскрашенные гравюры, заливавшиеся потом лаком. В начале XIX в., особенно после Отечественной войны 1812 года и заграничных походов русской армии, популярны были аллегорические композиции. Широко была распространена портретная миниатюра – в основном копирование портретов, выполненных видными русскими художниками. Точно так же копировалась живопись с видами Москвы и Петербурга, произведения русских и западноевропейских живописцев. Для копирования использовались литографии и лубочные картинки. Наконец, широко, как и в традиционной народной росписи по дереву, использовались жанровые бытовые сценки: чаепития, катания, гуляния. Но вся живопись была высокого класса, отличаясь реалистичностью. Лукутинские изделия получали медали на российских и международных торгово-промышленных выставках, и владелец заведения получил право ставить на них государственный герб.

Успех Лукутина сподвигнул окрестных крестьян с предпринимательской жилкой также заняться лаковой живописью. Недаром на его фабрике к середине XIX века трудилось около 100 человек (разумеется, далеко не все из них были живописцы). К началу ХХ века в добром десятке селений Троицкой и Марфинской волостей производством лакированных изделий занималось около 50 небольших мастерских. Правда, в это время спрос стал падать, и даже закрылась фабрика Лукутиных: нюханье табака быстро вытеснялось курением, особенно с появлением фабричных папирос. Но в 1910 г. федоскинские мастера организовали артель. Она была поддержана Московским губернским земством и его Кустарным музеем и просуществовала до 1916 г.

Параллельно с развитием лакового промысла в Данилкове (Федоскине) стали появляться аналогичные заведения в других подмосковных селениях. Так, крестьянин графов Шереметевых, Филипп Вишняков в селе Жостово Троицкой волости Московского уезда, открыл свою мастерскую в 1780 году. Вишняковы, как и Лукутины, начали производство из папье-маше табакерок, чайниц, сигарных коробок и пр. Но еще они стали изготовлять лаковые подносы, что, ввиду широкого развития «трактирного промысла», оказалось весьма прибыльным делом. Сам Филипп в 1807 году открыл мастерскую в Москве, но в Жостове остался его брат Тарас, а затем открыл свою мастерскую и его сын Осип. Так началось лакировочное производство шереметевских крестьян в Троицкой волости – в селе Осташкове, в Новосильцеве, в Сорокине, Хлебникове. В 1876 г. в волости было уже около 20 мастерских – в основном небольших, находившихся в обычных крестьянских избах. Как и в случае с другими промыслами, мастера сдавали свою продукцию скупщикам либо владельцам более крупных заведений, сбывавших крупные партии товара прямо в Москве.

До 1841 года Вишняковы продолжали изготовление подносов из папье-маше, получая медали на выставках и конкурируя с петербургскими и митавскими мастерами. А с середины столетия подносы из папье-маше стали вытесняться жестяными изделиями. Их производство началось еще во второй половине XVIII века на принадлежавших Демидовым заводах в Невьянске и Нижнем Тагиле. Начал делать подносы принадлежавший Демидовым посессионный крестьянин Худояров, изобретший высококачественный лак, который, по словам академика и путешественника Палласа, превосходил по прочности английские лаки и равнялся с китайскими. Подносы украшались цветами, бабочками, птицами, а затем на них появилась сюжетная и орнаментальная роспись. Происхождение жестяных нижнетагильских и невьянских подносов было вполне естественным: где же, как не на Урале, было так доступно качественное листовое железо. Подмосковные же мастера приобретали жесть через московских скупщиков, которые покупали ее оптом на Макарьевской (Нижегородской) ярмарке. Инструментарий был прост: молоток, зубило, напильники, ручной пресс; немногие мастера, занимавшиеся живописью, должны были иметь еще и сушильный шкаф. Коваль выколачивал поднос, затем шпаклевщик грунтовал его, заравнивая неровности, после чего живописец расписывал изделие и лакировал его. Процесс живописи распадался на ряд этапов – подмалевок, перемалевок, замалевок и т. д. – до семи этапов. Точно так же до семи этапов имел и процесс лакировки: покрыли, высушили, отполировали, снова покрыли, высушили, отполировали и т. д. Это давало необычайно «глубокий» и прочный лак. Разумеется, в трактирах с их поточным обслуживанием посетителей и такой лак стирался, нарушался и живописный слой. И жостовские мастера зарабатывали еще и тем, что, скупая по трактирам попорченные подносы, заново расписывали и лакировали их.

К концу XIX столетия в Троицкой волости работали уже десятки небольших мастерских, в которых трудилось до 350 рабочих. Мастерские эти были крохотные, домашние: только в трех из них имелись станки, на которых в день изготовлялось до 20 подносов. А к началу ХХ века в Жостове осталось всего 2 коваля: ручную ковку вытеснила механическая штамповка. Хозяева крупных мастерских, скупая изделия у мастеров-одиночек, сбывали продукцию в московские посудные лавки, откуда она развозилась на ярмарки в Нижний Новгород, Курск, в южные губернии. В то же время спрос на расписные, в народном духе, подносы стал падать и производство сокращаться. В 1912 г. мастера попытались создать артель, но вскоре она распалась.

В посевных площадях крестьянского земледельческого хозяйства немалое место занимали посевы волокнистых материалов – льна и конопли. При этом, чем хуже была зерноводческая составляющая хозяйства, тем большую роль играли волокнистые растения, которые к тому же давали и растительное масло (первые промышленные посевы подсолнечника были произведены только в 40‑х годах XIX века в Курской губернии, так что Россия ела «постное» льняное и конопляное масло). Недаром русское льноводство особенно было развито в центральных нечерноземных (Московская, Смоленская, Тверская, Новгородская, Псковская) и преимущественно северных губерниях (Ярославская, Костромская, Вятская, Вологодская, Архангельская), где местами даже рожь «прозябала» плохо и сеяли в основном овес и ячмень. Посевы конопли занимали значительно меньшие, нежели лен, площади, но зато под нее отводилась наиболее жирная земля, чаще всего на задах огородов – «конопляники».

Роль волокнистых была огромна. Недаром уплата оброков, податей, выкупных, недоимок приурочивалась к середине осени и весны. В начале зимы продавали или забивали «залишний» скот, который уже не мог пастись на воле, и нужно было травить на него дефицитное сено; к тому же и мясо по легким морозам можно было вывозить без риска испортить его. А весной заканчивалась обработка льна и конопли, и крестьяне продавали перемятый и вычесанный лен и «пенечки», а также льняное и конопляное семя на маслобойки.

Между прочим, как и настриженная шерсть, в крестьянском хозяйстве лен считался «бабьим» товаром, уже хотя бы потому, что он обрабатывался исключительно руками женщин. Роль мужика сводилась лишь к вспашке земли и посеву льна. «Брали», т. е. дергали лен (волокнистые никогда не косили из экономии материала), вязали его в снопики и ставили сушиться в поле женщины. Они же, расчистив тут же небольшой точок, вымолачивали вальками из подсохших снопиков семя, шедшее затем на посев будущего года и на маслобойки. После этого снопики замачивали где-либо в небольшой речке, а лучше в каком-нибудь бочаге, придавив их камнями. Мокший некоторое время лен, в котором в это время начинали гнить деревянистые части стебля, затем сушили и свозили их на гумно или на двор. Вот тогда-то, собственно, и начиналась работа по обработке материала. Работа женская и ночная – днем женщины были заняты по хозяйству.

Мяли лен на мялках – элементарно простых деревянных устройствах. Мялка представляла собой наклонный узкий желоб на четырех ножках: сбитый из дощечек либо выдолбленный в тонком еловом стволе с четырьмя обрубками сучьев в виде ножек: пара повыше, на уровне пояса, пара пониже. В желобе на шарнире в его нижней части ходила узкая дощечка с ручкой на конце. Мяльщица тонкий пучок стеблей постепенно подавала на желоб, часто опуская эту дощечку и переламывая стебли. Мяли не только свой лен, но и чужой, в виде заработка. Например, сеявший много льна смоленский помещик А. Н. Энгельгардт в 1870‑х годах за ночь платил мяльщицам около 30 копеек – очень неплохой заработок.

Перемятый лен трепали: по пучку переломанных стеблей часто били под острым углом трепалом, широкой тонкой дощечкой с ручкой, напоминающей широкий короткий меч. При этом деревянистые части стебля, кострика, «выбивались» из пучка и у трепальщицы в руках оставался пучок волокон. Затем лен чесали широким кленовым гребнем, чтобы вычесать остатки кострики, а окончательно вычесывали мельчайшие крохи кострики и оборванные и перепутанные волокна жесткой волосяной щеткой. После этого толстые пучки тончайших длинных волокон связывались в мычки.

Точно таким же образом обрабатывалась конопля, из которой получали пеньку. Посконь, или замашки, более тонкие волокна, полученные от мужских стеблей (конопля – «двудомное» растение), шли в ткачество на грубые ткани, а собственно пенька использовалась в основном в веревочном промысле. Очески льна и пеньки, засоренные кострикой и перепутанные, т. н. пакля, шли на конопатку деревянных судов и бревенчатых стен. А никчемная кострика вываливалась в хлевах под ноги скоту, на подстилку, чтобы перегнивала на навоз.

Большая часть пеньки, мало использовавшейся на собственные нужды, шла на продажу скупщикам. В домашней переработке часть пеньки шла на веревки, а часть – на грубую пеньковую ткань, сермягу, из которой шились крестьянские зипуны и полузипунники, на мешковину да на плотное рядно, которым и укрывались сами («Холодно, холодно, пусти меня под рядно»), и которым укрывали зерно, муку в мешках или иной, боящийся дождя товар. Лен, за вычетом того, что шло на домашние нужды, также продавался или в виде мычек, перевязанных пучков волокна, либо же в виде пряжи. До отмены крепостного права во многих оброчных и даже иногда барщинных имениях часть оброка собиралась тальками, мотками пряжи и даже холстами.

Пряли пряжу, разумеется, вручную, на прялках, наматывая пряжу на веретено, либо на более производительных и позволявших получать более качественную нить самопрялках. Даже и на ранних купеческих «фабриках», в «светелках» – мастерских, поначалу работали на самопрялках, механические же прядильные машины появились сравнительно поздно и преимущественно в хлопчатобумажной промышленности. Но примечательно, что хлопчатобумажная отрасль в России родилась и получила мощнейшее развитие именно в районах развитого льноводства и выделки льняного холста – в Костромской, Ярославской, Московской, Тверской губерниях.

При работе на прялке (пряснице) пряха ставила ее донцем на лавку и садилась на нее лицом к лопасти, придавливая тяжестью своего тела. К лопасти веревочкой привязывали кудель, мычку; пальцами одной руки пряха вытягивала несколько волокон, ссучивая их в нить, а другой рукой вращала веретено, наматывая на него нить. Кое-где для прядения использовались большие кленовые гребни на ножке, вставлявшейся в донце: кудель надевалась на гребень. Естественно, что прялок, донцев, гребней и веретен требовалось огромное количество, что давало работу столь же огромному количеству столяров, занимавшихся «щепным» промыслом. На изготовленной столяром самопрялке с большим колесом-маховиком и простейшим кривошипно-возвратным механизмом, приводимой в движение ножным приводом, работа велась двумя руками, значительно быстрее: здесь тем же маховым колесом приводилась во вращение большая катушка-бобина для намотки нити и особая деревянная вилка с зубцами, для того, чтобы пряжа равномерно ложилась по всей длине бобины. Таким же образом прялась нить из промытой и расчесанной овечьей шерсти и козьего пуха.

После того как все волокно было спрядено, его перематывали с веретен на воробах, больших горизонтальных вращающихся крестовинах на ножке; в отверстия на концах крестовины вставлялись свободные веретена, и на них моталась пряжа, затем снимавшаяся в виде большого мотка – тальки. Кое-где талькой называли и саму крестовину, воробы. В разных губерниях в тальке считалось от 800 до 4000 ниток по четыре аршина, т. е. от 3200 до 4800 аршин (2300–5000 метров). Хорошая пряха в неделю выпрядывала две-три тальки.

Ручное ткачество производилось на кроснах, большом деревянном ткацком стане из двух соединенных брусьями рам, в которых вращались две вала: навой с аккуратно намотанными нитями основы, и пришва, на которую наматывалась готовая ткань; с помощью подножек двигались набилки, рейки, в которые вставлялось бердо, своеобразный гребень с пропущенными через проволочные или нитяные зубья нитями основы: сверху подвешивалось от двух и более ремизок, попарно соединенных нитяных или проволочных петель, собранных на двух параллельных рейках; через них пропускалась основа, поочередно поднимавшаяся при нажиме на подножку и открывавшая зев для проброски челнока с утком. Челнок представлял нечто вроде отполированной тяжелой деревянной лодочки с вставленным в него веретеном с нитью утка. Тальки пряжи предварительно перематывались на большое мотовило из двух крестообразно расположенных рамок из реек, а затем аккуратно сматывались (сновались) на навой, пропускаясь через бердо и ремизки, на пришву.

Нажав на подножку так, что половина нитей основы поднималась ремизкой, открывая зев, ткачиха пробрасывала в него рукой челнок, нажимала другую подножку, чтобы поднялась вторая половина основы, вновь пробрасывала челнок, уже обратно, и прибивала уток бердом к предыдущим нитям. Читатель может иглой разобрать на нитки небольшой кусочек ткани, чтобы понять, сколько раз ткачиха должна была нажать подножки, пробросить челнок и нажать бердо, чтобы соткать хотя бы сантиметр ткани. Это будет очень поучительно. А ведь ткачество бывало и многоремизным, узорчатым, цветным.

Холст с кросна выходил серого, «сурового» цвета. Его требовалось еще и отбелить. Это отбеливание шло без применения каких-либо химических отбеливателей. Холсты многократно раскатывали то по росистой траве на лужайке, чтобы отбеливали их солнце и роса, то по снегу, чтобы мороз выбелил их и стали бы они, как белы снеги. Так что мороки тоже было немало.

В льноводческой Вологодской губернии в середине XIX века в г. Устюге в купеческих мастерских обработкой льна занималось до 3000 человек, почти исключительно крестьян-отходников. Работа велась с 6 декабря по 7 марта, т. е. в перерыве между сельскохозяйственными работами. Плата мужчине была 10–15 копеек в день, женщине – 10, мальчику – 5 копеек серебром. Таким образом, за месяц-полтора мужчина получал 3–4,5 рублей, женщина 3 рубля, мальчик 1,5 рубля. Расходов у них было 18 копеек в неделю за квартиру и 1,5 рубля в неделю на харчи, следовательно, чистый заработок был ничтожный. Более выгодна была обработка льна, включая ткачество, на дому, так что в вологодских Кокшиловской, Ростиславской и Липовской волостях прядением и ткачеством занимались даже мужчины. В Поволжье ткацкий промысел был распространен в Самарской губернии, особенно в Бугульминском уезде. Так, в 12 селениях Александровской волости в начале ХХ века все семьи поголовно ткали холсты, сукна, полотенца, кушаки и пр. Изготовляли они в год до 40 тысяч аршин холста, причем только в селе Большая Ефановка вырабатывали до 10 тысяч аршин холста, 3 тысячи аршин сукна и 1300 штук полотенец. В широких размерах ткачество существовало также в Микулинской и Дымской волостях; в первой женщины ткали холсты из льна и поскони, а в последней свыше 500 семейств приготовляли холсты, полотенца, сукна, половики, кушаки и юбки. В Казанской губернии ткачество было развито сравнительно слабо: в Мамадышском уезде (с. Кукмора) изготовляли пряжу, в Казанском ткали салфетки, в Чебоксарском – тесьму на обшивку рубах. В большом количестве обрабатывали лен и коноплю в Черноземной области. Ткачество салфеток, скатертей и полотенец было развито здесь в Грайворонском уезде Курской губернии.

Кроме льняного холста, яркой пестряди, узорных скатертей и салфеток и грубой поскони, ткали и домашнее сукно. Но с ткацкого стана ткачиха снимала не готовый товар, а только полуфабрикат – суровье. А потом суровье обрабатывалось на сукновальнях, обычно находившихся при мельницах. Но об этом – в другой главе.

И холстина, и сукно шли в дело «сурового» света, отбеленными либо окрашенными. Ремесло красиля было весьма распространенным. Ткани окрашивались или целиком, растительными (с начала ХХ века ализариновыми) красителями в глиняных кубах и корчагах, либо же на них наносился орнамент. В последнем случае иной раз в окраску шли и фабричные хлопчатобумажные ситцы и коленкор. Нанесение красочного орнамента на ткани – древнее ремесло, идущее не с XVI ли века. Различались набойка и выбойка. В набойке на белый фон наносился цветной орнамент, а у выбойки орнамент был белый, а фон – цветной. В том и другом случае красиль использовал «манеры», квадратные доски разного размера (от 30–46 сантиметров до 12–20 сантиметров) из плотной древесины: ореховые, кленовые, яблоневые. На доске вырезался высокий повторявшийся орнамент («раппорт»). Оставалось, ровно расстелив ткань на покрытом сукном столе и нанеся краску (она наливалась в ящик с дном из войлока) на орнамент, плотно прибить деревянной киянкой манеру к ткани. Иногда наоборот, ткань накладывали на манеру и прокатывали вальком. Поскольку манера все же была невелика, эту операцию повторяли вновь и вновь. При многоцветном («полихромном») орнаменте использовались несколько манер, каждая со своей частью орнамента и со своей краской. Органические и минеральные красители, нерастворимые в воде, растирали с каким-либо клейким веществом.

Резьба по твердому дереву все же трудоемка, да и подобрать доску нужного размера не просто. Так что иногда орнамент на манере выполняли из плоских гвоздиков с загнутыми концами.

В выбойке манера покрывалась горячим воском, который затем и переносился на ткань, пропитывая ее. А потом ткань погружали в краситель, непокрытая воском материя окрашивалась, а после удаления воска в горячей воде орнамент оставался белым.

Уже с середины XVIII века в Подмосковье работали заведения, «печатавшие» платки. А среди них наиболее прославленными стали мастерские села Павлово, где издавна процветал ткацкий промысел. С 1844 г. село Павлово было перечислено в заштатный город, а прилегающие к нему деревни стали посадскими слободами. Так промысел получил название Павловопосадского, знаменитого своими набивными платками и посейчас. К широкому выпуску платков – атласных, штофных, шерстяных и полушерстяных, шелковых, с тканым орнаментом, сетками и бахромой, павловопосадские заведения перешли в 1863 г. Среди них выделилась выпускавшая шерстяные набивные платки мануфактура Лабзиных и Грязнова. Здесь к концу столетия трудилось до двух тысяч человек. На фабрику по окрестным деревням работало множество крестьян, из которых у некоторых были свои мастерские с 7–12 ткацкими станками. Но, несмотря на постепенную механизацию, платки продолжали набивать вручную, иногда используя до 400 досок с медными или латунными вставками для мелкого орнамента.

Одним из самых распространенных промыслов по обработке волокнистых материалов было всем известное понаслышке или по изделиям кружевоплетение. Дело это очень нехитрое: в большой бубен, мягкий валик, утвержденный на легких козлах, с наколотым на него бумажным рисунком будущего кружева, вкалывались в точках переплетения ниток булавки и на них развешивались коклюшки, палочки с шишечками на концах и намотанными нитками. Перебирай себе коклюшки, перевивая нитки, и все – дело нехитрое. Садились за бубен с 7 лет. Плели кружева и крючком, без рисунка, руководствуясь традицией и фантазиями. В начале ХХ века по стране считали кружевниц до 100 тысяч душ, а их заработок определялся в 3,5 миллионов руб., оборот же кружевного товара в 1912 году достигал 4727 845 рублей; однако считалось, что эта официальная цифра много ниже действительного оборота. А в 80‑х годах XIX века число кружевниц определялось в 32,5 тысяч человек с выработкой на 1,5 миллиона и годовым оборотом в два с лишним миллиона рублей, так что промысел быстро развивался. Разница между выработкой и торговым оборотом связана с тем, что, как и все крестьянские промыслы, кружевное дело было в руках скупщиков, и кружевницы получали много меньше того, что потом было выручено при продаже их изделий. В знаменитой своими кружевами вятской слободе Кукарка кружевницы в 80‑х годах продавали скупщицам кружева от 5 копеек до 1 рубля за аршин. Заработок мастерицы здесь простирался от 1 до 3 рублей в месяц, а торговки-разносчицы, снабжавшие кружевниц в долг нитками и скупавшие кружева, получали большие барыши. В Московском промысловом районе в начале ХХ века опытные кружевницы, работавшие дорогие крупные кружева, за шесть зимних месяцев (промысел шел параллельно земледельческому хозяйству и на лето прерывался) зарабатывали 60–80 рублей, а большинство мастериц, делавших ходовой, шаблонный материал на рынок, получали 10–20 рублей в зиму. Земства и отдельные частные лица из помещиц создавали учебные мастерские и артели, и мастерицы, работавшие при учебных мастерских, получали за сезон 40–60 рублей.

Вообще, роль помещиц в кружевном промысле была важной. Знаменитые вологодские кружева ведут свое начало от одной из местных помещиц, Засецкой, муж которой, вернувшись из заграничных походов в 1815 году, привез жене в подарок из-за границы хорошие кружева. Дама была предприимчивой, и в усадьбе устроила кружевную мастерскую, посадив туда своих крепостных девок. Кружева из этой мастерской шли на продажу, дело было выгодным, и вскоре в помещичьих усадьбах, а затем в государственной и удельной деревне промысел получил широкое развитие. В Московской губернии он возник в начале XIX века в Подольском уезде в селах Васюнине и Лыкове Вороновской волости. Основательницей его считалась Марья Маркотина, дворовая помещика Н. Г. Челищева. Будучи сенной девушкой (горничной) и вращаясь в барских покоях, она видела привозные кружева и около 1820 года стала выводить такие же узоры, срисовывая орнамент даже с ситцев. Промысел быстро развивался. В 1880 г. в Подольском уезде он был отмечен в 42 селениях, а на рубеже веков – уже более чем в 130 населенных пунктах. Кружевоплетением здесь занималось более 4000 человек. В Серпуховском уезде Московской губернии в одной только Алексеевской волости в 1898 году кружевом занимались приблизительно 680 вязей в 32 селениях.

Всем памятна миловидная «Кружевница», написанная московским художником В. А. Тропининым. По отзыву дореволюционной исследовательницы женских промыслов С. А. Давыдовой, они, действительно, были и «приветливы», и «веселы». Правда, Давыдова отмечала, что вставали они в 4–5 часов утра и работали по 19 часов в сутки, получая за час работы всего лишь одну копейку. Мерное кружево, т. е. длинная лента, использовавшаяся для обшивки краев одежды, полотенец, косынок и пр. (вот почему оно «кружево»: им «окружали» изделия!), изготовлялось шириной от половины до трех с половиной вершков. В день, в зависимости от сложности узора, плетея могла вывязать 4–8 вершков, аршин и даже 2–3 аршина мерного кружева. Средний дневной заработок при условии использования фабричных хлопчатобумажных ниток составлял 19 копеек; работа с шелком ценилась немного дороже. Так что в год в 70–80‑х годах XIX века кружевница зарабатывала от 30 до 50 рублей. А работа десятилетней девочки ценилась еще ниже – 10 копеек в день.

В Озерном крае особенно развит был кружевной промысел в уездном городишке Новгородской губернии Белозерске. До 80‑х годов главным центром был сам уездный город. Потом ремесло пошло и в деревни. В Уральском районе промыслом занимались в основном крестьянки, реже горожанки, преимущественно в Вятской и Пермской губерниях. В Вятской губернии промысел особенно был развит в Яранском уезде, концентрируясь в упомянутой слободе Кукарка, состоящей почти целиком из бывших удельных крестьян, землей наделенных в очень ограниченном количестве. Здесь, кроме вязей, белошвеек и пр., насчитывалось до 500 кружевниц, выручавших чистой прибыли более 4000 рублей в год, а в губернии всех мастериц было около 700, с суммарным заработком в 35–38 тысяч рублей. Кружевами занимались также в близлежащих деревнях: в Смоленцовой Кукарской волости (до 300 кружевниц) и в Жерногородской Ильинской волости (до 240 кружевниц). Промысел возник, вероятно, еще в XVIII веке. В былое время кружева делались исключительно для личного употребления, но с увеличением населения и экономическим упадком бедные слобожанки стали работать для более состоятельных, и так развился промысел. В Московском промыслово-ремесленном районе кружевной промысел имелся в Московской, Ярославской, Тверской, Калужской и Нижегородской губерниях. В 1880 году в Подольском и Серпуховском уездах кружевниц было 959 человек, в 1900 году – 3455 человек, а в 1912 году – более 4000. В Ярославской губернии кружевным промыслом славились города Романово-Борисоглебск и Ростов. В Калужской и Нижегородской губерниях кружевной промысел был развит довольно широко, хотя и не так, как в Рязанской и особенно Вологодской и Орловской губерниях. В Нижегородской губернии в 1912 году считалось 2,5 тысячи кружевниц, а в Калужской – более 1 тысячи. Центром плетения нижегородских кружев был г. Балахна, и в 1883 году здесь имелось 1970 кружевниц. Промысел стал проникать и в окрестные селения, где крестьянки начали заниматься им как выгодным делом. В селениях было от 1800 до 2500 мастериц. Кружева преимущественно делались из черного шелка, реже из кремового и белого: черного кружева было 70 %, кремового – 20 %, белого – 10 %. Из катушечной хлопчатобумажной нити и льна плелось бельевое кружево и накомодники, из белых кружев делались дамские кофточки, спрос на которые появился только в начале 1900‑х годов. Заработок, однако, в 1910‑х годах стал понижаться, т. к. упали цены: косынка, стоившая в 1910 году 17 рублей, в 1913 году продавалась по 12 рублей. Славились кружевницы Елецкого, Болховского и особенно Мценского уездов Орловской губернии. В 1880 году в Мценском уезде насчитывалось почти 5000 кружевниц, но крестьянок из них было только 186. Кружева продавались от 3 копеек до 5 рублей за аршин, платки и косынки ценились от 3 до 25 и даже 50 рублей. В год из Мценска вывозилось кружев на 20 тысяч рублей. В Пензенской губернии центром кружевного производства был Моршанский уезд, в Тамбовской более развит был промысел в Лебедянском, а особенно в Шацком уезде.

В начале ХХ века существенную роль в поддержании кружевного и других ремесел играли частные школы-мастерские, открывавшиеся местными либерально настроенными помещицами. В результате этой деятельности в Михайловском, Скопинском, Рязанском и Данковском уездах Рязанской губернии, особенно в г. Михайлов и в окрестных селениях, было до 5000 кружевниц, причем в Скопинском уезде около 1800. Параллельно было развито вышивание по полотну: в Михайловском уезде Рязанской губернии, Лебедянском – Тамбовской губернии, а более всего в Шацком.

Помимо простого кружевоплетения из бумажной или шелковой нити, в довольно широких масштабах существовало изготовление кружев из золотой и серебряной нити. Точнее, их делали из прядева (мишуры), тонкой шелковой или бумажной нити, плотно обвитой тончайшей золотой или серебряной проволокой. Производство и проволоки, и нити, являлось самостоятельным промыслом. Золото-серебряное кружево изготовлялось при Царицыной палате еще в середине XVII века. А как промысел золото-серебряное кружевоплетение стало распространяться среди крестьянства, сначала в Подмосковье, на рубеже XVIII–XIX веков. Разумеется, и заказчиками, и поставщиками материала были крупные скупщики, в основном из купечества. Наиболее прославленным в таком кружевоплетении был Звенигородский уезд. Считается, что зачинателем его была московская мещанка Фекла Марковна, поселившаяся в деревне Марушкино Перхушковской волости в 1812 году. В 1820‑х годах золото-серебряным кружевоплетением начали заниматься в деревне Постниково, а затем оно распространилось и на другие селения, а также на Подольский уезд. Но, разумеется, говорить о широком распространении такого специфического промысла говорить не стоит.

Значительно шире были распространены позументный и аграмантный промыслы. В первом случае это ткачество галунов и позумента, узких плотных лент из белой или оранжевой пряжи и серебряной или золотой тонкой нити. Изделия использовались в богослужебном облачении, форменной одежде, обивке гробов; много их уходило на Кавказ и в Казань для украшения национальных горских и татарских одежд. Но самостоятельных хозяев здесь было мало: дорогим было и сырье, и оборудование (150–200 рублей). Мастера из крестьянства работали по заказам крупных хозяев, полностью завися от них. Аграмант – узкое узорчатое плетение из тонкого цветного или одноцветного шнура или из толстой нити. Им обшивали одежду, отделывали драпировки и мебель. Материалом были шелк, шерсть, реже металлическая нить. Естественно, что производство такого исключительного товара сосредотачивалось, прежде всего, вблизи крупных городов и столиц с их богатым населением, носившим модную одежду. Так, в Подмосковье это ремесло было сосредоточено в Подольском, Звенигородским и Дмитровском уездах. В Дмитровском уезде в начале ХХ в. только в мастерских работало 104 мастера, да при них свыше 1140 подмастерьев и учеников. И еще более двух тысяч человек работали позумент и аграмант на дому. Самые крупные позументные мастерские в селениях Татищево, Поддубки, Власково, Скриплево, Митькино и Ярово, в каждом по одной мастерской, имели от 10 до 30 человек. В Бирлово и Торговцево было по 3 мастерских, а в Непейно – даже 11. Были в уезде и 7 аграмантных мастерских. Наконец, в уезде, в основном в Татищево, имелось и 12 мастерских по изготовлению бахромы. Но в основном этот товар выпускался уже на крупных ткацких фабриках.

Следует отметить изготовление крестьянских кушаков. Промысел этот являлся массовым, но данных об объемах производства и заработках нет. Кушаки были двух типов: широкие тканые, одноцветные или полосатые, с бахромой на концах, и узкие «покромки», тканые или плетеные, с кистями. Вероятнее всего, это было домашнее производство, особенно плетение покромок. Но немало качественных ярких кушаков шло и на рынок. Помимо крестьянок, им занимались насельницы девичьих монастырей, изготовлявшие покромки с благожелательными надписями. Крестьянки, работая кушаки, нередко копировали эти надписи, но по неграмотности искажали, просто изображая буквы церковно-славянского начертания.

Повсеместно существовал веревочный промысел, но для продажи на рынок им занимались лишь в некоторых районах. Так, в Черноземной области в начале ХХ века на рынок вили веревки только в Ряжском и Скопинском уездах Рязанской губернии. В некоторых местностях изготовляли веревочные пеньковые лапти, чуни, или шептуны, поставлявшиеся в Донецкий бассейн на шахты и металлургические заводы. Оборудование для кустарного изготовления веревок самое простое: деревянная крестовина и тяжелые «салазки» из тонких бревешек, медленно тянувшиеся за скрученной веревкой; зато места требовалось очень много, так что веревочники занимали большую часть улицы. Широко было поставлено веревочное производство в некоторых городах, например в Ржеве. Известный в прошлом бытописатель С. В. Максимов в статье «Попасть впросак» подробно описал ржевский кустарный веревочный промысел. Но здесь им занимались горожане, скупавшие пеньку у окрестных крестьян.

Естественно, что в районах развитого рыболовства по берегам рек, озер и морей требовалось очень много сетного полотна для ставных сетей, неводов, бредней и мереж. Плетение сети довольно несложно, а инструмент изготовляется плетельщиком собственноручно: это тонкая деревянная планка шириной по размеру будущей ячеи, и узкая, деревянная же «игла» в виде планки, заостренной на одном конце, вырезанном в виде рамки; в нее вматывается нитка. Плетение сетей, например, было распространено в Рязанском, Касимовском и Егорьевском уездах Рязанской губернии – вдоль рыбной тогда Оки, в поволжских уездах и т. д.

К описанным промыслам можно присовокупить плетение шляп из соломы. Оно могло появиться в массовом количестве только во второй половине XIX века и только вблизи крупных городов, вместе с развитием летней дачной жизни горожан. Наиболее развит этот промысел оказался в Олонецкой губернии. В начале ХХ века здесь им занимались около 2000 душ, и только Петербургу они давали около 17 тысяч шляп, да еще разного плетения около полутора миллионов аршин; это преимущественно были «плетеи» для городских шляпниц, шивших в мастерских модные шляпки. Как и многие ремесла, это дело возникло случайно и благодаря крестьянской сметливости. В 1867 году в избе крестьянина Соколова д. Гамар-Горы ночевал финн-пастух. Утром хозяин обнаружил оставленную им рваную шляпу. Он внимательно рассмотрел ее, понял приемы работы, обучил свою жену, и через два года деревня сбывала массу шляп. Продавались они по 15–30 копеек за штуку.

Рис. 115. Льномялка

Рис. 116. Трепало

Рис. 117. Прялка

Рис. 118. Гребень

Рис. 119. Самопрялка

Рис. 120. Воробы

Рис. 121. Ткацкий стан

Рис. 122. Коклюшки

Рис. 123. Игла для вязания сетей

Крестьянин занимался не только земледелием. Ограниченно, для собственных нужд, вел он и скотоводство. В его хозяйстве должна быть лошадь, а лучше – две: при интенсивных тяжелых работах, например пахоте, полагалось до обеда пахать на одной лошади, после обеда запрягать другую, чтобы не «выпахать» единственную лошадь, не довести ее до живодерни; недаром В. И. Ленин в книге «Развитие капитализма в России» однолошадных крестьян зачислял в одну группу с безлошадными. Нужна и корова, а лучше – две: не для молока, которого беспородные, мелкие, плохо кормленные крестьянские коровы давали мало, а для навоза, без которого хлеба не будет. Следовательно, в хозяйстве почти каждую весну был теленок-другой (иногда корова «перехаживает») и мог появиться жеребенок, если держали не мерина, а достаточно молодую кобылу. Держали несколько овечек, одну-две свиньи, иной раз коз. Разумеется, все это в хорошем, крепком хозяйстве: случались и такие, у кого, по разным причинам, все животноводческое хозяйство ограничивалось голодными мышами.

Следовательно, в хозяйстве оказывались и шкуры, шерсть, щетина, пух, рога и копыта – сельскохозяйственное сырье. Если, упаси Боже, пала лошадь или пришлось прирезать обожравшуюся клевера корову (в нормальных условиях молочных коров не режут), – с них снимали шкуры. Шкуры оставались и от забитых на мясо (в основном – на продажу) телят и овец. С коз щипали пух. Со свиней – щетину.

Да, да: свиная щетина была важным сырьем, и ее щипали не только с забитых свиней, но и с живых, благо беспородные крестьянские свиньи отличались густой и длинной щетиной, особенно на хребте. А хребтовая щетина была наилучшей – длинной и толстой, и наиболее ценилась щетина с живой свиньи. Щипали щетину лещадкой, тонкой деревянной планкой с расщепом: защемляли каждую щетинку в расщеп и быстро выдергивали. Толстокожей свинье это большого беспокойства не доставляло, а если она в это время ела, так и вообще не обращала никакого внимания. Затем щетина сортировалась и продавалась – на щетки и кисти. Конечно, доход был копеечный, но в натуральном крестьянском хозяйстве каждая копейка была на счету. Больший доход давала обработка скупленной щетины: ее подбор, вязка и пр., и этим делом занималось немало рабочих рук. Например, к середине XIX века в г. Устюге в купеческих мастерских обрабатывали щетину 500 человек – немалое число, учитывая, что обработкой льна (а это льноводческий район!) здесь было занято около 3000 человек.

Рога и копыта – также важное сырье, и те, кто, читая «Золотого теленка», смеются над Остапом Бендером, открывшим фирму «Рога и копыта», просто демонстрируют свое невежество. Пластмасс еще не было, и коровий рог был прекрасным материалом для изготовления гребешков, пуговиц и прочих мелочей. Хорошо разогретый в кипятке рог становится пластичным и разворачивается в плоскую пластину. А затем из него можно резать все что угодно. А копыта идут до сих пор на выварку столярного клея, так что когда-то по деревням ездили скупщики, скупавшие такое, по существу, бросовое сельскохозяйственное сырье.

Конский волос также пользовался спросом у скупщиков: им когда-то набивали мягкую мебель (он очень упруг), а портные использовали его на подбортовку лацканов одежды, чтобы они не мялись. Довольно много использовали конского волоса рыбаки – вили из него лески и поводки для переметов. Волос шел с павших и забитых лошадей, но дергали его и из хвостов живых лошадей: если это делать быстро и аккуратно, лошади это беспокойства не причиняет. В мои детские годы более всего ценились лески, свитые из белого волоса, и кучер белоснежного Снежка, выездного жеребца директора леспромхоза, бдительно следил, чтобы юркие мальчишки не подобрались к доверенной ему лошади, и ременный кнут держал наготове.

Учитывая обилие забиваемого скота (на городских бойнях), Россия выступала как крупнейший поставщик на европейский рынок… животных кишок: они шли в развитое в Европе, особенно в Германии, Австрии, Чехии, Польше, производство колбас и сосисок: современных целлофановых оболочек еще не было. Разумеется, забой скота в деревне был мизерным, но и скупавшиеся и засаливавшиеся скупщиками кишки хотя бы какую-то копейку могли принести в хозяйство.

Даже кости деревенские мальчишки во второй половине XIX века продавали помещикам, усвоившим азы рационального хозяйства: на костное удобрение.

Так что в деревне ничего не пропадало: рачительный хозяин всему найдет применение.

А шкуры животных до сих пор считаются важнейшим сырьем. Можно было продать скупщику сырые шкуры, т. е. невыделанные, а можно было и выделать их. Овечьи шкуры, например, почти не продавались, а шли в семью на пошив полушубков, тулупов, шапок и рукавиц. Выделывали их сами хозяева либо отдавали занимавшимся этим мастерам, своим деревенским или бродячим. Например, выделкой и дублением овчин в Вологодской губернии специально занимались в Кубенской, Задносельской и Уточенской волостях Кадниковского уезда, а город Романово-Борисоглебск Ярославской губернии и окрестные деревни в основном занимались выделкой овчин и шитьем полушубков из руна знаменитой романовской овцы. В Поволжье выделкой овчин и кож в основном занимались в Саратовской и Казанской губерниях, прежде всего в Чистопольском уезде, где крупное село Богородское было важным кожевенным центром. Из степного Заволжья, из Башкирии и Оренбуржья сюда поступало огромное количество овечьих, коровьих и конских шкур: башкиры и татары пьют кумыс и едят конину, и табуны лошадей они разводили на степных травах специально на молоко и мясо. Немало овчинников и кожевенников было и в других, преимущественно лесостепных и степных губерниях. Так, в начале ХХ века в Воронежской губернии считалось до 500 кожевенников и до 2000 овчинников, примерно столько же было и по другим губерниям, например в Каширском и Епифаньском уездах Тульской губернии.

Ремесло это непростое и довольно тяжелое. Овечья шкура, шедшая на выделку меха, тщательно очищалась от навоза и репейников, а затем с внутренней стороны скребком снимали остатки мяса и сала, обрабатывали шкуру специальными химическими веществами, квасцами, сильно натирали ржаными отрубями (той кожицей, которую на мельнице сдирают с зерна при размоле), мяли руками и дубили отваром дубовой или ивовой коры. Получалась мягкая теплая овчина с бархатистой кожей, окрашенной в черный, коричневый или красно-оранжевый цвет.

Еще более сложна и трудоемка выделка кож. Сначала шкуры складывали в большой пакет и на несколько дней замачивали в огромном корыте, добавив немного извести. Когда на них загнивали остатки мяса, их тщательно очищали тупым ножом от этих остатков и от волоса; здесь важно было не прорезать кожу. Потом шкуры дубили в отваре дубовой коры, хорошо промазывали дегтем и начинали мять руками, «осаживая» их, чтобы они стали толще и были эластичными. Кожемяки отличались мощными мышцами рук, спины и груди, и недаром Никита Кожемяка стал героем былины как символ очень сильного человека.

В старой России было много сортов кож. Самой толстой и грубой была юфть, полученная из шкур волов, лошадей и быков. Различалась юфть черная, красная и белая. Из нее шили грубые сапоги, чемоданы, делали конскую сбрую. Очень много цветной юфти уходило на экспорт, в основном в страны Востока, например в Персию. Из телячьих шкур получали тонкую мягкую кожу на хорошую обувь – опоек. Более грубую обувь шили из выростка – шкуры годовалого телка. Из овечьих шкур делали тонкую эластичную лайку – на перчатки и легкую обувь. На легкую обувь шли козловые шкуры, сафьян, окрашенный в разные цвета. Сафьян также в большом количестве уходил на экспорт на Восток, вывозили его и в степные районы (из него шили мягкие татарские и башкирские сапоги – ичиги), и в Среднюю Азию, в Туркестан. Шел сафьян и на разные мелочи, например на сабельные ножны. А обработав сафьян металлическими вальцами, получали узорчатую шагрень, которая использовалась на шкатулки, бумажники и т. д. В дело шли и кожи оленьи и лосиные, добытые охотниками: из них выделывали тонкую замшу на мужские перчатки и знаменитые кирасирские лосины – узкие замшевые штаны, которые натягивали в сыром виде, и они засыхали на теле без единой морщинки. Большая часть оленьей и лосиной замши выделывалась в Печорском уезде Архангельской губернии; по обследованию 1913 года этим делом было занято около 300 человек, получавших сырье от скупщиков. За месяц три человека могли приготовить до 200 шкур, и за каждую шкуру скупщики платили 30–35 коп. А свиные кожи шли на сыромять – крепкую эластичную кожу для гужей и супоней на хомутах. И все это в основном производилось крестьянами или из крестьянского сырья.

С овец не только снимают шкуры. Их и стригут на шерсть. Самая лучшая, тонкая шерсть – поярок, снятая с молодой овечки-ярки, первой стрижки. Из поярка валяли шляпы – и крестьянские (крестьяне тогда носили шляпы разной формы – гречневик, или черепенник, шпилек, валенку, ямскую и пр.), и для господ. Знаменитые цилиндры, которые носили А. С. Пушкин и его современники, были именно из поярка, а точнее, из кастора: на тончайший слой полусваляного поярка, а для лучших сортов – кроличьего пуха, накладывался такой же слой выщипанного бобрового подшерстка, и все это валялось затем вместе в тончайший фетр; оставалось только вылощить кастор волчьим зубом, чтобы шляпа блестела. Из овечьей шерсти валяли в огромном количестве тонкие плотные войлоки и толстые мягкие кошмы, употреблявшиеся и на юрты кочевников-степняков, и на подстилки, и на зимние кибитки – куда угодно. Например, много плотного войлока шло на конские хомуты и седелки для упряжных лошадей и на потники под седло верховых коней. Таким же способом валяния изготовлялись и знаменитые русские валенки, катанки, или пимы – валяные сапоги. Валяльная работа тяжелая, да легких работ и не существовало: это только ложкой легко работать, но это уже был удел господ.

Очищенную и промытую в мыльной воде шерсть сортировали, выбирая грубый волос из мягкого подшерстка, расчесывали на гребнях с железными зубьями; затем ее толстым слоем расстилали на широком столе и «трепали», взбивали длинной струной, натянутой на лучок, «катеринкой»: пальцем заставляли вибрировать струну над расчесанной шерстью, в результате чего грубые части отбрасывались, а подшерсток разрыхлялся. Затем шерсть тонким слоем укладывали в форме сапога двойных размеров, накрывали холстом и, сбрызнув горячей водой, сворачивали вдвое и к будущей подошве приставляли два маленьких куска войлока; края их загибали и, продолжая валять шерсть руками, соединяли все вместе, образуя правильный сапог. Волокна переплетались между собой, образуя войлок, сначала довольно рыхлый. Его обдавали кипятком и продолжали мять руками, натирали мылом и крепко гладили для уплотнения массы. Эта операция повторялась несколько раз, после чего в сапог вставляли разборную деревянную форму, напоминающую ногу, и продолжали валять, «осаживая» его рубелем, чтобы он стал плотным, твердым. Готовый валяный сапог сажали в вытопленную русскую печь, и там он «доходил», садясь и еще более уплотняясь. Оставалось высушенный сапог отделать пемзой. Вся работа шла в жаркой и влажной атмосфере, как в бане, и из отворенной двери мастерской зимой валили густые клубы пара, когда пимокаты выскакивали на морозный воздух, чтобы немного остыть (видел: у нас в городке была валяльная мастерская). Работа была спешная, начинавшаяся еще затемно: нужно было успеть свалять валенки, чтобы посадить их в печь на ночь. Валяли валенки черные, белые, серые, окрашивая или отбеливая шерсть, а бывали когда-то валенки с простеньким орнаментом: по белому полю шли красные пятнышки и полоски. Из пуда шести получалось около 10 пар валенок, в конце XIX века продававшихся на месте от 60 копеек до 1 рубля за пару. Бродячие шерстобиты в великорусских губерниях, например в Пермской, за перебивку и уваливание пуда поярка получали 40–50 копеек.

Валяльный промысел существовал повсюду: везде нужны были и валенки, и шляпы, и войлоки с кошмами. Но, как и во всех крестьянских ремеслах, были районы, где тот или иной промысел преобладал в силу разных причин. Например, в Черноземной области славились своими валяльщиками Касимовский и Рязанский уезды Рязанской губернии, Задонский уезд Воронежской губернии и Грайворонский – Курской. Это и понятно: губернии в основном степные и здесь держали большие отары овец. В Центральной России основным центром производства шляп был Семеновский уезд Нижегородской губернии, откуда товар развозился по всему Поволжью и во Владимирскую губернию. В Московской губернии валянием шляп занимались в Подольском уезде, в Кленовской, Краснопахорской, Молдинской и Вороновской волостях; здесь даже в конце XIX века, когда валяная шляпа вытесняется картузом, промыслом занимались почти в 20 селениях. Даже в начале ХХ в. из Кленовской волости в Москву уходило более 1000 колпаков, причем более половины – для женских шляпок. Правда, для них сырьем служил не поярок, а пух кроликов.

Масса овечьей шерсти, тщательно вычесанной, использовалась для прядения и ткачества: из нее изготовляли сукна. Только сотканную шерстяную ткань подвергали еще и валянию на специальных сукновальнях. Сукновальни, как и водяные мельницы, строили у речных плотин. Снятое с ткацких станов суровье в особом широком наклонном ступенчатом корыте с мыльной водой толкли тяжелые механические деревянные песты с уступчатой поверхностью, отчего оно осаживалось и становилось плотнее, волоконца шерсти сваливались вместе, как в войлоке. Правда, материал при этом давал сильную усадку (до 1/3 первоначальной площади), зато становился очень плотным, без малейшего просвета между основой и утком. Толстые крестьянские сукна так и шли в продажу, а на барское платье шли сукна тонкие, расчесанные после валяния и обработанные горячими вальцами.

Крестьянских сукон, собственно, было не много. Обычно это было полусукно: при тканье основой служила пеньковая нить, а уток был шерстяной. Например, это был пониток – полусукно, из которого в некоторых, главным образом южных губерниях, шилась крестьянская праздничная одежда, тоже называвшаяся понитком. А самым распространенным полусукном была армячина, из которой и шились всем известные хотя бы по названию крестьянские армяки (они же азямы или чапаны). Для них предпочиталась привозившаяся с Нижнего Поволжья верблюжья шерсть – более грубая, но и теплая. Плотно свалянная армячина еще и дубилась, окрашивалась в горячем отваре дубовой коры, отчего становилась плотнее и не гнила. В отрочестве я нашел на чердаке деревенского дома кусок коричнево-красноватой армячины, так в зимний мороз она даже на ощупь казалась теплой. Зажиточные крестьяне и мещане, даже и купцы средней руки носили казакины и поддевки крестьянского либо фабричного сукна. А кафтан (нынче, абсолютно утратив знание народной повседневности, любую крестьянскую одежду по невежеству называют кафтаном), одежда праздничная, шившаяся только из фабричного сукна и отделанная плисом, имелся далеко не у каждого деревенского парня или молодого мужика. Это была уже роскошь.

Часть шерстяной пряжи оставалась в крестьянских домах и шла на вязание рукавиц, перчаток, носков и паголенок – своеобразных толсто вывязанных орнаментированных гетр, закрывавших ногу от щиколотки до колена. Такие паголенки носили крестьянки в губерниях, находившихся южнее Москвы – в Рязанской, Тульской и т. д. Вязальный промысел был распространен чрезвычайно широко по всей стране. Однако были районы, где им занимались специально. Так, в т. н. Озерном крае, в северо-западном углу страны, он был довольно сильно развит в Олонецкой губернии, особенно в Каргопольском уезде, в немного меньших размерах – в Вытегорском и Пудожском уездах. Находился он исключительно в женских руках. Заработок вязей был ничтожен, опускаясь до 5 копеек в день, – из-за скупщиков, к тому же производивших расчет не деньгами, а товарами. В 70‑х годах XIX века благодаря появлению вязальных машин промысел стал падать, но к концу столетия, вследствие распространения этих машин в сельской местности, он вновь поднялся, встав на новую основу. Например, в Новгородской губернии почти в каждой избе можно было встретить одну, а то и несколько машин. Началось это в Рядовской волости, где в начале ХХ века насчитывали более 1000 машин. Заработок вязей повысился, но все же из-за влияния скупщиков ненамного. Средняя сумма заработка составляла 3, 4, много 5 рублей в месяц при рабочем дне в 12–14 часов. А вот организация вязальной артели в селе Рядок, с помощью земства, сразу подняла заработок на 60 %. На машинах стали вязать даже подростки, а то и мужчины.

Примерно в конце 50‑х – начале 60‑х годов ХХ в. приобрела большую популярность песня Людмилы Зыкиной «Оренбургский пуховый платок». Именно оренбургский, а не рязанский или костромской. Пуховязальный промысел из козьего пуха появился еще в конце XIX века в Оренбургской губернии и перешел отсюда в Пензенскую губернию. Более нигде им не занимались. В 1908 году в Оренбургском крае насчитывалось до 13 тысяч вязальщиц, изготовлявших около 36 тысяч платков на сумму более 150 тысяч рублей. Материал для их изготовления стоил 66 тысяч рублей, следовательно заработок составлял 84 тысяч, что давало на каждую вязальщицу около 7 рублей чистого заработка. Это довольно низкий заработок, что было связано с зависимостью мастериц от крупных и мелких скупщиков. Мастерица за три платка получала 6 рублей 74 копейки, а в Петербурге платок можно было купить уже за 5–12 рублей, в зависимости от качества, т. е. три платка должны были бы стоить не менее 25 рублей.

Но вернемся к овечьей шерсти. Немало ее в степных губерниях шло и на производство ковров. Историки народного искусства хорошо знают крестьянские ковры – курские, белгородские и т. д. Были ковры войлочные, т. н. килимы, но были и тканые: на вертикальном станке натягивались нити основы, ткачиха пробрасывала челнок с нитью утка и затем на пересечении обеих нитей завязывала цветную шерстяную нитку узелком, коротко обрезая ее. Попробуйте внимательно рассмотреть тканый ковер, сколько в нем ворсинок, каждая из которых завязана узелком, и вы поймете, что это за труд. В Поволжье, в Царицынском и Камышинским уездах Саратовской губернии, особенно в посаде Дубовка, подвергшемся обследованию в предреволюционный период, делалось много тканых ковров: это был местный промысел. Занято им в основном было женское население. Девочки начинали работать с восьми-девяти лет. Опытная ковровщица могла выткать в день не более половины аршина ковра шириной в аршин с четвертью. К тому же ковровщицы, как и повсюду, находились в полной зависимости от хозяек-скупщиц, снабжавших их сырьем и скупавших готовую продукцию. За семь-восемь дней мастерица получала от хозяйки 1 рубль 25 копеек, или от 15 до 18 копеек в день. Работа шла около шести месяцев (ковровщицы ведь были обычными крестьянками, летом целиком занятые в хозяйстве), что давало 27–32 рублей заработка в год. Цена на кустарные ковры была невысокая: за ковер шириной в аршин с четвертью и три аршина длины брали на месте 8–10 рублей, а на волжской пристани в Дубовке он продавался уже по 16 рублей. Такова была судьба всех крестьянских промыслов.

Среди крестьянских ремесел довольно видное место занимали портняжный и чеботарный промыслы. Хотя каждая крестьянка могла сшить отличавшуюся простым кроем традиционную одежду, некоторые виды работ из собственного материала отдавались бродячим портным и сапожникам, жившим в доме заказчика на его харчах и обшивавшим всю семью. В портновском деле это прежде всего относится к изготовлению овчинных полушубков и тулупов, а также более сложных по покрою праздничных кафтанов, понитков и «спиньжаков», пришедших из города к концу XIX века.

В принципе, большого умения шитье крестьянской одежды не требовало: по фигуре заказчика ее не подгоняли, поскольку, во‑первых, в крестьянском семействе одной и той же вещью при случае могли пользоваться все его взрослые члены, а во‑вторых, и сам покрой не допускал такой подгонки. Диктовался он двумя задачами. Во-первых, он не должен был допускать непроизводительной траты дорогостоящего, хоть покупного, хоть домашнего производства материала: для полунатурального хозяйства все покупное было «дорого», а расход труда на домашнюю обработку волокнистых материалов, прядение, ткачество был огромен. Так что почти все швы были прямые, без вытачек. К тому же криволинейный шов в пяльцы не ложится. А главное – эта одежда, отработанная веками трудовой жизни в неблагоприятной природной среде, максимально была приспособлена и к условиям этой среды, и к этому тяжелому труду.

Мужская рубаха-косоворотка, называвшаяся еще «русской», тачалась из прямых «точей», кусков домашнего холста. Зато у нее были две детали, нигде более не знаемые: ластовицы и подоплека. В летнюю страду горячий соленый пот просто сжег бы холст на груди, спине, плечах и подмышками, и трудоемкую в изготовлении рубаху пришлось бы выкинуть. Но на плечи, грудь и лопатки под нее подшивалась подоплека – кусок такой же холстины. Кончится страда, выпорет баба из мужниной рубахи сопревшую подоплеку, заменит новой – рубаха еще и послужит. А ластовицы – это прямоугольные вставки подмышками, где более всего преет рубаха при работе. Их тоже можно было заменить. К тому же широкие, размашистые движения косившего, метавшего стога, рубившего лес мужика требовали свободной одежды, и расширявшие верх рукавов ластовицы были как нельзя кстати.

Прост был и зипун, исконно крестьянская верхняя одежда. В России он даже был синонимом крестьянина: «А ты не пьян? – спрашиваю я у зипуна. – То ись ни капли не было, – истово отвечает мне зипун», – так писал русский писатель Н. Эртель. Шился он из неотбеленной сермяги, грубой пеньковой ткани, до колен, колоколообразного покроя, с клиньями по бокам, с широким запахом и открытой грудью, без воротника, а застегивался на кожаные узелки-гаплюшки или на деревянные костыльки. Грошовая одежда, под стать мужицкому хозяйству. А в ненастье, в дорогу надевал мужик сверху армяк – из толстой плотной полушерстяной (основа – пеньковая, уток домашней грубой шерсти, а лучше – верблюжьей) армячины, окрашенной в отваре дубовой или ивовой коры и негниющей. Длиной до середины икр, тоже колоколообразного покроя, с широким запахом, он имел длинные и широкие рукава и широкий шалевый, для жесткости простеганный воротник. Застегивался он на груди на большую роговую пуговицу и подпоясывался непременным кушаком. В случае нужды – лошадь распряглась, плохо увязанный воз рассыпался, жердину вырубить нужно – развяжет мужик кушак, расстегнет пуговицу – и широкий армяк сам соскользнет с плеч: работай на здоровье. Подпоясавшись с напуском, за широкую пазуху можно было положить кусок хлеба, луковицу, трубку, кисет с табаком и кремень с кресалом. А ежели придется ехать порожняком – поднимет мужик широкий шалевый воротник, завалится на сани или телегу, подожмет ноги под длинные полы армяка, засунет руки в широкие длинные рукава – и едет, как на печи. Кто мог – обзаводился овчинным полушубком, нагольным, а лучше – крытым сукном или хотя бы холстиной: овчина непрочная и быстро намокает. Тот полушубок – это не нынешнее не пойми что. Тот был короткий, выше колен, с широким запахом, на крючках, шился с выкройной, хорошо прилегавшей спинкой и отрезной, в борах, юбкой, с широкими в плечах и узкими в запястьях рукавами, и по полам, борту, обшлагам, вороту и косым прорезным карманам оторачивался овчинным мехом. Работать в нем было удобно, ветер не задувал ни в рукава, ни под борт и полы, не заносил снег в карманы, а в дорогу на него можно было надеть широкий армяк. Ну а у кого лишний грош водился, тот специально для дальних зимних дорог «строил» себе нагольный овчинный тулуп, покроем такой же, как армяк, только длиной до пят и с еще более широкими и длинными рукавами и воротником. Но это была уже роскошь. Из остатков же овчины можно было «построить» мужицкую зимнюю шапку – малахай: круглый колпак с заворачивающимся вверх широким задним козырем, который, отвернутый, закрывал и шею, и щеки.

Еще в середине XIX века, в Вологодской например губернии, портняжничество приносило в неделю около 50 копеек серебром, а в зиму 25 рублей. Усилившийся процесс урбанизации и отказ работавших в городах крестьян-отходников от традиционного народного костюма привел к появлению рыночного производства одежды. В начале ХХ века в Петербургской губернии в Петербургском, Новоладожском и Лужском уездах портновский промысел получил очень широкое развитие ввиду большого спроса городского населения на готовую одежду: фабричного производства одежды еще не было, а городские портные и белошвейки обслуживали преимущественно социальную верхушку. В промысле преобладали женщины, имевшие узкую специализацию: белошвейки, жилетчицы, портнихи. В Лужском уезде общая выручка от портняжничества немного превышала 20 тысяч руб., из этого на долю женщин приходилось 18 тысяч. Их заработок был выше, чем у портных-мужчин: женщина вырабатывала в год 85 рублей и более, мужчина 75 рублей, поскольку он шил только зимой, летом работая в полях. В Новгородской губернии в уездах – Боровицком, Тихвинском и Старорусском насчитывали в начале ХХ века около 500 портных с годовым заработком в 80–90 рублей. Широко развит был промысел и в Московском промышленном районе. Особенно отличались с. Верхний и Нижний Белоомут Зарайского уезда Рязанской губернии. Здесь вырабатывали товара на несколько сот тысяч рублей, продавая его на рынках Москвы и Петербурга.

Аналогичный процесс шел и в чеботарном, т. е. сапожном промысле. Сапоги в деревне существовали издавна, являясь праздничной мужской и женской обувью; женщины также носили коты (чирики, черевики, чарки, чарыки) – открытые кожаные туфли на невысоком широком каблуке, с оторочкой из цветного сафьяна или сукна и кожаными «мохрами» на язычке. Разумеется, далеко не в каждом доме была дорогая кожаная обувь: это был символ благополучия; надевалась она только по торжественным случаям. Значительно больше был спрос на кожаную обувь в городах, особенно крупных промышленных центрах, а поскольку фабричное производство обуви стало только зарождаться на рубеже XIX – ХХ веков, и даже Военное министерство на протяжении многих лет заказывало обувь кустарям, постольку промысел в окрестностях городов получил большое развитие. Городские сапожники и башмачники (промысел был дифференцирован по типам обуви) также были преимущественно крестьянами, работавшими в местах наибольшего спроса. Здесь они снимали, нередко на сезон, крохотные каморки в полуподвалах доходных домов, иногда даже «полсвета» – половину каморки, разгороженную по окну, либо же работали в небольших кустарных мастерских на хозяев. Облаченный в длинный и толстый кожаный фартук, сапожник сидел в мастерской на «липке», кадочке без дна, затянутой сверху толстым куском кожи, и пристегивал изделие, над которым работал, к ноге широким и толстым ремнем-шпандырем.

Рис. 124.

1) деревянная колодка для формовки сапог;

2) сапожный молоток;

3) «лапа» для подбивки подошвы и каблука

Рис. 125. Коты

Особой разновидностью чеботарей были «холодные» сапожники, не имевшие определенного места работы. Они день-деньской расхаживали по улицам с инструментом и с «ведьмой», железной «лапой» на толстой деревянной палке. Это были самые дешевые сапожники, обслуживавшие городскую бедноту, носившую ветхую обувь. Если на ходу отлетала подметка или отваливался каблук, клиент, сняв развалившуюся обутку, стоял на одной ноге, а холодный сапожник, насадив обувь на лапу, тут же подбивал ее.

Наибольшее развитие сапожный промысел получил в Тверской губернии с ее обширными чеботарными талдомским, кимрским и осташковским районами (Талдом, Кимры и Осташков тогда были огромными селами) и в Петербургской губернии – в Петербургском, Новоладожском и Лужском уездах. Суммарный заработок сапожников петербургского района достигал в начале ХХ века до 200 тысяч рублей. В Петербургском уезде работало около 500 сапожников, извлекавших из промысла не менее 100 тысяч, т. е. по 225 рублей на работника в год. В Новоладожском уезде главным центром промысла были волости Усадищенская и Шаховская. Здесь над выработкой сапог сидели не менее 500–550 человек, выручая в год до 60 тысяч. В Лужском уезде общая выручка кустарей-сапожников достигала до 85 тысяч. Широко был развит промысел в Череповецком уезде Новгородской губернии, но с появлением на рынке более дешевой осташковской и кимрской обуви он стал падать. Тем не менее в уезде считали в начале ХХ в. до 4000 сапожников, вырабатывавших до 200 тысяч пар обуви. В Уральском регионе сапожный промысел был развит сравнительно равномерно. Здесь это был очень давний промысел: о вятских чеботарях упоминает еще грамота царя Алексея Михайловича 1651 года, а в 1785 году в наместничестве насчитывали 24 человека, занимавшихся чеботарным промыслом. В 1797 году в Вятке считали уже 50 чеботарей, которые выделывали разной обуви 3800 пар; сапоги продавались, смотря по добротности и чистоте, от 1 рубля 80 копеек до 4 рублей, коты по 40–60 копеек, башмаки по 30–40 копеек. Промысел быстро развивался, и если прежде чеботарей считали десятками, то в начале ХХ в. их считали уже тысячами. В Вятке в 1864 году сапожников, считая хозяев, подмастерьев и учеников, было 155, а в 1912 году в одном только г. Сарапуле их было до 3000. В г. Кунгур Пермской губернии с его ближайшими волостями имелось в начале ХХ в. 672 мастерских с 1420 семейными рабочими и 165 наемными. Всего же кустарей-сапожников в Вятской губернии было около 10 000, в Пермской около 3000. В год они приготовляли обуви в Вятской губернии на 4,5 миллиона рублей, а в Пермской на 1 300 000 рублей, вырабатывая только в Пермской губернии 440 тысяч пар обуви. Чистый заработок вятских сапожников составлял приблизительно 850–890 тысяч рублей, т. е. месячный заработок сапожника не превышал 10–15 рублей, но в прежние золотые годы промысла он достигал 16 рублей, что в переводе на деньги 1912 года составляло примерно 30 рублей.

В Поволжье сапожно-башмачный промысел наиболее был развит в Казанской губернии с ее мощной кожевенной промышленностью, во всех уездах, но более всего в Казанском, Мамадышском и Тетюшском. В Казанском уезде существовал оригинальный промысел – изготовление татарских ичиг из цветного сафьяна. Центром его была Ковалинская волость, где в начале ХХ века в 556 домах строчили ичиги и шили к ним кожаные галоши. Организация дела была семейная, вышиванием по сафьяну занимались женщины. В Черноземной области сапожное ремесло существовало буквально на каждом шагу, но большей частью обувь шилась не на рынок, а на заказ. В Воронежской губернии имелось до 12 тысяч сапожников, преимущественно в Бирюченском, Бобровском и Валуйском уездах. В Тамбовской губернии сапожничали в основном в Спасском и Моршанском уездах. В одном только с. Васильевщине изготовляли в год до 10 тысяч пар обуви; такое же количество вырабатывали 200 сапожников с. Хомутова Борисоглебского уезда. На первом же месте была Курская губерния. Здесь через земство заказы сапожникам делало интендантство; сапоги для армии шили в Суджанском, Грайворонском, Новооскольском, Старооскольском уездах; в Суджанском уезде работало до 5000 кустарей-сапожников, из них около 3000 в заштатном городке Мирополье.

Работали сапожники в основном весной и осенью, их рабочий сезон составлял около восьми месяцев, у некоторых сапожников сокращаясь до трех-четырех, у других же удлиняясь до 10 месяцев, а некоторые работали круглый год. Сапожники были преимущественно из деревенской бедноты, из безземельных и малоземельных, а потому их связь с землей была слаба либо совершенно порвана.

Разумеется, изготовлялись только кожаные сапоги: понятия о кирзовых, а тем более о резиновых сапогах еще не существовало. Это были т. н. русские сапоги, с цельным голенищем, в отличие от европейских с их голенищами на застежках или шнуровке. В социальных верхах употреблялись мужские сапоги с коротким мягким голенищем, шившиеся из мягкой кожи, обычно опойка либо шевро, практически без каблука; такие сапоги носились под панталоны. «Строились» и мягкие козловые сапоги, из сафьяна, в основном для пожилых людей с их мозолями. В народе носили русские сапоги из толстой черной юфти (яловые), с высоким голенищем, до середины закрывавшим колено. Такие сапоги во второй половине XIX века стала носить демократическая интеллигенция, по-крестьянски заправляя панталоны в голенища, а в 80‑х годах – и националистически настроенное поместное дворянство; в социальной верхушке разновидностью русских сапог стали сапоги с твердыми лаковыми голенищами «бутылками». Наиболее ценились т. н. вытяжные сапоги, в которых головки были не пришивными, а вытягивались на колодке из одного куска кожи вместе с голенищем, так что имелся только один задний шов.

Тщательно выстроганную изнутри для придания одинаковой толщины и вымоченную в теплой воде кожу «кожевенный мастер» руками и пользуясь винтовым зажимом натягивал на «крюк», подобие вырезанного из толстой доски сапога, и кое-где прибивал гвоздями. Севшая на подъеме и вытянувшаяся по краям кожа так и засыхала, образуя заготовку, которая и поступала к сапожнику; эта заготовка также называлась крюком. Предварительно сапожник заготавливал материал для шитва: тонкую пеньковую дратву, хорошо скрученную толстую нить, промазанную сапожным варом, сильно протертую кусочком кожи и затем слегка навощенную воском, чтобы она лучше скользила. Кончик дратвы разделялся на две пряди, растрепывался, и в него всучивалась расщепленная на конце свиная щетинка. Заготовка дратвы лежала на ученике сапожника, это были азы чеботарного искусства, которым предшествовали уборка мастерской и беспрерывная ходьба в ближайший кабак за водкой. А чтобы ученик хорошо усвоил эти азы, у сапожника было сильное средство обучения: шпандырь и тяжелые деревянные колодки, которыми учеников били по чем попадя.

Сапожник тонким острым кривым шилом накалывал в коже дырочку и всовывал в нее кончик щетинки, а затем за нее протягивал всю дратву. В результате просмоленная дратва, раздвигая кожу, плотно заполняла отверстие, так что шов не пропускал воду. Тачание шва велось «в два конца», если щетинки всучивались в оба конца длинной дратвы, или «в один конец». Для «постройки» сапога пользовались березовыми разборными колодками, точно напоминающими форму ноги и подстрагивавшимися по мерке; в местах распространения чеботарства их заготовка была отдельным видом промысла деревообработчиков. Материал раскраивался и изнутри к вытяжному «крюку», высохшей и вновь слегка намоченной для эластичности заготовке по краям, осторожно, чтобы не проколоть кожу, подшивали «поднаряд», подкладку в головке сапога, и подклеивали «футор», подкладку под голенища, и «капик» – подкладку для пятки. Затем изнутри пришивали «ушки» сапога и тачали вертикальный шов голенища. После этого вырезанную из толстой кожи, сильно размоченную и проколоченную молотком стельку наколачивали на колодку, надевали на нее сапог и огибали края кожи, пришивая их тонкими шпильками к колодке; затем натягивали на колодку клещами и ударами молотка задник. После затяжки проколачивали на колодке для придания формы вырезанную из хребтовой части воловьей кожи подошву. Затем сшивали вместе рант, узкий ремешок вокруг переда, сам перед и стельку, и подшивали подошву, пользуясь рантовым шилом. После этого накладывали на кромки подошвы в заднике узкий клиновидный ремешок-«кранец» (подошва по форме ноги была выгнутой) и из толстых обрезков кожи набирали каблук. Все швы тщательно пробивались молотком и заглаживались. Проще и дешевле, но тяжелее и жестче были «гвоздяные» сапоги, у которых верх сшивался только со стелькой, а подошва прибивалась на железной «лапе» деревянными кленовыми, а на худой конец березовыми гвоздиками, заготовка которых также лежала на учениках. Если пришить подошву металлическими гвоздями (медными, поскольку железные начнут ржаветь и ржа разъест кожу), то в воде кожа размягчится и откроется отверстие, в которое прошел гвоздь; а деревянные гвозди будут разбухать и высыхать вместе с кожей и дырочки не пропустят воду. По желанию заказчика между слоями подошвы или в задник вкладывалась полоска бересты: получались сапоги «со скрипом». Когда сапог был готов, вынималась по частям колодка, и изделие отделывалось окончательно. Строились и безрантовые «прошивные» сапоги, а легкая обувь – башмаки, туфли и полусапожки – часто делалась выворотной. Мужичий сапог из юфти, хорошо промазанной дегтем, был несокрушим, а ноге в нем было сухо и тепло. Зато работа «в одну точку» требовала от сапожника огромного внимания и терпения, которое ведь небезгранично. Накопившуюся за рабочую неделю нервную усталость сапожнику требовалось снять, «расслабиться», как говорят сейчас. А средство нервной разрядки он знал только одно. Потому в России и говаривали: «Пьян как сапожник».

Правда, по этой части с сапожниками успешно конкурировали портные, также вручную строчившие швы, предварительно проходя их зубом. Портной, по 12–14 часов сидевший, скрестив ноги, на «катке», низком широком прочном столе, на котором раскладывался крой, отличался от сапожника только кривыми ногами, а в остальном был так же сутул и пьян, и, пройдя ту же школу обучения, был так же жесток с учениками. Огромного терпения и внимания требовала ручная строчка, но еще более требовала этих качеств «штуковка», штопка прорех тонюсенькой иглой с продетой шелковинкой, а также составление для базарной одежды пластин сукна из «шмука», обрезков ткани. Обрезки эти кропотливо подбирались по цвету и фактуре и аккуратно соштуковывались, а затем из них шилась одежда, немедленно сбывавшаяся на базаре случайному покупателю: в дождь она могла расползтись по всем швам. Аналогичным образом «шмуклерами» соштуковывались и обрезки меха, еще менее прочные. Ходили даже слухи, что базарная одежда не шилась, а склеивалась рыбьим клеем. А потому понятие «базарный» в русском языке стало обозначать все грубое, непрочное и дешевое. Базарный товар, одним словом.

Однако же не только лес, поле да животные поставляли русскому крестьянину материал для промыслов. Давала ему сырье и сама Мать-сыра земля – минеральное сырье.

Вполне естественно, что первейшим и важнейшим сырьевым ресурсом в деревне была глина. Хотя бы потому, что деревянную или берестяную посуду в печь не поставишь и щей да каши в ней не сваришь. А потому повсюду, где только залегала гончарная глина, существовал гончарный, или горшечный промысел. Лепил и обжигал кустарь кринки да немудрящие горшки: не боги горшки обжигают, а значит, и не они их лепят.

Впрочем, почему же горшок такой уж немудрящий? Он-то как раз и является идеальной посудой для готовки на открытом огне, на поду русской печи. Попробуйте поставить в огонь или снять с него современную, пусть и эмалированную кастрюлю. Враз руки обгорят. К тому же под широким дном кастрюли огня нет, пламя охватывает только бока, вертикальные стенки. А у горшка донце узкое, а тулово широко расходится в стороны – вверх, а затем снова сужается к венчику. Пламя охватывает горшок не только с боков, но и снизу, поверхность нагревания резко увеличивается. В то же время сравнительно узкая горловина уменьшает возможность попадания в варево угольков и сажи, да и площадь кипящей воды сокращается: не так быстро варево выкипает. А ставить горшок в огонь и снимать с него очень просто: для этого у хозяйки есть ухват, или рогач. Узкое донце горшка проходит между закругленными рогами ухвата, а заплечики тулова плотно садятся на приподнятый ухват. А если посудина очень тяжелая, хозяйка не вынимала, а «выкатывала» ее на ухвате: под длинный деревянный держак рогача подкладывала круглую скалку и, нажимая на конец держака, как на рычаг, катила на ней груз по шестку печи, широкой площадке перед устьем, за которым пылал огонь. Для тяжелых корчаг, в которых «золилось» (кипятилось) белье, варилось пиво, делали даже ухваты с маленькими колесиками на оси. Конфигурация горшка и ухвата такова, что одним ухватом можно работать с несколькими горшками разного размера, так что у печи довольно было двух-трех ухватов, чтобы ставить в огонь и маленький горшочек для детской кашки, и огромные корчаги с кипятящимся бельем.

В толстом пористом горшке и каша хорошо упревала, и варево долго сохраняло высокую температуру. А в «прогрессивной» алюминиевой кастрюле рассыпчатую кашу сварить – сам упаришься раньше, а сварил – тут же она и остыла.

И еще одним был удобен горшок. Допустим, приехал вечером мужик из лесу, намерзся, наработался – в самый раз горячих щец похлебать. Да не растапливать же для этого всю печь, чтобы щей подогреть. Разложит тогда хозяйка небольшой огонь из лучинок прямо на шестке, поставит над ним таган – железное кольцо на трех ножках, опустит в таган узкое донце горшка так, что округлым туловом он сядет на таган – и дело с концом. Так что простой деревенский горшок – штука не простая, его форма отработана многими веками, и линии его ничем не хуже, чем у античной амфоры, служащей у нас как бы эталоном изящества. И недаром, когда в ход пошел металл, чугунки на заводах стали отливать точно по форме горшка.

А вытянул горшок обыкновенный мужик, деревенский гончар, заскорузлыми от рогалей сохи да окосья руками вытянул.

Не только горшки разных размеров делали русские гончары. Например, мало кто знает о затейливых двойнятах – двух небольших горшках, соединенных вместе изогнутой ручкой. Нальет хозяйка в один горшок щей, в другой наложит каши, накроет их глиняными же крышками, и отправит мальчонку либо девочку в поле или на покос хозяину обед отнести. Делались и похожие на горшок, только с двумя носиками, рукомои, умывальники. На венчике его – два ушка, за которые рукомой подвешивают на веревочках в углу избы. Покачнул рукомой – вода слилась на руки, а рукомой обратно качнулся, и вода больше не льется. Делали гончары и маленькие кубышки с округлым туловом и узеньким длинным горлышком. Те самые, в которых лишние деньжонки зарывали в подпол: монеты легко проскальзывали в горлышко. Банков ведь да сберегательных касс в деревне не водилось. Делали и огромные, на два-три ведра корчаги, в которых в печи варили пиво и золили, кипятили с золой белье да держали возле печи дневной запас воды. Даже сковороды делали – латки с широким дном и высокими, почти вертикальными бортиками и с глиняными же крышками. В них в печи запекали пшенники да лапшенники, рыбу и картошку, политую куриным яйцом, жарили и парили мясо. А доставали латки из огня железным сковородником с затейливо раздвоенными и изогнутыми губками. Поэтому в России, если обиженный ребенок губы надует, говорили: «Ну, губы сковородником!» Но наряду с горшками в огромном количестве выделывали гончары чашки и кринки. Чашки глиняные – они и есть чашки: довольно глубокие, с развалистыми бортиками, в самый раз доброму мужику щей или каши поесть. Это сейчас мы только поклевываем из неглубоких тарелок: как поработаешь, так и полопаешь. Чашки накрывались глиняными крышками, которые можно было использовать под кашу или жаркое, как тарелку. Глиняные горшки и чашки еще и сейчас, поискав, можно купить на рынке и даже в хозяйственном магазине. А вот кринку, она же горлач, или кубан, сейчас днем с огнем в России не найдешь. А жаль. Посудина эта под молоко, квас или еще какой жидкий продукт имела тулово точно как у горшка, но вместо низкого венчика у нее было довольно высокое, расширявшееся кверху горло. Из горлача удобно было разливать жидкость по кружкам: не прольется. Кстати, делали гончары и глиняные кружки с ручкой.

А еще русские гончары в огромном количестве выделывали огромные кубы с крышками и отводной трубкой в донце для сидки дегтя и курения смолы. Этим промыслом в лесных губерниях занимались целые волости: ведь в работе кубы часто бились. В Вологодской губернии крестьяне Маныловской волости Кадниковского уезда специализировались на производстве таких кубов. В деревнях Худяковской и Раменьи в конце 60‑х – начале 70‑х годов XIX века производилось до 2500 кубов в год; продавались они по 40–70 копеек серебром, и в год в этих деревнях прибыль составляла более 1300 рублей серебром.

Горшки да кринки вытягивали на гончарном круге. Это довольно большой и толстый деревянный круг, собранный из досок или даже отрезанный от толстого ствола дерева. Простенькие круги утверждались на короткой вертикальной оси в толстой плахе, лежавшей просто на полу избы или на скамье. Гончар кидал на круг, в его центр, шмат глины, одной рукой круг вращал, а пальцами другой вытягивал вверх стенки посудины. А когда изделие готово, его, вращая круг, подрезали с круга длинным деревянным ножом или даже суровой ниткой. Но такой круг не очень удобен: одна рука только работает с глиной, и вращение неравномерное. Были круги посложнее и поудобнее. Через отверстие в сиденье скамьи пропускали ось, на которой сидел круг. Нижним концом ось упиралась в толстую доску с гнездом, проходившую через проножки скамьи над самым полом. На нижнем конце оси тоже сидел деревянный круг. Поставив на него ноги, гончар вращал его и мог работать с глиной на равномерно кружащемся верхнем кругу уже обеими руками.

Статистики, обследовавшие гончарные промыслы в начале XX века, выделяли четыре типа гончаров: с ручным гончарным кругом и простейшей обжиговой печью в яме со сводом из разбитых горшков; с ножным кругом на деревянном веретене и ямной печью с кирпичным сводом и дымоходом; с ножным гончарным кругом с тяжелым маховиком-гончаком и печью, подобной предыдущей; с ножным гончарным кругом на железном веретене и кирпичной печью с трубой.

Глина для гончарных изделий не всякая подходит. Нужна глина жирная, но не слишком, иначе изделие в горне при обжиге треснет. Но и не тощая, иначе изделие просто рассыплется. Так что гончары накопанную на глинище глину перемешивали в нужных пропорциях с песком и затем тщательно месили ногами. А предварительно куча накопанной глины должна была зиму пролежать на морозе, чтобы комья рассыпались.

Однако черепок деревенского горшка пористый. Это оттого, что частицы глины слишком велики, а жар в крестьянском горне, а тем более в русской печи, где обжигали горшки, слишком слаб. Если налить в горшок воду, то через какое-то время, огладив его ладонью, можно почувствовать, что он как бы вспотел: мельчайшие частицы воды просочились через поры. Воды-то не жалко. А вот такой горшок под щи или кашу через какое-то время отмыть будет невозможно: жир впитается в поры. Чтобы этого не происходило, посуду покрывали поливой – делали на ней тончайшую стекловидную пленку. Например, можно посыпать посудину перед обжигом обычной поваренной солью, она сплавится и даст зеленовато-желтоватую поливу. Но соль тогда была дорогой, да и неважный это материал для поливы. Обычно гончары пользовались окисями металлов, например окисью свинца. Большей частью полива была зеленая – получалась муравленая посуда. Были поливы и других цветов. Поливная посуда не пачкается и довольно красива. А чтобы она еще более привлекала взгляды покупательниц на ярмарке, посуду эту часто расписывали: по красной глине горшка или чашки наводили жидко разведенной на воде глиной других цветов – белой, зеленой, синей (цвет глины зависит от того, окислов каких металлов в ней больше – меди, железа, хрома и т. д.). Эта жиденькая краска впитывалась в поры и обжигалась вместе с посудиной. Такое украшение называется ангобом, ангобной росписью. Можно было налепить на стенки посудины какой-нибудь простенький орнамент из глины, например цветочек или петуха, а можно было просто при вытягивании горшка на кругу навести заостренной палочкой несколько кольцеобразных или извилистых бороздок.

Но были и более затейливые способы украшения глиняной посуды – лощение. Музейные работники хорошо знают чернолощеную керамику: такой горшок глубокого черного цвета как бы отливает металлическим блеском цветов побежалости. Производство такой посуды было надолго забыто. Правда, сейчас некоторые художники-керамисты делают попытки его возрождения, а прежде даже писали, что будто бы секрет изготовления чернолощеной керамики забыт. Но это – обычное журналистское преувеличение: уж очень любит журналистская да писательская братия писать о секретах. А секрета никакого и нет. Все зависит от топлива, использовавшегося при обжиге. Если гончар хотел получить черепок чистого цвета, он пользовался осиновыми дровами: осина не коптит при горении, а пламя от нее высокое, хорошо омывающее обжигаемый материал. А если хотели получить черный черепок, пользовались еловыми или пихтовыми дровами: смолистые породы сильно коптят. А потом оставались сущие пустяки: посудину с въевшейся в поры копотью долго-долго натирали пучками хвоща, известного всем древнейшего растения, растущего на песчаных почвах и напоминающего миниатюрные елочки. И через многие часы этого лощения горшок приобретал такой вид, как будто он отлит из неизвестного черного металла.

Семья крестьянская большая, а гончар один. Ну, двое-трое, если есть взрослые сыновья (это была мужская работа, в деревне работы строго делились на мужские и женские). А остальные что же, смотрят, как хозяин работает? Как бы не так! И вот из остатков глины ребятишки да старики стали лепить маленькую игрушечную детскую посудку да затейливые свистульки в виде птичек, зверушек, человечков. В тулове игрушки палочкой проделывали несколько ходов – лады, так что на такой свистульке можно было даже наиграть незатейливый плясовой мотивчик. Глиняный музыкальный инструмент, окарина, хорошо известен музыкантам.

Глиняная игрушка очень древняя. В Москве, в Музее изобразительных искусств, можно увидеть беотийские игрушки еще IV века до нашей эры! И в России археологи находят глиняные игрушки-свистульки в древних слоях. У нас наиболее известна т. н. «дымка», игрушка, сделанная в Дымковской слободе под городом Кировым, бывшей Вяткой. Правда, сейчас она уже не свистит: промысел этот погиб после революции и был возрожден профессиональной художницей Е. И. Косс-Деньшиной, которая привнесла в нее много своего, профессионального, зато не дала игрушке и многих традиционных черт. Еще в XIX веке в «Вятских губернских ведомостях» можно было почитать статьи, рассказывающие о происхождении вятской игрушки. Будто бы город Хлынов, как называлась Вятка некогда, был осажден врагами. На помощь хлыновцам шла дружина из Устюга Великого. Устюжане подошли к Хлынову ночью и, не разобравшись в темноте, напали на своих союзников. Когда стало светло, во всем, конечно, разобрались. Но покрыли себя устюжане позором, и хлыновские ребятишки в знак насмешки стали свистеть им в глиняные свистульки. Освистали, значит, как в театре освистывают неудачливых актеров или плохую пьесу. С тех пор в Вятке даже появился якобы праздник «свистуша»: на ярмарке, учрежденной в память о битве, во множестве продавались свистульки, и мальчишки оглушали взрослых диким свистом.

Это, конечно, легенда. Ведь если бы это была правда, то только в Вятке и выделывались бы глиняные свистульки. А их делали повсюду, где существовали гончарные промыслы. И посейчас специалисты знают несколько десятков центров производства глиняной игрушки-свистульки, угасших, существующих или возродившихся вновь. Знают игрушки каргопольские и филимоновские, кожлинские и плешковские, сапожковские и оятские, абашевские и романовские, городецкие и мглинские, хлудневские, сусанинские, лухские – множество типов по всей России. Различаются они и формой, и раскраской. Тульская филимоновская игрушка, например, как две капли воды похожа на древнюю беотийскую игрушку. Вряд ли мастера из античной Беотии оказались под Тулой, вряд ли и тульские бабы ездили к беотийцам за опытом. Просто образ художественного мышления у всех народов очень близок друг к другу: обобщенность форм, яркость и лаконичность росписи у всех одинаковы.

Одни игрушечные промыслы существуют века, другие жили недолго. В детстве я жил в Кировской области, и мать покупала мне на базаре глиняных петушков, расписанных эмалевыми красками. Очень реалистического вида были эти петушки-свистульки. А потом, уже взрослым человеком, оказался я в Кирове – работал в местном архиве. Как раз там открылся музей дымковской игрушки. Зашел я в музей посмотреть, вспомнил своих петушков, поискал – нет как нет. Пошел в научный отдел. И там мне сказали, что петушков этих помнят, ездили в экспедицию в деревню, где их делали, но старик, занимавшийся этим производством, давно умер, а вместе с ним умер и промысел. Удалось найти под крыльцом завалившегося туда разбитого петушка – и все.

Сейчас искусствоведы, изучая глиняную игрушку, рассматривают ее как самостоятельный вид художественного промысла, народного искусства. Отчасти они и правы: в ХХ веке, до нашего времени включительно, то там, то тут народные мастера только игрушкой и занимаются. А когда-то это был лишь вспомогательный промысел, порожденный принципом экономичности, безотходности крестьянских ремесел. Топливо для горна, где обжигали горшки и чашки, приходилось покупать. И сгорала часть его бесполезно: между округлыми горшками и крынками масса пустого пространства. И лошадь на ярмарку практически везла воздух: и между горшками, и внутри них опять же слишком много пустот. А ведь лошадь приходится кормить, да еще и овсом. А так налепят бабы или ребятишки свистулек либо крохотной кукольной посуды, и можно заполнить в горне пустоты, можно насовать эти изделия в солому между взрослой посудой и внутри нее – вот и экономия и топлива, и овса. Игрушки и посудка эта стоили доли копеек, да и то нередко меняли их на базаре на продукты: за свистульку – яйцо, тайком унесенное мальчишкой из курятника. Глядишь, за ярмарочный день хотя бы копеек 10–15 прибыли и набежало. А художеством никто это не считал. Так, пустяки. Наверное, так же, как производство глиняных грузил для сетей. Возле города Истра Московской области стоит Воскресенский монастырь, более известный как Новоиерусалимский: его создатель, патриарх Никон, задумал в свое время воспроизвести под Москвой святыни Иерусалима. При строительстве монастырских храмов много использовалось разнообразной керамики. И в музейной археологической экспозиции там можно увидеть множество непонятных нашему современнику круглых небольших изделий: вроде катушек или коротких толстых трубочек. А это монастырские гончары для монастырских рыбаков как раз и делали глиняные грузила для сетей. Такие грузила использовались по всей необъятной России в сотнях тысяч сетей.

А вот кирпичное производство было делом серьезным. Чем дальше, тем больше требовала Россия кирпича: глинобитные печи заменялись кирпичными, стали появляться кирпичные фундаменты построек, кирпичные амбары, кирпичные нижние этажи домов богатых крестьян, особенно державших лавки или кабаки. И помещикам множество кирпича требовалось, и на казенные сельские учреждения – мало ли куда шел кирпич. И в городах, и в селах на крохотных кирпичных заводиках работали те же крестьяне. Такой заводик в своей автобиографической книге «Смех за левым плечом» описал покойный писатель В. А. Солоухин, выходец из с. Олепина Владимирской губернии. Держал этот «завод» его дед: глинище, т. е. большая яма, из которой брали глину, тачка для ее перевозки, несколько досок от глинища до стола, на котором выделывали кирпичи, чтобы тачку возить, широкий и длинный тесовый стол для работы, полки для сушки кирпичей да навес над ними. Все оборудование – раздвижной ящик без дна: шмат глины кидали в него, плотно набивали деревянным молотком, чекмарем, и, раздвинув ящик, вынимали полуфабрикат, шедший в сушку. Сырые кирпичи аккуратно ставили на полках рядками на ребро. Все работники – из своего семейства, а поскольку мужиков не хватало, то на сезон нанимали и работника. Когда высушенных в тени кирпичей набиралось несколько тысяч, из них насухо складывали печь, так, чтобы между кирпичами оставались щели. Затем готовую печь растапливали, и она сама себя обжигала: огонь проходил между всеми кирпичами, как сквозь сито. Потом эту печь-времянку разбирали и получали готовенькие звенящие обожженные кирпичи. Таких примитивных кирпичных заводиков с одним-тремя работниками по всей стране были тысячи и тысячи. А кирпич они производили отменный, не чета нынешнему. Старый кирпич однородный, хорошо промешанный, без камешков, по небрежности попавших в глину, равномерно пропеченный и обожженный до хорошего темно-бурого цвета, и при ударе даже звенит.

Кладка из чистого, хорошего кирпича красива. Еще лучше, если гладь стены перемежается поясками поребрика (кирпич кладется так, что наружу выступает его угол) и бегунков (наружные кирпичи в кладке ставятся «шалашиком») да валиками из тесаного или лекального (фигурного) кирпича. Так когда-то выкладывали карнизы построек. А еще лучше – изразцовые фризы и вставки. Во всех старинных русских городах можно еще увидеть церкви, обильно украшенные изразцами – зелеными муравлеными, желтыми, синими, рельефными или расписными. А в Москве на улице Полянка в Замоскворечье стоит храм святого Григория Неокесарийского, под карнизом которого идет широкий пояс изразцов, украшенных полихромным (многоцветным) орнаментом «павлиний глаз». Делал эти изразцы известный в XVII веке мастер ценинного дела, как называли изразцовое производство, Степан Полубес. Его специально пригласили в столицу из Белоруссии. А на Гончарной (!) улице позади станции метро «Таганская»-кольцевая стоит церковь Успения Божьей Матери, также XVII века, и также обильно украшенная изразцами. И, присмотревшись, можно заметить, что изразцовый фриз, идущий под карнизом ее трапезной, состоит из изразцов разного рисунка и цвета. В Гончарной слободе, в Заяузье, отделенном от Москвы широкой тогда рекой Яузой с ее низменными болотистыми берегами, жили и работали гончары, не опасаясь спалить деревянную столицу открытым огнем своих горнов. Жил здесь и Степан Полубес. А когда он умер, его родственники якобы отдали все оставшиеся в его мастерской изразцы в приходской Успенский храм на помин души мастера.

Значит, изразцы эти делали те же гончары: расписывали высушенные глиняные пластины либо отштамповывали их в формах, покрывали поливой. Как и кирпичное производство, ценинное дело очень древнее: храмы еще домонгольской эпохи складывались из чередующихся поясов белого известняка и плинфы, сравнительно тонкого большемерного кирпича, и украшали их изразцами. А более того, покрывали изразцами печи в парадных палатах. Некоторые из таких печей XVII века стоят, например, в московском Новодевичьем монастыре, в Новоиерусалимском монастыре под Москвой. Здесь же, в Новом Иерусалиме, в грандиозном соборе с приделами стоят огромные изразцовые иконостасы удивительной красоты.

Изразцовые печи с одноцветными, расписными или рельефными изразцами дошли до нашего времени. Только делались они уже не в виде пластин, а коробчатыми: к наружной поливной прямоугольной пластине примыкает румпа, открытая коробочка с отверстиями, в которые закладывалась проволока для лучшего скрепления изразца с кладкой. Румпа нужна для того, чтобы при нагревании печи изразцы, более плотные, нежели кирпич, и имеющие другой коэффициент расширения, не полопались и не отвалились.

Так что гончарное ремесло – дело не столь уж простое, хотя, конечно, не боги горшки обжигают.

Впрочем, изготовление изразцов – не крестьянское ремесло. Недаром мастера ценинного дела были горожанами, хотя бы тот же Степан Полубес. А в XIX веке работали настоящие изразцовые фабрики.

Гончарное ремесло существовало повсюду: лишь были бы залежи подходящей глины да недорогое топливо. В так называемой Озерной области России, в ее северо-западном углу, оно особенно было развито в Олонецкой и Новгородской губерниях. В Олонецкой губернии много гончаров было в Лодейнопольском уезде по р. Ояти. Среди нынешних коллекционеров народной глиняной игрушки известна игрушка оятская, крайне редкая. Велось гончарство и в Вытегорском, Каргопольском, Пудожском и Повенецком уездах, но качество тамошних изделий не выдерживало сравнения с оятскими. И опять же каргопольская игрушка сегодня известна чрезвычайно широко, почти как дымковская. В Новгородской губернии, в Череповецком уезде, особенно в деревнях Новотрюмове, Гарке, Острове, в Боровицком уезде в Княжем Селе, в Тихвинском уезде по р. Явосьме и Ояти также обжигали посуду, большей частью в домашних печах, а на Ояти в специальных горнах. Цены были низкие: горшки шли по 1–5 копеек за штуку, крынки по 6–10 копеек за десяток. А в Приуральском крае более широкие размеры гончарный промысел принял лишь в Вятской губернии, где им в начале ХХ века занято было более 4300 человек. Наибольшее число гончаров здесь было в Вятском, Котельническом, Яранском и Нолинском уездах. Дымковская игрушка как раз и происходит из Вятского уезда.

Однако крестьяне-гончары не ограничивались простыми горшками, кирпичами и даже изразцами. Под Москвой существует древний район гончарного производства – Гжель. Это именно район, охватывавший множество деревень. Здесь залегала не простая красная гончарная глина, а огнеупорная белая. Еще царь Алексей Михайлович повелел в 1663 году везти из Гжельской волости глину в Москву для изготовления аптекарских сосудов. И гжельские крестьяне в XVII веке поставляли свою глину на подмосковные стекольные и гончарные заводы. В начале XVIII века на основе гжельских глин в Москве, в Алексеевской слободе открылась «Ценинных и табачных трубок» фабрика Афанасия Гребенщикова. А позже работавшие у Гребенщикова гжельские крестьяне открыли гончарное производство у себя дома. В 1787 году в селе Гжели и близлежащих деревнях работали 25 фабрик, производивших майолику, полуфаянс, фаянс и фарфор.

Если взять глину тонкую, состоящую из мелких частиц, а температуру обжига повысить, получим уже не простую керамику, а майолику, материал прочный и как бы покрытый глазурью: это расплавился поверхностный слой глины. Взяв еще более тонкую глину и еще более повысив температуру обжига, получим всем известный фаянс, из которого сделаны раковины в ванных комнатах и унитазы. А из специально приготовленной мельчайшей глины и при очень высокой температуре получим уже фарфор с тончайшим и твердым, как стекло, черепком. Тонкая глина так сплавилась в фарфоре, что, глядя через фарфоровое блюдце на просвет и шевеля сзади него пальцами, можно увидеть смутную тень от них. Если же ничего не будет видно, то это не фарфор, а обычный фаянс. Хороший фарфор тончайший, как яичная скорлупа. Из обычной глины такой черепок не сделаешь. И может он быть не только белый, но и желтый и даже черный: такой фарфор изготовляли в Китае и Японии. Все зависит от цвета глины. Только это не просто глина, а глина отмученная. Можно очень жидко развести глину в посудине с водой и оставить на некоторое время: самые крупные, т. е. самые тяжелые частицы ее упадут на дно. Затем сольем мутную воду в другой сосуд и вновь оставим на некоторое время в покое. Вновь самые тяжелые частицы выпадут в осадок. И так раз за разом. В конце концов, после нескольких отмучиваний мы получим тончайший слой самой тонкой глины – материал для фарфорового производства.

Конечно, крестьянский гжельский фарфор – не китайский и не японский, он толстоват и грубоват, это все-таки фаянс, украшенный синей кобальтовой росписью в народном вкусе. Расцвет его, когда был выработан единый стиль, приходится на 1830–1840‑е годы. В это время на территории Гжельского керамического промысла в деревне Ново-Харитоново появился первый фаянсово-фарфоровый завод местного кузнеца Якова Васильева с сыновьями Терентием и Анисимом, которые позже стали прозываться Кузнецовыми. Потомки Терентия и Анисима перенесли производство в Дулево Владимирской губернии, а фирма Кузнецовых стала ведущей в фарфорово-фаянсовом деле. Крупными производителями фаянса и фарфора в Гжельском районе стали в 1820–1830‑х годах Федор и Петр Тереховы, создавшие завод в селе Речицы. А в 50–60‑х годах в Гжели и окрестных деревнях работало около 120 фарфорово-фаянсовых заведений, имевших около 140 горнов для обжига, и занято здесь было свыше 2,5 тысяч человек. Помимо местных глин, гжельцы использовали в производстве и привозившийся из Глуховского уезда Черниговской губернии каолин.

Гжельские изделия не раз выставлялись на выставках и российских, и международных, завоевывая медали. И делали этот фарфор, ценимый сегодня коллекционерами и искусствоведами, обычные крестьянские руки на десятках крохотных домашних заводиков, иногда существовавших всего несколько лет, а то и год-другой: домашнее крестьянское ремесло, перемежающееся с сельскохозяйственными работами, обычно недолговечно. Вряд ли гжельские крестьяне видели стоившие огромных денег китайские и японские изделия из фарфора и уж, конечно, не слыхивали они об изобретении Бетгером саксонского мейсенского фарфора и не держали в руках тонкого французского севрского фарфора. Скорее всего, это крестьянская смекалка привела их к созданию русского народного фарфорового ремесла.

Рис. 126. Гончарный круг

Рис. 127. Горшок

Рис. 128. Кринка

Рис. 129. Корчага

Рис. 130. Двойнята

Рис. 131. Рукомой

Рис. 132. Чашка

Рис. 133. Латка

Рис. 134. Кубышка

Рис. 135. Глиняная свистулька

И наконец, гончарная глина требовалась для постройки печей: без печи изба – не изба, а только клеть. Нынче досужие литераторы всех мастей, от легкомысленных журналистов до беллетристов, чего только не понаписали о волшебниках-печниках и принадлежащем только им секрете печной кладки. Между тем строительство простой русской печи особого искусства не требовало, и никаких секретов в ней нет. К тому же наши современники не понимают, что это такое – русская печь. Многие уверены, что это печь с лежанкой. Нет, лежанка может быть у любой печи. Мне довелось дважды класть печи – свояченице и себе. И моя печь, поставленная еще в 1992 г., стоит себе, и греет большую избу на две половины (общая площадь – 40 квадратных метров). И варочная плита с топкой в ней есть, и лежанка. Но все же это – не русская печь.

Русская печь – печь с открытым огнем на поду под сводом. Веками в деревне ставились печи «по-черному», без дымохода. Были они глинобитными. В основании лежал срубленный из толстых брусьев опечек (опечье), на углах которого, упираясь в матицу, стояли один-два печных столба. Могли ставить и четыре столба: два временных. Между ними из досок строилась опалубка, в которой большими тяжелыми деревянными молотами сбивалась сырая глина, так, как она лежала в глинище. Сбив глину высотой примерно по пояс, на нее ставили полукруглую, на кружалах, опалубку будущего свода. Когда печь полностью сбивали, и она высыхала, опалубку, в том числе и внутреннюю, разбирали. Конечно, все это тоже нужно было знать и уметь. Так что, действительно, печи ставили мастера-печники.

Дым в такой печи выходил из устья прямо в избу, вытягиваясь в волоковое оконце в противоположной стене, или в деревянную трубу в потолке. А когда русские печи стали ставить из кирпича на глиняном растворе, в передней части, над шестком стали выводить кирпичную трубу, да еще и на чердаке клали горизонтальный кирпичный боров, чтобы вместе с дымом в прямую трубу не вытягивались искры и не подпалили соломенную, драночную или даже тесовую кровлю.

Совсем другое дело – обогревательная печь с внутренними дымоходами, вертикальными и горизонтальными. Такая печь могла быть выложена только из кирпича: сложную систему дымоходов в опалубке не выведешь. Особых секретов и здесь нет: нужно иметь лишь почерпнутые из школьных уроков физики представления о газодинамике (движении газов). Горячий дым из топки поднимается вверх, холодный дым опускается вниз, а неровности и углы в дымоходе ведут к турбулентности, завихрениям дыма, «застревающего» на этих неровностях. Так что печь следует класть вдумчиво, представляя, как пойдет по дымоходам дым, да тщательно выглаживать их, снимая излишки глины. А вот приготовление глины для раствора – действительно, искусство, поскольку и слишком «жирная», и слишком «тощая» (суглинок) глина при высыхании и нагревании будут трескаться, и кирпичи отделяться друг от друга трещинами, пропускающими дым.

Кроме глины, использовали и иное минеральное сырье – камень. В Устьсысольском уезде Вологодской губернии была некогда гора Брусяна, сложенная целиком из точильного камня. Крестьяне окрестных деревень всю эту гору срыли уже к концу XIX века: выделывали точильный камень и бруски для правки кос. При косьбе, особенно если трава подсохла да перестояла, жало косы быстро тупится: недаром говорят «Коси коса, пока роса». Постоянно приходится точить ее. Некогда в деревне для этого пользовались деревянной лопаткой, обмазанной смолой и густо присыпанной песком. Но точить такой лопаткой – время попусту тратить. Лучше, конечно, брусок из точильного камня. Вот на такие бруски и разобрали вологодские мужики целую гору. Зато всем обществом в середине XIX века они получали от этой работы до 6000 руб. ассигнациями в год.

Но камень в деревне нужен не только для того, чтобы направлять косы да точить топоры. Без камня не будет хлеба. Чтобы из твердого зерна получить мягкую муку, нужно зерно размолоть между жерновами на мельнице, сначала ободрав с него жесткую кожицу. Были в России мельницы водяные, были мельницы ветряные, были и ручные жернова чуть ли не в каждой избе. Многие тысячи водяных мельниц держали воду в многочисленных лесных и степных речках, тысячи ветряков махали крыльями. И всем им нужны были жернова из специального твердого жерновного камня: мягкий песчаник, например, будет сам смалываться при трении и в муке окажется песок. Но как ни тверд зернистый жерновной камень, а и он стирается со временем. Так что если мельниц были тысячи, то жерновов требовалось десятки тысяч, тем более что на каждый постав требуется пара жерновов, лежень и бегун, а были мельницы и на несколько поставов. Да еще были и крупорушки, обдиравшие шелуху с зерен для каш и дробившие их. Им тоже требовались жернова. А кроме того, почти в каждом крестьянском доме были ручные жернова: в дощатом ящике один на другом два толстых каменных «блина» диаметром сантиметров 35–40, и в верхнем в центре дыра для засыпания зерна, да с краю вдолблена деревянная вертикальная ручка: крути да крути верхний жернов, подсыпая зерно. Пользовались ручными жерновами, чтобы смолоть немного муки, расходный запас: на отдаленную мельницу не всегда было время повезти несколько мешков зерна, да и очереди там, а есть прямо сейчас хочется. Видимо, такие ручные жернова были повсеместны, если угол в избе или в сенях, где они стояли, так и назывался: жерновной. Правда, каменные жернова все же были дороговаты, и чаще пользовались двумя круглыми обрезками древесного ствола, вбивая в рабочие поверхности обломки старого чугунка.

Рис. 136. Мельничный жернов

Где была возможность, вытесывали цельные мельничные жернова. Но жернов – штука огромная. Толщина его доходит до 40 сантиметров, а диаметр – до полутора метров. Такие массивы камня выколоть трудно. Поэтому часто жернова делались из камней меньшего размера, составные из секторов и сегментов. Все это нужно было тщательно обтесать, подогнать друг к другу, а затем схватить мощными железными ободьями. Но это уже дело кузнеца. Кроме того, на рабочую поверхность жернова наносились неглубокие частые бороздки по особой системе, чтобы зерно обдиралось от кожистой оболочки, размалывалось на муку требуемого размера: сорт муки зависел от величины ее мельчайших зернышек, и насчитывалось в России пшеничной муки пять сортов, да еще ржаной шесть сортов. А затем мука под действием центробежной силы из-под быстро вращавшегося бегуна отбрасывалась к его периферии и высыпалась в лубяную обечайку, окружавшую постав. Все это, без всяких знаний геометрии и физики, делали простые крестьяне-каменотесы самым простым инструментом.

Выкалывали камень так же, как это делали еще в Древнем Египте. Хорошо заправленным и закаленным ломом долбили ряд дыр по определенной линии, загоняли в них деревянные клинья и поливали их водой: разбухшее дерево рвало камень. А затем, пользуясь зубилом и тяжелым молотком, обтесывали камень, придавая ему нужную форму.

Немало каменотесов расходилось и по крупным городам. Москву нередко называют белокаменной. На самом деле из белого камня-известняка, в изобилии залегающего в Подмосковье, клали только фундаменты; присмотревшись к старинным, конца XVIII – первой половины XIX века московским постройкам, можно заметить, что их цоколи сложены из известняковых квадров. Добывали этот камень в с. Мячково под Москвой, а то и в более отдаленных районах, крестьяне. И они же в Москве, Петербурге и других городах обтесывали тяжелыми молотками булыжники, мостили этой брусчаткой мостовые. И тротуары когда-то, и даже не так давно, мостились небольшими плитами-панелями, вытесанными из песчаника. Работа это была тяжелая и не слишком прибыльная: каменотес в Петербурге в середине XIX века получал на своих харчах 15–20 рублей серебром, а чистый его заработок, учитывая расходы на квартиру и пропитание, был гораздо меньше. Ломка каменной плиты, т. н. плиточный промысел, была особенно распространена в Путиловской волости Шлиссельбургского уезда. Это был промысел отчасти местный (колка плиты, обтеска и вывоз), отчасти отхожий. Наиболее тяжелой частью работы была ломка. Инструментом служили кирка, лом, кулак (двухпудовая кувалда) и клин. Плиточным промыслом было занято до 1500 человек, а производство достигало 300 тысяч рублей в год. В Путиловской, а также Рябовской и Ивановской волостях на болотах копали булыжник для мощения улиц. Булыжник также добывали со дна Ладожского озера железными крючьями с глубины 1–2 саженей. За кубическую сажень булыжника получали 5 рублей.

В Приуралье еще существовала кустарная обработка минералов – гранение и шлифование поделочных, полудрагоценных и драгоценных камней, резьба по мрамору, селениту, змеевику и серпентину. Наверное, многим доводилось читать сказы Бажова о мастере Даниле и хозяйке Медной горы. Он работал с дорогим поделочным камнем – малахитом. Когда-то мастера-гранильщики работали в Императорских Петергофской и Екатеринбургской гранильных мастерских – выделывали вазы для царских дворцов, письменные приборы и массу разных мелочей, от гербовых печаток, которыми припечатывали письма, оттискивая на разогретом сургуче родовой герб. Принадлежали эти фабрики Удельному ведомству, содержавшему Императорскую Фамилию и царские дворцы. После отмены крепостного права, в том числе и освобождения удельных крестьян от власти гранильной мастерской в Екатеринбурге и ее отделения в Мраморском заводе, обработка цветных камней получила характер ремесленного производства. Камни добывались старателями на золотых приисках Екатеринбургского и Верхотурского уездов, а в виде крестьянского промысла – на Мурзинских месторождениях, знаменитой на Урале Мурзинке. Среди старых, рассыпавшихся гор неглубоко, выходя даже на поверхность, залегали минеральные жилы. Через торговцев камни попадали к кустарям, которые прямо у себя в избе, пользуясь простыми инструментами, резали печатки, точили вазочки и полировали детали письменных приборов из малахита, орлеца, яшм, мраморов, а то и из благородного лазурита.

Работа эта была очень трудоемкой, и хотя изделия получались недешевыми, на круг заработок резчика-гранильщика был очень невелик. Тем более что мастера не сами продавали свои изделия, а сдавали их скупщикам, у которых вечно были в долгу за взятые вперед хлеб, соль и другие продукты и товары. И еще уходили деньги на содержание «вертела» – рабочего, вращавшего наждачные камни и войлочные круги, на которых гранили и полировали камень сами гранильщики.

Примечательным местом приложения рабочих крестьянских рук была золотопромышленность. Залежи золота в России были открыты только в 1724 году на Урале, а добыча его началась лишь в 1752 году и до 1812 года была казенной монополией. В этом году добычу золота разрешили горнозаводчикам Урала, в 1826 году купцам было дозволено искать золото в Вятской и Тобольской губерниях (правительство не считало нужным открывать сразу все золотоносные провинции), и несколько позже начались поиски золота по всей Сибири. Положение 1838 года разрешило добывать золото только потомственным и личным дворянам, почетным гражданам и купцам 1‑й гильдии, и то не на всех территориях Сибири. И только с 1870 года добыча золота была разрешена всем, кроме служащих Министерства государственных имуществ по горному ведомству, чинов полиции, судебного и горного ведомств и административным служащим в сибирских учреждениях, их женам и неотделенным детям – во избежание злоупотреблений. А с 1877 года казна отказалась от золотодобычи, и она стала только частной. Нужно было лишь получить разрешение от горного ведомства и уведомить полицию.

Так что золотой промысел в России был делом новым. Добыча золота из рудных месторождений на рудниках, требовавшая больших затрат, была почти не развита. Мыли рассыпное, шлиховое золото. А для этого требовался железный лоток (можно было обойтись и жестяным тазом), лопата, топор, несколько досок и пригоршня гвоздей для изготовления «проходнушки». Казалось бы, старатели, мывшие в лотках золото по уральским и сибирским речкам, могли получать большие деньги. Но… старательство – очень затягивающее занятие, и «старались», т. е. мыли золото, азартные люди, иногда в прямом смысле слова, слегка свихнувшиеся на этом деле. В одиночку, как зверь, ободранный и полуголодный, неделями и месяцами бродил старатель по горам и диким дебрям, по приметам отыскивая золотую жилу и пробуя мыть золотой песок в горных ручьях. А намыв и продав скупщику добычу, тут же проматывал ее по кабакам, поил встречного и поперечного, расшвыривая деньги; большим шиком среди старателей было, выйдя из тайги, обмотать ноги в лаптях вместо изодранных холщовых онуч… несколькими аршинами дорого бархата, да так, чтобы концы тянулись по грязи. Знай-де наших!.. Огромное терпение требовалось старателю и страшные лишения переживал он, пока старался, и снимал он накопившееся нервное напряжение единственно известным и доступным ему способом.

А результат трудов был, в общем, ничтожным. Хотя горная подать сначала колебалась, в зависимости от местности, от 5 до 15 % стоимости добытого золота, с 1882 года – от 3 до 10 %, причем с малых количеств (1–2 пуда) она совсем не взималась, процедура его сдачи государству и получения т. н. горной ассигновки, т. е. платы за сданное золото, была очень сложной. Поэтому мелкие старатели-одиночки были вынуждены продавать его скупщикам или крупным золотопромышленникам, которые и получали за него львиную долю стоимости (казна принимала его по цене 3 рубля 67 копеек с тысячными долями за золотник); к тому же пропившийся догола старатель, уходя с лотком, брал у скупщика хлеб, соль, другие продукты в долг. И, хотя с 1881 года ежегодная добыча составляла более 2000 пудов (в 1892 году – 2625 пудов, в т. ч. в Пермской губ. – 454 пуда 24 фунта, в Оренбургской – 299 пудов 4 фунта, в Уфимской – 17 фунтов), сколько золота добыли старатели-одиночки и что они за него получили – неизвестно. Но надо полагать – немного.

Так знакомую нам соль именно варили, точнее, вываривали из природных соляных рассолов в заведениях, которые так и назвались – соляными варницами. Ведь поваренная соль в России употребляется самосадочная (в соленых озерах возле Астрахани и в Крыму), каменная, из соляных шахт, и выварочная, из подземных рассолов. В 1890‑х годах самосадочной соли добыли 800 тысяч тонн, каменной – 371 тысяч тонн и выварочной – 392 тысяч тонн, т. е. примерно ¼ всей соли. И занимались этим именно крестьяне – как для собственных нужд, так и для хозяев, на продажу. Соль ведь до конца XIX века облагалась косвенным налогом, акцизом, и была очень дорогой. У И. С. Тургенева есть рассказ о том, как барыня зашла к старухе, у которой умер единственный сын. Сидит старуха за столом, щи из горшка хлебает, а у самой слезы по щекам катятся. Натурально, барыня возмутилась бессердечию старухи. А та ей резонно отвечает: «Так ведь щи-то соленые, не пропадать же им». А другой писатель рассказал притчу: мужик предлагает бабе взять на воспитание девочку-сиротку. «Да у нас своих семеро по лавкам, на соль денег не хватает», – говорит баба. – «А мы их так… несолеными…»

Недаром крупнейшие владельцы соляных труб купцы Строгановы смогли и Сибирью царю поклониться (это они снарядили ватагу Ермака), и царям деньги взаймы давали, и баронами стали, а потом и графский титул получили. Соль в России была – чистые деньги.

На мужицкое (и купеческое) счастье самородные соляные рассолы как раз там в России находятся, где для земледелия ни климат, ни земли не годятся, – на Русском Севере. Там у крестьян от земледельческих работ много свободного времени оставалось на разные промыслы. Там у нас и город Устьсысольск есть, и Сольвычегодск, и просто всякие Усолья. Там копали глубокие узкие колодцы, и по деревянным трубам самотеком или с помощью простейших насосов поступал наверх рассол. Оставалось только разлить его тонким слоем по чренам, большим железным сковородам, и выпаривать, пока на дне не оставался тонкий слой соли. Ну, так уж просто… Рассказывать нечего. Только вот еще с XVII века работа на соляных варницах входила в число тяжелейших каторжных работ. Русский бытописатель С. В. Максимов дал краткое описание соляной каторги в Сибири. Воспользуемся им. «Солеваренная каторга была вся тяжелая. Тяжела была больше всего для организма… Прежде, когда гнали человеческою силою рассол из соляных источников по желобам и поднимали бадьями в бунфы посредством насосов – солеваренная каторга была настоящая, тяжелее и мрачнее всех. Ссыльные качали насосы на высоких каланчах иногда при 30 градусах морозу… Насосы были первобытной формы, как на простых барках, однако требовали при каждом движении силы и поклона телом почти до земли. Рассол должен был пробегать по желобам беспрерывно; платье на рабочих сначала мокло от брызг, потом замерзало. Рабочий, отбыв всю свою смену, все стоя на ногах, действительно побывал на каторге. Тяжелая качалка так утомляла людей, что они часто падали на месте без памяти от крайнего истощения <…> Жар, который скопляется в том сарае, где варится соль в громадном чане или сковороде, становится во время горячих и спешных работ до того тяжелым и невыносимым, что арестанты принуждены скидывать с себя все платье и работать голыми до обильного пота. Но и при этих условиях духота и жар до того неодолимы, что каждый рабочий обязан выбегать из варницы в бревенчатую холодную пристройку, плохо мошоную и без печки, где, таким образом, ожидает мокрое и потное тело рабочего свежий, морозный, уличной температуры воздух. Многие варницы от неправильного устройства пролетов накопляли такой дым, что рабочие, для направления огня, не могли и по земле ползать. В ветреное время они задыхались, на лучший конец добивались безвременного страдания и боли глаз, до потери аппетита. Малейший порез какого-нибудь члена, при разъедающих соляных парах варницы, производил опасные жгучие раны. Присоединяя к ним неизбежную простуду, при быстрой и крайней перемене температур, мы встречаем тот положительный факт, что редкий рабочий выдерживал больше двух месяцев…» Так это каторга. Для преступников. И не мелких, а серьезных – для убийц и грабителей. А вологодские да архангельские мужики сами шли на такую работу. По 100 с лишним человек трудилось в Тотемском уезде Вологодской губернии на трех солеваренных заводах, а всего здесь на солеварнях работало до 8300 человек.

Кто не верит в эти ужасы, пусть расцарапает себе пальчик и на денек опустит его в крепкий рассол. Ну да мужику ничто – у него кожа дубленая.

Помимо работы на соляных варницах, крестьяне северных губерний добывали соль для собственного употребления, конечно, незаконно, тайно: слишком дорога была соль. Вокруг соляных варниц попросту копали пропитанную солью землю, дома растворяли ее в воде, отмученную воду сливали и выпаривали соль на сковородах. Конечно, соли получалось немного, она была грязная, в пищу людям не годилась, но для домашнего скота была вполне пригодной. А ведь корове худо-бедно горсть соли на ведро пойла сыпануть нужно. Это же за год сколько ее, покупной, сойдет, на какую копейку? А так, пусть весь в саже да копоти ходишь, а барышок небольшой в хозяйство идет.

И еще одно минеральное сырье было в ходу. Болотные железные руды. На старых болотах можно заметить, что вода между кочками покрыта как бы легкой пленкой ржавчины. Это миллионы микроорганизмов вырабатывают железо. Железа вообще в природе много, например, в яблоках. За миллионы лет на месте бывших болот, совсем неглубоко под землей, образовались залежи таких болотных руд, созданных этими микроорганизмами. Кое-где на речных перекатах куски такой руды, напоминающие бурые ошметки, можно даже найти среди обкатанных голышей. На залежах этих руд, среди лесов, дававших топливо для домниц и сыродутных горнов, на речках, дававших энергию для водяных колес, возникали маленькие заводики, плавившие эти руды. Но это был промысел уже не крестьянский, хотя и работали на добыче руд и выжиге угля и даже у самих домниц, конечно, крестьяне. Все же это заводская, а не кустарная промышленность. Но… с петровских времен этих рабочих все равно называли крестьянами: приписанных к казенным заводам – приписными, а купленных к частным заводам – посессионными. Да они в свободное от регламентированных работ время и занимались земледелием, как обычные крестьяне.

А вот уже с выплавленным железом кустари работали. Прежде всего, это были деревенские кузнецы. В деревне без кузницы жить невозможно: сварить сломанный серп и насечь на нем мельчайшие зубчики, наварить жало на стершуюся косу, сковать топор, нож, кочергу или ухват, лемех для сохи, косули или деревянного плуга, лопаточку-полицу для сохи или нож-резак для косули или плуга, гвозди и петли для строительства, а главное, подковать лошадь – все это дело деревенского кузнеца, который, однако, и землю пахал, как обычный крестьянин, и сено косил. Лошадь ковать необходимо: на твердой каменистой дороге, а особенно зимой на слежавшемся, плотно убитом снегу да на льду постоянно отрастающие, подобно нашим ногтям, конские копыта разобьются, и лошадь очень серьезно заболеет: в трещины на копыте будет забиваться грязь, начнется воспалительный процесс, болезнь, которую называли мокрецом, или подседом (лошадь на ходу «подседала» на больную ногу). Если вовремя не принять мер, лошадь может и околеть от мокреца, а ведь она – главная кормилица в деревне. А летом для работы на мягкой пашне лошадь можно было расковать, чтобы она отдохнула от тяжелых подков. Так, как мы снимаем надоевшую обувь.

Так что деревенский кузнец, в отличие от городского узкого специалиста-замочника, ножевщика, косника, серпейщика, был настоящим универсалом. Он не только был кузнецом, но и слесарем, и мог починить дверной или ружейный замок, если понадобится, оковать железом сундук или укладку для денег, да все мог сделать. Нередко деревенские кузнецы даже зубы у страдающих зубной болью дергали – для этого у них был широкий набор клещей.

Деревенская кузница донельзя проста. Небольшой сруб со слегка заваленными внутрь стенами и с плоской крышей из накатника, засыпанной землей: если в кузнице от открытого огня на горне случится пожар, стены и крыша упадут внутрь, и земляная засыпка загасит огонь. В центре глубоко вкопан в землю мощный стул, обрубок древесного ствола, к которому прочно прибита тяжелая стальная наковальня. Наковальни были разной формы: двурогие, однорогие и безрогие. Обычна наковальня однорогая: с одного ее конца конусовидный рог для круглых поковок, с другого – утоньшающийся плоский хвостовик. В нем несколько отверстий: для пробивки дыр в поковке, для установки подсобного инструмента, например малой наковаленки-шперака. Поблизости от наковальни, в углу, – кузнечный горн. Он выложен из кирпича в виде невысокой тумбы, в которой проделаны два горизонтальных хода для воздуха, соединяющихся в один вертикальный. Этот ход, фурма, выходит на поверхность горна, закрытую неглубокой чугунной коробкой. В ней и разжигал кузнец древесный уголь, на котором разогревал добела металл. Чтобы жар был сильнее, в горизонтальные фурмы постоянно подавался воздух из пары кожаных мехов. Мех представлял собой две толстые дощатые миндалевидные пластины, схваченные стальными полосами. Они окружались обечайкой из толстой кожи таким образом, чтобы в широкой части пластины расходились в стороны, а в узкой образовывали сопло с кожаным лепестком-клапаном. Употреблялась пара мехов, чтобы дутье было постоянным: пока один мех, раскрываясь, набирает воздух, другой, сжимаясь, подает его в фурму. Мехи системой проволочных тяг и петель прикреплялись к крыше, и «поддувало», рабочий, обычно подросток, качал их руками и ногами.

Рис. 137. Горн

Рис. 138. Мех

Рис. 139. Наковальня

Разогрев поковку, кузнец клещами нужной конфигурации (у клещей были губки разной формы) брал ее и клал на плоскую личину наковальни. А затем начиналась работа. Кузнецы разделялись на безруких, одноруких и двуруких. Нет, рук-то у них, как у всех людей, было по две. А вот подручных могло быть два, мог быть один молотобоец, а могло и не быть помощников, так что кузнец сам все делал в одиночку – это и был безрукий кузнец. Если молотобойцы были, то сам кузнец тяжелым молотком-ручником лишь руководил ковкой: частая дробь по наковальне означала начало работы (из-за шума мехов и стука и лязга в кузнице голос можно было и не услышать), ударами ручника по поковке кузнец указывал, по какому месту, в каком направлении и сколько ударов нанести тяжелой кувалдой, а положив ручник на наковальню, показывал, что работа окончена. А уж молотобоец с маху, не раздумывая, бил по поковке.

В другом углу кузницы стояла большая кадка с водой, в которой охлаждали или закаливали поковки. Еще один угол был занят мешками с углем, а в четвертом лежал разный железный хлам для будущих поковок. На полках в строгом порядке был разложен многочисленный инструмент: при работе с горячим металлом некогда рыться в груде, выбирая нужный. А напротив широких двухстворчатых ворот стоял станок для ковки лошадей.

Станок этот представлял собой четыре толстых столба, глубоко вкопанных в землю. Расстояние между ними было такое, чтобы как раз встала лошадь. В столбах были продолблены гнезда для толстых брусьев, которыми лошадь и запиралась в станке. Впрочем, хороший кузнец мог подковать лошадь, только привязав ее к столбу и держа копыто у себя на коленях. Сковав подкову примерно по размеру и форме копыта (у лошадей копыта разные, как разной формы и размера пальцы у людей; копыто ведь, собственно, и есть сросшиеся два пальца), кузнец сдирал старую подкову и острым ножом срезал отросший роговой покров копыта и ороговевшую кожу. Затем нагретую подкову он прикладывал к копыту и, если надо, подгонял подкову точно по форме копыта. Нагретый металл обугливал те части копыта, которые слишком выступали, и грубым рашпилем кузнец опиливал копыто, чтобы подкова очень плотно прилегала к нему: если подкова будет хлябать, она намнет лошади копыто и та захромает. А затем ручником кузнец прогонял через край копыта и отверстия в подкове плоские подковные гвозди-ухнали, напоминающие очень остроугольный треугольник. Широким концом ухналь входил в гвоздевую дорожку на нижней части подковы, и там его кончик загибался, а острый выходил на поверхности копыта над подковой. Излишек откусывался клещами, и кончик ухналя из мягкого железа загибался на копыте легкими ударами ручника. Вот все и готово.

Смотреть на работу деревенского кузнеца можно было часами: чистое удовольствие (сам в детстве часами простаивал в кузнице). Но было впечатление, что и самому кузнецу, да при праздных зрителях, умелая работа тоже удовольствие доставляла.

Подкова – вещь непростая. Она плоская, но спереди у нее есть два низеньких тонких выступа: один служит шипом, врезающимся в землю, когда лошадь идет, а другой прикрывает копыто от случайных ударов о камень. На концах ветвей подковы два невысоких шипа, чтобы лошадь не скользила на льду или плотной почве. А если надо, то выковывались или вворачивались в подкову дополнительные шипы по сторонам подковы. Да и сама ковка не так проста, как ее описание. Если подкова будет хлябать, как уже говорилось, лошадь захромает и потребуется ее перековывать. Подкова должна точно повторять форму копыта: если она будет хоть на несколько миллиметров уже, лошадь намнет ею копыто, а если подкова будет хотя бы на миллиметр-два выступать за очертания копыта, лошадь будет засекаться, то есть разбивать себе бабки, щиколотки ног. Так что ковка – работа вроде бы и грубая, но требующая ювелирной точности. Ну а если ухналь у неумелого кузнеца пройдет не через роговую часть копыта, а заденет и мякоть, то лошадь начнет хромать, подкову нужно будет снять и дать время лошади залечить ранку. В общем, это дело большого мастера – ковка лошадей. Но тысячи и тысячи деревенских кузнецов ежедневно выполняли эту работу по всей крестьянской России.

Однако ковка лошадей и другие деревенские кузнечные работы, пожалуй, не самый главный железоделательный промысел. А может быть, совсем не промысел – так, домашнее занятие. На первом месте в сфере обработки железа стоял гвоздарный промысел – ковка гвоздей. Например, в Озерной области им занимались в т. н. Уломском районе Новгородской губернии, включавшем большинство волостей Череповецкого, а также отчасти соседних Устюжского и Белозерского уездов. Уломские гвозди известны были еще в XV веке, при Иване III. В 70‑х годах XIX века здесь одних только гвоздей ковали до 600 тысяч пудов на 3 миллиона рублей. Но с внедрением на рубеже XIX – ХХ веков механического изготовления гвоздей из проволоки машинный гвоздь стал убивать промысел. Тем не менее в начале ХХ века здесь промыслом занимались еще около 10 тысяч гвоздарей, выковывавших следующие сорта: однотес, двутес, троетес (все строевые), брусковый, сапожный. В 1910‑х годах в основном уже ковали лодочный, подковный и сапожный гвозди, а также закрепы для рам, скобы судовые и строительные, боронные зубья, подковы, разные крюки и пр. Все же производство равнялось примерно 1,5 миллиона рублей.

Обработка металла едва ли не более, нежели в других отраслях, находилась в руках скупщиков, называвшихся расковщиками. В описанном выше Уломе их было в 1910 году более 20 человек. Они скупали в промышленном Петербурге железный лом, «бутор», копеек по 40–50 за пуд. Мелкие скупщики раздавали кузнецам около 5–6 тысяч пудов железа, крупные – до 40 тысяч. Расчет шел только в феврале и апреле, а в остальное время кузнец сидел без денег и был вынужден брать у кулака-хозяина все нужное в долг. А цены в лавке скупщика, естественно, были выше, чем на рынке: на сахаре переплачивали 4 копейки за фунт, на пшене 20 копеек за пуд и пр. В сезон с октября по апрель (около 140 рабочих дней) при 15‑часовом рабочем дне кузнец с молотобойцем расковывали около 280 пудов железа, принадлежавшего расковщику; 35 пудов уходило на угар металла, и гвоздя получалось 245 пудов. С пуда гвоздя кузнец получал 75 копеек, так что валовой заработок составлял 163 рубля 75 копеек. Из этой суммы за сгоревшее железо скупщику шел 31 рубль 50 копеек, причем расковщик считал железо не по 50 копеек, за которые покупал, а по 90 копеек за пуд. Молотобойцу шло 36 рублей 75 копеек, расход на уголь составлял 49 рублей. Так что чистый заработок гвоздаря за сезон составлял 66–67 рублей, т. е. по 47 копеек в день за каторжный труд. Но и эти деньги он получал товаром. Зато чистый заработок расковщика составлял от 42 до 90 % на затраченный капитал. В Поволжье гвоздарное производство было сосредоточено в Тверской и Нижегородской губерниях, в Тверском, Весьегонском, Семеновском, Балахнинском, Горбатовском, Нижегородском, Арзамасском и Княгининском уездах. Здесь гвоздарным производством было занято не менее 5500 человек. Но и здесь промысел в начале ХХ века падал из-за конкуренции машинного гвоздя и дороговизны топлива.

Вообще же узкая специализация какого-либо района в обработке металла была редкостью. По Петербургскому шоссе, в Нижегородской и Тверской губерниях существовала выработка т. н. валдайских колокольчиков и бубенцов для конской упряжи. В деревне Улкан Олонецкого уезда изготовлялись прекрасные экипажи, причем мастер одновременно был столяром, кузнецом, слесарем и маляром, что случалось крайне редко: обычно имело место разделение труда. В Повенецком уезде с незапамятных времен существовало изготовление охотничьих винтовок. В Ямбургском уезде Петербургской губернии кустари-кузнецы делали железные плуги, продававшиеся по 6–12 рублей. Вообще, в Озерном крае с его значительными запасами железных руд металлообработка была довольно развита: в Лужском уезде в начале ХХ века было около 200 кузнецов и промыслом занимались 300 дворов, в общей сложности зарабатывавших 20 тысяч рублей, в Гдовском уезде 250 кузнецов также зарабатывали в год до 20 тысяч рублей.

Естественно, широко был развит кузнечно-слесарный промысел в Уральском районе, в основном в Вятской и Пермской губерниях. Кустари делились на кузнецов, работавших на огне, холодных кузнецов, занимавшихся кузнечно-клепальным промыслом, слесарей, медников и литейщиков. В 1893 году в Вятской губернии металлообработчиков было 9378 душ, причем 82,5 % приходилось на кузнецов, работавших на огне. В 1910 году их насчитывали уже более 14 тысяч, причем кузнецов – 88 %. В Пермской губернии обработкой металла было занято около 5000 человек, причем более половины – кузнецов, работающих на горне. Они изготовляли изделия, необходимые главным образом в крестьянском хозяйстве: лемехи, топоры, косы, серпы, гвозди, вилы, лопаты, ножи и т. д. Много кустарей занимались оковкой колес, тележных ходов и приготовлением железных частей для сельхозмашин. Большинство изделий сбывалось на местных рынках, но топоры, косы, серпы и гвозди вывозились не только в соседние губернии, но и в Сибирь. В медно-литейном промысле лили колокольчики, шаркунцы (бубенцы), оконные задвижки и наборы для сбруи. В незначительном числе были мастера, изготовлявшие самовары, кастрюли, ковши. Самовары на Урале начали делать в конце XIX – начале ХХ века, и ввиду меньшей рыночной стоимости они успешно конкурировали с привозными тульскими. Чугунное литье встречалось в небольшом количестве, ограничиваясь литьем винтов для маслобоек, деталей к молотилкам и веялкам и пр. В Вятской губернии литейный промысел был сосредоточен в Чепецкой волости. В селе Истобенском Орловского уезда в огромном количестве делали из проволоки рыболовные крючки, шедшие на Волгу, Северную Двину и в Сибирь. Слесаря были сосредоточены в Яранском, Слободском, Вятском и Сарапульском уездах, холодные кузнецы, или клепальщики, – в Вятском, Слободском и Яранском уездах. Медно-литейный промысел встречался в Яранском, Слободском и Вятском уездах.

В Поволжье кузнечный промысел, заключавшийся главным образом в оковке экипажей и приготовлении принадлежностей для окон и дверей, а также ухватов, топоров и пр., был сосредоточен в Кощековской и Алатской волостях Казанского уезда. Центром было с. Чебакса, где кузнецов-домохозяев в начале ХХ века насчитывалось более 80, а с семейными работниками – до 200 человек. Все они зависели от владельцев экипажных заведений и хозяев железных лавок. Железо ставилось кустарям на 30–50 % выше рыночной цены, и угар металла шел за счет кузнеца. Чистый доход кузницы составлял от 100 до 250 рублей в год, более состоятельные владельцы рессорных кузниц получали до 600 рублей. В Козьмодемьянском уезде выделывали топоры, заступы и лопаты, в Мамадышском зубрили серпы, делали сошники, топоры, веялки (с. Тавели), ножи и ножницы (д. Старая Уча и Нижняя Русь), в д. Крюк ежегодно выделывали из проволоки до 50 тысяч крючков и петель к платью и до 500 аршин цепочек. В Тетюшском, Чистопольском и Спасском уездах (с. Бездна) делали веялки, плуги и сошники, в Царевококшайском уезде – косули (усовершенствованная соха). Производство сельскохозяйственных орудий шло также в Симбирской, а более всего в Саратовской губерниях, где центром производства была колония Лесной Карамыш; здесь было занято до 125 человек, производивших до 770 веялок на сумму свыше 25 000 рублей в год. Производство сельскохозяйственных орудий и машин на рубеже XIX – ХХ веков появилось и в других районах. В 1899 году на первом месте была Вятская губерния (305 мастерских), затем шла Пермская (171 мастерская), на третьем месте была Ярославская: здесь было 126 мастерских; 86 мастерских было в Костромской губернии, 27 в Московской, 20 в Тверской, пять в Нижегородской. Изготовлялись почти все орудия и машины, а главным образом плуги, бороны и веялки; затем шли молотилки, зерносушилки, сортировки. Много сельскохозяйственных машин и орудий делалось в Рязанской губернии, особенно в Сапожковском уезде, в 18 селениях, и в четырех селениях Ряжского уезда. По заказам изготовлялись полные комплекты частей для картофельно-крахмальных заводов, маслобоек и т. д. В общем, здесь производилось до 70 тысяч пудов чугунного литья, от 80 до 100 тысяч аршин металлической ленты для шерсточесалок и пр. С сентября 1910 по июнь 1911 года здесь было выпущено 10 227 машин, из них почти 60 % составили молотилки, на общую сумму 1 476 220 рублей.

В Нижегородской губернии хорошо был известен Павловский кустарный район по выработке изделий из железа; он обращал на себя внимание и описан В. Г. Короленко и другими писателями. В Ардатовском уезде были мощные залежи руд, что и привело к развитию промысла. Особенно был развит кузнечно-слесарный промысел: изготовление ножей, ножниц (с. Ворсма), замков (с. Павлово). Огромное село Павлово Горбатовского уезда было центром производства, известного с XVII века. Здесь было около 19 тысяч населения, и все оно жило с промысла; кроме того, в уезде 119 селений занимались слесарным ремеслом, причем из них половина вообще не обрабатывала землю. До середины XIX века производство было исключительно кустарным, затем стали появляться фабрики, и в начале ХХ века их было три: Завьялова, Вырыпаева и Кондратова. Но на фабриках вырабатывалась только часть павловских изделий, а в основном шла скупка у кустарей, на изделия которых ставилось фабричное клеймо: всего здесь выпускалось изделий более чем на 3 миллионов рублей, из них только 2/5 проходило через фабрики, а остальное шло от кустарей через рынок или к скупщикам.

Обработка металла широко была развита в промышленной Московской губернии. На первом месте здесь был Звенигородский уезд (Ивано-Шныревская, Перхушковская и Ягуновская волости), но не отставали от него Подольский, Рузский, Серпуховской, Верейский и Клинский уезды. В 1880‑х годах кузнечно-слесарным ремеслом в губернии занималось свыше сотни мастерских, среди которых не более 20 были более или менее крупными; но и в них количество работников не превышало пяти человек. А почти половина мастеров обходилась без наемных рабочих. Мастерские выпускали металлическую посуду, замки и фонари, винты и петли. В Солнечногорской волости Клинского уезда плели из проволоки грохоты для веялок, в Капынинской волости Верейского уезда ковали гвозди, в Рудненской производили наборы для конской сбруи, в Троицкой Московского уезда ковали заготавливали подносы для Жостовского лакового промысла.

Во второй половине XIX века в Московской губернии, а именно в Дмитровском уезде началось кустарное изготовление жестяной игрушки. Первоначально ее производили в крупных городах – Риге, Петербурге, Москве, – в основном копируя привозные немецкие игрушки. Рост спроса заставил заинтересоваться такой игрушкой и деревню. Предполагается, что начало промысла связано с именем крепостного крестьянина Петра Талаева, ранее занимавшегося в одной из московских мастерских изготовлением каретных фонарей, и приходится на 40–50‑е годы. Обосновавшись в деревне Астрецово, мастер вместе с сыновьями наладил домашнее производство жестяной игрушки. В 1870‑х годах продукция Талаевых была уже достаточно известна, мастерская расширилась и начала скупку изделий и деталей для них у маленьких семейных мастерских. К концу столетия работало уже около 100 таких мастерских, преимущественно в деревнях Вороново, Елизаветино, Починки, Подолино и Яковлево. Дмитровские игрушечники были связаны с сергиево-посадским рынком игрушки. Отчасти это диктовало ассортимент изделий. Производились трубы и рожки со свистком, копилки, музыкальные шкатулки, кукольная посуда, ветряные мельницы. А в начале ХХ века мастерская Талаевых, превратившаяся в фирму (в специально построенной двухэтажной мастерской, снабженной средствами механизации, работало около 20 человек), начала выпускать игрушечные пароходы, паровозы, заводные автомобили, трамваи и даже аэропланы.

В Московском промысловом районе существовал Гуслицкий кустарный район в Богородском и Бронницком уездах и в соседних уездах Рязанской и Владимирской губерний. В Московской губернии на Гуслицкий район приходилось около 50 селений. Он, прежде всего, был известен выработкой топоров, сосредоточенной в Запопорской и Дороховской волостях. Особенно славились топоры беливские (с. Белив Запопорской волости). В 1882 году беливский топорник Е. Батулин даже получил на Всероссийской выставке в Москве серебряную медаль. Промысел был известен с XVII века. В начале XVIII века в Гуслицах выработкой топоров было уже занято до 1250 мастеров при 500 горнах, большая часть которых приходилась на Белив и Понарино, где производством занимались в каждом дворе. В течение рабочего дня, с 4 часов утра до 8 часов вечера, в одном горне при двух рабочих изготовлялось 10 топоров.

В Гуслицах, или Загарье, преимущественно в Новинской волости Богородского уезда, получило развитие и меднолитейное производство, известное с XVIII века. В значительной мере это было связано с событиями Отечественной войны 1812 г.: для возобновления порушенных храмов потребовалось много церковной утвари. Наряду с ней развернулось производство для нужд армии: мундирных пуговиц, эфесов для холодного оружия. Во второй половине столетия меднолитейное и кузнечное производство стало распространяться и на другие уезды – Ягунинскую волость Звенигородского уезда, селения Рузского, Московского, Клинского уездов. Немалое место в этом производстве стали занимать и маленькие литые медные и латунные иконы и кресты. Связано это с общей либерализацией жизни в стране после смерти Николая I, в том числе с прекращением гонений на старообрядцев, которых было очень много в Гуслицком районе. Ведь формы, в которых отливались эти иконы и кресты, могли использоваться десятилетиями, если не веками, и сохраняли те черты, которые появились еще в «дониконианской» Руси. Да и сами эти вещи сохранялись по домам очень долго. Старинные изделия отличаются от новых: литье было примитивным, без «прибылей», компенсировавших усадку металла при остывании (они потом отрезались), так что на «заднике» у них была большая раковина, углубление. Но и новых, «никонианских» икон, складней и крестов, производилось немало. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов солдатам выдавались складни, на створках которых изображалось несколько небольших иконок: двунадесятых праздников, избранных святых и т. д. Так что практически каждый солдат перед боем мог помолиться «своему» святому, именем которого был наречен. Такие изделия бывали и чистого металла, и покрытые эмалью, обычно голубовато-зеленоватого оттенка, и с чеканкой и гравировкой. Литые кресты (старообрядцы прибивали их над воротами или над дверями своих домов и даже надворных хозяйственных построек) были с распятием, простые восьмиконечные или сложной формы, с предстоящими персонажами. Требовалось много и наперсных крестов для многочисленного духовенства. Такое производство существовало и в других губерниях, например в Ярославской и Вологодской.

Кузнечный промысел был распространен в Ярославской губернии, в Ярославском и Ростовском уездах. В Ярославском уезде в начале ХХ века насчитывалось свыше 1300 кузнецов и слесарей, особенно в Бурмакинской волости, где их было не менее 800 человек, занятых в основном приготовлением конской сбруи: удил, мундштуков, трензелей, стремян и пр. Ценность производимых в Ярославском уезде изделий составляла почти 1 миллион рублей.

Нельзя не упомянуть о самоварном промысле в Туле и окрестных селениях. Тульские самоварные фабрики в основном занимались сборкой самоваров из деталей, полученных от кустарей. Имело место разделение труда по селениям. Но в д. Ильино Александровского уезда самовары делали целиком, даже из своего материала, продавая скупщикам по 2 рубля 20 копеек за штуку. По деревням изготовлялись также замки, дверные петли, печные приборы, цепи и пр. Тульский промысел отличался также массовым изготовлением ювелирных изделий из «самоварного золота» – обрезков латуни, томпака и мельхиора; в литературе XIX века они так и назывались «тульскими» (например, «тульские кольца» у одного из героев «Записок охотника» И. С. Тургенева, «булавка с тульским пистолетом» у одного из персонажей «Мертвых душ» Н. В. Гоголя) как символ дешевого щегольства.

Дешевые галантерейные и ювелирные изделия производились кустарями во многих районах: в народе росло их потребление. В Московской губернии, в Колесцовской волости Клинского уезда делались медные цепочки, а в Борщевской волости – оправы для очков. Широкое развитие производство дешевой «ювелирки» получило в Звенигородском уезде, в Ягунинской, Перхушковской и Петровской волостях, где производились галантерейные крючки, сережки, кольца. В некоторых селениях Звенигородского, а также Бронницкого, Подольского и Верейского уездов работали не только с медью, но и с серебром и даже золотом. В Софьинской волости Бронницкого уезда кустари делали серебряные портсигары, табакерки, пудреницы, золотые цепочки. В Перхушковской волости Звенигородского уезда и в Кленовской волости Подольского уезда шло производство золотых колец, серег, браслетов и серебряных лампад, а в селе Кубинка началось изготовление недорогих золотых и серебряных корпусов к карманным часам.

Ювелирный промысел существовал также в Казанской губернии в Лаишевском уезде (в Рыбьей Слободе) и Козьмодемьянском уезде в деревнях Чалымкиной и Анатыше. Изготовляли кольца, перстни, серьги, броши, подвески, браслеты, ожерелья, цепи, пояса, пряжки, пуговицы, булавки для шляпок, подстаканники, пудреницы, портсигары, салфеточные кольца, разрезальные ножи для книг, нательные кресты и пр., а также украшения для конской сбруи. Занятие это было очень давнее, работа сезонная, при значительном участии женщин и подростков, и выполнялась исключительно в избе. Мастера разделялись на ювелиров, сканщиков, чеканщиков и литейщиков. В Рыбьей Слободе ювелирно-чеканным промыслом занималось 52 двора, около 110 рабочих рук. Но прежде всего ювелирный промысел известен в Костромской губернии, в основном в Костромском и Нерехтском уездах. Из золота, серебра и меди здесь изготовлялись мелкие изделия: кольца, крестики, цепочки, браслеты и пр. Изделия были штампованные или литые, со стеклянными «камнями», эмалью, чернью. Мастеров в начале ХХ века насчитывалось до 7000, но зарегистрированы в Пробирном управлении были только 806, остальные работали на них. В 1900 году было проклеймено изделий из серебра 1112 пудов, в 1906 году – 1587, в 1910 году – 2359 пудов. За один только 1910 год изготовлено было серебряных изделий на 1 226 563 рублей, а учитывая изделия из золота и меди – с лишком на 3 миллиона рублей. С 1904 года в с. Красном работала учебно-художественная мастерская Министерства торговли и промышленности. Но влияния на промысел она не оказала: кустари засаживали детей за верстак с семи-восьми лет и не могли отдавать их в школу, да и платить 30 рублей в год за общежитие для них было дорого. В Ростове Великом до сих пор существует старинный финифтяный промысел, также сочетающийся с обработкой меди и серебра, а в районе Устюга Великого еще в XVII веке было хорошо известно изготовление эмали по скани: шкатулок, литых иконок, окладов для икон и пр.

Православная Россия была наполнена иконами. Зачастую они закрывались чеканными медными или латунными, а иной раз и серебряными и даже золочеными окладами, ризами. Или обрамлялись по полям чеканной «басмой», либо над главами Иисуса Христа, Богородицы, святых мелкими гвоздиками прибивались узорные чеканные венцы, а под главами – такие же цаты. И как писались иконы крестьянами, так и ризы к ним чеканились, а позже штамповались (производство ведь было массовым) тоже крестьянами-металлообработчиками. Были даже наидешевейшие «подуборные» иконы: на тонкой дощечке иконописец писал только лик, руки и ноги, а сверху все это закрывалось штампованной из медной фольги ризой.

Процветал в России еще один промысел, связанный с обработкой металла – канительный. Что такое канитель – все знают. Нет, это не мелочное, кропотливое и неприятное дело. Это тонкие металлические нити и полоски («бить», «плащенка»). Канитель из меди называлась мишурой, а из посеребренной проволоки – апплике. Во времена моего детства из плоской медной «бити» и мишуры делались елочные украшения, чаще всего «дождик»; сейчас для этого используются полимеры. А в старину канительный промысел был направлен на изготовление материалов для производства парчи (например, для богослужебного облачения духовенства), галунов, или позумента, которым украшались гробы и одежда, особенно форменная военная и гражданская, и для шитья золотом и серебром все на той же одежде. Можно представить, сколько галуна разной ширины и фактуры требовалось с середины XIX века, когда появились офицерские и чиновничьи погоны и контрпогоны. Да и до того золотое и серебряное шитье располагалось на воротниках и обшлагах мундиров, а у придворных – и на груди, полах, клапанах карманов и фалдах. Золото и серебро в виде нитей шло и на «витки» и бахрому офицерских и генеральских эполет. Конечно, вышивкой этой занимались горожанки, «воздуха», покровцы и пелены для храмов вышивались дочерьми купцов и богатых крестьян в виде богоугодного дела. Но сама канитель изготовлялась крестьянами, обычно подгородных слобод. Сырьем служила производившаяся на заводах медная, серебренная или золотая проволока. Ее последовательно протягивали через уменьшавшиеся отверстия в твердых стальных пластинах – волоках. Толстая проволока протягивалась сначала воротом, при помощи лошади, а тонкая, иногда толщиной немногим превышавшая человеческий волос – на деревянных вьюшках, вращавшихся вручную. В конце XIX века для протягивания золотых нитей стали использовать даже оправленные в металл и просверленные мелкие алмазы.

Канительным промыслом занималось не так уж много людей. Так, в 1880–1890х годах в Московском уезде канительщиков было немногим более 100 человек. В основном они проживали в Царицынской волости, в селениях Борисово, Братеево, Хохловка, вошедших уже давно в черту самой Москвы. Были в Московской губернии немногочисленные канительщики в Подольском уезде. В основном все они работали на московских фабрикантов, на их сырье и оборудовании. Такого рода мастера работали в других уездах и губерниях: канители, мишуры и «бити» требовалось очень много.

Существовал еще один, совсем уже редкий промысел, где металлообработчики имели дело с золотом: сусальный. Купленное золото мастер резал на жеребья, полоски одинакового веса, и закладывал их между листочками специальной книжечки. Из чего в старину делались эти книжечки, у специалистов согласия нет. Одни утверждают, что листочки были из кожицы, которую снимали с бычьей печени. Другие же говорят, что листы были из ткани, обработанной составом из печени крупного рогатого скота. Во всяком случае, быки в этом деле участвовали. Переплет же книжки был из толстой кожи. Положив ее на наковальню, плющили золото не менее получаса, так что между листами книжки оказывались тонкие золотые листочки. Их вынимали, резали на подушке, покрытой бархатом или мехом, снова закладывали в книжечку и снова плющили. И так далее, пока из одного кусочка золота не получалось 8 листиков. А затем еще раз трижды проковывали эти листочки, так что в итоге маленький листик золота был прозрачным, и брать его приходилось не грубыми жирными пальцами, а плоской беличьей кистью. Так их закладывали в другую книжечку с листами из папиросной бумаги, и пускали в продажу. Золото это шло иконописцам, кровельщикам на позолоту церковных куполов, мебельщикам и много еще какому ремесленному люду, вплоть до изготовителей глиняной игрушки и пряничников (тончайшее сусальное золото можно было съесть вместе со свадебным пряником). Промысел этот был редкий. Так, в Подмосковье в Борщевской волости Клинского уезда работало всего около десяти сусальщиков, получавших заказы и сырье от скупщиков из Москвы. Восемь мастерских работало в смежных селениях Ильинской волости Дмитровского уезда – Ульянке, Свистухе и Кузяеве. И мастеров в этих мастерских было всего-то по 4–8 человек. В общем, дело пустяковое. Но махать двухкилограммовой кувалдой приходилось долго.

Рис. 140.

Сошник сохи; полица для сохи; резак для косули; лемех плуга

Рис. 141. Подкова

Рис. 142. Гвозди

Те многие тысячи речных судов – белян, расшив, гусян, унженок, коломенок, мариинок, о которых шла речь в главе, посвященной деревянному судостроению, нуждались еще и в людях, которые нагружали и разгружали их, вели вниз по рекам, иногда быстрым и порожистым, или тянули против течения до появления буксирных пароходов, да и много позже после их появления: не везде завелись пароходы, а товары нужно было сплавлять повсюду. И здесь почти единственной рабочей силой, за исключением разве что городских босяков, нанимавшихся на временные погрузочно-разгрузочные работы по приволжским городам, было крестьянство.

В бассейне Северной Двины, откуда суда шли вниз, к Архангельскому порту, и вверх, к Рыбинску, и куда гужом поступали грузы из многих губерний Приуралья, Поволжья и Подвинья, потребность в судорабочих была всегда огромной. Наем рабочих для погрузки и сплава в Вологодской губернии шел на пристанях в верховьях притоков Двины: на Ношульской, Никольской, Быковской, Пушменской. Сюда собиралось весной почти все окрестное население. На Быковской пристани в 1841 году при нагрузке барок работали до 1400 человек, на Ношульской, откуда сплавлялся вятский хлеб и где строилось до 90 судов, собирались весной 5, а то и до 10 тысяч человек. Современник писал, что в селе Ношуле «…весной все работают – и мужики, и бабы, и девки: грузят суда и провожают их по Лузе». На каждую барку от Ношуля до Устюга требовалось 50 работников; от Устюга, где условия судоходства были более благоприятны, на барке шло 30 рабочих. До Архангельска плаванье продолжалось до 1,5 месяцев, с платой 25–45 рублей ассигнациями на хозяйских харчах, куда входили два пуда муки, пять фунтов соли, 10 фунтов толокна или круп. От Никольска на барку требовалось 60–70 человек. Артель состояла из т. н. коренных и присады. Коренные шли от Никольска до Архангельска, присада – до Устюга. Коренные, ходившие на барках по несколько раз, получали за навигацию 16 рублей, новичкам же платили по 10 и даже 8 рублей. Кроме того, хозяин давал на человека по два пуда муки на всю путину. Присада работала «без ряды», не составляя артели. В Устюге купец расплачивался с каждым по своему усмотрению, платя, в зависимости от заслуг, иногда 10, иногда пять-шесть, а иной раз даже по полтора рубля. Хлеб и соль они получали от хозяина также без договора, сколько отпустит. Присада – это ближайшие к городу крестьяне, народ большей частью бедный; многие из них шли на работы только из-за того, чтобы хлеб получить. Сплав до Вологды, через Устюг, занимал меньшее время, но плата была выше, так как труд был несоизмеримо тяжелее. Лоцманы, наиболее оплачиваемая категория, получали за рейс от 40 до 100 рублей серебром. Осенью же суда велись бечевой от Архангельска верх до Устюга, Красноборска, Сольвычегодска: отправлялась на зимние ярмарки рыба, красный товар и пр. До Устюга судно шло месяц, на своих харчах рабочие получали 25–40 рублей ассигнациями. Сплавные работы занимали множество рук. В Шивринском обществе Брезноволоцкой волости Сольвычегодского уезда из 1797 душ было лоцманов 10, рабочих весенних – около 200, рабочих осенних – около 50 человек. В Пестовском обществе Трегубовской волости Великоустюжского уезда в 1849 году была 1841 наличная душа мужского пола, из них работников было 886. В обществе было лоцманов 2, рабочих от Никольска до Устюга – 48, от Устюга до Вологды – 20, от Устюга до Архангельска – 28 человек. Таким образом, 11 % рабочего населения общества участвовало в сплавных работах. Всего же в период с 1842 по 1860 год по Вологодской губернии сплавлялось: в 1842–1844 годах 770 судов с 14 293 рабочими; в 1845–1847 годах – 1064 судна с 27 608 рабочими; в 1848–1850 годах – 603 судна с 14 480 рабочими; 1851–1853 годы – 774 судна с 29 347 рабочими; 1853–1857 годы – 958 судов с 23 457 рабочими; 1858–1860 годы – 1074 судна с 21 557 рабочими. Огромная армия судорабочих.

С появлением пароходов нужда в бурлаках не отпала, хотя в целом бурлачество сократилось. А в местностях, прилегавших к водным системам, соединявшим Волгу с Онежским и Ладожским озерами, бурлачество сохранилось в полном объеме и в конце XIX века. В Кирилловском уезде Новгородской губернии до 3000 крестьян ходили тянуть суда от р. Ковжи до Вытегры, зарабатывая в период навигации до 50 рублей на человека.

А была еще великая Волга с ее полноводными судоходными притоками Окой и Камой, которые принимали в себя немало рек, была Мариинская система, соединявшая бассейны Волги и Северной Двины с Балтикой. Там еще больше было судорабочих. Недаром понятия «Волга» и «бурлак» нерасторжимы в нашем сознании.

Ранней весной, еще до полой воды, на пристанях уже кипела горячая работа: грузились барки грузами, подвезенными гужом по зимникам и лежавшими в амбарах: хлебом, солью, поташом, пиленым лесом, кожами, железом, рогожами, щепным товаром – всем, что производила кустарная и промышленная Россия. Грузчики были случайные, были и профессиональные, для кого это был ежегодный заработок и кто к нему уже приноровился: таскать многопудовые кули с солью и хлебом, доски и брусья или полосовое железо либо катать тяжелые тачки по узеньким наклонным сходням – дело не простое: если не сорвешься вниз под тяжестью груза, то за целый световой день без привычки так набьешь плечо, намнешь спину, что назавтра и не поднимешься.

Грузчики в старину были не все одинаковы. Были крючники, были катали, а были носали, или носаки. Крючники вооружались большими страшными железными крюками со сверкающими острыми носами: положенный на спину куль с солью или хлебом – хорошо, если пятерик (5 пудов), а то и восьмерик (8 пудов – 130 килограмм) или девятерик, либо огромную кипу плотно утрамбованного на прессе хлопка крючник придерживал своим крюком, перекинув его через плечо и вонзив в ношу. А чтобы прорванные крючьями опростанные кули при повторной насыпке не текли, в амбарах большие артели женщин занимались их штопкой. Катали возили насыпные грузы в тачках: тоже не простое дело – удержать тачку на узенькой, в одну доску, прогибавшейся сходне (хозяева на всем экономили), сходу вкатить ее наверх. Носаки переносили на плече длинномерные грузы: доски, брусья, железные полосы. И это не просто: такой груз пружинил на плече, прогибался, и шаг нужно было приноровить к колебаниям концов и не задерживаться при этом, трусить рысцой, чтобы заработать и не мешать идущим сзади. А чтобы не набить в кровь плечо, не сломать плечевую кость под тяжелым грузом, на плечо подкладывали кожаную подушку. Волжская беляна поднимала до 40 тысяч пудов. Это сколько придется на артель человек из 10–12?

В горячее время поденщик-крючник, перегружавший хлеб с огромных волжских барок на мелкие мариинки, на хлебных пристанях Рыбинска зарабатывал до 3 рублей в день. Артели крючников формировались из крестьян Тверской, Ярославской, Нижегородской и Владимирской губерний. В конце XIX века в Рыбинске постоянно жили около 20 тысяч человек, а с открытием навигации и наплывом торгового и рабочего люда число обитателей увеличивалось до 100 тысяч. Одних крючников было тысяч пять. В Петербург хлеб приходил на Калашниковскую пристань. Здесь для перегрузки кулей с барок в амбары собирались артели по 20–30 человек, избиравшие из свой среды «батыра», старосту, и счетчика. За выгрузку куля платилось 7 копеек, причем сюда входила и погрузка на ломовиков. За бортовую перегрузку с одного судна на другое платили по 5 копеек. Рабочая пора начиналась с Пасхи и заканчивалась 14 ноября. Дуван, т. е. раздел заработков, совершался дважды: около Петрова дня и по окончании работ. На каждого крючника приходилось от 150 до 200 рублей. Были в Петербурге крючники-поденщики, в два самых горячих месяца зарабатывавшие такую же сумму; обычно в день получали 2–3 рубля, но бывали случаи платы по рублю с куля. В неделю загружали огромный амбар, вмещавший 100 тысяч пудов, и иные крючники переносили за день до 2000 мешков весом в 5–9 пудов. При разгрузке вагонов работали по четыре человека: двое подносили мешки из глубины вагона, подавальщик клал куль на спину товарищу, который, зацепив его крюком, переносил на ломовую подводу. В рабочий день через их руки проходило до 40 вагонов! При нагрузке хлеба на суда собиралась «рука», артель в 8–10 человек, иногда до 15. В рабочий день с 6 часов утра до 6 вечера «рука» в 10 человек нагружала 1500 кулей, а на двух «уборщиков», разносивших кули от люка по всей барке, в день приходилось по 750 кулей.

На погрузке пиленого леса работали поштучно, по 10 рублей с 1000 досок, или, как говорили, «по копейке с дюйма» (толщина досок до сих пор измеряется в дюймах). В день рабочий переносил 100–150 дюймовок. За рабочий день с 6, а то и с 4 часов утра до 6 вечера заработок составлял рубль-полтора.

В конце XIX века начался градостроительный бум. Особенно интенсивно рос Петербург, потреблявший огромное количество кирпича. Основная масса кирпича сюда поступала с Усть-Ижоры водой. На каждое судно нагружалось от 50 до 100 тысяч кирпичей. Прикинув вес кирпича и учтя, что старый кирпич (XIX века) был крупнее и плотнее, а следовательно, и тяжелее нынешнего (до 11 фунтов), можно представить, какой груз проходил через руки грузчика. Кирпич возили в тачках по 40–50 штук в каждой, т. е. вес тачки составлял не менее 10 пудов, а каждый рабочий за день перегружал 2–3 тысячи штук кирпича.

Казалось бы, эка штука – перегрузка кирпича. Перебрасывай себе из рук в руки. Советские кинооператоры любили снимать такую горячую работу. Но… Мне, в бытность рабочим, приходилось грузить кирпич, правда, не строительный, а более шершавый и тяжелый огнеупорный, динас для ремонта литейных вагранок (в цех приходило по три 60‑тонных четырехосных вагона, и требовалось разгрузить их как можно скорее, чтобы завод не платил штрафы за простой). За смену новые брезентовые рукавицы стирались на ладонях так, что становились мягкими, словно тонкая шерсть, на другой день они протирались до дыр, и приходилось менять их, а на третий – к концу смены – кожа на концах пальцев (привычных к работе с инструментом, загрубелых) стиралась чуть не до мяса, и потом несколько дней тоненькая кожица ломалась и болела. Интересно, тех грузчиков кирпича, о которых я пишу, хозяева снабжали рукавицами? Или у них кожа была уже такой, что в пору было из нее несокрушимые мужицкие сапоги тачать?

Но вот барки нагружены, и полая вода подошла. Самое время отправляться в путь. На пристанях уже давно толпятся тысячи бурлаков из ближних и дальних деревень: кто еще не нанялся, у того деревянная ложка торчит за лентой шляпы, а нанявшиеся по кабакам сидят, отвальную пьют за счет хозяина – дело святое. И на рассвете, помолившись на солнышко, впрягались бурлаки в лямки.

От верхушки мачты спускался придерживаемый на носу канатом-бурундуком длинный (до 200 саженей) толстый (2 вершка в окружности) канат – бечева. На его ходовом конце делались небольшие петли, в которые закладывалась круглая деревянная «шишка», прикрепленная к кожаной лямке. Лямка шириной четыре вершка и длиной три аршина надевалась бурлаком через плечо, и, упершись лаптями в прибрежный песок, вся бурлацкая ватага, возглавляемая атаманом, дружно влегала в лямки. Просто так, ходом, тяжелую барку против течения не потянешь. Шли немного боком, делая шаг одной ногой, а другую только подтягивая для упора. Шли в такт, под протяжную «Дубинушку». По Уставу путей сообщений «на всякие 900 пудов груза, начиная от пристани по нижней части Волги до Нижнего Новгорода, должно иметь на судах по три работника, а от Нижнего Новгорода до Рыбинска то же число на 1000 пудов». На деле на каждого бурлака приходилось гораздо больше 300 пудов: это было выгодно и судохозяевам, и самим бурлакам – больше был заработок.

И столько шло по русским рекам барок, столько бурлацких ватаг пело «Дубинушку», что государственной натуральной повинностью крестьянских волостей, расположенных вдоль рек, было содержание в исправности бечевников – широких полос вдоль уреза воды. Здесь запрещалось всякое строительство, и население должно было убирать кусты и деревья, засыпать водомоины, строить мостки через узкие притоки. А через притоки широкие и на излучинах рек, где низменный берег сменялся крутым откосом, бурлаков перевозили на лодках-подчалках, пока барка стояла на якоре.

Был и другой способ движения против течения. Пока барка стояла на якоре, 10 бурлаков тянули по берегу большую лодку-завозню со вторым якорем и канатом сажен в 600. По знаку с барки завозня забирала бурлаков, якорь бросали и доставляли конец каната на палубу. Артель впрягалась в якорный канат и, упираясь босыми ногами в палубу, бурлаки медленно переступали в такт, припевая: «Стукнем, брякнем о палубы, чтобы лямки были туже; валяй, наша, валяй, вот поваливай, валяй!» А затем все повторялось вновь и вновь. Передвигались медленно, до 10 верст в день. От устья Камы до Нижнего Новгорода шли 45 дней. На больших барках было от 125 до 225 рабочих, на мокшанах – 90–100, на унженках – 20–30.

Каковы же были эти барки, на каждой водной системе своего типа, различавшиеся и осадкой, и длиной, и шириной, и грузоподъемностью? Бархат (бархоут) на Каме был длиной до 42 метров, шириной до 10,5 метров и поднимал до 550 тонн; волжские беляны, самые большие барки, имели 50–55 метров длины, а грузоподъемность до 2400–2500 тонн; белозерки Русского Севера поднимали до 1600 тонн; гукар Ладожского и Онежского озер и Мариинской системы был длиной от 24 до 42 метров, шириной 8–10 метров, грузоподъемностью 100–800 тонн; гусяна (Ока, Цна) была длиной до 42 метров; коломенки были примерно таких же размеров: 30–40 метров длины, 4–8 метров ширины, а камский межеумок длиной до 50 метров и шириной до 15 метров поднимал более 1000 тонн. Мокшаны, расшивы, тихвинки, соймы, унженки – все они были разных размеров и требовали десятков рабочих.

На самой барке находились: водолив, следивший за сохранностью груза, устранявший течи и возглавлявший всю артель, да в казенке, маленькой каютке на корме, сам хозяин груза или его приказчик, да кашевар, готовивший пищу на всю ватагу. Движение шло весь световой день, от рассвета до заката, с остановкой на обед и непременный послеобеденный сон: это уж такой был русский обычай, от которого не отступали нигде и никто – до министерских и сенатских департаментов – поспать после обеда. Еду готовили артелями, и хозяева не скупились на харчи, лишь бы только бурлаки сохраняли силы для работы, так что, несмотря на тяжесть работы, у бурлаков была поговорка: «На Волгу идти – сладко поесть».

Намного легче было движение по течению. Здесь артель была невелика, только для управления баркой огромными веслами-потесями, сделанными из длинных бревен, с огромной дощатой лопастью на одном конце и вдолбленными в бревно дубовыми пальцами на другом, чтобы можно было ухватиться рукой. Однако нельзя сказать, что и вниз по речке работа была легкой. На быстрой и коварной Чусовой, по которой с Урала сплавлялось железо, глаз да глаз требовался от лоцмана и отчаянная работа с потесями от бурлаков. Иначе кинет течение барку на крутолобую отвесную скалу, и не только железо, а и сами бурлаки потонут. Недаром такие скалы назывались «бойцами». И на быстрых порожистых реках Мариинской системы легко было пропороть днище о крупные валуны на мелководье. Здесь вдоль каменистых берегов устраивались бревенчатые боны, которые должны были отбивать барки от камней. А чтобы на перекатах и порогах барки-мариинки не переломились, как уже говорилось, строили их «на живую нитку», без железных скреп, сшивая гибкими вицами. Текли такие барки немилосердно, особенно когда изгибались на валунах порогов. Но и это было предусмотрено: бабы и девки из прибрежных деревень уходили далеко вверх по течению с шайками и ушатами для отлива воды, и с бонов отчаянно прыгали на пролетавшую с быстрой водой барку. А пройдя свою деревню, спрыгивали на берег, сменяясь новой женской артелью. Вот так и жили: мужики служили лоцманами и судорабочими, а женщины воду с барок отливали. А если какая-нибудь, неловко прыгнув, попадет между бревнами бонов и бортом барки, и останется от нее на воде только быстро расплывающееся кровавое пятно, – что ж, значит, такая судьба. А что, ведь не помирать же с голоду на неродимых землях…

Не только кустарные работы занимали многие сотни тысяч, даже миллионы рабочих крестьянских рук. А кто воздвиг многочисленные города, огромные заводы и верфи, мосты и плотины, дворцы и храмы, как не русские крестьяне? Ведь еще не было городских профессионалов-строителей – каменщиков, бетонщиков, сварщиков, монтажников… Да и самих этих работ практически не было, разве что каменщицкие, штукатурные да малярные работы известны были издавна. И здесь, как и во всех ремеслах, была местная специализация. Например, в Вологодской губернии славилась каменщиками, штукатурами и церковными живописцами Семеновская волость Вологодского уезда. Каменщики в 30–40‑х годах XIX века, работая с мая по сентябрь (зимой строительные работы приостанавливались, поскольку раствор замерзал; зато тогдашние постройки и посейчас стоят), получали от 6 до 20 рублей серебром на хозяйских харчах. Естественно, что работа шла отнюдь не восемь часов. Тогда же из Устюгского уезда той же Вологодской губернии около 300 человек уходили в Петербург для возки песка и на каменотесные работы: столица непрерывно строилась и украшалась.

Практически до конца XIX века не существовало и потомственных фабрично-заводских рабочих. Городские мещане и цеховые все были при своем деле: кто ремеслами занимался, кто торговал. А на бесчисленных фабриках и заводах, в шахтах и рудниках работали все те же крестьяне, почти исключительно сезонники. Недаром русская хлопчатобумажная промышленность возникла не в гордых столицах, а по маленьким уездным городкам да большим селам, а иной раз и по окрестностям сел, в деревнях; и поныне прядильно-ткацкие фабрики Московского промышленного района расположены то в Раменском, то в Егорьевске, то в Серпухове, то в Орехово-Зуеве, то в Вичуге, Иваново-Вознесенске и многих-многих бывших селах. Еще совсем недавно где-нибудь под Волоколамском можно было увидеть в деревнях крохотные фабричонки, как и встарь, останавливавшиеся на время сельскохозяйственных работ; только прежде они останавливались около Петрова дня, отпуская рабочих на сенокос, а в советское время закрывались в конце августа – сентябре, отправляя людей на уборку картофеля.

Разумеется, временный, сезонный неквалифицированный рабочий исполнял в основном черные, грубые работы. В Вологодской губернии на Ночспасском чугуноплавильном и железоделательном заводе в 1852 году было 1106 чернорабочих, на Новчимском чугуноплавильном – 115, на Кажимском – 800–1000 чернорабочих, главным образом крестьян. По 100 с лишним человек трудились в Тотемском уезде на трех солеваренных заводах, а всего здесь на солеварнях работали до 8300 человек. Таких заводов по стране было множество. Вот знакомое мне характерное «гнездо» заводов в Вятской губернии. На Омутнинском чугунолитейном и железоделательном заводе Глазовского уезда в начале 60‑х годов XIX века рабочих числилось 1830 человек, жителей же обоего пола при заводе было 2909 душ в 504 дворах, т. е. среди рабочих (бывших посессионных крестьян) явно немалое число составляли окрестные крестьяне из деревень. Сто лет спустя заводской поселок, превратившийся в районный центр с примерно 18 тысячами жителей, представлял по-прежнему огромное село: традиционные северные избы с крытыми дворами и скотиной в них, огороды, лесные покосы и даже загородные пахотные земли, где жители сажали картошку. На относившемся к тому же округу и принадлежавшем тем же господам Пастуховым посессионном железоделательном Пудемском заводе рабочих было в те же годы 245 человек, а жителей числилось 989 душ обоего пола; между прочим, заводу принадлежало более 20 тысяч десятин земли, на которой посессионные крестьяне не только лес для завода рубили и уголь жгли да руду добывали, но и сеяли хлеб и косили сено. В 20 верстах от Омутнинского завода – Верхне-Залазнинские чугуноплавильный и железоделательный завод, подле него Нижне-Залазнинский, а еще в двух верстах – Залазнинско-Белорецкий заводы господ Мосоловых с прудами на лесных речках. В 1861 году во всем округе с двумя рудниками в работы употреблялся 701 человек, обитали же при двух первых заводах 3000 душ обоего пола. Сто лет спустя от бывших Верхне– и Нижне-Залазнинского заводов (и здесь мне довелось пожить) остался лишь большой заводской пруд с высоченной плотиной, чуть выглядывавшие из земли фундаменты построек да большое село с колхозом «Утро», а на месте Залазнинско-Белорецкого завода – остатки пруда с прорванной плотиной, обширный омут ниже плотины и барачный леспромхозовский поселок. Верстах в 70 от Омутнинского завода находился Песковский чугунолитейный, а при нем, всего в 350 саженях, Петропавловский железоделательный завод; оба принадлежали господину Бенардаки. Рабочих на обоих заводах было 603 человека, да в 140 рудниках в рудных работах насчитывалось до 640 человек, обитали же «в заводе» 1589 душ обоего пола; явно значительная часть рабочих заводов и рудников были обычными окрестными крестьянами. Чугун из Песковки везли за 38 верст в Слободской уезд на Кирсинский завод того же Бенардаки; рабочих здесь было 164 человека, на находившейся в трех верстах Нижне-Троицкой кричной фабрике – 36 человек; жителей в заводском селении было 1782 души обоего пола в 309 дворах. В том же уезде еще два завода: Холуницкий железоделательный со вспомогательным к нему Богородским, где трудились уже 3184 человека (а жителей – 4733 души в 967 дворах), и Чернохолуницкий, с 1525 рабочими. Работы здесь были в основном несложными, только горновые мастера должны были обладать огромным опытом и «нюхом». Но смекалистый, привычный ко всякому труду крестьянин быстро приноравливался и к сложным работам, постепенно превращаясь в квалифицированного рабочего, теряя связь с землей. Из крестьян ведь и сформировался русский рабочий класс. Однако класс этот не был устойчив и при социально-политических осложнениях быстро пополнял ряды крестьянства. Вот автор интересного дневника («дикие» и «забитые» крестьяне в ту пору иной раз дневники вели и не хуже гимназистов и профессоров записывали впечатления от политических событий и прочитанных книг), пежемский крестьянин Вельского уезда Вологодской губернии Иван Глотов. Дневник он ведет с 1915 года (или опубликован он с этого года – сказать трудно). Работает он в Петербурге на заводе Струка (будущий завод «Ильич»), и, видимо, рабочий квалифицированный, поскольку ежедневные записи о покупках то золотого перстня, то золотого крестика с цепочкой для новорожденного (жена рожала дома, и всю ночь от нее не отходила акушерка), то горжетки жене, то матросских костюмчиков и ботиночек детям свидетельствуют о его приличных доходах. Выписывает жену с двумя детьми из деревни в столицу, причем едут они поездом, при пересадке ночуют в дамской комнате, и с вокзала жена телефонирует ему на завод в контору, а он приказывает ей взять извозчика и ехать на квартиру. Но идет война, все дороже становится жизнь в Питере, все труднее с продуктами, и он с семьей возвращается в деревню и вновь начинает крестьянствовать. После революции, когда начались разруха, безработица и голод, численность русского рабочего класса упала вдвое, остальные подались в деревню, к привычному крестьянскому труду.

Еще в школе, «проходя» (мимо?) русскую литературу, все узнавали о каких-то коробейниках, описанных Н. А. Некрасовым. Было время, когда по радио часто звучала приобретшая характер народной песня «Эх, полным полна коробушка, есть и ситцы, и парча…» на стихи того же Некрасова. Но кто были на самом деле эти коробейники, откуда брались и когда извелись – никто не интересовался.

Между тем офенский отхожий промысел, как называли торговое ремесло разносчиков-коробейников, был весьма развит. Даже сегодня далеко не в каждой деревне имеется магазин, и автолавки приезжают не в каждую деревню. Следовательно, за всяким пустяком, начиная от иголки, нужно ехать (или идти пешком) туда, где есть сельмаг, торгующий не только хлебом и водкой, но и галантерейными и хозяйственными товарами. В XIX веке деревенские универсальные лавочки существовали лишь в больших селах, центрах волостей. И снабжали русскую деревню необходимыми мелочами только бродячие торговцы-офени. Число их было огромно и никем не учитывалось. Однако такие уезды Владимирской губернии, как Вязниковский и Судогский, жили почти исключительно за счет этого промысла. Много офеней высылали Тульская губерния, Серпуховский и Подольский уезды Московской губернии. Торговали они дешевым «красным товаром» (фабричными тканями), разной галантереей – иголками и наперстками, бусами, сережками и колечками, зеркальцами, румянами, туалетным мылом, лентами, платками, тесьмой, булавками – всякой всячиной. А вязниковские офени торговали исключительно ерундовыми лубочными книгами и картинками, и были офени-«старинщики», занимавшиеся скупкой и перепродажей старинных церковных книг, икон и вещей. Так что сам вышедший из народа издатель И. Д. Сытин, печатавший для народа дешевые издания русских классиков («весь Пушкин за 1 рубль»), справочники-календари и подобную качественную литературу, широко пользовался этим народным торговым средством для внедрения книг в деревню. И Л. Н. Толстой, помимо писания романов для «чистой» публики занимавшийся просветительством, писавший книжки для народа и даже создавший для этого просветительское издательство «Посредник», также живо интересовался офенями, чтобы через них распространять свои произведения.

Пешком, с огромным лубяным коробом через плечо, или на лошади с возом товаров отправлялись офени в путь в конце лета – начале осени и возвращались к Масленице или Пасхе. Люди эти, сформированные своей профессией, отличались общительностью, бойким нравом, сметливостью и словоохотливостью. А чтобы словоохотливость не повредила коммерции, офени создали свой особый, профессиональный жаргон, офенский язык, которым они объяснялись при посторонних людях и которым очень интересовались ученые-филологи. Офенское ремесло было семейным и наследственным, как наследственными были маршруты коробейников. Естественно, что проходивший через одни и те же деревни не менее двух раз в год, туда и обратно, офеня должен был, во‑первых, «держать марку» и сбывать хотя и дешевый, но качественный товар, а во‑вторых, он нередко торговал в кредит: наличные деньги в деревне были не всегда, а товар требовался часто. Вместо денег офени могли брать и продукцию сельского хозяйства, сбывая их затем скупщикам, так что это была подлинно народная торговля.

Разъезжали по деревням на ледащей лошаденке и другого рода торговцы – скупщики всякого дрязга, от ломаных кос и серпов до вконец изодранных бабьих тряпок (для бумажных фабрик) и скотских костей (на удобрения для господ помещиков). И расплачивались они чаще всего дешевым товаром, до линючих румян и слипшихся леденцов-монпансье: дело это было копеечное.

Точно таким же народным было ветеринарное ремесло коновалов. Если торговцев в русской деревне было очень немного, то уж образованных ветеринаров-профессионалов, можно сказать, и совсем не было: очень немногочисленные ветеринары Ведомства государственных имуществ в основном заняты были казенными обязанностями, а в земствах если был один ветеринар на уезд, так очень хорошо. Между тем услуги ветеринаров были востребованы намного больше, нежели услуги врачей, лечивших людей. Мужик, ежели прихворнет, так перемогается до последнего, по возможности пользуясь домашними средствами. А лошадь или корова перемогаться не будут, значение же их в хозяйстве огромно. Но главное, в хозяйстве постоянно требовалось кастрировать молодых животных – телят и жеребят, поросят и ягнят: нехолощеное животное, придя в возраст, обладает весьма дурным нравом и может быть даже опасно (бык, например), а мясо от него очень низкого качества, жесткое и вонючее. В качестве же производителей держали жеребцов, быков или кабанов далеко не в каждой деревне.

Долго живший в смоленской деревне и хорошо познавший крестьянскую жизнь профессор А. Н. Энгельгардт не преминул описать и коновалов. Так что лучше узнать об этой профессии из первых рук.

«Чрезвычайно интересные типы сметливых, умных, обладающих необыкновенною памятью людей представляют все крестьяне, занимающиеся специальными профессиями. Один из любопытнейших типов подобного рода представляют странствующие коновалы – наши доморощенные ветеринары. В нашей губернии почти нет местных коновалов… Между тем никакое хозяйство без коновала обойтись не может, потому что в известное время года, например ранней весною, в каждом хозяйстве бывает необходимо кастрировать каких-нибудь животных: поросят, баранчиков, бычков, жеребчиков. Без коновала никто поэтому обойтись не может. Необходимость вызвала и людей, специалистов-коновалов, занимающихся кастрированием животных и отчасти их лечением, насколько это возможно для таких странствующих ветеринаров. К нам коновалы приходят издалека. Есть где-то целые селения – кажется, в Тверской губернии, – где крестьяне специально занимаются коновальством, выучиваясь этому ремеслу преемственно друг от друга. Два раза в году – весной и осенью – коновалы отправляются из своих сел на работу, работают весной и возвращаются домой к покосу; потом опять расходятся на осень и возвращаются на зиму домой. Каждый коновал идет по известной линии, из года в год всегда по одной и той же, заходя в лежащие на его дороге деревни и господские дома, следовательно, каждый коновал имеет свою практику, и, обратно, каждая деревня, каждый хозяин имеет своего коновала, который побывает у него четыре раза в год: два раза весною – идя туда и обратно – и два раза осенью. Коновал заходит в каждый дом и кастрирует все, что требуется, понятно, что он знает все свои деревни и в деревнях всех хозяев поименно. Обыкновенно, идя весною вперед, коновал только работает, но платы за работы – по крайней мере у крестьян – не получает, потому что, если операция была неудачна, платы не полагается. Проработав весну и возвращаясь домой, коновал опять на обратном пути заходит ко всем, у кого он работал, и собирает следующий ему за труды гонорар. Часто случается, что коновал и на обратном пути весною не получает денег от бедных крестьян, у которых редко весною бывают деньги, тогда он ждет до осени, когда у мужика будет «новь», когда он разбогатеет, и получает весенние долги во вторую свою экскурсию, причем берет не только деньгами, но и хлебом, салом, яйцами, для чего обыкновенно имеет с собою лошадь. Пройдя сотни верст, обойдя тысячи крестьянских дворов, кастрировав несметное количество баранчиков, поросят, бычков, коновал помнит, где, сколько и чего он сделал и сколько остается ему должен каждый хозяин, у которого он работал…

В производстве самой операции кастрирования коновалы достигли большой ловкости, что совершенно понятно ввиду той огромной практики, которую они имеют. Заходящий ко мне коновал Иван Андреевич… в течение пяти лет кастрировал у меня множество различных животных, и не было ни одного несчастного случая, все животные после операции выхаживались легко и споро. Точно так же ни от одного из соседних крестьян я не слыхал, чтобы когда-нибудь коновал сделал операцию неудачно, чтобы животное околело вследствие операции. Это и понятно, так как коновал дорожит своей репутацией, то, осмотрев животных до операции и заметив, что которое-нибудь нездорово, он предупреждает об этом хозяина, указывает, в чем болезнь, для того, чтобы потом не подумали, что животное заболело от операции. Впрочем, хозяину нечего опасаться, потому что если он пожелает, то может у того же коновала застраховать свое животное. За свою работу коновалы берут недорого: за кастрирование баранчика – 5 копеек, за боровка – 5 копеек, за бычка – 10 копеек и, сверх того, если работы много, коновал получает полштофа водки и кусок сала, в котором он, по окончании работы, жарит себе на закуску поступающие в его пользу органы, вынутые при операции. Впрочем, коновал выпивает водку и съедает приготовленное им жаркое не один, а вместе с рабочими, которые помогали ему при работе, ловили и держали оперируемых быков…

Конечно, коновал получает такую незначительную плату лишь за обыкновенную работу. Если нужно кастрировать старых быков, боровов, жеребцов, то плата коновалу возвышается: он получает рубль, пять, десять, двадцать пять рублей, смотря по трудности операции, ценности животного и т. д. Тут уже нет определенных цен, но цена устанавливается по взаимному соглашению… Кастрировать баранчиков, поросят может каждый коновал-мальчишка, обучающийся при своем отце или брате, кастрировать бычков уже труднее, жеребчиков еще труднее, а труднее всего кастрировать старых животных. Тут уже коновал действует гораздо осмотрительнее, внимательно изучает животное, созывает на консилиум других коновалов, идущих по параллельным линиям, и о месте пребывания которых он всегда знает, потому что, вероятно, есть пункты, в которых идущие по разным линиям коновалы сходятся. Часто случается, что и после консилиума коновалы объясняют, что кастрировать животное нельзя, потому что они, дорожа своею репутацией, вообще очень осмотрительны в своем деле и дорожат своею практикою, своими линиями, к которым привыкли. Коновалы занимаются также и лечением животных, но значение их в этом отношении ничтожно, потому что оно проходит только в известное время года. Но самое дорогое то, что, поручая ваше животное коновалу, вы можете его страховать у того же самого коновала. Если вы не хотите рисковать, если вы очень дорожите животным, если вы не верите коновалу, то вы оцениваете ваше животное, и тогда коновал вносит вам назначенную сумму в заклад и затем делает операцию, если животное пропадает, то внесенная коновалом сумма остается в вашу пользу. Понятно, что при страховании плата за операцию гораздо выше и тем выше, чем более заклада вы потребуете от коновала. Если коновал раз признал возможным сделать операцию, то он всегда возьмется страховать животное, если вы того пожелаете, потому что если даже у него самого нет денег, то он найдет других коновалов и соберет требуемую сумму».

Думается, из приведенного описания читатель понял, что когда коновалом называют плохого врача, то ему безбожно льстят.

Читателя, верно, шокировала практика поедания коновалами изъятых у кастрированных животных яичек. Не исключено, что это было что-то вроде древнего магического обряда, смысл которого был забыт. Вообще, в практике коновалов было много магии, и они широко пользовались травами и заговорами, подобно деревенским знахарям, и даже иногда занимались знахарством. Покровителями своими они считали святого Власия, древнего славянского бога Велеса, а также святых Козьму и Демьяна. У них был даже особый коновальский знак: большая медная ажурная бляха с изображением животных и святых.

Степень распространения коновальского ремесла, как и размеры заработков, неизвестны: никто и никогда этого не фиксировал. В некоторых местностях (например, с. Санниково Пошехонского уезда Ярославской губернии, с. Кентуры Тотемского уезда Вологодской губернии, многие деревни Алатырского уезда Симбирской губернии) оно получило характер отхожего промысла, на который отправлялось почти все взрослое мужское население. А коновалы-костромичи одновременно были и швецами, и шерстобитами, и вязальщиками, а иногда и овчинниками.

Современный город населяют горожане: они работают на предприятиях и служат в учреждениях, торгуют и обслуживают. Наш современник может подумать, что так было и в старину. Однако на деле значительную часть городского населения раньше составляли… крестьяне. И чем больше был город, чем более он был промышленным и торговым, тем большую долю среди его жителей занимали крестьяне. Дореволюционный журналист С. Чериковер писал в изданной в 1909 году книге «Петербург»: «Как ни много в Петербурге дворян, купцов, духовенства, почетных граждан, мещан и цеховых (двух последних в 1900 году было почти 1/5 населения – 19,4 %), в общей сумме они не составляют и половины всего населения. Преобладающая масса здесь – крестьяне. <…> Крестьяне, как только были освобождены от крепостной зависимости, хлынули туда, куда влекли их экономические интересы, куда гнала их нужда, отсутствие заработков на родине и необходимость платить тяжелый оброк. А Петербург тогда нуждался в рабочих руках, так как получил сильный толчок к своему развитию. Ему нужны были рабочие руки и для фабрик и заводов, быстро нарождавшихся, и для огромного количества новых построек, и для работ по улучшению внешнего вида, благоустройства и санитарного состояния города. Не только из ближайших губерний, окружавших Петербург, но и из более отдаленных стали приходить сюда на заработки крестьяне. Оставляя свое убогое хозяйство в ведении жен, дочерей и стариков, они почти круглый год остаются в Петербурге, распределяясь по фабрикам, заводам, лавкам, поступая в частную и городскую службу. <…>

Легче всего крестьянину и крестьянке устроиться в Петербурге на поденной работе. Несколько ознакомившись затем со столицей, с ее жизнью, привыкнув к ней, вся эта масса поденщиков и поденщиц в большинстве случаев находит себе постоянные места, уступая поденные заработки новым притекающим в столицу массам. Легче всего приискивается служба в качестве дворников, чернорабочих и особенно домашней прислуги. Сравнительная дешевизна платы, обусловленная огромным предложением, нетребовательность этого разряда ищущих труда, наличность множества семейств с достатком, дающим возможность держать прислугу, а если даже и без надлежащего достатка, то воспитанием приученных к пользованию домашней прислугой, – все это значительно повышает ее количество в Петербурге. <…>

Среди прислуги, личной и домовой, есть, однако, и привилегированные лица, места которых часто считаются особенно завидными для их менее счастливых собратий: это – швейцары в богатых домах, отелях, ресторанах, кучера, повара и лакеи в дорогих ресторанах и кафе. Заработок этих лиц иногда достигает настолько значительных размеров, что домогающиеся этих мест готовы платить сами немалые деньги тем, от кого зависит их прием, или к кому на службу они хотели бы поступить. Швейцары и дворники – это к тому же еще почти единственные лица в этой группе, имеющие хоть и небольшую квартирку там, где они служат, а потому получающие возможность жить здесь со своей семьей. Немало прислуги имеется в Петербурге и другого типа: это – курьеры, сторожа и другие низшие служители в различных казенных, общественных и частных учреждениях столицы и при больницах и лечебницах. <…> Все только что перечисленные занятия дают заработок все же только 150 000 крестьян, не знакомых ни с каким ремеслом, не имеющих никакой предварительной подготовки и никакого знакомства с более сложной работой. Вся остальная масса крестьян распределяется между многочисленными отраслями огромной торгово-промышленной жизни Петербурга. Ремесленные заведения столицы, фабрики и заводы, занятые обрабатывающей промышленностью и приготовлением питательных продуктов и т. д., типографии, литографии, мастерские одежды, обуви, и т. п. – все это главным образом состоит из крестьян. Постройка новых домов, ремонт старых, очистка и уборка жилищ ежегодно привлекают сюда в большом количестве крестьян, знакомых с разного рода строительными, малярными и тому подобными работами, и число их неуклонно растет с каждым годом».

Действительно, на рубеже XIX – ХХ веков торгово-промышленной деятельностью в северной столице было занято 62,6 % населения (вместе с семьями), и крестьяне составляли 61,3 % населения. Только торговым, трактирным и извозным промыслом в 1900 году было занято около 170 тысяч человек. Поденщиков, о которых говорилось выше, в 1897 году насчитывалось около 40 тысяч, домашней прислуги, преимущественно женщин, в 1900 году, насчитывалось свыше 100 тысяч, строительными и ремонтными работами занималось почти 66 тысяч человек. Такая же ситуация (разумеется, пропорционально величине города) была и в других городах России. Например, в 1867 году в таком важном в торговом и промышленном отношении губернском городе, как Саратов, из 93 318 жителей обоего пола крестьян было более 12 тыс. (13 %). А в 1895 году – 126 173 жителя, а крестьян – 24 986 душ (20 %). В Нижнем Новгороде с его знаменитой ярмаркой и пристанями на 1865 году числилось 38 358 обитателей, из них крестьян и бывших дворовых – 6077 (16 %), а в 1896 году на 81 563 жителя крестьян было уже 25 945 душ – более 30 %. А в Самаре, только за год перед тем получившей статус губернского города, в 1852 году из 34 494 жителя крестьян было 3316 – 9 %. Зато в уездном Мценске в 1865 году на 13 712 жителей приходилось почетных граждан и купцов 1030 да мещан 10 774, а на «прочих», включая крестьян, – всего 908 человек; оно и не диво: здесь «жители, не только крестьяне и мещане, но некоторые из купцов, занимаются хлебопашеством и огородничеством… Значительная часть жителей занимается работами на городской пристани, а также уходит на заработки в другие местности». Где уж тут заработать пришлым крестьянам.

В Петербурге одной только разносной торговлей в 1902 году занималось около 12 000 человек. Это было нехитро: требовался начальный капитал в несколько рублей и приобретение в городской думе «жестянки» на право торговли. В основном это были крестьяне Ярославской, Тверской и Костромской губерний. Преимущественно торговым и трактирным промыслом были заняты юркие ярославцы, практически монополизировавшие места половых в российских трактирах. Такая «специализация» связана была с естественным стремлением вновь пришедшего в город крестьянина найти своих земляков с понятной надеждой при их помощи и рекомендации куда-либо устроиться. Во многих местах состав рабочих, по словам Чериковера, подбирался из соседних волостей или даже из одной волости. Наиболее смекалистые и активные, разжившись, открывали собственные заведения. В середине 90‑х годов в столице насчитывалось 320 трактирщиков, из них около 200 были ярославцы; естественно, что и прислугу в свои заведения они брали из земляков. А в их 644 заведениях служило около 11 тысяч трактирных слуг.

Вся эта публика – дворники, кухарки, горничные, лакеи, половые, официанты – издавна привлекала внимание литературной братии. Еще в 40‑х годах XIX века в русской литературе родился т. н. «физиологический очерк», получивший широкое развитие и в последующие десятилетия. В 1849 году вышел даже целый сборник таких очерков – «Физиология Петербурга», где, например, интересный очерк жизни петербургского дворника был дан популярным тогда писателем Казаком Луганским, сегодня более известным под именем В. И. Даля. Хорошо известен А. Башуцкий и с его знаменитой книгой «Наши, списанные с натуры русскими». Были и московские «физиологисты», например несправедливо полузабытый ныне В. И. Кокорев (его книга «Москва 40‑х годов» была переиздана в 50‑х годах ХХ века). Извлекать обширные фрагменты из этих очерков – дело неблагодарное, проще отослать к ним любопытствующего читателя. Здесь же отметим лишь отдельные стороны этой жизни.

Во-первых, ничтожность заработков. Например, кухарка, обитавшая в кухне или в каморке при ней, и в не слишком богатых семействах (а в богатых кухарок, готовивших по навыку самые простые блюда русской кухни, заменяли дипломированные повара) исполнявшая роль прислуги «за все», получала в месяц 5 рублей на хозяйских харчах и по праздникам недорогие подарки вроде платка. Естественно, она должна была не только готовить, бегать на рынок за продуктами, подавать на стол, мыть посуду, чистить хозяйское платье и пр., но и сносить капризы хозяев. Дворник, также обитавший в каморке в полуподвале, получал те же 5 рублей и чаевые по праздникам и от припозднившихся жильцов, которым он должен был отпирать ворота, не зная покоя и ночью. Между тем обязанности дворника были чрезвычайно многообразны: он не только убирал двор и прилегающий к домовладению участок улицы (а при гужевом транспорте и дислокации в городах кавалерии при «нормальной» езде считали на 1 квадратную сажень улицы 0,56 пуда нечистот), но и разносил по квартирам дрова, круглосуточно наблюдал за порядком и сторожил подъезды и двор от воров и бродяг, бегал в полицию с паспортами вновь прибывших жильцов, в праздники натирал смесью сала и сажи тротуарные тумбы, расставлял и зажигал плошки иллюминации, во время массовых шествий, вооружившись метлой, помогал полиции наблюдать за порядком и участвовать в разгоне несанкционированных демонстраций и пр. и пр. Это были не нынешние дворники, благоразумно полагающие, что снег и сам растает, а грязь – высохнет: за непорядок в ту пору можно было быстро получить от околоточного надзирателя по зубам.

Ресторанные официанты и трактирные половые жалованья вообще не получали. Они должны были довольствоваться чаевыми от клиентов да еще и платить из них хозяевам за разбитую посуду, сбежавших клиентов, а иногда и приплачивать за право работать в заведении. Рабочий день их никак не нормировался, и с раннего утра до поздней ночи они были на ногах (присаживаться строго запрещалось), обязанные не только быстро и внимательно обслуживать клиентов, но и сносить их капризы; а при привычках загулявшей публики издеваться над «шестерками», «лакузой», например мазать им горчицей физиономии, было это непросто.

Во-вторых, масса пришлых работников была вынуждена обитать где попало. Кто хотя бы что-то зарабатывал, снимали углы, размер которых ограничивался площадью пола в квартире сдатчика, так что в 1897 году в Петербурге насчитывалось около 12 тысяч угловых квартир, а в 1900 году их было уже 17 800. Прочие же, прежде всего упомянутые более 40 тысяч поденщиков, обходились многочисленными ночлежками, где за пятачок можно было получить место для сна на нарах, кусок хлеба и кипяток вечером и кусок хлеба и похлебку утром. В недавнее время огромной популярностью у читателей пользовалось переиздание романа Вс. Крестовского «Петербургские трущобы», где в романтических тонах описана т. н. «Вяземская лавра», один из домов, заселенных угловыми жильцами. Таких трущоб в столице имелось немало. Даже квартирная прислуга, лакеи и горничные, были вынуждены ютиться где и как попало, в основном на полу: комнаты для прислуги в квартирах стали предусматриваться при строительстве новых домов только на рубеже XIX–XX веков.

В 1838 году в России началась эксплуатация первой железной дороги, в Европе третьей. А к 1913 году по стране эксплуатировалось 70 525 верст железных дорог и в постройке находилось еще почти 11 тысяч верст. Это общеизвестно. Но, называя эту цифру, никто не задумывается о том, кто и как строил эти дороги. А ведь это 80 тысяч верст глубоких выемок и высоких насыпей, 80 тысяч верст отсыпанного полотна и балласта под пути. И ни бульдозеров, ни стругов, ни скреперов, ни самосвалов, ни экскаваторов – никакой землеройной и транспортной техники: только лопата, тачка и грабарка, телега с кузовом в виде сильно сужающегося книзу узкого длинного ящика, который опрокидывался под нажимом плеча. А еще 750 верст каналов и шлюзов. А еще почти два десятка крепостей с глубокими рвами, высокими, обсыпанными толстым слоем земли валами и пологими гласисами, прикрывавшими эти валы от огня. А морские и речные порты с их причалами. А сколько немереных сотен тысяч верст трактов и шоссе, также с подсыпанным и спланированным полотном и кюветами по сторонам, со срытыми горами и подсыпанными ложбинами. И города с их фундаментами и подвалами многоэтажных каменных домов, с их набережными и мостовыми. И тысячи помещичьих усадеб, гордо высившихся на искусственно спланированных или даже насыпанных взгорках. Миллионы и миллионы кубических саженей земли, перевернутой, переброшенной и перевезенной крестьянами-грабарями, как называли в России профессиональных землекопов.

Именно профессиональных. Конечно, любой человек может держать лопату в руках: мудреного тут ничего нет. Но только профессионал мог произвести этот циклопический объем работ и не пасть костьми, а даже заработать на этой самой дешевой работе. Тот, у кого инструмент был хорошо присажен, подогнан по руке, прочен и остр. Кто, выбрасывая кубик за кубиком глину, не делал лишнего движения и не просыпал с лопаты ни щепоти грунта.

Хотя каждый человек мог держать лопату в руках, но далеко не все губернии и уезды славились своими грабарями и рассылали их по всей стране. Так, из Вологодской губернии в Петербург на землекопные работы в середине XIX века шли государственные крестьяне из Заболотской, Троицкой и Богородской волостей Вологодской губернии – до 500 человек. Славилась грабарями Калужская губерния. В начале этой книги я цитировал тульского помещика князя Львова, описавшего титаническую работу своих земляков, много и плотно евших и под стать пище работавших. Далеко от своей Смоленской губернии уходили юхновцы. Целое письмо из двенадцати отвел под смоленских граборов (так у автора писем) А. Н. Энгельгардт, и так описал их, что лучше дать слово ему.

«Как-то осенью <…> граборы работали у меня поденно и занимались чисткой лужков, заросших лозняком.

…Обед граборов состоял из вареного картофеля. Это меня удивило, потому что я слыхал, что граборы народ зажиточный, трудолюбивый, получающий обыкновенно высшую, почти двойную против обыкновенных сельских рабочих плату, и едят они хорошо.

<…> – Нам не стоит хорошо есть теперь, когда мы работаем с поденщины, потому что нам все равно, сколько мы ни сделаем, заработок тот же, все те же 45 копеек в день. Вот если бы мы работали сдельно – канавы рыли, землю возили, – это другое дело, тогда нам было бы выгодно больше сделать, сработать на 75 копеек, на рубль в день, а того на одной картошке не выработаешь. Тогда бы мы ели прочную пищу – сало, кашу. Известно, как поедаешь, так и поработаешь. <…>

Недалеко от меня, за Днепром, есть несколько волостей, населенных граборами, исконными, старинными граборами, которые еще при крепостном праве занимались этим ремеслом. Специальность граборов – земляные работы: рытье канав, прудов, погребов, отсыпка плотин, плантовка лугов, выкапывание торфяной земли, штыкование садов и огородов, отделка парков, словом – все работы с заступом и тачкой <…>

Исконные, старинные граборы, из поколения в поколение занимающиеся граборским делом, достигли в земляном деле высочайшей степени совершенства. Нужно видеть, как режет грабор землю, вырывая, например, прудок, – сколько земли накладывает он на тачку, как везет тачку! Нужно видеть, как он обделывает дерном откосок! До какого совершенства, до какого изящества доведена работа! Грабор работает, по-видимому, медленно: он тщательно осматривает место работы, как бы лучше подладиться, тщательно выбирает такой дерн, какой ему нужен, режет землю тихо, аккуратно, так, чтобы ни одной крошки не осталось, ни одной крошки не свалилось с заступа, – он знает, что все это будет потеря работы, что все эти крошки придется опять поднять на ту же высоту, с которой они свалились. Нельзя не залюбоваться на граборскую работу, тем более что вы не видите, чтобы грабор делал особенные усилия, мучился на работе, особенно напрягал мускулы. Ничего этого нет. Он работает, как будто шутя, как будто это очень легко: дерн, глыбы земли в пуд весом грабор отрезывает и выкидывает на тачку, точно режет ломтики сыру. Так это все легко делается, что кажется, и сам так бы сделал. Только тогда и поймешь, как трудна эта граборская работа, сколько она требует науки, когда рядом со старым опытным грабором увидишь молодого, начинающего, недавно поступившего в артель <…> Искусство грабаров в земляном деле еще более ярко выделяется, если посмотреть на эту же работу, когда ее делают обыкновенные крестьяне, не граборы. Мне достаточно посмотреть то место, с которого брали землю, чтобы безошибочно определить, кто работал: граборы или крестьяне. Где брали землю не граборы, тотчас видно, что люди делали огромную массу непроизводительной работы, бесполезно растрачивали силу. Крестьяне, впрочем, за настоящие граборские работы никогда почти и не берутся, и если в деревне нужно вырыть канаву или пруд, то нанимают граборов.

Инструменты грабора, заступ и тачка – топор они употребляют очень редко и даже при корчевке кустов обыкновенно отсекают коренья заступом – доведены ими до высокой степени совершенства. Применяет грабор эти инструменты опять-таки наисовершеннейшим образом, да оно и понятно, что человек, который совершенно точно знает, сколько на каком харче можно сработать, который считает, что на дешевой работе не стоит хорошо есть, такой человек не сделает лишнего взмаха заступом, не выкинет лишнего фунта земли, и для выполнения каждой работы употребит minimum пудо-футов работы. Понятно, что у таких людей и инструмент налажен наисовершеннейшим образом.

Нужно заметить, что наладка инструмента очень характеризует работника. У хорошего работника инструмент отлично налажен и индивидуально приспособлен <…>

Особенно хорошо поймешь всю важность наладки инструмента, когда увидишь, как работает человек из интеллигентных, которому нужны месяцы работы для того только, чтобы понять всю важность и суть наладки – не говоря уже выучиваться насаживать и клепать косу, делать грабли, топорища, оглобли, оброти и тысячи других разнообразнейших предметов, которые умеет делать мужик.

Сравнительное ли благосостояние, вследствие большого заработка, или особенности граборской работы, требующей умственности, тому причиною, но граборы очень интеллигентны и смышлены. Не говоря уже о том, что настоящий грабор отлично определит, как нужно провести канавы, чтобы осушить луг, отлично спустит воду, сделает запруды и стоки, чтобы наидешевейшим образом исправить худое место на дороге… поставит лизирки, чтобы нивелировать местность. Замечательно еще и то, что граборы обладают большим вкусом, любят все делать так, чтобы было красиво, изящно. Для работ в парках и садах, при расчистке пустошей, если кто хочет соединить полезное с приятным, граборы – просто клад. Даже немцы-садовники, презирающие “русски свинь мужик”, дорожат граборами. В самом деле, стоит только сказать грабору, чтобы он так-то и так провел дорожку, обложил дерном, перекопал клумбу, сделал насыпь, сточную канаву, и он тотчас поймет, что требуется, и сделает все так хорошо, с таким вкусом, с такой аккуратностью, что даже немец удивляться будет <…>.

Граборы никогда не нанимаются на работу на целое лето, но только на весеннюю упряжку, с 25‑го апреля по 1‑е июля, и на осеннюю, с 25‑го августа по 22‑е сентября. Лето же, с 1‑го июля по 25‑е августа, следовательно, время сенокоса и уборки хлеба, работают дома.

Весною, как только сгонит снег, граборские рядчики отправляются по знакомым господам искать работы. Осмотрев и сообразив работу, рядчик определяет, как велика должна быть артель, договариваются насчет цены – почем поденщина, куб, сажень канавы – и затем уходит домой. Когда наступит время работать, рядчик явится со своей артелью, в которой он – если артель не слишком велика и вся занята в одном месте – работает наряду с другими <…>

Рядчик <…> работает наравне с другими граборами, ест то же самое, что и другие. Рядчик есть посредник между нанимателем и артелью. Наниматель членов артели не знает, во внутренние порядки их не вмешивается, работ им не указывает, расчета прямо с ними не ведет. Наниматель знает только рядчика, который всем распоряжается, отвечает за работу, получает деньги, забирает харчи, имеет расчет с хозяином. В граборских артелях рядчик имеет совершенно другое значение, чем в плотничьих, где рядчик обыкновенно есть хозяин, берущий работу на свой страх, получающий от нее все барыши и несущий все убытки, а члены артели – простые батраки, нанятые хозяином-рядчиком за определенную плату в месяц и на его, рядчика, харчах. В граборских артелях все члены артели равноправны, едят сообща, и стоимость харчей падает на всю заработанную сумму, из которой затем каждый получает столько, сколько он выработал, по количеству вывезенных им кубов, вырытых саженей и пр. Работа, хотя и снимается сообща, всею артелью, но производится в раздел. Когда роют канаву, то размеряют ее на участки (по 10 сажен обыкновенно) равной длины и бросают жребий, кому какой участок рыть, потому земля не везде одинакова, и каждый, равным образом и рядчик, роет свой участок: если расчищают кусты или корчуют мелкие пни, тоже делят десятину на участки (нивки), и опять по жребию каждый получает свой участок. Словом, вся работа производится в раздел, – разумеется, если это возможно, – и каждый получает по количеству выработанного. В этом отношении рядчик имеет только то преимущество перед другими членами артели, что сверх заработанного своими руками получает от артели так называемые лапотные деньги, то есть известный процент – 5 или 10 копеек с рубля – с общей суммы заработка. Эти деньги рядчик получает за свои хлопоты: хождение за приисканием работы – от того название лапотные деньги, – выборку харчей, расчеты с нанимателем, разговоры с ним относительно работы, причем рядчик теряет рабочее время, расходы на одежду и пр.<…>.

В весеннюю упряжку граборы работают только до 1‑го июля. После Петрова дня их уже ничем не удержишь. Вычитай, что хочешь, из заработка, – никто не останется – бросят все и уйдут. Рядчик разделывайся там, как знаешь. Возвратившись домой, артель производит расчет: из заработанной артелью суммы прежде всего выделяется, с общего согласия, известный процент в пользу местной церкви, на икону Казанской Божьей матери, особенно чтимой граборами, так как и весенняя, и осенняя упряжки кончаются к празднику Казанской. Затем выделяются лапотные деньги рядчику, вычитается стоимость харчей, и остальное делится между членами артели сообразно заработку каждого. Погуляв несколько дней, отпраздновав летнюю Казанскую (8 июля), граборы принимаются за покос, непомерно работают все страдное время, так что даже заметно спадают с тела, в конце августа опять идут на граборские работы, на осеннюю упряжку, и возвращаются домой к зимней Казанской (22 октября). Отпраздновав Казанскую, погуляв на свадьбах, становятся на зимние работы.<…>.

Зимою граборских заработков нет, и потому граборы занимаются другими работами: обжиганием и развозкой извести и плиты, резкой и возкой дров, молотьбой хлеба по господским домам, бабы же прядут и ткут полотна».

Сюда же можно прибавить и многочисленные артели колодезников, рывших колодцы по всем городам и весям страны: водопроводы, и то в крупнейших городах, стали появляться только в конце XIX века, и только в их центрах, застраивавшихся многоэтажными доходными домами. Мудрено было не только найти водяную жилу, на что способен далеко не каждый человек: не у всех в руках поворачивается лозинка с развилиной или нынешний проволочный «флажок». Да и мало найти жилу: надо выбрать место, где она залегает неглубоко, а для этого уже нужно иметь и большой опыт, и чутье. Не просто и вырыть глубокий колодец, постепенно опуская в него плотно срубленный сруб: колодец ведь мог и уйти в сторону, осыпаться, засыпав работающих в нем. Этим занимались специалисты своего дела, количество же их по всей стране никому не известно.

Русский крестьянин был, прежде всего, земледельцем, пахарем. А пахарь без лошади – не пахарь, а батрак. Понятно, что самым близким делом для пахаря была работа с лошадью, которая не только пахала, но и возила: снопы с поля на гумно, зерно с гумна в амбар, дрова и жерди из лесу на двор и т. д. И естественным для пахаря видом заработка вне дома был извоз: перевозка грузов и пассажиров по найму.

Раз извоз – значит, крестьянин был извозчиком? Нет, не всегда. В русском языке той поры, когда лошадь была единственной или, по крайней мере, главной тягловой силой, существовали слова: «извозчик», «возчик», «ямщик», «кучер», «ломовик», «конюх». Эти слова сохраняются и в современной лексике, но далеко не все уже знают разницу между ними. Она же была существенной.

Возчик – рабочий, занимающийся грузовым извозом, по найму перевозящий грузы. Ломовик также перевозит по найму грузы, но особо тяжелые и громоздкие; если возчики нередко везли грузы на большие расстояния, то ломовики почти исключительно работали в городах, например, перевозя тяжести из портов или с заводов к потребителям. Извозчик – рабочий, занимающийся пассажирским извозом, перевозящий людей по найму. Кучер также перевозил людей, но он управлял частным, кому-либо принадлежащим экипажем и возил владельца экипажа или членов его семейства. И ямщик перевозил людей, но не только: он возил почту по определенному маршруту, а поскольку в функции государственной почтовой службы входила и перевозка пассажиров, постольку он вез и людей. Конюх же не возил ни людей, ни грузы, он на конюшне ухаживал за лошадьми; но, разумеется, у небогатого владельца лошадей он мог исполнять функции и кучера: вот хотя бы Селифан, крепостной человек незабвенного Павла Ивановича Чичикова, был и кучером, и конюхом.

Ломовики большей частью были профессиональными возчиками, управлявшими либо даже владевшими особо сильными лошадьми-тяжеловозами. Когда с 30‑х годов XVIII века в России начало развиваться коннозаводство, частное и государственное, то в первую очередь было обращено внимание на разведение крупных, тяжелых, сильных лошадей для нужд армии, а особенно артиллерии и тяжелой кавалерии – кирасир: принимавшиеся от населения лошади не годились под пушки и рослых, снабженных железными доспехами-кирасами и вооруженных длинными тяжелыми палашами всадников. Коннозаводство, естественно, развивалось там, где были обширные выпасы и возможности для массовой заготовки сена – в степных и лесостепных южнорусских губерниях – отчасти Тульской, а главным образом Орловской, Воронежской, Курской, в Области Войска Донского. И на притоке реки Воронеж, Битюге, была выведена порода сильных лошадей, получившая свое название по этой реке – битюги. Лошадь – как большой шкаф: высокая, с широким крупом, мясистой шеей, на которой прочно покоится большая голова, с огромными, как тарелки, копытами с мохнатыми щетками над ними. Лошади эти добронравные и умные, а норовистых среди них, кажется, и не бывало (случилось мне в детстве попасть под копыта битюга: он перепрыгнул широкую канаву вместе со мною, вцепившимся в недоуздок; так умная лошадь для устойчивости только одно копыто чуть передвинула, даже не переступила, пока я из-под нее не выбрался). Битюгов запрягали в особо прочные, окованные железом низкие и широкие телеги, полки, на литых чугунных небольших колесах и кованых железных осях. На юге России, в Новороссии, где чистый великорусский язык смешивается с украинским и искажается, битюги были переиначены в «биндюгов», которые закладывались уже не в ломовые полки, а в «биндюги», и управляли ими «биндюжники» – народ, судя по «Одесским рассказам» И. Бабеля, сильный, грубый и пьющий. Такими были и великорусские ломовики. Их русское название – от того, что они «ломали» грузы, т. е. поднимали и переносили их, выполняли роль и грузчиков. Соответствующей была их одежда: толсто простеганные на вате жилетки, чтобы тяжелым железным грузом не попортить спину и плечи, широкие и длинные матерчатые кушаки, много раз обматывающие талию, чтобы не было грыжи, несокрушимые сапоги на железных гвоздях и широкие шаровары – якобы для того, чтобы не было видно, как под тяжестью дрожат от натуги ноги в коленках. Ломовые полки с их чугунными колесами и всеми железными скрепами производили на городских булыжных мостовых страшный грохот, и полиция требовала от ломовиков езды только шагом; но, свалив груз, вереницы полков, запряженных несколькими парами сильных лошадей, непременно неслись по улицам вскачь: грубые ломовики не очень-то боялись полиции, а какой же русский не любит быстрой езды?

Быстрой ездой славились по всей Европе и русские ямщики, и оказавшиеся в России иностранные путешественники в первую очередь осваивали слова «Davaj, davaj!» и «Na vodku!». А еще они отмечали певучесть русских ямщиков: германский канцлер Бисмарк, в свое время долго пробывший послом Пруссии в России, писал, что русский ямщик запевает, присев на облучок кибитки и замолкает, только соскочив с него; даже до нашего времени дошло немало ямщицких песен. Здесь целых три плохо знакомых нашему современнику слова. Кибитка – это телега или сани, на которых над местом пассажиров на легких деревянных дугах установлена рогожная, дерюжная, войлочная или кожаная полукруглая крыша для укрытия от дождя и снега – обычный дорожный ямской экипаж. Облучок – это не козлы, т. е. возвышенное сиденье для кучера в передней части повозки, как часто думают, а легкая рама, окружающая дощатую платформу телеги – от слова «облый» – круглый. Козел на почтовой телеге или санях и не было, а ямщик боком присаживался на край, выставив одну ногу, чтобы, если понадобится, быстро соскочить. А слова «ямщик», «ямской» – от слова «ям», почтовая станция. Еще во времена Золотой Орды татары установили на Руси регулярную перевозку депеш и своих чиновников, для чего на расстоянии пробега лошади устраивали «ямы» с переменными свежими лошадьми. Так укоренилась в России «ямская гоньба» – быстрая перевозка почты. По всей стране вдоль почтовых трактов (широких дорог с земляным покрытием) и шоссе (дорог с искусственным покрытием), благоустроенных, т. е. окопанных канавами и обсаженных деревьями, чтобы при зимних заносах не сбиться с пути, стояли почтовые станции со станционными смотрителями, маленькими чиновниками 14‑го класса, с конюшнями, запасом фуража для лошадей и водопоями. Жившие вдоль трактов и шоссе государственные крестьяне были обращены в особую сословную группу ямщиков, государственной повинностью которых была перевозка почты между станциями на своих лошадях и в своих экипажах. Ямщики везли письма и газеты, кожаные узлы со звонкой монетой и пакеты с бумажными деньгами (почтовые денежные переводы появились только в конце XIX века), которые сопровождались вооруженными почтальонами, правительственных курьеров со срочными депешами, вооруженных фельдъегерей с секретными бумагами и государственными преступниками. А заодно везли и пассажиров, ехавших по казенной или по собственной надобности. Людей везли по подорожным грамотам, выписанным на почтамтах, с уплатой по количеству лошадей (а оно зависело от чина проезжавшего), прогонов, поверстной платы, причем ехавшие по собственной надобности платили двойные прогоны. Естественно, лошади отпускались в первую очередь фельдъегерям и курьерам, затем ехавшим по казенной надобности, особенно если они были в больших чинах, а для прочих лошади вечно были в разгоне, и они должны были коротать время на станциях. А если кому-либо не терпелось либо требовалось ехать в сторону от тракта, то приходилось нанимать по соглашению ямщика, свободного от службы. Можно было ехать и в собственном экипаже, более удобном и поместительном, нежели ямская легкая телега, и пользоваться только перекладными (сменявшимися) ямскими лошадьми.

Так что если ломовики были частично горожанами, а частью – подгородными крестьянами, то ямщики – только крестьянами. Впрочем, немало было горожан и среди ямщиков: на окраинах городов, на выездах из них – повсюду были ямские слободы, где на просторных дворах с множеством экипажей и лошадей жили ямщики. В Москве были Переславская, Рогожская ямские слободы, и до сих пор в конце Тверской сохранились Тверские-Ямские улицы, а ближе к нынешнему Савеловскому вокзалу – улицы Ямского Поля – когда-то там жили ямщики.

В России была даже особая ямская запряжка – знаменитая тройка. В оглоблях, в упряжи с хомутом и дугой, шел коренник – хорошо обученная, самая сильная и доброезжая лошадь, задававшая темп и направление движения; шел он обычно крупной, размашистой рысью, для чего подбиралась особая «шаговитая» лошадь. А по бокам, в ременных постромках, крепившихся одними концами к вальку у передка повозки, а другими – к хомуту или ременной шорке, галопом шли молодые, резвые пристяжные, создававшие дополнительную тягу. Если пристяжная была одна, такая запряжка называлась полуямской. Почте полагалось ездить с колокольчиком, чтобы все на дороге издали уступали ей дорогу; кроме почты, с колокольчиками могла ездить только полиция. Правда, большие баре, не очень-то считавшиеся с законами, иной раз также тешились перебором ямских колокольчиков. Мог вешаться один колокольчик, под дугой, так и называвшийся поддужным, но обычно езду сопровождал звон трех колокольчиков, подобранных в тон и так и продававшихся по номерам. Кроме или вместо колокольчиков звоном езду сопровождали бубенцы – от крохотных шаркунцов до огромных болхарей – в кулак размером, также подбиравшихся по тонам и закрепленных на надетом на конскую шею аркане – широкой кожаной петле.

Городские извозчики могли быть и горожане, и жители подгородных слобод, и крестьяне. Самыми быстрыми извозчиками, славившимися неосторожной лихой ездой, были лихачи. Ездили они в щегольских колясках или особых небольших городских санях-козырьках, в которые закладывались молодые резвые лошади, нередко полукровки, часто сменявшиеся. И сбруя у них была щегольская, украшенная множеством медных бляшек (лошади очень тщеславны и гордятся свой сбруей), и непременные сетки, которыми до земли покрывалась лошадь, чтобы вырванные копытами куски льда и смерзшегося снега не летели в прохожих, были шелковые; столь же непременные полости, укрывавшие ноги седоков, были бархатные, подбитые волчьим или медвежьим мехом. Лихачи даже первыми обзавелись дутиками – резиновыми шинами на колесах. Это были дорогие извозчики – без трех, а то и пяти рублей к лихачу не подходи. Да не на всякого клиента лихач и внимание обратит. Богатые разгульные молодые люди, не считавшие нужным обзаводиться собственным выездом, нередко нанимали лихачей на срок. На лихачах гоняли с дорогими кокотками в загородные рестораны и на пикники, их поили шампанским и коньяком. Но зато немало их и спивалось и кончало жизнь в бесплатных больницах для бедных.

Более основательными извозчиками были «голубчики», или «живейные». Они также ездили быстро, но не гоняли очертя голову и давя прохожих. И также были дорогими, но обходились рублем, а то и полтинником. И лошади у них были доброезжие, и сетки если не шелковые, то хотя бы хлопчатобумажные, и полости были если не бархатные, то хотя бы суконные, на волчьем меху. На них иной раз также езживали кататься за город, большими компаниями, в парных ковровых санях. Неплохо зарабатывая, «голубчики» понемногу наживались, заводили по несколько экипажей, в которых уже «от хозяина» ездили наемные извозчики.

А самым плохим и самым дешевым городским извозчиком был «ванька» – крестьянин, явившийся зимой в город на заработки. Лошаденка у него была плохая, которая в деревне ходила в сохе и обычной телеге, а в городе «лучше шла», если впереди кто-нибудь ехал, так что «ванек» обгоняли все кому не лень. И сбруя у них была дрянная, веревочная, а то и мочальная, с заштопанным хомутом, из которого лезла пакля. И санки были – обычные розвальни, подшитые лубом – т. н. пошевни. И полость была дерюжная, подбитая овчиной, а сетка при медленной езде вообще не требовалась. Город «ванька» знал плохо, возил медленно и брал в самый дальний конец не больше четвертака. Жизнь «ваньки», не раз описанная в русской литературе, была истинной юдолью. На биржи, определенные места стоянки извозчиков для ожидания пассажиров, его не пускали «голубчики», чтобы не создавал конкуренции; да на бирже и платить нужно было за место. Стоять на улице в ожидании седока не разрешала полиция, каждый городовой метил еще и съездить кулаком по загривку, и приходилось в поисках клиентов медленно ездить по улицам, где всякий проносившийся лихач норовил обругать его «желтоглазым», «вороной» и хлестнуть если не самого, то его лошадь ременным кнутом. Напоить и накормить лошадь и самому перекусить было проблемой: хозяева трактиров гоняли таких извозчиков. Ночевали «ваньки» скопом у какого-нибудь хозяина, на полу, имея от него в лучшем случае кусок хлеба с кипятком, за что приходилось платить. А заработки были копеечными, да и то иной городской штукарь мог обмануть, уйти, не расплатившись, проходным двором. На что лучше была жизнь кучера частного экипажа, да только крестьян-сезонников в кучера не брали: «коневладельцам» нужны были постоянные кучера.

Извозчиков по большим городам было множество: ведь общественный транспорт, сначала в виде примитивных телег-линеек, а затем медлительных конок и омнибусов, появился поздно. В одном Петербурге в середине 90‑х годов было 20 тысяч извозчиков!

Кучера и извозчики, как и ломовики, отличались внешним видом, почти официально узаконенной униформой. Тело покрывал синий суконный двубортный «волан», длинный двубортный кафтан на крючках, с широким запахом и без воротника. На спине и ниже он толсто простегивался ватой: у седоков была дурная привычка подгонять извозчика носком сапога под свисающий с козел зад или тычком трости в спину. На право извоза полагалось брать разрешение в городских органах власти, и вместе с ним выдавалась жестяная бляха с номером; ее пришивали на правом плече, немного сдвинув на спину, чтобы номер был виден и седоку, и прохожим, на случай принесения жалобы. В таком волане, подпоясанном красным кушаком, извозчик выглядел монументальным; в России любили толстых кучеров, восседавших на козлах, как идолы, и под волан они надевали «толщинку» – простеганную безрукавку. Разумеется, «ваньки» обходились обычными армяками. На руки кучера и извозчики натягивали голицы, длинные белые кожаные рукавицы. Летом на голове была особая ямская шляпа с невысокой развалистой тульей, охваченной широкой лентой с медной пряжкой, и с узкими, круто заломленными с боков полями, а зимой носили ямскую шапку с низеньким барашковым околышем и широкой суконной или бархатной развалистой тульей с четырехугольным верхом. Щеголи затыкали за ленту шляпы или за околыш шапки павлиньи перья. И опять-таки нищему «ваньке» это было недоступно: «Не по Сеньке шапка».

Возчик же был, как и «ванька», обычный крестьянин, отправлявшийся зимой в обоз: в привычном армяке, а в лучшем случае в овчинном долгополом тулупе, в лаптях с онучами, в овчинном малахае. Зимой ездили возчики потому, что летом крестьянин занят в своем хозяйстве, да на русских дорогах большой клади на телегу не нагрузишь, а иначе не заработаешь. А зимами обозы в десятки возов шли напрямик, по временным зимникам – по покрывшимся толстым льдом рекам, через замерзшие болота, по просекам через леса. И щегольства во внешнем облике не требовалось, а нужно было одеться тепло, но легко, потому что всю долгую дорогу шел возчик рядом с нагруженным возом – и чтобы лошадь не нагружать, и чтобы, если понадобится, подпереть воз плечом на косогоре или подъеме. А случись – лопнет веревочная завертка, которой оглобля привязана к головкам саней, воз опрокинется, или еще какая незадача постигнет – широкий тулуп или подпоясанный кушаком армяк с широким запахом сам соскользнет с плеч, и, оставшись в легком зипуне или коротеньком ладном полушубке, возчик примется за работу. На долгом пути в сотни, а то и тысячи верст много таких аварий приходилось переживать. Прикиньте-ка по карте расстояние от Кяхты на границе Бурятии, где возы нагружались китайским чаем, до Ирбита на Среднем Урале, где чай сдавался купцам-оптовикам на знаменитой ярмарке, или хотя бы от южных вятских уездов или Казани, где нагружались сани овсом, и до пристаней в среднем течении Северной Двины – какова путина! Появление железных дорог подорвало крестьянский извоз, но не уничтожило его: к железнодорожным станциям и речным пристаням по-прежнему приходилось доставлять грузы гужом. И прозвище крестьян-извозчиков было гужееды: в долгом пути с тяжелыми грузами (на сани обычно накладывали 20 пудов) сыромятные гужи хомутов часто рвались, и заскорузлые мужицкие пальцы не раз вязали их узлом.

Заработки этих гужеедов не шли ни в какое сравнение с затраченным трудом в мороз и метели. Например, вятские мужики возили овес из Орловского, Котельнического и Глазовского уездов Вятской губернии до пристаней Подосиновской, Ношульской, Быковской. При перевозке к Ношулю и Быкову в 1840–1850‑х годах за пуд груза плата была 16–18 копеек, редко доходя до 20–25 копеек. Воз обычно грузился 20 пудами, так что возчик получал от 1 рубля 20 копеек до 4 рублей. Расходы же в пути составляли: овса лошади четыре-пять пудов на 1 рубль 20 копеек, сена четыре-пять пудов на 40 копеек, хлеба себе 1 пуд – 50 копеек. Всех расходов не менее 2 рублей, т. е. крестьянин большей частью ездил себе в убыток. «Но (по словам современника) он ездит только для того, что лошадь кормить и самому кормиться нужно было бы и без поездки на пристань». Вологодские крестьяне возили грузы в Ярославль, Рыбинск, Петербург, Казань, Галич, Нижний Новгород. Цены за провоз примерно были такие же, как при поездке из Орлова к вологодским пристаням: в Казань по 17–20 копеек с пуда, в Галич – 17–20 копеек, в Нижний – 25 копеек серебром. Обратно брались товары до Устюга по 30 копеек с пуда. За зиму делалось несколько поездок, до Казани и Нижнего две, так что в отлучке из дома крестьянин находился до 12 недель. Выручка на работника была немногим более 65 рублей, расходы 58–60 рублей, чистого барыша около 6 рублей, т. е. по 50 копеек в неделю, по 7 копеек серебром в день. Но все же это была возможность заработать, так что извоз был весьма распространен. Из Пестовского общества Трегубовской волости Сольвычегодского уезда с его 886 работниками в извоз отправлялось 58 человек. Но нужно учесть, что извозом мог заниматься не всякий, а преимущественно имеющий двух лошадей, т. к. хотя бы одна лошадь к весенним работам должна была быть отдохнувшей. Впрочем, извозом занимались и однолошадники.

Еще чаще занимались крестьяне извозом поблизости от своей деревни, в своей или соседней волости. Перевозили бревна с лесосек к пристаням, лесопильным заводам или сплавным рекам, возили жерди – все, что подворачивалось. В начале книги уже приводились фрагменты из воспоминаний князя Г. Е. Львова, где он описывает своего знакомого возчика и его труд. Заработок этот был в полном смысле слова копеечным: несколько копеек с тяжелого бревна. В интереснейших дневниках тотемского крестьянина А. А. Замараева поездки «по бревна», например, значатся в январе 1912 года 3, 4, 13, 19, 20, 21, 24, 30 числа. Заработок составлял от 45 до 90 копеек, тогда как пуд сена стоил в ту зиму 25–35 копеек, овес – 54 копейки, ржаная мука – 1 рубль 30 копеек, да податей пришлось уплатить по 3 рубля 5 с четвертью копейки с души.

Вот как в начале ХХ века современник оценивал итоги неквалифицированных крестьянских заработков вроде извоза или сплава леса: «Работа в нынешнее время стала для крестьянина не наживой, а разорением всего хозяйства. Лошадь к весенним домашним работам являлась измученной в лесу, чуть-чуть живой, хлеб съеденным, удобрения от лошади нет, нажитые деньги в долгую зиму прошли незаметно кое-куда, и оставался у рабочего человека к концу работы тот же стяг (кол. –  Л.Б.), с коим он возился всю зиму, и этот оставшийся у него от работы за зиму стяг опять нужен на трудную и тяжелую работу – выплавку леса. Вот что от таких трудных работ доставалось крестьянину, а дома весенние работы настали: лошадь еле ходит, семян нет, для себя и домашних продовольствий никаких нет, чистое горе-беда».

Мелкотоварное кустарное производство в форме домашней промышленности на определенном этапе исторического развития существовало во всем мире, вытесняясь мануфактурным, а затем и фабрично-заводским производством. В период капитализма оно повсеместно ограничивалось только или удовлетворением домашних нужд, или изготовлением сувенирных изделий на потребу туристам. И, кажется, лишь в России до начала ХХ века оно занимало важное место в экономике страны, достигая многомиллионных оборотов. Обширный ассортимент товаров, в т. ч. экспортных, производился в кустарном крестьянском хозяйстве, и даже в начале ХХ века, когда в стране существовала высокоразвитая промышленность, пришедшая на стадию создания крупных монополий, целые отрасли вполне удовлетворялись крестьянским производством. Крестьянское домашнее производство внесло огромный вклад в экономику страны. Для этого должны были существовать веские причины.

Одной из таких причин было малоземелье крестьянства в европейской части страны. Оно усугублялось малой плодородностью надельных крестьянских земель, кратким вегетационным периодом, не позволявшим достигать нужной тщательности в обработке земли, отчаянной нехваткой удобрений, в свою очередь вызванной малым количеством скота, которому недоставало кормов из-за краткого вегетационного периода и нехватки сенокосов, которые приходилось распахивать из-за недостатка малоплодородных пашен, плохо удобряемых из-за… и т. д. Заколдованный круг… Помещица Е. А. Сабанеева писала о калужских крестьянах: «Народ в Калужской губернии работящий, сметливый и способный <…> Правда, что нужда научила калужан искать средств к пропитанию другими путями, чем земледелие. “Вестимо, – говорит калужский мужичок, – земелька у нас плохая, глинка святая: глядишь, к Аксинье-полухлебнице (24 января) у хозяйки не осталось ни синь пороху муки, чтобы замесить хлебушки: семья хоть по миру иди!”» Царь-голод превратил русского крестьянина, профессионального землепашца, в универсала: столь же профессионального землекопа, лесоруба, судостроителя, бондаря, углежога, смолокура, гончара, кузнеца, слесаря – в кого угодно.

При внимательном чтении этой книги, справляясь с картой дореволюционного административного деления Российской империи, можно заметить одну деталь: промыслами были охвачены не все уезды даже промысловых губерний. Так, в Вятской губернии крайне редко упоминаются южные уезды, например Елабужский, Орловский. И верно: даром ли вятские мужики везли к вологодским пристаням именно орловский овес? Значит, там земледелие обеспечивало быт крестьянина, и он не особенно нуждался во внеземледельческих заработках. И в Вологодской губернии не упомянуты южные Грязовецкий и Никольский уезды, зато множество раз названы более северные Яренский, Вельский, Тотемский, Сольвычегодский, Устьсысольский – те, где с хлебушком было из рук вон плохо.

Много в мире было и есть мест то с засушливым, то с переувлажненным климатом, с малоплодородными почвами, с недостаточным количеством тяглового и продуктивного скота, с недоеданием сельского населения. Но, наверное, только в России деревня компенсировала эти фатальные условия исторического бытия столь развитыми неземледельческими заработками. Значит, кроме угрозы голода нужны еще какие-то причины для их развития. Например, чисто национальные особенности характера, способности народа, его талант.

«Крестьяне, по крайней мере нашей местности, – пишет А. Н. Энгельгардт, – до крайности невежественны в вопросах религиозных, политических, экономических, юридических <…> Но что касается умения считать, производить самые скрупулезные расчеты, то на это крестьяне мастера первой руки <…> Мужик отлично понимает счет, отлично понимает все хозяйственные расчеты, он – вовсе не простофиля. Конечно, не все мужики умны, конечно, есть между ними и идиоты, и дураки, и простофили, неспособные вести хозяйство, но так как дураки, при крестьянской обстановке, неминуемо должны гибнуть от бедности, вследствие своей неспособности хозяйничать, то понятно, что встретить в деревне между крестьянами дурака случается редко, и каждый, сталкиваясь с серым народом, выносит впечатление о его несомненной сметливости, сообразительности.

Чрезвычайно интересные типы сметливых, умных, обладающих необыкновенною памятью людей представляют все крестьяне, занимающиеся специальными профессиями».

Но не диво, когда талантом собственного народа восхищаются его представители. Как сейчас говорят, сам себя не похвалишь – как оплеванный стоишь. Намного авторитетнее выглядят похвалы иностранцев. Да со стороны оно и виднее.

Давно уже наши профессиональные патриоты кричат на всех углах о русофобии, свойственной Западу, о том, что якобы чуть ли не со времен Куликовской битвы жаждали иностранцы сокрушить русский народ; достаточно взять хотя бы советский бестселлер 80‑х годов – «Память» Владимира Чивилихина, чтобы убедиться в этом.

Да только сдается, что вследствие своего «профессионализма» (или «профессионального» патриотизма – как угодно) они отождествляют народ и государство. Вот тут до известной степени можно согласиться с этими плакальщиками – до известной, потому что каждый народ предпочитает заниматься собственными делами, а полагать, что все вокруг только о них и думают, могут лишь люди, обуреваемые глубоко запрятанным обостренным чувством собственной неполноценности. Действительно, огромное государство с колоссальной армией и грубой внешней политикой непременно будет нелюбимо и его слабыми соседями, пытающимися жить собственной, независимой жизнью (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, Польша, Венгрия и др., досыта вкусившие прелестей такого соседства), и такими же беззастенчивыми сильными соперниками.

Но государство и народ – далеко не одно и то же. Это все же следовало бы усвоить нашим «государственникам», как это осознавали властители Российского государства в прошлом, когда на официальном уровне четко разделялись «казна», «корона» и «земля», «земщина» (еще в середине XVI века Иван IV разделял их, и так шло до 1917 года).

А что же думали иностранцы не о государстве, не о правящей верхушке, а о народе, о крестьянстве?

Многие иностранцы, только побывавшие или долго пожившие в России, буквально захлебываются от восторгов по поводу высоких качеств русского крестьянина. Энергия, желание учиться и осваивать чужое ремесло, трудолюбие, умелость, доходящая до универсализма, художественность, даже изящество натуры – трудно перечислить все отмечавшиеся качества русского народа.

Я позволю себе привести несколько опубликованных, всем доступных, но почти никому не интересных и незнакомых высказываний иностранцев о русских крестьянах.

Голландец де Бруин, путешественник, художник, этнограф и писатель, живший в России в 1701–1703 и 1707–1708 годах и проехавший от Архангельска до Астрахани: «…народ этот обладает замечательными способностями, кроме уже того, что он любит подражать, как в хорошем, так и в дурном. Даже тогда, как они заметят какие-нибудь хорошие приемы обращения, различные от ихних, они откровенно признаются, что те лучше, чем их приемы, которые не дозволяют им, как они говорят, быть добрыми. <…> …Я уже упоминал, что русские – искусные подражатели и любят поучиться».

Французская художница Виже-Лебрен, на рубеже XVIII–XIX веков несколько лет проработавшая в России: «Русские проворны и сметливы и оттого изучивают всякое ремесло на удивление скоро; а многие своими силами успешно постигают различные искусства. <…> …Мне было показано множество предметов мебели, изготовленных знаменитым мебельщиком Дагером; причем некоторые из них являлись копиями крепостных мастеров, но отличить их от оригинала было практически невозможно. Я не могу не сказать, что русские крестьяне – необычайно способный народ, они быстро схватывают и делают свое дело талантливо». Принц Де Линь, австрийский посол в России во времена Екатерины II: «Я встречал русских крестьян, которым их хозяева велят стать матросами, обувщиками, музыкантами, инженерами, художниками, актерами; видел тех, кто готов петь и танцевать в канаве, нырять в снег или грязь, не боясь ружей и пушек, – и каждый ловок, рачителен, почтителен и послушен!»

Французский путешественник Фабр: «Русский народ одарен редкою смышленостию и необыкновенною способностью все перенимать. Языки иностранные, обращение, искусства, художества и ремесла – все он схватывает со страшною скоростью.

Мне нужен был слуга, я взял молодого крестьянского парня лет семнадцати и велел домашним людям снять с него армяк и одеть в ливрею. Его звали Федотом. Признаюсь, будь мне нужен секретарь, метрдотель, повар, рейткнехт, я бы все из него, кажется, сделал – такой он был ловкий и на все способный. <…> Он мастер на все; я заставал его вяжущим чулки, починяющим башмаки, делающим корзиночки и щетки; и как-то раз я нашел его занимающимся деланием балалайки из куска дерева при помощи лишь простого ножа. Он бывал при нужде моим столяром, слесарем, портным, шорником.

Нет народа, который бы с большею легкостью схватывал все оттенки и который бы лучше умел их себе присваивать. Барин наудачу отбирает несколько крепостных мальчиков для разных ремесел: этот должен быть сапожником, тот – маляром, третий – часовщиком, четвертый – музыкантом. Весной я видел сорок мужиков, присланных в Петербург для того, чтобы из них составить оркестр роговой музыки. В сентябре же месяце мои деревенские пентюхи превратились в очень ловких парней, одетых в зеленые егерские спенсеры и исполнявших музыкальные пьесы Моцарта и Плейля».

Французский путешественник Ф. Ансело: «Способность русского простолюдина к ремеслам невероятна. Наугад выбранные хозяином для исполнения той или иной работы, эти крепостные всегда справляются с возложенными на них обязанностями. Им просто говорят: ты будешь сапожником, ты – каменщиком, столяром, ювелиром, художником или музыкантом; отдают в обучение – и спустя некоторое время они уже мастера своего дела! Эта естественная одаренность, счастливые способности, столь быстро развивающиеся, привычка подчиняться, превращающая любое волеизъявление хозяина в закон, делают русских слуг лучшими в мире <…> Быстрые и ловкие, они не знают такой работы, которая была бы им не по силам.

Русский ремесленник не носит с собой множества инструментов, необходимых теперь нашим рабочим для любого дела, ему довольно топора. Острый, как бритва, топор служит ему как для грубых, так и для самых тонких работ, заменяет ему и пилу и рубанок, а переворачиваясь, превращается в молоток. Разрубить бревно, раскроить его, выбрать пазы и соединить доски – все эти задачи, для которых у нас требуется несколько рабочих и разные инструменты, выполняются русским крестьянином в кратчайшее время с помощью одного-единственного орудия. Нет ничего проще, чем соорудить леса для покраски здания или для строительных работ: несколько веревок, несколько балок, пара лестниц, и работа выполнена быстрее, чем наши рабочие окончили бы необходимые приготовления. Эта простота в средствах и быстрота исполнения имеют двойное преимущество, сберегая и время и деньги владельца, а экономия времени особенно ценна в стране, где теплый сезон так недолог».

Французская писательница Жермена де Сталь: «Почти девятьсот верст отделяют Киев от Москвы. Русские возницы мчали меня с быстротой молнии; они пели песни и этими песнями, как уверяли меня, подбадривали и ласкали своих лошадей. “Ну, бегите, голубчики”, – говорили они. Я не нашла ничего дикого в этом народе; напротив, в нем есть много изящества и мягкости, которых не встречаешь в других странах».

Ирландка Марта Вильмот, компаньонка княгини Е. Р. Дашковой: «Такая независимость от обстоятельств и необычайная многогранность способностей, как у русского крестьянина, мне еще никогда не встречалась. Один человек может сам себя обеспечить всем: он варит квас, он и пекарь, и портной, и плотник, и строитель, и сапожник, и чулочник, и повар, и садовник. <…>

Иногда во время обеда слуги услаждают наш слух музыкой. Поют все, а большинство играет на каком-нибудь музыкальном инструменте <…> и всегда исполнение отличается врожденным изяществом, что, как мне кажется, вообще свойственно русским. Песни в России в основном печальны, лица исполнителей – серьезны, но тем не менее поют они постоянно <…> их пение на разные голоса было превосходным. <…>

Искусность русских поразительна, тому много примеров, взять хотя бы украшение одежды – женские головные уборы просто замечательны. Когда молодая крестьянка преподносит вам кувшинчик молока, яйца или орехи, то маленькая корзиночка, где они лежат, всегда покрыта полотенцем, оба конца которого украшены шитьем из красных и белых ниток, имитирующим кружево. Работа эта столь тонка, что не всякая дама, обученная рукоделию, сможет исполнить ее. Служанки-рукодельницы могут точно скопировать любой новый фасон для своих господ. <…>

Кажется, мне уже приходилось писать о поразительной разносторонности русских. <…>

…А прикажи им петь, и хор из пяти или шести крестьян поет народные песни, и разноголосье столь гармонично и мелодично, что невозможно не восхищаться; другие крепостные с неменьшим искусством играют на разных инструментах. <…>

Природа наградила русских крестьян редкой сообразительностью…».

В своих воспоминаниях ирландка сравнивает русских крестьян «с нашими бедными Пэдди» отнюдь не в пользу последних, равно как цитированные выше Фабр и Ансело нравственные качества русских простолюдинов предпочитают свойствам своих французов.

А закончить этот панегирик русскому крестьянину хочется фрагментами книги французского путешественника маркиза Астольфа де Кюстина, книги, проникнутой такой ненавистью к Российской империи Николая I, что ее не издавали ни в дореволюционной, ни в советской России: «Мои оппоненты, отказывающиеся верить в блестящее будущее славян, признают вместе со мною положительные качества этого народа, его одаренность, его чувство изящного, способствующее развитию искусств и литературы. <…>

Русский крестьянин трудолюбив и умеет выпутаться из затруднений во всех случаях жизни. Он не выходит из дому без топора – инструмента, неоценимого в искусных руках жителя страны, в которой лес еще не стал редкостью. С русским слугою вы можете смело заблудиться в лесу. В несколько часов к вашим услугам будет шалаш, где вы с большим комфортом и уже, конечно в более опрятной обстановке проведете ночь, чем в любой деревне. <…>

Славянин по природе сметлив, музыкален, почти сострадателен… <…>

…Видя, как трудится наш спаситель-крестьянин над починкой злополучной повозки, я вспоминаю часто слышанное мною утверждение, что русские необычайно ловки и искусны, и вижу, как это верно.

Русский крестьянин не знает препятствий <…> Вооруженный топором, он превращается в волшебника и вновь обретает для вас культурные блага в пустыне и лесной чаще. Он починит ваш экипаж, он заменит сломанное колесо срубленным деревом, привязанным одним концом к оси повозки, а другим концом волочащимся по земле. Если телега ваша окончательно откажется служить, он в мгновение ока соорудит вам новую из обломков старой. Если вы захотите переночевать среди леса, он вам в несколько часов сколотит хижину и, устроив вас как можно уютнее и удобнее, завернется в свой тулуп и заснет на пороге импровизированного ночлега, охраняя ваш сон, как верный часовой, или усядется около шалаша под деревом и, меланхолично глядя ввысь, начнет вас развлекать меланхоличными напевами, так гармонизирующими с лучшими движениями вашего сердца, ибо врожденная музыкальность является одним из даров этой избранной расы. <…>

Печальные тона русской песни поражают всех иностранцев. Но она не только уныла – она вместе с тем мелодична и сложна в высшей степени <…> В хоровом исполнении приобретает возвышенный, почти религиозный характер. Сочетание отдельных частей композиции, неожиданные гармонии, своеобразный мелодический рисунок, вступление голосов – все вместе производит сильное впечатление и никогда не бывает шаблонным. <…>

Долго ли будет провидение держать под гнетом этот народ, цвет человеческой расы?…»

Но это иностранцы. Свои же, все эти ленины, сталины, горькие, бедные, голодные, веселые, сладкие, кислые, страдавшие в эмиграции на Капри, в Париже, Цюрихе, Женеве, заклеймили и «идиотизм деревенской жизни», и крестьянина, обозвав его темным, забитым, невежественным, диким. Перечитайте Ленина, найдите у него хотя бы одно доброе слово о русском мужике. Какой вековой мещанской ненавистью к крестьянину нужно было обладать, чтобы не найти доброго слова о том, кто кормил всех этих нелюдей, «томившихся» в ссылке в собственных имениях (например, Ленин – в Кокушкино) или в местах, позже превратившихся в санаторные (например, среди саянских кедровников в Шушенском).

Я слышу голоса моих оппонентов: «А пьянство русского мужика?!..» Что ж, посмотрим, что писали современники об этом пресловутом пьянстве, столь пугающем нынче.

Смоленский помещик, профессор-химик, агроном А. Н. Энгельгардт, автор знаменитых «Писем из деревни», книги, выдержавшей множество изданий до и после революции, книги, которую, по совести, должен бы прочитать и усвоить каждый русский человек: «Вообще, нужно заметить, что между мужиками-поселянами отпетые пьяницы весьма редки. Я вот уже год живу в деревне, и настоящих пьяниц, с отекшими лицами, помраченным умом, трясущимися руками, между мужиками не видал… Начитавшись в газетах о необыкновенном развитии у нас пьянства, я был удивлен тою трезвостью, которую увидал в наших деревнях. Конечно, пьют при случае – Святая, никольщина, покровщина, свадьбы, крестины, похороны, но не больше, чем пьем при случае и мы. Мне случалось бывать и на крестьянских сходках, и на съездах избирателей-землевладельцев – право, не могу сказать, где больше пьют. Числом полуштофов крестьяне, пожалуй, больше выпьют, но необходимо принять в расчет, что мужику выпить полштоф нипочем – галдеть только начнет и больше ничего. Проспится и опять за соху. <…> Все, что пишется в газетах о непомерном пьянстве, пишется корреспондентами, преимущественно чиновниками, из городов. Повторяю, мужик, даже и отпетый пьяница – что весьма редко – пьющий иногда по нескольку дней без просыпу, не имеет того ужасного вида пьяниц, ведущих праздную и сидячую комнатную жизнь <…> Такие пьяницы, которых встречаем между фабричными, дворовыми, отставными солдатами, писарями, чиновниками, помещиками, спившимися и опустившимися до последней степени, между крестьянами – людьми, находящимися в работе и движении на воздухе, – весьма редки, и я еще ни одного такого здесь не видел, хотя не отрицаю, при случае крестьяне пьют шпарко».

Дочь новгородского помещика, бывшая подруга Н. К. Крупской, видный деятель кадетской партии А. В. Тыркова-Вильямс вспоминала: «Право угощаться и угощать было важнейшей частью деревенских праздников. В остальное время мужики совсем не так много пили, как про них обычно рассказывают. Только горькие пьяницы пили когда попало, как только зазвенит в кармане денежка. Эти кабацкие завсегдатаи, шумные, озорные, всегда готовые все спустить, составляли меньшинство, во всяком случае в том уголке русской деревни, который я хорошо знала. Большинство даже по воскресеньям обходились без водки, редко ходили в казенку, хотя кабак был деревенским клубом. Зато на Рождество, на Пасху, на свой престольный праздник к водке почти все припадали, как припадает верблюд к ключу после долгого перехода по пустыне. Пили с соседями и у соседей, пили с родственниками, которые целыми семьями приходили погостить из дальних деревень, иногда верст за тридцать. Им полагалось гостить три дня. Ели и пили весь день, водку запасали четвертями. Никто не считал, сколько стаканчиков пропустит хозяин за эти дни с зятьями, шурьями, сватьями и прочими сродственниками».

Поэт Афанасий Фет, незаконный сын помещика, в 60‑х годах осуществил, наконец, свою мечту – сам стал помещиком: купил себе именьице в Орловской губернии. Свои занятия хозяйством он описал в книге «Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство». Вот что писал не народник, как Энгельгардт, не кадетствующий либерал, как Тыркова-Вильямс, а человек довольно консервативных взглядов: «Вопреки кажущимся явлениям, мы решаемся утверждать, что пьянство нисколько не составляет отличительной черты нашего крестьянства. Пьяница, как и постоянный употребитель опиума, больной человек, которого воля безапелляционно подчинена потребности наркотического. Тип таких людей преобладает в чиновничьем мире у Иверской, между московскими нищими и затем рассеян по лицу русской земли, без различия сословий <…> Очевидно, что крестьянин-собственник, по своему положению, не подходит под этот тип <…>

В нашем личном хозяйстве с пастухом и конюхами до 14 человек рабочих. Только во время усиленной косьбы утомленная их природа требует водки, и им дают по хорошему стакану. Но в остальное время года работники о ней и не думают и не заикнутся. На свои, в будни, пить не на что, потому что жалованье большею частью забирают их домашние. Но подходит праздник престольный, и Гаврику очередь идти домой. “Пожалуйте денег”. Сколько тебе? “Рублей 5”. Зачем ты это делаешь? Ведь через неделю или через месяц занадобятся деньги в семье <…> Не дам больше рубля – спасибо скажешь <…> Какие же это пьяницы? Это дети, за стаканом вина забывающие цену вещам <…> Мы не хотим сказать, чтобы между крестьянами не было пьяниц в полном смысле слова; но не думаем, чтобы сравнительное большинство таких экземпляров выпадало на долю крестьянства, поставленного положением собственника в неблагоприятные для беззаветного пьянства условия…»

Но это все слова. А вот и подтверждающие их цифры.

В начале 90‑х годов XIX века, когда русская пресса была полна стонами по поводу катастрофического роста народного пьянства, из 14 «передовых» стран Западной Европы и Америки Россия по потреблению спирта в 50‑градусном измерении занимала… середину шкалы, деля 7‑е – 8‑е места с цивилизованной Швейцарией (по 6 литров на душу населения в год), далеко отставая от Франции (8,64 л), Швеции (8,78 л), Германии (8,8 л), Нидерландов (8,9 л), Бельгии (9,52 л), Австро-Венгрии (13,4 л) и Дании (14 л) и лишь незначительно обгоняя США (5,71 л) и Норвегию (5,15 л). Вполне понятно, что по потреблению пива (5 л на душу) она была на предпоследнем месте, обгоняя лишь Италию, а по потреблению виноградного вина (3,8 л) была на 7‑м месте, тогда как в той же Италии население выпивало в год на душу 95 литров. Цифры выглядят сомнительными для тех, кто «точно» знает, что «Веселие Руси есть пити». Но вот специально исследовавший этот вопрос экономист пишет, что «…среднее количество потребляемого вина у нас значительно меньше, чем на Западе, проявление же народного пьянства в самых безобразных формах, к сожалению, превосходит все, что можно видеть там». Как же это получалось? А очень просто: в России пьют и закусывают, на Западе едят и запивают. Русский мужик, на голодный желудок выпив два стакана один за другим, чтобы быстрее разобрало, и «закусив» рукавом, валился под забор; а немец умнет фунта два копченого сала с соответствующим количеством хорошего хлеба, запьет это тремя стаканами шнапса – только морда покраснеет, – идет, слегка пошатываясь, мимо русского и плюется: «Тьфу, русски свинь!..» «Принимая в расчет все количество крепких напитков, начиная с виноградного вина и пива, – писал А. А. Фет, – мы не найдем, чтобы русский человек в общей сложности выпивал более немца или англичанина. Можно только упрекнуть его в способе выпивать свою долю. Если всякий, настойчиво пьющий постепенно превращается в коня, льва и, наконец, в свинью, то наши питухи нередко с такой быстротой проходят все метаморфозы, что наблюдатель не замечает двух первых превращений».

Мало того что до революции Россия по потреблению спирта отставала от самых передовых во всех отношениях стран Запада. В ней еще наблюдалось и сокращение этого потребления: в 1870‑х годах на душу приходилось ведро (12 литров) спирта в 40‑градусном измерении, в середине 80‑х годов оно снизилось до 0,67 ведра, а во второй половине 90‑х годов составляло от 0,50 до 0,53 ведра – те самые шесть литров в год.

Но это в целом по России. А мы ведь речь ведем о крестьянстве. Надо думать, что дикий и невежественный мужик и выпивал основную долю водки, а образованный горожанин только фиалки нюхал? Врач и политический деятель А. И. Шингарев в 1907 году опубликовал интереснейшую книгу «Вымирающая деревня. Опыт санитарно-экономического исследования двух селений Воронежской губернии». По его данным, душевое потребление водки здесь составляло всего 0,18 ведра в год – 2,2 литра. В 1899 году в Смоленской губернии на душу горожанина приходилось 2,34 литра водки, а крестьянина – 0,43; в Новгородской – 2,18 и 0,36 литра соответственно, в Псковской – 2,27 и 0,29 литра, в Самарской губернии горожанин выпивал 1,34 литра, а мужик – 0,34. Вот кто пил водку: чиновник, офицер, интеллигент, студент, купец, мещанин, рабочий, босяк – у кого был большой досуг и кому занятия позволяли быть выпившим. «Беззаветное пьянство, – писал Фет, – удел пролетариата, которому у нас не о чем думать». Крестьянину пить было просто некогда и нельзя: пахать, косить в самый зной от утренних до вечерних сумерек пьяному или с похмелья просто невозможно, а если, намерзшись в мороз на лесосеке или проболтавшись возле плотов в талой воде по пояс, он выпивал перед сном шкалик-другой, да хотя бы и «полдиковинки», так в этом греха нет.

Вижу, вижу недоверчивую ухмылку читателя: «А самогон?!» Э-э-х… За последние два с половиной десятка лет «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля переиздан не два ли десятка раз. Я и сам издал два сокращенных однотомника. В каждой книжной лавке стоит Даль. Жалко денег? Так зайдите в ближайшую библиотеку. Откройте том на слове «Самъ». Даль все знал и поместил в свой словарь слово «Самогонъ»: «сиб. Добыча зверя погонею, преследованием самого охотника, лесника, на ногах или на лыжах (не собаками, не верхом)». А в знаменитом и подробнейшем «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона вообще такого популярнейшего ныне слова нет! Самогон появился в русской деревне в 1914 году, когда с началом германской войны был введен сухой закон, а ведь надо было и проводить уходящих на фронт мужиков, и помянуть павших за Веру, Царя и Отечество героев. А уж развернулось самогоноварение только в СССР: то ли водка стала не по карману, то ли пить стали непомерно…

Так было когда-то в России. Но не так стало… Какой же страшный паук раскинул свои тлетворные сети от Кремля до самых до окраин, каким ядом был напитан он, чтобы загубить работящий, энергичный, предприимчивый, переимчивый, терпеливый, выносливый, трезвый, умный, талантливый народ!

России давно нет, как нет уже и того народа, о котором с восторгом писали иностранцы. Настолько все изменилось, что наш русский современник уже не знает тех русских мер, которыми так долго пользовался русский народ. Я нарочито не стал переводить все эти пуды, фунты, сажени, аршины, четверти в современные метрические меры, чтобы хотя бы таким образом подвигнуть этого современника полюбопытствовать, познакомиться с этими остатками русской жизни. А чтобы облегчить это любопытство (легко, впрочем, утоляемое – энциклопедические словари у нас широкодоступны), приведу сведения хотя бы о некоторых мерах веса, длины и объема. Вот они.

Ансело Ф. Шесть месяцев в России. М., 2001.

Бахтиаров А. А. Брюхо Петербурга: Очерки столичной жизни. СПб., 1994.

Башуцкий А. П. Наши, списанные с натуры русскими. СПб., 1841. Репринт: М.: «Книга», 1986.

Башуцкий А. Панорама Санкт-Петербурга. Т. 1–3. СПб., 1834.

Белов В. Лад: Очерки о народной эстетике. М., 1989.

Бруин де К. Путешествие в Московию // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989.

Быт великорусских крестьян-землепашцев: Описание материалов Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева. СПб., 1993.

Виды внутреннего судоходства в России в 1839 году. СПб., 1840.

Вильмот М. Письма из России // Е. Р. Дашкова. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987.

Воронов П. Смоляное и скипидарное производство Вельского уезда // Журнал Министерства государственных имуществ. 1854. Т. 53.

Воспоминания русских крестьян XVIII – первой половины XIX века. М., 2006.

Врангель Н. Старые усадьбы: Очерки истории русской дворянской культуры. СПб., 1999.

Гриневич И. Несколько слов о подсочке сосны, сборе серы и вообще смолокурении в Вельском уезде // Русское сельское хозяйство. 1873. Т. 15. № 5.

Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991.

Давыдова С. А. Кустарная промышленность России. Женские промыслы. СПб., 1913.

Денисюк Н. Кустарная Россия. Пг., 1918.

Дмитриев В. К. Критические исследования о потреблении алкоголя в России. М., 2001.

Замараев А. А. Дневник тотемского крестьянина А. А. Замараева. 1906–1922 годы. М., 1995.

Засосов Д. А., Пызин В. М. Из жизни Петербурга 1890–1910‑х годов: Записки очевидцев. Л., 1991.

Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. М., 1910.

Истомина Э. Г. Золотые руки мастеров Подмосковья. Истоки и традиции ремесел и промыслов. М., 2005.

Кокорев И. Т. Москва сороковых годов: Очерки и повести о Москве XIX века. М., 1959.

Круковский М. А. Олонецкий край: Путевые очерки. СПб., 1904.

Луганский В. Петербургский дворник // Физиология Петербурга. М., 1984.

Львов Г. Е. Воспоминания. М., 1996.

Максимов С. В. Куль хлеба и его похождения. М., 1985.

Максимов С. В. По Русской земле. М., 1989.

Максимов С. В. Каторга империи. М., 2002

Масленников А. Внеземледельческие промыслы Вологодской губернии. Вологда, 1903.

Материалы для изучения кустарной промышленности и ручного труда в России. Вып. 2. СПб., 1872.

Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998.

Миронов Б. Время – деньги или праздник? // Родина. 2001. Октябрь.

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993.

Памятная книжка Вологодской губернии на 1865–1866 гг. Вологда, 1867.

Потанин Гр. Этнографические заметки на пути от г. Никольска до г. Тотьмы // Живая старина. 1899. Вып. 1.

Разрешение вопроса о положении извозничества в торговле с Архангельском // Записки Казанского экономического общества. 1858. № 12.

Рассыхаев И. С. «Дневные записки» усть-куломского крестьянина И. С. Рассыхаева. 1902–1853 годы. М., 1997.

Русские: Историко-этнографический атлас. М., 1967.

Русские / Под ред. В. А. Александрова и др. М., 1999.

Рындзюнский П. Г. Крестьянская промышленность в дореформенной России. М., 1966.

Слонов И. А. Из жизни торговой Москвы. М., 2006.

Тарновский К. Н. Мелкая промышленность дореволюционной России: Историко-географические очерки. М., 1995.

Тыркова-Вильямс А. В. Воспоминания: То, чего больше не будет. М., 1998.

Фет А. А. Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство. М., 2006.

Шванебах П. Х. Наше податное дело. СПб., 1903.

Шустиков А. Троичина // Живая старина. 1892. Вып. 3.

Энгельгардт А. Н. Из деревни. 12 писем. 1872–1887. СПб., 1999.