© Брусилов Л., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Ранним утром 5 мая 1893 года огромный дом ситцепромышленника Протасова, прозванный в Татаяре «замком», был разбужен очень громкими, переходящими в истерический визг детскими криками. Доносились они с хозяйской половины и слышны были даже в лакейском полуподвале, несмотря на толстые, в два наката, дубовые перекрытия.

Вздрогнув, горничная Фотиния проснулась, оторвала от подушки кудлатую голову. Ее чуткое ухо уловило: крик принадлежит внуку фабриканта, десятилетнему Мише. Это было удивительно, ведь Фотиния знала мальчика как тихого и милого ребенка… «Стряслось что-то!» – подумала с ужасом. Часто и гулко забилось сердце. Быстро вскочила, размашисто вытерла липкие со сна губы. Путаясь, натянула поверх ночной рубахи суконное платье, на голову – белый крахмальный чепец. Вступила в холодные башмаки и выскочила из комнаты. Тут же ее едва не сбила с ног толпа прислуги, которая мчалась по темному коридору в сторону хозяйской половины. В страхе быть затоптанной женщина прижалась к стене. Завывающим голосом, ни к кому не обращаясь, крикнула: «Что случилось-то?» Возле нее, ударившись о дверь, остановился Пашка Маврикин, выездной лакей. Глаза круглые, как у филина, волосы всклокочены, дышит хрипло, с натугой. Проорал затхло и кисло прямо в ухо: «Да опять, видать, чудище это из чулана выбралось…»

– Душа вселилась? – повторил за Протасовым чуть сдавленным голосом Фома Фомич. Как ни старался он сохранить серьезный вид, это ему не удалось. Улыбка коснулась губ. Начальник сыскной попытался тут же вернуть лицу невозмутимость, но промышленник успел заметить легкомысленное выражение.

– Смеетесь? А я ведь не просто так спросил в самом начале нашего разговора, верите ли вы в Бога, – угрюмо глянул на полковника фабрикант. – По правде сказать, я после этой вашей ухмылочки засомневался, правильно ли сделал, что пришел сюда да все рассказал…

– То, что вы сюда пришли и все рассказали, это правильно. Но помилуйте, Савва Афиногенович, я не могу понять, при чем здесь вера в Бога? – Глаза начальника сыскной лучились иронией. – То, что вы говорите, это чистой воды суеверие.

Протасов, уставившись в одну точку, задумался. Плотно стиснутые губы совсем потерялись между усами и бородой. После минутного молчания он кивнул и сухо согласился с фон Шпинне:

– Да, это суеверия! Только, скажу правду, мне ничего другого в голову не приходит.

– Когда нет объяснений, есть огромный соблазн свалить все на сверхъестественное вмешательство, – заметил фон Шпинне. – Но, я думаю, мы разберемся с вашей бедой. И чтобы попусту не тратить время, – он бросил быстрый взгляд на часы, – приступим к делу немедленно.

– Немедленно! – Протасов всполошился, вскочил со стула. Ему казалось, нужно куда-то бежать, ехать, а то и мчаться, кого-то хватать, допрашивать…

Начальник сыскной понял, что допустил небольшую промашку, и даже не словом «немедленно», а тоном, которым это слово было произнесено. Он сделал успокаивающий жест, попросил фабриканта не волноваться и снова сесть.

– Конечно, – начал фон Шпинне примирительно, – ваше предположение, что в игрушку могла вселиться чья-то душа, многое бы объяснило, но… – Фома Фомич замолчал, на его лице не было даже тени иронии. Это выражение должно было доказать гостю – намерения у начальника сыскной самые серьезные. – Но мы, полиция, в своей работе не можем опираться на предположения такого рода. Я продолжаю думать, что существует дубликат ключа, которым воспользовался шутник или человек, намерения которого нам пока не известны. Я почти уверен, тот, о ком я говорю, находится в вашем доме. Наша с вами задача поймать его. И даже не столько поймать, сколько разоблачить.

– Разоблачить? – переспросил фабрикант.

Сделал он это, скорее всего, механически, но чтобы не возникло недопонимания, Фома Фомич поспешил объяснить:

– Мы должны будем застать виновного с ключом в руках возле игрушки. Хорошо, если в этот момент он будет ее заводить. Тогда ему уж точно не отвертеться, и придется объяснить, зачем он это делает.

– А как же быть со словами обезьяны – «Протасов Савва, здравствуй!». Ведь игрушка так говорить не умеет. – Фабрикант, похоже, не торопился отказываться от мистической версии.

– Сейчас я не готов ответить на ваш вопрос, – не глядя на Протасова, проговорил начальник сыскной. – К тому же этих слов никто не слышал… – добавил он после паузы.

– Как никто, а я? – Глаза фабриканта вспыхнули недовольством.

– Никто, кроме вас… – поправился фон Шпинне. – Но довольно об этом, отринем домыслы, устремим наши взгляды на факты. Чтобы разобраться, мне понадобятся некоторые сведения…

– Какие?

– Расскажите обо всех домочадцах.

– Про лакеев тоже? – спросил несколько озадаченный промышленник.

– Нет! Только о тех, кто сидит вместе с вами за обеденным столом.

– Ну… – Фабрикант осторожно, чтобы не испортить прямой купеческий пробор, пригладил седые волосы. – Помимо жены, Арины Игнатьевны, со мной живут все мои дети: четыре сына и две дочери. Они могли бы жить и отдельно, но я считаю, лучше, когда все вместе. В одиночестве недалеко и до беспамятства… – Он замолчал, внимательно посмотрел на фон Шпинне. Как показалось последнему, даже немного подался вперед. – Вы думаете, кто-то из них заводит обезьяну?

– Сейчас рано говорить об этом, единственное, что нам известно, – обезьяну заводят… Но мы отвлеклись, расскажите о ваших сыновьях.

– Самый старший – Николай, он у меня женат на Екатерине Прилукиной. Семья хорошая, но вот дочка у них туда-сюда…

Упомянув о невестке, Протасов недовольно поморщился, точно откусил чего-то невкусного, лежалого. Начальник сыскной понял: выражение «туда-сюда» не отражает истинного отношения ситцепромышленника к жене сына. Настоящие чувства отец прячет глубоко в душе. Тем не менее Фома Фомич решил расспросить о Екатерине подробнее.

– Вы недовольны невесткой? – проговорил он без видимого интереса, как бы между прочим.

– Ну, не то чтобы недоволен, а так, сомнения у меня…

– Какие?

– Сомневаюсь, что пара она моему Николаю…

– Вот как? Отчего же вы не воспротивились женитьбе?

– Да ведь я сам и сосватал ему эту Прилукину! Родителей давно знаю, люди уважаемые… А дочка… Ну, да ладно! Теперь уж поздно мотней трясти, что сделано, то сделано. Пусть живут, внук растет.

– Расскажите о Николае.

– Он сам по себе человек неплохой, спокойный, рассудительный, никогда лишнего не скажет, а вот то, что влиянию он может разному поддаваться, этого я раньше не замечал. Теперь же вижу – Катька, ну, невестка, вертит им, как хочет. А он слушает и делает, что она ему подсказывает…

Старший Протасов опять с сына Николая перескочил на невестку. Со слов промышленника получалось, если кто в чем и виноват, то, конечно же, Екатерина.

– И что же она ему подсказывает? – спросил фон Шпинне.

– А то! Уходить, мол, говорит, надо из отчего дома. Велит ему, Николаю, долю требовать у меня, да свое дело заводить… Вот что, негодяйка, делает!

– А вы? – поинтересовался начальник сыскной, зная наперед ответ Протасова.

– Я против! Рано ему еще дело свое заводить, пущай ума поднаберется. Я ведь вижу, как он с порученной работой справляется плохо! Долю враз развалит, в этом можно даже не сомневаться. Я ему все это объясняю, и он, когда сидит рядом со мной, вроде понимает, головой кивает. А на следующий день снова старую песню заводит. Катерина ему за ночь всю душу наизнанку вывернет, вот и ходит сам не свой.

– Стало быть, если вы вдруг умрете, это на руку не столько вашему старшему сыну, сколько невестке?

– Умру? – Лицо промышленника посерело и задергалось. Он ухватил бороду и принялся ее мять.

– Все мы смертны, одни раньше, другие позже… – Говоря эти слова, начальник сыскной не сводил пристального взгляда с Протасова. Фабрикант сидел на стуле как на раскаленной сковороде. – Итак, если бы вы вдруг умерли…

– Катька бы порадовалась. Тогда бы они развернулись!

– Я правильно понимаю, если у вас в семье и есть враги, то это, прежде всего, ваша невестка – Екатерина?

– Нет! – отрицательно мотнул головой Савва Афиногенович. – Она мне добра, конечно, не желает, но чтобы врагом быть, для этого сила нужна, характер, а у нее нету – баба.

Начальник сыскной удовлетворенно кивнул и спросил:

– Как зовут вашего следующего сына?

– За Николаем Никита родился. У них разница в два года. Он, в отличие от Николая, баламут, все норовит в Питер уехать…

– Зачем?

– В университетах учиться. Но я ему не верю. Какие там университеты? У него и в гимназии-то все не слава богу было. Учился плохо, с горем пополам закончил. Экзамены сдал только благодаря мне, я старался – учителей умасливал. А в Питер потому ехать хочет, что есть у него там зазноба одна, к ней вот и рвется…

– Зазноба? Кто такая?

– Да соседка наша, Глашка Кирсанова. Уехала туда, а теперь вот письма ему пишет, зовет, чтобы приезжал. Но я не пускаю, еще чего! Куды он поедет? Ума нету, людей только смешить! – раздраженно проговорил Протасов.

– Кто ваш третий сын?

– Андрос, этот художником быть хочет. Все рисует что-то у себя на чердаке, тоже в Питер просится, на художника учиться… – Глаза у фабриканта подобрели, но лишь на мгновение, после чего сделались еще суровее, чем были.

– А его почему не отпускаете?

– Да я бы отпустил, но тогда и Никиту отпускать надо. А кто делом-то семейным заниматься будет, кто?

– Старший и младший! – сказал начальник сыскной.

– Ну нет! Старший, я вам уже говорил, ломоть отрезанный. Катька рано или поздно заморочит его, убежит он с ней куда-нибудь. Я о том, что дело ему передам, даже мысли не имею. Младший, Сергей, молод еще, ему учиться надо, да и чувствую, нет в нем коммерческой жилки, созерцательный он какой-то. Сыновья у меня, хоть оно и нельзя так говорить, никуда не годятся. Вся надежда на внука.

– Ну а дочери? – попытался полковник отвлечь Протасова от грустных мыслей о сыновьях.

– Дочери, а что дочери? Старшая, Агриппина ее зовут, богомольная сильно, как бы в монастырь вскорости не запросилась, а младшая – Глафира, эта замуж хочет. И не за такого человека, у которого намерения серьезные, а за одного вертопраха. Ну, я, понятное дело, против. Так она меня пугает, что в девках останется и закончит жизнь свою вековухой. Но меня не напугаешь, я пуганый. Пусть, говорю, вековухой, пусть, зато денежки в целости и сохранности останутся. А так пустит их этот твой на ветер, а потом и тебя бросит. Она ведь у меня не шибко красавица. Агриппина, та красивая, спорить не буду, а эта… И в кого только пошла? Вроде как и не нашего рода!

– Я надеюсь, вы эти сомнения ей самой не высказывали? – спросил фон Шпинне.

– Отчего же – высказывал! Я в себе долго носить не могу, если что не так, сразу об этом говорю!

– Кто еще живет в вашем доме?

– Еще? Ну… Три приживалки, я вам про них уже говорил. Две старые, за шестьдесят, а третья помоложе…

– Как их зовут?

– Вам имена или…

– Имена. – Полковник подозревал, что едва ли фабрикант вспомнит фамилии приживалок.

– Марья Потаповна, Пелагея Семеновна и Руфина Яковлевна…

– А которая из них помоложе?

– Руфина!

– Продолжайте.

– Все трое живут в одной большой комнате и почти все время там проводят. Гулять не гуляют, только к обеду спускаются, вот и все.

– Что вы можете сказать о них?

– Да ничего. Я с ними не знаюсь, а что за стол пускаю, так это, уж извините, традиция такая. Надо заметить, все три женщины тихие, едят мало, за столом не разговаривают, с вопросами ко мне не пристают, ну вот как тени. Иной раз даже зло берет…

– Почему?

– Да потому что слова от них не услышишь…

– А какое слово вы бы хотели услышать?

– Ну хотя бы благодарности или еще что. С другой стороны, это и хорошо, пусть лучше молчат, так спокойнее.

Протасов поразил начальника сыскной своим непостоянством. «Надо полагать, – думал фон Шпинне, – несладко приходится его домочадцам. Непросто жить в одном доме с человеком, у которого семь пятниц на неделе, и не знаешь, которая сегодня».

– Еще кто-то живет в вашем доме или это все?

– Нет, еще не все. Живет у меня дядька, двоюродный брат моей покойной матушки Степаниды. Он совсем древний, ему лет восемьдесят, а может, и все девяносто. Он и не живет, а так, доживает! – заключил Протасов.

– Это все?

– Все! – кивнул промышленник.

– Давайте подсчитаем. Итак, вместе с вами, вашей женой и детьми получается восемь, невестка девятая, внук – это десять, три приживалки и дядька. Как его зовут?

– Евсей!

– …И дядька Евсей, всего будет четырнадцать человек, верно?

– Верно, четырнадцать! Но что это значит?

– Что это значит? – Начальник сыскной подался вперед и после непродолжительного молчания проговорил шепотом: – Кто-то из них заводит обезьяну.

– Вы что, подозреваете и меня? – возмутился Протасов.

– Я подозреваю всех, даже вашего внука.

Вечером к ужину собралась вся многочисленная семья Протасовых, не было только самого ситцепромышленника.

Хозяйка дома, Арина Игнатьевна, одетая, точно монастырская послушница, в глухое черное платье, с такой же черной кружевной наколкой на голове первая заметила лишний столовый прибор. Ее маленькие темно-карие глаза на тощем с желтоватым отливом лице вопросительно уставились на пустую тарелку.

– А это кому? – Она обвела пристальным взглядом собравшихся. Все промолчали. Только одна из приживалок, сидящих в конце стола, Руфина Яковлевна, худющая, узловатая, с надменными глазами женщина, громко хмыкнула. Две другие приживалки, поджав губы, скосили на нее осуждающие взгляды. Протасова не обратила внимания на этот выпад, а может, только сделала вид.

– Ермолай, – повернула она голову к стоящему у дверей ливрейному лакею, – ты, кажется, ошибся и выставил лишний прибор. Убери!

– Нет, нет! Ничего не нужно убирать! – В столовую, скрипя штиблетами, вошел Протасов-старший и, не останавливаясь, быстро направился к своему месту во главе стола. – Ко мне должен приехать старый знакомый. Я пригласил его погостить у нас несколько дней, – объяснил он на ходу.

– А почему я об этом ничего не знаю? – Арина Игнатьевна проводила мужа удивленным взглядом. Бледные тонкие губы изогнулись печальной дугой. В глазах поблескивало плохо скрытое негодование.

– Не успел тебе об этом сказать, – грузно усаживаясь за стол, развел руками промышленник и тут же перешел в атаку: – А я разве не могу никого пригласить? – спросил с вызовом, чуть повысив голос.

– Почему не можешь, это ведь твой дом, ты вправе делать здесь все, что заблагорассудится! – тихо проговорила Арина Игнатьевна и перевела взгляд с мужа на сыновей, точно искала у них поддержки. Но те сидели, склонив головы, и боялись не только возразить отцу, а даже взгляд на него поднять. Правда, старший, Николай, точная копия Саввы Афиногеновича, время от времени косо поглядывал в его сторону.

Еще не успели подать первое, а лакей, слегка запнувшись на фамилии, сообщил о приезде Фомы Фомича.

– Проси! – бросил Протасов-старший.

Войдя в просторную столовую, хорошо освещенную электрическими лампочками – большая редкость по тем временам, – начальник сыскной остановился. Заслонился рукой от яркого света. Как глаза привыкли, осмотрелся. Быстро, цепко. На это ему понадобилось всего лишь несколько секунд. Большой прямоугольный стол под белой скатертью, на дальнем конце сидит сам хозяин, приветливо улыбается. По правую руку от него – сыновья, искоса поглядывают на гостя. Рядом с ними упитанная, румяная молодуха, видать, жена старшего. Возле нее мальчик лет десяти, сидит и без малейшего интереса смотрит по сторонам. Это, очевидно, внук Миша. На самом конце старик с седой копной волос, дядя Евсей, чуть приоткрыв рот, глядит на вошедшего. По левую руку хозяина сидит жена, прямая и гордая, в сторону фон Шпинне даже не глянула. Рядом дочки, те зыркают и краснеют. Приживалки сидят смирно, как на Законе Божьем. Не поворачиваются. Им, конечно, интересно рассмотреть незнакомца, но не решаются. Обведя всех взглядом, начальник сыскной громко поздоровался.

После того как Протасов представил всех членов семьи, Фома Фомич уселся на предложенный хозяином стул. Рядом с фон Шпинне сидел старший сын Протасова Николай, а напротив – Арина Игнатьевна, которая только сейчас сделала милость и посмотрела на гостя.

– Вы нас извините, мы никого не ждали! – сказала она нарочито елейным голосом, тонкие губы расплылись в кривой улыбке. Глаза ее недобро блестели из-под светлых бровей. – Поэтому все по-простому. Если бы Савва Афиногенович предупредил, мы бы, конечно, приготовились, а так… вы уж извините!

– Да не стоит извиняться, – отмахнулся полковник и перевел взгляд с хозяйки дома на сидящих рядом дочерей. Те тотчас же опустили любопытные глаза. – Напротив, – он снова посмотрел на Арину Игнатьевну, – это я должен просить прощения, что нарушил вашу семейную уединенность. По себе знаю, как это непросто, когда в размеренную, спокойную жизнь входит новый, совершенно сторонний человек… – Начальник сыскной, возможно, говорил бы еще, но фабрикант, извинившись и мягко коснувшись левой руки полковника, вмешался в разговор:

– Это я упросил Фому Фомича погостить у нас. Он долго отказывался, но я смог убедить его. Мы так давно не виделись, хочется поболтать, вспомнить прошлое.

Весь ужин дочки фабриканта украдкой следили за фон Шпинне: как он ест, как держит ложку, нож. Однако Фома Фомич вел себя безукоризненно, и они не заметили ничего такого, что впоследствии могло быть истолковано как бескультурье. Арина Игнатьевна на гостя не смотрела – еще чего! Беседа за столом не клеилась, может, из-за чужого человека, а может, из-за чего-то другого. В любом случае это было на руку начальнику сыскной. Хорошая возможность, не отвлекаясь на пустые разговоры, понаблюдать за собравшимися, хотя многих он так и не смог хорошенько рассмотреть.

Подали десерт. Единственный за столом, кто этому обрадовался, был фон Шпинне.

– О, десерт! – воскликнул он и даже хлопнул в ладоши.

– Вы сладкоежка? – сверля гостя взглядом, сухо спросила Арина Игнатьевна.

– Нет!

– Но вы так обрадовались!

– Я уже давно не ел ничего сладкого. Да и потом, мне кажется, лучше радоваться, чем печалиться!

– Радость радости рознь! – заметила одна из приживалок, Мария Потаповна, плотная, крепко сбитая женщина лет шестидесяти. Сидела в самом конце стола.

– Да нет, – возразил ей Фома Фомич, – радость – это всегда радость!

– Нет! – упрямо склонив голову вперед, точно готовая боднуть корова, настаивала на своем приживалка. – Злодей ведь тоже радуется, когда совершит злодеяние. И это что же, по-вашему, наша радость и его радость – это суть одно и то же?

– Да! – кивнул начальник сыскной. – Дело ведь не в том, из-за чего человек радуется, а в том, что он радуется. Вот и все!

– Ну, я спорить не буду, думайте, как знаете, а я буду думать по-своему…

– Этого вам никто не запретит! – демонстративно уплетая десерт, сказал фон Шпинне, а про себя подумал, что хозяин, когда говорил о приживалках, слукавил об их молчаливости.

– Фома Фомич! – вдруг обратилась к нему Арина Игнатьевна.

– Да!

– А вы кто будете?

– Что вы имеете в виду?

– Чем занимаетесь?

– Фома Фомич – начальник сыскной полиции! – ответил за гостя Протасов. Это несколько удивило, даже расстроило полковника, ему казалось, что не стоило этого сообщать. Но виду он не подал и беззаботно мотнул головой: мол, да, я начальник сыскной полиции.

– Начальник полиции? – У Арины Игнатьевны вытянулось лицо. Другие домочадцы, судя по сдержанным восклицаниям, тоже удивились. Сидящий по правую руку от фон Шпинне Николай выронил вилку, она громко звякнула о тарелку.

– Да! – сказал Протасов-старший. – А что в этом удивительного? Что, человек не может быть начальником полиции и моим старым приятелем?

– Нет, просто это необычно, вот и все. Я-то думала, что Фома Фомич торгует ситцем, а он… – стала неуклюже оправдываться жена Протасова.

Фон Шпинне заметил: острее всего, из тех, кто попадал в поле его зрения, на известие, что он из полиции, отреагировала как раз Арина Игнатьевна. Лицо ее при этом стало желтее, а губы утончились в ниточки.

– И еще, – вытаскивая из-за ворота льняную салфетку и небрежно бросая ее на стол, сказал Протасов, – Фома Фомич в нашем доме не совсем гость, как было сказано мною ранее, он здесь займется и своими сугубо полицейскими делами.

«А вот это уже действительно лишнее…» – продолжая улыбаться и согласно кивать, подумал начальник сыскной.

– Какими еще полицейскими делами? – бухнул Николай.

– Я рассказал ему об обезьяне, и он хочет, вернее, я попросил разобраться… Поэтому, если Фома Фомич изъявит желание с кем-то из вас побеседовать, не отказывайте…

– Это что же, он будет нас допрашивать? – с визгливыми интонациями в голосе спросила Арина Игнатьевна.

– Нет, это не допрос, это просто беседа! – спасая ситуацию, пояснил спокойным голосом фон Шпинне. Ему не очень нравилось такое начало. Он не понимал, почему Протасов не согласовал с ним действия. Возможно, это просто недомыслие, а возможно, господин промышленник ведет какую-то свою игру, в которой начальник сыскной всего лишь отвлекающий момент.

– А если я не захочу с ним беседовать? – задала вопрос мужу Арина Игнатьевна.

– Фома Фомич, а действительно, если кто-то не захочет с вами беседовать, как вы поступите, принудите его это сделать? – спросил промышленник.

«Они бы все захотели со мной поговорить, если бы вы, уважаемый, не заявили с порога, что я сыщик и буду здесь заниматься своими полицейскими обязанностями…» – подумал фон Шпинне с неизменной улыбкой, глядя на Протасова. А вслух сказал следующее:

– Нет, ни в коем случае! Просто человек, который отказывается отвечать на вопросы, автоматически попадает под подозрение! – Он наклонился вперед и долгим взглядом осмотрел всех собравшихся за столом. В особенности полковника интересовали сыновья Протасова. Но ни один из них даже не повернулся в сторону гостя, продолжая молча есть.

– Под какое еще подозрение? – Арина Игнатьевна вскочила на ноги. Женская половина, поддерживая ее, недовольно загудела. – Под какое еще подозрение? – повторила хозяйка свой вопрос, не сводя цепкого взгляда с фон Шпинне.

Понимая, что этим он не добавляет симпатии к себе, начальник сыскной тем не менее принялся объяснять:

– Под такое подозрение, что, возможно, это он причастен к тому, что заводит механическую обезьяну. В противном случае игрушка не смогла бы перемещаться.

– Но у нас нет ключа, чтобы ее заводить! – Николай решил прийти на помощь матери. Другие члены семьи поддержали его энергичными кивками. – Пусть отец скажет. Отец, ключ ведь у тебя, как можно завести игрушку без него?

– Я знаю, что ключ один и он находится у Саввы Афиногеновича, однако все можно подделать… Вижу, вы хотите возразить мне! – сказал, глядя на Николая, начальник сыскной. – Дескать, такой ключ подделать невозможно, за это никто в Татаяре не возьмется. Спорить не буду, это так…

– Ну а если это так, то получается, никто другой, кроме отца, не мог заводить обезьяну! – проговорил, искоса глядя на Протасова-старшего, Николай.

– Я этого и слушать не хочу! – заявила Арина Игнатьевна, встала и, подойдя к невестке, сказал ей что-то на ухо. После взяла внука за руку и, даже не вытирая салфеткой его испачканные щеки, увела с собой. Он покорно пошел вместе с бабушкой.

– Да, никто, кроме Саввы Афиногеновича, не мог заводить игрушку! Но это если исходить из того, что ключ один…

– Я… – начал Николай, но фон Шпинне остановил его жестом.

– Позвольте мне закончить. С того момента, когда мы случайно встретились с вашим отцом, и до того, как я появился здесь у вас, прошло несколько часов. Это позволило мне предпринять кое-какие действия, проливающие свет на дело механической обезьяны…

– Какие действия? – спросил явно удивленный промышленник. Похоже, ему и в голову не приходило, что начальник сыскной в столь короткое время может что-то предпринять. Было видно, по крайней мере, Фоме Фомичу, фабрикант недоволен, более того, встревожен.

– Я по телеграфу связался с «Детскими радостями»…

– Но откуда вы узнали о них?! – воскликнул Протасов.

– Такая работа, – скромно заметил начальник сыскной, после чего добавил: – А для кого это название ни о чем не говорит, поясню – в этой берлинской фирме Саввой Афиногеновичем была куплена заводная игрушка, которая сейчас стала предметом нашего внимания. Так вот, я спросил у них, по телеграфу, разумеется, почему они отправили только один ключ. – Начальник, извинившись, выбрался из-за стола и принялся расхаживать взад-вперед по столовой. Собравшиеся следили за ним взглядами, те, которые сидели спиной, тоже повернулись. Этого, собственно, фон Шпинне и добивался, ему было очень важно видеть глаза каждого. – Мне пришлось сидеть и ждать ответа, поэтому я и задержался к ужину. И вот ответ пришел… – Начальник сыскной расстегнул пиджак, полез во внутренний карман и вытащил сложенный вдвое желтый телеграфный бланк. – Я вам читать не буду, написано по-немецки, расскажу своими словами. Представитель фирмы, господин Краузе, сообщает, что вместе с игрушкой был отправлен не один ключ, а целых три: один вставлен в заводное отверстие, а два других находились в полотняном мешочке синего цвета с надписью «Детские радости». Мешочек был привязан к правой лапе обезьяны. И, – фон Шпинне снова заглянул в телеграмму, – как утверждает все тот же Краузе, привязан очень крепко. Итак, что это значит? – Фома Фомич обвел взглядом собравшихся и остановил его на хозяине.

– Что? – подал голос Протасов.

– Это значит, у кого-то из собравшихся, помимо вас, Савва Афиногенович, есть ключ, а может быть, и два.

– А если они все-таки потерялись? – спросил фабрикант.

Начальник сыскной кивнул и, обойдя стол, сел на свое место.

– Обезьяну заводили, и она ходила по дому. Если это делали не вы, уважаемый господин фабрикант, то, значит, ключи не потерялись. И глупо было бы утверждать обратное. Вот такие дела!

Начальник сыскной сложил телеграмму и снова сунул в карман. За столом повисла тишина, впрочем, ненадолго. Старший сын Протасова вскочил, громко отодвинул стул и, бросив салфетку, вышел из столовой. Жена, Екатерина Андреевна, за ним. Надо заметить, за весь вечер она не проронила ни слова, из чего Фома Фомич сделал двоякий вывод: или она чертовски хитра, или старший Протасов несколько преувеличил ее влияние на Николая.

Столовую покинули все, за исключением хозяина, фон Шпинне, старого дядьки Евсея, который, как потом объяснил Протасов, всегда задерживался, а также младшего сына фабриканта – Сергея.

Сергей остался не по собственному желанию. Фома Фомич попросил его задержаться. Начальник сыскной решил сначала поговорить с ним, так как по возрасту Сергей больше всего подходил на роль шутника.

И вот теперь младший сын Протасова под пристальным взглядом фон Шпинне сидел на стуле и нервно перекладывал с места на место столовые приборы.

– Сережа! – Голос начальника сыскной был тих и вкрадчив, улыбка широка, а зубы белее арктического снега. Уже одним только видом полковник располагал к себе, а когда он начинал вот так доверительно говорить, это расположение становилось полным. Поэтому гимназист тут же и попал под обаяние Фомы Фомича, как муха в паутину.

– Да! – ответил он едва слышно и, оставив нож с вилкой, сложил их крест-накрест на грязной тарелке перед собой.

– Вы позволите к вам так обращаться, или мне называть вас официально, Сергей Саввич?

– Нет, можно просто! – кивнул гимназист и покраснел, он был смущен и тем, что его предлагают называть Сергеем Саввичем, и тем, что к нему обращаются Сережа. Ведь в гимназии его называли только по фамилии – Протасов, дома – Сережка, а мать, та и вовсе, стыдно говорить, звала Сергулей. Ей почему-то казалось, что это ласково.

– Замечательно! Итак, Сережа, с вашего позволения я задам вам несколько вопросов. Нет, если вы не хотите мне на них отвечать…

– Я отвечу! – поспешно, как бы боясь, что фон Шпинне внесет его в список подозреваемых, сказал Сергей.

– Скажите мне, Сережа… – Фон Шпинне отодвинул пустую тарелку. Грязная посуда все еще оставалась на столе. Прислуга ожидала команды убрать, а ее не было. – Вам понравилась та игрушка, которую ваш отец подарил Мише?

– Обезьяна? – спросил, глядя исподлобья, гимназист.

– Да!

– Обезьяна?! – вдруг прокричал старик Евсей, который сидел за столом, жевал и, казалось, не обращал никакого внимания на остальных.

Фон Шпинне, сделав Сергею предупредительный жест, тут же развернулся к старику:

– Да, обезьяна!

– А я ее видел сегодня ночью! – шамкая беззубым ртом, сказал Евсей.

– Где? – Глаза начальника сыскной впились в морщинистое лицо протасовского дяди.

– Дядя Евсей, ты бы не вмешивался в разговор. Придет время, и тебя спросят, а сейчас помолчи! – не обращая внимания на интерес, проявленный фон Шпинне, зло прикрикнул на старика Протасов.

– А чего это я молчать должон, чего это ты мне рот затыкаешь? Ты это, Савка, брось. Думаешь, если бороду отрастил и уже седой, тебе все можно? Не-е-ет. Я ведь тебя вот такусеньким помню, родился недоношенный, вот в ней бы уместился. – Старик поднял стоящую перед ним грязную тарелку и с грохотом опустил на стол. – А теперь вырос, в силу вошел, Савва Афиногенович! Ты вот думаешь, я глухой и ничего не слышу, а я все слышу, даже такое, чего и слышать-то не надо. Вот сейчас услышал, что человек обезьяной этой вашей окаянной интересуется. Это же смех какой! Поехать к черту на рога, купить там это чудо, а потом не знать, куды его девать…

– Да не слушайте вы это, Фома Фомич! – бросил Протасов. – Я его сейчас выпровожу… – резво вскочил, точно и не висело на плечах шестьдесят с лишним лет.

– Не надо! – остановил его фон Шпинне и, не сводя глаз с Евсея, добавил: – Пусть посидит, мне интересно узнать, где он видел обезьяну!

– Вот вам и выпровожу! – Евсей свернул фигу и показал фабриканту, а потом Сергею. Но это их не разозлило, а рассмешило. Однако начальник сыскной заметил: если Сергей смеялся искренне, почти по-детски, то Протасов-старший только рот растягивал, а из глаз тянуло холодком, точно замышлял что-то.

– Так где вы видели обезьяну? – направил разговор в нужное русло Фома Фомич. Все уставились на старика Евсея. Даже молчаливо стоящие у стен лакеи. У них было одно желание – чтобы хозяева с гостем быстрее покинули столовую.

– Она ко мне в комнату сегодня ночью приходила…

– Врешь! – выпалил Протасов, фальшивая улыбка сползла с лица. Скомкал и бросил на стол салфетку.

– А с чего бы это мне врать, да и зачем? Проку никакого, только еще один грех на душу ляжет. А он мне сейчас ни к чему, потому как помирать скоро! – мелко тряс большой головой дядя Евсей.

– Так уж и помирать! Да ты еще меня переживешь! – зло заметил Протасов.

– Я тебе так скажу, Савва Афиногенович, я тебя переживать не хочу, в том правды нету. Живи, Савва, живи, если сможешь!

– И все-таки я хочу вернуться к обезьяне! – напомнил Фома Фомич.

– Так мне можно идти? – подал голос Сергей.

– Нет, Сережа, вы пока останьтесь, вам ведь не нужно делать уроки?

– Да я уже сделал!

– Вот и посидите, пока я задам вопросы дедушке Евсею…

– А что мне их задавать, я ничего не знаю! – шамкая губами, сказал старик.

– Ну, вы же утверждали, что видели обезьяну?

– Да не слушайте вы его! – пытался отвлечь Фому Фомича от старика Евсея Протасов.

– Видел! Она ко мне приходила и разговаривала со мной, вот! – проговорил громко старик.

– Как ты мог ее услышать, когда ты глухой как пень! – крикнул Протасов, даже брызги изо рта полетели. И было непонятно, почему ситцепромышленник так нервничает.

– Зря ты это говоришь, Савва, я не глухой. Может, для тебя все старики глухие, поэтому ты и болтал чего ни попадя, на меня и внимания никакого не обращал… Но я все слышу и всегда слышал. Сейчас вот возьму, да и расскажу господину полицейскому все, что знаю. Завертишься тогда, забегаешь как вошь по сковороде и припомнишь старика Евсея. А глазами на меня не выпучайся, не надо. Думаешь, напугал? Нет, я ничего не боюсь и обезьяны твоей не боюсь. Ты думаешь, я не знаю, что это ты ее заводишь да ночами по дому пускаешь. Ключик-то у тебя!

– Ну, это ни в какие ворота! Если ты, дядя Евсей, сейчас же не замолчишь, я вытолкаю тебя взашей! – грозно сверкая глазами, сказал Протасов.

– А чего же взашей, ты бы сразу взял, да и убил бы меня. Чего взашей! – Дядя Евсей, очевидно, тоже был не робкого десятка и ничуть не испугался слов племянника.

– Не доводи до греха, а то смотри у меня! – Протасов потряс в воздухе большим кулаком. – Укорочу тебе годов!

Начальник сыскной в перебранку не вмешивался. Он был не миротворец, а сыщик, ему на руку любые конфликты. Ведь скандалы, ругань, возбуждение заставляют людей действовать необдуманно, и часто случается, что в такие моменты они говорят правду, им хочется посильнее уколоть неприятеля. А как это сделать? Только правдой. Фома Фомич сидел и молча наблюдал за перепалкой. Время от времени поглядывал на Сергея, улыбался ему, тот смущенно опускал глаза.

– Вот и укороти, укороти, а то, я погляжу, на словах мы все о-го-го, Муромцы, а на деле… Я ведь и сам не промах! Думаешь, буду сидеть и ждать, пока ты мне по голове долбанешь? Нет, я тоже могу! Вот возьму нож да в брюхо тебе! – Старик помахал в воздухе столовым ножом и сделал такой выпад, точно колол штыком.

– Вы видите, Фома Фомич! Вы видите, он меня грозит зарезать!

– Да! Как дам в живот, там такое место есть, особое, я знаю, воевал… А сколько я турок порешил, не счесть, порой весь в крови был…

– Они часто так ругаются? – спросил фон Шпинне тихим голосом у Сергея.

– Да! – едва слышно ответил тот.

– Господа, – обращаясь к фабриканту и его дальнему родственнику, начальник сыскной постучал вилкой по бокалу, – давайте будем благоразумны. Я все понял, вы люди отчаянные, в особенности вы, дядя Евсей. Сейчас речь идет о другом, в вашем доме ходит механическая обезьяна, и непонятно почему и кто ее заводит. Как сейчас выяснилось, она, кроме того, что заходила в спальню хозяина дома и комнату Миши, была и у дяди Евсея. Вы ведь правду сказали, дядя Евсей? – Фон Шпинне окинул взглядом старика.

– Правду. А мне врать – себе дороже! Что я, мальчонка, сочинять? Это вот Серега может, он и соврет – недорого возьмет, а я старый уже врать!

– А чего я, чего я? – встрепенулся младший сын Протасова.

– Да ничего! – огрызнулся старик.

– А почему сразу соврет, что я соврал?

– Да все ты врешь! – тяжело вставая из-за стола, крикнул Евсей. – Пойду я, а ежели, господин полицейский, захотите расспросить меня о чем-нибудь, то заходите. Моя комната в конце. Самое холодное место в доме, пока тепло туда от печей дойдет, уже и не тепло, а северный ветер. Вот и не знаю, может, помру я в этом доме от старости, а может, замерзну! – Старик вытер впалый рот салфеткой, бросил ее на стол и, бормоча что-то неразборчивое, ушел.

– Ну наконец-то! – выдохнул Протасов-старший. – Я уж думал, никогда не уйдет, выгонять придется. Может, и мы куда-нибудь пойдем, например ко мне в кабинет? – предложил, глядя на мнущуюся по углам прислугу, Савва Афиногенович.

– Ну что же, давайте уйдем! – согласился начальник сыскной. – Но не в ваш кабинет…

– А куда?

– В игровую комнату, если, конечно, это возможно.

– Ну, в игровую, так игровую. А Сергей пойдет с нами?

– Конечно, я же еще ничего у него не спросил…

Игровая находилась на первом этаже дома.

– Вот сюда, Фома Фомич! – Фабрикант толкнул белую двухстворчатую дверь, но она оказалась запертой. – Это еще что такое? – загудел басом Савва Афиногенович. – Кто запер? А ну-ка, Серега, беги к матери и спроси, где ключ. Скажи, что мы хотим игровую осмотреть, пусть отдаст, это ведь явно она!

Сергей убежал, а Протасов тем временем предложил начальнику сыскной не стоять в коридоре, а пройти в кабинет.

– Там у меня очень удобно… – начал промышленник, но фон Шпинне тут же перебил его.

– А может, все-таки войдем в игровую? – спросил он с нажимом.

– Да сами видите, заперта. И, боюсь, Арина Игнатьевна не позволит, скажет: «Что это там в детской комнате чужим людям делать?» – уклончиво ответил Савва Афиногенович. Он явно юлил, и чтобы это распознать, не нужно было быть провидцем. Однако фон Шпинне словно и не замечал попыток Протасова увести его от детской.

– Да оставьте, Савва Афиногенович, – говорил он ленивым голосом, – когда это полиция была для русского человека чужой? Никогда, потому что она плоть от плоти и кровь от крови всякого благонамеренного человека.

– Это так, – кивал фабрикант, – я с этим полностью согласен, но бабы… Им ведь не объяснишь.

– А я так думаю, что и объяснять не понадобится! – подойдя вплотную к Протасову, тихо сказал фон Шпинне. Они были почти одного роста, миллионер и дальний потомок тевтонских рыцарей. Во взгляде начальника сыскной прыгали огоньки лукавства, а глаза фабриканта смотрели с мутной решимостью – во что бы то ни стало не пускать гостя в игровую.

– Это почему же? – Промышленник или не понимал, куда клонит Фома Фомич, или только делал вид, что не понимает.

– Хотите, я вам раскрою один секрет?

– Какой еще секрет? – Протасов подергал себя за бороду, точно пробовал, не отклеилась ли. Полковник знал – такие жесты говорят о напряжении.

– Секрет вашего дома!

– Да нет у меня в доме никаких секретов! – уверенно бросил Протасов.

– Ошибаетесь, секреты есть, просто вы о них не знаете, а я сейчас покажу. Хотите?

– Но вы-то откуда про них знаете, если даже я ничего не знаю?

– Я, господин Протасов, сыщик, и просто обязан быть внимательным. Без этого в нашей профессии человеку делать нечего, его всякий сможет заморочить и обмануть. А обманутый сыщик – это очень и очень плохо, впрочем, как и обманутый коммерсант. Ну, вы-то меня понимаете…

– Так в чем же секрет, Фома Фомич?

– А вот взгляните сюда! – Начальник сыскной указал на дверную ручку.

Промышленник, чтобы угодить гостю, даже нагнулся.

– Ну!

– Вот посмотрите, сама ручка, дверная накладка, очень, кстати, красивая. А чего нет?

– Чего? – выпрямился фабрикант.

– Нет замочной скважины!

– И что с того?

– Ну как же? Как же без замочной скважины запереть дверь? Ведь это невозможно!

– Да? – Протасов, по всей видимости, решил до конца разыгрывать непонимание. Глупо, но он не знал, что еще делать.

– Да! – подыгрывал ему начальник сыскной. – И я вам объясню, почему это невозможно. Потому что некуда вставить ключ, за которым вы послали вашего сына Сергея. – Фон Шпинне говорил тихо и медленно, как учитель приходской школы, пытающийся достучаться до дремучих мозгов своих учеников. – А если ключ некуда вставить, то это значит – дверь нельзя ни запереть, ни отпереть. Получается тупик.

Фома Фомич выпучил глаза.

Протасов терпеливо выслушал начальника сыскной. Помотал головой, скривил губы, изображая удивление. Он понимал, фон Шпинне над ним издевается, но отступать было поздно. Игру следовало довести до конца, а там будь что будет.

– Ну почему же она тогда не открывается? – с озабоченным лицом спросил фабрикант и еще раз толкнул дверь.

– Вам, Савва Афиногенович, сказочно повезло, что на вашем жизненном пути появился такой человек, как я, можно сказать – волшебник! В противном случае вы бы никогда не попали в эту комнату!

– Да?

– Да! Вы знаете, в чем страшный секрет этой двери? Нет? Так я вам скажу: она открывается наружу, а не внутрь! – Начальник сыскной подошел к двери, взялся за ручку, нажал на нее, потянул на себя и, указывая на щель, сказал: – Вот видите! – после чего снова закрыл дверь.

В эту самую минуту вернулся запыхавшийся Сергей.

– Ну что, Сережа? – спросил его с серьезной миной на лице фон Шпинне.

– Все обыскали, пропал ключ! – выпалил тот и только после этого заметил, как отец подает ему сигналы руками. – Что? – спросил он у Протасова-старшего.

– Да ничего! – отмахнулся отец.

– Значит, ключ не нашелся. Выходит, его похитили? – Начальник сыскной подступился к Сергею.

– Ну, я не знаю, скорее всего, просто потерялся, потом найдется. У нас всегда так…

– Да знает он все! – не в силах больше выносить эту игру, выкрикнул Протасов-старший.

– Что знает? – уставился на него Сергей.

– Что дверь в игровую комнату не заперта! – с еще большим раздражением в голосе пояснил Савва Афиногенович. Начальник сыскной, наблюдая за ними, подумал: «А может, и прав фабрикант относительно своих сыновей…» Вслух же проговорил:

– Да, Сергей, я все знаю. Хоть это и преувеличение, но слышать приятно, в особенности когда ты сыщик. Спасибо вам на добром слове, господин Протасов! – Фома Фомич посмотрел на фабриканта. – Ну теперь, когда все столь благополучно разрешилось, давайте не будем терять время и войдем в игровую комнату…

– Да там нечего смотреть, одни игрушки. Взрослому человеку это будет не очень интересно! – сказал промышленник. Он упорно не желал, чтобы они вошли в игровую.

– Савва Афиногенович, должен вам напомнить, это вы пришли ко мне и пригласили в свой дом. Я не напрашивался к вам в гости, в любой момент могу уйти, достаточно будет вашего слова. Итак, я жду!

Протасов молчал. Ему не хотелось, чтобы начальник сыскной входил в детскую. Это было видно по его странному поведению, по скверному спектаклю с запертой дверью, который они разыграли вместе с сыном. Но фабрикант и не хотел, чтобы фон Шпинне ушел.

– Ну же, господин ситцепромышленник, жду вашего решения. Я ухожу или остаюсь?

– А разве нельзя вам остаться и не входить в игровую комнату?

– Понимаете, в чем тут дело, – со вздохом начал Фома Фомич, – если вы будете мне говорить, что делать и когда это делать, то, боюсь, на положительный результат мы вряд ли сможем рассчитывать!

– Значит, вы думаете, что я совсем глупый и не смогу дать вам полезный совет? – спросил Протасов.

– Если вы приглашаете к себе в дом человека, чтобы разобраться в чем-то, но при этом даете ему какие-то советы относительно ремесла, которым он занимается, то этот человек вам не нужен. Вы сами вполне можете справиться со стоящими перед вами задачами. Мой следующий вопрос будет прямым и точным, и я хотел бы получить на него столь же прямой и точный ответ. Вы позволите мне войти в игровую комнату?

Протасов задумался. Лицо его было напряженным, взгляд направлен на дверь игровой.

– Я вас понял, ничего не надо говорить… Прощайте! – Начальник сыскной полиции развернулся и быстрым шагом направился к передней.

– Постойте! – бросил Протасов и умоляюще поднял руки.

– Я могу войти в игровую? – не останавливаясь, но чуть замедлив шаг, повторил вопрос фон Шпинне.

– Да! – устало выдохнул промышленник.

Фома Фомич вернулся. Однако в игровую входить не стал. Еще раз внимательно осмотрел дверь и заявил, что прежде хочет взглянуть на чулан, в котором хранится обезьяна, а уже потом будет очередь игровой.

От этого заявления Савва Афиногенович слегка опешил и молча взирал на фон Шпинне. По лицу фабриканта было видно, что он не понимает, чего добивается начальник сыскной.

– Зачем вам в чулан?

– Посмотреть на обезьяну.

– Но вы же хотели осмотреть игровую! – почти крикнул Протасов.

– А теперь хочу осмотреть чулан! – Фома Фомич, судя по тону, был непреклонен.

– Да нету ее в чулане! – первым не выдержал Сергей.

– А где она? – повернулся к нему начальник сыскной. – Не надо, не отвечайте, я сам постараюсь догадаться. Она сейчас преспокойненько стоит в игровой. Ведь так?

– Да! – ответил за Сергея его отец.

– Ну тогда я совсем ничего не понимаю. Вместо того чтобы помогать, вы, уважаемый господин Протасов, постоянно вводите меня в заблуждение. Складывается такое впечатление, вы уж простите за откровенность, что вам не хочется узнать, кто заводит обезьяну.

– А зачем же я вас пригласил?

– Не знаю! – развел руками начальник сыскной. – Может быть, вы преследуете какие-то иные цели? Почему обезьяну снова перенесли в игровую? А может быть, она никогда и не находилась в чулане?

– Мы держали ее в чулане, но там мыши… – начал Протасов. Фома Фомич тут же перебил его:

– А она боится мышей?

– Нет! – отмахнулся фабрикант.

– Что тогда?

– Портить они ее начали, а это все же дорогая вещь. Вот я и распорядился перенести игрушку сюда… Да забыл про это. Вспомнил только, когда к детской подошли, хотел вас отвлечь, ну, чтобы вернуть обезьяну на место… Да не получилось…

– Почему же вы не сказали правду?

– Да не хотел дураком выглядеть…

– А сейчас вы выглядите умным? Ну ладно, не будем об этом. У меня другой вопрос – как ваш внук? Ему не страшно в одной комнате с этой игрушкой?

– Он ничего не знает, мы его туда пока не пускаем.

– Хорошо, я все понял. Давайте смотреть на эту вашу обезьяну! – Начальник сыскной открыл дверь и первым вошел в игровую.

– Что мне нравится в вашем доме, так это электрическое освещение! – заметил Фома Фомич, переступив порог игровой, которая оказалась не просто комнатой, а большим залом.

Стены покрыты шпалерами с нежно-голубым узором, окна закрыты тяжелыми шторами, на полу ковры с разбросанными игрушками.

– Вы здесь никогда не убираете? – обернулся Фома Фомич к Протасову.

– Почему? Убираем. Просто сейчас… – фабрикант запнулся.

– Что?

– Прислуга боится сюда входить! – ответил выглядывающий из-за спины отца Сергей.

– И обезьяна тому причиной?

– Ну да! – кивнул гимназист.

Фон Шпинне принялся озираться.

– А где она стоит?

– Вон, под покрывалом…

– Вижу, вижу! – сказал начальник сыскной и быстро направился туда, где в углу под сиреневой накидкой что-то стояло. – Да, совсем забыл спросить, а по этим коврам ходить можно?

– Да ходите, чего уж! – донесся от двери недовольный голос фабриканта.

Фома Фомич пересек комнату и, подойдя к игрушке, резко, с шумом хлопающего на ветру белья, сорвал покрывало. То, что он увидел, заставило его отшатнуться. Темно-коричневая лохматая обезьяна, высотой никак не менее двух с половиной локтей, с длинными, висящими, словно плети, руками и жуткой безволосой мордой. Игрушка была как живая. Она застыла в такой позе, будто собиралась сделать шаг вперед. Вне всяких сомнений, те, кто изготовил игрушку, постарались на славу. Возможно, они не ставили перед собой цель сделать что-то невероятно пугающее, но именно это, по мнению фон Шпинне, у них и получилось. И хотя фальшивые глаза игрушки отливали неживым стеклянным блеском, начальнику сыскной казалось, будто смотрит она как-то осмысленно, точно человек. Взгляд был самым страшным в ее облике.

– А вы не думали, что дарить подобную вещь внуку, которому едва исполнилось десять лет, не очень разумно? – громко спросил через всю комнату фон Шпинне. Его голос отразился эхом от высокого потолка.

– Почему это? – По голосу Протасова можно было понять: его обидел этот вопрос.

– Ребенок может испугаться, и этот испуг останется с ним на всю жизнь! Вы об этом не подумали? – задавая вопросы, Фома Фомич не сводил глаз с механической игрушки.

– Признаться, не подумал! Я хотел купить что-нибудь эдакое, чтобы ух! – оправдываясь, ответил Протасов.

– Чтобы ух? Что же, у вас это получилось… А можно взглянуть, как она работает? – Фон Шпинне оставил обезьяну и вернулся к Савве Афиногеновичу и Сергею, которые продолжали стоять у порога.

– Вы хотите, чтобы я ее завел? – Протасов принялся шарить в карманах.

– Если вам несложно. Хочу поглядеть, как работает это чудо техники. Своим внукам, если они у меня будут, покупать подобную игрушку не стану, но расскажу о ней!

– Хорошо! – кивнул Савва Афиногенович и, осторожно ступая, точно по первому льду, направился к обезьяне. На полпути он оглянулся и крикнул Сергею:

– Чего стоишь, иди, поможешь мне!

Протасовы перенесли обезьяну на узкую полоску вдоль стены, где пол не был покрыт ковром, и завели.

– По коврам она плохо ходит! – пояснил Савва Афиногенович. – Мне в Берлине сказали, чтобы мы ее пускали только по голому полу.

Сын с отцом отпустили игрушку, она чуть постояла, потом повернула головой из стороны в сторону и улыбнулась. Во рту у нее блеснули крупные, как у лошади, зубы. Затем обезьяна качнулась, отклонилась и, подняв левую ногу, шагнула вперед. Этот шаг был каким-то нерешительным, точно после сна, но второй и следующие обезьяна сделала уже более уверенно. Затем довольно бодро потопала по полу, едва слышно позвякивая деталями спрятанного внутри механизма.

– А если она упрется в стену? – спросил не сводящий глаз с игрушки Фома Фомич.

– Сейчас увидите! – ответил Сергей.

Обезьяна, крутя головой из стороны в сторону, будто бы осматривая комнату, быстро шла прямо на стену, но перед самой стеной остановилась, немного постояла, развернулась и пошла в обратном направлении.

– И долго она может так ходить? – спросил начальник сыскной, зачарованно глядя на механическое чудо.

– Пока завод не кончится! – бросил Протасов-старший.

– А на сколько хватает полного завода?

– Мы никогда на полную пружину не заводили, но в Берлине сказали, она может ходить больше десяти минут!

– Это впечатляет, – восхищенно проговорил Фома Фомич. – А вот вы говорили, она еще умеет обниматься. Можете это мне продемонстрировать?

– Нужно, чтобы кто-то встал на ее пути, тогда она обнимет этого человека, – сказал фабрикант.

– Я не буду становиться! – тут же испуганным голосом отозвался Сергей.

– Я встану, – с улыбкой посмотрел на него фон Шпинне.

– Может, не стоит? – озабоченно глядя на Фому Фомича, спросил Савва Афиногенович.

– Ну почему же не стоит, стоит. А если она начнет меня душить, то, надеюсь, вы придете мне на помощь! – весело проговорил начальник сыскной. Однако в глазах его собеседников не было и толики веселья.

Фома Фомич сошел с ковра и стал на пути обезьяны. Она, после того как уперлась в противоположную стену, развернулась и шла обратно. Начальник сыскной, как мы уже говорили, был совсем не робким человеком. Но, глядя на то, как к нему, гремя деталями, вертя головой и слегка раскачиваясь из стороны в сторону, приближается искусственный монстр, почувствовал волнообразную пульсирующую слабость в ногах. По спине пробежал озноб, захотелось отойти и уступить дорогу игрушке. Но он справился с этим не украшающим мужчину желанием и позволил механической обезьяне обнять себя.

Объятия были, впрочем, не очень сильными, можно даже сказать, мягкими. Однако где-то в глубине игрушки под ее темно-коричневым мехом угадывалась мощная и пугающая сила. Она чувствовалась в движениях, в едва слышном позвякивании узлов и механизмов. Казалось, обезьяна может обнять и сильнее, но какое-то имеющееся у нее внутри стопорное устройство не позволяет этого сделать. Еще начальник сыскной обратил внимание на едва различимый камфорный запах, исходящий от игрушки.

– А как мне освободиться? – спросил, с трудом поворачивая голову в сторону Протасовых, фон Шпинне.

– Она сейчас сама вас отпустит! – сказал Сергей. И действительно, спустя совсем непродолжительное время обезьяна разомкнула объятия и, сделав шаг назад, гулко, почти утробно сказала:

– Протасов Миша, здравствуй!

– А теперь уходите с ее пути, потому что она опять будет вас обнимать! – предупредил Сергей и, надо сказать, сделал это вовремя. Едва Фома Фомич отступил в сторону, обезьяна снова двинулась вперед, но, никого не встретив, проследовала дальше до стены.

– Да, завораживающая игрушка! – сказал, подходя к Протасовым, начальник сыскной.

– Теперь-то вы понимаете, почему я не хотел ее выбрасывать? – с легкой улыбкой посмотрел ситцепромышленник на Фому Фомича.

– Теперь понимаю! – кивнул тот. – Хотя стоит ли рисковать? Если все, что вы мне рассказали, правда, то не исключено, что когда-нибудь кто-то, встретив ночью это чудо, может до смерти испугаться. Не лучше ли все-таки вам от нее избавиться…

– Жалко выбрасывать! – поджал губы Протасов.

– Ну, зачем же выбрасывать, вы наверняка могли бы ее продать. Кстати, совсем забыл сказать, в телеграмме, которую я получил из «Детских радостей», говорится: если игрушка вам наскучила или вы недовольны ее работой, они могут выкупить обезьяну назад. Разумеется, не за всю стоимость. Однако это ведь не полная потеря денег.

– Я подумаю, но хочу вам напомнить ваши же слова, что пока мы не разберемся в этом деле, механическую обезьяну лучше никуда не девать!

– Да, я помню! – озираясь на марширующего монстра, кивнул фон Шпинне. Он точно помнил, что не говорил таких слов, но подыграл фабриканту, пусть думает, что его очень легко заморочить. – Может быть, ее остановить?

– Сама остановится! – махнул рукой Протасов-старший.

Обезьяна, точно услышала его слова, сначала замедлила ход, а потом и вовсе замерла. Сын с отцом перенесли ее на место и снова накрыли сиреневым покрывалом.

– Ну, Сергей, теперь наконец настало время нам поговорить. Вы уж извините, что заставил вас ждать!

– Да я ничего…

– Нет-нет, все равно извините! Где же нам присесть? – Начальник сыскной стал озираться, хотя знал, что ни столов, ни стульев в игровой нет. Ему на помощь пришел Протасов-старший.

– Так, может быть, в мой кабинет?

– Вот теперь это кстати! – согласился фон Шпинне.

Все трое прошли в кабинет хозяина дома. Это была комната ничуть не меньше игровой. Что особенно удивило начальника сыскной – вдоль стен стояли шкафы, заставленные книгами, целая библиотека.

– Это вы столько читаете? – Он повернулся к Протасову.

– Читаю! – без какой-либо рисовки ответил тот.

– И давно вы к этому делу пристрастились?

– С детства. Мой отец, царствие ему небесное, любил читать. Тут половина книг, которые он лично покупал, ну а у меня это пристрастие от него! – Промышленник говорил словно оправдывался, потом, обведя кабинет руками, сказал: – Здесь никто не потревожит, располагайтесь, а я вас пока оставлю…

– Вы не будете присутствовать при моем разговоре с Сергеем? – удивленно уставился на Савву Афиногеновича фон Шпинне.

– Да я бы с радостью, но забыл дать кое-какие неотложные распоряжения! Вы меня извините…

– Нет-нет… – остановил его начальник сыскной, – если неотложные, то, конечно же, идите. Мы постараемся справиться и без вас. Я правильно говорю, Сергей? – Широко улыбаясь, полковник посмотрел на Протасова-младшего.

Гимназист вяло кивнул.

После того как Протасов-старший покинул кабинет и звук его шагов затих в глубине коридора, Фома Фомич не спеша, словно нехотя, повернулся к Сергею. Тот стоял у двери, опустив взгляд и ежеминутно одергивая дрожащими руками кургузый пиджачок. Он давно уже вырос из него и потому выглядел в этой одежде как-то особенно нескладно и беззащитно. Начальник сыскной только сейчас обратил на это внимание, ему, ни с того ни с сего, стало жаль подростка. Совершенно расхотелось задавать вопросы. Фома Фомич не понимал отца, который оставил сына наедине с чужим человеком, и не просто с чужим, а с полицейским. Это могло говорить или о равнодушии к своим детям, или о действительно важном деле. Но что для отца может быть важнее родного сына? У фон Шпинне не было ни сына, ни ответа на этот вопрос.

Хотя желание задавать вопросы и пропало, Фома Фомич должен был выполнить свою работу, оставаясь верным обязательствам, которые взял на себя. Впрочем, он решил сильно не давить на подростка, отказался от официального тона и перешел на «ты».

– Надеюсь, это не ты заводишь обезьяну? – Голос у начальника сыскной был будничный, а взгляд рассеянный, но это все равно напугало Сергея. Он встрепенулся, поднял глаза, со страхом глядя на фон Шпинне, затряс головой:

– Нет, это не я, не я… – На лице отобразился нешуточный испуг. Появившаяся на скулах бледность мгновенно расползлась по пухлым, еще детским щекам. «Мальчик чего-то боится… – тут же мелькнуло в голове Фомы Фомича, – только вот чего?»

– Не ты? – Начальник сыскной не спеша прошелся из стороны в сторону. Ноги тонули в толстом ковре, как во мху. – А кто?

– Не знаю! – Гимназист задергал плечами. Он готов был разрыдаться.

– Ты сам видел, чтобы игрушка ночью ходила по дому?

– Нет.

Полковник внимательно смотрел на подростка. Опыт подсказывал – Сергей, скорее всего, говорит правду, может быть, о чем-то умалчивает, но не более того. Да и какой смысл ему врать?

– От кого же ты это узнал?

– От кого узнал?

– Да! Если сам не видел, то кто тебе рассказал об этом?

– Я не помню… – Гимназист быстро хлопал белесыми ресницами. – Наверное, отец… Да, мне отец рассказал.

– Может быть, все-таки кто-то другой? – Начальник сыскной подошел к столу фабриканта и провел рукой по краю. – Хорошая полировка! – заметил с уважительными нотками в голосе. Это отвлекло Сергея.

– Полировка? – Он забыл, о чем его спрашивали. Но Фома Фомич крепко держал в руках руль.

– Может, это был не отец?

– Отец! – после раздумья твердо сказал Протасов-младший.

– Кто еще присутствовал при этом?

– Все, это было за обедом.

– Что именно он говорил, можешь вспомнить?

Сергей, наморщив лоб, поведал начальнику сыскной уже известную ему историю о том, как механическая обезьяна заходила ночью в комнату Протасова-старшего. Внимательно слушая, фон Шпинне обогнул письменный стол и сел, откинувшись на высокую спинку резного стула. Поймал себя на мысли, что сын повторил рассказ отца слово в слово, точно выучил наизусть. Часто сталкиваясь в своей работе со сговорами, Фома Фомич все же отринул эту возможность. Едва ли отец будет сговариваться с младшим сыном, которого к тому же считает не совсем умным. А может быть, слова «все мои дети дураи!» – попытка запутать полицию? Да, есть о чем подумать…

– Кто тебе еще говорил о ночных прогулках обезьяны?

– Больше никто… Если не считать прислугу…

– Прислуга тоже в курсе?

– Да!

– У тебя есть предположения, кто заводит обезьяну? Или ты даже не думал об этом?

– Почему не думал? Думал! Мне кажется… – Сергей замолчал и низко опустил голову.

– Говори, говори. Мне очень интересно знать, что тебе кажется! – подбодрил начальник сыскной.

– Я думаю, – гимназист выпрямился и, покусывая губы, устремил полный сомнения взгляд на фон Шпинне, – обезьяну никто не заводил!

– Значит, ты, как и твой отец, считаешь, что она ходит без завода?

– Нет! – натужно рассмеялся Сергей.

– Тогда не понимаю… – Начальник сыскной поставил локоть правой руки на стол и, подперев кулаком подбородок, сощуренно посмотрел на гимназиста.

– Думаю, она вообще не ходит ночью по дому! – шепотом проговорил Сергей. Его розовые щеки тут же приобрели пунцовый цвет. Он отвел взгляд от фон Шпинне и просительным тоном добавил: – Только вы отцу про это не рассказывайте.

– Что значит не ходит? Но ведь видели…

– А кто видел? Кто? Кроме отца – никто! – страстным шепотом сказал Сергей. Было заметно, он давно носил эту мысль в себе, только вот высказать никому не мог, а тут появилась возможность.

– Считаешь, твой отец говорит неправду? – Голос начальника сыскной стал мягким, доверительным, во взгляде возникли понимание и участие. А тон был таким, что вопрос полковника можно было смело трактовать как поддержку: «Да, я тоже так думаю…» Он поманил Протасова-младшего рукой и предложил сесть на стоящий у стола свободный стул.

– Да! – усевшись, ответил Сергей.

– Но зачем? – Лицо Фомы Фомича выражало крайнюю степень удивления. Однако это была всего лишь игра, рассчитанная на подростковое воображение. В голове начальника сыскной тем временем заметались, зароились мысли. Десятки вопросов без ответов.

– Я не знаю, может быть, нас напугать или приживалок…

– Приживалок-то зачем? – недоумевал начальник сыскной.

– Не знаю.

«Младший сын Протасова, – глядя на Сергея, размышлял фон Шпинне, – скорее всего, просто недолюбливает отца, как, впрочем, и остальные члены семьи. И поэтому ему хочется, чтобы Савва Афиногенович говорил неправду, так хочется, что он даже верит в эту возможность. Не исключено, пытается отомстить отцу за какие-нибудь детские обиды… Обезьяну никто не заводит, и она не ходит ночью по коридорам! В это можно было бы поверить, но все карты путает обращение фабриканта в полицию… Зачем?» Правда, фон Шпинне смущало, что промышленник попросил его заняться этим делом в частном порядке. Но даже так человек в здравом уме много раз подумает, прежде чем пускаться в подобную авантюру – вводить в заблуждение полицейского. Фабрикант же не похож на того, кто поступает импульсивно. А если это все хорошо про– думано?

– Сергей, а как ты объяснишь утренний приход обезьяны в комнату твоего племянника Миши? – спросил фон Шпинне. По глазам Протасова-младшего было видно, он ждал этого вопроса, может быть, даже хотел заговорить об этом первым, но его опередили.

– Никто не видел, как она туда шла. Мишка проснулся, она уже стояла в его комнате, просто стояла…

– С твоих слов получается, в комнату Миши обезьяну кто-то принес?

– Да так оно и есть! – Резкий и уверенный ответ напомнил Фоме Фомичу, что он разговаривает с сыном Протасова. Как бы ни отзывался отец о своих детях, они оставались его детьми, с его повадками и характером.

– Савва Афиногенович?

– Не знаю, может быть, и он… – Щеки гимназиста горели, но это был уже не пунцовый огонь смущения, а полыхающее пламя дерзости. Сын ступил на скользкую и опасную дорожку, он сомневался в честности отца и высказывал эти мысли вслух. В патриархальной семье Протасовых подобные сомнения могли расцениваться не иначе как попытка подорвать устои. Осознание собственной смелости волновало подростка, придавало его жизни некий новый, еще не до конца осознанный смысл.

– Но зачем ему это? – Удивление начальника сыскной на этот раз было искренним. – Ведь, как я понял, он любит внука, даже больше чем вас, своих детей. И так поступить с ребенком. Это не похоже на Савву Афиногеновича.

– Вы откуда знаете, что на него похоже, а что нет? – исподлобья глядя на фон Шпинне, с упреком спросил Сергей. Его щеки продолжали пылать. Глаза лучились возмущением, что кто-то берет на себя право думать об отце иначе, чем думает сын.

– Ты прав, – тут же согласился Фома Фомич, – я действительно плохо знаю твоего отца и могу судить о нем лишь поверхностно. Поэтому-то и говорю с тобой, пытаюсь узнать больше. Мне очень интересно твое предположение, что обезьяну никто не заводит. Но есть ведь еще одно свидетельство, связанное с этой игрушкой…

– Какое?

– Ты сможешь объяснить слова дяди Евсея, сказанные, кстати, в твоем присутствии? Он уверяет, что обезьяна приходила и к нему в комнату. А это еще одно подтверждение того, что она все-таки ходит ночью по дому.

– Да врет он все! – выпалил Сергей.

– Дядя Евсей врет, а ты, значит, говоришь правду? Хорошо, пусть так, но как быть с тем, что обезьяна чуть не задушила Мишу? Ведь ты не будешь этого отрицать?

– Да не душила она его! – глядя в сторону, проговорил Сергей.

– Ты это точно знаешь или просто предполагаешь? – спросил фон Шпинне.

– Мне так кажется…

– Хорошо, – мотнул головой полковник и поднялся, вслед за ним вскочил со стула и Сергей, – пока все, можешь идти, хотя… мне нужно поговорить с дядей Евсеем. Ты не проводишь меня к его комнате?

Когда начальник сыскной оказался в комнате дяди Евсея, в нос ударил острый камфорный запах, такой же, какой исходил от механической обезьяны. «Похоже, старик говорил правду – игрушка была здесь, – подумал Фома Фомич. – Вопрос в том, сама ли она приходила сюда или ее кто-то приносил. А может быть, не то и не другое. Может быть, игрушку намеренно облили камфорой в детской. Но зачем? Запах – это след, и он должен привести к Евсею. Однако старик сам сказал про игрушку. Тогда запах – это всего лишь случайность». Мозг фон Шпинне работал так же быстро, как и у подбивающего барыши процентщика. Странно, что ни отец, ни сын Протасовы ничего не сказали об этом запахе. Хотя он их и не спрашивал.

– Как вас по отчеству? – поинтересовался Фома Фомич у старика после того, как быстрым взглядом окинул его комнату.

– А вам зачем? – проговорил сидящий на кровати дядя Евсей.

– Обращаться к вам по имени-отчеству будет для меня привычнее.

– Ну, привычнее так привычнее! – кивнул старик. – А звали моего покойного батюшку Марком.

– А вас, стало быть, Евсеем Марковичем!

– Да! Только меня так уже давно никто не называл, а может, и вру я, может, меня так и вообще никогда не называли… Сначала Евсей, потом дядя Евсей…

– А в детстве как вас называли?

– В детстве? – Старик медленно моргнул тяжелыми веками, с сожалением глянул на гостя. – Этого я не помню, уже и зрелые годы стал забывать. Другие старики, вот такие же древние, как и я, говорят, будто бы все помнят, что с ними было много лет назад, в том же детстве, в молодости. А я ничего не помню…

– Совсем?

– Совсем! – Евсей печально изогнул рот и уронил белую голову. Вздохнул. Но в следующее мгновение встрепенулся, улыбка озарила морщинистое лицо. – Зато они утверждают, будто ничего не помнят, что произошло, например, вчера или позавчера. А я, напротив, помню!

– Это же замечательно! – воскликнул начальник сыскной. Он продолжал стоять у порога, ничуть не смущаясь того, что ему не предложили сесть. Эту неучтивость хозяина комнаты он оправдывал преклонным возрастом.

– А чего же замечательного? – Печаль снова вернулась к старику. – Для меня важнее воспоминания о молодости, это приятно…

– Ну, может быть, в вашей молодости и не было ничего приятного, может быть, там одни беды да горе? Может быть, это и хорошо, что вы все забыли, а, Евсей Маркович? – в голосе начальника сыскной слышались нотки иронии, старик понял это и улыбнулся.

– В моей молодости не было ничего хорошего? А вы ведь специально меня подначиваете, да, господин полицейский…

– Меня зовут Фома Фомич!

– А вы зачем ко мне пришли, Фома Фомич? – Старик неожиданно сменил тему разговора.

– Да вы ведь сами меня к себе пригласили!

– Разве? – Евсей Маркович мутно уставился на фон Шпинне. «Похоже, старик ошибается, говоря о своей памяти. Он не помнит и того, что было несколько часов назад. Это плохо!» – подумал начальник сыскной.

– Да. Во время ужина, когда спорили со своим племянником – Саввой Афиногеновичем!

– А, теперь вспомнил. Ну да, я вас пригласил, если у вас будут какие-то вопросы. А у полицейских, я это знаю точно, всегда есть вопросы…

– У вас так сильно пахнет лекарствами. Болеете? – Фон Шпинне решил сделать небольшой маневр и зайти с фланга. Если старик болеет, этот вопрос наверняка разговорит его.

– Нет, у меня здоровье еще дай бог каждому…

– Откуда же этот камфорный запах?

– А вы присаживайтесь, присаживайтесь вон на стул, я вам сейчас все расскажу! – вспомнил наконец про законы гостеприимства Евсей. – Это после того, как ко мне игрушка заходила…

– Вы видели, как она входила к вам в комнату?

– Видел, я же ночами не сплю – бессонница! Так только, лежу с закрытыми глазами. Иногда дремлю, вот и весь сон.

– Расскажите, как это было. – Начальник сыскной поднес стул поближе к старику, сел и подобострастно заглянул ему в глаза. На лице Евсея появилось довольное выражение.

– Как было, – начал он и причмокнул, – ну, лежу с закрытыми глазами, почти сплю. Слышу, ручка дверная пискнула. Она у меня, когда нажимаешь, попискивает: днем не слыхать, а вот ночью, в тишине, слышно… Я вздрогнул, насторожился. «Кто бы это?» – думаю. Лежу, но глаз не открываю, чуть-чуть только. Сквозь щелочки вижу, медленно так дверь открывается… – Старик замолчал, вытер рукой влажный рот и продолжил: – Входит обезьяна. Я обомлел, ну, думаю, вот она, смерть моя, пожаловала…

– Погодите, погодите! – остановил старика фон Шпинне, ему не хотелось, но он был вынужден это сделать. – Почему вы подумали о смерти?

– В доме поговаривают, будто бы обезьяна эта не так просто ходит, будто в нее душа чья-то вселились – неупокоенная, – старик говорил тихо, как на исповеди. Потом замолчал, всматриваясь в глаза полковника, словно пытался высмотреть иронию или сомнения. Но глаза фон Шпинне излучали только интерес. Евсей продолжил: – Ну, слушайте, значит, дальше. Испугался я сильно, весь липкий стал от пота, как сухарь в меду. Лежу сам не свой, а обезьяна эта прямиком к моей кровати следует. Тихо ступает, вроде как и не идет по полу, а летит…

– Вы хотите сказать, что не слышали ее шагов?

– Не слышал, вот вам крест, не слышал!

– А может быть, к вам никто и не приходил, может быть, это все привиделось, раз не слышали звука шагов?

– Я сразу тоже так подумал – сплю. Потом понял, не сон это, обезьяна настоящая! А в лапе у нее что-то зажато, подошла к кровати, уперлась и вдруг говорит: «Здравствуй, Евсеюшка!»

– Прямо так и сказала – Евсеюшка?

– Прямо так и сказала, и голос у нее точь-в-точь как у моей покойной жены. Я глаза-то открыть открыл, а вот пошевелиться не могу, лежу как дубовая колода у нашего амбара. А обезьяна стоит надо мною и лапами в воздухе машет, как обнять хочет…

– Дальше! – Начальник сыскной, чтобы приободрить старика, коснулся его плеча.

– Ну, я собрался с духом и спрашиваю: «Это, мол, ты, Ольга?» Мою жену Ольгой звали. После этих слов обезьяна вздрогнула и выронила то, что держала в руке. Это был пузырек с камфорой, который тут же и разбился.

– Зачем она пришла к вам с лекарством?

– Да не знаю я, может, ошиблась!

– Говорите, вздрогнула после того, как вы обратились к ней, назвав Ольгой?

– Да, вздрогнула!

– Но разве игрушка может вздрогнуть, разве она вообще может испугаться?

– Игрушка не может! – ответил старик, потом добавил, как бы разъясняя: – А вот если в нее душа вселилась… Духи, они пугаются, это я точно знаю…

– Когда умерла ваша жена? – спросил фон Шпинне.

– Давно!

– Это мне ни о чем не говорит. Сколько лет прошло?

– Лет тридцать, наверное… – сказал старик.

– И вы до сих пор помните ее голос?

– Помню! – неуверенно кивнул Евсей.

– И не сомневаетесь, что это был голос вашей покойной жены?

– Нет…

– Хорошо, это я понял. Что было потом, после того как обезьяна выронила склянку?

– Она повернулась и вышла из комнаты!

– Вы не посмотрели, куда она пошла?

– Я хотел, даже вскочил, но наступил на стекло и порезал ногу…

– Можете показать шрам от пореза?

– Зачем? – удивленно посмотрел на фон Шпинне старик. Затем удивление в его взгляде сменилось догадкой. – Вы думаете, я вру?

– Нет! Просто привычка все проверять! Служба в полиции делает человека подозрительным!

– Понимаю, я, признаться, сам такой, тоже на слово не верю, все проверяю и перепроверяю… Вот и со мной был такой случай…

– Вы вначале покажите порез, а затем уж и расскажете, какой с вами был случай, – оборвал старика начальник сыскной.

– Да, да, конечно! – Евсей, кряхтя, нагнулся. Вначале снял тапку на войлочной подошве, затем с электрическим потрескиванием стянул шерстяной носок, оголяя белую ногу с узловатыми пальцами и синими жилами. – Вот! – старик показал Фоме Фомичу подошву.

– Но здесь ничего нет!

– Как нет? – Евсей ощупал стопу. – Действительно, ничего… – проговорил удивленно, а потом, прихлопнув себя по лбу, воскликнул: – Вот я дурак, это ведь не та нога, я другую ногу порезал!

– Ну, в таком случае покажите мне ее! – спокойно глядя на Евсея Марковича, сказал начальник сыскной.

– Сейчас!

На другой ноге Фома Фомич увидел зарубцевавшуюся рану величиной с вершок.

– Ну что, довольны? Заставили старика разуваться, носки снимать, думаете, легко все это?

– Нет, но в жизни человек делает не только легкое, но и тяжелое, тем более я ведь не сильно настаивал, вы сами согласились снять носки!

– Это верно. А что же мне прикажете делать, раз полиция требует? Вот я и снял!

– Да помилуйте, разве я требовал? Я просто вас попросил об одолжении, вот и все! – сказал тихим голосом фон Шпинне.

– Одолжение? – с ехидством в голосе переспросил Евсей. – Я-то думал, это приказ, напугался, даже в ногах запутался…

– Да-да… – бросил начальник сыскной, подозревая, что не случайно старик спутал ноги.

– Я вам так скажу, мне врать уже нет никакого резона, потому всегда говорю только правду, тем более полиции. Можете мне верить.

– Я вам верю. Но давайте вернемся к камфоре. Вы говорите, игрушка держала в лапе склянку, которую потом выронила. А в доме кто-нибудь пользуется камфорой?

– Наверное, кто – точно сказать не могу, не знаю. Вы это у Саввы Афиногеновича спросите, он-то в курсе, кто в доме чем пользуется! – ответил старик.

– Обязательно спрошу. Он, как мне показалось, заходил к вам только что?

– Откуда вы знаете?

– Догадался!

– Ну, заходил, – нехотя согласился старик.

– И как часто он это делает?

– Вы, наверное, хотели спросить, зачем он ко мне заходил?

– Нет, я спросил, часто ли он к вам заходит, и хочу получить ответ.

– Нечасто, можно даже сказать, совсем не заходит.

– Вас не удивил его визит?

– Нет, я знал, что он ко мне зайдет! – чуть приподняв бритый подбородок, ответил Евсей.

– Откуда?

– Да ведь я пригрозил, что все слышал…

– А вы действительно что-то слышали?

– Ничего, просто взял его на пушку, а он поверил…

– Значит, говорил что-то, не предназначенное для чужих ушей, вот и боится теперь! – заметил начальник сыскной.

– Наверное.

– А вы, значит, его обманули?

– Ага! Я из этой комнаты почти не выхожу, только к столу, да и то не всегда, порой здесь и ем…

– Почему? Нездоровится?

– Да я уже говорил – на здоровье не жалуюсь, просто порой меня к столу не зовут! Мне это намного удобнее, чем в столовой, там на меня все смотрят как на главного пожирателя харчей…

– Вы полностью находитесь на иждивении Саввы Афиногеновича?

– Ну уж, конечно, полностью! У меня есть небольшая рента, вот на нее и живу. А он мне только угол предоставляет, и более ничего…

– Следовательно, вы вполне самостоятельны и в любой момент можете уйти отсюда?

– Уйти могу, только куда? Век свой здесь доживать буду.

– И еще один вопрос, Евсей Маркович, вы слышали о том, что обезьяна ходит по дому?

– Она же ко мне приходила!

– Нет, вы слышали разговоры об этом до того, как она к вам пришла?

– Савва рассказывал за столом, будто обезьяна приходила к нему. Я поначалу думал, врет…

– А почему вы так думали?

– Ну, я ведь его, Савку, с детства знаю! Ему что соврать, что перекреститься – все едино!

– Вы хотите сказать, верить ему нельзя?

– Нельзя! Да и кому можно? Мне вот тоже нельзя, могу соврать… – старик запнулся. – Нет, раньше мог, а теперь уже все, баста! Больше не вру, потому как грех это!

– Ну а племянник ваш, значит, продолжает грешить?

– Продолжает! – кивнул старик, после чего потянулся к небольшому стоящему у кровати столику. Взял с него маленькую коробочку. Щелкнул по ней ногтем. – Вы позволите понюшку сделать? – спросил он у полковника.

– Да, конечно! Можете меня не спрашивать, ведь вы у себя дома, я всего лишь гость!

– Э-э-э, не скажите. К гостям нужно уважительно относиться, это первейший закон, вон, на Кавказе. Там гость – это главный человек в доме…

– А вы про это откуда знаете?

– Откуда? Приходилось бывать в тех краях… Так я втяну понюшку?

– Втягивайте!

После того как старик запустил себе по понюшке в каждую ноздрю и отчихался, разговор продолжился.

– Но вы-то сами, Евсей Маркович, что думаете по поводу этой бродячей обезьяны?

– Ничего! – сказал, вытирая нос платком, старик.

– Так уж и ничего? Не может быть!

– А тут не надо думать, обезьяна ходит, сам видел. До того, как не увидел, не верил. Я и Савке так прямо сказал: «Не верю я в то, что обезьяна ходит по дому». Потому как без завода она ходить не может. Значит, ее должен кто-то завести. И если нам чего-то ждать, то не от игрушки, а от человека!

– Вы говорите разумные вещи, но раньше утверждали, будто в обезьяну вселился дух?

– Да это я так, болтаю… – Старик повинно склонил голову. – На самом деле обезьяну заводят…

– И кто же, по вашему мнению, это делает?

– Да не по моему мнению, а я точно знаю, кто это делает, точно!

– Назовите мне, кто он?

– Савва заводит обезьяну!

– Савва Афиногенович? – переспросил начальник сыскной, чтобы потом не оказалось, что есть еще какой-то Савва.

– Да, он!

– Почему вы решили, что это именно он, а не кто-то еще? Я, к примеру, подозреваю другого человека…

– Кого? – насторожился старик, вытирая уголки слюнявого рта тем же платком, которым незадолго до этого вытирал перепачканный табаком нос.

– Ну, вообще-то говорить подобные вещи я не имею права, но вам, Евсей Маркович, скажу, вы ведь тоже поделились со мной предположением.

– Да это никакое не предположение, это правда! – возмущенно выпалил старик.

– Я все еще не могу понять, зачем ему это нужно?

– Что зачем нужно?

– Зачем Савве Афиногеновичу заводить обезьяну, ведь он серьезный человек, не похоже на него!

– Не похоже? Вы не глядите, что он постоянно щеки дует, это у него видимость одна, а внутри как был шалопутом, так им и остался! А вы кого подозреваете?

– Сергея!

– Серегу? – Старик задумался, уставившись на лежащую у кровати домотканую дорожку. Поправил ее ногой.

– Разве Сергей не мог заводить обезьяну?

– Ну почему же не мог, мог! – отозвался, все еще глядя себе под ноги, старик. – Да, может быть, вы и правы. Может быть, он заводит, может быть!

– Минуту назад вы утверждали другое, будто бы игрушку заводит сам хозяин…

– Да. Так ведь они могут в паре это делать – вместе! – сказал раздраженно Евсей.

– Не понимаю, зачем им это нужно?

– Напугать кого-то хотят!

– Кого?

Старик поднял глаза. Он не спешил с ответом. Сидел и внимательно разглядывал начальника сыскной, склонял голову то вправо, то влево. По всей видимости, ему было что сказать, но он раздумывал, стоит ли говорить полицейскому. Фома Фомич это понимал.

– Так кого они хотят напугать?

– Вы вот у меня спросили: «Кто в доме камфорой лечится?» А я сказал: «Не знаю…» Ну так вот, это неправда, знаю я, кто камфору использует.

– Кто?

– Арина Игнатьевна! И, стало быть, я так думаю, обезьяна шла в ее комнату, но почему-то спутала дверь, она ведь тут рядом с моей!

– Постойте, постойте, а как быть со словами обезьяны «Здравствуй, Евсеюшка!», как с этим быть?

– Увидала меня и поздоровалась!

– Нет, нет! – энергично замотал головой фон Шпинне. – Как это? Этого не может быть! Обезьяна, напомню вам, просто игрушка, внутри которой находится механизм. Он говорит: «Протасов Миша, здравствуй!», больше ничего. А если голос обезьяне поменяли, я могу это предположить, то она должна была сказать: «Здравствуй, Аринушка!», а не «Евсеюшка»! Вам, наверное, померещилось!

– Куда там! Я все слышал, я ведь не глухой, как они все думают…

– Значит, обезьяна шла к вам!

– Зачем она тогда несла камфору, я ведь не больной?

Начальник сыскной только диву давался: они разговаривают со стариком как два умалишенных из Пантелеймоновской больницы, наделяют игрушку человеческими качествами. Если бы их сейчас слышал чиновник особых поручений Кочкин, ох и посмеялся бы, подлец, а потом, к случаю и нет, поминал бы этот разговор.

– Зачем она вам несла камфору, я сказать не могу.

– Шла она не ко мне, а к Арине Игнатьевне. Савва хочет ее со свету сжить.

– Что? Ну ладно – муж! Но я не могу поверить, чтобы сын замышлял против матери!

– Да в наше время все может быть! Кто такой этот Сергей? Гимназист, а это почти революционер! Так порой на меня глядит, даже страшно делается. Вот скажите мне на милость, чему их там, в гимназиях, учат? Да и зачем они, гимназии эти? Зачем? Вот мы раньше читать, писать научились, и все, хватит. А главное, ума ведь у нас не меньше, чем у них. Не меньше, даже больше, если присмотреться. А у них только бахвальство одно, а чего ни спросишь, не знают, вот как! И что для них мать или отец? Да они убьют и даже не скривятся. Нет, эти гимназии, они к добру не приведут. Я так думаю, закрывать их надо! – заключил Евсей Маркович.

– Да! – согласился с ним Фома Фомич. – Верно вы все говорите, надо эти гимназии закрывать, а то действительно…

– Вот-вот, я же вижу, вы человек не дурак, не зря в полиции служите. А Савва с сынком точно задумали Арину Игнатьевну со свету сжить! Я же за ними наблюдаю, а порой и прислушиваюсь. Они думают, я дурак, а я не такой уж и дурак, как это им представляется…

– Так все же, Евсей Маркович, что вы слышали?

– Что я слышал? – Старик сделал глуповатое лицо.

– Да.

– Это вы про то, что я за ужином Савке говорил?

– Да и про это тоже!

– Ну, слыхал, конечно, слыхал, отпираться не буду…

– Точнее.

– Да затевали они Арину Игнатьевну со свету сжить!

– Кто затевал?

– Савка, кто же еще!

– С кем он говорил об этом, с Сергеем?

– Не знаю. Слышал, как он, Савва Афиногенович, говорил, а вот кому, не знаю, врать не буду. Случайно я подслушал.

– Где был разговор?

– В кабинете, я у двери остановился и услышал. Потом спрятался неподалеку, в нише, думаю, погляжу, кто из кабинета выйдет, с кем там Савва, племянник мой дорогой, планы планировал.

– Дождались?

– Дождался.

– И кто вышел?

– Савва Афиногенович…

– Это нам известно, а кроме него кто?

– Он один. Я тоже удивился, даже в кабинет заглядывал, а там пусто.

– Вы дословно можете мне передать, что именно говорил Савва Афиногенович?

– Нет, не помню, да и слышал я не все, только то, что Арину нужно со свету сжить…

Начальник сыскной понимал, дядя Евсей заговаривается, по старости лет что-то путает, и к его словам нужно относиться с большой осторожностью. Однако он понимал и то, что к словам старика стоит прислушаться, подвергнуть их анализу, ведь среди откровенного бреда может проскользнуть и что-то настоящее, за которое можно будет ухватиться. Да и потом, у Фомы Фомича из головы не выходила сцена во время ужина – перебранка Саввы Афиногеновича и дяди Евсея. Если хозяин дома так нервничал, что даже грозился вытолкать старика в шею, значит, в словах Евсея Марковича была толика правды. Может быть, в этом доме говорилось такое, чего начальнику сыскной знать нельзя было. Это с одной стороны, а с другой – зачем же он в таком случае пригласил его разбираться с механической обезьяной, зачем? Может быть, Протасову нужен свидетель, свидетель чего-то, что должно произойти в доме? Может быть, дядя Евсей, утверждая, будто слышал, как Савва Афиногенович замышляет убить жену, говорил правду? Можно предположить, что Протасов задумал избавиться от жены… Но почему? Если муж хочет избавиться от жены, на это, как правило, всегда есть несколько причин. Самая распространенная – деньги! Но это если жена владеет основной долей семейного капитала. Начальник сыскной успел перед приездом заглянуть в личное дело промышленника. Предположение о том, что Савва Афиногенович может убить жену из-за денег, отпадает. Все капиталы и так принадлежат ему. Тогда из-за чего? Может быть еще одна причина: Арина Игнатьевна знает что-то, что может навредить Протасову, и уже угрожала ему. Фабрикант – довольно вспыльчивый человек, по крайней мере, из разговора Протасова с дядей Евсеем можно было сделать такой вывод. А для того чтобы задумать и осуществить убийство, вспыльчивость не нужна, тут нужен холодный расчет, которого у Протасова нет! Однако, может, фабрикант специально ведет себя так, чтобы сбить полицию с толку?

– Скажите мне, Евсей Маркович, – оторвался фон Шпинне от раздумий, – я видел, как Савва Афиногенович разозлился в столовой. Он всегда такой вспыльчивый?

– Да я бы не сказал, бывает, пылит, но тут как порох загорелся…

– Раньше он так не выходил из себя?

– Нет!

– А вот Сергей говорит, будто вы с Саввой Афиногеновичем всегда спорите и ругаетесь.

– Сергей говорил? – Глаза Евсея приобрели осмысленность, но лишь на мгновение, потом их снова затянула старческая муть. Начальник сыскной понял – старик не совсем выжил из ума, как может показаться на первый взгляд.

– Да, Сергей! – утвердительно кивнул Фома Фомич.

– Врет гимназист, врет! И откуда он только взял, будто бы мы с его отцом всегда ругаемся? Не было этого раньше, это, пожалуй, первый раз!

– Но зачем Сергею врать?

– Да кто его знает зачем! – бросил старик. – Затевают они что-то, а что – не могу понять, вот и меня приплетают…

– Ну как же, вы говорили, они затевают убить Арину Игнатьевну!

– Может, затевают, а может, и не затевают, кто их разберет…

Старик начал отказываться от своих слов, и это значило – беседу надо заканчивать. В голове начальника сыскной и без того была настоящая каша. Что происходит в доме Протасовых? На этот вопрос нельзя было ответить быстро и правильно. Потому фон Шпинне решил оставить старика в покое. Поднялся, сказал, что уже поздно и ему пора. Дядя Евсей никак не отреагировал, точно и не было в его комнате никого.

Начальник сыскной вышел от дяди Евсея и тут же столкнулся с Протасовым-старшим. Тот как раз собирался войти. «А не подслушивал ли Савва Афиногенович под дверью?» – мелькнула мысль у фон Шпинне. Он быстрым цепким взглядом скользнул по лицу промышленника: сощуренные глаза, недовольное выражение, но это, скорее всего, от яркого света из комнаты, в коридорах царил полумрак.

Фома Фомич сделал шаг в сторону, пропуская хозяина дома, но тот предупредительно поднял руки, давая тем самым понять, что пришел не к дяде Евсею.

– Я хотел показать вам вашу комнату, – сказал он, загораживаясь ладонью от света.

Начальник сыскной остался один в комнате. Осмотрелся. Прошелся от стены к стене. Заглянул в платяной шкаф – пусто. Попробовал, насколько пружиниста кровать. Остался доволен.

Фому Фомича не оставляла мысль: какие все-таки цели преследовал хозяин дома, когда пришел в сыскную? Действительно ли он хотел, чтобы кто-то знающий разобрался в происходящем, или ему нужно было, чтобы полицейский остался на ночь в доме? Вопросы, которые фон Шпинне еще недавно задавал фабриканту, теперь повторял сам себе. Все получалось не в пользу хозяина. Подозрения, что это он заводит обезьяну, не рассеялись, а напротив – усилились. И полицейский в доме нужен вовсе не для того, чтобы кого-то напугать. Но для чего же? Мозг фон Шпинне работал быстро. Вскоре у него появилось довольно спорное и довольно страшное предположение: а что, если Протасов действительно задумал с помощью обезьяны убить свою жену Арину Игнатьевну и для этого пригласил начальника сыскной на место преступления? Лучшего свидетеля и придумать нельзя. Да и кто после всего этого станет подозревать самого фабриканта?

Фома Фомич снял пиджак, расстегнул пуговицы на жилете и сел на кровать. Он не собирался ночным дозором ходить по темным коридорам протасовского дома. Его желание было простым – лечь и поспать. Сон – это лучшее, что может дать человеку природа. Глядя на хорошо взбитую подушку в белой словно снег наволочке, начальник сыскной почувствовал, как мелкими щекочущими шажками подступает дремота. Глаза закрылись, подбородок оттянулся, полковник широко и смачно зевнул. И в этот момент в дверь комнаты осторожно постучали.

– Да! – подавляя второй зевок, крикнул фон Шпинне.

Дверь открылась, и в комнату под шелест платья вошла одна из приживалок, смуглая и длинноносая Руфина Яковлевна. Фома Фомич встал ей навстречу.

– Я прошу прощения! – Она затеребила в руках платок. – Мне не стоило сюда приходить, но меня заставили чрезвычайные обстоятельства…

– Вы позволите, я прикрою дверь? – спросил тихо начальник сыскной.

– Нет! – поспешно воскликнула поздняя гостья и сделала шаг назад.

– Но нас могут подслушать. Ведь вы пришли не просто так, а сообщить мне что-то очень важное, я вижу по вашим глазам…

– Да, но находиться один на один с мужчиной в комнате при закрытой двери… Как к этому отнесутся другие?

– Кто другие? Вы кому-то сказали, что пошли ко мне?

– Да! А что, не нужно было? – Руфина Яковлевна смотрела на фон Шпинне обреченно, точно уже ничего нельзя было поправить. От этого взгляда начальнику сыскной сделалось смешно, однако он подавил в себе желание рассмеяться, даже легкая улыбка не коснулась его плотно сжатых губ.

– Кому вы рассказали?

– Вернее, я никому не рассказывала, но…

– Что «но»?

– Мы…

– Кто это «мы»?

– Я, Пелагея Семеновна и Мария Потаповна решили вам кое-что поведать…

– И жребий идти ко мне пал на вас?

– Нет, я сама изъявила желание прийти в эту комнату.

– Вы пришли ко мне, насколько я смог понять, с секретной миссией? – приглушенно спросил начальник сыскной.

– Да! Рискуя своей репутацией!

– И вы полагаете, секретную миссию можно осуществить с широко распахнутой дверью? – Фон Шпинне, казалось, не обратил на слова приживалки о репутации никакого внимания.

– А разве нет?

– Нет. За вами могли следить, возможно, кто-то сейчас стоит в коридоре в какой-нибудь темной нише. Только и ждет, когда вы покинете мою комнату, чтобы наброситься на вас! – Начальник сыскной сказал это с жаром, его слова напугали Руфину Яковлевну.

– Вы… так… думаете? – делая большие паузы, спросила она и поспешно выглянула в коридор.

– Я знаю это наверняка, потому что служу в полиции всю свою жизнь!

– И как же нам быть? – Приживалка завертелась на месте. Ее платье ужасно шуршало, каблуки отбивали дробь, казалось, она поднимает шум специально, чтобы привлечь чье-то внимание. Это не смутило полковника. Он продолжал настаивать на своем.

– Нужно закрыть дверь, чтобы никто, ни один шпион не смог услышать. Понимаете?

– Понимаю! – кивнула она и тут же, спохватившись, добавила: – Но я против!

– Тогда ничем не смогу вам помочь. Идите к себе, завтра утром мы с вами поговорим, и вы в присутствии ваших подруг все мне расскажете! – заключил фон Шпинне и направился к двери, как бы указывая приживалке, в какую сторону уходить.

– Но я не могу ждать до завтра! – почти рыдая, проговорила Руфина Яковлевна.

– Почему? – Начальник сыскной чувствовал, как его покидает терпение.

– Потому что страшное может случиться уже сегодня ночью! Понимаете? Уже сегодня ночью! – Она таращила глаза на фон Шпинне и трясла белым платком, словно сумасшедший парламентер.

– Ну что же, рассказывайте с открытой дверью, пусть нас все слушают! По крайней мере, все будут уверены в том, что мы здесь не занимаемся чем-то предосудительным!

– Предосудительным? – Приживалка густо покраснела, это было заметно даже несмотря на смуглость ее лица. – Что вы имеете в виду, когда говорите такие слова? И разве можно это говорить дамам?

Последняя фраза, о дамах, заставила начальника сыскной окончательно потерять терпение. Стараясь быть как можно более галантным, он, извинившись, взял Руфину Яковлевну за плечи, быстро развернул и мягко, но настойчиво, вытолкал из комнаты.

– Спокойной ночи! – сказал и захлопнул дверь.

Вернулся к кровати, взгляд его снова упал на подушку. Он зевнул и принялся раздеваться, но не успел снять жилет, как в дверь постучали. На этот раз настойчиво и громко.

– Я уже разделся! Спокойной ночи, Руфина Яковлевна.

– Это не Руфина Яковлевна! – послышалось из коридора.

Пришлось накинуть пиджак и пойти открыть. За дверью стояли все три приживалки.

– Слушаю вас! – не приглашая женщин войти, сказал уставшим голосом фон Шпинне.

– Может быть, вы нас впустите? – спросила Мария Потаповна, из-за своей дородности самая внушительная с виду.

– А это не скомпрометирует вас, уважаемые дамы? – сказал язвительно начальник сыскной. – Может быть, чтобы не было кривотолков, нам поговорить здесь, в коридоре?

– Нет! – мотнула головой Мария Потаповна.

– Что «нет»?

– Это никого не скомпрометирует. Руфина у нас фантазерка, совсем никакой трезвости мышления. Разве может такой мужчина, как вы, позариться на таких женщин, как мы? Ей, – она мотнула головой в сторону длинноносой приживалки, – кажется, что да, а я точно знаю – нет! К тому же нас трое, а это уже какие-то гарантии, согласиесь?

– Согласен, проходите!

После того как приживалки вошли в комнату фон Шпинне, он закрыл дверь и позаботился о том, чтобы его гостьи расселись.

– Ну, я вас слушаю. Только у меня будет просьба, говорите негромко и, по возможности, пусть говорит кто-то один. Итак, кто? – спросил, глядя на приживалок, Фома Фомич.

Те переглянулись. После чего Руфина Яковлевна покраснела и отвернулась к двери, а Пелагея Семеновна опустила взгляд.

– Я буду говорить! – решительно сказал Мария Потаповна.

– Как можно короче, без предисловий и отступлений.

– Я только так и могу! – кивнула приживалка.

– Замечательно, продолжайте!

– Мы пришли к вам, чтобы предупредить – в этом доме готовится убийство!

– Ну, так уж и убийство? – Начальник сыскной сел на кровать, пружины тихо скрипнули. Руфина Яковлевна метнула в него быстрый взгляд, и краска с новой силой залила ее лицо.

– Да, да и еще раз да! – с жаром проговорила Мария Потаповна.

– Ну и кого хотят убить? – Начальник сыскной качнулся на кровати из стороны в сторону, отчего пружины снова заскрипели. Руфина Яковлевна вздрогнула.

– Нас! – коротко ответила Мария Потаповна.

– Кого – вас?

– Нас троих, меня, Руфину и Пелагею!

Начальнику сыскной трудно было сохранить серьезное лицо, но он смог.

– Кто собирается вас убить и, главное, зачем?

– Савва Афиногенович!

– Но для чего ему это? Не проще было бы выставить вас из дому, и вы бы умерли с голоду?

– Нет, не проще! Мы бы тогда разболтали о том, что он замышляет, – сказала Мария Потаповна, и две другие приживалки, подтверждая ее слова, кивнули.

– Вы пришли рассказать мне о его замыслах?

– Нет, мы пришли, чтобы вы нас защитили! – ответила Мария Потаповна.

– И как вы себе это представляете?

– Вы должны нас охранять!

– Что значит охранять, как?

– Поставьте кого-нибудь возле двери нашей комнаты.

– На каких основаниях? Прежде чем это сделать, я должен быть уверен в том, что вам действительно угрожают, что ваши жизни в опасности. Но у меня таких доказательств нет и, я полагаю, не будет. Как вы мне докажете, что Савва Афиногенович хочет убить именно вас, а не кого-то другого?

– Да в том-то и дело, что он хочет убить не только нас, а и еще одного человека, о котором мы вам сказать не можем…

Мария Потаповна, поджав губы, замолчала, как бы говоря, что никакие пытки не заставят ее произнести имя этого человека вслух. Руфина Яковлевна и Пелагея Семеновна разом кивнули.

– Я это знаю и без вас! – огорошил их начальник сыскной. – Нашлись люди, которые рассказали. Савва Афиногенович собирается убить свою жену. Я прав?

После этих слов приживалки всполошились как куры на насесте, разве только не кудахтали. Они думали, что знают тайну, а оказалось, эту тайну знают все, даже совершенно чужой человек.

– Но кто вам рассказал? – спросили они хором.

– Да какая разница. Важно, что для меня это не тайна. А теперь у меня к вам вопрос… – Начальник встал с кровати и торжественно прошелся перед приживалками. Они провожали его пугливыми взглядами. – Откуда вам известно, что в доме готовится убийство Арины Игнатьевны?

– Ну, мы просто подслушали разговор… – начала Мария Потаповна.

– Что значит просто подслушали? – Начальник сыскной остановился как раз напротив нее и уперся взглядом в широкое одутловатое лицо. – Вы что же, были втроем или все-таки кто-то один?

– Да! – кивнула Мария Потаповна. – Это была Руфина.

Только она это произнесла, как Руфина Яковлевна набросилась на свою подругу чуть ли не с кулаками.

– Как ты могла, как посмела выдать меня? – закричала истерично, может быть, даже излишне истерично. Это несколько насторожило Фому Фомича. «А не разыгрывают ли они передо мной спектакль?» – мелькнуло в голове начальника сыскной.

– Дамы, я же просил вас потише. Ночь на дворе, а вы кричите как на пожаре!

– А мне все равно! – бросила Руфина Яковлевна.

– Вы хотите, чтобы я вас снова выставил из комнаты?

– Ладно, я буду молчать, но мы с тобой еще поговорим! – искоса глядя на Марию Потаповну, прошипела Руфина.

– Вы сейчас должны рассказать мне, что и где подслушали! – Фома Фомич посмотрел на Руфину Яковлевну, однако это не помешало ему заметить, как Мария Потаповна сделала Пелагее Семеновне какой-то знак.

– Но я не хочу ничего рассказывать! – заявила Руфина.

– Зачем же вы пришли сюда? – отступил фон Шпинне, словно желая издали рассмотреть эту странную троицу. – Зачем вы сюда пришли? Сами не спите и другим не даете!

– Мы пришли просить у вас защиты! – проговорила Мария Потаповна.

– Мне нужны доказательства того, что вам угрожали. Понимаете? А у вас их нет. Или я ошибаюсь?

– Это зависит от того, что вы называете доказательствами, – тихо заметила Мария Потаповна.

– Только то, что можно предъявить в суде…

– Нам это непонятно.

– Ну, например, письма с угрозами вас убить, можно даже без подписи. Есть у вас такие письма? – спрашивая это, начальник сыскной надеялся, ему скажут «нет», после чего он предложит приживалкам покинуть комнату и ляжет спать. Но его надеждам не суждено было сбыться. Мария Потаповна, чуть подумав, сказал:

– Такие письма есть!

– Я могу на них взглянуть?

– Конечно! Они сейчас находятся в нашей комнате, я могу их принести… – Приживалка с готовностью встала.

– Нет, погодите! – остановил ее начальник сыскной, украдкой поглядывая на лица других приживалок. И если лицо Пелагеи Семеновны не выражало ничего, то по лицу Руфины скользнула тень недоумения. – Погодите!

– Вы же хотели прочесть эти письма. Я сейчас вам их принесу!

– Не торопитесь, сядьте. У меня к вам возникло несколько вопросов, безотлагательных. Кому были адресованы эти письма?

– Как кому? Руфине Яковлевне! – ответила, даже не подозревая подвоха, приживалка.

– А вы сами их читали?

– Конечно! И я читала, и Руфина, и Пелагея, все читали!

– Если они были адресованы Руфине Яковлевне, то пусть она сходит и принесет их!

– Так она не знает, где они! – ответила Мария Потаповна.

– А почему? Ведь письма с угрозами были адресованы ей?

– Она отдала мне, чтобы я их спрятала. И попросила меня не говорить ей, где эти письма.

– Это правда? – Начальник сыскной перевел взгляд на Руфину.

– Правда! – не моргнув глазом, ответила та.

– Хорошо, тогда сделаем так. – Фома Фомич потер рукой об руку и, весело глядя на Марию Потаповну, продолжил: – Вы пойдете и принесете письма, а я пока поговорю с вашими подругами.

Как только Мария Потаповна закрыла за собой дверь, Фома Фомич принялся за оставшихся приживалок. Он знал – никаких писем нет, его водят за нос, и поэтому приготовил для обманщиц небольшой сюрприз.

– Руфина Яковлевна, так вы читали письма с угрозами, которые приходили на ваше имя?

– Да, читала! – высоко держа голову, отвечала приживалка.

– Ну, тогда вы легко сможете передать, что в них написано…

– Где написано?

– В письмах! Я вас спрашиваю, что было в письмах?

– Угрозы!

– Какие угрозы, как вам угрожали?

– Ну, это… – приживалка задумалась, – грозились убить.

– Как именно, каким способом вас грозились убить?

– Писали, мол, зарежем… Живот вспорем, на куски порежем и по всему Татаяру разбросаем.

– Да, письмо жуткое. А за что вы впали в такую немилость?

– Пишут, будто бы я подслушала разговор…

– Чей разговор?

– Не знаю, они не пишут!

– Выходит, все неправда и вы никакого разговора не подслушивали?

– Нет, не подслушивала. А может, и подслушала, я не знаю… – проговорила, вертя глазами, Руфина Яковлевна.

– Как это понять – не знаете?

– Ну, это… сейчас Мария придет, мы у нее и спросим, какой разговор я подслушала!

– А вы сами не знаете?

– Нет, это Мария знает, она придет и скажет!

– Ничего не понимаю. – Лицо начальника сыскной оставалось серьезным. – Как такое может быть. Вы не знаете, какой разговор подслушали, а Мария Потаповна знает. Как она может знать то, что даже вам неизвестно?

– Ну, я не знаю, у Марии Потаповны спросите…

– А вы читали эти письма с угрозами? – Начальник сыскной перевел внимание на Пелагею Семеновну. Та утвердительно закивала, но что-то смутило Фому Фомича в этих кивках. Он полез во внутренний карман пиджака, достал бумажник и вынул первую попавшуюся визитную карточку. Она принадлежала адвокату Корсакову. – Вот, возьмите, – начальник сыскной протянул визитку Пелагее Семеновне.

– Зачем?

– Да вы берите, берите! А теперь прочтите, что там написано.

– Где?

– На карточке!

– А я это…

– Что? – Начальник сыскной подался вперед и улыбнулся. Пелагее Семеновне показалось – это не улыбка, а оскал.

– Я читать не умею!

– Что ты, дура, говоришь! – прикрикнула на нее Руфина Яковлевна. – Молчи!

– Так ведь просят прочитать, а я не умею!

– Ну, если вы не умеете читать, то как смогли прочесть письма с угрозами?

– Да я и не читала!

– Значит, вы мне соврали! А вам известно, что такое лгать полиции?

– Нет! – плаксиво изогнула рот Пелагея Семеновна. Она косила глаза на подругу, искала у той поддержки. Но Руфина Яковлевна смотрела в сторону, ведь это не она врала полиции.

– Я вам объясню, что значит врать полиции. Это преступление, это каторга, это Сахалин! Вы слышали про такой остров?

– Нет!

– Теперь вы о нем не только услышите, а еще и увидите его! И не надо плакать, это вам не поможет! – Фон Шпинне, давно уставший от этих женщин, решил не щадить их приживальческие нервы.

– Я больше не буду!

– Поздно, поздно хватились! Вы хоть видели эти письма? Только не врать!

– Нет!

– Что «нет»?

– Не видела!

– Вы не видели!

После признания Пелагеи Семеновны Руфина вздрогнула, скосила осуждающий взгляд на подругу, но ничего не сказала, только плотнее сжала бесцветные губы.

– Не видели этих писем, а сказали – видели. Это уже лжесвидетельство. Вот что это такое! Вы получите пожизненную каторгу, а может, и… – Начальник сыскной сделал неопределенное движение рукой. Впрочем, для кого-то оно было неопределенным, но только не для запуганной Пелагеи Семеновны. Она явно представила себе виселицу, на которой, как окорок в мясной лавке Хромичева, будет висеть ее упитанное тело.

Не успел начальник сыскной, что называется, додавить Пелагею Семеновну, как вернулась Мария Потаповна. Та не обратила внимания на заплаканное лицо подруги и с порога заявила, что письма похищены.

– Похищены?

– Да! – кивнула приживалка. – Но, может быть, и не похищены, может, куда-то завалились, такое ведь бывает!

– Да, – согласился фон Шпинне, – а то еще бывает, что нет никаких писем и никогда не было!

– Это вы на что намекаете?

– Ни на что! Вы лучше расскажите о содержании писем. Какие угрозы они содержали? Вы, Руфина Яковлевна, молчите, а лучше выйдите в коридор! – После того как одна из приживалок молча вышла из комнаты, начальник сыскной снова задал вопрос Марие Потаповне: – Итак, что же было в письмах, как угрожали убить Руфину Яковлевну?

– Ее грозились задушить…

– Задушить?

– Да, задушить. Я это точно помню. Мол, смотри, сука, задушим, и пикнуть не успеешь! Вот как там было написано.

– Вы утверждаете, что там было написано «задушим»?

– Да!

– А вы-то сами читали эти письма?

– Конечно, читала!

– И Руфина Яковлевна читала?

– И она, и вот Пелагея Семеновна…

Приживалка совсем не обращала внимания на свою подругу, в противном случае поняла бы по выражению ее глаз, что нужно помалкивать.

– А вы знаете, что Пелагея Семеновна не умеет читать? – спросил фон Шпинне.

– Знаю! – ответила Мария Потаповна без малейшей заминки. – И что, это дело такое, у нас, например, и Арина Игнатьевна читать не умеет…

– Вы это знаете, но тем не менее продолжаете утверждать, что она читала письма с угрозами! – перебил приживалку фон Шпинне.

– Так ведь это мы ей читали. Она сама читать не умеет, вот мы и читали. Скажи, Пелагея, что сидишь, молчишь? – Мария Потаповна повернула голову к подруге. – Ты плакала?

– Да, она плакала! – за Пелагею Семеновну ответил начальник сыскной.

– А почему?

– Да потому, что грозит ей каторга!

– За что? – ахнула Мария Потаповна.

– За то, что она ввела в заблуждение полицию и еще лжесвидетельствовала! – спокойно ответил Фома Фомич.

– Как же это так, Пелагея? – обратилась Мария Потаповна к подруге. – Зачем же ты полицию-то обманывала, ведь это нехорошо.

– Да ведь вы тоже, Мария Потаповна, меня обманули! – сказал фон Шпинне. – И, следовательно, вам также грозит каторга!

– Я вас обманула? Да что вы такое говорите? Разве я могу себе позволить обманывать полицию?

– Можете! Вы сейчас сказали, в письмах с угрозами было написано, что Руфину Яковлевну грозились убить удушением. Это так?

– Так!

– А Руфина Яковлевна утверждает, что ее грозились зарезать. Да и, мало того, порезать на куски и разбросать по всему городу. Вот как получается!

– Ну, я не знаю, что она вам тут наговорила. Да вы же, наверное, не в курсе дела, она, Руфина, душевнобольная, что с нее возьмешь!

– Если она душевнобольная, то какой смысл писать ей? Ведь она ничего не сможет понять или поймет, да как-нибудь не так. Глупо писать ей такие письма, вы не находите?

– Те, кто писал, наверное, не знали, что она того, больная! – предположила Мария Потаповна.

– Те, что писали письма, не знали о болезни Руфины Яковлевны?

– Да!

– Мария Потаповна, послушайте, что я вам скажу: берите подружек и идите к себе…

– А как же защита?

– Защита от кого? Кто вам угрожает?

– Ну, я не знаю, наверное, кто-то угрожает.

– Все, я вас больше не задерживаю. Идите и не забудьте своих подруг.

– Хозяина убили! – кричал кто-то, бегая по коридорам и стуча во все двери. – Хозяина убили!

Начальник сыскной вскочил с кровати и, подавив в себе желание выбежать как есть, в одном исподнем, быстро оделся. В крыле, где он жил, было пусто. Фома Фомич пошел на голоса и вскоре оказался у комнаты Протасова-старшего. Дверь была открыта настежь, туда-сюда суетились люди, прислуга с перекошенными лицами. Из комнаты отца, слегка пошатываясь, вышел Николай Саввич. Увидел фон Шпинне и бросился к нему.

– Ваше высокоблагородие… – ухватил он начальника сыскной за рукав и разрыдался.

Фома Фомич освободился от его цепких рук и, взяв за плечи, сильно тряхнул:

– Запомните, что бы ни случилось, вы никогда не должны терять самообладание. Это то, что отличает мужчину от мальчика! – Полковник мягко оттолкнул Николая в сторону, вошел в спальню и удивился – комната была пуста. На кровать, судя по ровному одеялу, никто не ложился. Начальник сыскной выбежал в коридор.

– Где Савва Афиногенович?

– В кабинете! – сказал кто-то из прислуги.

Николай, прислонившись к стене, рыдал. Фон Шпинне хотел взять его с собой, но, мгновение подумав, махнул рукой и быстрым шагом направился к кабинету.

То, что начальник сыскной там увидел, его не просто ужаснуло, а потрясло до глубины души. Протасов сидел за рабочим столом, как раз там, где вчера, допрашивая Сергея, сидел фон Шпинне. Лицо фабриканта было перекошенным и синим от удушья. Но не это ошеломляло, начальник сыскной видел за свою жизнь достаточно задушенных. Рядом с головой промышленника находилась еще одна голова. На лице застыла безумная и такая неуместная улыбка. Механическая обезьяна стояла за спиной мертвого Протасова и, наклонившись, обнимала его за шею. Стеклянные глаза смотрели, как показалось Фоме Фомичу, несколько виновато. Но разве может игрушка чувствовать вину за содеянное? Нет, потому как неживая. О том, что в нее вселилась чья-то душа, фон Шпинне даже не думал. И он был, похоже, в этом странном доме в меньшинстве.

Дальше начальник сыскной сделал то, что требовали от него правила, по которым жила полиция: выгнал всех из кабинета и дал распоряжение мчаться в ближайшую полицейскую часть.

– А что им там сказать? – спросил губастый, с неумытым лицом лакей.

– Скажи, в доме ситцепромышленника Протасова произошло убийство!

– А ежели они спросют у меня, кто его убил?

– У тебя никто этого не спросит. Не мешкай, беги прямо сейчас!

Не успел начальник сыскной немного прийти в себя, как прислуга доложила, что дядя Евсей лежит и не просыпается.

Фома Фомич метнулся в комнату старика и обнаружил еще один труп. Дядя Евсей лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Казалось, он просто задумался, а пройдет мгновение или два, он захлопает веками и, кряхтя, сядет на кровати. Но синяя полоса вокруг шеи говорила, что он мертв, скорее всего, задушен.

Взгляд начальника сыскной упал на пол. Он увидел четкий белый след очень странной конфигурации. Доли секунды хватило Фоме Фомичу, чтобы понять – это оттиск ноги механической обезьяны. Следов было много. Полковник, осторожно ступая, вышел из комнаты и громко крикнул:

– Всем внимание! У меня просьба: покиньте этот коридор и соберитесь в столовой. К приезду полиции все должны быть там!

– Но зачем? – Из кабинета Протасова вышла Арина Игнатьевна и пошла навстречу Фоме Фомичу. – Вы что, хотите нас всех арестовать?

– Нет! Это нужно для того, чтобы не затоптали следы. Вы ведь видите их на полу?

– Да, а что это за следы? – Арина Игнатьевна казалась спокойной и рассудительной, но это лишь на первый взгляд. Присмотревшись, можно было понять, что она находится в эмоциональном оцепенении.

– Это следы обезьяны! – ответил Фома Фомич и, взяв вдову под руку, повел в столовую. При этом старался не наступать на белые пятна, которые вели из комнаты дяди Евсея в кабинет.

Пока не приехала полиция, фон Шпинне решил сам провести предварительный опрос.

– Кто обнаружил тело хозяина? – спросил он, зайдя в столовую, где уже собрались члены семьи и прислуга. Все молчали и переглядывались. Со стула поднялся Сергей и, чуть заикаясь, сказал:

– Это, наверное, кто-то из прислуги…

Фон Шпинне обвел всех строгим взглядом.

– Не могу понять, что прислуге понадобилось в кабинете Саввы Афиногеновича в столь ранний час? И еще, я почему-то не вижу Екатерину Андреевну, где она?

– Она с Мишей в детской. Мальчик напуган, его нельзя оставлять одного, и брать сюда, думаю, тоже глупо! – пояснил Николай. Начальник сыскной заметил, что старший сын Протасова пришел в себя и уже не выглядел размазней.

– А где три дамы?

– Приживалки еще, наверное, спят! – ответил Николай, который в это утро, наверное, осознал, что в доме теперь он главный, и вся ответственность лежит на нем.

– Как спят? Почему спят? Ведь я видел, как прислуга бегала по коридорам и всех будила. Они что, не слышали?

– Они никогда не встают так рано! – ответил Николай.

Начальник сыскной понял – до приезда полиции что-либо предпринимать не стоит, лучше сидеть, ждать да наблюдать за собравшимися. Тревожило отсутствие приживалок, но послать за ними было некого. Фома Фомич не хотел, чтобы кто-то ходил по коридору, а самому нельзя было оставлять людей без присмотра.

Полиция приехала быстро. Руководство расследованием взял на себя фон Шпинне. Все входы и выходы были перекрыты. У ворот поставили охрану. Фома Фомич подозвал к себе пристава Симиричного, который приехал вместе с жандармами, и велел тому послать за чиновником особых поручений Кочкиным.

– Будет сделано, ваше высокоблагородие, а за доктором тоже послать?

– За доктором! – с досадой в голосе воскликнул Фома Фомич. Как же он забыл про доктора! – Да, конечно, пошлите, за Викентьевым, он у нас выезжает на убийства.

– А кого убили, ваше высокоблагородие?

– Убили двоих, самого Протасова и его дядьку Евсея.

– И кто же их? – Лицо пристава вытянулось.

– Обезьяна, – сказал тихим голосом Фома Фомич и добавил: – Но ты – молчок, никому!

– Понимаю! Только… – Он замялся.

– Что?

– Какая обезьяна? – Глаза пристава лихорадочно блестели.

– Пойдем, я тебе сейчас покажу. Ты не пугливый?

– Да вроде нет! – неуверенно проговорил пристав. – Тут ведь сразу-то и не скажешь, пока не увидишь.

– И то верно! Иди за мной.

Начальник сыскной провел пристава по коридору, они поднялись на второй этаж и подошли к кабинету. Фома Фомич указал на белые следы, которые вели к двери.

– Видишь?

– Вижу! – окидывая взглядом цепочку следов, сказал пристав.

– Скажи мне, чьи они?

– Вроде как босой ходил, вон пальцы отпечатались…

– Ну да, босой. А следы чьи?

– Не могу знать, ваше высокоблагородие, уж больно чудные. Я таких отродясь не видал.

– Это следы обезьяны!

– А где она сама, обезьяна эта?

– Ты смотри, куда они ведут.

– Да вот в эту комнату…

– Открывай дверь, она там. Ну, что стоишь? – Начальник сыскной слегка улыбнулся.

– Да, признаться, робею… – опустил глаза пристав.

– Чего это?

– Да вот сейчас дверь открою, а она как прыгнет на меня…

– Не бойся, она неживая!

– Если она неживая, то, выходит, мертвая?

– Ну не совсем мертвая. Она, скажу тебе правду, никогда живой и не была, это игрушка…

– Да как же игрушка могла человека убить?

– Двух человек, двух! – поправил пристава начальник сыскной. – Но ты не стой, открывай дверь да взгляни, что это за игрушка такая.

Пристав продолжал мяться, но понимал, что его нерешительность не может длиться вечно, рано или поздно придется толкнуть дверь и войти в кабинет. И он толкнул.

– Матерь Божья! – едва переступив порог и увидев мертвого Протасова с обнимающей его за шею обезьяной, воскликнул пристав. – Это откуда же чудище такое?

– Подарок внуку на день рождения! – ответил Фома Фомич.

– Подарок? – Пристав медленно перевел взгляд на фон Шпинне. – Это кто же такие подарки дарит?

– Вот он! – Начальник сыскной кивнул в сторону мертвого Протасова.

В коридоре послышались шаги. Судя по тому, как быстро они приближались, можно было угадать: кто-то из нижних полицейских чинов спешит с донесением. Возле кабинета шаги замерли, в приоткрытую дверь было видно жандарма, который стоял и не решался входить.

– Что тебе? – спросил пристав.

– Там это, доктор приехал, впустить?

– Доктор приехал, Фома Фомич, впустить? – в свою очередь спросил у начальника сыскной Симиричный.

– Да, конечно, для чего же мы за ним посылали. И если приедет Кочкин, тоже впустите беспрепятственно!

Доктор Викентьев вошел в кабинет, ахнул и бросил свой саквояж на пол.

– Черт возьми! – громко выкрикнул он и поздоровался за руку с начальником сыскной. Приставу просто кивнул. – Что здесь случилось?

– Вы мне скажите! – проговорил Фома Фомич.

– Это что, обезьяна его задушила? – Доктор подошел к столу и заглянул в мертвые глаза Протасова.

– Получается, да! – кивнул фон Шпинне.

– А как бы ее отцепить? – Доктор с опаской подергал за одну из обезьяньих лап.

– Приведите кого-нибудь, пусть помогут освободить труп! – велел Фома Фомич приставу, и тот умчался, придерживая саблю. Начальник сыскной повернулся к доктору. – С этим трупом вы, Николай Петрович, разберетесь, но чуть позже. Мне интересно ваше заключение по поводу второго тела…

– Есть еще и второе тело? – Викентьев выпрямился и быстро перевел взгляд на Фому Фомича. Доктор был циником, таковым его сделали профессия и частые свидания с чужой смертью, но даже он был крайне удивлен.

– Есть, и мы, пока тут будут освобождать Протасова из смертельных объятий игрушки, пойдем и посмотрим на это второе тело.

На месте происшествия собрались все: судебный следователь Алтуфьев, товарищ прокурора Волжанкин и еще какой-то чин из жандармерии, которого начальник сыскной не знал лично, но не раз видел в губернской канцелярии. Жандармский штаб-офицер был одет, как и положено, в мундир и каску с плюмажем. Это выглядело одновременно строго и глупо.

– Что здесь делает жандарм? – обратился Фома Фомич к следователю Алтуфьеву.

– Сам задаюсь этим вопросом, а вот спросить, что вы здесь делаете, милостивый государь, не решаюсь, – ответил не без сарказма следователь.

– Полковник Трауэршван послал! – сказал подошедший к ним товарищ прокурора.

– Зачем? С каких это пор жандармское управление вмешивается в дела полиции? – повернулся к Волжанкину фон Шпинне.

– Да всегда вмешивалось! – ответил товарищ прокурора. – Правда, в гражданском платье бы выглядело не так заметно, но, может статься, у этого штаб-офицера и нет другой одежды! – Договорив, Волжанкин улыбнулся. – Но шут с ним, пусть ходит, пусть вынюхивает, нас сейчас должно другое занимать. А, Фома Фомич?

– Да!

– Вы действительно считаете, что обезьяна могла убить Протасова?

Товарищ прокурора спрашивал с таким выражением лица, точно выяснял у начальника сыскной, верит тот в Змея Горыныча или нет.

– Нет, не считаю! Однако факты говорят об обратном…

– И о чем же они говорят?

– Как установил доктор Викентьев, смерть Протасова наступила в результате механической асфиксии гортани, то есть от удушения за шею. Получается, ситцепромышленника задушила обезьяна! Посмотрите на следы! – Начальник сыскной указал на цепочку белых отпечатков. – Если мы пройдем по ним, то выясним, что вначале она вошла в комнату двоюродного дяди Протасова Евсея и задушила его. Там испачкала стопы, опрокинув неизвестно откуда взявшуюся банку с краской, и направилась в кабинет Протасова. Это все видно по следам. Зашла туда и задушила Савву Афиногеновича.

– Однако я не понимаю, как это могло произойти? Почему Протасов не сопротивлялся, почему он просто сидел и ждал, когда игрушка его задушит? – воскликнул товарищ прокурора.

Следователь Алтуфьев поддержал его восклицание энергичным кивком, давая тем самым понять, что Волжанкин не одинок в своем непонимании.

– Я сам в недоумении, – проговорил фон Шпинне.

– А может быть, он, я имею в виду Протасова, не считал ее опасной, когда она вошла в кабинет? – спросил следователь.

– Да в том-то и дело, господин Алтуфьев, что игрушка не могла войти в кабинет! – сказал начальник сыскной.

– Почему?

– Она не может открывать двери.

– В таком случае возникает вопрос, кто ее открыл?

– Пока не знаю.

– И все-таки, Фома Фомич, как вы предполагаете действовать? – спросил Волжанкин.

– Нужно связаться с берлинской фирмой «Детские радости»…

– Что за фирма? – насупил брови товарищ прокурора.

– Там изготовили игрушку.

– И что вам это даст?

– Мне понадобятся характеристики пружин, которые находятся внутри обезьяны…

– А зачем? – спросил Алтуфьев.

– Чтобы узнать, смогут ли они создать усилия, достаточные для убийства человека.

– Надеетесь, вам скажут правду? – засомневался Волжанкин.

– Я ни на что не надеюсь, но мы должны получить письменное заключение производителя. Потом уже обратимся к другим фирмам с подобными игрушками или просто к специалистам, которые знают толк в пружинах и редукторах. Когда же у нас на руках будут эти два документа, мы сможем сравнить их и сделать какой-то вывод…

– Но на это, я так понимаю, уйдет немало времени! – прошелся по коридору товарищ прокурора.

– Верно, но мы не сможем без заключения специалистов.

– Я вас правильно понимаю, если специалисты подтвердят, что обезьяна могла убить человека, то мы, что же, потащим ее в суд? – Волжанкин улыбнулся и в поисках поддержки выразительно посмотрел на Алтуфьева.

Следователь, которому было чуждо любое проявление юмора, ответил товарищу прокурора серьезным выражением лица и твердым взглядом. Очевидно, он не считал, что над подобными вещами можно шутить.

– Да, господин Волжанкин, нам придется тащить эту обезьяну в суд, но не как обвиняемую в убийстве, а как орудие преступления! – пояснил начальник сыскной.

– Что вы хотите этим сказать?

– Сама обезьяна не могла совершить преступление и тем более двойное убийство. Пусть она умеет ходить, обниматься и даже говорить…

– Она умеет говорить? – удивился Волжанкин.

– Представьте себе. Правда, всего лишь несколько слов, но все же. Итак, пусть она все это умеет, но этого недостаточно для того, чтобы спланировать, а затем осуществить убийство. Два убийства…

– Вы полагаете, за ней кто-то стоит?

– Разумеется, я был бы полным дураком, если бы думал иначе.

– И кто же за ней стоит?

– Убийца! – коротко ответил фон Шпинне и через мгновение добавил: – А может быть, и убийцы…

– Да, задача! И как же нам их отыскать?

– Как и всегда – по следам! – ответил фон Шпинне.

– Вы кого-то уже подозреваете? – Волжанкин пожевал губы.

– Нет! – мотнул головой фон Шпинне.

– Совсем никого? – подал голос Алтуфьев.

– Совсем! – бросил на него короткий взгляд Фома Фомич. – Мне даже в голову не может прийти, кому понадобилось убивать, например, дядю Евсея. Старый безобидный человек. Правда, они с Протасовым накануне убийства поспорили, даже поругались. И если бы не смерть самого Протасова, под подозрение попал бы фабрикант. А так… Я не представляю, кто это совершил. Для того, чтобы кого-то подозревать, нужно время, а у меня его не было. Да я, если говорить начистоту, не верил в подобный исход…

– О чем вы говорите? – насторожился Волжанкин.

– Я не верил, да и сейчас продолжаю не верить, что игрушка смогла бы убить человека.

– А разве были люди, которые в это верили? – спросил Алтуфьев.

– В это, как я понял, верили все в доме. Домочадцы и челядь считают, что в обезьяну вселилась чья-то душа.

– Я надеюсь, вы не разделяете этих мнений? – Волжанкин смотрел на Фому Фомича без смеха.

– Нет!

Заметив поднимающегося по лестнице Кочкина, низкорослого, худощавого, небрежно одетого человека, начальник сыскной извинился перед собеседниками и пошел тому навстречу.

– Почему так долго, что случилось? – обратился Фома Фомич к своему чиновнику особых поручений.

– И вам тоже здравствуйте! – хрипло ответил тот, окидывая взглядом собравшихся и отвешивая им поклон.

– Так ты почему задержался?

– Я приехал раньше остальных, просто решил, пока суд да дело, кое-кого опросить…

– Прислугу?

– Да!

– И с кем ты успел поговорить? – Начальник сыскной увлек Кочкина подальше от того места, где они стояли. Ему показалось, что и Волжанкин, и следователь как-то подозрительно затихли. – Поговорил я со многими, с конюхами, например…

– И что они тебе рассказали?

– Ничего! Как обычно: все хорошо, службой довольны, жалованье достаточное, хотели бы, конечно, и побольше, ну если нет, то нет.

– А про то, что в доме произошло, ты их спрашивал?

– Спрашивал.

– Что говорят?

– Да глупость какую-то, будто бы хозяина убила обезьяна! Или это правда?

Кочкин вопросительно посмотрел на полковника.

– Правда! – без тени иронии ответил начальник сыскной.

– Вот прямо обезьяна взяла и убила? – недоверчиво прищурил глаза чиновник особых поручений.

– Да! И я тебе больше скажу, обезьяна эта неживая!

– Мертвая?! – Кочкин даже отшатнулся от своего начальника, решив, что тот спятил.

– Нет, не мертвая. Просто эта обезьяна – большая, в человеческий рост, игрушка…

– А как игрушка могла убить человека?

– Ну, это не простая игрушка, она заводная. Умеет ходить, обниматься…

– И она, значит, обняла Протасова так, что он…

– И не только его, в доме еще один труп!

– Еще один? А вам не кажется, это многовато для игрушечной обезьяны?

– Согласен! – кивнул начальник сыскной. – Однако второй труп есть – это факт. И все указывает на то, что деда тоже убила именно обезьяна…

– Например?

– Во-первых, как и Протасова, его задушили, во-вторых, в комнате есть следы этой самой обезьяны. Она опрокинула там банку с краской и испачкала ноги… – Фома Фомич запнулся. – Или лапы, ну да ладно!

– Невероятно!

– Полностью разделяю твои слова! Приход обезьяны в комнату дяди Евсея, это тот, кому принадлежит второй труп, убийство, потом путь в кабинет, где она задушила Протасова, на это у нее не хватило бы завода…

– Откуда у них эта обезьяна? – спросил Кочкин.

– Протасов-старший подарил внуку на день рождения.

– Вот так подарок! А посмотреть на эту игрушку можно?

– Потом, сейчас ее пытаются отцепить от Протасова…

– Как отцепить?

– Когда она душила его, механизм заклинило. Задушить задушила, но уйти не смогла, так и нашли их утром в обнимку…

– Жуть какая-то! – заметил с дрожью в голосе Кочкин.

– Верно! И нам придется с этой жутью разбираться.

– И что, обязательно нам? Пусть вон Алтуфьев разбирается! – недовольно проговорил чиновник особых поручений.

– А тебе разве неинтересно, кто убил Протасова и дядю Евсея?

– Спорить не буду, интересно, однако…

– Ну, тогда говорить не о чем – займемся! Да у нас, если честно, другого выхода нет, все равно без дела сидим. Алтуфьев пусть тоже со своей стороны копает. Если пойдем друг другу навстречу, то раскроем это дело быстрее.

– Алтуфьев? Нам навстречу? – с улыбкой спросил Кочкин.

– Да!

– Я в это если и поверю, то в последнюю очередь. Этот человек, он природой создан, чтобы ходить боком. Разве же он пойдет кому навстречу? Это если только мы зайдем с той стороны, куда он будет двигаться.

– Разумно, значит, так и поступим. А что, это даже захватывающе! – проговорил в задумчивости начальник сыскной. Он хотел что-то еще добавить, но увидев, как к ним направляется Волжанкин, промолчал.

– Забыл у вас спросить, Фома Фомич…

– Да!

– Вы-то как здесь оказались, какими судьбами?

– Меня пригласил к себе сам Протасов.

– А зачем? Вы можете не отвечать, ваше право, но просто мне интересно!

– Он пригласил меня, потому как боялся обезьяны и хотел выяснить, кто ее заводит по ночам…

– Боялся обезьяны и пригласил вас? – переспросил Волжанкин, и лицо его вытянулось. – Вы хотите сказать, что знали об опасности?

– Я знал о том, что в доме есть механическая обезьяна, которая бродит по ночам. И которая, со слов Протасова, приходила после полуночи к нему в комнату. Мне стало интересно, и я принял приглашение.

– Понятно… – произнес с задумчивым видом Волжанкин.

– После того как я приехал сюда и пообщался с некоторыми домочадцами, мне стало ясно, что опасность грозит кому угодно, только не хозяину…

– Почему? – Волжанкин отступил на шаг.

– До меня дошли слухи, что Протасов Савва Афиногенович замышляет убить жену!

– Да? – Товарищ прокурора быстро повернулся к стоящему поодаль Алтуфьеву. – Господин следователь, подойдите, пожалуйста, сюда, вам это тоже будет интересно узнать…

– Что? – Алтуфьев вприпрыжку приблизился.

– Вы только послушайте, что рассказывает начальник сыскной. Он ведь провел тут целую ночь, успел даже кое-кого опросить…

– Ну, так я продолжаю. Дядя Евсей сказал мне, что Протасов-старший готовится убить жену…

– А откуда он это узнал? – тут же спросил следователь.

– Как я понял, разговор подслушал…

– Получается, Протасов с кем-то об этом говорил, следовательно, у него был сообщник среди домочадцев. – Алтуфьев демонстрировал верх сообразительности.

– Если полностью опираться на то, что говорил дядя Евсей, то да. Ведь не мог же Протасов разговаривать сам с собой. Хотя в моей практике такое было.

– А что, если дело было так… – Алтуфьев втиснулся между товарищем прокурора и начальником сыскной, но обращался к Волжанкину. – Протасов узнаёт, что старик рассказал находящемуся в доме полковнику фон Шпинне о подслушанном разговоре, будто бы Протасов замышляет убить жену. Ситцепромышленник в гневе, это понятно, и принимает решение убить родственника. Отправляет к нему в комнату обезьяну, и та душит старика. После возвращается в кабинет хозяина, там у них что-то происходит, и обезьяна душит самого Протасова.

– Что у них там происходит, господин Алтуфьев? – Волжанкин отступает к стене. Ему неприятно, что следователь стоит слишком близко.

– Ну, не знаю, что-то. Может быть, господин фон Шпинне сможет нам подсказать. – Алтуфьев повернулся к начальнику сыскной.

– Нет уж, увольте! – бросил тот. – Это ваша история, вы ее и завершайте!

– Хорошо! – ничуть не смутившись, кивнул следователь. – А что, если у них произошло следующее… Обезьяна возвращается к хозяину, он видит, что завод кончился. Вставляет ключ, заводит повторно, правда, сильнее обычного. Что-то происходит с механизмом… Ведь вы не будете отрицать, господа, – Алтуфьев обвел собравшихся взглядом, – что с ним могло что-то случиться?

– Нет! – в один голос ответили Волжанкин и фон Шпинне. Кочкин промолчал. Он даже не смотрел на следователя, только иногда косил в его сторону.

– Вот, обезьяна набрасывается на Протасова и душит его, после чего механизм заклинило! Ну, что скажете?

– Довольно правдоподобно! – кивнул фон Шпинне, ему хотелось смеяться, но он сдержался. – Есть, правда, одно «но»…

– Какое? – посмотрел на Фому Фомича чуть свысока следователь, хотя и был меньше ростом.

– Если все было так, как вы сказали…

– Ну, может, и не так, может, как-то по-другому. Но в том, что Протасов заводил игрушку у себя в кабинете, я почти уверен.

– И я говорю о том же. Если бы это было так, в кабинете должен был остаться ключ…

– Какой ключ?

– Которым Протасов заводил обезьяну. Где он? Его не нашли, а ведь он должен быть. И если не в самой обезьяне, то где-то на столе, на полу. Куда же он, по-вашему, подевался?

– Не знаю. А что, по-другому разве нельзя завести эту игрушку, каким-то иным способом?

– Нет, нельзя. Да и зачем? Ведь у Протасова был ключ.

– Возможно, он его потерял… – несмело, потому что понимал – говорит глупость, сказал Алтуфьев.

– Да, да! – кивнул Волжанкин, которому тоже было очевидно, что следователь ошибается. – Он потерял ключ и решил завести обезьяну щипцами. Она сломалась и задушила хозяина. Но где же в таком случае щипцы?

После загадочного убийства ситцепромышленника Протасова прошло полтора месяца. На дворе стоял нежаркий хлебосольный август. Месяц летний, но уже лишенный того озорства и веселья, которые сопровождают июль. Ведь скоро осень, дожди, а там и зима не за горами. Обыватель начинал примечать, что на стоящей рядом с домом березке пожелтел листик. Но главное в августе – воздух, совсем другой воздух, и небо другое! А по утрам так и вовсе пробирает прохлада.

Следствие по делу Протасова вел судебный следователь Алтуфьев Яков Семенович. Дело продвигалось не очень быстро, если вообще можно было сказать, что оно продвигалось. Сам Алтуфьев уверял начальство, что уже близок тот срок, когда он объявит имя убийцы. Оптимисты и близкие родственники следователя ему верили. Пессимисты и остальные жители Татаяра только отмахивались: «Да кого он сможет найти!» И нельзя сказать, что в практике следователя не было успешно раскрытых дел, были, но в памяти народной почему-то не запечатлелись. Все помнили его неудачи и на них указывали.

Но самые ревностные наблюдатели за Алтуфьевым находились на улице Пехотного капитана в бывшем особняке купца Захарьина.

Начальник сыскной полиции, барон фон Шпинне, был оскорблен поведением Алтуфьева, который после убийства фабриканта Протасова заявил, что ему не понадобится ничья помощь, в особенности помощь сыскной полиции. Более того, на вопрос товарища прокурора Волжанкина, а если все же будет нужна оперативная поддержка, сказал буквально следующее:

– Если мне понадобится оперативная поддержка, а она мне понадобится, то я обращусь в общую полицию или в жандармерию. Надеюсь, они мне не откажут.

Надо особо отметить, все это было сказано в присутствии Фомы Фомича, на что последний внешне никак не отреагировал, только улыбнулся шире обычного. Мысли начальника сыскной в тот момент были никому не известны.

О том, что следствие буксует, знали все, даже губернатор. Устав от бесконечных обещаний Алтуфьева вот-вот сообщить имя убийцы фабриканта, его превосходительство приехал в сыскную и без всяких экивоков попросил Фому Фомича разобраться в деле Протасова. Впрочем, не забыв при этом тихо проговорить слово, которое снимало с него всякую ответственность. Губернатор, мило улыбаясь, насколько может мило улыбаться генерал от инфантерии, проговорил:

– Полуофициально…

– Хорошо! – с ленивым безразличием в глазах ответил начальник сыскной.

Но это была всего лишь маска. Полковник ждал этой просьбы. Его занимало уже даже не само убийство, которое, вне всяких сомнений, было делом интересным и необычным, он хотел сам расследовать его и в очередной раз унизить Алтуфьева. Фома Фомич знал наверняка – еще одна неудача, и следователь обречен на незначительные дела.

– Я надеюсь, вы не будете мешкать и тотчас же приступите к делу! – сказал губернатор, сидя на диване в кабинете фон Шпинне.

– Да, ваше превосходительство, я немедленно приступлю к делу.

Губернатор не знал, да и не мог знать, что начальник сыскной уже занимался расследованием и даже значительно в нем продвинулся. Но для того чтобы идти дальше, ему нужна была эта просьба. Теперь действия Фомы Фомича нельзя было называть самоуправством, он совершенно спокойно может следить за Протасовыми, допрашивать и производить прочие следственные мероприятия.

К уже сделанному начальником сыскной можно было отнести поездку в Берлин. Он съездил туда сразу же после убийства. В фирме «Детские радости» его встретили радушно. Конечно, это было не русское широко распахнутое радушие, не знающее ни концов, ни краев, а немецкое, сдержанное, чопорное.

Владелец предприятия господин Краузе после того, как Фома Фомич рассказал о произошедшем, был потрясен. С позволения фон Шпинне, кривясь и показывая на сердце, он выпил двадцать пять граммов коньяку.

– Последнее время стало часто прихватывать! – делился он своими болячками с гостем из России. – И вы говорите, наша игрушка убила человека?

– Двоих! – поправил владельца «Детских радостей» фон Шпинне.

– Даже так! – Это был даже не вопрос, рыдание. – Но это, позволю себе заметить, невозможно! Наша игрушка не могла кого-то убить! – Господин Краузе схватился за голову и тем самым нарушил правильный, сделанный точно под линейку пробор.

– Я в это тоже не верю! Но мне тем не менее хотелось бы разобраться. Может быть, действительно что-то неладно с механизмом игрушки, и нет ли опасности повторения подобных событий…

– Повторения? – Глаза Краузе округлились, он выпил еще коньяку, на этот раз уже не спрашивая позволения у гостя и не сообщая ему, сколько именно граммов он намеревается себе налить.

– Но мы ведь пока не знаем, что произошло…

– А что говорят родственники убитых? – неожиданно здраво спросил он.

– Они уверены в том, что в обезьяну вселился злой дух.

– Злой дух? – Глаза немца округлились, и в них промелькнуло то, что можно было назвать тенью надежды.

– Да!

– Мне, конечно, это их предположение нравится, – заметил Краузе, – но я должен не согласиться с такой возможностью.

– Вы не верите в злых духов? – спросил фон Шпинне с серьезным выражением лица, и было непонятно, шутит он или нет.

– Ну как же я не верю в злых духов? Как немец может не верить в злых духов? Мне хотелось, чтобы это было так – это снимает с нас, как с производителей, всякую ответственность. Однако я нахожусь в полном душевном здравии и просто не могу принять такого объяснения. Думаю, вы тоже…

– Должен с вами согласиться, господин Краузе. Но если это не злой дух, то получается – неисправность механизма.

После слов начальника сыскной Краузе тяжело вздохнул.

– Получается так! Но как не хочется, чтобы так получалось. Вы даже представить себе не можете, как мне этого не хочется.

– В любом случае мы должны разобраться, за этим я, собственно, и приехал в Берлин. И чтобы понапрасну не тратить ваше и мое время, я задам вам несколько вопросов, если позволите…

– Задавайте, конечно же, задавайте! – Казалось, Краузе был счастлив возможностью ответить на вопросы гостя из России. – Скажу вам честно, я в этом деле самый заинтересованный человек. При любом исходе. Если вы скажете, что наша игрушка здесь ни при чем, я буду рад. А если скажете, что убийство произошло в результате какой-то неисправности механизма, я буду вам благодарен…

– За что?

– Как вам это сформулировать, чтобы не показаться бестактным…

– Да полноте вам, господин Краузе!

– Ну, хорошо, слушайте. Если дело в игрушке, то это просто замечательно, что мы сможем в этом разобраться до того, пока не случится очередная трагедия. Я уважаю всех людей, в том числе и безвременно ушедшего от нас господина Протасова, который оказал нам честь и купил игрушку. Однако господин Протасов – это господин Протасов… – Краузе замолчал, смутился, румянцем залились пухлые щеки. – А если бы игрушку купили для кронпринца? Я надеюсь, вы меня понимаете? Я не хочу…

– Я вас понимаю! – оборвал немца Фома Фомич.

– Смерть – это всегда неприятно, однако я рад, что это произошло в России, а не здесь, у нас! Пусть мои слова покажутся вам циничными, но такова правда.

Нельзя сказать, что фон Шпинне был удивлен такими словами. Нет! Господин Краузе, по представлениям начальника сыскной, вел себя нормально для человека, думающего, в том числе, и о собственной безопасности. К тому же владельцу «Детских радостей» нужно было отдать должное, он сказал это вслух.

– Итак, какие вопросы вы хотели мне задать?

– Прежде всего, какие пружины стоят в механизме, который двигает обезьяну?

– Что вы точно хотите знать? – Взгляд Краузе мгновенно изменился. Хозяин игрушечной фабрики уже не выглядел напуганным бюргером, он выглядел как профессионал.

– Силы этих пружин хватит, чтобы задушить взрослого человека?

– Нет! – тут же ответил Краузе. – И скажу вам честно, я даже не могу себе представить такие пружины…

– Значит, не хватит?

– Нет, нет, и говорить не о чем!

– Господин Протасов накануне своей смерти рассказывал, что просил ваших мастеров усовершенствовать механизм. Вы можете пояснить, что это были за усовершенствования?

– Впервые слышу. – Лицо Краузе на этот раз приобрело жесткое выражение, точно у мужа, которому сообщили об измене жены. – Мы, насколько мне известно, продали ему обычную игрушку, без каких бы то ни было усовершенствований.

– А речь? Вы ведь научили обезьяну говорить по-русски?

– Да, но это входит в цену игрушки, и это единственное, что мы дополнительно делаем.

– И все-таки, господин Краузе, я понимаю, вы в курсе всего, что происходит на вашей уважаемой фирме, но, может быть, кто-то без вашего ведома что-то сделал с обезьяной, которую вы продали Протасову?

– Не знаю, не знаю… – Немец задумался, глаза сузились, щеки продолжали гореть пунцовым цветом. – Я надеюсь, этого не было, но допускаю. Ведь человек, и это всем известно, слаб. А господин Протасов и подобные ему никогда не просят просто так, они всегда катят перед собой золотую монету. Это кого угодно может свести с ума…

– Мне забавно слушать ваши рассуждения, однако это совсем не проясняет сути дела…

– Что вы хотите этим сказать?

– Думаю, нужно задать вопрос об усовершенствовании игрушки тем, кто ее делал.

Не будем описывать, как фон Шпинне с владельцем «Детских радостей» расспрашивали рабочих, которые не понимали, о чем идет речь, так как для них дика была даже мысль о каких-то дополнительных, сверх того, что нужно сделать, работах. Но тем не менее кое-что прояснилось, и начальник сыскной был этому несказанно рад. Один из рабочих, фамилия которого Самсонов, он оказался русским, сказал, что Протасов обращался к нему со странной просьбой. Начальник сыскной сразу понял, почему Протасов выбрал именно Самсонова.

– И с какой же просьбой обращался к вам господин Протасов? – спросил рабочего фон Шпинне по-русски.

– Вы знаете… – Самсонов не успел договорить, полковник перебил его:

– Знаю! Давайте не будем тратить рабочее время. Итак, что это была за просьба? Но вначале скажите мне, он обратился к вам здесь или где-то в другом месте?

– Нет, не здесь! – отрицательно мотнул головой Самсонов. – Он подошел ко мне, когда я вечером возвращался домой…

– Понятно, – кивнул фон Шпинне и, повернувшись к Краузе, извинился, что приходится в его присутствии говорить на русском языке. Краузе понимающе улыбнулся и поднял руки, как бы говоря: «Если надо, то надо». Фон Шпинне снова вернулся к Самсонову:

– Итак, что же это была за необычная просьба?

– Он просил меня усовершенствовать игрушку…

– Вы смогли бы это сделать?

– Нет! – решительно сказал Самсонов. – Я бы не смог это сделать. Но Протасов и не просил, чтобы это сделал я, он просил найти ему такого человека, который сможет. Наверное, ему казалось, что мне так проще…

– Он был прав?

– Ну… Я, конечно, мог бы обратиться с подобной просьбой к мастерам, но думаю, у меня, скорее всего, ничего бы не получилось…

– Почему? Ведь, я так понимаю, Протасов сулил немалые деньги?

– Вы верно сказали, сулил, но…

– Ваши мастера так щепетильны?

– Нет, просто на предприятии работает система внимательного отношения друг к другу…

– Система внимательного отношения друг к другу? – Фон Шпинне нахмурился, он не понимал, что это такое.

– Да! – кивнул, бросая косые взгляды на Краузе, Самсонов. Хозяин тоже кивнул, но, скорее всего, машинально, потому как не понимал, о чем идет речь.

– Интересно узнать, что это за система? – спросил полковник.

– Все достаточно просто: мы должны доносить начальству о том, что делается в мастерских.

– Ах, вот какая система! Название красивое, я бы даже сказал, гуманное, но в результате ничего нового, простое наушничество.

– Да! – согласился Самсонов.

– Значит, вы ему отказали?

– Да, но не сразу…

– Почему не сразу?

– Мне захотелось узнать, какие изменения интересуют его, что он хочет усовершенствовать!

– Любопытство или вы преследовали другие цели?

– Любопытство!

Начальник сыскной сделал предупредительный жест и, обратившись к Краузе, в двух словах объяснил ему, о чем разговор. Хозяин кивнул и улыбнулся, ведь гость из России уважительно отозвался о системе внимательного отношения друг к другу.

– Итак, чего же хотел Протасов? – Фон Шпинне вернулся к прерванному разговору.

– Чтобы игрушка сильнее обнимала!

– Я вас правильно понял, господин Протасов хотел, чтобы игрушка, в нашем случае механическая обезьяна, сильнее обнимала? – Фома Фомич проговорил это по-немецки.

– Да! – также по-немецки ответил Самсонов.

– Но вы ему отказали?

– Конечно, ведь я и не мог этого сделать!

– Это правда? – спросил Самсонова Краузе.

– Правда!

Начальник сыскной продолжил задавать вопросы рабочему:

– Вы интересовались у мастеров, из любопытства, можно ли это сделать?

– Да.

– И что они вам ответили?

– Сказали – можно, правда, у них возник вопрос – зачем? Ведь игрушка, предназначенная для детей, будет тогда представлять опасность.

– Вы задавали этот вопрос Протасову?

– Конечно, но он почему-то мне на него не ответил. Но вы можете сами у него спросить…

– Боюсь, это сделать невозможно! – снова переходя на русский, сказал начальник сыскной.

– Почему? – тоже по-русски спросил Самсонов.

– Господин Протасов мертв, и задушила его как раз та самая обезьяна!

Слова фон Шпинне произвели на Самсонова такое впечатление, что он чуть было не свалился со стула.

– Значит, кто-то ему помог?

– Может быть, да, а может, и нет!

Евно Абрамович, узнав, кто явился к нему в дом, сначала испугался. Его темно-оливковые глаза бегали из стороны в сторону, руки были прижаты к груди, а спина чуть согнута.

Начальник сыскной, переступив порог, предупредительно заметил:

– Я пришел к вам не потому, что вы Новоароновский Евно Абрамович, а потому, что вы были приказчиком ныне покойного ситцепромышленника Протасова…

– Арестуете меня? – Голос у еврея дрожал.

– Нет! – небрежно бросил начальник сыскной. – Да и почему я должен вас арестовывать? Вы хотите сознаться в преступлении?

– Нет, нет! – воскликнул Новоароновский. – Просто у вас такой вид…

– Какой? – Фон Шпинне прошелся по небольшой комнатке приказчика и, как могло показаться со стороны, поверхностно осмотрел ее.

– Строгий.

– Строгий вид был у Моисея, – ухмыльнулся начальник сыскной, – когда он второй раз вернулся с горы Синай и увидел, что делали ваши предки… Да, это был строгий вид! А у меня – нет! Тем более вы же видите, я пришел один. И еще, запомните, начальник сыскной полиции не занимается арестами, для этого существуют иные люди, и мне не хочется вам о них рассказывать, чтобы не пугать. Я же пришел поговорить с вами, и, надеюсь, вы будете благоразумны и ответите на все мои вопросы. Куда можно сесть?

– Сесть?

– Ну да. Мы, Евно Абрамович, с вами будем говорить сидя, так удобнее, если вы слышите об этом впервые, то рад, что именно я довел до вас эти сведения, а не окружной судья. Итак, где мы с вами сядем?

– Вот здесь, на этот стул. Он, правда, немного… немного шаткий, но вы не опасайтесь, он крепкий, а я вот на табуреточку сяду…

Новоароновский все еще продолжал бояться, никогда за всю свою жизнь не видел он добра от представителей власти. То, что к нему в дом пришел начальник сыскной с добром, он поверить не мог. Находясь под пристальным взглядом незваного гостя, ежеминутно, ежесекундно Евно Абрамович ожидал какого-нибудь подвоха.

Уселись. Начальник сыскной – на стул, хозяин дома – на табуретку.

– Скудновато вы живете! – заметил гость, повторно окидывая взглядом комнату. – Отчего так?

– Ну… – Новоароновский замялся. – Жалованье не очень большое…

– Вы живете один?

– Да, а что? – с подозрительной поспешностью ответил еврей и стал тоже оглядывать комнату.

– Отчего вы не женаты?

– Ну, это сложный вопрос… – проговорил Евно Абрамович, и щеки на его некрасивом лице стали розоветь.

– Да я, собственно, пришел к вам не за этим. Итак, вы, Новоароновский Евно Абрамович, служите приказчиком на семейном предприятии Протасовых. Верно?

– Верно.

– Вы хорошо знали покойного Савву Афиногеновича?

– Как и прочие его работники…

– Неужели? – Начальник сыскной двинул бровями. – Я слышал, вы вместе с ним совершили целое путешествие по Европе. Значит, он вас как-то выделял из остальных, а вы говорите, как и прочие… лукавите!

– Да ничего он не выделял, просто я ему был нужен! – ответил Новоароновский уже более бодрым голосом.

– Зачем же вы ему понадобились?

– Протасов, – еврей потер левый глаз, – не знал иностранных языков. Ну а я кое-что знаю, вот он и взял меня в качестве переводчика…

– Значит, вы всегда были при нем, куда бы он ни ходил?

– Почти.

– Что значит почти?

– Как бы вам это сказать… Савва Афиногенович слишком любил жизнь и ни в чем себе не отказывал. Да и зачем, когда есть деньги и время, к тому же нет надзора со стороны сами понимаете кого…

– Короче!

– В Париже он посещал некоторые дома, куда меня с собой не брал.

– Он не брал, или вы не соглашались идти с ним в эти дома?

– Я не соглашался, – сказал Евно Абрамович и опустил глаза – похоже, смутился. А может, это была просто игра.

– Какова была цель поездки Протасова в Европу?

– Он искал подарок для внука.

– И что же, нигде не нашлось ничего подходящего, кроме этой обезьяны?

– Как мне показалось, он именно такой подарок и искал.

– Какой такой?

– Чтобы это была большая и желательно двигающаяся игрушка. Он везде об этом спрашивал, в Париже, например…

– А разве в Париже ничего подобного не де-лают?

– Делают, сейчас много механических игрушек, но Савва Афиногенович хотел, чтобы игрушка умела именно обниматься.

– Вот как? Он искал такую игрушку с самого начала?

– Не понимаю вопроса. Как с самого начала?

– Вы вначале приехали в Европу, в какой город?

– В Вену.

– Он стал спрашивать о такой игрушке уже в Вене, или там его натолкнули на эту идею?

– Нет! О том, что он хочет купить такую игрушку, Савва Афиногенович говорил еще, когда мы только ехали за границу…

– В поезде?

– Да! – кивнул после непродолжительного раздумья Новоароновский.

– Вы с ним ехали в одном купе?

– Вижу, вы удивлены. Я тоже был удивлен, когда узнал, что поеду с ним в одном купе.

– И как он вам это объяснил?

– Нет, у нас не было такого разговора, но, мне кажется…

– Да, да…

– Он хотел установить со мной доверительные отношения. По крайней мере, я так подумал, и на то были основания…

– Какие?

– Всю дорогу до Вены мы разговаривали: он много рассказывал о себе, о том, кто он, кто его предки, как нажили капитал…

– Он рассказал вам, как его предки нажили капитал? – недоверчиво переспросил фон Шпинне.

– В общих чертах.

– О чем вы еще говорили?

– Он спрашивал о моих предках, как они попали в Россию, о вере иудейской много спрашивал…

– А почему вы сказали об иудейской вере, а не о нашей вере?

– Потому что иудейская вера – это вера моих предков, но я православный…

– Давно крестились?

– Еще в детстве, у меня ведь и отец был православным! – сказал не без гордости Новоароновский.

– Почему же вас называют Евно, а не Евгений?

– Да по привычке, и, я думаю, дело совсем не в том, какое у тебя имя.

– Это верно, Евгений Абрамович. Ничего, если я буду вас так называть?

– Как вам угодно, только в печь не ставьте!

– Замечательно, что у вас есть чувство юмора, оно вам понадобится, и уже скоро! – Эти слова, сказанные начальником сыскной без иронии и, как показалось Новоароновскому, со скрытой угрозой, заставили его снова вжаться в табуретку. – Да не пугайтесь, это я так шучу! – рассмеялся фон Шпинне.

– Шутите? – тихо переспросил еврей. – Но у вас было такое лицо, такой голос… Да, непростой вы человек, ох непростой!

– Спасибо за похвалу, но продолжим наш разговор. Итак, вы колесили вместе с Протасовым по Европе, искали подарок для маленького Миши. Нашли в Берлине. Кто вам подсказал туда поехать, вернее, кто это подсказал Протасову?

Новоароновский ответил не раздумывая, точно готовился к этому вопросу заранее.

– Это было в Париже, в одном из магазинов игрушек. Хозяин магазина подсказал, что в Берлине есть фирма под названием «Детские радости», и будто там делают то, что нам нужно…

– Значит, сразу же из Парижа вы направились в Берлин?

– Да!

– Фирму нашли быстро?

– Да!

– Где вы поселились в Берлине?

– В небольшой гостинице со странным названием «Добрый Рюбецаль».

– Действительно, странное! – согласился Фома Фомич. – А почему вы поселились именно в этой гостинице?

– Трудно сказать, может быть, потому что она была недалеко от «Детских радостей»…

– Вам не показалось, что Протасов уже там останавливался?

– Нет, он никогда раньше там не бывал. Всегда путался, куда идти – то ли в левое крыло, то ли в правое…

– Вы присутствовали на всех переговорах Протасова с представителями фирмы «Детские радости»?

– Да!

– А вы находились рядом с Протасовым, когда он разговаривал с неким Самсоновым?

– Откуда вы знаете про Самсонова? – насторожился Евно Абрамович.

– Господин Новоароновский, давайте договоримся так: я задаю вопросы, вы на них отвечаете. Вас ничто не должно вводить в заблуждение, в особенности моя доброта…

– Если я расскажу вам про Самсонова, это не повредит мне?

– Каким образом это может вам повредить?

– Мало ли, меня могут уволить…

– За что? За то, что вы расскажете мне о встрече Протасова с Самсоновым?

– Ну вы ведь будете спрашивать не столько о встрече, сколько о разговоре, который состоялся между ними?

– Вне всяких сомнений. Вы присутствовали при нем?

– Да!

– Они ведь говорили по-русски, зачем вы там понадобились?

– Даже не знаю! – пожал плечами Новоароновский. Он первый раз говорил с полицейским, поэтому постоянно про себя удивлялся, разве могут человека интересовать такие пустяки, такие подробности?

– Хорошо, оставим это, – точно прочитав мысли собеседника, бросил начальник сыскной. – Итак, вы присутствовали при беседе Протасова с Самсоновым. О чем они говорили, надеюсь, вы помните?

– Да, я все отлично помню. Они обсуждали, как можно усовершенствовать игрушку…

– Что имелось в виду под словом «усовершенствовать»?

– Савва Афиногенович спрашивал, нельзя ли будет добавить пружин.

– И что ему на это ответил Самсонов?

– Он посмеялся, а потом сказал, что Савва Афиногенович неправильно представляет себе механизм игрушки, никаких пружин добавить нельзя, это исключено!

– Я так понимаю, на этом разговор и закончился?

– Нет, вы ошибаетесь, это было только начало. Самсонов спросил, зачем Савве Афиногеновичу это нужно. Тот высказал опасения, что пружины через какое-то время могут растянуться и обезьяна перестанет ходить. После этих слов хозяина Самсонов снова рассмеялся…

– И что на этот раз вызвало смех? – спросил начальник сыскной.

– Он сказал, что пружин, которые могли бы растянуться, в механизме нет, есть пружины, которые могут лопнуть, но это не зависит от того, сильные они или слабые. Еще Самсонов сказал, что если господин Протасов хочет сделать игрушку более сильной, чем она есть, то пружины нужно не добавлять, а просто слабые заменить на более сильные…

– Он предложил Протасову заменить их?

– Нет, он, скорее, подсказал ему. Савва Афиногенович за это ухватился и стал предлагать Самсонову деньги, чтобы тот помог…

– И что Самсонов?

– Он отказался. Правда, у него при этом было такое странное выражение лица… Я даже не могу вам передать словами…

– Вы вспомните, это была гримаса смущения или сомнения?

– Скорее, сомнения…

– Он хотел что-то сказать, но сомневался, а говорить ли ему это?

– Может быть, даже не сомневался, а побаивался… – вслух рассуждал Новоароновский.

– А вам не показалось, что причиной тому были вы?

– Я? – Евгений Абрамович задумался. – В ваших словах есть смысл. Может быть, он не хотел что-то говорить в моем присутствии, опасался огласки. Я ведь знаю немецкий, и мало ли что мне может прийти в голову, возьму и все расскажу его хозяину.

– И поэтому они с Протасовым ни о чем не договорились?

– Да! Самсонов наотрез отказался менять пружины. Однако в его отказе было что-то наигранное…

– Протасов еще раз встречался с Самсоновым?

– Да!

– Вы были при этом?

– Нет!

– Нет? Протасов не взял вас с собой?

– Я сам не пошел, сказался больным.

– Вам разве не хотелось пойти?

– Хотелось, но я понимал, что буду лишним.

– Как вы думаете, Самсонов на второй встрече с Протасовым согласился поменять пружины?

– Не знаю точно, однако могу судить по настроению Саввы Афиногеновича, когда он вернулся с этой встречи…

– И какой он пришел?

– Веселый!

– Но он ведь мог быть веселым и по другому поводу.

– Вы, наверное, плохо его знали, если так говорите. Господин Протасов мог развеселиться только в крайнем случае…

– А вы не спрашивали его, почему он веселый?

– Нет, мы говорили о другом, за время отсутствия Саввы Афиногеновича кое-что произошло.

– Что именно?

– Пока Саввы Афиногеновича не было, я спустился в ресторанчик отеля и разговорился с официантом.

– И о чем вы разговаривали с ним, если это, конечно, не секрет?

– Да, собственно, ни о чем. Так, о пустяках. Мне было интересно узнать, как они живут, эти немцы, что для них важно, а что – нет… Я ведь первый раз был за границей. Решил, порасспрашиваю, пока есть возможность. Потом спросил, почему гостиницу назвали «Добрый Рюбецаль».

– Официант поведал вам какую-то легенду?

– Он рассказал, что дух Рюбецаля живет именно в этой гостинице. Мол, у них есть одна комната, в которую никогда не селят постояльцев, и будто бы она принадлежит Рюбецалю.

– Вы поинтересовались, где эта комната?

– Конечно, я с детства любопытен, а здесь такая история. Официант назвал мне номер комнаты. Я, правда, высказал сомнение по поводу проживания там духа, но мой новый знакомый уверял, что так оно и есть. Более того, сообщил по секрету, что дух в этой комнате не живет, а находится в заточении…

– Как Змей Горыныч?

– Нет, Змей Горыныч был прикован цепями, и его нельзя было поить, а это дух другой – невидимый…

– Другой? – Начальник сыскной, скрипя стулом, подался вперед и подмигнул приказчику. – Этот официант, очевидно, сильно вас напугал?

– Признаться честно, да! Ведь комната, о которой он говорил, находилась рядом с моей, через стену. Я, конечно, до конца не верил во все это, но страх, он свое берет, особенно когда вы в номере остаетесь один. Вот я и рассказал обо всем Савве Афиногеновичу, попросил переселить меня в другую комнату.

– Савва Афиногенович, наверное, высмеял вас?

– Нет, напротив, он довольно серьезно отнесся к этому. Стал меня расспрашивать про духа, кто он и что он. А я ведь подробности не знаю, потому пришлось пригласить в номер этого официанта, напоить и расспросить подробнее…

– Я надеюсь, вы сделали это после того, как он закончил работу?

– Конечно!

– И что же официант рассказал вам о заточенном в комнате гостиницы духе?

– Он сказал, что эту комнату можно отпирать, входить в нее, можно там оставаться, и ничего этот дух не сделает. Поначалу может даже сложиться такое представление, что никакого духа в комнате нет.

– А чего делать нельзя со слов официанта?

– Нельзя в этом номере спать и еще… – Новоароновский замялся.

– Говорите, говорите! – подбодрил его фон Шпинне.

– И еще туда нельзя вносить мертвых.

– Это почему же?

– Дух способен вселяться и в спящих, и в мертвых…

– Ну, в спящих – это понятно, а как же в мертвых?

– Официант сказал, что мертвые там оживают. Это сильно заинтересовало Савву Афиногеновича. Он стал спрашивать, откуда это известно. Вносили ли туда покойника. Официант ответил, что в комнату мертвецов не вносили, это, мол, никому бы в голову не пришло. А просто случилась такая история. Эту комнату раньше сдавали постояльцам, и там умер какой-то человек. Кажется, лютеранский пастор, который приехал откуда-то из Верхней Силезии. После того как пастор там поселился, он постоянно жаловался, мол, в комнате что-то происходит, и он не может уснуть. Просил, чтобы его переселили, но свободных номеров не было, и святой отец остался там. Вскоре он сильно захворал, пришлось среди ночи посылать за доктором. Но когда доктор явился, пастор уже умер. Дело было зимой, труп из комнаты решили не выносить, просто открыли окно и погасили печь. А вот когда наутро пришли, чтобы увезти его в мертвецкую, то обнаружили, что пастор жив и, более того, весел, чего раньше не наблюдалось. Это, конечно, всех повергло в ужас. Но немцы – люди организованные, снова послали за доктором. Тот пришел и, как я понял из рассказа официанта, ничего вразумительного сказать не смог, только сильно удивлялся.

– Ну а пастор, куда он делся?

– Уехал к себе в Силезию, а может, еще куда. И вот с тех пор в комнату эту никого не селят.

– Странно, – в задумчивости проговорил начальник сыскной, – если следовать этой легенде, что дух может вселяться и в спящего, и в мертвого, зачем же тогда он убил пастора, а не вселился в него, когда тот спал?

– А вы знаете, я ведь об этом тоже спросил официанта! – радостно воскликнул еврей. – Он сказал, что не мог дух вселиться в пастора, потому что на нем был амулет, оберег по-нашему… – Новоароновский замолчал, глядя, как улыбается фон Шпинне, и в недоумении повел головой из стороны в сторону.

– Продолжайте, продолжайте, что вас смутило?

– Вы смеетесь…

– Да, вы меня рассмешили, этим вашим «оберег по-нашему». По какому по-нашему?

– Так принято говорить! – обиженно пробормотал Евгений Абрамович.

– Да, я понимаю, но от этого фраза не становится менее смешной. Продолжайте, я вас слушаю и обещаю больше не смеяться.

– Ну вот, на теле пастора был… – еврей запнулся, – амулет в виде ключа. Когда больного, вернее уже мертвого, осматривали в первый раз, то ключ мешал, и доктор его снял.

– Значит, дух, по словам официанта, вселился в тело пастора, потому что с него сняли амулет в виде ключа?

– Получается так! – кивнул Евгений Абрамович.

– Занятная история, очень занятная. А что в ней заинтересовало Протасова? Он задавал официанту какие-нибудь вопросы?

– Савва Афиногенович спрашивал – через меня, конечно, – что будет, если в комнату внести, например, чучело какого-нибудь животного, оживет ли оно?

– Что ответил официант?

– Сказал, оживет!

– К тому времени, я так понимаю, он находился в сильном подпитии.

– Он был, можно сказать, в стельку, еле языком ворочал, но пить продолжал. «Дармовщинка – штука сильная», – это Савва Афиногенович постоянно повторял. «Денежка, – говорил он еще, – как вода, всегда дорогу к сердцу отыщет. Человека нельзя заставить, завоевать, ничего с ним нельзя поделать, кроме одного – его можно купить. Просто один стоит дешево, а другой – дорого. Вот и вся разница в людях. А в остальном они похожи как братья-близнецы. Каждый хочет есть, спать, да и выпить не дурак, и чтобы рядом бабенка какая-нибудь притулилась…»

– Вы разделяете его мысли? – Начальник сыскной внимательно взглянул на Новоароновского.

– Я? Нет…

– Но вы так подробно их изложили, что мне показалось, вы помните эту историю слово в слово.

– Просто у меня хорошая память, вот и все.

– Ну, мы отвлеклись. Что же было дальше, что наш пьяный в стельку немецкий официант? Он успел еще что-то добавить, прежде чем свалиться замертво?

– Да, он предложил Савве Афиногеновичу купить ключ от этой комнаты!

– Он предложил, или Савва Афиногенович попросил достать ему этот ключ?

– Второе. – Новоароновский на мгновение задумался, вскинул глаза к потолку. – Да, именно так и было.

– И что официант?

– Сказал, что достать не сможет, но сможет продать…

– Забавная логика! – бросил удивленный Фома Фомич и сделал знак продолжать остановившемуся Евно Абрамовичу.

– Ключ у него оказался с собой…

– Это настоящее чудо! Вы видели этот ключ?

– Да, конечно! Я даже держал его в руках…

– И как он выглядел? – спросил начальник сыскной, сам же подумал о том, что в деле об убийстве Протасова слишком много разных ключей. Ключи от игрушки, от комнат в доме фабриканта и вот еще ключ от номера в гостинице «Добрый Рюбецаль»…

– Обычный ключ, такой же, как от любой другой двери в гостинице… Я его еще сравнил с моим и нашел их похожими.

– А как вы поняли, что это тот самый ключ, от комнаты с духом, ведь пьяный официант мог вас обмануть?

– Очень просто, пошли и проверили. Ключ подошел…

– Сколько запросил?

– Целую тысячу марок! Я даже зажмурился, когда узнал цену. Сижу и думаю, говорить Савве Афиногеновичу или не говорить, а он сидит и одно твердит: «Сколько, сколько?»

– Вы решились сказать?

– Да! Думал, хозяин осерчает, но нет…

– Что, заплатил тысячу?

– Нет, торговаться стал. Мол, тысяча много. Вот если бы чуть поменьше, сто, например…

– На какой сумме сошлись?

– На полтыщи!

– Я смотрю, официант пьяный-то пьяный, а своего не упустил! – весело заметил начальник сыскной и добавил, как бы размышляя: – Думаю, он уже не один такой ключ продал…

– Вы считаете, он был не таким пьяным, как казался?

– А вы как думаете? Это ведь коммерция, он, может, помимо основной работы еще и на этом деле неплохие деньги зарабатывает. А может, и это вернее всего, служит официантом только для того, чтобы продавать ключи…

– Кто их будет покупать? – с сомнением уставился на фон Шпинне еврей.

– Протасов же купил, и вы были тому свидетелем! А сколько на белом свете подобных людей, которые что-то покупают, а для чего, сами не знают. Это у официанта дело такое, и, думаю, хозяин гостиницы в доле. А бывает и так, что этот официант и есть хозяин гостиницы…

– Разве подобное может быть? – удивленно спросил Новоароновский.

– А почему нет? – вопросом на вопрос ответил фон Шпинне.

– Ну, если он хозяин гостиницы, зачем ему работать официантом? У нас никто бы не работал!

– Верно, но это у нас. А вот у немцев голова немного иначе устроена, они работы не гнушаются! – с нажимом проговорил начальник сыскной, тем самым больше причисляя себя к русским, чем к немцам.

– Да, я это у них заметил. Хорошее качество! И работают они исправно, не то что наши: то пьют, то дерутся, то праздники у них, то похмелье!

– Совершенно справедливо замечено, то праздники, то похмелье! – кивнул фон Шпинне. – А вы, Евгений Абрамович, не злоупотребляете зеленым змием?

– Нет, далек от этого!

– Отчего же?

– Как-то раз попробовал, не понравилось, вернее, сначала нравилось, а на следующий день – беда… Вот и решил – больше в рот не возьму!

– Нужно было просто пить умеренно, и не какую-то сивуху, а хорошее вино. Вы же небось водки хватили, да еще и неочищенной…

– Да я и не знаю, что пил! Может, это была и водка, а может, и еще что-то.

– Цветом-то ваше питие каким было?

– Да не помню, потому как подавали в глиняных кружках…

– А где это у нас так подают? – спросил фон Шпинне.

– Это было не в Татаяре, это было в другом городе! – ответил поспешно еврей, чтобы начальник сыскной даже не напрягал память.

– Если не у нас, то я не смогу вам подсказать, чем вас напоили…

Вернувшись в сыскную после разговора с Новоароновским, Фома Фомич впал в задумчивость. Рассказ приказчика наводил на мысль, что ситцепромышленник искал подобную игрушку вовсе не для подарка внуку. День рождения Миши явился лишь поводом, позволившим Протасову притащить в дом этого механического монстра. Неужели он действительно замышлял с помощью игрушки убить жену? Тогда непонятно, почему жертвой стал он, а не Арина Игнатьевна? Произошел какой-то сбой или…

Мысли начальника сыскной метнулись к рассказу о странной комнате в гостинице «Добрый Рюбецаль». Зачем Протасову понадобился ключ от этого номера, что он там хотел увидеть? Почему спрашивал официанта, сможет ли ожить чучело? Единственное, что приходило в голову фон Шпинне, фабрикант решил внести в номер с духом механическую обезьяну и оставить там на ночь. Если купил ключ, то, очевидно, и внес, но кто ему в этом помогал? Фома Фомич вспомнил, что Протасов во время визита в сыскную рассказывал, как сам дома относил игрушку в чулан. Следовательно, в «Добром Рюбецале» он смог бы сделать все без помощников. Новоароновский утверждает, что ничего не видел и ничего не знает. Так ли это? А может, вообще ничего подобного и не было: Протасов не платил за ключ, не интересовался легендами маленькой берлинской гостиницы. Тогда, выходит, Новоароновский говорит неправду. Но зачем? Вроде и незачем, но это всего лишь кажущееся допущение – незачем…

Полковник понял: сейчас трудно будет установить истину, по крайней мере, сидя здесь, в Татаяре. Возможно, что и нет никакой комнаты с духом, возможно, гостей с востока просто обманули ловкие немцы, продав обычный кем-то потерянный ключ за пятьсот марок. Если это все же не был корыстный вымысел Новоароновского. Фон Шпинне снова придется ехать в Берлин и попытаться найти там того самого официанта. Если он существует, сделать это будет нетрудно.

Однако, еще раз все обдумав, фон Шпинне пришел к выводу, что поездка в Берлин будет, пожалуй, лишней. Лучше и дешевле установить за Новоароновским наблюдение да поводить его с недельку по городу. Кто знает, что это может дать, не исключено, откроется какой-нибудь секрет.

Еще начальнику сыскной показалось странным то, что приказчик говорил о Самсонове, русском механике в «Детских радостях». Со слов Самсонова выходило, что Протасов к нему обратился с просьбой увеличить силу пружин, но получил отказ. Более Самсонов с фабрикантом не встречались. Отказ подтверждает и приказчик, однако упоминает, что была еще одна встреча промышленника с Самсоновым, на которую сам Новоароновский, хоть его и приглашали, не пошел, исключительно из деликатности. Но то, что вторая встреча состоялась, известно только со слов Новоароновского. Значит, ее могло и не быть!

Итак, Самсонов против Новоароновского! Кто же говорит правду? Русский механик из «Детских радостей», конечно, лицо заинтересованное, он мог встретиться с Протасовым. Фабрикант, следуя привычке, катил впереди себя золотую монету, Самсонов не смог устоять и согласился заменить пружины. Все очевидно! Но что-то смущало фон Шпинне, что-то бередило душу. Может быть, просто не нравился ему хитромордый приказчик? А Самсонов, напротив, был симпатичен.

В десятый, а то и двадцатый раз перебрав в голове все «за» и все «против», Фома Фомич призвал к себе чиновника особых поручений Кочкина.

– Слушаю вас, господин полковник! – бодро отчеканил Меркурий, входя в кабинет начальника сыскной.

– Почему так официально? – вопросительно уставился на вошедшего фон Шпинне. – Ты что же это, хочешь меня о чем-то просить? Ну, признавайся, – глаза Фомы Фомича блеснули.

– У меня нет никаких просьб, – ответил, садясь на диван, Кочкин.

– А как же «господин полковник»?

– Это для разнообразия. Сейчас перед дверью вашего кабинета остановился и подумал: вы ведь полковник, а я очень редко к вам так обращаюсь. Вот решил исправиться…

– Спасибо! Однако лучше, если ты будешь обращаться ко мне по имени-отчеству. Другое дело, если ты забыл, как меня зовут…

В глазах Меркурия промелькнуло удивление. Начальник сыскной, внимательно следя за своим подчиненным, заметил это.

– Ты действительно забыл мое имя? – Он встал из-за стола и, скрипя штиблетами, прошелся по кабинету. – Да не смущайся, это бывает, – продолжил тихим, понимающим голосом, – я тоже порой забываю. Один раз забыл, как зовут императора…

– Не может быть! – воскликнул Кочкин, он знал за своим начальником такой грешок – наговаривать на себя, потому и сомневался в его словах.

– Может! Это называется кратковременной потерей памяти. Как у тебя сейчас. Зашел в кабинет, смотришь на меня, а имени не помнишь. Вот не помнишь, и все тут!

– От вас не спрячешься, все видите!

– Если бы это было правдой! – Глаза начальника сыскной мечтательно сощурились. – Но это далеко не так, потому и приходится нам с тобой ломать головы над чем-то простым и очевидным, не замечая ответа, который лежит на самом видном месте и только того и ждет, чтобы его увидели. Так порой и с именами, крутится на языке, а вспомнить не можешь… Ну да ладно, – начальник сыскной махнул рукой и снова сел на свое место, – я ведь тебя не для этого позвал. Была у меня сегодня беседа с Новоароновским, который ездил с Протасовым в Европу…

Не вдаваясь в подробности, фон Шпинне передал свою беседу с приказчиком Кочкину. Тот слушал внимательно и серьезно, однако один раз позволил себе улыбнуться.

Когда Фома Фомич закончил рассказ, то спросил помощника, чему тот улыбался.

– Ну, как чему – духу в гостиничном номере!

– Ты думаешь, это смешно?

– Конечно. Я больше чем уверен – никакого духа нет и никогда не было. Да и хозяин гостиницы будет сильно удивлен, если ему это рассказать.

– Считаешь, официант все выдумал? – Начальник сыскной почесал нос.

– А кто же еще?

– Новоароновский, например!

– Как же ключ от номера, его продажа за пятьсот марок?

– А если ничего этого не было? Если приказчик все выдумал. Не было официанта, не было застолья, не было покупки ключа.

– Тогда я не могу понять одного…

– И чего же ты не можешь понять, мой умнейший чиновник особых поручений?

– Какой Новоароновскому прок?

– Резонный вопрос. Но мне тоже есть что у тебя спросить. А зачем это все Протасову?

– Что? – не понял Кочкин.

– Покупать ключ, интересоваться каким-то духом, который якобы живет в одном из номеров. Зачем это Протасову?

– Из любопытства! – бросил Меркурий, но по глазам было видно, что он сам себе не верит, а говорит, лишь бы что-то сказать.

– Не дорого ли стоит это любопытство?

– Но ведь он миллионер!

– Он потому и миллионер, что считал каждую копейку! И запросто выбросить полтыщи за какой-то ключ… Я скорее готов поверить в духа, чем в то, что Протасов отдал полтыщи марок за ключ к номеру, только чтобы войти туда и посмотреть на то, чего увидеть невозможно.

– А если Новоароновский просто обманул хозяина, взял деньги, и все…

– Что значит «взял деньги, и все»? – нахмурился фон Шпинне.

– Не было никакого официанта, никакого разговора, ничего не было! Приказчик сам все выдумал и рассказал Протасову…

– И тот ему за это отвалил пятьсот марок? – Полковник вопросительно взглянул на Кочкина и, не давая ему что-либо ответить, продолжил: – Нет, это наши с тобой домыслы. Не было ничего. И денег Протасов, скорее всего, никому не платил. Я вот только теряюсь в догадках, зачем приказчику понадобилось меня вводить в заблуждение? Ты-то что думаешь об этом?

– Ну, если честно, я так же, как и вы, теряюсь в догадках. Но одно я знаю точно…

– И что же? – внимательно посмотрел на чиновника особых поручений фон Шпинне.

– На это у него была какая-то очень веская причина.

– Верно! Была, была причина… – Фома Фомич задумался, пожевал губы и добавил: – Когда я пришел к нему, у меня возникло ощущение, будто бы он ждал меня…

– Вас?

– Ну, не меня лично, а кого-то из полиции.

– Откуда он мог знать?

– А откуда виноватый знает, что к нему придут? Откуда? Вина подсказывает! И Новоароновский наш в чем-то виноват. Виноват, каналья, только вот в чем?

– Может быть, его вина не связана с Протасовым?

– Возможно! – кивнул фон Шпинне. – И что нам теперь с ним делать?

– Отдать на съедение Алтуфьеву!

– Это мы всегда успеем сделать, это от нас не уйдет. Тут ведь главное – не ошибиться, а то отдадим приказчика следователю и тем самым поможем ему…

– Вы не хотите помогать следствию?

– Хочу! Но не алтуфьевскому, а нашему с тобой. Поэтому Якову Семеновичу пока молчок. За приказчиком установим наблюдение. Думаю, рано или поздно приведет он нас к тому месту, где секрет свой закопал…

– Какой секрет?

– Да это присказка такая… За Новоароновским нужно установить негласный надзор. Следить днем и ночью…

– Ночью-то зачем?

– С каких пор ты ставишь под сомнение ночную слежку?

– Она не лишняя, но за Новоароновским… ночью…

Начальник сыскной какое-то время молча смотрел на Меркурия, потом медленно покачал головой из стороны в сторону:

– Следить будем и днем, и ночью. Только тогда мы будем уверены, что от нашего внимания ничего не ушло и не скрылось.

– Хорошо, установим за ним круглосуточное наблюдение, – вяло кивнул Кочкин.

Негласное наблюдение, установленное за приказчиком Новоароновским, на первых порах ничего не давало. Но спустя какое-то время сыскной полиции стало известно, что Евно Абрамович в семейном деле Протасовых пошел в рост, его сделали управляющим одного из предприятий. Это удивило Фому Фомича. Он еще больше утвердился в мысли: за Новоароновским требуется постоянное наблюдение, и для этого решили использовать дополнительных агентов из числа секретных, о которых ни один штатный ничего не знал. Такой способ ведения слежки давал полковнику почти полную уверенность в том, что он получает правдивые сведения.

Приказчик вел себя тихо, ни с кем не вступал ни в какие отношения. В гости не ходил, в своем доме никого не принимал. Если отлучался, так только на службу. Агенты между собой стали роптать. Это дошло до фон Шпинне. Даже Кочкин не один раз высказывал опасения, что они зря тратят время и средства и что Новоароновский, скорее всего, ни при чем. Фома Фомич слушал и, глядя в сторону, только кивал. Порой соглашался с чиновником особых поручений, однако слежку за приказчиком не снимал. Нюхом чуял, не зря Новоароновского повысили, не зря…

И действительно, в одну из ночей штатный агент, стоящий на посту вблизи дома Новоароновского, заметил, что к калитке кто-то подошел, открыл и, неслышно ступая, вошел во двор. Собака приказчика не издала ни звука, хотя добротой не отличалась, а, напротив, ластилась к вошедшему. Агент сообщил, что это была женщина, переодетая в мужское платье, и будто бы пришла она со стороны Фунтовки, то есть со стороны дома Протасовых.

– Вот видишь! – показал Кочкину оба донесения начальник сыскной. – Этот пишет только о том, что к Новоароновскому кто-то пришел, а другой вот заметил, что, возможно, это была переодетая в мужчину женщина. К тому же еще указал и сторону, откуда она пришла. Нет, наши агенты разленились, разжирели, работать не хотят, думают, все знают и умеют! Нужно будет как-то устроить им учения…

– Какие учения? – не понял Кочкин.

– Да любые, лишь бы на месте не сидели. Зароем где-нибудь в Лиховском лесу собаку и заставим ее искать. И пусть только не найдут! Агенты должны быть слегка голодными и поджарыми, а то удачи не будет…

– Начнут жаловаться! – бросил Меркурий.

– А мы их заменим вот на этих… – Начальник сыскной потряс в воздухе донесением секретного агента.

– Да эта замена ровно через полгода будет точно такой же, как и наши штатники, если не хуже…

– Мы их снова заменим! И так до тех пор, пока агенты не поймут, что и как нужно делать. Да, да, иного пути у нас просто-напросто нет! – Начальник сыскной снова углубился в чтение донесений. – Ну вот! – воскликнул он. – Штатный агент потерял незнакомца сразу после того, как тот вышел от Новоароновского, а секретный проследил за поздним гостем до дома, в котором он и скрылся…

– И чей это дом?

– А вот угадай.

– Не буду даже браться…

– Зря, потому что все лежит на поверхности. Он проводил его до дома Протасова. И вот в конце приписка: агент уверен, это была переодетая женщина.

– Это ему, скорее всего, показалось…

– Штатному агенту и этого не показалось! – мотнул головой фон Шпинне. – И еще вопрос: почему один агент незнакомца потерял, а второй – нет?

– Сказать трудно… – начал Кочкин, но Фома Фомич резким взмахом руки остановил его.

– Нет! Легко. Он просто не хотел никуда идти, вот и все! Знает, жалованье все равно получит, пойдет или не пойдет. Нужны учения, без них никуда…

– Они для всех? – спросил, хитро глядя на фон Шпинне, Меркурий.

– Конечно!

– Но мы ведь будем знать, где собака, а это значит, у нас преимущество…

– У нас всегда должны быть преимущества! – бросил полковник и тут же добавил: – Мы проведем учения по справедливости. Все будут искать, кроме меня.

– Это нечестно! – возмущенно выкрикнул Кочкин.

– Хорошо, давай сделаем честно, я освобожу тебя от учений…

– За что такая милость?

– Ну, ты же, если на тебя пристально глянуть, не зажирел, да и с дисциплиной у тебя хорошо. Одного только понять не можешь, что личная дисциплина должна плавно перетекать в коллективную. И за этим нужно следить, а ты не следишь. Вот в чем проблема!

– Да как за ними уследишь? – протянул Кочкин.

– Слышу в твоем голосе усталость и разочарование, но согласиться с тобой не могу, уследить можно и нужно.

– А если все агенты разбегутся от такой дисциплины?

– Пусть бегут! Зачем они нужны, если на них положиться нельзя. И потом, они же молодых портят, тех, что за ними приходят. Может, новенький и работал бы исправно, так ведь они его на смех: «Ты что делаешь? Какой дурак за кем-то ночами следит? Ты иди домой да спать ложись, а утром раненько встанешь, и снова на пост». И вот это является их основным воспитанием. Можешь голову себе расшибить, как надо делать, а они все равно будут поступать так, как им подскажут старшие товарищи. Помнишь Савраскина Ивана? Вот агент был! А как помер, так и пошла эта чехарда, кого ни возьмем на службу, все портятся. Еще первые месяцы туда-сюда, а потом полная апатия. А отчего это знаешь?

– Ну?

– Где-то завелся у нас такой агент, который всех отравляет. Поселяет в их душах и сердцах нежелание работать. Уверяет, что все и так уладится, не надо стараться. Жалованье капает и без старания.

– Значит, надо тех, кто хорошо работает, как-то поощрять… – предложил Кочкин.

– Верно! За счет тех, кто работает плохо. Такого отношения к делу, – начальник сыскной снова тряхнул бумажками, – я терпеть не намерен. Если бы за домом Новоароновского следил всего один агент, штатный, мы бы ничего не знали, за исключением того, что кто-то приходил. Вот давай мне сюда этого агента. Как его фамилия? А, вот, нашел – Сурков. Зови Суркова!

После того как агент пришел и сел на указанное место, начальник сыскной долго ходил вокруг него и пристально осматривал.

– Ну, как тебе работается у нас? – спросил тихо.

– Да ничего. Жалованье вот только…

– Что жалованье?

– Маловато! – ответил Сурков, и начальник сыскной отметил про себя, что агент при этом ничуть не смутился.

– Маловато, говоришь? А я тебя для того и позвал, чтобы повысить! Как ты к этому относишься, не против, что тебе повышают, а другим – нет?

– Ну, да чего уж там, я согласный. А то стоишь ночами, глаз не сомкнешь, а жалованье копеечное. Лишний раз бабе пряников купить не можешь!

– Да, непростая у тебя жизнь! – бросил фон Шпинне. – Но теперь, возможно, все изменится. Прежде чем я тебе жалованье подниму, ты мне вот что скажи, это же твое донесение? – Фон Шпинне протянул агенту бумагу.

– Мое!

– Все, что ты тут пишешь, это, конечно же, правда?

– Правда! – кивнул агент и недовольно поджал губы: мол, не верят ему. – Я только правду пишу, по-другому не могу!

– Ты пишешь: «Потерял незнакомца, когда пошел за ним», а как потерял, не написал…

– Да не знаю, юркнул он куда-то. В темноте рази заметишь, вот и упустил. Но в другой раз не упущу, вы уж будьте уверены!

– А я уверен. Знаешь почему?

– Нет! – простодушно ответил агент.

– Потому что другого раза не будет!

– А чего будет-то?

– Ничего! Выгоню я тебя, мне такие агенты не нужны!

– Это как же, это вы что? – захлопал глазами Сурков.

– Сам говоришь, жалованье маленькое, на пряники не хватает.

– Да нет, это я пошутил!

– Хорошо, с твоим донесением мы ознакомились. Теперь давай на другое посмотрим, вот на это… – Начальник сыскной протянул агенту вторую бумажку. – Возьми и прочти, только читай внимательно.

Агент читал долго, а может, прочитав, просто сидел и смотрел в листок, робея поднять глаза на Фому Фомича.

– Ну, что молчишь? Скажи, как это у тебя получилось? Ты говоришь, незнакомец в щель какую-то нырнул, а из этого донесения видно – никуда он не нырял, не прятался, просто шел по улице и пришел к дому фабриканта Протасова, где и остался. Отвечай!

– Ну, я это…

– Поленился ты за ним идти. Думал, и так сойдет, и так тебе поверят. А если что, то пусть за ним кто-то другой следит… Так думал?

– Ну…

– И за что, скажи мне, ты получаешь жалованье? За то, что не делаешь свою работу? Почему человек, написавший это донесение, работает у меня внештатным агентом, а ты – штатным? Почему мне не взять его и заменить тебя, все проку больше будет…

– Не выгоняйте меня, ваше высокоблагородие, куда я пойду?

– Что, совсем работать разучился? А это ведь только потому, что за время службы в сыскной ты ничего не делал, так тебя бы не напугала возможность остаться на улице. Ты бы мне сказал, что подобные тебе не пропадут, всегда себе место под солнцем отыщут. Но нет, ты боишься места лишиться, да еще такого хлебного.

– Я больше не буду!

– Что ты больше не будешь, что ты больше не будешь? Спать на посту или уходить с поста?

– Ну… – Агент затруднился ответить, не знал, что говорить.

– Я тебя оставлю, правда, с одним условием. Ты мне должен рассказать, кто мутит воду…

– Какую воду?

– Дурака не строй – какую воду? Чистую воду! Ведь ты у нас в полиции не так давно. Мне помнится, сначала ты был исправным агентом, а потом испортился. И вот наконец ты мне заявляешь – платят тебе мало. А за что тебе платить?

– Ну, что молчишь, говори, кто тебя наставляет относиться к службе с прохладцей? – Фон Шпинне смотрел на сжавшегося агента строго, но без жесткости.

– Да не знаю я… – начал плаксиво Сурков. – Вроде и никто. Просто говорят, мол, мало платят. Мы тут надрываемся, животы рвем, жизнью рискуем, а у нас дети малые, а благодарности никакой…

– Можешь не продолжать, это Семенов! – сказал начальник сыскной.

– Почему вы так думаете? – спросил удивленный Кочкин.

– Только у него есть малые дети. А ведь верно, как мы его на службу взяли, так и началась эта чехарда. Появились недовольные, стали плохо работать. Вот хороший агент был, – фон Шпинне указал на Суркова. – Учитывая его небольшой опыт, я бы даже сказал, замечательный. Однако не прошло и нескольких месяцев, как он испортился. Службу побоку – деньги давай! Да и ты тоже – роптать начнут! А ропщет только один человек – Семенов! От него вся эта зараза и идет.

– Но Семенов хороший агент! – возразил Меркурий.

– Он потому и хороший, что вокруг себя собрал тех, кто работать не хочет, ленится. На этом фоне он будет не просто хорошим, а прекрасным. Хитрый, других подначивает, а сам ко мне не приходит. На это только дурак способен или вот – одураченный! – Фома Фомич мотнул головой в сторону Суркова. – Ну, что сидишь, иди и помалкивай о нашем разговоре. Узнаю, что болтал, на улицу выгоню с «волчьим билетом»!

– И что теперь? – спросил Кочкин после того, как агент Сурков, пятясь, покинул кабинет фон Шпинне.

– Семенова давай сюда!

– Должен заметить, без него нам будет туго… – начал Меркурий, но Фома Фомич оборвал:

– Ты так говоришь потому, что тоже стал жирком обрастать. Боишься, работы прибавится. Не бойся! Зови Семенова!

Агент явился незамедлительно, среднего роста, проворный, только вошел – и сразу к столу начальника. Тряхнул волосами цвета лежалой соломы и подобострастно уставился в глаза фон Шпинне.

– Садись! – сказал Фома Фомич.

– Да я постою…

– Садись! Разговор у нас долгий будет.

– А куда сесть, чтобы ничего у вас тут не замарать? – заботливым голосом спросил агент.

– Вот на этот стул! – указал начальник сыскной, а сам выразительно взглянул на Кочкина, мол, видишь, вьюн какой.

– На этот?

– Да!

Семенов сел. Руки смиренно сложил на коленях. В серых глазах сосредоточенное внимание. Фома Фомич, наблюдавший за ним, пришел к выводу, что все его поведение – фальшь, ничего подлинного, одна игра. Хитер и коварен.

– Как живешь, Семенов?

– Да, слава богу, хорошо! Вот работа есть, а что человеку еще надобно…

– Помимо работы, человеку еще многие вещи надобны! – подражая агенту, сказал фон Шпинне. – Значит, ни на что не жалуешься, все хорошо? А другие жалуются, говорят, платят мало, работать заставляют много, «спасибо» не услышишь от начальства…

– А я так не думаю. По мне, хоть какая работа, лишь бы была…

– Ты хочешь сказать, что у тебя сейчас «хоть какая работа»? – чуть повысил голос фон Шпинне.

– Нет, нет… – заторопился агент, да так сильно, что слова стали застревать в горле, и он поперхнулся.

«Вот тут, пожалуй, он искренний!» – мелькнуло в голове начальника сыскной.

– Да ты не спеши, не спеши, еще будет время спешить, после… когда я тебя выгоню на улицу…

– За что, ваше высокоблагородие? – Семенов, подавшись вперед, стал на колени. – Не губите, у меня ведь дети малые…

– Дети малые? – Фон Шпинне поднялся и подошел к агенту. – Ты мне здесь богомольца не разыгрывай, встань и садись на место. А теперь слушай меня, слушай внимательно: вся гниль в сыскной от тебя идет. Я это знаю, не спорь. За тобой все повторяют, что работы много, а платят мало. Это ты вдохновитель всего брожения в мозгах агентов…

– Да я ведь просто болтал, без злобы…

– Нет, ты внушал, и поэтому у нас теперь что ни агент, то тряпка. Работу делают плохо, следят невнимательно, обнаруживают себя. А все потому, что когда нужно о деле думать, думают совсем о другом…

– Не выгоняйте меня, ваше высокоблагородие, я за вас молиться стану…

– Молиться станешь, да услышат ли там, – начальник поднял глаза к потолку, – твою молитву?

– Услышат, обязательно услышат! – стал заверять Фому Фомича агент, да так горячо, что складывалось впечатление, будто у него там, наверху, есть знакомые.

– Ты, Семенов, хитер, изворотлив, можешь врать, глазом не моргнув. Можешь притворяться, а для достижения цели унижаться, все тебе нипочем… Очень много хороших качеств! Да, да, не смотри на меня так недоуменно. Все эти качества хороши, но не в обычной жизни, там – это пороки, а в полиции, правда, с одной оговоркой, все они как оружие, но использовать их нужно исключительно в направлении преступников, а не своих товарищей, как это делаешь ты… Не спорь! И не смотри на меня так, жену свою гипнотизируй, а не меня, понял?

– Так точно, ваше высокоблагородие!

– А то зыркает он сидит. Я тебе не бабка на базаре, со мной ухо держи востро, а то и не заметишь, как без головы останешься! – зло проговорил начальник сыскной и снова сел на свое место. – Значит, не выгонять тебя?

– Да, ваше высокоблагородие, не выгоняйте, я вам еще сгожусь!

– И чем же ты мне можешь сгодиться?

– Я выслежу того, кто приходил к Новоароновскому…

Едва агент это проговорил, как начальник сыскной быстро повернулся к Кочкину и приказал:

– Суркова сюда, немедленно!

Меркурий умчался, и уже через несколько молчаливых минут в кабинете фон Шпинне появился испуганный Сурков.

– Я что тебе сказал, сын Иуды, когда ты уходил? – Начальник выбрался из-за стола и пошел агенту навстречу. Двигался медленно, осторожно, точно готовящийся к прыжку леопард.

Агент попятился и прижался к двери. Глаза его бегали из стороны в сторону, было видно, не помнил он слов фон Шпинне.

– Я же предупредил тебя, – продолжил Фома Фомич, подходя вплотную к Суркову, – чтобы ты ничего никому не говорил…

– Я никому…

– Как никому? А ему! – Начальник сыскной указал пальцем на Семенова, тихо сидевшего на стуле. – Ты ему рассказывал?

– Ну, он же свой…

– Да нет в таких делах ни своих, ни чужих! Если тебе сказано – никому, значит, никому! – Фома Фомич говорил звонко, так звонко, что после каждого произносимого им слова Сурков болезненно морщился. – Ты же нарушил приказ! Я бы мог простить тебе лень, нерасторопность, недоумие, но невыполнение приказа я тебе простить не могу! Все, иди!

– А это…

– Иди! И чтобы я тебя больше не видел!

Теряясь в догадках, что с ним будет дальше, Сурков покинул кабинет. Фома Фомич проводил его презрительным взглядом и снова повернулся к Семенову.

– Так ты говоришь, сможешь выследить того, кто приходил к Новоароновскому? – продолжил он спокойным голосом, точно и не делал никому никакого нагоняя. – Этого мало.

– А что я еще должен сделать? Вы только скажите, я тотчас же, я сразу…

– Работать не любишь? – задал фон Шпинне странный вопрос. Меркурий удивленно взглянул на своего начальника.

– Люблю!

– Врешь! Врешь ведь! Ну и как мне после этого тебе верить, когда ты даже в простом пытаешься обвести меня вокруг пальца? Ну так что, не любишь работать?

– Нет! – ответил Семенов и опустил глаза.

– Ну наконец-то, наконец-то ты сказал правду!

– А откуда вы это знаете? – спросил Фому Фомича агент, не поднимая глаз. – Может, я и сейчас вру?

– Может, и врешь, чтобы мне угодить… – Начальник сыскной в задумчивости вернулся за стол, сел. – Но сейчас не об этом. Завтра в это же время я жду тебе здесь, у себя в кабинете. Ты мне сообщишь имя того, кто приходил ночью к Новоароновскому. Понял?

– Так точно, ваше высокоблагородие, понял!

– В таком случае не задерживаю тебя, можешь идти. И напоследок – всегда молчи о том, что говорилось в этом кабинете!

– Я молчок, вы только, ваше высокоблагородие, верьте мне, а я вас не подведу!

– Будем надеяться, иди!

Агент ушел.

– Я не понял, что вы хотите сделать с Семеновым? Заставить выследить того, кто приходил к Новоароновскому, а потом выгнать? – Чиновник особых поручений посмотрел на фон Шпинне.

– Да, я хочу, чтобы он выследил ночного незнакомца, не то мужчину, не то женщину. И это будет нечто вроде экзамена, а потом… – начальник сыскной замолчал, глядя куда-то в пустоту.

– И что потом? – спросил Кочкин.

– Потом посмотрим, – Фома Фомич вздохнул. – Есть у меня одна шальная мысль, сделать его старшим над всеми агентами…

– Это не ошибка?

– Думаю, нет!

На следующий день Семенов доложил начальнику сыскной, что Руфину Яковлевну и Новоароновского связывают только любовные отношения.

– Почему ты так решил? – спросил Фома Фомич.

– Я не вижу пользы…

– Какой?

– Пользы для приказчика. Зачем ему эта приживалка, кроме как не для того, чем они каждую ночь занимаются. Да так, что визг даже на улице слыхать…

– Каждую?

– Да! Он, если бы пользу искал, то метил куда повыше, на дочек протасовских. Они ведь еще не замужем… Вот там – польза, деньги! А приживалка – это всего лишь приживалка. Если посмотреть на Новоароновского со стороны женщины, то ведь он неказистый. Кто на него позарится? И потом, у него до этой приживалки не было никого. Тосковал человек, может, кто знает, уже и веревку готовил – никому я не нужный, никто меня не любит… А тут вот женщина появилась, какая-никакая, а все-таки…

– Ты считаешь, у них любовь?

– Ну, не совсем…

– Что значит?

– У Новоароновского – да, я почти уверен, а вот у приживалки… – Семенов выгнул губы. – Кто знает, зачем она к нему таскается?

– Но и она не красавица.

– Верно! Не красавица, однако у нее есть мужик. А чего еще нужно, зачем от добра добро искать?

– Что за мужик?

– Конюх протасовский, Леонтий, вы его, верно, не знаете.

– Не знаю!

– Здоровый такой, бабы от него просто пищат, а он приживалке внимание оказывает. Да и она к нему, по слухам, благоволит… А тут Новоароновский. Вот я и подумал, а что Руфине-то нужно от нашего еврея?

– Хороший вопрос, хвалю тебя, Семенов! – одобрительно кивнул начальник сыскной.

– Спасибо, ваше высокоблагородие! – Агент встал и поклонился. Фон Шпинне на это криво усмехнулся и велел Семенову садиться.

– Теперь поговорим несколько о другом… Есть у меня к тебе предложение, возвращаясь к признанию, что работать ты не хочешь…

– Нет, ну я не то чтобы не хочу…

– Помолчи и привыкай, пока я тебе слова не дал, рот не раскрывать, – поставил на место агента фон Шпинне. – Вот, сбил меня. Ах да. Раз работать ты не стремишься, хочу, чтобы ты занялся несколько иным делом…

Агент вопросительно вытянул шею, боясь проронить слово.

– Вижу, тебе интересно узнать, какое это дело, и потому тянуть не буду. Я хочу сделать тебя старшим над всеми агентами!

– Меня? – Семенов открыл от удивления рот и ткнул себя пальцами в грудь. Он не поверил.

– Да! Но ты не думай, что это счастье просто так на тебя свалилось, я с тебя требовать буду! – Начальник сыскной чуть наклонил голову вперед, взгляд стал безжалостным. – Мне нужно, чтобы агенты работали как часы. Постоянный надзор, постоянные проверки, никаких послаблений, если на посту нужно стоять всю ночь, значит, агент должен там стоять всю ночь. Это его работа. А твоя работа – сделать так, чтобы он хорошо выполнял свою. Понял?

– Так точно!

– Ну, и жалованье тебе поднимем… – отведя взгляд от Семенова, добавил фон Шпинне.

– А поинтересоваться можно?

– Что тебе непонятно? Или хочешь знать, насколько жалованье поднимем?

– Мне это тоже интересно, – расплылся в улыбке агент, – но я про другое спросить хотел…

– Спрашивай!

– Вот если мне какой агент не нравится, как с ним быть?

– Прежде спроси себя, почему он тебе не нравится, просто так или потому, что плохо работает?

– Потому что плохо работает!

– Здесь только один путь – ты учишь агента хорошо работать.

– А если он не учится?

– Тогда мы от него избавляемся как от неспособного для сыскной полиции. Но это все по предварительному представлению, и ты должен будешь мне доказать, что именно этот человек плохо работает и не хочет учиться. Однако, Семенов, ты должен запомнить: плохая работа агентов – это прежде всего твоя плохая работа. Но я с тобой, пожалуй, соглашусь, что есть такие, которых уже не исправить и не научить… Они у нас не задержатся.

– Так вам нужен списочек фамилий?

– А он у тебя есть? – спросил фон Шпинне, удивляясь скорости, с которой соображает Семенов.

– К вечеру составлю!

– Составляй, посмотрим!

Конюху Семенов понравился.

– Зачем тебе быть дворником? – спросил агента Леонтий.

– Работа нужна!

– Ну, так и оставайся у меня на конюшне. Здесь тепло и сытно, а мне такие работники во как нужны! – Он провел указательным пальцем по горлу.

– Да перед управляющим как-то совестно…

– Полно. Он ведь тебя на время взял, так? А время прошло. Да и потом, скажи, что нашел постоянную работу.

– Да неудобно…

– Все удобно! Вот сейчас пойди к нему и скажи, что Леонтий велел тебе на конюшне остаться.

Агент передал все это управляющему. Тот задумался, хмуро глядя в сторону. Потом махнул рукой, мол, ну, раз на конюшню, значит, на конюшню.

Семенову стало понятно – Леонтий важнее управляющего, даже несмотря на то, что состоит у него в подчинении. И неизвестно, что сделало его таким важным, может быть, связь с Руфиной Яковлевной.

На конюшне новый работник тоже задержался недолго. Вскоре его заприметила Руфина Яковлевна, которая нет-нет, да и заходила на «лошадей посмотреть». Ее, как и прочих, поразила работоспособность Семенова, и она решила, что такой человек будет намного полезнее в доме, чем на конюшне.

На следующий день агент, одетый в чистую полотняную сорочку и такие же портки, уже натирал пол ножными щетками в доме. И здесь Семенов не подкачал! Справился с работой вдвое быстрее, чем обычно ее делали другие. Слух о новом работнике молниеносно распространился по всему дому. На агента пришла посмотреть даже сама Арина Игнатьевна. Правда, не приближалась, издали наблюдала. А вечером за ужином сказала:

– Глаз с новенького не сводить. Кто знает, что он за птица такая. Говорит, однодворец, а на самом деле может оказаться разбойником или еще кем-нибудь похуже…

Арина Игнатьевна не уточнила, что может быть хуже разбойника.

– Да какой он разбойник! – воскликнула Руфина Яковлевна. – Разве разбойник станет так работать?

– Чтобы втереться в доверие – да! – не глядя на приживалку, проговорила Протасова. – Лицо у него какое-то не однодворское, уж больно хитрое. Поселите его отдельно, во флигеле, чтобы ночью в дом не смог попасть. А то и глазом не успеем моргнуть, как он нас всех передушит – спящих!

После слов хозяйки за столом наступила тишина, время от времени нарушаемая стуком вилок о севрский фарфор.

– А дедушку тоже во сне задушили? – раздался детский голос. Это был Миша.

Арина Игнатьевна с укоризной посмотрела на невестку. Та, не говоря ни слова, вскочила со своего места, взяла сына за руку и быстрым шагом вышла с ним из столовой. Мальчик, привыкший к такому обхождению, не сопротивлялся. Невестку никто не проводил взглядом, все смотрели в тарелки, и только Руфина Яковлевна, бросив взгляд на плохо прикрытую дверь, велела подающему лакею плотнее закрыть ее. Но не успел он и подойти, как дверь сама захлопнулась.

– Это что, сквозняк? – Арина Игнатьевна вопросительно взглянула на приживалку.

– Да откуда взяться сквозняку? – Руфина подошла к двери, открыла и выглянула в коридор. – А ты что здесь делаешь? – воскликнула она и втащила в столовую упирающегося Семенова. – Подслушиваешь?

– Никак нет! – ответил агент.

– Это я его попросил за дверью постоять на всякий случай, – проговорил виновато подающий лакей.

– Тебе показали место, где ты спать будешь? – спросила Семенова Арина Игнатьевна.

– Нет!

– Сейчас покажут. А пока иди, там подожди…

После того как дверь закрылась, Арина Игнатьевна строго глянула на лакея.

– Ты, Ермолай, раз у нас служишь, должен помнить – чужих к столу подпускать нельзя!

– Так я его и не подпускал… – стал оправдываться лакей.

– А блюда он тебе помогал подавать?

– Помогал…

– Вот видишь, помогал. Значит, брал в руки супницу, а долго ли в нее насыпать что-нибудь или налить? Мы люди богатые, нам все завидуют, а есть те, кто и навредить хочет. Мы же не знаем, кто этот… – Она замолчала и, убрав с колен салфетку, поднялась из-за стола. – Я не спорю, нам хорошие работники нужны. Но доверять первому встречному опасно. Пусть поработает, а потом и посмотрим. Может, он даже тебя заменит!

Арина Игнатьевна ушла, так же, как и невестка, оставив дверь в столовую приоткрытой.

Семенов делал все возможное, чтобы быстрее втереться в доверие, однако понимал – чрезмерное усердие может навредить. Подслушанный разговор явно указывал, что вдова промышленника женщина подозрительная и въедливая. Потому агент и решил меньше попадаться ей на глаза. «Рожа, дескать, у меня хитрая…»

Следуя плану работать как можно лучше, а на глаза вдове попадаться реже, Семенов все больше и больше располагал к себе обитателей протасовского дома. Все шло хорошо, но до определенного момента.

В один из дней Яков Семенович Алтуфьев, следователь по делу об убийстве фабриканта, приехал в дом Протасовых. В коридоре он наткнулся на Семенова, натирающего полы. Сначала прошел мимо, но затем замедлил шаг и остановился.

– А ты кто такой? – Алтуфьев быстро вернулся к полотеру.

– Я? – Семенов, не переставая двигать ногой взад-вперед, поднял глаза.

– Да, ты! – Алтуфьев обходил агента, заставляя того крутиться на месте.

– Я – новый полотер!

– И как тебя зовут?

– Семенов!

– Это фамилия, а как твое имя?

– Макар.

– Ты откуда, Макар?

Семенов, недолго думая, назвал знакомую деревню.

– Как в городе оказался?

Агент рассказал Алтуфьеву ту же историю о жене, которая выгнала его на улицу, потому что сошлась с любовником.

– Ты раньше в Татаяре был?

– Да, мы сюда частенько наведывались…

– Кто это мы? – Следователь рассматривал Семенова и так, и эдак.

– Мы с женой.

– Ах да, у тебя же была жена, как я мог это забыть! С женой, значит, приезжал… Ну, ну. Мне кажется, где-то я тебя видел, а где – не могу припомнить.

– Может быть, вы эта, обманулись? – наивно глядя на следователя, спросил Семенов. Он хорошо знал, кто перед ним стоит, видел Алтуфьева не один раз в сыскной. Правда, на глаза Якову Семеновичу не попадался и был почти уверен, что тот его не признает.

– Может быть, может быть… Ну ладно, работай, мы с тобой потом поговорим. О деревне своей расскажешь, я там тоже кое-кого знаю, не ровен час, общих знакомых найдем, вот весело-то будет!

«Да нет, намного веселее будет, если не найдем!» – подумал Семенов.

Следователь пошел своей дорогой, но перед тем, как подняться по лестнице, остановился и, обернувшись, еще раз глянул на Семенова.

«Пугает!» – подумал агент, которому тоже были известны такие приемы.

Как ни не хотелось фон Шпинне снова отправляться в Берлин, но все-таки пришлось. В телеграмме от владельца «Детских радостей» господина Краузе содержалась настоятельная просьба приехать, так как есть информация, которая заинтересует Фому Фомича.

Через три дня после получения весточки начальник сыскной был на месте. Чтобы убить сразу двух зайцев, он решил остановиться в гостинице «Добрый Рюбецаль». У портье, который вызвался проводить гостя из России до комнаты, фон Шпинне, как бы шутя, спросил:

– Я слышал, у вас тут живет привидение. Это правда?

– Привидение? – скосил глаза на Фому Фомича портье. Выражение лица гостиничного служащего было красноречивее любых слов, он слышал о привидении впервые. – Кто вам это сказал?

– У вас как-то останавливался русский промышленник Протасов, с ним был переводчик по фамилии Новоароновский…

– Ну как же, я помню их, хорошо помню. Очень странные люди…

– И что же в них было странного?

Портье открыл дверь и пригласил Фому Фомича войти. Когда они оказались в опрятной комнате, начальник сыскной напомнил вопрос.

– О промышленнике ничего сказать не могу, а вот этот, со сложной фамилией…

– Новоароновский!

– Да, именно он! В присутствии господина Протасова нередко обращался ко мне со странными вопросами…

– Что это были за вопросы? – заметив настороженность в глазах портье, фон Шпинне расстегнул обе пуговицы на своем дорожном пиджаке и пояснил: – Я потому спрашиваю, чтобы наперед знать, какие вопросы мне лучше не задавать…

Портье кивнул и улыбнулся, он понял шутку.

– Меня удивляло то, как господин Протасов реагировал на мои ответы.

– И как же?

– Так, словно речь шла не о вывозке нечистот, а о чем-то другом, потому что господин Протасов делал испуганные глаза, говорил громко и почему-то всегда указывал пальцем вверх…

– Вы не спрашивали у господина Новоароновского, почему промышленник так делает?

– Спросил, мне было интересно…

– И что он ответил?

– Сказал, что господин Протасов утверждает, будто нам, немцам, в делах помогает сам Бог!

– Вы с этим согласились?

– Конечно! Я верю в это и считаю, нам действительно помогает Бог. Только мне почему-то казалось, что речь шла о чем-то другом. А вот теперь вы мне говорите, что именно этот Новоароновский, – портье с трудом произнес фамилию, – рассказал вам, будто в нашей гостинице живет какое-то привидение…

– Да, именно он мне это и рассказал, а разве это неправда?

– Неправда! Нет здесь никакого привидения! Все это выдумки!

– Вы знаете, – Фома Фомич понизил голос, – Новоароновский говорил даже не о привидении, а о том, что в вашей гостинице поселился дух – Рюбецаль!

– У нас? – Портье даже присел от неожиданности.

– Да, он так сказал! Но, может быть, это просто слухи?

– Ради бога, никому об этом не говорите, если пойдут такие слухи, мы лишимся постояльцев. Это же надо придумать: у нас поселился Рюбецаль! – воскликнул портье и перекрестился.

– Значит, это выдумка?

– Да, да! И я думаю, все выдумал именно этот Новоароновский. Он мне сразу не понравился. Теперь-то я понимаю, почему господин Протасов так таращил глаза и показывал пальцем вверх!

– А зачем Новоароновскому понадобилось все это придумывать? – спросил, почесывая голову, начальник сыскной.

– Этого я как раз и не знаю, мне кажется, нужно спросить у него… Ну, я, пожалуй, пойду, а вы устраивайтесь, будьте как дома. Еще раз спешу вас заверить – никакой дух у нас не живет. – Портье резко развел руки в стороны. – И, к слову сказать, у нас нечистоты не вывозят, у нас канализация!

– Мне это известно! – кивнул фон Шпинне и добавил: – Если у меня возникнут вопросы, я могу к вам обратиться?

– Конечно! Это ваше право, а наш долг делать все, чтобы постоялец остался доволен. Не смею вас больше отвлекать!

Портье удалился.

Начальник сыскной снял пиджак, критически осмотрел его и повесил на вешалку, после чего сел на венский стул, стоящий возле стола, и задумался. То, что сказал портье, было ожидаемо. Фома Фомич это предполагал, но одно дело предполагать, а другое дело, когда твои предположения подтверждаются. Значит, Новоароновский врет. Но это еще нужно доказать. Евно Абрамович в своем рассказе ссылался на официанта Тома, что всю историю о духе он узнал от него. Здесь два варианта: или врет Новоароновский, или официант. Хотя может врать и портье, утверждая, что никакого духа нет, а на самом деле он есть. После непродолжительного раздумья фон Шпинне пришел к выводу – все трое могут врать, и только у Новоароновского нет видимой выгоды говорить неправду. Официант Том врет, потому что хочет подзаработать. Портье врет, потому что не хочет отпугивать постояльцев. А по какой причине врет Новоароновский?

Фома Фомич посмотрел на часы – четверть третьего. Пора отправляться к господину Краузе. Но прежде чем идти в «Детские радости», фон Шпинне решил отправить в Татаяр телеграмму.

– Где у нас телеграф? – переспросил портье, до этого он разговаривал с какой-то женщиной и был невнимателен. – Здесь рядом, за углом. Сейчас, когда выйдете из дверей гостиницы, поверните налево, а затем первый поворот, опять же, налево. Я достаточно понятно объяснил?

– Да! В крайнем случае спрошу у кого-нибудь на улице.

Портье ответил едва заметной улыбкой.

Телеграфистка – строгая, гладко причесанная немецкая барышня – долго смотрела на бланк, который ей просунул в маленькое окошко фон Шпинне. Подняла глаза и, четко выговаривая слова, спросила:

– Что это?

– Вы о чем?

– Я не понимаю… – Она подняла бланк и, показывая его Фоме Фомичу, провела пальцем по строчкам.

– Ах, это. Это по-русски! Вы разве не даете таких телеграмм?

– Нет, наш аппарат печатает только латиницу…

– А если я напишу все то же самое латинскими буквами, это пойдет?

– Да.

Фома Фомич взял чистый бланк и принялся писать: «Установить за Новоароновским пристальное наблюдение. Лучшие агенты. Полковник фон Шпинне». Все это было написано латиницей. «Только бы Кочкин разобрал…» – подумал начальник сыскной.

Телеграфистка взяла бланк, кивнула, давая понять, что все нормально, подсчитала слова и запросила сумму. Фон Шпинне расплатился и вышел на улицу. Кликнул извозчика и назвал адрес «Детских радостей».

Господин Краузе встретил полковника почти как родного, широко раскинув руки. Правда, обниматься они не стали, лишь обменялись крепкими рукопожатиями.

– Как только получил вашу телеграмму, тотчас же выехал! – сказал фон Шпинне, садясь в кожаное кресло, на которое ему указал хозяин кабинета. – Я надеюсь, эта поездка не станет для меня пустым времяпровождением.

– Думаю, нет! В нашу первую встречу вы рассказали ужасную историю. Она взволновала меня, ведь задействована наша продукция. Поэтому я поднял документацию на все модели, которые были изготовлены, и попытался выяснить, в каком они состоянии и где теперь находятся…

– Я так понимаю, произошло нечто из ряда вон выходящее?

– Верно! – кивнул господин Краузе. – Еще одно убийство!

– Где? Здесь, в Берлине?

– Нет, в Париже. Там так же, как и в вашем случае, хозяина задушила обезьяна.

– Когда это случилось?

– За год, может быть, полтора до вашего происшествия.

– А почему покупатель или его родственники не обратились к вам с претензией?

– Парижская полиция быстро разобралась, и почти сразу же стало ясно – наша игрушка не имеет к убийству никакого отношения. Вернее, имеет, но исключительно как орудие преступления. Но вы понимаете, о чем я говорю. Злоумышленники смогли ее каким-то образом приспособить.

– Вам известны подробности?

– Увы! Если честно, меня подробности не интересовали. Меня интересовала моя игрушка. Ну а если она ни при чем, то все хорошо. Потом я вспомнил вас и посчитал своим долгом сообщить об этом…

– Вы же сделали это неспроста?

– Конечно! – улыбнулся Краузе. – Я деловой человек, господин полковник, и хочу, чтобы ваше расследование как можно быстрее завершилось. Хочу, чтобы вы нашли настоящих убийц и сняли это нелепое подозрение с нашей продукции, и чтобы игрушки продавались.

– Итак, вы говорите, что убийство произошло в Париже. У вас есть адрес?

– Есть, правда, он написан по-французски. Вы разберете?

– Разберу, давайте!

Возвращаясь в гостиницу, фон Шпинне думал о предстоящей поездке в Париж, но прежде нужно попытаться выяснить все до конца с духом Рюбецаля. Придется отыскать официанта. Если верить словам Новоароновского, тот служит в гостиничном ресторане. Фома Фомич обратился к портье, который еще не сменился.

– Подскажите мне, господин…

– Фогель!

– Подскажите мне, господин Фогель, я все о том же, о визите к вам господина Протасова… Он приглашал к себе в номер одного из ваших официантов?

– Да! – кивнул портье. – Замечу, что наш официант хватил там лишнего, но он был не на службе и потому мог делать все что угодно…

– А как мне найти этого официанта?

– Это несложно, правда, у него сегодня выходной…

– Тогда назовите мне его адрес.

– Да, собственно, нет никакого адреса. Он живет здесь, в гостинице. На чердаке у нас несколько комнат, специально для работников. Одна из них принадлежит ему. Поднимитесь вот по этой лестнице, его дверь первая, стучите громко.

– А он точно у себя?

– Я не видел, чтобы он куда-то выходил, разве только в тот момент, когда я отлучался, но это вряд ли. Да вы поднимитесь, поднимитесь…

Фома Фомич постучал в дверь комнаты официанта Тома, но ответа не последовало. Некоторое время фон Шпинне прислушивался, потом снова постучал, на этот раз громче и продолжительнее.

– Кто там? – хрипло и недовольно послышалось из-за двери.

– Могу я видеть господина Тома? – с доброжелательными нотками в голосе спросил начальник сыскной. – Меня зовут барон фон Шпинне, я бы хотел с вами поговорить. Кстати, мы с вами тезки…

– Барон? – похоже, титул незваного гостя заинтересовал жильца чердачной комнаты. Он сказал, что сейчас откроет, только оденется.

Фоме Фомичу пришлось ждать что-то около пяти минут. Однако он мог ждать и дольше – терпение в списке необходимых каждому полицейскому качеств стояло у полковника на первом месте. Он часто вспоминал слова отца, утверждавшего, что на свете есть только три способа охоты: волка, орла и паука. Волк – это неутомимая, многодневная погоня, орел – высматривание, паук – ожидание. «Запомни, Томас, – говорил отец, пристально глядя на сына, – последний способ самый лучший. Тот, кто умеет ждать, всегда будет с обедом и таким большим ужином, часть которого останется и на завтрак…»

Фон Шпинне не сразу это понял и не сразу этому научился. Вначале ему хотелось бегать за дичью, сбивая ноги в кровь, потом он стремился ее высматривать, до рези в глазах вглядываясь в даль… И только спустя годы он понял отца – дичь лучше всего поджидать в засаде, она сама придет, и охотнику останется только схватить ее.

Наконец послышались шаги, лязгнула щеколда, и дверь открылась. Перед Фомой Фомичом стоял молодой человек, темноволосый, с приятным полноватым лицом и заспанными глазами. На правой щеке алым рубцом красовалась отметина от подушки.

– У меня не убрано, да и запах ужасный, может быть, где-нибудь посидим…

Фома Фомич посмотрел через плечо хозяина комнаты и понял, что тот прав, лучше поговорить в другом месте, жилище производило впечатление медвежьей берлоги.

– Да, действительно! Стоит хорошая погода, можно посетить кофейню, а можно просто прогуляться. Я видел у вас здесь недалеко небольшой уютный скверик с лавочками, что удивительно…

– А что в этом удивительного? – спросил немец, выходя из комнаты и запирая за собой дверь.

– Собственно, лавочки… ах да, я из России…

– Барон из России?

– Вы полагаете, Россия – это такая страна, где нет баронов?

– Да я, собственно, никогда не думал об этом, – честно ответил официант.

– Ну, так вот, лавочки в России в общественных местах – это большая редкость.

– Почему?

– Ломают!

Немец только пожал плечами. Очевидно, он не понимал, зачем ломают, но спрашивать не стал, ему это было неинтересно.

Они вышли из гостиницы под пристальным взглядом портье. Впрочем, как успел заметить Фома Фомич, гостиничный служащий всех постояльцев так провожал.

– Ну, так что, господин Том, куда мы пойдем?

– Давайте в сквер, посидим на свежем воздухе.

В скверике было многолюдно. Лавочка, где они нашли свободные места, стояла как раз напротив фонтана – большого бронзового тритона, из пасти которого лилась экономная струйка воды. Но тем не менее это давало прохладу, а налетавшие время от времени порывы ветра обдавали отдыхающих мелкими, как туман, брызгами.

– Итак, о чем вы хотели со мной поговорить? – Том повернул к фон Шпинне свое полное лицо. Рубец от подушки почти разгладился.

– О тех русских, которые какое-то время назад приглашали вас к себе в номер и угощали водкой. А может быть, это все неправда, и не было такого?

– Правда! – кивнул официант и, как заметил барон, чуть содрогнулся. – Я потом долго сожалел, что согласился на это…

– Вы не пьете?

– Что вы имеете в виду, когда спрашиваете, пью я или нет? – Лицо Тома выражало непонимание.

– Употребляете ли вы спиртные напитки?

– Как и всякий нормальный человек, в меру…

– Но тогда, с русскими, вы забыли об этой мере?

– Да, действительно. Все произошло слишком быстро. Они уговорили меня выпить чуть-чуть, а потом я даже не знаю, что случилось. Я пил столько, что сам удивлялся. Вел себя недопустимо, произносил тосты, это я-то! – Официант тяжело вздохнул и мотнул головой из стороны в сторону, будто обозначая раскаяние в содеянном. – Но самое ужасное началось на следующий день, это было невыносимо, я никогда не испытывал подобных страданий…

– Похмелье! – сказал фон Шпинне по-русски.

– Да, да, именно так они это и называли! – с трудом выговорил Томас.

– Я понимаю ваше тогдашнее состояние и сочувствую вам, но речь сейчас не об этом. Мне интересно, что заставило вас пойти с ними в комнату и сесть за стол?

– Да вы знаете, какая-то ерунда. Со мной в ресторане, когда я был на смене, разговорился один из этих русских. Правда, я подозреваю, он не совсем русский…

– Верно, он еврей. Что дальше?

– Так вот, он сказал мне, что путешествует вместе с деловым партнером по Европе. Этот его партнер в полном восторге от немцев, ему нравится, как они выглядят, как говорят и, главное, он любит, когда немцы пьяны…

– А вы не спросили, зачем он вам это рассказывает?

– Спросил, а он ответил, что если я хочу заработать пятьдесят марок, то у него есть ко мне деловое предложение…

– В чем состояло это деловое предложение?

– Да в том и состояло, чтобы подняться в комнату и посидеть там с ними. Выпить и говорить с этим русским нерусским…

– О чем?

– О чем придется. Я должен был отвечать на его вопросы, а он потом переводил это второму русскому, который пил как конь… И откуда только силы у этих людей берутся?

– А ключ?

– Что ключ?

– Они брали у вас какой-нибудь ключ?

– Нет! Я слышу о ключе впервые! – ответил официант и искоса глянул на фон Шпинне. – А вы почему этим интересуетесь?

– Я из полиции, из русской полиции, расследую причины убийства того второго, который пил как конь.

– Не может быть!

– Почему не может быть, все может!

– У вас уже есть подозреваемые?

– Подозреваемые есть всегда, но этого, увы, недостаточно. Нужны доказательства. Я вам сейчас расскажу одну историю, а вы мне скажите, что в ней правда, а что – нет.

– Ну, я, наверное, не смогу…

– Сможете, вы же главное действующее лицо этой истории.

– Я? – Том ткнул себя пальцем в грудь и удивленно посмотрел на фон Шпинне.

– Да! Я оказался в Берлине лишь только затем, чтобы рассказать вам эту историю.

– Ну что же, охотно вас послушаю…

– Итак, что мне поведал господин Новоароновский…

– А это кто?

– Тот, с кем вы познакомились в ресторане и кто пригласил вас в номер…

– Понятно… Но-во-аро-но-вский, – медленно проговорил Том. – Черт, язык сломаешь!

– Его слова полностью совпадают с вашими: вы разговорились в ресторане, и он пригласил вас в номер. После этого совпадения прекращаются. Новоароновский утверждает, вы поведали ему легенду гостиницы, вернее, он спросил у вас: «Почему гостиница называется “Добрый Рюбецаль”?» И вы якобы рассказали, что на втором этаже есть комната, которую никогда не сдают постояльцам. Это верно?

– Нет! Вернее, он спросил меня о названии, но я ответил, что не знаю. А что касаемо комнаты, об этом вообще не было никакого разговора.

– Дальше. Когда он спросил вас о том, почему эту комнату не сдают, вы ответили: там живет дух…

– Живет дух? Какой дух?

– Догадайтесь!

– Боюсь, не смогу! – мотнул головой Том.

– Рюбецаль!

– Но это неправда! – Щеки Тома горели, рубца уже не было видно.

– Верю вам, но история еще не окончена. Со слов Новоароновского вы не просто рассказали о комнате, в которой живет Рюбецаль, а еще поведали о том, что дух может вселяться в людей и даже в какие-то крупные вещи…

– Невероятно!

– А потом вы продали господину Протасову ключ от этой комнаты за пятьсот марок.

– Пятьсот марок? – Алый цвет лица официанта стал темнеть и переходить в синеву. – Мне бы не помешали такие деньги, но, увы, мне никто ничего не давал, даже не предлагал. Этот ваш русский нерусский врет, как Сиверс-Меринг.

– Забавно! – заметил, улыбаясь, Фома Фомич и тут же вернулся к разговору. – Значит, из ваших слов я делаю вывод, что все рассказанное мне Новоароновским, за исключением знакомства, неправда?

– И притом чудовищная неправда!

– Значит, в гостинице нет никакого духа или привидения?

– Я ничего не могу утверждать, потому что не знаю. Но мне никогда не приходилось об этом слышать!

– Может быть, вы что-то подозревали?

– Что подозревал?

– Чувствовали, вам кто-то что-то недоговаривает…

– Нет, такого чувства у меня не было.

– В гостинице есть такая комната, где не размещают постояльцев?

Начальник сыскной, задавая этот вопрос, смотрел на фонтан, на то, как льется по его бронзовым выпуклостям вода, как над раскрытой пастью тритона порхают трясогузки. Он не видел лица Тома, но интуитивно чувствовал, как тот напрягся.

– Я так понимаю, есть? – продолжая смотреть на фонтан, спросил фон Шпинне.

– Есть одна кладовая…

– А почему вы смутились, когда я о ней спросил? – Полковник повернулся к собеседнику.

– Даже не знаю…

– Вы говорили об этой комнате Новоароновскому?

– Нет!

– Это правда или вы не помните?

– Не помню, после выпитого…

– Я спрашиваю вас о том, что было до. Вы упоминали при Новоароновском о комнате, где не размещают постояльцев?

– У меня будут неприятности, если обо всем узнает хозяин! – виновато глядя на фон Шпинне, ответил Том.

– Тогда нам остается только договариваться. Обещаю, все, что вы мне расскажете, останется между нами. Ваши отношения с хозяином меня интересуют очень мало, если вообще интересуют. Мне интересен Новоароновский, что говорил и что делал. Если вы все расскажете как на духу, то ваш хозяин, даю честное слово, ни о чем не узнает. Итак, будьте, наконец, честны! Историю придумали вы?

– Да, – едва слышно ответил Том.

– Что вас заставило?

– Деньги!

– Какую сумму вы получили?

– Пятьсот марок!

– И это за ключ от кладовой, где хранится всякий хлам?

– Да!

– Следовательно, вы обманули господина Протасова?

– Обманул!

– На вашу удачу господин Протасов мертв и не сможет предъявить вам свои претензии. Но мне интересно другое. Новоароновский знал, что все это неправда?

– Знал!

– Вы ему сказали, или он сам догадался?

– Все было не совсем так. Историю с духом, живущим в гостинице, придумал не я, вернее, не я один…

– Хотите сказать, Новоароновский принимал в этом участие? – Фон Шпинне развернулся к официанту всем корпусом.

– Он все придумал…

– У меня складывается такое мнение, что вы, молодой человек, пытаетесь водить меня за нос. То говорите, сами придумали историю, то утверждаете, ее придумал Новоароновский. Где правда?

– Я не хотел вмешивать его…

– Почему?

– Ну… – Том замялся.

– Что?

– Я уже истратил большую часть денег…

– Вы думаете, я приехал забрать деньги? – рассмеялся Фома Фомич. – Ошибаетесь! Мне они не нужны. Мне нужна правда о Новоароновском, вот и все. Поэтому, молодой человек, давайте сначала. Вы расскажете, как все было на самом деле. Только, чур, не врать! Если я почувствую в ваших словах или интонации хоть малую долю неправды, то берегитесь – обо всех проделках узнает хозяин.

Если у начальника сыскной до разговора с официантом еще были какие-то сомнения относительно поездки в Париж, то после беседы они отпали. Фома Фомич окончательно утвердился в мысли – ехать необходимо. Нужно узнать на месте, как погиб парижский покупатель игрушки и какую роль в этом сыграла механическая обезьяна. Еще фон Шпинне хотел пройти в Париже по следу Протасова и Новоароновского.

В тот же вечер полковник отбил в Татаяр телеграмму, что вынужден задержаться на какое-то время. Он не упомянул о поездке в Париж, посчитав, что это будет лишним. После этого поехал на вокзал и купил билет до столицы Франции. Поезд отправлялся только следующим утром, поэтому у Фомы Фомича была возможность забыть о происходящем и просто отдохнуть. Ему это удалось. Ночь прошла тихо, он хорошо выспался и в 8:30, свежий и бодрый, сел в вагон первого класса парижского поезда.

В купе он оказался один. Проводник, болтливый швейцарец, сказал, что в это время пассажиров мало.

– Поэтому вам, скорее всего, до самого Парижа придется ехать одному! – проговорил, изображая на лице заботу и сожаление, проводник.

– Ну что ж, я, пожалуй, займусь тем, что буду рассматривать пейзажи за окном. Европа, в особенности сельская, прекрасна! – сказал ему на это фон Шпинне.

– О, вы правы! Это действительно так! – согласился швейцарец. – Вот уже десять лет как я езжу по этому маршруту и не надоедает вид из окна…

– Вам стоит позавидовать! – бросил полковник.

– Да! – снова согласился проводник и, понимая, что ему уже пора уходить, добавил: – Если вам что-то понадобится, можете вызвать меня, нажав на эту кнопку. Отдыхайте!

Фома Фомич какое-то время рассматривал большую красную кнопку, вмонтированную в стену у изголовья. Хотел даже нажать, чтобы проверить, работает ли она, но, спохватившись, передумал. После чего снял пиджак, штиблеты, улегся на диван и под монотонный стук колес уснул. За время поездки в купе так никого и не подсадили. Фома Фомич отдыхал душой и телом. Не нужно было ни с кем знакомиться, из вежливости поддерживать какой-нибудь пустой разговор, задыхаться под маской благопристойности и приличия. Можно было, скинув обувь, все время валяться на мягком диване.

В Париж прибыли вечером следующего дня. Проводник предупредил фон Шпинне за полчаса до остановки. Тот молча кивнул в знак благодарности и принялся собираться.

Стоял теплый парижский вечер. Фома Фомич не спеша, с небольшим саквояжем в руках вышел на перрон Восточного вокзала. Осмотрелся. Жестом отказался от помощи носильщика. Лавируя среди приезжих и встречающих, прошел в зал ожидания, где ознакомился с расписанием поездов. Затем вышел на привокзальную площадь и кликнул извозчика. На сносном французском попросил отвезти в какую-нибудь хорошую гостиницу. Возница задумался, потом повернулся к своему пассажиру и, пригладив обвислые усы, сказал, что знает как минимум пятьдесят хороших гостиниц и совершенно теряется, в какую из них отвезти господина приезжего.

– Вези в ту, которая находится ближе всего! – приказал фон Шпинне.

– Это «Три мушкетера»! Очень хорошая гостиница, но там слишком острая кухня, потому что, скажу вам по секрету, у них повар не француз, а какой-то грек из Боснии. По крайней мере, я так слышал. Ну что, вы не передумали ехать в «Три мушкетера»?

– Нет! Я не боюсь острой кухни, именно этого мне сейчас и не хватает, трогай!

– А может быть, проедем чуть дальше? Всего лишь полсотни туазов. Там «Утренние азалии», все как в «Трех мушкетерах», только повар француз.

– Да нет, давайте уж в «Три мушкетера», люблю Дюма!

– О, тогда вам только в «Три мушкетера».

Коляска тронулась, а Фома Фомич сидел и удивлялся парижским извозчикам. «Где бы у нас в России, – думал он, – можно было поговорить с ломовым о том же Всеволоде Крестовском? А может быть, это даже и хорошо!»

Пролетка, слегка покачиваясь, выехала с привокзальной площади. Свернула на примыкающую к ней узкую улочку и буквально через пять минут езды остановилась у трехэтажного дома с яркими полосатыми маркизами над входной дверью и окнами первого этажа.

– Так близко? – удивился Фома Фомич. – И сколько это будет стоить?

– Что вы, какие деньги? Вы наш гость! – категорически отказался от платы извозчик. Но фон Шпинне заметил, как тот бросил хитрый взгляд на чуть приоткрывшееся окно второго этажа, в котором мелькнула женская голова. – Ели мы будем брать плату с приезжих, то кто к нам приедет?

– Но вы же как-то должны зарабатывать себе на жизнь?

– Должны, но не всегда получается. Да вы не думайте об этом. Вот, «Три мушкетера», как и обещал, а мне нужно спешить, на вокзале еще много людей, которым нужна крыша над головой, а если меня там не будет, то им придется ночевать под открытым небом.

Фома Фомич сошел с пролетки, кивнул «бескорыстному» извозчику и, не оборачиваясь, направился к двери гостиницы.

Разместили его очень хорошо. Правда, цены были выше, чем в Берлине, на что фон Шпинне не преминул обратить внимание. Хозяйка, миниатюрная рыжеволосая парижанка с лукавыми глазами, нервно дернула острыми плечами:

– Берлин, я там была. Очень хороший город, богатый, они там могут себе позволить сдавать номера вполцены…

Фома Фомич после ночи и скучного дня, проведенных в поезде, привел себя в порядок: принял душ, побрился, надел неброский серый костюм. Придирчиво осмотрелся в зеркале и только после этого спустился на первый этаж. Рыжеволосая хозяйка спросила:

– Чего желает господин… – она сверилась с записью, – чего желает господин фон Шпинне?

Он ответил, что желает посмотреть Париж.

Сегодняшний вечер Фома Фомич решил посвятить тому, чтобы немного побродить по улочкам, поглазеть на праздно шатающуюся публику, посетить магазины, купить на бульваре Дю жареных каштанов… Словом, бесцельно убить время. Не думать о завтрашнем дне. Правда, было одно дело – отбить телеграмму Кочкину, но не хотелось.

Бродя по улицам вечереющего Парижа, фон Шпинне, хотя и расслабленным, но все же достаточно цепким полицейским взглядом рассматривал прохожих. Пытался угадать, кто это может быть. Вот, к примеру, этот господин в высокой шляпе. Почему он идет и постоянно оглядывается, часто останавливается, ведет себя нервно, может быть, за ним кто-то следит, а может, он за кем-то следит. Кого ждет одиноко прохаживающаяся вдоль тротуара женщина и дождется ли сегодня? По тому, как она спокойно и размеренно ходит, понятно, что тот, кого она ждет, не вызывает у нее никакого волнения. Возможно, это подруга или родственница, с которой они договорились пойти вместе к модистке. А возможно, она сама портниха… А вот это, судя по всему, налетчик: одет в кепи, широкую рубаху и узкие брюки, на шее платок, а на ногах остроносые штиблеты. Прогуливающиеся невдалеке жандармы нет-нет, да и посмотрят в его сторону. Он сидит на садовой скамейке и будто бы не видит их, ему нет никакого дела до жандармов. Да, сколько порой можно заметить на улице интересного, только остановись на мгновение и посмотри по сторонам.

Зажглись фонари. Фома Фомич решил зайти куда-нибудь и выпить кофе. Чтобы не мучиться с выбором, он вошел в стеклянную дверь ближайшего ресторанчика.

– Что месье желает? – Кельнер за стойкой сказал это с ленцой, уже в который раз за сегодня.

– Кофе, пожалуйста!

– О, вы иностранец!

– Да, из России!

– Тогда зачем вам кофе? Возьмите чашку горячего шоколада, это вас взбодрит не хуже… тем более, скажу вам по секрету, в Париже горячий шоколад лучше всего готовят именно у нас. Обойдите сто, двести ресторанов, и вы такого не найдете!

– Почему же у вас лучше всех? – засомневался фон Шпинне.

– Да потому что готовится по особому рецепту, который выкрал один швейцарец, служивший при дворе короля Людовика XIV, и продал моим предкам. Вот почему!

– И больше никто не знает этого рецепта?

– Да знают, конечно, однако самого рецепта мало, нужно еще заклинание. А вот заклинание никому не известно, только мне! – блеснул глазами кельнер и широко улыбнулся. – Ну так что, чашку горячего шоколада?

– Нет, я все же остановлюсь на кофе!

– Почему?

– Пугает меня ваше заклинание…

– Но его ведь можно и не произносить… – хитро сощурился француз.

– Нет-нет, давайте кофе!

Выпив чашку кофе, нельзя сказать, чтобы замечательного, и поблагодарив кельнера, фон Шпинне пошел дальше. Ему было интересно посмотреть на Париж после заката. Так ли это красиво, как говорят? Фома Фомич последний раз был здесь, когда электричество только-только входило в моду и встречалось очень редко. Город, освещенный газовыми фонарями, тогда выглядел мрачновато и не производил впечатления столицы влюбленных, как писали в рекламных проспектах.

Теперь же ночной Париж, от которого он ждал чего-то большего, чем в прошлый раз, его снова разочаровал, но, может быть, потому, что он не пошел к центру, а остался бродить по маленьким и узким улочкам, где не было никакой иллюминации, где стояли все те же газовые фонари, а из темных подворотен доносилась французская брань.

Если говорить честно, Фома Фомич не любил французов. Почему? Да потому что их не любил его отец, да и дед тоже не жаловал, ну а ему, как прилежному внуку и сыну, только и оставалось, что следовать семейным традициям. Он вывел для себя, как ему казалось, золотое правило: «Нельзя сказать, что французы плохие, можно сказать, что они не совсем хорошие!» Он не понимал многие вещи, например, почему российская знать так восхищается французским языком. Фома Фомич находил его слегка вычурным, слащавым и совсем не мужским. Его раздражала необходимость картавить, подобное ему давалось с трудом, потому что он считал это дефектом речи. Еще он прохладно относился к французской кухне. Ему вспомнился случай, который произошел здесь же, в Париже, в прошлый его приезд. Фома Фомич зашел в один из ресторанчиков, чтобы перекусить. Когда ему в качестве завтрака предложили круассаны, он отказался от них. Это вызвало чуть ли не переполох. Вначале официант сам пытался переубедить его, заявляя, что побывать в Париже и не попробовать круассаны – это преступление! Однако фон Шпинне стоял на своем, более того, заявил, что круассаны ему не нравятся. Официант не смог перенести этого святотатства и метнулся к хозяину за советом – как быть, ведь с ним это приключилось впервые. Не прошло и нескольких мгновений, как в зал вбежал низкорослый подпрыгивающий толстяк с румяным лицом и удивленными бровями.

– Где он! – выкрикнул громко и требовательно. Официант указал на Фому Фомича.

– Это вам не нравятся круассаны? – Он подскочил к столу, за которым сидел фон Шпинне, и остановился, чуть отведя руки назад.

– Мне, – тихо проговорил гость.

– Постойте, а вы откуда? – заметив акцент, тут же поинтересовался хозяин.

– Из России.

– Тогда понятно! – бросил толстяк, и на лице его появилась гримаса, в дополнение к которой не нужны были никакие слова. На ней читалось все, что в это мгновение думал хозяин. И о далекой варварской стране, о чудовищном холоде, который превращает живущих там людей в бесчувственных, лишенных какого-либо вкуса существ, о грубости и бескультурье. Ему не нравятся круассаны – как такое вообще можно произносить вслух. Об этом даже думать нельзя! Потом гримасу сменило более приветливое выражение, хозяин решил не сдаваться. – А почему бы вам не попробовать, может быть, это вкусно, ведь там, в России, в этих снежных пустынях, вам вряд ли удастся вкусить нечто подобное!

– Отчего, – возразил фон Шпинне, – у нас есть похожая выпечка, и, на мой взгляд, она вкуснее ваших круассанов.

Это переходило всякие границы. Лицо хозяина побагровело, щеки надулись, но он нашел в себе силы сдержаться.

– Вы хотите сказать, что у вас там, – он сделал паузу, подбирая подходящее слово, – вдали, есть что-то вкуснее круассанов?

– Да! – кивнул Фома Фомич, ему нравилось дразнить француза.

– И что это?

– Рогалики, название не такое изысканное, как у вас, но вкус отменный, я бы даже сказал, божественный. По крайней мере, нам, русским, он нравится.

Тогда впервые Фома Фомич назвал себя русским.

Этого хозяин выдержать не смог. Он резко развернулся, бросил через плечо официанту:

– Принесите этому господину все, что он закажет, а меня больше не беспокоить, я должен привести свои чувства и нервы в порядок.

Гость варварской страны смотрел вслед удаляющемуся толстяку и думал о рогаликах.

В гостиницу полковник вернулся поздно. Хозяйка встретила его настороженно. После того, как выяснилось, что он пришел один, она разочарованно хмыкнула.

– Вам что, не нравятся парижанки?

– Ну почему же, нравятся. Вот вы мне нравитесь!

– Я? – Она взялась за левый мизинец у самого основания и чуть покрутила. – Полагаете, я еще могу кому-то нравиться, или вы говорите это из вежливости?

– Конечно, можете нравиться! Может быть, не всем и не всегда, но мне сейчас вы нравитесь.

– Жаль, мне нельзя отлучаться, а то я бы поднялась к вам в комнату и помогла взбить подушки…

– Да, жаль! Может быть, завтра, а лучше послезавтра…

– Хорошо! – Она поправила огненно-рыжую прядь.

– Ну что же, не буду вас больше отрывать от дел… У вас есть свежие газеты?

– Вам какие: французские, итальянские или немецкие?

– Немецкие, если можно!

Взяв у хозяйки стопку газет, начальник сыскной поднялся в номер. Газеты бросил на стол. Они так и останутся непрочитанными. Разделся и лег спать.

– Где здесь у вас комиссариат полиции? – спросил на следующее утро у хозяйки фон Шпинне. Та тотчас же изменилась в лице. Приветливое выражение, которым она встретила гостя, сменилось настороженным, пунцовые губы сжались и превратились в ниточку, глаза недовольно блеснули.

– А зачем вам комиссариат? – ответила она вопросом на вопрос. – Если вас что-то не устроило, давайте это обсудим без полиции. Мы все исправим по первому требованию.

– Мне он нужен не для того, чтобы там говорить о вашей гостинице. К вам это не имеет никакого отношения, поверьте… Итак, где находится комиссариат?

– Но вы точно не будете жаловаться на плохое обслуживание?

– Как я могу на что-то жаловаться? Все было в высшей степени замечательно!

– Кто вас, русских, поймет, говорите «все хорошо», а потом…

– Вы уже сталкивались с русскими? – насторожился фон Шпинне.

– Да! – кивнула хозяйка и на мгновение прикрыла глаза, тем самым показывая, как она намучилась. – Были тут у меня постояльцы, двое, да такие привередливые… Я была просто счастлива, когда они съехали.

– У вас есть о них записи?

– Конечно! – сказала хозяйка и положила руку на толстую регистрационную книгу. – Все здесь!

– Я могу взглянуть?

– С какой это стати я должна показывать вам свои записи? Это может делать только полиция…

– Хорошо, я схожу за полицией.

– Вы, я посмотрю, несносный человек, не надо полиции. Давайте договоримся, я вам покажу записи, а вы скажете, зачем они вам…

– Дело в том, что я представитель Российского кабинета министров. Мы разыскиваем двух русских, которые потерялись где-то в Европе. След привел нас в Париж. Где искать, я не знаю, а вы вдруг мне говорите, у вас останавливались двое русских. Возможно, это и не те русские, а возможно, те. Так я могу взглянуть?

Хозяйка, не говоря больше ни слова, быстро полистала книгу, нашла необходимую страницу и развернула гроссбух к фон Шпинне.

– Вот! – показала тонким пальцем нужные строчки.

– Мансуров и Стариков! – прочел вслух Фома Фомич.

– Да! – кивнула хозяйка. – Ужасные фамилии!

– Самые обычные, – сказал Фома Фомич.

– А какие же тогда ужасные?

Начальник сыскной задумался.

– Ну, например, Шишишковский!

– Ши-ши… – начала хозяйка, но, сбившись, махнула рукой и рассмеялась. – Да, действительно, у вас есть еще более ужасные фамилии.

– Хочу вам сказать по секрету, что для русских ваши фамилии звучат не менее ужасно, чем русские для вас.

– Да? А мне почему-то всегда казалось, наши фамилии всем нравятся… – захлопала глазами хозяйка.

– Это вам только так кажется…

– Ну, так это те русские, которых вы ищете?

– Мансуров и Стариков? Нет, не они. Так где же все-таки комиссариат?

Хозяйка кивнула и пригласила фон Шпинне выйти на улицу. Когда они оказались на пороге, она указала на соседний дом.

– Это там, вход со двора…

Фон Шпинне с сожалением смотрел на проплывающие за окном поезда пейзажи. Его сосед по купе, господин средних лет в добротном костюме из английского сукна, тоже посматривал в окно, хотя чаще его взгляд падал на лицо фон Шпинне. После долгого молчания попутчик наконец проговорил:

– Вижу, Россия навевает вам тоску! Долго жили в Европе?

– Нет, я ездил всего лишь на несколько дней! – ответил Фома Фомич. – Но тоска есть, это правда! Но поделать с этим ничего нельзя, вряд ли мы сможем выстроить свою жизнь так же, как в Европе!

– Раньше я с вами поспорил бы, а теперь, пожалуй, соглашусь! Тоже, как и вы, разочаровался в русском народе…

– Погодите! – резко повернулся к соседу Фома Фомич. – Я разве сказал, что разочарован в русском народе?

– Ну… – господин в добротном костюме замялся, – мне так показалось…

– Бывает! – бросил полковник и снова уставился в окно. Разговор был окончен, не успев начаться. Фома Фомич не был расположен к беседе, которая грозила превратиться в долгие и нудные споры о достоинствах и недостатках русских. И разговоры эти сводились к тому, что у прочих народов сплошь достоинства, а вот русские – это только ущербность и более ничего. И самое обидное заключалось в том, что говорили об этом русские люди. На одной из станций, кажется это был Гомель, попутчик сошел. Начальник сыскной был этому несказанно рад. Попросил проводника принести чаю, поудобнее устроился на диване и принялся вспоминать Париж, а также расследование убийства господина Клеймана – обойщика.

– Чем обязан такой чести? – Алтуфьев поднялся навстречу сыщикам. Он не выглядел взволнованным, но прежней самоуверенности в глазах не было.

– Да вот, ехали мимо. Дай, думаем, навестим старого приятеля, спросим, как дела… – проговорил начальник сыскной. – Тем более Меркурий Фролыч рассказал мне о вашем визите. Вот я и решил нанести ответный. Может, у вас есть какие-нибудь новости?

– Нет никаких новостей! – помотал головой следователь. – Просто тогда был рядом и зашел, да я уже говорил об этом господину Кочкину.

– Вы, как мне стало известно, упоминали, будто видели в доме Протасовых человека, сильно похожего на агента сыскной полиции…

– Да, да! – согласился следователь. – Однако Меркурий Фролыч уверил меня, что это никакой не агент, а, скорее всего, просто похожий на него человек. На том наш разговор и закончился…

– Ответьте мне, господин Алтуфьев, а вы еще с кем-нибудь говорили об этом? – Начальник сыскной без приглашения сел на свободный стул. Кочкин остался стоять у двери.

– О чем? – сделал невинные глаза следователь.

– О том, что в доме Протасовых работает человек, сильно похожий на агента сыскной полиции.

– Честно сказать, не припомню! Может, и говорил… – Алтуфьев развел руками.

– А если я вас попрошу вспомнить, это очень важно…

– Да, я, кажется, упомянул это в доме Протасовых…

– Кто присутствовал при этом?

– Все!

– Все? – Начальник сыскной поднял брови.

– Это было во время обеда… – с неохотой в голосе ответил следователь.

– Вы ведете дело об убийстве Протасова и обедаете в его доме? – Лицо начальника сыскной сохраняло улыбку, но глаза были серьезными и холодными.

– Ну, так получилось, меня пригласили, не мог же я отказаться? – заторопился, зачастил Алтуфьев и встал со своего места.

– Почему не могли? Вам очень хотелось есть или не желали обидеть хозяев?

– Я поступил неправильно, согласен! Однако не вижу в этом ничего такого…

– А если я вам скажу, что работник в доме Протасовых действительно был нашим агентом. И теперь, после того как вы об этом рассказали, агент пропал…

– Как пропал? – Следователь медленно опустился на стул.

– А вот так! Нет его нигде! – ответил фон Шпинне и перевел взгляд на своего помощника. – Вот и Меркурий Фролыч не даст соврать.

– Точно, пропал! – подтвердил Кочкин.

– Но я ведь не знал, что это ваш агент! – воскликнул Алтуфьев. – Я для этого и приезжал в сыскную, чтобы подтвердить или опровергнуть свои предположения. Однако господин Кочкин сказал, что это не агент…

– А, так вы хотели, чтобы господин Кочкин подтвердил ваши подозрения. Вы хотели узнать, не ведет ли сыскная полиция параллельного расследования?

– Ну а если это и так, то что?

– А то, что по вашей вине нашего агента, возможно, уже нет в живых!

– Мне кажется, вы преувеличиваете. Этот ваш Семенов и раньше допускал…

– Откуда вы знаете про Семенова? – Фома Фомич зло глянул на следователя.

– Вы же сказали, что в доме Протасова находился ваш агент…

– Сказал, но не упомянул, кто он и как его фамилия!

– Если я назвал фамилию, а я ее не мог знать, значит, вы только что мне ее и сказали… – сам не веря в свои слова, проговорил Алтуфьев. Он изворачивался как мог, не брезгуя даже враньем.

– Нет, Яков Семенович, ни я, ни Меркурий Фролыч ее не говорили. Тогда возникает вопрос – откуда вы ее знаете?

Алтуфьев молчал. Он понимал, что проговорился, и теперь будет трудно что-либо объяснить.

– Я жду пояснений! – вцепившись взглядом в лицо следователя, громко произнес фон Шпинне.

– Мне нечего сказать…

– А я думаю, есть! Откуда вы знаете фамилию агента?

– Не помню…

– Хорошо! Я все понял! – Начальник сыскной резко поднялся со стула. – Перед тем как уйти, хочу предупредить, если выяснится, что вы знали о нашем агенте и рассказали о нем во время обеда в доме Протасовых, вам грозят большие неприятности. Вы это понимаете?

– Я ничего не знал. А сказал это как шутку или занимательный факт. Вот, дескать, как бывает, принял вашего работника за агента сыскной полиции…

– Суркова сюда! – приказал начальник сыскной явившемуся по звонку дежурному.

– Вызывали? – В кабинет фон Шпинне просунулась голова агента.

– Да, вызывал, входи! Садись, нужно поговорить!

Сурков не спеша прошелся по кабинету, сел на стул. Делал все совершенно спокойно. В глазах его Фома Фомич тоже, как ни старался, не смог прочесть волнения.

– А у меня уже смена закончилась, я домой собрался, а тут дежурный приходит и говорит – начальник требует…

Полковник слушал, внимательно глядя на агента, и при этом кивал. Со стороны выглядело так, будто бы начальник сыскной понимает огорчение Суркова и чувствует вину за то, что задержал его после службы. Однако это впечатление было разрушено вопросом, который фон Шпинне задал агенту:

– Скажи мне, Сурков, ты слышал такую фамилию – Алтуфьев?

– Слышал, это же судебный следователь…

– А ты с ним лично знаком?

– Нет!

– А вот Яков Семенович говорит, что вы знакомы…

Сурков вздрогнул и, чтобы как-то скрыть свой испуг, нагнулся почесать ногу. Начальник сыскной молча смотрел и ждал, что ответит агент.

– Не знаю, что он там говорит, – начал тот хрипло, – но я с ним не знаком. Да и куда мне. Он ведь следователь, шишка, можно сказать. А я кто? Просто агент… Он в мою сторону и глядеть не будет – гордый.

– Значит, не знаком? – фон Шпинне спрашивал равнодушным голосом, точно это была какая-то формальность. Сейчас Сурков ответит, а потом Фома Фомич его отпустит.

– Не-а! Не знаком!

– А кто рассказал Алтуфьеву, что наш агент Семенов работает в доме Протасовых дворником? – Вопрос попал в цель. Сурков дернулся, словно от удара плетью. Фон Шпинне расплылся в злой улыбке и подался вперед, как хищник, готовый к последнему броску.

– Я ничего такого ему не говорил! – воскликнул агент и с шумом вскочил на ноги.

– Да ты сиди, сиди… – Фома Фомич медленно провел рукой сверху вниз. Сурков, подчиняясь этому движению, точно гипнозу, сел. – А что ты ему говорил? Не молчи, рассказывай, я жду.

– Ну так, про то, что у нас в сыскной делается…

– Что его интересовало?

– Не ведем ли мы слежку за Протасовым…

– И ты ему рассказал про Семенова!

– Нет! Я не знал, что Семенов работает дворником в доме Протасовых. Как я про это мог рассказать, я не мог, это точно, зря вы меня подозреваете… – Сурков плаксиво смотрел на Фому Фомича и нервно мял лацканы пиджака.

– Спрашиваю тебя еще раз: откуда Алтуфьеву стало известно, что Семенов работает в доме Протасовых? Ты рассказал?

– Ваше высокоблагородие, вот как на духу, не я! Это на меня кто-то напраслину возводит, вот вам крест…

– Ты сейчас на Бога не полагайся, он тебе в этом деле вряд ли поможет. Что тебе Алтуфьев такое пообещал, что ты стал на его сторону?

– Я ему ничего не говорил, и он мне ничего не обещал! – Агент раскачивался из стороны в сторону, точно причитающая баба.

– Врешь, Сурков, врешь! Я даю тебе еще одну возможность сознаться. Ты рассказал Алтуфьеву про Семенова?

– Нет, не я!

– Ну что же, тогда поговорим по-другому… – Начальник сыскной нажал кнопку электрического звонка, вмонтированного в стол.

– Как я мог это рассказать, ведь я не знал, что Семенов там работает!

Фома Фомич ничего не ответил, только небрежно двинул рукой, будто отгонял муху.

Явился дежурный. Фон Шпинне велел привести пацана, ожидавшего в соседней комнате. Краем глаза заметил, как насторожился разыгрывающий отчаяние Сурков. Когда в кабинет начальника сыскной вошел мальчик Колька, агент глянул на него и ахнул. Пацан, глядя на искаженное гримасой ужаса лицо родственника, испугался и прижался спиной к вошедшему вслед за ним дежурному.

– Садись, Николай, вон туда, на диван! – сказал Фома Фомич и сделал знак рукой дежурному уходить.

Мальчик направился к ситцевому диванчику, а полковник обратился к Суркову:

– Ты знаешь этого пацана?

– Знаю! Племянник мой…

– За кем ты посылал его следить?

– Я… – агент запнулся, перевел взгляд на Кольку, который сидел с широко открытыми глазами и не понимал, что такое говорит дядя Миша.

– Сурков, у тебя есть последний шанс рассказать, как все было, и тогда, может быть, ты отделаешься только легким испугом…

– Я расскажу, но пусть Колька выйдет!

– Хорошо! – кивнул начальник сыскной и, обращаясь к мальчику, добавил: – Ты, Николай, уж извини, но нам с твоим дядей поговорить нужно с глазу на глаз. А ты иди домой и старайся никому про то, где был и с кем говорил, не рассказывать. Понял?

– Понял! – мелко тряс головой племянник Суркова.

Мальчик ушел.

– Слушаю тебя. Как так получилось, что ты на Алтуфьева работать стал, своих товарищей ему продавать? – Фон Шпинне говорил устало и нехотя, с гримасой отвращения на лице. Не любил он людей, подобных Суркову.

– Он ведь мне дальним родственником приходится…

– Это он тебя на службу в сыскную рекомендовал?

– Он!

– Значит, договоренность рассказывать о том, что в сыскной происходит, была у вас с самого начала?

– Да! – тяжело вздохнул Сурков и передернулся, словно даже мысль об этом вызывала в нем омерзение. – Он ведь потому и согласился мне поспособствовать попасть в сыскную, что я буду ему доносить… А не то, говорил, у меня кроме тебя родни полгорода, с кем-нибудь да договорюсь. Вот я и согласился, а куда деваться…

– Нашел бы себе другую работу…

– Да мне эта нравится…

– И чем же она тебе нравится? – Начальник сыскной нахмурил брови.

– Следить нравится за разными людьми.

– Следить? – кивнул фон Шпинне. – Ты в этом видишь смысл нашей работы?

– Да! – ответил, но с опаской, Сурков, ожидая, что полковник станет его переубеждать, но тот смолчал. Тогда агент решил, что сейчас пора заикнуться о прощении…

– Об этом поговорим позже, – строго сказал Фома Фомич, – потому что нам не известно, куда делся Семенов. Если он жив, это одно дело, а если мертв, то ты, друг ситный, попадешь под суд…

– Как же так? Почему я? Ведь это Алтуфьев рассказал все Протасовым!

– А кто рассказал об этом Алтуфьеву, кто?

– Ну, я!

– Вот! Это значит, что ты непосредственный виновник. И ладно, если бы ты сделал это случайно, так ведь нет! Ты за Семеновым организовал настоящую слежку. Впутал своего племянника, а ему теперь придется идти в суд, быть свидетелем. Что на это скажет твой старший брат?

– Не знаю!

– Ты, Сурков, поступил в высшей степени подло…

– Да я это уже понял…

– Поздно, понимать нужно было, когда Алтуфьев требовал от тебя сведения, прийти ко мне и все рассказать…

– Вы бы меня из полиции выгнали!

– Да, возможно, но это все, что тебя ожидало бы. А теперь тебя не просто выгонят из полиции, ты попадешь под суд и, вероятнее всего, отправишься на каторгу. Ну и что лучше: просто лишиться места или угодить в тюрьму? Еще тебе скажу одно: я, возможно, и не выгнал бы тебя, а, напротив, похвалил за твою честность и принципиальность…

– Это вы сейчас так говорите, а тогда еще не известно, что сказали бы…

– Да какая разница! Это были бы всего лишь слова. А теперь тебя подозревают в злоупотреблении служебным положением и разглашении…

– Алтуфьев – он же следователь, ему положено знать, что происходит в сыскной! – начал оправдываться Сурков.

– Нет! Знать то, что происходит в сыскной, не положено никому! Ни следователю Алтуфьеву, ни самому прокурору. Об этом даже губернатор знать не должен. Потому что вся наша работа составляет служебную тайну, а ты по глупости, а, возможно, из корысти, тайну эту раскрыл третьему лицу, Алтуфьеву, и теперь тебя за это ждет наказание.

– Но я же ни в чем не виноват, Алтуфьев меня заставил, он мне грозил…

– Чем?

– Тем, что расскажет вам о моих доносах!

– Так зачем же ты стал доносить? Мы бы обыграли Алтуфьева, ты бы ему рассказывал с моего согласия только то, что я посчитал нужным, понимаешь?

– Я этого не знал…

– Но теперь-то ты это знаешь?

– Это уже ничего не меняет.

– Ну как же, меняет. Ты ведь готов помочь сыскной полиции?

– Готов! – мотнул головой Сурков, и в глазах его вспыхнула небывалая до того решимость. – А как? Вы меня не выгоните?

– Ты сейчас не об этом должен думать, а о том, как тебе на каторгу не угодить. Понимаешь?

– Да!

– Скажу честно, мне нужна твоя помощь, чтобы прижать Алтуфьева, – начальник сыскной заговорил тихо, доверительно, – чтобы не ты, а он на каторгу попал. Поможешь?

– Да уж постараюсь… – в задумчивости проговорил агент. Глаза сощурил, точно взвешивал на своих внутренних предательских весах, чью сторону принять: следователя или начальника сыскной. – А что делать нужно?

– Что делать? – переспросил фон Шпинне. – Для начала вспомнить, все ли ты мне рассказал?

– Да вроде все… – нерешительно проговорил Сурков и опустил глаза.

– Подумай!

– Да ничего я не знаю!

– Правду, мать твою, правду говори! – неожиданно закричал начальник сыскной, да так сильно, что агент пригнулся.

– Да, да, да! – забормотал, кивая, Сурков.

– Рассказывай, все рассказывай! И ни слова вранья, а не то прямо из моего кабинета под стражу и в съезжую, а потом – в Сибирь…

– Я расскажу…

– Слушаю!

– Я знал, что Алтуфьев намеревается рассказать Протасовым о Семенове…

– Откуда?

– Алтуфьев сам сказал…

– Но зачем? – недоверчиво спросил начальник сыскной.

– Не знаю, может, просто бахвалился. Он сказал, что состроит фон Шпинне, вам то есть, такую морду, что вы долго ее не забудете. Чтобы не лезли туда, куда вас не просят…

– В расследование смерти Протасова?

– Да!

Фома Фомич задумался. Рассказ Суркова натолкнул его на мысль, что Алтуфьев слишком рьяно защищает свое право на самостоятельное расследование убийства фабриканта. И непонятно: то ли это ущемленная гордость, то ли какой-то интерес. Но какой интерес может быть у судебного следователя?

– Ты, значит, домой собрался? – оторвавшись от раздумий, спросил фон Шпинне у агента.

– Ага! – кивнул тот.

– Придется тебе остаться в сыскной. Посидишь пока в камере, а потом поглядим, что с тобой делать…

– Но как же…

– Точка! – твердо сказал Фома Фомич. – Я должен быть уверен, что никто не побежит к Алтуфьеву…

– Но я не побегу!

– Ты предлагаешь мне в это поверить? – удивленно уставился на агента фон Шпинне.

– Да!

– Дурак ты, Сурков! Я, может быть, только потому и жив до сих пор, что никогда и никому не верил. Поэтому ты будешь сидеть в камере до тех пор, пока я не распоряжусь тебя оттуда выпустить. Понял?

– Да чего уж тут не понять, понимаю, конечно…

– И хорошо! Теперь запасись терпением и жди, это сейчас для тебя главное.

После того как Суркова увели, начальник позвал Кочкина и рассказал все, что узнал.

– Выходит, Алтуфьев вредит нам, но зачем? – спросил Меркурий.

– Может, зависть, а может, интерес у него какой-то…

– Какой?

– Вот это нам и предстоит выяснить. Давно мне этот Алтуфьев не нравится. Есть что-то в нем такое, раздражающее. Я вот только раньше понять не мог – что, а теперь понимаю – лицемерие. Нам нужно установить за Яковом Семеновичем негласное наблюдение…

– За судебным следователем?

– Да!

– Но мы превысим свои полномочия…

– Нет, потому что поставим в известность губернатора.

– И вы думаете, следователь Алтуфьев замешан в смерти Протасова? – Губернатор встал из-за стола и прошелся по своему кабинету. Начальник сыскной тоже вскочил, но его превосходительство остановил полковника жестом.

– Скажем так, я предполагаю, – ответил, садясь на место, Фома Фомич. – Для того чтобы быть уверенным, нужно установить за следователем негласное наблюдение…

– Негласное наблюдение, негласное наблюдение… – забормотал себе под нос губернатор. – Нет, Фома Фомич, вы не подумайте, что я вам не доверяю, но если то, что вы говорите, окажется правдой, нам придется перетряхнуть всю систему судебных следователей, а это уже скандал. Да и тень падет на губернию, – его превосходительство замолчал, – и лично на меня…

– Значит, вы против негласного наблюдения?

– Нет, я – за! – воскликнул Протопопов. – Но с оговоркой, мы это должны сделать, – губернатор сел на свободный стул возле начальника сыскной, – как можно незаметнее. Понимаете меня? Как можно незаметнее. Чтобы никто, ни одна живая душа об этом не узнала. И не дай бог пронюхают газетчики… Наши не напишут, но, я знаю, передадут материалы другим, которые от нас не зависят, и те уж точно напишут. Да так, что… – Его превосходительство на мгновение прикрыл глаза. – Вы обещаете все сделать как можно тише? – Он сказал это вполголоса.

– Постараемся! Однако, говоря начистоту, должен вам признаться, что у нас в сыскной тоже не все обстоит благополучно…

– Что вы имеете в виду? – Губернатор потер кончик носа.

– Почему, собственно, Алтуфьев попал под подозрение… Дело в том, – сказал полковник тихим голосом, таким тихим, что губернатор придвинулся ближе, – следуя вашему указанию провести незаметное расследование смерти Протасова…

– Да, я помню, просил вас об этом, и что? – насторожился губернатор.

– Мы устроили нашего агента в дом ситцепромышленника дворником…

– Так!

– А потом агент пропал! Бесследно! Мы предприняли служебное расследование и выяснили – один из наших работников регулярно доносил Алтуфьеву о происходящем у нас в сыскной: какие планы мы строим, что предпринимаем по тому или иному делу. Он же сообщил следователю об агенте. После этого тот пропал…

– Вы думаете, к исчезновению причастен Алтуфьев?

– Я это знаю точно. Следователь сообщил семье Протасовых, что у них в доме работает агент сыскной полиции. Правда, он это сделал как бы в шутку, за обедом, мол, видел вашего нового работника, и так он мне напомнил одного агента сыскной полиции… Просто как иногда люди бывают похожи!

– Если это так, то Алтуфьеву надо задать прямые вопросы…

– Я уже!

– И что он?

– Все отрицает. У нас, ваше превосходительство, пока нет ничего определенного, чтобы нажать на Якова Семеновича, и он это знает. Поэтому необходимо негласное наблюдение. Я также не могу исключить предположение, что Алтуфьев знает, кто убийца, но покрывает его, продолжая утверждать, что убийство совершила обезьяна. Есть вероятность, что следователь получает от кого-то из Протасовых деньги. Но чтобы это доказать… – начальник сыскной выразительно посмотрел на сидящего рядом губернатора, – нужно следить за Алтуфьевым и днем, и ночью. Мне бы не хотелось, чтобы он из-за нашей мягкости ушел от ответа.

– Этого никто не хотел бы! – бросил губернатор и встал.

– Только Алтуфьев! – парировал начальник сыскной.

– Послушайте, полковник, а если вдруг окажется, что следователь здесь ни при чем? Так ведь, согласитесь, может случиться?

– Может, но, поскольку мы никому не предъявляем никаких обвинений, то нам даже не придется ни перед кем извиняться.

Губернатор прошел к столу и бесшумно сел. В раздумье поводил рукой по гладко выбритым щекам. Несколько раз, как бы невзначай, взглянул на фон Шпинне, после чего утвердительно кивнул:

– Я согласен! Устанавливайте за Алтуфьевым негласное наблюдение! Но… – приложил палец к губам.

– Понимаю! – поднялся Фома Фомич.

– Да, господин фон Шпинне, должен признаться, вы меня потрясли. Я-то думал, что хоть у вас в сыскной порядок, а как оказалось…

– Порядка в России не может быть нигде! – сказал полковник.

– Да! – мотнул головой губернатор. – Порядок в России – это фантастика. Но должен заметить, вам таки удалось вовремя все обнаружить… Кстати, а где этот человек, который доносил Алтуфьеву?

– Сидит под замком в подвале сыскной!

– Не сбежит?

– Нет!

– Я почему об этом спрашиваю, его ведь охраняют те, с кем он работал бок о бок… Найдутся сочувствующие; может, его перевести в съезжую?

– Нет, не стоит, никуда он не денется, за ним следят надежные люди.

– Вы в них уверены? – выпрямился губернатор.

– Да!

– Хорошо, но если возникнут хоть малые подозрения, нужно переводить в съезжую, обязательно!

– Я воспользуюсь вашим советом! Теперь же позвольте откланяться, много дел!

– Да, полковник, да! Мне тоже не худо заняться делами. Хотя то, чем мы с вами занимались, тоже дела. Держите меня в курсе. Я хочу знать, как будут развиваться события. Если все подтвердится, нужно будет устроить показательный процесс…

– Над Алтуфьевым?

– Ну да, а над кем же еще?

– Наверное, вы правы!

Кочкин пробрался на чердак окружного суда еще затемно. Он взял с собой стеариновую свечу, но зажигать не стал, чтобы не вспыхнул тополиный пух. На ощупь отыскал в полу дыру, которую просверлил накануне, и лег так, чтобы удобно было прикладывать к ней ухо. Какое-то время мостился, расправляя под собой старенькую поддевку, чтобы ничего не давило. Устроился поудобнее, неизвестно, сколько еще придется лежать без движения. Затих. В полумраке чердака на чиновника особых поручений нахлынули воспоминания.

«Тридцать семь лет, – думал он, – через тринадцать годов мне будет пятьдесят! Доживу ли я до такого возраста? Отец мой, вон, в сорок семь скончался, но у него была причина – пил сильно. Это его и сгубило. Доктор говорил, что если бы не водка, то пожил бы еще, может быть, и десять лет, а может, и все двадцать. Предупреждал. Отец, правда, его не слушал, вернее, слушал и даже соглашался, но одно дело соглашаться с доктором, а другое – бросить пить. С одной стороны, ты соглашаешься с доктором, что пить нельзя, а с другой стороны – пьешь. Так поступал и Фрол Кочкин. А почему пил, непонятно, сам говорил в подпитии: пьет оттого, что счастья нету. У отца с матерью был только один ребенок – Меркурий, рождались еще дети, но умирали в младенчестве. Назвали сына так не в память римского бога торговли и не в память о каком-нибудь русском подвижнике, а в честь российского брига «Меркурий», отличившегося в русско-турецкой войне. Это была несбыточная мечта Фрола – стать моряком. Когда он понял, что волн никогда ему не бороздить, принялся настаивать, чтобы в моряки пошел сын. Однако тут вышла незадача, боялся маленький Меркурий воды до жути, до переходящей в судороги дрожи. Сказали тогда люди знающие, что если случится ему в воде оказаться, то сразу же он и утонет. Меркурий поначалу-то и реки боялся, но потом пообвык и даже стал купаться, но море, которого он никогда не видел, так и осталось его далеким кошмаром.

Отец умер от водки, но это так говорили, сам Меркурий подозревал, что пил Фрол Кочкин, потому что его единственный сын пошел служить в полицию. Не любил отец полицейских, и не потому, что у него были от них какие-то неприятности, напротив, никогда он не нарушал закона. С полицией дел никаких не имел, а не любил, потому что все ее не любили. Кочкин до сих пор не мог понять, за что такая немилость от людей к его родному ведомству.

Будучи двадцати пяти лет от роду, Меркурий женился. Не то чтобы по любви, просто надо было. Когда он спросил, а зачем ему жениться, мать сказала:

– Затем, что все женятся! Без жены мужчине нельзя! Без жены соблазнов много, которым он сам противостоять не в силах…

– Это какие же соблазны?

– Пьянство, например!

– Отец вот тоже женат, а пить не бросил! – заметил тогда еще молодой Кочкин.

– А он, может быть, своим пьянством от другого, еще большего соблазна спасается! – ответила мать. – А тебе все одно жениться надо!

Невеста нашлась, да она никуда и не пропадала, соседская девушка Настя. Не красавица, но и Кочкин тоже не особо блистал, все сошлись на мнении, что она ему пара, а он пара ей. Меркурию жениться не хотелось, но родителей ослушаться не мог. Заслали сватов. Кочкин-младший еще надеялся, что откажут ее родители, но не случилось – дали согласие. Состоялся сговор, свадьбу на осень назначили. Не успел оглянуться – вот и октябрь. Поженились. Невеста оказалась девушкой бойкой, он-то до этого женщин не знал, а тут надо идти и в одну кровать с ней ложиться. Легли, он все думает, как бы так заснуть, а она лежит и дышит ему в левую щеку. Громко, жарко, точно раскаленным степным ветром голову обдает. От этого дыхания у него дрожь по ногам пошла, мелкая, противная. Хотел отодвинуться, да куда там, держит его невеста за руку, крепко держит, не пускает. Отец за день до свадьбы утешал: «Не бойся, природа подскажет…»

Лежит Кочкин, ждет этой самой подсказки, а ее нет. Невеста все ближе к нему, все ближе и вроде уже некуда, а она суется. Хотел ругнуться, да не успел, легла ее рука сначала ему на живот, а потом быстро, юрко, вниз…

– Ах! – только и хватило его на этот всхлип.

А она гладит Меркурия там… губами в ухо тычется да поминутно спрашивает:

– Чего ты, чего ты?

Следующим утром, когда сидели рядом за столом, он нет-нет да и глядел на свою невесту, теперь уже жену, украдкой. Все искал на ее простоватом лице хоть тень смущения – не находил. А сам, только ночь вспоминал, чувствовал, как заливаются щеки румянцем. Гости это замечали, подмигивали, знаки какие-то делали, но он этих знаков не понимал, только бездумно кивал в ответ.

Прожили вместе два года, детей не было, да он не сильно-то и хотел. Потом жена захворала. Доктор приходил, принес в их дом новые резкие запахи, осмотрел жену, сказал, что скоро все пройдет. А оно не прошло, с каждым днем все хуже и хуже… Потом и вовсе в забытье впала – думали, умерла. Доктор сказал, это не смерть, нужно подождать, еще полгода ждали, потом только жена преставилась. Похоронили.

Времени прошло немного, а мать опять давай про свадьбу, мол, жениться тебе пора, нечего во вдовцах ходить. Но тут Меркурий проявил твердость и сказал:

– Нет, я женюсь тогда, когда сам этого захочу!

– Да как это так? А вдруг не захочешь?

– Ну а не захочу и не женюсь!

После того Кочкин так и не женился. У него были женщины, любил к солдаткам захаживать, потискать там или еще чего… Но жениться, нет уж – увольте!

Намекали, мол, негоже, Меркурий Фролыч, так ходить, надо как-то к одному берегу прибиваться… А он: ну негоже так негоже, больше не ходил. А они на улице встречают, что не заходите? И вот пойми ты их, то неча ходить, то чего не заходите? Женщина вообще существо странное, никакой логики…

Кочкин давно заметил, что как только оставался один, то почти всегда вспоминал про свою женитьбу. Нельзя сказать, что то был какой-то самый счастливый миг в его жизни, но было в этом что-то, отчего в носу начинало чесаться, а на глаза набегали слезы. Меркурий потому и любил вот такие моменты, когда нужно было где-то сидеть и ждать, и чтобы непременно одному, нравилось ему одиночество.

Чиновник особых поручений оторвался от воспоминаний, осторожно перекатился на другой бок, вынул из кармана часы. Придерживая крышку пальцами, открыл без щелчка. Половина одиннадцатого утра, сейчас должна прийти, как записано в бумаге, Руфина Яковлевна. Однако кабинет был пуст, но самое подозрительное – не было и Алтуфьева. Кочкин услышал, как хлопнула дверь, подумал: «Ну вот, наконец-то!» Однако это была дверь соседнего кабинета. Встав на балку и хватаясь руками за неструганые стропила, Меркурий прошел к тому месту, где раздался хлопок. В соседнем кабинете кто-то был, донеслись голоса, но расслышать их Кочкин не мог. Пришлось лечь на балку и, приложив ухо к глинобитному полу чердака, постараться разобрать – кто говорит.

В кабинете, как он понял по голосам, были двое – мужчина и женщина, а вот кто, Кочкин понять не мог, говорили приглушенно. Потом до уха донеслось, как женщина назвала мужчину по имени: «Яков Семенович!»

– Черт! Да ведь это же Алтуфьев! – подавляя желание закричать, сипло прошептал Кочкин.

Но почему он в соседнем кабинете? А женщина – это, наверное, та самая Руфина Яковлевна. Неужели произошла ошибка, и он неправильно отмерил и не там просверлил отверстие? А может быть, Алтуфьев сменил кабинет? Меркурий не мог ответить на эти вопросы, да и понимал, что не время сейчас предаваться размышлениям, нужно как можно быстрее уходить, чтобы его здесь никто не застал.

– Ну что, как там наша крыша, больше течь не будет? – спросил его внизу старый привратник.

– Еще пару раз поднимусь, и все – не будет течь! – заверил старика Меркурий.

– Ну, дай тебе бог здоровья!

– Что-то вы зачастили ко мне, господин полковник! – сказал Алтуфьев после того, как в его кабинет вошел начальник сыскной. – Какие дела на этот раз привели вас в мои чертоги?

Следователь выглядел как обычно: он не казался ни испуганным, ни настороженным.

– Вопросы, Яков Семенович, вопросы! – ответил фон Шпинне и, следуя пригласительному жесту хозяина, уселся на свободный стул.

– Вопросы? – Алтуфьев приподнял белесые брови. – Какие вопросы?

– Которые меня мучают. Вот подумал, возможно, вы мне сможете помочь… – Начальник сыскной скользнул быстрым взглядом по потолку.

– Я? – Следователь был удивлен. Лицо его выражало еще и немое восклицание: «Ну наконец-то я вам понадобился!»

– Да, вы! Дело в том, что наш агент, ну тот, что работал в доме Протасовых…

– С которым так нехорошо получилось, вы уж простите меня… – Следователь, опустив глаза, скорбно замолчал, всем своим видом давая понять, как он сожалеет. – И что этот ваш агент?

– Уж не припомню, голова кругом идет, говорил я вам или нет – он пропал!

– Да, кажется, говорили, я еще высказал такую мысль, что он, возможно, запил!

– Ну так вот, он до сих пор не нашелся.

– Да что вы! – воскликнул следователь.

– Да, пропал, и до сих пор о нем ни слуху ни духу, я теряюсь в догадках, что с ним могло статься. В нашу предыдущую встречу я принял ваши слова о том, что он запил, как объяснение его исчезновения, и на какое-то время успокоился. А тут пришла ко мне жена Семенова, выяснилось, что она тоже ничего не знает о муже, разыскивает его… Мне стало понятно, что-то случилось.

– Чем я вам могу помочь? – Следователь смотрел на фон Шпинне чуть надменно. – Если, конечно, моя помощь вам понадобится…

– Я вот что думаю, господин следователь, наверное, вы меня поддержите, да и как иначе… Уж если наш агент пропал в доме Протасовых, то неплохо было бы сделать там обыск…

– Обыск в доме Протасовых? – Алтуфьев встрепенулся, почесал голову, вильнул глазами из стороны в сторону. Начальник сыскной внимательно наблюдал за следователем.

– Вы не разделяете мою идею?

– Нет, то есть да, наверное, вы правы, но где доказательства, что ваш агент пропал именно там?

– Таких доказательств нет! Но я и не утверждаю. Просто для того, чтобы убедиться, что агента там нет, дом нужно обыскать, вот и все. После этого мы сможем поставить точку в рассуждениях и всевозможных домыслах, будто Семенов пропал именно в доме Протасовых, и что эта семья как-то причастна к его исчезновению. А вы как считаете? – Начальник сыскной рассеянно смотрел на следователя. Слова проговаривал медленно, с такой тягучей и усыпляющей интонацией, что казалось, сейчас и сам уснет, и усыпит собеседника. Но это была такая игра в Кота-баюна. – Ну так что, Яков Семенович, как вы считаете, нужно в доме Протасовых устроить обыск?

– Вы правы – нужно! Я даже окажу вам посильную помощь, ведь мне известно кое-что, чего вы не знаете…

– Что именно? – насторожился Фома Фомич.

– Ну, всякие детали, мелочи… Я ведь часто бываю там, расследуя смерть фабриканта. Вы когда намерены провести у них обыск?

– Получу разрешение, и тотчас же…

– Давайте сделаем так: я сам займусь разрешением, мне это будет проще, а потом, когда оно будет у меня на руках, мы вместе отправимся в дом Протасовых и устроим там самый тщательный обыск. Меня ведь тоже занимает пропажа этого вашего агента, как ни крути, а в его исчезновении, возможно, есть и моя вина…

– Это замечательно! Так и поступим! – сказал радостно начальник сыскной и поднялся. – Думаю, если не завтра, то послезавтра мы устроим этот обыск!

– Можете даже не сомневаться!

Перед тем как нанести визит Алтуфьеву, начальник сыскной вместе с Кочкиным провели ночь в непосредственной близости от дома Протасовых. Здание оцепили кольцом полицейские агенты, в помощь которым были даны два десятка жандармов. Под покровом темноты Фома Фомич лично обошел все посты и остался доволен. Теперь нужно ждать!

После одиннадцати часов вечера свет в доме погас, за исключением одного окна во втором этаже, как раз над входом. Кому оно принадлежало, никто не знал. Фон Шпинне попытался по памяти восстановить расположение комнат второго этажа, но ему не удалось. Свет горел что-то около получаса, потом погас. Минуты тянулись долго, как, впрочем, во время любой засады. Кочкин и фон Шпинне прятались в тени высокого забора и по очереди прикладывались к щели, через которую хорошо просматривался весь освещенный ночными фонарями двор.

В момент, когда внимание притупилось и уже началось казаться, что ничего не произойдет, хлопнула парадная дверь. Сыщики, вздрогнув, разом прильнули к щелке, начальник повыше, а Кочкин пониже. Было хорошо видно, как кто-то быстро пробежал в сторону конюшни.

– Началось, – прошептал Фома Фомич, нащупал в темноте плечо чиновника особых поручений и сильно сжал.

В одном из окон конюшни вспыхнул мерцающий свет – зажгли фонарь. Затем пошла хаотичная, судя по мечущимся теням, беготня. Ворота конюшни распахнулись, и во двор выехала телега, запряженная парой лошадей… Возница подогнал ее к боковой, для хозяйских нужд, двери дома. Тихо спрыгнул на землю и постучал. Ему открыли. Через мгновение на телегу погрузили два продолговатых свертка.

– Если один – это Семенов, то кто второй? – тихо спросил Кочкин.

– Новоароновский! – ответил фон Шпинне.

Когда возница и с ним еще двое влезли на телегу, а боковая дверь закрылась, начальник сыскной дал команду агентам задержать ночных ездоков. Все произошло мгновенно и почти бесшумно. Собаки, которыми славились на всю округу Протасовы, не то что не появились во дворе, а даже голоса не подали. Но вины собак в том не было, просто агенты сыскной знали свое дело.

Фон Шпинне быстрым шагом пересек двор и остановился у телеги. Велел двум жандармам развернуть один из свертков. Когда веревки, стягивающие тюк, были разрезаны, а сам сверток раскручен, всем стало видно, что там лежит.

– Новоароновский! – прошептал Кочкин.

– С этим понятно, давай второй! – скомандовал сухо полковник, и жандармы приступили к другому свертку. В нем находился, как и следовало ожидать, труп Семенова. Фон Шпинне отвел Кочкина в сторону и тихо, чтобы никто не слышал, сказал:

– Нужно внимательнейшим образом осмотреть тело агента. Лично займись этим, проверь все карманы, ощупай полы поддевки, сними сапоги и проверь под стельками, голенища тоже промни…

Кочкин стоял и послушно кивал, он все это помнил, но спорить с Фомой Фомичом не решался, по опыту знал – повторение никогда не бывает лишним, особенно когда гибнет сослуживец.

Только после этого начальник сыскной обратил внимание на тех, кто молча сидел на лавке телеги.

– Сойти вниз! – глухим, ухающим голосом выкрикнул он.

Однако сидящие не шевельнулись. Взмах рукой в перчатке, и два агента стащили их на землю.

– Поставьте на ноги и откройте их лица! Фонарь ближе! Доброй ночи, господа!

Перед начальником сыскной стояли сыновья покойного фабриканта Протасова: Николай, Никита и Андрос.

Николай, опустив руки, щурился от яркого света, Никита заслонял глаза, а Андрос так и вовсе прятался за братьями.

– Оцепление не снимать! Всех, кто попытается выйти со двора, задерживать! Тех, кто попытается войти, впускать, но не выпускать! – громко и понятно подавал команды фон Шпинне. – Этих, – он указал на Николая, Никиту и Андроса, – в дом. Тела туда же, и послать кого-нибудь за Викентьевым.

Фома Фомич ходил по длинным коридорам протасовского дома и громко, так, что стены дрожали, предлагал всем домочадцам покинуть комнаты и собраться внизу в гостиной. На его просьбу никто не откликнулся, все двери в спальнях были закрыты…

– Может, никого нет? – предположил кто-то из стражников.

– Все на месте, просто им нужно особое приглашение…

Особое приглашение вскоре последовало. Жандармы ходили и, отворив двери, приказывали: «Встать! Выйти в коридор!» Из комнат не доносилось ни звука, только из-за одной двери, которая оказалась запертой изнутри, донеслось возмущенное:

– Да как вы смеете!

– О, я узнаю этот голос! – весело проговорил начальник сыскной. – Арина Игнатьевна, отчего же вы не выходите, это не налет и не ограбление, это вас навестили представители власти. Я полковник фон Шпинне, а с остальными вы сможете познакомиться чуть позже. Выходите; или вы не одеты?

– Я одета, потому что ждала нечто подобное! – Дверь отворилась, и в проеме возникла женская фигура в черном.

– Значит, был у вас на душе грешок какой-то, раз ждали чего-то подобного, – заметил начальник сыскной и тут же добавил: – У меня будет к вам просьба – разбудите всех, кто в данный момент находится в доме, и пусть они соберутся в гостиной. Чем быстрее это сделают, тем быстрее мы все закончим и уберемся восвояси…

После того как все собрались в гостиной, Фома Фомич велел привести троих братьев, а также втащить два снятых с телеги трупа. С телом Семенова произошла небольшая заминка, жандармы ждали, пока чиновник особых поручений в передней осмотрит тело агента.

– Что это, куда вы их несете? Здесь же не хлев, а чистая комната! – возмущалась Арина Игнатьевна и пыталась воспрепятствовать жандармам выполнять приказ фон Шпинне. Но ее, будто бы не заметив, оттолкнули, и она отлетела к стене. Протасова оставила попытки мешать торжеству правосудия.

Начальник сыскной велел жандармам покинуть гостиную, а обитателям дома сесть поудобнее. Да, он так и сказал с язвительной улыбкой на губах: «Поудобнее…» Когда расселись, окинул взглядом собравшихся:

– Все на месте? – обратился он к Арине Игнатьевне.

– А мне почем знать? – повела она черными плечами.

– Ну как же? Вы – хозяйка дома, должны знать, кто у вас живет, кто ночует. Возможно, это нехорошие люди, а возможно, их даже ищет полиция…

– Таких у нас нет!

– Странно слышать от вас подобное после того, как вы заявили, что вам не известно, кто у вас здесь находится…

– Я такого не заявляла, я только сказала: «Откуда мне может быть известно, все собрались или не все!»

– Ладно, не буду спорить, потому что мы здесь не за этим, а по поводу обнаружения у вас в доме двух тел, одно из которых принадлежит вашему управляющему Новоароновскому Евно Абрамовичу, а второе – новому работнику по фамилии Семенов. Вас ждет предварительное дознание, всех разведут по комнатам, каждый будет ждать вызова на беседу.

В гостиной остались трое: начальник сыскной, Кочкин и Николай Протасов. Два тела, понятное дело, не в счет.

– Ну, что скажешь, Николай? – спросил фон Шпинне, глядя на косо сидящего со связанными за спиной руками старшего протасовского сына.

– А что говорить? Я не знаю, что говорить!

– Не знаешь? – Фома Фомич взял свободный стул и сел напротив Протасова. – Ну, расскажи хотя бы то, куда ты собрался ехать на ночь глядя. Почему для этого у тебя днем времени не нашлось?

– Да вот, прогуляться решили…

– На телеге, да еще в компании с двумя трупами?

– Я про трупы ничего не знаю, они уже там лежали, мы их не видели!

– Трупы уже лежали в телеге! А как ты думаешь, откуда они там взялись, кто их туда положил? – спрашивая, начальник сыскной чуть вытягивал шею вперед, в глазах его была готовность поверить в любое объяснение Николая, вот что сейчас скажет, так и будет: появились они там от сырости – значит, от сырости.

– Не знаю, может быть, сами…

– Сами? – У Фомы Фомича глаза открылись чуть шире обычного. – Сами себя убили, потом завернулись в рогожи, а для верности поверх всего еще и веревками обвязались… Правильно я говорю?

– Может, и правильно, я не знаю… – зло проговорил Николай.

– Когда к вам следователь Алтуфьев в последний раз приходил?

– Да уж и не припомнить, давно!

– А нам известно, что он был у вас сегодня днем, ближе к вечеру!

– Зачем тогда у меня спрашиваете?

– Чтобы разговор поддержать! – ответил фон Шпинне.

– А я, может, не хочу с вами разговаривать!

– Ну давай тогда помолчим.

Почти десять минут просидели в полной тишине. Николай старался не смотреть на фон Шпинне, а тот не сводил глаз с Протасова. Смотрел долгим, немигающим взглядом, кривился, точно смог заглянуть в самое нутро, в подвал души с протухшими лужами на каменном полу. Потом, открыв крышку часов, велел Кочкину позвать жандарма.

– Уведи в чулан и запри. Стой подле караулом, чтобы не убежал! – велел стражнику.

Лишь только за ними закрылась дверь, повернулся к Меркурию:

– Давай сюда Никиту, этот, думаю, будет сговорчивее.

Когда в гостиную привели второго сына Протасова, руки у него, в отличие от старшего брата, были не связаны. Начальник сыскной уже расположился там по-домашнему: снял пиджак, повесил на спинку одного из стульев. Остался в белой сорочке и жилете и напоминал отдыхающего от трудов праведных обывателя, который все, что нужно, сделал и спешить ему некуда.

– Садись, Никита, не стесняйся. Ты же у себя дома.

– Да я и не стесняюсь! – тихо проговорил вошедший. Он был похож на старшего брата, но не во всем: ростом пониже, а вот в плечах пошире и лицом помиловиднее, очевидно, что-то взял от матери.

Он не спеша подошел к стулу и сел. Бросил быстрый взгляд сначала на фон Шпинне, потом на Кочкина.

– Испугался небось, когда полный двор полиции набежало? – спросил весело полковник.

– Нет! – ответил тот и увел глаза в сторону.

– Уважаю храбрецов! И скажу тебе честно, если бы мне вот так пришлось… испугался бы, определенно испугался! А ты, вижу, настоящий мужчина, не то что мы с Меркурием Фроловичем. Это мой чиновник особых поручений, тоже, как и я, трусоват. Настоящего мужчину что отличает от ненастоящего? Ну, храбрость – это в первую голову. А что еще?

– Не знаю, – пробормотал Никита.

– А я тебе скажу! Он никогда не врет! Ты всегда говоришь правду?

– Не знаю… – сказал медленно, точно вспоминал.

– Хорошо, но ты ведь должен знать, куда вы с братьями собирались ехать на ночь глядя.

– Не помню!

– Странно! Мы тебя с телеги сняли, более того, вожжи были у тебя в рукая…

– Так ведь это…

– Что?

– Николай меня и Андроса позвал. Поехали, говорит, покатаемся…

– А Сергея почему с собой не взяли?

– Молодой еще…

– Молодой еще… – повторил начальник сыскной. – А трупы вам зачем понадобились? Вы что, без них не могли покататься? Или вам было скучно одним?

– Трупы? Какие трупы? – сделал невинное лицо Никита. Брови начальника нахмурились.

– Да вот эти! – Он показал на лежащие у стены гостиной тела Новоароновского и Семенова. Никита даже привстал, чтобы посмотреть. – Они в телеге лежали, позади вас. Неужели ты их не видел?

– Видел, что-то лежало, а что – мне не известно. Это Николаю известно.

– Странно, Никита, очень странно! А вот Николай говорит, что это ты его позвал прогуляться и ты знал, что в телеге, а он – ни сном ни духом…

– Да врет он, я ничего не знал. – Никита явно начал нервничать, заерзал на стуле, взъерошил волосы на голове.

– Вот ты говоришь, он все знал. А это правда?

– Правда!

– Но откуда он все знал?

– Что все? – Никита шумно скреб ногтями затылок.

– Ну, что в телеге лежало, откуда он про то знал?

– Он их, мертвяков этих, заворачивал…

– А ты это откуда знаешь?

– Он мне сказал!

– Кто он?

– Николай, брат мой старший!

– Значит, я правильно тебя понял: о том, что в телеге лежат трупы, тебе рассказал Николай?

– Да! – кивнул Никита.

– И про то, что он сам их заворачивал, тоже тебе сказал?

– Ага!

– Понятно. Но другое я понять не могу: как он один их на телегу грузил? Это же невозможно…

– Да они легкие…

– Легкие?

– Николай так говорил…

– А ведь врешь ты, Никита, мы же рядом были, когда вы с братьями эти свертки из дому выносили и на телегу грузили…

– Да, мы ему помогали, – ни секунды не раздумывая, согласился Никита, – но ни я, ни Андрос не знали, что в них, в свертках этих…

– Вы разве не спросили у брата, что там завернуто и почему это нужно грузить на телегу ночью, и почему вам, а не дворовым людям. Вы у него спрашивали про это?

– Спрашивали…

– И что он ответил?

– Много будете знать, скоро состаритесь, вот и все.

– А откуда у вас в доме два трупа? Ты этого тоже не знаешь?

– Нет!

– Хорошо! – Начальник сыскной был необычайно покладист и добр. – Скажи мне вот что, когда к вам приходил в последний раз следователь Алтуфьев?

– Я не помню…

– Ну ты его давно не видел?

– Не очень, в суд ходил, он меня туда повесткой вызывал…

– А в дом к вам он приходил?

– Нет, не видел!

– Странно, Николай сказал, Алтуфьев был у вас сегодня днем, и будто бы ты с ним о чем-то беседовал…

– Нет! – отмахнулся Никита. – Это Николай с ним говорил.

– Погоди! – остановил начальник сыскной. – Я что-то понять не могу: так Алтуфьев, Яков Семенович, приходил к вам сегодня днем или не приходил?

– Приходил!

– Почему же ты мне сказал неправду? Что ты скрываешь? Может быть, не у Николая был разговор с Алтуфьевым, а у тебя? И ты все на брата пытаешься свалить, с больной головы на здоровую?

– Нет. Алтуфьев приходил сегодня днем. А сказал я неправду, потому что Николай меня просил никому ничего не говорить. У него со следователем была беседа, а о чем, я не знаю…

– А почему Николай запретил тебе кому-либо говорить, и кому ты мог сказать?

– Ну вот вам, например!

– Вы предполагали, что к вам нагрянет полиция?

– Да!

– Кто вам об этом сказал?

– Алтуфьев, конечно!

– Ты ведь с ним не говорил. Откуда же тебе известно, что сказал следователь?

– От Николая! А может, он и врал все…

– Зачем же Николаю врать, тем более родному брату?

– Да кто его знает, он у нас себе на уме. Может, это он убил этих двоих! – Никита, не глядя, мотнул головой в сторону лежащих на полу трупов.

– А зачем Николаю их убивать? Один – управляющий, говорят, человек безвредный, другой вообще дворник… Зачем их убивать?

– Не знаю я! – бросил Никита и опустил голову.

– А может, все-таки знаешь, просто забыл? Такое бывает. Ты постарайся вспомнить, может, кто-то что-то где-то говорил, а ты слышал, потом забыл…

– Нет, ничего не знаю!

– Ну, смотри, а то Николай может оказаться сговорчивее и первым признается. А у нас знаешь, какие законы? – Фон Шпинне прикрыл глаза и поводил головой из стороны в сторону. – Того, кто первым признается, освобождают от наказания, пусть он и самый виноватый. А тех, кто упорствовал, все время врал, тех наказывают. Даже если выяснится в дальнейшем, что они только в том и виноваты, что покрывали настоящего преступника. Так что, Никита, думай, как бы тебе не загреметь вместо того, кто виновен! Больше я тебя ни о чем спрашивать не буду, поговорю с Николаем, он, мне кажется, сговорчивее, чем ты… А потом есть еще Андрос, тоже небось что-то знает… Тебя же пока в чулан отведут…

– А может, это…

– Что? – нехотя спросил начальник сыскной, уже не глядя на Никиту и всем своим видом показывая, что ждет не дождется, когда его уведут. Это была игра. Фон Шпинне и не думал так быстро распрощаться с ним, он понял – если где-то и можно пробить брешь, так это в Никите.

– Может, я первый буду? – смущаясь, спросил виновато.

– Что ты имеешь в виду?

– Может быть, я вам правду расскажу?

– Прямо сейчас или потом, после Николая?

– Сейчас, сейчас! – мелко затряс головой Никита.

– Ну что, Меркурий Фролыч, – обратился начальник сыскной к Кочкину, который весь допрос просидел молча, – дадим ему такую возможность, или пусть вначале Николай нам все расскажет?

– Я в сомнении, – ответил чиновник особых поручений и важно надул щеки.

– Отчего же? – удивился фон Шпинне.

– Кажется мне, не скажет этот, как его?

– Никита! – подсказал полковник.

– Не скажет этот Никита правды, мне больше по душе другой – Николай! А с этим только время потеряем. Лучше уж Николая сюда привести да порасспрашивать. А этого сразу в тюрьму, такие на каторге нужнее…

Все это Кочкин сказал, не обращая на Никиту никакого внимания, словно не было того в гостиной.

– Что вы такое говорите! – вскочил Протасов на ноги, стоило чиновнику особых поручений замолчать. – Ведь я здесь ни при чем, это все Николай придумал…

– Что придумал? – лениво спросил Меркурий. – Что он вообще мог придумать? Ты просто время тянешь, вот и все! Я думаю, Фома Фомич, нужно допрашивать Николая, он скажет правду.

– Я скажу, я все скажу! А Николая спрашивать не надо, он главный, он убил дворника, а потом и Новоароновского… – Никита перебегал быстрым взглядом с фон Шпинне на Кочкина и обратно. Вид у протасовского сына был жалкий, но, судя по лицам сыщиков, сочувствия ни у одного, ни у другого не вызывал.

– А зачем он убил дворника? – спросил фон Шпинне и, передвинув стул, сел ближе к Никите.

– Ну, он же полицейский…

– Почему Николай убил дворника и откуда он узнал, что это полицейский?

– Ему про это Алтуфьев сказал… – опустил взгляд Никита.

– Ты откуда знаешь, присутствовал при этом?

– Да!

– Когда следователь приходил сегодня днем, ты тоже был при разговоре?

– Да!

– Почему сразу правду не сказал?

– Да потому и тянул, – быстрым шагом подойдя к Никите сбоку, вмешался в разговор Кочкин, – думал, все обойдется. Мы поспрашиваем, да и уйдем, а у них тут все по-старому будет…

– Так? – спросил, сурово сдвигая брови, фон Шпинне.

– Нет, я просто боялся…

– Кого? – наступал со стороны Кочкин.

– Николая. Он мне сказал, если проболтаюсь, то он и меня порешит, как дворника и Новоароновского…

– И как отца! – добавил начальник сыскной.

– Какого отца? – побелел лицом Никита.

– Вашего с Николаем отца, Протасова Савву Афиногеновича! – невозмутимо пояснил фон Шпинне. – Ты уже забыл, что его задушили?

– Ну так ведь это же обезьяна была! – воскликнул Никита. Похоже, он в это верил, иначе никак нельзя было объяснить выражение его лица.

Начальник сыскной какое-то время сидел и молча смотрел на Никиту, потом встал, подошел вплотную и наклонился к самому его уху.

– Разве я так сильно похож на дурака? – спросил шепотом.

– Нет! – Никита вжался в спинку стула и скосил взгляд на фон Шпинне.

– Ну, спасибо тебе, – начальник сыскной вернулся к стулу и сел, – спасибо за правду! А что ж ты мне такие глупости говоришь тогда? Что вашего отца убила обезьяна?

– А кто же его тогда убил? – дрожа всем телом, спросил Никита.

– Кто убил? – Фома Фомич широко открыл глаза. – Да вот вы с братьями и убили, кроме вас некому!

– Нет, нет! Я никого не убивал! – тряся головой, словно кликуша, надрывно закричал Никита.

– А кто убил? Кто? – Начальник сыскной выпрямил спину. – На меня смотри! Повторяю вопрос: кто убил вашего отца? Кто? На меня смотри!

– Я не убивал! – Нижняя губа дрожала, в уголках рта собралась темная, как мясная накипь, слюна.

– Слышали мы уже это – ты не убивал, а кто убил? – Начальник сыскной резко встал и шагнул к Никите, тот в испуге дернулся и вместе со стулом опрокинулся назад.

– Подними его! – повернулся фон Шпинне к Меркурию.

– Сам встанет, невелик барин. А ну, вставай, нечего лежать в присутствии старших по чину! – Кочкин подошел к Никите и несильно пнул ногой. Тот ухватился за бок и, громко причитая, что его убивают, стал кататься по полу.

В гостиную заглянул испуганный жандарм.

– Чего тебе? – спросил начальник сыскной.

– Может, помощь требуется?

– Сами справимся, когда резать его начнем, тогда придешь таз с кровью держать!

После этого, деловито кивнув, жандарм ушел, а Никита, захлебнувшись криком, стал кашлять.

– Вы меня резать будете? – натужно спрашивал он между приступами судорожного кашля.

– А как же! Что с тобой еще делать прикажешь? Ты ведь правду говорить не хочешь, хворь вон какую-то симулируешь, кричишь, что убивают тебя. Так зачем же ты будешь зазря кричать, мы тебя по-настоящему убивать будем…

– Нельзя людей убивать! – сказал, но уже тише, лежащий на боку Никита. Похоже, он начал догадываться, что никто не собирается его резать. Просто с ним разыграли злую шутку.

– Вот как, значит, вспомнил, что людей убивать нельзя, когда над тобой топор завис. А как же быть с твоим отцом, с Новоароновским, Семеновым, или они не люди?

– Так ведь я же говорю – не убивал я их! – захлопал ладонью по полу Никита.

– Верю, что не ты, верю! – в ответ закричал фон Шпинне. – Только мне нужно знать, кто убил, если не ты.

– Да ведь не знаю я! – извивался на полу Никита, точно его пинали невидимые ноги невидимых истязателей.

– А кто знает?

– Николай! – бросил Никита и, прекратив свою пляску святого Витта, попытался встать на ноги. Кочкин поддержал его под локоть. Поставил опрокинутый стул и усадил Протасова.

– Откуда ты знаешь, что это известно Николаю? – недоверчиво спросил фон Шпинне.

– Он мне говорил!

– Он сказал, что знает, кто убил вашего отца?

– Нет, он знает убийцу Новоароновского!

– Ты просил Николая назвать имя убийцы?

– Просил! – тяжело, как при ангине, Никита проглотил слюну.

– Он назвал?

– Нет!

– А за что убили Новоароновского, сказал?

– Да!

– И за что же?

– Он многого хотел! – сказал хрипло Протасов.

– Ну, за это, скажу тебе честно, не убивают. Если бы это было так, на земле не осталось бы ни одного человека.

– Я просто повторяю слова Николая, – словно снимая с себя всякую ответственность, бросил Никита.

– Думаю, дело было так: Новоароновский что-то требовал и пригрозил, что если его требования не будут выполнены, то он молчать не будет. Отсюда вывод: управляющий что-то знал, что-то опасное для вашей семьи, а вот что, пока неясно.

– Мне никто ничего не говорил!

– Подведем промежуточные итоги. Из твоих слов я понял – в смерти вашего отца виновата обезьяна, в смерти Новоароновского – непонятно кто. Так?

– Так!

– А кто виноват в смерти дворника?

– Не знаю…

– Да! – тяжело вздохнул начальник сыскной. – Ты был прав, Меркурий Фролыч, зря мы с ним возимся. Отправить его в тюрьму, и дело с концом. Он нам больше ничего не скажет. Мы его спрашиваем, а он отвечает так, будто бы и не здесь жил, а в другом месте или даже в другом городе… Зови жандармов, пусть уводят!

– Нет, я скажу! – воскликнул Никита.

– А почему до сих пор не сказал?

– Боялся!

– Кого?

– Того, кто убил Новоароновского и дворника.

– Кто он? – судя по голосу, начальник сыскной уже начал уставать от этого допроса.

– Конюх наш, Леонтий! – Никита прикусил губу.

– Кто тебе сказал, что именно он убийца? Николай?

– Нет, я сам видел, как он это сделал… – Никита мелко дрожал, точно знобило его.

– И как он это сделал?

– Задушил! – сказал Протасов и ухватил себя правой рукой за шею. – Вот так!

– Руками? – удивился фон Шпинне. – Меркурий Фролыч, а ну-ка, посмотри, не пришел ли доктор, если пришел, позови сюда, он нам сейчас понадобится.

Кочкин вышел из гостиной и почти сразу вернулся вместе с Викентьевым.

– Здравствуйте, Николай Петрович, – поднялся навстречу начальник сыскной, – вы уж извините, что пришлось в такое время вас вызвать, но злодеи не спят. Ночь для них – самая работа, вот и нам приходится полуночничать…

– Здравствуйте, Фома Фомич! – ответил Викентьев и указал на два лежащих на полу свертка. – А это что у вас такое?

– Это, господин доктор, то, зачем мы вас, собственно, и позвали – трупы! И у меня будет к вам убедительнейшая просьба осмотреть тот, что ближе к вам, и сказать, как его убили.

Доктор подошел, наклонился и отвернул рогожу.

– О! – сделал он движение руками, точно отгонял мух. – Судя по запаху, трупы несвежие!

– Да, пришлось им полежать! – кивнул фон Шпинне. – Ну, так вы можете сказать, как его убили?

– Задушили! – проговорил доктор, оттягивая ворот рубахи мертвого Новоароновского.

– И каким образом?

– Веревкой!

– Я вас правильно понял, человека, труп которого вы только что осмотрели, задушили веревкой?

– Совершенно верно! – кивнул Викентьев. – В том, что это веревка, у меня нет ни малейших сомнений!

– Вот видишь, Никита, у доктора нет ни малейших сомнений, что Новоароновского задушили. Но не руками, как ты только что утверждал, а веревкой… И это значит, что ты нам соврал относительно орудия убийства. А может, ты врешь и о том, что это сделал конюх Леонтий?

– Нет, это был он. А как убил… Да я просто не помню!

– Николай Петрович, вы присаживайтесь, потому что нам еще понадобится ваша помощь. Я надеюсь, вы никуда не спешите?

– Нет! – с грустной улыбкой ответил доктор и сел на свободный стул.

– Допустим, Никита, допустим, ты не помнишь, как именно Леонтий задушил Новоароновского. Такое бывает, особенно когда видишь убийство в первый раз или совершаешь его впервые…

– Я никого не убивал! – встрепенулся до того притихший Протасов.

– Сейчас речь не об этом, думаю, в дальнейшем мы разберемся, кто кого убил, но это будет позже. Сейчас меня интересует вот что… Если исходить из твоих слов, Новоароновского убил конюх, а почему в таком случае вы с братьями вызвались избавиться от трупов, а не сам Леонтий, убийца? Пока ты думаешь над первым вопросом, я тебе задам другой. Где Леонтий убивал Новоароновского? Можешь начинать отвечать со второго – где конюх убил еврея?

– Ну, где? На конюшне, где же еще! – сказал Никита.

– А почему тело оказалось в доме?

– Не было его в доме, оно на конюшне лежало!

– Это неправда, я сам видел, как вы выносили из дому вот эти, – начальник сыскной указал на свертки с трупами, – два тюка!

– А знаешь, Никита, ты меня уже утомил, правду говорить не хочешь…

– Да я скажу, скажу, только страшно мне!

– Меркурий Фролыч, уведите! – Начальник сыскной сделал вялый знак рукой, точно римский император, которому не понравился гладиатор.

– Нет, я сейчас скажу!

– Меркурий Фролыч, – строго посмотрел на стоящего в нерешительности чиновника особых поручений фон Шпинне, – этого уведите и давайте сюда Николая! Хотя нет, вначале поговорим с Андросом.

Никита уходить не хотел, упирался, топал ногой в дубовый пол и кричал, что он сейчас, не сходя с этого места, все расскажет. Однако начальник сыскной даже не смотрел в его сторону. Приказал жандармам не мешкать.

– Вот такие дела, Николай Петрович, – повернулся к доктору фон Шпинне, – не семья, а просто какой-то вертеп. Два трупа! А до этого еще два, итого – четыре! И это только то, что мы знаем… Вы бы, пока суд да дело, взглянули на второе тело и установили причину смерти…

– То, что я вам сейчас скажу, это ведь неточно, нужно вскрытие! – проговорил доктор.

– Да-да, понимаю, но ведь предварительный осмотр не повредит, и предварительное заключение тоже.

– Хорошо, хорошо, я взгляну… – доктор встал со стула, отодвинув его в сторону, и подошел ко второму телу. Откинул рогожу… – Постойте, я, кажется, знаю этого человека! – повернулся к начальнику сыскной.

– Точно?

– По крайней мере, его лицо кажется знакомым…

– Где вы его видели, вспомните?

– Боюсь, нет, но то, что я его уже видел, в этом можете не сомневаться!

– Да я и не сомневаюсь. Вы видели его, когда бывали у нас в сыскной. Это наш агент!

– Что вы говорите!

– Именно так!

Доктор наклонился над телом. Осмотр длился не более минуты, после чего Викентьев набросил на лицо мертвеца угол рогожи.

– Ну, что скажете?

– То же самое, задушен. В качестве орудия убийства использовалась веревка, – садясь на стул, сказал доктор. Руки после осмотра он держал вытянутыми.

– Значит, их убили одним и тем же способом. Можно с какой-то долей уверенности говорить, что это сделал один и тот же человек?

– Я не буду это утверждать, но предварительный осмотр наталкивает на подобное предположение.

– Доктор, вон в углу стоит таз, там можно помыть руки. Давайте я вам солью…

Викентьев вымыл руки, вытер своим платком и посмотрел на фон Шпинне.

– Не смею вас задерживать, думаю, когда вы сделаете вскрытие, мы узнаем больше…

– Больше я могу сказать уже сейчас… – складывая платок и бросая в раскрытый саквояж, проговорил доктор.

– Вы заметили то, на что я, очевидно, не обратил внимания?

– Нет, я просто сопоставил кое-что!

– И…

– Эти двое убиты так же, как и старик Евсей!

– Значит, и тут убийца тот же?

– Об этом пока говорить рано. Это или один человек, или был использован похожий способ убийства. Но я больше склоняюсь к первому.

– А Савва Афиногенович?

– Там все по-другому, его убила обезьяна!

– Доктор! – выпрямился начальник сыскной. – Мы же с вами серьезные, образованные люди и не можем верить во всякую чертовщину!

– Мы в нее и не верим, но сути это не меняет. Протасова-старшего убила обезьяна!

– Но как вы пришли к такому выводу?

– Все достаточно просто – повреждения на шее убитого совпадают с особенностями механизма игрушки…

– Хорошо, доктор, – кивнул озадаченный фон Шпинне, – не буду вас больше задерживать…

Однако доктор уходить не спешил.

– Если вы не возражаете, – он взглянул на полковника, – то я хотел бы еще поприсутствовать, мне интересно это дело…

– Поприсутствовать? – Начальник сыскной вскинул брови. – Если мне не изменяет память, вы впервые просите меня о подобном…

– Не изменяет! Так я останусь? Тихонько посижу в уголке и понаблюдаю.

– Да, конечно, оставайтесь! Кроме того, мы скоро приступим к допросу женщин. Кто знает, как они себя поведут? Возможно, понадобится доктор…

– Признаться, я тоже об этом подумал! – сказал Викентьев.

В дверь постучали. Это был жандарм, он привел Андроса. Этот вел себя как не вполне душевно здоровый. То молча сидел, уставившись в пол, то начинал ни с того ни с сего фиглярничать, кривлялся, показывал какие-то странные знаки испачканными краской пальцами, мычал. Начальник сыскной попросил доктора осмотреть допрашиваемого. Викентьев подошел к Андросу и заглянул тому в глаза.

– Этот не в себе, вряд ли он скажет что-то вразумительное.

Андроса увели. После жандарм втолкнул в комнату Николая. Начальник сыскной пошел с места в карьер.

– Только что говорил с твоими братьями, Никита утверждает, будто бы не знал, что лежит в телеге…

– Да и я не знал, мы все не знали… – начал Протасов, но Фома Фомич жестом остановил его.

– А он говорит, ты знал и, более того, знаешь, кто убил Новоароновского!

– Да не слушайте вы его! – Николай хмыкнул.

– Никита утверждает, что Новоароновского Евно Абрамовича убил ваш конюх Леонтий! – Начальник сыскной медленно ходил взад-вперед перед Протасовым. – А что ты скажешь, Николай, правда это или нет?

Старший из сыновей Протасова задумался, смотрел перед собой и все время кривил губы.

– Ну, – начал он после непродолжительного молчания и быстро взглянул на фон Шпинне, – я ведь тоже про это знаю, просто…

– Просто не хотел подводить хорошего человека, верно? – стал подсказывать начальник сыскной.

– Он ведь у нас давно служит, я еще мальцом бегал, а он уже конюхом был…

– Понимаю! – Фон Шпинне остановился напротив Николая. – А ты не подскажешь, за что он его, Новоароновского?

– Так ведь это всем известно!

– Наверное, не всем, раз мы ничего не знаем. Так за что?

– Да это у них все из-за Руфины…

– Из-за Руфины Яковлевны, вашей приживалки?

– Да. Просто смешно слышать – Руфина Яковлевна, какая уж там Яковлевна…

– Не отвлекайся, Николай! – строго бросил Фома Фомич. – Итак, что же у них там произошло? За что конюх убил Новоароновского? Ведь для убийства нужны веские причины!

– Да спала она с ним…

– Кто и с кем?

– Руфина с Леонтием, и вроде как любовь у них была, а тут этот Евно подвернулся. Поначалу никто на него никакого внимания не обращал, работает какой-то еврей, ну и пусть себе работает. А потом, после того как отец его с собой в Европу свозил, стал я замечать, Руфина смотрит на него как-то зазывно. Думал, показалось, а потом выяснилось – нет! Бегала она по ночам к еврею, да еще и к Леонтию успевала. Так и жила на две кровати. Но шила в мешке не утаишь! Прознал Леонтий, случилась у них с Новоароновским стычка, а конюх – мужик крепкий, вот и задушил еврея…

– Ага, вот тут я бы попросил тебя рассказать подробнее. Где конюх задушил Новоароновского?

– Ну, это… – Николай сощурился, приложил щепоть к губам, вспоминал, – у себя на конюшне и задушил!

– А что там делал Новоароновский?

– Где?

– На конюшне! Зачем Евно Абрамович туда пошел?

– Не знаю, может, Леонтий его туда заманил… – как бы размышляя вслух, проговорил Николай.

– А теперь скажи, как конюх душил Новоароновского? – спросил начальник сыскной.

– Руками.

– Покажи, как это было, – попросил Николая фон Шпинне.

– Да вот так! – Протасов показал, используя те же движения, что и его брат Никита. Складывалось впечатление, что они заранее сговорились. Но зачем?

– Так, так. Все, что ты говоришь, крайне интересно, однако в твой рассказ закралась одна неточность, вот и доктор не даст соврать… – начальник сыскной указал на Викентьева, тот кивнул в знак согласия.

– Какая неточность?

– Новоароновского задушили не так, как ты нам рассказал…

– А как? – Николай смотрел на Фому Фомича оторопевшим взглядом, потом перевел его на доктора. – Откуда вы это можете знать?

– Доктор рассказал, мы его, собственно, за этим и пригласили. Задушили приказчика веревкой, а не руками. На шее остались следы, понимаешь? Может быть, ты просто не разобрал, чем его душили, дело-то небось в темноте происходило?

– Да, да! – вскинул голову Николай. – Вы правы, это все было в темноте, а там как разглядишь, чем он его душил, руками или веревкой…

– Ну а дворника кто убил?

– Ко… конюх, – тихо и с большой неохотой – видно, понимал, что говорит абсолютную чушь, промямлил Николай.

– Зачем? – рассмеялся фон Шпинне, а вместе с ним и Кочкин. Доктор оставался серьезным, он не понимал причин веселья.

– Так ведь у них с Руфиной тоже шашни начались…

– У Руфины Яковлевны с дворником?

– Да! – коротко кивнул Николай и неприятно, маслено улыбнулся. – Она ведь такая, ни одни портки не пропускает!

– Удивительная женщина, – проговорил начальник сыскной, но интонация его голоса была неодобрительный, – просто Мессалина какая-то…

– Кто? – вытянул шею Николай.

– Сейчас не об этом. Итак, ты утверждаешь, что Новоароновского и дворника убил конюх Леонтий?

– Да, да! – яростно закивал Протасов. – Оно хоть и нехорошо человека полиции выдавать, да что делать…

– А почему нехорошо? – спросил фон Шпинне, обменявшись взглядами с Кочкиным и доктором.

– Так в народе повелось – нехорошо, и все! А почему, про это никто не говорит.

– Но ладно, вернемся к убийствам. Значит, их совершил конюх. А скажи мне, Николай, кто убил дядю Евсея?

– Так это… – Протасов широко открыл глаза и выставил подбородок, – обезьяна. Ведь следы там везде, в комнате его, обезьяньи…

– А вот доктор утверждает – дядю Евсея убил тот же человек, что Новоароновского и дворника. А если это так, то выходит, старика убил конюх Леонтий! Как ты думаешь, он мог убить дядю Евсея?

– Мог, он кого хочешь убить мог, и дядю Евсея тоже…

– Непонятно, правда, зачем ему это? Ладно Новоароновский или дворник, – начальник сыскной кивнул в сторону лежащих на полу и прикрытых рогожей тел, – но зачем ему понадобилось убивать старика Евсея?

– Из-за Руфины! – выпалил Николай.

– Как из-за Руфины? – Начальник встал и снова сел.

– У нее с дядей Евсеем тоже что-то было!

– У Руфины и дяди Евсея? – громко переспросил фон Шпинне и снова рассмеялся. На этот раз вместе с ним смеялся не только Кочкин, но и доктор. Но Николай продолжал настаивать:

– Да, бегала она к нему по ночам, мы про это все знали, вы хоть кого спросите! Руфинка, она такая, она и бате покойному проходу не давала. Поговаривали, я, правда, сам не видел, что она к нему ночью в спальню пришла, а он ее попер, да так, что она потом неделю из своей комнаты носу не казала…

Фома Фомич слушал Протасова, кивал и смеялся.

– Получается, – выдохнул он, – во всем виноват конюх?

– Конюх, он и обезьяну завел, и к отцу в кабинет ее пустил…

– А он что же, мог ночью в хозяйский дом входить? У него были ключи?

– Нет, не было, да там ключом не открыть, там засов, его Руфина пускала. Как все лягут спать, она ему и открывала…

– Выходит, в доме был еще один человек, а мы про это только узнали!

– Ну, мы это, не хотели под монастырь подводить, вот и молчали! – понуро ответил Николай.

– Ладно, – все еще продолжая улыбаться, махнул рукой фон Шпинне, – с этим понятно. Меня другое настораживает, почему вы с братьями решили от трупов избавиться, почему это не сделал сам конюх? Или он ничего про трупы не знает?

– Как же не знает? Ведь это он их, того, порешил…

– Раз он, то почему вы ехали их прятать?

– Так мы не мертвяков ехали хоронить…

– А куда вы ехали?

– Покататься по свежему воздуху…

– А почему на телеге? Ведь у вас для этой цели есть отличный экипаж – берлин. Открытый, рессорный, не то что телега, в берлине ехать куда приятнее…

– Да как-то не додумались, в спешке все проходило.

– А куда это вы так спешили?

– Покататься, свежим воздухом подышать… – Николай нес полную нелепицу, понимал это, но продолжал гнуть свою линию. Упрямством он напомнил Фоме Фомичу покойного Савву Афиногеновича, тот так же упирался до последнего.

– Вы задыхались, раз вам срочно свежий воздух понадобился?

Николай пропустил вопрос фон Шпинне мимо ушей, заговорил про телегу:

– Что первое в конюшне стояло, то и взяли…

– А как так получилось, что в телеге трупы оказались, да еще и лопаты?

– Сам не знаю, я ведь тоже ужаснулся, когда вы свертки открыли. Вот, думаю, влипли мы с Никиткой и Андросом!

– Да, вы действительно влипли с Никиткой и Андросом, да так, что по самую макушку. Теперь как доказать, что вы ничего не знали про тела и просто поехали глухой темной ночью на телеге воздухом подышать? Как это вначале следователю, а потом и судье доказать?

– А какому следователю? – неожиданно спросил Николай.

– Да какая разница, – отмахнулся фон Шпинне и тут же настороженно посмотрел на Протасова: – Ну, например, Алтуфьеву.

– Этот человек хороший, он нас поймет и слово за нас замолвит перед судьей.

– А если это будет не Алтуфьев, а кто-то другой?

– Но ведь Яков Семенович расследует наше дело!

– Да поговаривают, что у Алтуфьева неприятности по службе… – начальник сыскной понизил голос.

– Какие неприятности? – шепотом спросил Николай.

– А такие, будто бы стало его начальству известно, что берет он взятки, поймали его даже за этим делом…

– Беда!

– Да, беда, но мы отвлеклись. Итак, как же нам теперь доказать вашу с братьями невиновность?

– И как?

– Давай, Коля, думать, – проговорил фон Шпинне мягко, – может, что и придумаем. Только ты мне помогай, если я что спрашиваю, ты не тяни – отвечай! И не ври, лучше правду сказать, на вранье далеко не уедешь! Ну, готов мне помочь? – Начальник сыскной откинулся на спинку стула, потер правой рукой затылок и прикрыл глаза. Наблюдал за сложной игрой теней на лице Протасова. – Ну так что – поможешь?

– Помогу!

– Хорошо! Ты, Коля, пока иди, посиди в чулане, подумай, как мы с тобой от злых следователей спасаться будем, а я с другими поговорю…

– А вы нас спасете? – спросил с прищуром, точно деньги платил за товар, но оставались еще сомнения в его качестве.

– Какой разговор, конечно, – фон Шпинне округлил глаза, – спасу от пожизненной каторги! Да ты не думай об этом, Коля, не думай, ты мне верь!

После того как увели Николая, начальник сыскной, глядя на доктора, спросил:

– Вы, Николай Петрович, побудете здесь одни, нам с господином Кочкиным надобно отлучиться, вас не смущают трупы? А то, может быть, домой?

– Нет, нет, я еще посижу, а трупы… – он тихо рассмеялся, давая тем самым понять, что доктора к мертвецам – люди привычные, – вы идите, идите…

Начальник сыскной увлек за собой чиновника особых поручений, они вышли в переднюю, а затем на крыльцо. Вольно стоящий там стражник вытянулся смирно. Фома Фомич вяло махнул рукой и велел прогуляться по двору:

– Когда мы уйдем, снова заступишь на пост, – сказал участливым голосом.

– Слушаюсь! – рявкнул хожалый и направился через двор к воротам.

– Ну, – повернулся начальник к Меркурию, – что там осмотр Семенова, есть какие-нибудь странности?

– Странности есть!

– Говори!

– Его после смерти обыскали, все карманы вывернуты наизнанку, да и сапоги, похоже, тоже снимали…

– Значит, не стоит спрашивать, нашел ты что-нибудь, глупо, да?

– Да! Там все пусто.

– Ну и о чем, по твоему мнению, говорят эти вывернутые карманы?

– Кто-то что-то искал, – ответил, ни секунды не задумываясь, Кочкин.

– Верно, кто-то что-то искал, – согласился с чиновником особых поручений фон Шпинне, – вопрос: нашел ли? Но сейчас он не главный…

– А какой главный?

– За что убили Семенова.

– Вы хотели сказать – кто убил Семенова!

– Нет. Главный вопрос для нас на данный момент: за что?

– За то, что он из полиции…

– Нет, за это не убивают, причина была другая. Семенов, скорее всего, что-то узнал или что-то нашел… – Начальник сыскной задумался, провел ладонью по лицу, – да, именно что-то нашел, об этом и говорят вывернутые карманы. Узнаем, что он нашел, поймем, за что его убили, а когда поймем, за что убили, будем знать, и кто убил. Такая вот цепочка. Поэтому нам нужно будет узнать, а чем он, собственно, занимался в доме, что ему поручали, какие работы, ну, помимо натирания полов. И таким образом мы проследим его перемещение по дому. Он был парень ловкий и неглупый, возможно, то, что нашел, он где-то спрятал, но где? Очень много работы.

– Нужно будет осмотреть его комнату, ведь где-то он у них тут жил, возможно, там? – предположил Кочкин, но на лице его отразилось сомнение. Он говорил и сам понимал, что убийца, скорее всего, после проверки карманов осмотрел комнату агента.

– Вряд ли мы там что-то найдем, – с таким же сомнением в голосе проговорил Фома Фомич, – однако осмотреть комнату стоит, хотя бы затем, чтобы понять, искали там что-либо или нет. Что же он нашел, что? Какая-то страшная для убийцы улика – разоблачающая, в противном случае он не пошел бы на убийство. Возникает еще один вопрос, откуда убийца узнал о находке Семенова?

– Возможно, проследил за ним, – предположил Кочкин.

– А зачем? Нет! Скорее всего, Семенов сам рассказал о своей находке.

– Зачем? – удивился Меркурий.

– Этот вопрос тоже без ответа. Зачем? Хотя, может, все было и не так, я всего лишь предполагаю, так сказать, мысли вслух. Рассуждая о том, что могло случиться, нам нужно не выпускать из виду тот факт, что Семенов был опытным агентом, – начальник сыскной огорчительно развел руками, – вот сейчас говорю – был опытным агентом, а сам не могу поверить в это «был», все-таки тяжело терять людей… Ну да ладно, это все лирика, она нам вряд ли поможет. Семенов был опытным агентом, хитрым, осторожным, его вот просто голыми руками не взять. Может быть, опоили чем-то… Мы сейчас будем беседовать с Руфиной Яковлевной, нужно, как бы между прочим, расспросить ее о Семенове.

Когда жандармы уводили Николая Протасова, начальник сыскной распорядился доставить в гостиную, превратившуюся на время в «пыточную», Руфину Яковлевну.

– Это та, что свела с ума всех мужчин? – спросил доктор и подобрался, точно ожидал: приведут сейчас нечто, перед чем он тоже устоять не сможет.

– Да! – рассеянно кивнул начальник сыскной и чуть погодя добавил: – Чаровница протасовского дома! Вы только в глаза ей не смотрите, и все будет хорошо!

– А почему ей нельзя смотреть в глаза? – Лицо доктора было серьезным, казалось, он не видел в словах фон Шпинне никакой иронии.

– Вы слышали о Медузе горгоне?

– Конечно! Я думаю, о ней слышал всякий человек… – точно оправдываясь, ответил Викентьев.

– Тут вы сильно преувеличиваете. Вот, к примеру, Руфина Яковлевна, которую сейчас приведут, наверняка ничего не слышала, даже несмотря на то, что я сравнил ее с этим чудовищем. А почему нельзя смотреть в глаза? Ну вы, конечно же, не окаменеете, но кто знает, нырнете в этот космос, а оттуда возврата нет…

– Вы меня разыгрываете, да? – натянуто улыбнулся доктор и принялся хрустеть пальцами. Так было всякий раз, когда он нервничал. Фон Шпинне давно это заприметил.

– Что значит, я вас разыгрываю? Посмотрите вот туда! – Он указал в угол комнаты. – Два трупа, два! – поднял указательный и средний пальцы правой руки. – И все это из-за нее, из-за Руфины Яковлевны. Кто знает, может, вы ей понравитесь? А конюха мы еще не поймали…

– Да будет вам, Фома Фомич, страх на меня нагонять! – отмахнулся доктор и демонстративно сел к начальнику сыскной боком.

– Ну, не пропало еще желание посмотреть на Мессалину и Медузу горгону в одном лице?

– Конечно, нет, вы меня сильно заинтриговали!

Только Викентьев это проговорил, в дверь постучали.

Когда жандарм, слегка подталкивая в спину, ввел в комнату Руфину Яковлевну, начальник сыскной услышал, как доктор издал вздох облегчения. Фон Шпинне посмотрел на Викентьева, сощурив левый глаз, и улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз…

– Объясните мне, что здесь происходит? – с порога заявила хриплым голосом приживалка.

– Охотно, – кивнул Фома Фомич. – Я, собственно, для этого вас и позвал, чтобы объяснить, что здесь происходит. Но прежде чем мы продолжим, прошу вас, присядьте вот на этот стул.

– Что-то стоит он неудобно! – Руфина Яковлевна, бросив быстрый взгляд на завернутые в рогожу трупы, подобрала платье и села. Три пары мужских глаз уставились на нее. Фон Шпинне смотрел весело, Кочкин, подперев голову руками, равнодушно, а доктор Викентьев недоумевающе. В его светло-голубых глазах застрял немой вопрос: «Ну что же в ней особенного?» И действительно, на Викентьева смотрела худая особа неопределенного возраста, с угловатым лицом, в глухом платье темно-коричневого, сиротского цвета.

– Ну, давайте знакомиться, – первым нарушил невольно установившуюся тишину начальник сыскной, – меня вы уже знаете, да и я вас… Это вот – доктор Викентьев, а это – чиновник особых поручений Кочкин. Теперь о том, что происходит… Вы разве ничего не слышали?

– Что я должна была слышать? – сложила свои бледные губы трубочкой приживалка. Ее взгляд, до того рассеянный, приобрел осмысленность. Она осмотрела присутствующих. По Кочкину только чиркнула глазами, быстро и равнодушно, он ей был неинтересен. На фон Шпинне тоже смотрела недолго, его она побаивалась. А вот доктор, красавец доктор в белоснежном пластроне, этот привлек ее внимание. Она уставилась на Викентьева ленивым, точно итальянский полдень, взглядом. – Что я должна была слышать?

– То, что происходит в доме, где вы живете! – сказал начальник сыскной.

– Нет, я ничего, ну вот ничегошеньки не слышала! – Она медленно перевела взгляд на фон Шпинне и молитвенно сложила руки на груди. – Вот и доктор может подтвердить!

– Я? – выпрямился Викентьев и забегал широко открытыми непонимающими глазами, он оторопел. – Фома Фомич, я вижу эту женщину впервые!

– Да оставьте, Николай Петрович, вы думаете, я этого не знаю… – полковник вдруг замолчал и пристально посмотрел на доктора. – А может, вы с ней тайно встречались?

Кочкин едва слышно хихикнул.

– Я? Нет…

– Шучу, не берите в голову, а ее не слушайте, она еще и не такое скажет, – проговорил, не сводя глаз с приживалки, начальник сыскной. – Руфина Яковлевна, из ваших слов я понял, вы ничего не знаете.

– Ага!

– Ну что же, тогда мне придется вам все рассказать! В доме, где вы живете, мы нашли два трупа…

– Савва Афиногенович и дядя Евсей? Ну про это я знаю…

– Нет, уважаемая Руфина Яковлевна, с ними будет четыре трупа, и их уже похоронили. А те, что мы еще нашли, сейчас находятся в доме…

– Где в доме? – На лице Мессалины отобразился испуг.

– Да у вас за спиной. Вы когда садились, то видели…

– Это мертвые? – Приживалка подняла руки и выгнулась, стараясь не опираться на спинку стула.

– Да, это мертвые. Ой, нет, один, кажется, шевелится! – Начальник сыскной сделал испуганные глаза и дрожащей рукой указал приживалке за спину. Та, издав дикий вопль, сорвалась с места и уселась доктору на колени. Викентьев попытался ее столкнуть, но не тут-то было. Руфина Яковлевна обхватила его обеими руками за шею так, что у того побагровело лицо.

– Мне показалось. Никто не шевелится, оставьте Николая Петровича и вернитесь на свое место! – строго произнес начальник сыскной.

– Я туда не сяду! – все еще крепко прижимаясь к доктору, прокричала женщина.

– Хорошо, вы садитесь на место доктора, а он сядет на ваше…

– А можно я здесь буду сидеть? – устроившись на коленях Викентьева, Руфина Яковлевна разрешение почему-то спрашивала у фон Шпинне.

– Нет! – громко закричал доктор и все же столкнул приживалку. После быстро пересел на свободный стул. Женщина, пожав плечами, уселась на место Викентьева.

Какое-то время все смотрели на доктора, на его красное от смущения лицо, на то, как ему неловко. Но надо было продолжать допрос, и фон Шпинне громко хлопнул себя по коленям.

– Ну, все! Руфина Яковлевна, возвращаемся к нашей беседе. Итак, вы ничего не знаете, в том числе кому принадлежат эти трупы! Верно?

– Верно! – кивнула приживалка и покосилась на Викентьева. – Да и откуда мне знать, вон и доктор скажет…

– Прекратите впутывать стороннего человека, – прикрикнул Фома Фомич. – Это уже не смешно. А то мне придется отложить наш разговор, и закончим мы его в другом месте!

– У вас дома?

– В съезжей!

– А за что меня в съезжую?

– За нежелание и сознательное введение следствия в заблуждение… – начальник сыскной задумался. – Много вам, конечно, не дадут, год или два каторжных работ…

– Хорошо, спрашивайте!

– Я хочу показать вам один из трупов для опознания…

– Нет, я смотреть не буду, потом не усну… – взгляд у Руфины Яковлевны был как у загнанной овцы, да и голос походил на блеяние.

– А вам все равно спать сегодня не придется, так что смотрите!

– А он нестрашный?

– Да что вы, конечно же, нестрашный, очень хороший, я бы даже сказал, качественный труп. Вот и доктор не даст соврать, верно, доктор?

– Да! – кивнул Викентьев, ему неприятно было оказываемое внимание, он уже был не рад, что остался.

– Ладно, посмотрю, – согласилась, брезгливо кривя губы, приживалка, – только можно издали, не хочу подходить, а то вдруг…

Начальник сыскной, было видно по лицу, устал слушать эту женщину. Он обернулся к Кочкину и, ничего не сказав, только двинул бровями. Чиновнику особых поручений этого было достаточно, он все понял. Встал, подошел к приживалке очень близко, так, что их колени едва не соприкасались. Молчал. Не зная, чего ждать, Руфина Яковлевна, вжавшись в спинку стула, смотрела ему в живот. Кочкин медленно наклонился к ее уху и, набрав в легкие побольше воздуха, прокричал:

– Дура! Ты что, мозгами своими канареечными не понимаешь, с кем говоришь, кто перед тобой сидит? Да мы тебя сейчас догола разденем и на этот труп сверху положим, коль по-хорошему не хочешь! Ты думаешь, с тобой тут шутки шутят?

От этого дикого, почти сатанинского крика всем сделалось дурно, даже начальнику сыскной. А что говорить о приживалке, лицо которой сжалось в сморчок.

– Я погляжу, погляжу… – торопливо выговаривая слова, кивала Руфина Яковлевна, острый подбородок дрожал, губы скорбно растянулись. – Только вы, я вас прошу, больше не кричите…

Она поднялась и, вздрагивая, подошла к трупам. Кочкин откинул рогожу, закрывавшую лицо Новоароновского.

– Вы узнаете этого человека? – спросил подошедший сзади фон Шпинне. Плечи женщины вздрогнули, она кивнула.

– Что значит ваш кивок?

– Я узнаю этого человека, – промямлила Руфина Яковлевна.

– Вы знаете, как его зовут?

– Да, это Евно Абрамович Новоароновский…

– Кто он, чем занимался?

– Бывший приказчик, потом его поставили управляющим ситцевой мануфактурой…

– У вас какие были с ним отношения?

– Никаких, а почему вы спрашиваете? – Приживалка медленно, точно опасалась чего-то, повернулась к начальнику сыскной. Глаза подозрительно щурились.

– Ходят слухи, что вы были любовниками!

– Враки все…

– Зачем же вы приходили в его дом ночью… – фон Шпинне назвал число и месяц.

– А вы откуда знаете?

– Сейчас речь не об этом, а о том, приходили вы к Новоароновскому или не приходили?

– Приходила, – кивнула Руфина Яковлевна и посмотрела на Фому Фомича со злой отчаянностью, точно ей было уже на все плевать. – Чего уж тут скрывать, приходила!

– Зачем?

– Ну как зачем? – Приживалка вернулась на свое место. – Затем, что правду люди говорят, было у нас с ним, было…

– То есть вы состояли с Евно Абрамовичем Новоароновским, – начальник сыскной кивнул в сторону трупа, – в любовной связи?

– Да! – изображая мучения, ответила Руфина.

– С этим разобрались. Меркурий Фролыч, закройте лицо покойника. А теперь, Руфина Яковлевна, скажите, знаете ли вы здешнего конюха?

– Леонтия? – Лицо приживалки окаменело.

– Да!

– Знаю, его все знают!

– А вы его знаете, потому что все знают, или у вас были какие-то отношения с ним?

– Какие еще отношения? – угрюмо глядя на фон Шпинне, спросила приживалка.

– Состояли ли вы с конюхом в любовной связи?

– Вы и про это знаете?

– Так уж получилось…

– Что тогда говорить, коль вы и так знаете.

– Так вы были с конюхом Леонтием в любовной связи?

– Были! – дернула головой Руфина.

– Признаете?

– Признаю!

– У вас был роман и с конюхом, и с Новоароновским?

– Да!

– Как вы думаете, кто убил Евно Абрамовича?

– Мне откуда знать?

– Может, к этому приложил руку ваш другой любовник – Леонтий?

– А зачем ему убивать, ведь он ничего не знал! – уверенно сказал приживалка.

– Другие знали, а он нет? Вам не кажется это маловероятным?

– Может, и убил, – со вздохом проговорила Руфина, – а может, и нет. Я зря на человека не стану наговаривать…

– И еще один вопрос, – начальник сыскной замялся, но долг требовал спросить и это, – вам нравился дядя Евсей?

– Дед этот, да вы что! Это кто же вам сказал такое, Колька небось? Это он все ходил, сватал меня за Евсея. Нет, с дедом у меня ничего не было!

– А может, было, да вы просто запамятовали? Такое случается…

– Я, может, и легкомысленная, но не до такой же степени, чтобы с дедом… Нет, ничего у меня с ним не было и не могло быть!

После слов приживалки о возможной легкомысленности Викентьев не сдержался и громко хмыкнул. Руфина одарила доктора презрительным взглядом. Не обращая на все это внимания, начальник сыскной продолжил:

– Теперь вам нужно взглянуть на второй труп.

Без капризов, оговорок и прочего кокетства приживалка встала и пошла смотреть.

– Вы знаете этого человека?

– Да, наш новый работник, Макар, кажется, его звали. Сначала дворником работал, а потом его в дом за расторопность забрали…

– У вас с ним были какие-нибудь отношения?

– Это что же теперь, если я с двумя, то меня будут подозревать со всеми? – слабо возмутилась Руфина.

– К сожалению, так устроены люди, им нужен только повод. Вас будут подозревать и в связях со всеми мужчинами, и в том, что вы – убийца.

– Я никого не убивала!

– Все так говорят! А копни поглубже, начни в пальцы гвозди забивать, сознаются: и того я убил, и того, и даже того… Так ведь он еще жив… Жив? Ну, так я собирался его убить – замышлял. Вот как бывает! А что вы скажете, Руфина Яковлевна, когда к нашим заплечным мастерам попадете, я и не знаю. Может, тоже на себя все возьмете…

– Да ведь пытки запрещены!

– Кто вам сказал?

– Ну, слыхала… А разве это не так?

– Должен вас разочаровать, не так! Пытки, конечно же, запрещены, но это на бумаге, а на самом деле они процветают. Придумывают все новые и новые способы. Сейчас, например, пытают электричеством…

– Спаси и сохрани! – перекрестилась Руфина Яковлевна.

– Да, да! – кивнул начальник сыскной. – Электричеством, но, правда, это не у нас, у нас все проще… Значит, вы говорите, не знаете, кто убил этих двоих?

– Да откуда мне знать, кто убил дворника?

– Кстати, о дворнике, почему вы так его называете? Ведь насколько мне известно, он последнее время двор не мел?

– Не мел, его в дом взяли, а дворником называли по привычке…

– Так чем он занимался в доме? – Начальник сыскной спросил приживалку как бы между прочим, ничем не показывая, что ему это очень интересно.

– Да чем придется, полы вот натирал, посылали его…

– Куда?

– Да куда, в лавку ходил, на мануфактуры бегал, принеси, подай. – Руфина Яковлевна замолчала, водила глазами из стороны в сторону, вспоминала. – Да вот еще, он в комнате дяди Евсея уборку провел, туда, когда старик жив был, не особо охотники прибираться находились, а после его смерти и вовсе прислуга заартачилась. А тут новый работник, вот его туда и послали, чтобы он все там сгреб, вынес и сжег…

Начальник сыскной бросил быстрый взгляд на Кочкина, тот сидел отрешенный и, казалось, даже не слышал, что сказала приживалка.

– Шут с ним, с дворником, – чтобы не вызывать подозрения у Руфины Яковлевны, полковник быстро переключился на другую тему, – меня интересует, кто убил Новоароновского? Кто убил этого безвредного человека, который и мухи за всю свою короткую жизнь не обидел…

– Да уж и не обидел… – негромко сказала приживалка.

– Вы не согласны? Почему?

– Да потому что я его хорошо знала, и мне лучше, чем кому-либо, известно, на что он был способен!

– А что вас привлекло в Новоароновском?

– Вы этого не поймете!

– Почему? – Начальник сыскной обиженно посмотрел на приживалку.

– Потому что вы – мужчина, а я – женщина, и мне порой может нравиться совсем не то, что вам!

– Дело вкуса, значит! Но тем не менее, Руфина Яковлевна, ответьте, что послужило побудительной причиной вашего знакомства?

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Что вас подтолкнуло или заставило познакомиться с Новоароновским?

– Да так вышло, и все…

– Кто сделал первый шаг?

– Он, конечно!

– И вы согласились?

– Не сразу…

– Значит, вы подумали, прежде чем дать ему ответ?

– Подумала, а я что, уже и подумать не могу?

– Можете, – начальник сыскной сделал жест, пытаясь ее успокоить. – А что он вам предложил, ведь не пойти же с ним под венец?

– А может, и предложил… – глядя в сторону, ответила приживалка.

– Вы серьезно? Евно Абрамович Новоароновский предложил вам выйти за него замуж? – Фон Шпинне смотрел на Руфину с любопытством и в то же время с недоверием.

– Да, предложил! – с вызовом мотнула головой женщина. – А я, по-вашему, не имею права на счастье?

– Все имеют право на счастье, но не всем оно по карману!

– Вот и вы тоже про деньги. Новоароновский только про них и говорил…

– Да я, собственно, и не про деньги вовсе, но ваши слова меня заинтересовали. Так о чем постоянно говорил Новоароновский?

– Хвастался: «Скоро я так разбогатею, что все мне позавидуют. И уж тогда не буду гнуть спину на Протасовых!»

– Вот как! Разбогатеет?

– Да!

– И вы не пытались расспросить, как он собирается разбогатеть? – Фон Шпинне говорил спокойно, без нажима, однако блеск в глазах выдавал его крайнюю заинтересованность.

– Пыталась, – дернула плечами приживалка, – я однажды аж напоила его…

– Ну и…

– Молчок… Вот про все болтал, даже про такое, о чем и думать-то стыдно, а про то, как собирается разбогатеть, ни слова…

– Странно, очень странно, – начальник сыскной встал и прошелся по комнате. – Доктор, вы еще не устали слушать всякие глупости? – посмотрел он на Викентьева.

– Нет, нет, – встрепенулся местный эскулап, – напротив, мне очень и очень интересно.

Руфина Яковлевна фыркнула, тем самым выражая неприятие к человеку, который поступил не по-джентльменски и столкнул ее с колен. Но на доктора это фырканье, похоже, не произвело должного впечатления, он даже не взглянул на приживалку.

Кочкин все это время тихо сидел у стола и, подперев голову, устало наблюдал за происходящим.

– Стало быть, – фон Шпинне вернулся на свое место, – вы вступили с Новоароновским в связь, потому что он предложил вам выйти замуж?

– Ну, не только…

– А я знаю еще о том, что и конюх Леонтий звал вас под венец. Это правда?

– Правда, но я отказала…

– Почему?

– Сами подумайте, жить с конюхом! Вы, верно, никогда к нему близко не подходили, а я подходила… И могу сказать, что конский пот – это дело невозможное. А Леонтий им весь пропах, насквозь! Чтобы у меня в доме как на конюшне было? Нет уж, увольте! Евно Абрамович, хоть в сравнении с Леонтием уступает, но работа у него чистая, и это еще когда приказчиком служил. А когда его управляющим сделали, так он и вовсе стал духами мазаться. Говорил, что сейчас он – начальство, ему положено, – приживалка замолчала и опустила глаза.

– Получается, у одного вашего любовника – Леонтия был мотив убить другого любовника – Новоароновского!

– Про это я ничего не знаю! – сказала тихо, даже как-то покорно.

– Совсем недавно вы говорили, что Леонтий не знал о вашей связи с Евно Абрамовичем.

– Может, он просто притворялся, что ничего не знает. Он мрачный, по глазам ничего не скажешь! Смотришь на него – и ничего подозрительного, а в душе он, может, затевает чего.

– Значит, вы все-таки подозреваете Леонтия?

– Раньше я его не подозревала…

– Когда раньше? – Фон Шпинне чуть подался вперед.

– Вчера, позавчера…

– Так, так. А в чем?

– Как в чем? В убийстве Евно Абрамовича!

Начальник сыскной и Кочкин переглянулись. Доктор тоже завертел головой, хоть и не понял значения этого переглядывания.

– Постойте, постойте, так вы знали, что Новоароновский убит? Вы знали и все это время разыгрывали перед нами полную неосведомленность?

– Ну… – забегала, заметалась глазами приживалка. Она поняла, что проговорилась и теперь нужно признаваться. – Знала!

– Откуда вам стало известно?

– Да уж и не припомню, от кого. Кто-то вбежал в столовую, да как закричит: «Новоароновского убили!»

– Его убили здесь, в доме?

– Ну да! – кивнула Руфина.

– Когда это произошло?

– Три, а может, и четыре дня назад, точно не скажу, у меня календаря нету!

– И где же все это время находился труп?

– В подвале под домом…

– Кто его туда перенес?

– Николай с Никитой и Андросом!

– Это точно?

– Точно! А кто его, по-вашему, таскать должен, я? Прислугу звать не стали, чтобы, значит, меньше глаз…

– А о том, что дворник убит, вы знали?

– Нет, про дворника ничего не знала. Вы мне сказали, вернее, показали, – она махнула рукой назад.

– И никто вам ничего про дворника не говорил?

– Никто. Вот как на духу, как на исповеди отвечаю – никто ничего не говорил! – Она встала и размашисто перекрестилась.

– А вы знали, что сегодня ночью Николай с братьями Никитой и Андросом собираются вывезти труп Новоароновского?

– Знала, про это мы все вместе говорили за столом…

– А прислуга?

– А что прислуга? Ее выставили…

– Когда состоялся этот разговор после того, как приходил следователь Алтуфьев?

– Да, – кивнула приживалка. – А вы откуда знаете, что он к нам приходил?

– Да вот знаем! Случайно встретили, когда он сюда шел… Итак, после того как к вам пришел следователь, вы собрались в столовой и решили ночью вывезти труп. Речь ведь шла об одном трупе или о двух?

– Об одном!

– Так, – начальник сыскной встал, – спасибо за ответы. Теперь вас проводят в комнату, которую вам покидать пока не следует.

– А если я захочу в туалет?

– Воспользуйтесь горшком! – дал совет начальник сыскной и, как бы ставя точку в разговоре, повернулся к Кочкину. – Эту к себе, а мне сюда Сергея!

Привели Сергея.

– Ну здравствуйте, Сергей Саввич! Как себя чувствуете, наверное, спать хочется? – начал фон Шпинне бодро. Широко улыбаясь, взял Протасова-младшего под локоток и подвел к стулу.

– Да какой уж там сон, когда такое происходит, – усаживаясь, проговорил гимназист.

– А что происходит? – сделал непонимающее лицо начальник сыскной и вопросительно посмотрел вначале на Кочкина с Викентьевым, может быть, они знают, а уже потом на Сергея.

– Ну, полиция и прочее…

– Вы знаете, почему мы здесь?

– Нет!

– В доме обнаружены два трупа…

– Отца и дяди Евсея?

– Нет! – мотнул головой Фома Фомич, про себя улыбаясь над схожестью слов обитателей этого дома. – Другие трупы! А вон, взгляните, они лежат как раз за вашей спиной!

– За спиной?

– Да! – улыбнулся Фома Фомич, но на этот раз его улыбка была другой – холодной. – А где же им быть? Трупы, поверьте моему большому опыту, всегда за спиной, некоторые лежат, а некоторые ходят… – лишь только фон Шпинне сказал «ходят», Сергей быстро обернулся.

– Это? – спросил он тихо, точно на полу лежали не мертвецы, а спящие люди, и показал пальцем на два прикрытых рогожей тела.

– Да! – ответил полковник и снова неприятно улыбнулся. – Вы взгляните, а господин Кочкин вам поможет… – начальник сыскной сделал знак Меркурию, и тот откинул рогожу. – Ну что, вы узнаете этого человека? – спросил фон Шпинне после того, как Сергей посмотрел на труп Новоароновского.

– Узнаю! – медленно садясь на стул, ответил юноша.

– И кто это?

– Евно Абрамович Новоароновский, управляющей нашей ситцевой мануфактурой.

– Вот как, управляющий! А почему его труп находился в вашем доме?

– Я не знаю!

«Уверенно врет, поднатаскался за время, которое минуло со дня смерти отца…» – подумал Фома Фомич и вслух спросил:

– И вы ничего не слышали о том, что Новоароновского убили?

– Ничего!

– Вы знаете, что к вам сегодня, хотя нет, уже, получается, вчера, приходил следователь Алтуфьев?

– Да, я знаю. А что?

– Зачем он приходил?

– Ну, это вы у Николая спросите, я со следователем не веду бесед…

– Конечно, спросим, как же нам раньше-то в голову не пришло… А часто Алтуфьев к вам приходил?

– Бывало, время от времени. Один или два раза даже обедать оставался…

– И всякий раз говорил только с Николаем?

– Да! Во время обеда и со мной: «Как дела, гимназист, кем быть хочешь, как учишься?» Но со мной что разговаривать? У нас сейчас Николай главный, он все дела ведет, у него все деньги…

– У Николая все деньги? – удивился фон Шпинне.

– Да! – ответил Сергей и почему-то захлопал глазами.

– А при чем здесь деньги и следователь Алтуфьев, можете пояснить?

– Ни при чем…

– Но ведь вы сказали, следователь всегда говорил только с Николаем. А после моего вопроса о беседе Алтуфьева с вами вы удивились и сказали, что зачем он будет говорить с вами, если все деньги теперь у Николая. Так?

– Ну, так!

– Вот я вас и спрашиваю, при чем здесь деньги? Или между вашим старшим братом и следователем Алтуфьевым есть какие-то денежные отношения? Может быть, кто-то кому-то должен?

– Я про это ничего не знаю, а так сказал, потому что Николай у нас сейчас главный, и у главного всегда деньги, вот и все!

– Значит, вы не знаете, о чем говорили следователь с Николаем?

– Нет, меня в эти беседы не посвящают – молод еще! – Гимназист сказал с обидой в голосе.

– Следователь обычно разговаривал только с Николаем, или они еще кого-то приглашали?

– Никиту звали, он у нас теперь правая рука Николая.

– А Андроса звали?

– Нет! – отрицательно мотнул головой гимназист и даже удивился.

– В последний визит Алтуфьева Никита присутствовал при разговоре?

– Не знаю, меня дома не было… Вы у Николая спросите…

– Да спросим, конечно, спросим, – кивнул фон Шпинне. – Когда следователь ушел, вы все, насколько мне известно, сели за стол?

– Да, обед накрыли!

– О чем вы говорили за обедом?

– Ни о чем, пообедали, да и разошлись…

– Возможно, вы ушли, а кто-то остался за столом?

– Нет, только прислуга грязную посуду убирала…

– Вы так говорите, будто заглядывали в столовую уже после того, как все разошлись…

– Заглядывал!

– Зачем? – непонимающе улыбнулся фон Шпинне и перевел взгляд с Сергея на доктора. Тот сидел с серьезным выражением лица и внимательно слушал беседу.

– Просто заглянул, вот и все! – пожал плечами гимназист.

– Может, вы кого-то искали, Николая или Никиту?

– А зачем мне их искать, они сидели в отцовском кабинете, говорили о чем-то…

– О чем, вы, конечно, не знаете?

– Нет!

– Сергей, а что Андрос, он разве не принимал участия в беседах со старшими братьями?

– Да он спустится со своего чердака, поест и снова туда забирается – художник! От него порой просто слова не услышишь. А чтобы он с кем-то разговаривал…

Начальник сыскной понимающе закивал и задумался. Вот ведь как бывает, говорят, художник, что-то там рисует, а что рисует? Ведь Фоме Фомичу даже в голову не приходило поинтересоваться, посмотреть на эти картины. Нужно будет исправить это упущение. Может быть, это какой-нибудь новый Шишкин творит в безвестности на чердаке.

– Сергей, а труп Новоароновского вы видите впервые?

– Да!

– В доме не было никакого шума? Никто не бегал, не кричал: «Управляющего убили!»?

– Нет, я не слышал…

– Как вы думаете, если вы, конечно, об этом думали, кто мог убить управляющего вашей ситцевой мануфактурой?

– Не знаю!

– А вот по вашему дому ходят слухи, будто бы это дело рук конюха Леонтия. Как вы к этому относитесь?

– Это что же, из-за Руфины?

– Получается, так.

– Даже не думал об этом…

– Вам было известно о связи вашей приживалки с Новоароновским?

– Об этом все знали, не только я. Руфина ходила по дому и хвасталась, что выходит замуж за управляющего!

– У вас ведь не один управляющий. Почему вы решили, что это непременно должен быть Евно Абрамович?

– Она фамилию называла.

– А что на это говорил сам Новоароновский, он с этим соглашался или же, напротив, отрицал?

– Соглашался, я слышал!

– Ну, а как вел себя кучер?

– Кучер?

– Оговорился, прошу прощения, как вел себя конюх Леонтий?

– Злился и… – Сергей понизил голос и подался вперед, – грозился убить еврея!

– А каким способом конюх грозился его убить: зарезать, застрелить…

– Говорил, убьет, вот и все.

– Говорил, убьет, и все, – Фома Фомич повторил, как часто делал на допросах, последнюю фразу допрашиваемого и тут же задал следующий вопрос: – После того как Новоароновский пропал, вы его искали?

– Искали, – чуть подумав, ответил Сергей.

– И когда вы нашли труп? – Начальник сыскной смотрел на Протасова-младшего, точно все уже было известно, осталось только уточнить время.

– Мы ничего не находили, – ответил он медленно, точно соображая, а не проболтался ли случайно. – Если бы мы его нашли, то сразу… в полицию, а так…

– Достойный ответ. У меня есть сведения, что за обедом вы решали, куда деть труп Новоароновского…

– Ничего такого не было! – выкрикнул Сергей, но глаза его при этом вильнули. Он сидел и, судя по лицу, о чем-то напряженно думал, может быть, искал ответ на вопрос – откуда начальник сыскной мог узнать.

Фома Фомич догадался об этом и, ничего не скрывая, пояснил:

– Нам рассказала ваша приживалка – Руфина Яковлевна!

– Руфина? Да она врет, ничего такого не было! – запальчиво выкрикнул Протасов-младший.

– Чего не было?

– Мы ни о чем не говорили!

– Вы это утверждаете? – подозрительно ласково спросил начальник сыскной и, наклонив голову, подался вперед.

– Да, утверждаю! – решительно кивнул гимназист.

Фома Фомич смотрел на него и думал: «Еще совсем молод, а уже так врет. Этого можно добиться только личным примером родителей».

– Если то, что вы сейчас сказали, окажется неправдой, вас могут обвинить в лжесвидетельстве, и вы попадете под суд. Вам это понятно?

– Понятно… – тихо проговорил, поджимая губы, Сергей.

– Разве? А мне даже показалось, вы этого не знали? – Начальник сыскной смотрел пристально и чуть надменно.

– Да, я не знал… – пробормотал юноша.

– Вот видите, теперь постарайтесь, вооружившись новыми для себя знаниями, ответить на мой вопрос: «О чем был разговор за обедом?»

– Не знаю, я как раз выходил…

– А Руфина Яковлевна утверждает, вы были за столом, и у меня нет никаких оснований ей не верить!

– Да, я был за столом, был, но не понимал, о чем идет речь, я ведь еще… – он задумался и перевел взгляд с фон Шпинне на равнодушного Кочкина, затем на строгого доктора, – я еще не взрослый… – закончил тихо.

– Да нет, Сергей, вы уже взрослый. По законодательству Российской империи можете и должны отвечать за свои поступки сами, без скидок на возраст, а если учесть то, что речь идет об убийстве…

– Но я же никого не убивал!

– Верю! Но может статься, что вы покрываете убийцу, а это тоже значительное преступление, и не только перед людьми, но перед Богом.

Начальник сыскной сам не знал, зачем приплел Бога, но так уж получилось.

– Я никого не покрываю, потому что не знаю, кого покрывать!

– Хорошо! – кивнул Фома Фомич. – Но вернемся к разговору за обедом. Вы сказали, что не понимали, о чем идет речь, так?

– Так!

– Но слово «труп» вы наверняка слышали?

– Нет, этого никто не произносил!

– А какие слова произносили?

– Говорили: «Новоароновский, еврей, управляющий…»

– И почему семья Протасовых – угрюмые, невеселые люди – говорили об Новоароновском?

– Николай говорил, куда его деть…

– Куда деть? – Начальник сыскной выпрямился. – А вам не показалось странным, что ваш старший брат упоминает об управляющем, как о неживом?

– Показалось…

– Сергей, давайте вы расскажете мне правду, что было за обедом, о чем говорили. Но прежде чем начнете, ответьте: вы за обедом уже знали, что Новоароновский мертв?

– Да, я это знал! – ответил, не колеблясь, гимназист. Похоже, ему уже надоело выкручиваться и обманывать человека, который был в курсе всего.

– Когда это вам стало известно?

– Я узнал вместе со всеми.

– То есть три или четыре дня назад?

– Да!

– Вы не смогли бы припомнить, кто нашел труп?

– Я! – тихо ответил Протасов-младший.

– Вы нашли труп? – Глаза начальника сыскной округлились.

– А разве Руфина вам ничего не сказала? – опешил Сергей.

– Нет! – Фон Шпинне сидел и беззастенчиво улыбался промашке, которую допустил гимназист. – Где вы его нашли, в доме?

– На втором этаже, в коридоре, как раз у дверей комнаты приживалок.

– Это случилось, как я понимаю, несколько дней назад, верно?

– Да, три дня! – кивнул со вздохом Сергей.

– Это было утром, вечером, днем?

– Рано утром…

– В котором часу?

– У меня нет часов… – Лоб гимназиста пошел складками. – Могу сказать приблизительно.

– Не нужно приблизительно, остановимся на том, что это было раннее утро. В доме все еще спали, так?

– Так!

– Если все еще спали, то что делали вы, Сергей, в такой час и в той части дома, где находится комната приживалок?

– Я услышал какой-то шум и пошел посмотреть…

– Так просто? Вам не было страшно?

– Нет! А чего бояться? Я же в своем доме…

– Да, действительно! – кивнул фон Шпинне. – Вы сразу увидели труп?

– Нет, я на него наткнулся, там было еще темно…

– Вы его узнали?

– Сначала нет, я побежал и позвал Николая, а он уже взял с собой зажженную свечу…

– У вас же электрическое освещение, – заметил начальник сыскной и, сощурившись, посмотрел на ярко светящую под потолком лампочку.

– А тогда не было света, что-то случилось, я не знаю…

– Вы поднимали шум?

– Что? – переспросил, наклонившись вперед, Сергей.

– Я спрашиваю, после того как наткнулись на труп, вы поднимали шум?

– Нет!

– Значит, о найденном теле Новоароновского никто, кроме вас с Николаем, не знал?

– Сначала никто, потом Николай всем рассказал…

– Это было за обедом?

– Да!

– Когда ваш брат рассказывал о трупе, Миша тоже находился в столовой?

– Нет, Мишки не было, его Катерина увела чуть раньше…

– Получается, о трупе знали все, кроме вашего племянника Миши и невестки Екатерины?

– Да!

– Что было после того, как вы нашли труп и позвали Николая?

– Мы перенесли тело в подвал и положили рядом с другим…

Фома Фомич замер, как сидящий на берегу рыбак, у которого после долгого ожидания повело поплавок, взгляд сосредоточился на Протасове. Начальник сыскной попытался придать лицу безразличие, будто его вовсе не тронули слова гимназиста. Он улыбнулся и спросил:

– А может быть, вы положили его в ином месте, не рядом с другим?

– Да нет, я точно помню – рядом с телом дворника! – подумав, ответил Сергей.

– А как в вашем подвале оказалось тело дворника? Вы про это ничего не говорили…

– Тело дворника? – озабоченно спросил гимназист. – Какого дворника?

В гостиной наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием гимназиста. Он сидел на стуле и, похоже, еще не понимал, что в очередной раз проговорился.

– Рядом с которым вы положили труп Новоароновского, – как можно более непринужденно проговорил фон Шпинне. – Вы только что сказали, вот доктор и господин Кочкин слышали, они не дадут мне соврать…

– Да, да! – хрипловатым от вынужденного молчания голосом подтвердил Викентьев. Кочкин кивнул, когда Сергей посмотрел на него.

– Итак, молодой человек, откуда взялся в вашем подвале второй или первый труп? Вы можете объяснить?

– Вот этого я не знаю, – тяжело сглотнул Протасов. – Могу только сказать, – он забегал глазами, – что труп уже там был, когда мы с Николаем втащили туда Новоароновского.

– Неужели тело управляющего было таким тяжелым, что его пришлось тащить волоком?

– Да, с виду-то небольшой, а тяжелый… Дворник, тот полегче был, хоть и выглядел крупнее…

– Так вы, значит, и дворника в подвал втаскивали?

– Да, то есть нет! Я… – Сергей задергал головой, точно в петлю попался, он уже все понял. – Мы его просто переносили с места не место…

– С кем вы переносили его с места на место?

– Что? – Глаза гимназиста покраснели и заслезились.

– С кем вы второй труп переносили?

– С Никитой!

– С Никитой? Но ведь вы спускались в подвал вместе с Николаем!

– Ну да, с Николаем!

– А с кем переносили тело дворника, с Никитой или Николаем? – Взгляд начальника сыскной начинал приобретать обычную при допросах твердость. Фома Фомич уже не прятался за простоватыми улыбками, он прямо смотрел на покрасневшего, потного гимназиста. Не было в этом взгляде ни доброты, ни сочувствия, а только холодная, стальная решимость.

– С Николаем, я просто оговорился, мы переносили тело дворника с Николаем…

– А зачем?

– Ну, подальше от входа, чтобы на него никто не наступил и прислуга не обнаружила…

– Так, – начальник сыскной энергично помассировал лицо, – когда вы перенесли труп дворника, после того как спустились в подвал с телом Новоароновского или до того?

Вопрос фон Шпинне поставил Сергея в тупик. Гимназист долго думал, уставившись себе под ноги, потом поднял голову и едва слышно, коротко и пугливо, переспросил:

– Что?

– Когда вы перенесли труп дворника? – постарался как можно понятнее сформулировать вопрос Фома Фомич.

– Как спустились с Новоароновским…

– А куда вы положили труп управляющего?

– Рядом с дворником, я уже говорил…

– Вы положили тело управляющего рядом с дворником, потом взяли труп дворника и отнесли его подальше от входа в подвал, так?

– Нет! Тело дворника уже лежало там, далеко, за бочками…

– А кто его туда перенес?

– Мы с Николаем!

– Когда?

– Когда в подвал спустились…

– Мне кажется, или вы, молодой человек, действительно водите меня за нос? – спросил фон Шпинне и встал, чтобы немного размяться. Он прошел к дальней стене гостиной и остановился. Сергей сидел к полковнику спиной, он молчал. – Я повторяю вопрос: вы пытаетесь водить меня за нос?

Протасов ничего не ответил, только отрицательно замотал головой и еще больше согнулся. Начальник сыскной вернулся и сел на свое место.

– Спрошу еще раз: вы знали, что в подвале спрятано тело дворника?

– Нет, ничего не знал!

– А Николай?

– И он не знал… Про это вообще никто не знал!

Фома Фомич развел руками.

– Такое может случиться только в доме, где очень редко занимаются уборкой: трупы валялись несколько дней, и никто их не находил… Ну ладно, сейчас о другом. Вы, конечно же, не знаете, как тело дворника попало в ваш подвал?

– Нет!

– И вам это было неинтересно?

– Почему? Очень интересно.

– Вы пытались с Николаем выяснить, как оно там оказалось?

– Пытались! Мы искали…

– Что вы искали или кого?

– Следы…

– Нашли?

– Нет!

– Я понимаю, Николай, что уже изрядно вам надоел, но тем не менее пока мы до конца не разберемся, придется терпеть!

– Да, да! – мотнул головой старший сын Протасова. Он был хмур и немногословен.

– Ну, если понимаете, то, пожалуй, начнем, а вернее, продолжим. Когда вы обнаружили труп Новоароновского Евно Абрамовича?

– А это не я его обнаружил! – сквозь зубы проговорил Николай.

– Что значит, не вы? А вот Сергей, ваш брат, утверждает – вы!

– Да нет, он что-то путает. Труп Новоароновского как раз обнаружил Сергей.

– Верно, он так и говорит, – криво улыбнулся начальник сыскной. – Правда, из его слов я понял, когда он в темноте на что-то наткнулся, то, не разглядывая, позвал вас. А уже когда пришли вы с зажженной свечой, выяснилось – на полу лежит тело Новоароновского. Так дело было?

– Так!

– Значит, то, что вы мне сказали раньше, все вранье?

– Получается… – с неохотой согласился Николай.

– Да не получается, а так оно и есть. И мне будет очень жаль отправлять вас в холодную…

– За что? – Николай вскочил на ноги, точно пришел в себя после какого-то вялого полузабытья. Все-таки упоминание холодной очень часто оживляет беседу.

– За укрывательство трупов в своем подвале, – спокойно пояснил начальник сыскной и сделал Протасову знак рукой садиться.

– Какая же это вина? Я ведь его не убивал!

– А кто это может знать, убивали вы или нет? В прежний наш с вами разговор вы сказали, что Новоароновского убил Леонтий и сделал это на конюшне. Как же труп мог прийти в дом и упасть возле комнаты приживалок?

– Может, они его и убили, а потом вытащили в коридор…

– А зачем это им понадобилось? Руфина Яковлевна вообще собиралась за Новоароновского замуж. И вдруг – убийство! Да и слабые они, приживалки ваши, чтобы мужчину задушить!

– Это вам только так кажется, – проговорил Николай.

– Значит, вы утверждаете, Новоароновского убили приживалки?

– Нет, это я просто так, предположил…

– Хорошо, – кивнул начальник сыскной, он уже изрядно устал, голова шла кругом, но долг обязывал не поддаваться унынию и распутать клубок протасовских хитросплетений, пока есть такая возможность. – Почему же вы вместо того, чтобы заявить в полицию, отнесли тело в подвал и спрятали?

– Подумал, что хватит уже полиции, в первый раз хлебнули через край…

– И тем не менее следователю Алтуфьеву вы все же сообщили о трупе, ведь так?

– Нет! – бросил Николай, ответ прозвучал слишком быстро, чтобы быть правдой, глаза предательски заблестели.

– Откуда же тогда Якову Семеновичу было известно о нем? Ведь это он предупредил вас о готовящемся обыске…

– Да…

– Значит, следователь знал о трупе?

– О каком?

– О трупе Новоароновского!

– Нет, о нем он ничего не знал!

– Тогда о каком трупе идет речь?

– О втором, нового дворника!

– Следователь Алтуфьев знал, что у вас в подвале спрятано тело нового дворника? – удивился начальник сыскной.

– Да!

– Кто ему об этом сказал?

– Я! – пожал покатыми плечами Николай.

– Зачем? Не проще ли было промолчать, а потом тихо вывезти тело за город и там закопать?

– Ну вы же сами говорите, о трупах надо сообщать в полицию…

– Но ведь вы не в полицию заявили!

– А какая разница, я сказал об этом судебному следователю!

Фон Шпинне задумался. Действительно, какая разница. Протасов сообщил о трупе, выполнил свой долг, а вот почему Яков Семенович не дал делу хода, это уже другой и очень интересный вопрос.

– Что вам посоветовал Алтуфьев, когда вы рассказали о трупе?

– Спрятать в подвале…

– Замечательно, представитель власти советует спрятать тело. А зачем, он вам не объяснил?

– Сказал, так нужно для дела…

– Для какого?

– Он не говорил.

– Сергей знал о трупе дворника?

– Знал, мы же вместе с ним относили тело в подвал.

– Когда и где вы обнаружили дворника? Хотя почему мы говорим «дворник», он ведь уже был полотером, – заметил фон Шпинне. – Так?

– Да, он работал в доме! – кивнул Николай.

– Итак, где вы его обнаружили и когда?

– За день до трупа Новоароновского, и на том же месте…

– Возле комнаты приживалок?

– Да!

Начальник сыскной шумно выдохнул, повернулся к Кочкину и уставился на него опустошенным взглядом. Часы в гостиной показывали половину третьего ночи. Фома Фомич посмотрел на доктора, тот сидел у стола и явно боролся со сном.

– Николай Петрович!

– Да? – встрепенулся Викентьев.

– Может, вы домой поедете, поздно уже. А то я гляжу, засыпаете…

– А как же допрос женщин? Может быть, кто-то из них…

– Мы не будем их сегодня допрашивать, – махнул рукой фон Шпинне, – езжайте. Сейчас сворачиваться будем, завтра продолжим.

Доктор быстро, как ученик, которого отпустили с уроков, собрался, простился и уехал. Когда за Викентьевым закрылась дверь, начальник сыскной снова вернулся к Протасову.

– Алтуфьев знал про Новоароновского?

– Нет, мы ему ничего не говорили!

– Только про Семенова? – Фон Шпинне впервые за все время назвал агента по фамилии.

– Да! – вяло кивнул Николай, он тоже, как и прочие, хотел спать.

– Когда Алтуфьев сказал, что у вас будет обыск и от тела Семенова нужно избавиться, он объяснил почему?

– Нет, сказал только – так нужно, и все…

– Ну что же, пока у меня нет к вам вопросов… – начальник сыскной задумался и, подняв указательный палец, уточнил: – Пока! Сейчас вас уведут, посидите, повспоминайте, возможно, вы что-то хотели сказать, но запамятовали…

– Я все сказал…

Привели Никиту. Он сразу же, без приглашения, сел на стул. Выглядел спокойным и, что удивительно, бодрым, на лице Никиты не угадывалось даже тени усталости.

– Вы подумали? – спросил фон Шпинне.

– Да! – кивнул Никита.

«А ведь он еще больше похож на отца, чем Николай! – подумал начальник сыскной. – И вовсе не внешним сходством, а поведением, манерой держаться, говорить. Наверное, он не так хорошо учился в гимназии, как хотелось бы отцу, но что-то было в Никите. Покойный Савва Афиногенович, возможно, это просмотрел…»

– И что? Будете говорить?

– Буду, только не знаю, с чего начать…

– Это не страшно, я помогу. Буду задавать вопросы, а вам останется сущий пустяк – отвечать на них. Договорились?

– Да!

– Кто нашел тело Новоароновского? – В лоб спросил Фома Фомич, решил не ходить вокруг да около, время было позднее, а еще предстояло очень многое сделать.

– Какое тело? Я вам уже говорил…

– Я помню, что вы говорили, а теперь хочу услышать от вас другое…

– Что другое?

– Правду! Вы должны мне рассказать, как все было на самом деле и кто нашел тело Новоароновского.

– Ну, я не знаю…

– Верно, вы не знаете, потому что его нашел другой человек и, возможно, не поставил вас в известность! – медленно проговорил фон Шпинне. – Это, конечно, маловероятно, однако я допускаю, что так и было – вам не сказали.

– Да я их и не спрашивал… – чуть обиженно бросил Никита. Начальник сыскной про себя отметил эту едва заметную обиду, которая указывала, что между братьями не все благополучно, есть раскол и непонимание. Это давало возможность Фоме Фомичу кого-нибудь из них перетащить на свою сторону.

– От кого вы узнали о трупе?

– О каком трупе? – Никита даже глазом не моргнул.

– Новоароновского!

– От Николая!

– Когда он вам это сообщил, не припоминаете?

– Три дня назад, утром…

– Он вам сказал, куда они с Сергеем спрятали тело?

– Да, в подвал!

– Вы спускались туда?

– Зачем? – Никита удивился и непонимающе уставился на фон Шпинне.

– Чтобы посмотреть! – взмахнул рукой полковник.

– Нет, я не люблю на мертвяков глядеть, они мне потом ночью снятся…

Начальник сыскной вспомнил, о том же говорила и Руфина Яковлевна, будто бы ей будут сниться мертвяки. Странная семейка.

– Николай высказывал какое-нибудь предположение относительно убийцы Новоароновского?

– Высказывал…

– Что говорил? – Фома Фомич повернулся к Никите левым ухом, точно плохо слышал.

– Да… – Протасов поскреб затылок, – вроде как ему показалось, будто в доме был Леонтий…

– И как же он смог проникнуть в дом? Я так понимаю, дорога туда ему была закрыта!

– Вы сами знаете, какие у него отношения с Руфиной, она ему открыла…

– Мне другое непонятно – зачем приживалка открыла дверь сразу двоим: конюху и Новоароновскому. Если у нее в тот момент был управляющий, то впускать Леонтия было безумием.

– Я тоже не могу понять, может быть… – Никита замолчал, раздумывая, говорить или нет.

– Ну, ну! – торопил его начальник сыскной.

– Может, она так задумала, хотела от одного любовника избавиться руками другого…

– Интересное предположение! – откинувшись на спинку стула, кивнул фон Шпинне. – Но что заставило ее так поступить, ведь она собиралась замуж за управляющего и вдруг вступила в сговор с Леонтием?

– Она сама мне говорила, что надоел ей этот Новоароновский и что конюх милее… – подняв брови, точно сплетница, тихо проговорил Никита.

– А почему она с вами делилась такими интимными подробностями своей жизни, у вас с ней были хорошие отношения?

– Да нет, обычные. Просто накипело, наверное, вот она первому попавшемуся и рассказала…

– Она говорила вам, что хочет избавиться от своего жениха? – спросил, наивно глядя в глаза Никиты, начальник сыскной.

Ах, какой у Протасова был соблазн сказать: «Говорила, да, говорила! Даже объяснила, как это будет делать», но он понял – нельзя, слишком все нарочито получается. Приходит к нему приживалка и начинает мало того что на жизнь жаловаться, так еще и сообщает, как будет убивать одного из своих любовников… А у начальника сыскной лицо сонное, но глаза ишь как смотрят по-волчьи, из-под бровей, того и ждет, чтобы ухватиться, только руку дай…

– Нет, ничего такого она мне не говорила!

– Но вы ведь все равно ее подозреваете?

– А больше некого. Все беды у нас от нее. Может, и отец погиб по ее вине, кто же это знает…

– Поясните. Вы знаете что-то такое, чего не знаю я?

– Нет, – мотнул головой Протасов, – я ничего не знаю, просто мне кажется, что Руфина руку к смерти отца приложила…

– Вы же еще недавно утверждали, будто его убила обезьяна. Передумали?

– Нет, я и сейчас так считаю. Только ведь она не могла сама до этого додуматься, кто-то игрушку направлял. А почему не Руфина?

Странные вещи говорил Никита. Это еще раз убеждало начальника сыскной в том, что второй сын Протасова обладал изощренным умом. Ведь не говорит прямо – Руфина виновата, а только лишь предполагает.

– Вы считаете, приживалка заводила обезьяну?

– Нет, тут речь не о том, кто заводил… – Никита замолчал, его глаза испытующе уставились на фон Шпинне.

– А о чем же?

– Руфина, это мне точно известно, ворожит…

– Ворожит?

– Ведьма она. Вот так, если честно сказать, ведь страшна она с виду, а мужики к ней льнут, почему? Вот! А я слыхал, в деревнях есть такие, кто даже умерший скот на ноги поднимают и по двору бегать заставляют. Вот она оживила обезьяну и заставила убить отца…

– И дядю Евсея! – добавил начальник сыскной.

– Его, – Никита замолчал и, подумав, добавил: – Его, мне так кажется, обезьяна по ошибке задушила…

– Да, да, – кивнул фон Шпинне. И, принимая правила игры, сказал: – А вы, Никита, никогда не думали, что, возможно, вашего отца обезьяна тоже убила по ошибке?

– А кого же она тогда собиралась убивать? – спросил Никита, скорее всего, у себя, чем у Фомы Фомича.

– Вас, например, – начальник сыскной проговорил так, будто речь шла о чем-то малосущественном и давно забытом.

– Меня? – Глаза у Никиты широко открылись, похоже, он никогда не думал о такой возможности.

– А что в этом невероятного, – взглянул на него полковник, – ведь убила же она дядю Евсея, и я не думаю, что это была ошибка! Вот с вашим отцом она, может быть, и ошиблась. А дядя Евсей – не ошибка, его убили намеренно, скорее всего, он что-то знал…

– Да что он мог знать? – воскликнул Никита с уверенностью.

– Многое, – не согласился с Протасовым начальник сыскной. – Ведь вы считали его глухим и обо всем болтали в присутствии старика, а он сидел, слушал, да на ус мотал. Потому что хитрым был, правда, в конце концов проговорился, это его и сгубило.

– Вы о чем? – настороженно посмотрел на Фому Фомича Никита.

– Все что угодно, – пожал плечами начальник сыскной. – При нем могли вестись всякие разговоры, даже секретные. Никто и не думал, что глухой как пень старик слышит! Вот и болтали…

– Все равно не понимаю, – мотнул головой Протасов, – что он мог услышать…

– Да хотя бы то, что кто-то задумал убийство…

– Да кто его мог задумать? – удивился Никита.

– А кто убил четверых?

– Но это же не мы!

– Кто знает… – тихо, но так, чтобы Протасов услышал, проговорил Фома Фомич и полоснул того взглядом. – Еще ничего не ясно, убийцей может быть кто угодно, любой в этом доме, начиная от вас и заканчивая Руфиной Яковлевной…

– Но убийца-то все равно кто-то один!

– Этого сейчас никто не знает, – начальник сыскной опустил руки, те повисли, как плети. Поводил головой из стороны в сторону, разминая шею. – На сегодня, пожалуй, достаточно, – сказал, глядя на Протасова. – Сейчас вас проводят в комнату, и я бы хотел вас попросить не выходить из нее до особых распоряжений…

– А когда они будут?

– Уже скоро!

Никиту увели.

– Кого следующего? – спросил, вращая осоловевшими от недосыпа глазами, Кочкин.

– Никого! – бросил вполоборота фон Шпинне.

– И что мы теперь будем делать?

– Возьмем с собой Николая, Никиту, Сергея и… – начальник сыскной прищурился, – и Руфину Яковлевну. Да, чуть не забыл, еще конюха. Разместим всех в подвале сыскной, пусть посидят. Завтра вернемся и допросим остальных.

– А если они сговорятся? – сказал Меркурий.

– Как? – Фома Фомич мотнул головой в сторону чиновника особых поручений. – Как они смогут сговориться, когда половина обитателей этого дома будет сидеть в нашем подвале под замком?

– А оставшиеся?

– Они могут сговориться, но без тех, кого мы заберем в сыскную, это будет уже не сговор.

Фома Фомич дал возможность всем, кто принимал участие в обыске протасовского дома, поспать подольше. Сам же только лег, сразу поднялся – не спалось, мысли донимали. Просто валяться не хотелось, поэтому он оделся и отправился на службу.

Улицы еще тонули во мраке, но на востоке небо понемногу розовело… До Пехотнокапитанской добрался за полчаса быстрым шагом. На пути попался только один, пугливо жавшийся к забору, прохожий. «Какой-нибудь поздний гуляка…» – мелькнуло в голове полковника.

Дежурный его не ждал, потому был взволнован. Фон Шпинне даже заподозрил непорядок в сыскной, но, быстро обойдя караульную комнату, арсенал и прочие подсобные помещения, ничего не обнаружил. Нервное поведение агента отнес на счет своего внезапного появления.

Поднявшись в кабинет, начальник сыскной зажег свет и отворил форточку, впуская свежий предрассветный воздух. Сел за стол и задумался. Маятник мерно тикающих часов без устали качался из стороны в сторону. Итак, что сыскная полиция имела на сегодняшний день? Четыре трупа, два из которых приписывались механической игрушке, а два других – конюху Леонтию.

– Конюх Леонтий, – вслух проговорил фон Шпинне и подумал, почему бы сегодняшний день не начать с допроса конюха, ведь ночью до него очередь так и не дошла. Нужно исправить это недоразумение.

Фома Фомич вызвал дежурного.

– Слушаю вас! – выкрикнул тот с порога и поджал губы.

– Давай мне сюда протасовского конюха, зовут Леонтий… Знаешь такого?

– Так точно, ваше высокоблагородие, знаю. Он у нас в самой первой камере сидит!

– Тогда веди и смотри внимательно, чтобы, не дай бог, не сбежал, а то он такой…

– У меня не сбежит! – бодро заявил дежурный и поднял острый, покрытый синеватой щетиной подбородок.

Всю свою жизнь начальник сыскной опасался такой вот уверенности, по личному опыту знал – все беды от нее, но махнул рукой – веди!

Через пять минут конюх сидел перед столом фон Шпинне на свидетельском стуле. Как только Леонтий вошел, полковник почувствовал крепкий, острый запах, исходящий от протасовского работника. Вот, значит, о чем говорила Руфина Яковлевна! Да, с ее носом лучше держаться от Леонтия подальше…

– Знаешь, за что ты здесь? – без уточнения имени спросил фон Шпинне.

– Нет! – мотнул головой конюх.

Начальник сыскной осмотрел его. Худощав, но в плечах широк, это указывало одновременно на силу и выносливость. Лицо с хитрецой, щеки впалые, хрящеватый нос. Волосы на голове темные, короткие. Глаза беспокойные.

– Какие отношения у тебя были с Руфиной Яковлевной… – фон Шпинне запнулся, он не знал ее фамилии. При упоминании приживалки лицо Леонтия мгновенно поглупело, он смутился.

– Ну, мы это с ней… – кадык на жилистой шее дернулся, – у нас с ней отношения…

– Какие? Она тебе бороду расчесывает или что?

– Так нету же у меня бороды? – Конюх коснулся руками лица.

– Вы с Руфиной Яковлевной были любовниками?

– Нет, я на ней жениться хотел…

– А чего же не женился, чего тянул?

– Да она говорит, выйду за тебя, если лошадей своих бросишь. Мол, пахнет от тебя крепко…

– Ну а ты что?

– Куда мне от лошадей? Это же моя служба. Лошадей брошу, и куда? Получается – некуда! Я ей говорю: «Это запах с непривычки, а вот обвыкнешься, тогда не будешь замечать…» А она: «Нет, я к этому запаху никогда не привыкну!»

– Стало быть, вы расстались с ней на почве запаха?

– Да, я несогласный был лошадей бросить, а она не согласна была на запах. Вот и не сошлись.

– Ты знаешь, что у нее другой появился?

– Знаю! Новоароновский, но ведь его же убили!

– Тебе откуда про убийство известно? – с тихой ленцой спросил Фома Фомич, начиналась самая интересная часть допроса.

– Все про это говорили в доме, вот и я слыхал!

– А ты слыхал, что тебя все подозревают в убийстве, даже не подозревают, что я такое говорю, тебя все обвиняют!

– Меня? – Судя по выражению лица, конюху это было не известно. А может быть, он только разыгрывал неведение. Фон Шпинне много всяких ловкачей насмотрелся, чтобы вот так вот сразу поверить.

– Ты любил Руфину Яковлевну, а Новоароновский ее отбил. Это – повод для ревности, а ревность – повод для убийства, все сходится!

– Да какая там любовь! – отмахнулся конюх и даже фыркнул, точно лошадь. – Не было у нас с ней никакой любви!

– А что было?

– Просто так сложилось: она одинокая, я одинокий, почему, думаю, нам не соединиться. Она всю жизнь по чужим углам, а у меня, как-никак, дом свой, хозяйство, сбережения, да и жалованье тоже вот получаю… Соглашайся только!

– Значит, не было любви?

– Нет, я уже не в том возрасте, чтобы влюбляться, а потом еще и ревновать… Я, если знать хотите, и не приставал к ней вовсе, потому как мне это и не нужно…

– Вы с ней не спали? – удивленно взглянул на конюха фон Шпинне. Леонтий открывался для него с иной стороны. Вот тебе и разговоры – бабник, а он к Руфине и не приставал… Может, врет? Но непохоже, не видно в глазах блудливости, свойственной любителям женского пола.

– До свадьбы какое спанье! – возмущенно проговорил конюх.

– Выходит, врали люди, когда про ваши горячие встречи болтали?

– Конечно, врали!

– А может, ты так говоришь только затем, чтобы тебя в убийстве Новоароновского не обвинили?

– Я так говорю, потому что это правда!

– И к смерти управляющего ты никакого отношения не имеешь?

– Нет!

– А вот некоторые люди утверждают, будто бы ты его убил, и даже видели, как ты это делал!

– Да ну! – флегматично проговорил конюх. Он не вскакивал со стула, не протестовал, размахивая руками, не кричал, что он в этот момент находился где-то далеко, он просто сидел и, не выказывая никакого суетного беспокойства, смотрел на фон Шпинне.

– Значит, не ты убил? – спросил тот с притворным сомнением в голосе.

– Не мое это дело – людей убивать, я человек смирный, покладистый…

– Так уж и покладистый? – не поверил фон Шпинне.

– Бывает, кого-то сгоряча огрею, да и то – за дело. По конской части, если непорядок какой, с нашим братом нужно… Где похвалить, а где и… – он сжал правую руку в кулак и погрозил невидимому нарушителю порядка.

– Согласен, мне такая педагогика по душе. Но бывает же, порой и смирный человек из себя выходит. Тогда держись – убить может…

– Может, не отрицаю, у самого такие мысли были…

– Какие мысли? – не дослушав до конца, фон Шпинне перебил конюха.

– Убить!

– И кого же?

– Да вы не знаете, это еще по молодости, давно. Но было, в том и сознаюсь!

– А что же тебе тогда помешало?

– Да не знаю, кто-то за руку придержал, или что-то придержало… – конюх замолчал, глаза подернулись дымкой воспоминаний, он тряхнул головой и закончил, – я уж и примерился, и замахнулся…

– Чем?

– Что? – Взгляд рассеянный, непонимающий.

– Я спрашиваю, чем замахнулся?

– Топором!

– Это была женщина, и она в тот момент спала? – спросил начальник сыскной.

– Вы так говорите, будто рядом со мной стояли! – удивленно уставился на фон Шпинне Леонтий.

– Нет, не был я там, просто служба у меня такая – догадки строить… А что ты, Леонтий, можешь сказать про вашего нового дворника?

– Что говорить? Хотел к себе на конюшню забрать, так он пропал куда-то… А работник он справный, не чета нашим. Если бы его на конюшню, вот бы мы там с ним порядок навели, любо-дорого посмотреть… – конюх говорил, мечтательно щуря глаза, словно не было в его жизни ареста, одиночной камеры, допроса…

«Да, – подумал начальник сыскной, – куда ему от лошадей…»

– Значит, говоришь, пропал? И ты не знаешь, где он?

– Нет, не знаю, – Леонтий едва заметно улыбался, он находился не в кабинете фон Шпинне, а у себя на конюшне. – Как в дом забрали, так и пропал!

– А ведь его, так же как и Новоароновского, убили! – сказал полковник, не отрывая взгляда от лица конюха.

– Как убили? – сорвался с места Леонтий, эта новость была для него ошеломляющей.

– Задушили! И все в доме почему-то уверены, что это ты…

– А я-то здесь при чем, при чем здесь я? – Конюх обессиленно рухнул на стул. – Зачем мне этого дворника убивать?

– Да я тоже думал, зачем? В чем он перед тобой провинился? Стал выяснять, и нашептали мне шептуны разные, что, дескать, были у него, у дворника, какие-то шуры-муры с Руфиной Яковлевной, и за это конюх Леонтий его порешил… Его и управляющего. Сделал все в доме, потому как там трупы нашли… Что ты на это скажешь?

– Я в дом не хожу, кто меня туда впустит? От меня ведь пахнет плохо! – ошалело вращая глазами, оправдывался Леонтий.

– Поговаривают, будто бы Руфина тебя по ночам впускала, и ты вроде всегда оставался у нее до утра…

– Да вранье все это! Я в доме ни разу не был. Не знаю, где там и что, какие комнаты, и кто в них живет… Нет моей вины в этих убийствах! – тяжело мотнул головой конюх.

– А ведь они еще одно душегубство на тебя свалить хотят… – сверля глазами Леонтия, тихим голосом добавил начальник сыскной.

– Это какое же? Небось говорят, это я хозяина придушил?

– Нет, с фабрикантом они все сходятся в одном – его убила обезьяна, а вот дядю Евсея – ты!

– А его-то за что мне убивать? – Конюх выглядел потрясенным нелепостью и в то же время тяжестью обвинений. Такое в его жизни, похоже, случилось впервые, и он не знал, как себя вести.

– Да все из-за Руфины Яковлевны!

– Это получается, у нее и с дедом что-то было?

– Поговаривают, но сама отрицает.

– Значит, она не думает, что это я Евсея убил?

– Сказала, не знает, может, и конюх…

– Вот стерва такая! На невинного напраслину возводит! – зло, с брызгами изо рта бросил Леонтий. – Ну, с Новоароновским еще ладно, можно на меня подумать, хоть я его и не убивал, а с дядей Евсеем – это уже через край! Это никуда не годится! Получается, я боялся, что она от меня к старику сбежит, да еще к какому – глухому и трухлявому…

– Ну, как оказалось, не был он глухим, – проговорил начальник сыскной, украдкой наблюдая за конюхом.

– Что это значит?

– А то и значит – не был! Он все слышал, а глухим только притворялся…

– Может, его потому и убили, что он чего-нибудь услыхал?

– Я тоже так думаю! – радостно воскликнул начальник сыскной. – Он что-то услышал, чего слышать было не нужно. И ладно бы услышал, ведь сказал, будто знает такое, от чего никому не поздоровится, если он это расскажет. Савва Афиногенович на эти слова сильно обиделся, и у них с дядей Евсеем ссора случилась…

– Не может такого быть! – возразил Леонтий.

– Почему? – насторожился начальник сыскной.

– Я знаю, как Савва Афиногенович к дяде Евсею относился – уважительно, и чтобы он ему когда плохое слово сказал…

– А я ведь был при этой ссоре, сам все видел. Или ты мне не веришь?

– Верю, конечно… – озабоченно смотрел перед собой конюх, – просто для меня то, что вы говорите, как-то непривычно. Вот я и сказал про их отношения друг к другу…

– Нет, Леонтий, ты мне сказал, как Савва Афиногенович относился к дяде Евсею, и ни словом не обмолвился, как дядя относился к племяннику…

– Ну, а что дядя Евсей? Мы же все думали – он глухой, все время молчал. Придет, бывало, на конюшню, сядет и молчит. Ему, я так понял, лошади нравились.

– Старик, когда приходил к вам, говорил о чем-нибудь?

– Нет! – отрицательно мотнул головой конюх.

– А вы в его присутствии не упоминали о чем-нибудь таком?

– О чем?

– Что старику слышать не полагалось, секреты какие-нибудь, тайны…

– Да какие тайны у нас на конюшне? Только и разговоров что про лошадей… Ну, может быть, ругнемся порой, а так – нет, ничего, что могло бы старика обидеть!

– Ну, еще бы знать, что его могло обидеть! – бросил разочарованно начальник сыскной и продолжил: – Часто старик приходил на конюшню?

– Поначалу нет, а потом зачастил, чуть ли не каждый день. Мы его уже под конец и замечать перестали – обвыклись!

– Под какой конец?

– Ну перед тем, как умер он…

– Вы никогда не вступали с ним в разговор?

– Нет! – с улыбкой ответил конюх, его, похоже, забавляла мысль о беседе с глухим.

– Значит, как я понял, отношения у Евсея с Протасовым-старшим были очень хорошие?

– Да! – кивнул Леонтий. – Отеческие!

– Ты можешь этого и не знать, но я все же спрошу, какие отношения были между Саввой Афиногеновичем и сыновьями?

– Да какие… – конюх задумался, по лицу было видно, обуревают его сомнения: откровенничать с начальником сыскной или нет.

– Об этом разговоре никто не узнает! – тихо сказал фон Шпинне, тонко уловив настроение Леонтия.

– Да, я понимаю, но все ж как-то неудобно мне говорить…

– Если так, то это значит, отношения между ними были не самые лучшие, или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь, порой они ругались, – конюх почему-то перешел на шепот, – особенно с Николаем!

– Со старшим, значит. Ну, это и понятно, ведь он после отца главный! А как Савва Афиногенович относился к младшему?

– К Сергею?

– Да!

– Я бы не сказал, что они ругались, однако…

– Что?

– Ходят слухи, что он ему неродной сын, что Арина Игнатьевна понесла от кого-то другого…

– Слухам тоже верить! – отмахнулся фон Шпинне, но глаза заинтересованно сощурились.

– А другие говорят, я сам слышал, что Сергей – это вообще не ихний сын!

– Чей же тогда?

– Говорят… – голос конюха стал совсем тихим, Фоме Фомичу пришлось напрячь слух. – Говорят, это сын Руфины!

– Вот как? – метнул острый взгляд в сторону конюха фон Шпинне. – А кто об этом говорит?

– Да я уж и не помню… – опустил голову Леонтий.

«Если конюх утверждает, что не помнит, то, скорее всего, это сболтнула сама Руфина Яковлевна. Ведь как можно забыть человека, который поведал тебе такую тайну: Сергей – сын приживалки!» – подумал начальник сыскной. Он решил немного поднажать и заставить Леонтия сказать правду. Фома Фомич еще не задумывался, на самом деле Сергей сын Руфины, или это только чей-то досужий вымысел. Его сейчас интересовало другое – кто распространяет эти слухи? Если сама приживалка, то с какой целью? Неспроста же она рассказала об этом Леонтию…

– Когда при родной матери кто-то усыновляет ребенка, это значит, мать от него отказалась… – начал фон Шпинне, но не договорил.

– Нет, она не отказывалась, его у нее отняли! – выпалил с жаром Леонтий.

Фома Фомич укрепился в мысли, что конюху известно намного больше, чем говорит.

– Кто это может знать? – бросил он недоверчиво.

– Я знаю!

– Ты же служишь у Протасовых десять лет, а история с ребенком произошла намного раньше? Если его отнимают, то непременно в младенчестве.

– А я знаю! – настаивал на своем конюх.

– Откуда?

– Руфина мне рассказала…

– За что же ты был удостоен такой чести?

– Я как-то спросил у нее, почему она одна живет и никого у нее нету: ни мужа, ни детей. И только я заикнулся про детей, ее давай трясти, прямо лихорадка началась. Еле успокоил, пришлось даже воды в лицо плескануть… После этого она мне и открылась.

– Ты спрашивал, кто отец Сергея?

– Спрашивал, – дернул правой щекой конюх, – ничего не сказала, твердила только – молодая была, молодая была…

– Молодая была… – в задумчивости повторил начальник сыскной, потом добавил: – Все мы были когда-то молодыми… Ладно, Леонтий, думаю, беседу нашу надо заканчивать. Отпустить тебя пока не могу, потому посидишь еще у нас…

– А когда…

– Когда выпустим? Завтра… Наверное! Надо все следственные мероприятия провести, доктор должен дать заключение относительно того, как именно были убиты Новоароновский и дворник… – фон Шпинне упорно продолжал называть покойного Семенова дворником, так было проще смириться с тем, что убит агент сыскной полиции.

После того как конюха увели, Фома Фомич велел привести Руфину Яковлевну.

– Долго вы меня еще будете здесь держать? – резким, визгливым голосом закричала она прямо с порога.

– Да вы проходите, садитесь! – внимательно осматривая Руфину, мирно ответил фон Шпинне. – Спали, наверное, плохо?

Приживалка действительно выглядела не лучшим образом. Платье зеленого сатина измялось, чепец с незавязанными тесемками сидел на голове криво, лицо посерело.

– Да какой у вас тут сон! Разве уснешь, клопы, наверное, водятся…

– Это неправда, клопов нет! – оскорбленно глянул на женщину фон Шпинне. – Привидения в подвале живут, а клопов нет! Я часто думал, почему у нас не водятся эти мерзкие кровососы, и не находил ответа, а теперь понял – их нет, потому что в подвале живут привидения.

– Какие еще привидения? – садясь на стул и поправляя при этом чепец, зло спросила Руфина Яковлевна, всем своим видом показывая, что женщина она серьезная и говорить о всяких глупостях не расположена.

– Да от прежнего хозяина дома остались, никак избавиться не можем. Что только не делали: и яд крысиный по углам рассыпали, и капканы ставили, но все тщетно!

– Вы, наверное, шутите? – недовольно блеснула глазами приживалка.

– Какие уж тут шутки! – почесал бровь фон Шпинне. – А вы что же, не видели никого?

– Нет!

– Ну, в следующую ночь обязательно увидите, – проговорил успокоительным тоном начальник сыскной.

– Вы хотите сказать, я останусь тут еще на одну ночь? – Руфина Яковлевна подалась вперед.

– Нет, – мотнул головой полковник. – Я хочу сказать, что не знаю, на сколько ночей вы здесь останетесь, может быть, навсегда! Одно мне известно точно, дата вашего освобождения из жутких подвалов сыскной полиции полностью зависит от вас!

– Я должна вам что-то рассказать? – Губы приживалки поджались.

– Ответить на несколько вопросов…

– Тогда чего тянуть – задавайте, я отвечу и пойду домой!

– Вы меня немного не так поняли, все будет зависеть от того, что вы мне ответите. Если ваши слова меня удовлетворят как начальника сыскной полиции, то – да, вы немедленно отправитесь по своим делам, а если нет…

– Да спрашивайте уже! – с тяжелым вздохом проговорила Руфина Яковлевна.

– Сразу должен предупредить, мои вопросы будут носить интимный характер…

– Ну, интимный так интимный. Спрашивайте! – обреченно махнула рукой приживалка, она была готова отвечать на что угодно.

Однако фон Шпинне почему-то не торопился расспрашивать. Он поднялся из-за стола, подошел к окну и уставился сквозь пыльные стекла на немноголюдную улицу. Наблюдая за происходящим внизу под окнами, он простоял в молчании достаточно долго. Делал он это с умыслом, знал – перед тем как задать важные вопросы нужна пауза, чтобы в голове допрашиваемого зароились мысли, догадки, воспоминания, вопросы и, конечно, страх. Фома Фомич также знал, что благодаря таким паузам человека не нужно специально запутывать, он запутается сам. Наконец он сел на свое место и, глядя на притихшую, о чем-то размышляющую Руфину Яковлевну, спросил:

– Вы знаете, где был обнаружен труп Новоароновского?

– Знаю, в коридоре второго этажа…

– В каком именно месте?

– Возле нашей комнаты!

– Вы это видели сами или вам кто-то рассказал?

– Мне, вернее, нам рассказал об этом Николай.

– Когда?

– Утром следующего дня!

– Новоароновский выходил от вас или шел к вам? Впрочем, это неважно, в любом случае вы знали, что он находится за дверью…

– Как я могла знать, если он, по вашим словам, шел ко мне? – возмущенно проговорила приживалка.

– Если он шел к вам, значит, у вас с ним была договоренность на какой-то определенный час. Да и дверь черного хода вы, скорее всего, открыли заранее, иначе Новоароновский не смог бы проникнуть в дом. Итак, вы его ждете… Я сейчас просто размышляю, ничего не утверждая. Вы его ждете, он должен прийти в назначенное время, оно близится, вы в волнении, не сводите глаз с циферблата, стрелки ползут слишком медленно, прислушиваетесь к шорохам, к звуку шагов, вот – наконец-то! Или вам показалось? Да нет же, точно это чьи-то шаги, его шаги. Но вдруг они замирают и… – начальник сыскной замолчал и вопросительно уставился на приживалку.

– Что? – отвела она голову чуть назад.

– Продолжайте! – вскинул руки, словно приглашал даму на танец, фон Шпинне.

– Что продолжать? – все еще не понимала или только делала вид, что не понимает, Руфина Яковлевна.

– Рассказывайте, что было дальше, после того как шаги за вашей дверью остановились. Вы ведь слышали, просто не могли не слышать! А если это так, то я допускаю, что и дверь вы чуть-чуть приоткрывали и должны были видеть убийцу Новоароновского!

Приживалка молчала. По ее напряженному лицу трудно было понять, о чем она думает. Смог ли фон Шпинне угадать происходящее в ту ночь или же, напротив, все было иначе, и она соображает, как использовать ошибочную догадку начальника сыскной в своих целях.

– Вы видели, кто убил Новоароновского? – повторил вопрос Фома Фомич.

– Да! – ответила Руфина Яковлевна и опустила глаза.

– Вы можете назвать его имя?

– Это был Леонтий!

– Ваш конюх?

– Да! – с задержкой, точно еще хотела передумать, кивнула приживалка.

– Как он попал в дом?

– Наверное, вошел вслед за Евно Абрамовичем…

– А разве Новоароновский был так глуп и не заложил за собой дверь на засов? Вы же его всегда об этом предупреждали!

– Наверное, забыл. Всякое бывает!

– Но как вы объясните тот факт, что дверь, после того как Сергей с Николаем обнаружили труп Евно Абрамовича, была заложена на засов? Мы опросили прислугу, дверь была закрыта!

Начальник сыскной блефовал, никто никого не опрашивал. Да и кто мог в точности сказать, была дверь закрыта или нет… Но главное – этого не знала и Руфина Яковлевна.

– Закрыта на засов? – переспросила приживалка.

– Да! А это значит, что после убийства никто из дома не выходил. Если так, то куда делся конюх? – Начальник сыскной смотрел на Руфину Яковлевну и наивно, почти по-детски, улыбался, точно ждал, что сейчас ему взрослая тетенька все объяснит.

– Не знаю… – пожала та плечами.

– Сам Леонтий едва ли смог бы задвинуть засов. С накидным крючком это можно было бы проделать, с засовом – нет! Итак, кто задвинул щеколду? И почему убийца вас пощадил, раз вы его видели?

– Я дала ему слово молчать…

– Кому?

– Леонтию!

– После чего проводили до дверей и задвинули щеколду, так?

– Да!

– Почему после его ухода вы не подняли шум?

– Я боялась…

– Теперь вот что скажите мне, мещанка… Как, кстати, ваша фамилия?

– Протасова!

– Протасова?

– Да, я ведь тоже из их рода, просто мы очень и очень дальние родственники…

– Понятно! – кивнул начальник сыскной и задумался, точно вспоминал что-то, потом махнул рукой. – Скажите мне, мещанка Протасова, откуда конюх знал, что к вам должен прийти Новоароновский? Кто его предупредил об этом?

– Да зачем его предупреждать, он сам, наверное, следил, из конюшни боковая дверь хорошо видна! Он мне проходу не давал, даже убить грозился…

– Так прямо и убить?

– Да, так и сказал, если не согласишься жить со мной, то все, веревку тебе на шею! – Приживалка изобразила, будто душит себя шнурком.

– Вы, наверное, испугались?

– Конечно!

– Почему же не обратились в полицию?

– А что бы я им сказала? Кто бы мне поверил? Махнули бы на меня – врет!

– Это вы напрасно! – не согласился фон Шпинне. – Вам бы помогли. Приструнили бы вашего навязчивого кавалера… А может, вы все же хотели выйти за него замуж?

– Да, думала… Он ведь мужчина неплохой, только вот запах, точно, как у вас в кабинете сейчас. Я когда сюда вошла, еще удивилась. Думаю, Леонтием пахнет, но это, верно, от вашего полицейского кучера!

– Нет, – мотнул головой Фома Фомич, – это запах Леонтия, он был здесь.

– А зачем он к вам приходил?

– Поговорить. Вас, наверное, интересует, о чем мы с ним беседовали?

– Да, – опустила глаза приживалка.

– Хотя это и запрещено делать, я отвечу. Он мне рассказал как раз о той ночи, когда убили Новоароновского. Знаете, какая получается странность?

– Какая?

– Конюх утверждает, что в ту ночь был в полицейском участке, где его продержали до утра. И вот я посмотрел сводку за то число и действительно, в ночь убийства Новоароновского ваш конюх находился в участке, а выпущен был приставом Скворцовым только утром, – начальник сыскной, глядя в тетрадь, открытую на случайной странице, блефовал без всякого стеснения. – Значит, в ту ночь, если вы кого-то и видели, то это был не конюх, а кто-то другой! Ведь я прав?

– Я никого другого не видела, – едва слышно пробормотала приживалка.

– Не могу сказать, что верю вам, но раз вы утверждаете, то ладно! Правда, у меня возник еще один вопрос: почему вы упорно продолжаете настаивать на виновности Леонтия? Ведь это ложное обвинение. Вам разве хочется в тюрьму?

– Нет, просто я так сказала, чтобы вы от меня быстрее отстали и выпустили отсюда! – выпалила приживалка.

– Я вас хорошо понимаю, но вы допустили ошибку – сказали неправду, следовательно, будете сидеть под замком! Иного выхода у меня просто нет! – Начальник сыскной замолчал, давая Руфине Яковлевне подумать и, возможно, при– знаться.

– Значит, я отсюда не выйду?

– Из моего кабинета выйдете, а вот из помещения сыскной – едва ли!

– А что я должна сделать, чтобы выйти?

– Вы должны назвать имя человека, убившего Евно Абрамовича.

– А без этого никак?

– Никак!

– А если…

– Что?

– А если я не знаю, кто его убил, если я не открывала дверь и никого не видела?

– Это похоже на правду. Вы, скорее всего, дверь не открывали, потому что испугались, но ведь вы все слышали…

– Да, слышала. Но я не смогу вам по звукам определить, кто это был…

– Возможно, Новоароновский перед смертью что-то выкрикнул или сдавленно проговорил. Такое могло быть?

Приживалка кивнула и, чуть подумав, добавила:

– Он прохрипел – обезьяна!

– Что? – Начальник сыскной привстал. – Вы хотите сказать, Евно Абрамовича убила обезьяна?

– Да! – как бы преодолевая сопротивление, кивнула Руфина Яковлевна.

– Ну, вы же отлично знаете, что после смерти Саввы Афиногеновича игрушку увезли, ее нет в доме!

– Он так сказал, я сама слышала! – настаивала приживалка.

– Кто-то может подтвердить ваши слова?

– Кто?

– Насколько мне известно, вы живете в комнате не одна. Ваши подруги тоже должны были слышать возню за дверью…

– Нет, они не слышали, потому что очень крепко спят…

– Но, испугавшись, вы должны были их разбудить. Почему вы этого не сделали?

– Не захотела!

Начальник сыскной кивнул и, не говоря ни слова, нажал на кнопку электрического звонка. Явившемуся дежурному велел отвести Руфину Яковлевну снова в подвал и запереть. От вопросов приживалки уклонился. Фому Фомича сейчас занимало совсем другое, он понял – нужно на время оставить убийства Новоароновского и Семенова и вернуться к смерти Саввы Афиногеновича Протасова. Именно там кроется главная тайна.

Дежурный увел возмущенную приживалку. После этого начальник сыскной хотел вызвать к себе Кочкина, но не успел, потому что тот явился сам. И, как понял Фома Фомич по его напряженному лицу и по небольшому свертку в руках, произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Что? – спросил фон Шпинне, не сводя глаз со свертка, ведь в этом свертке, как он догадался, очевидно, и находилась та самая новость.

– Тут, эта… – он направился к дивану, но садиться не стал, а пошел к столу Фомы Фомича.

– Что, что? – ерзал по своему стулу начальник сыскной.

– Приходила жена Семенова, но теперь уже вдова…

– Ты сообщил ей о смерти мужа?

– Да она уже знает…

– Откуда? – удивился Фома Фомич и тут же разочарованно махнул рукой, в очередной раз сокрушаясь неумению некоторых сотрудников держать язык за зубами. – Стенала небось, убивалась?

– Нет, – мотнул головой Кочкин, – даже слезинки не проронила, крепкая баба…

– Зачем же приходила тогда? – не понял полковник.

– А вот это принесла, – Кочкин положил сверток на стол.

– Что это? – потирая подбородок, спросил Фома Фомич.

– Она не знает, сказала только, Семенов ее предупредил, если что-то с ним случится, немедля отнести это в сыскную полицию.

– Вот как, – тихо проговорил начальник сыскной, не сводя взгляда со свертка, – а сам ты смотрел, что там?

– Нет! Сразу к вам…

– Ну что же, посмотрим, – Фома Фомич осторожно пододвинул к себе сверток, развязал узелок на крестообразно обвязанной бечевке, отложил ее в сторону и развернул старую газету. Там оказался штемпельный конверт без адреса, но с крупно выведенным именем получателя – Протасовой Арине Игнатьевне. Полковник взял его в руки, повертел, но открывать не стал, положил рядом с бечевкой. Кроме письма, в свертке еще были несколько исписанных листков. Фома Фомич быстро просмотрел: какие-то хозяйственные списки.

– Что это? – поинтересовался Кочкин.

– Семенова, как мне стало известно, часто посылали в лавку, и это, очевидно, перечень того, что нужно купить, – медленно проговорил начальник сыскной.

– Но зачем он…

– А это мы сейчас постараемся выяснить, – Фома Фомич оставил листки со списками и вернулся к письму. В конверте находился сложенный вдвое листок писчей бумаги.

– Судя по всему, письмо давнишнее, – заметил он и развернул листок. Быстро пробежался глазами по ровным чернильным строчкам с округлыми буквами и тихо присвистнул, затем передал письмо Кочкину, – вот взгляни.

Кочкин прочел. Письмо было такого содержания:

«Арина Игнатьевна, я долго не решалась вам написать, все думала, какое мне касательство до того, что у вашего мужа есть любовница, никакого, это, прошу прощения, ваше горе. Но после того, как мне стало известно, что ваш муж Протасов Савва Афиногенович и его любовница Лобанская замыслили вас убить, вот тут моя христианская душа не выдержала и усовестилась, потому я вам пишу, чтобы предупредить и спасти вас и вашу бессмертную душу. Не знаю, помогу я вам или не помогу, но вы должны знать, что муж ваш с любовницей замыслили не только извести вас до смерти, но и все наследство переписать на Лобанскую, а детей ваших пустить по миру, они уже и нотариуса обхаживают, подарками задабривают. Фамилия нотариуса мне неизвестна. Знаю только, что хромой он на левую ногу…»

– Хромой на левую ногу, – проговорил Кочкин, и губы его тронула улыбка.

Далее в письме сообщался адрес Лобанской и дни, по которым ее навещал Протасов.

– Ну, что скажешь? – забирая из рук Кочкина письмо, спросил фон Шпинне.

– Да что тут сказать, – Меркурий покривил губами, – мне кажется, именно из-за этого письма Семенова и убили. Непонятно только, что в нем такого разоблачающего и зачем он нам передал эти хозяйственные списки… – Кочкин коснулся пальцем лежащие на столе листки с перечнем того, что нужно купить.

– Что в этом письме разоблачающего? Это нам и предстоит выяснить, ведь просто так людей не убивают, – проговорил Фома Фомич, – а что касаемо этих писулек, тут, как ни странно, все просто. Если ты обратил внимание, письмо и одна из записок написаны одним человеком, – фон Шпинне вытащил самый нижний листик и положил рядом с развернутым письмом. – Почерк, конечно, изменен, но не до такой степени, чтобы быть совсем неузнаваемым. Хотя… – начальник сыскной задумался, – может быть, тот, кто писал этот список, и не думал менять почерк, а просто прошло много времени, и он изменился сам собой. Да, хорош был Семенов, очень хорош! – с сожалением в голосе проговорил Фома Фомич. – И заметь, глаз цепкий и памятливый.

– И что мы будем делать? – спросил Кочкин, пропуская мимо ушей похвалу покойному Семенову.

– А ты что бы сделал? – ответил вопросом на вопрос полковник, он всегда стимулировал своих подчиненных думать самостоятельно, развивать мыслительные способности, не всем это нравилось.

– Ну… – Кочкин отошел от стола начальника и сел на диван, закинул ногу на ногу, – прежде всего нужно найти эту Лобанскую…

– Верно! – энергично кивнул Фома Фомич. – А что еще?

– Нужно выяснить в первую очередь, кто написал этот список, а уже затем нам станет понятно, кто автор анонимного письма.

– Тоже верно! – согласился полковник и продолжил: – Но перед тем как мы начнем действовать, нам нужно немного порассуждать. Прежде всего нужно ответить на один вопрос: откуда у Семенова появилось это письмо, и почему оно показалось ему заслуживающим внимания?

– Где-нибудь нашел… – не очень уверенно пробормотал Кочкин.

– Да нет, не где-нибудь, – возразил фон Шпинне, – я перед твоим приходом беседовал с одной из приживалок, с Руфиной Яковлевной, так вот, она мне, кроме всего прочего, сообщила, что Семенову поручили вычистить комнату дяди Евсея.

– А почему именно Семенову, что, никого другого не нашлось?

– Прислуга тамошняя немного привередливая, к тому же суеверная, а тут безотказный Семенов – что ни поручат, все выполнит. Велели все, что в комнате от старика осталось, собрать, вынести на пустырь и сжечь. Я поначалу не обратил внимания на эти слова приживалки, а теперь вот понимаю, что, скорее всего, Семенов нашел это письмо там, в комнате старика. Вижу, ты не понимаешь, почему письмо, адресованное Арине Игнатьевне, оказалось в чертогах дяди Евсея?

– Не понимаю, – простодушно глядя на полковника, мотнул головой Кочкин.

– Арина Игнатьевна, как оказалось, не умеет читать. Все письма, которые приходили на ее имя, читала либо Руфина Яковлевна, либо дядя Евсей. Но предпочтение Протасова отдавала старику. По какой причине, мне не известно. Она даже очки ему заказала. Так вот, скорее всего, письмо, которое нашел Семенов, Арина Игнатьевна либо забыла у Евсея, что маловероятно, либо оставила его на сохранение. Семенов обнаружил его, обратил внимание на почерк, вспомнил, что где-то что-то похожее уже видел, сравнил и понял, кто автор письма. Правда, для меня остается загадкой, как так получилось, что об этом стало известно убийце?

– Может быть, Семенов вел какую-то свою игру, – предположил Кочкин.

– Может быть, может быть, – в задумчивости повторил фон Шпинне и добавил: – Мы как-то в печальных хлопотах забыли, кто такой Семенов. Не исключено, что он решил сыграть в свою пользу и пригрозил убийце разоблачением. Одно можно сказать с большой долей вероятности – его убили из-за этого письма, правда, не совсем понятно, какую угрозу оно представляет… Ну, я думаю, в дальнейшем разберемся. Теперь, что мы можем сказать об авторе этого письма без подписи, скорее всего, это женщина…

– Почему женщина? – спросил Меркурий.

– Во-первых, она себя так называет, а во-вторых, почерк женский… конечно, есть такие доки среди злоумышленников, которые могут выдать себя за женщину и почерк подделать, но это, как мне кажется, не наш случай, слишком все сложно бы получилось, да и зачем? Кто она может быть, эта женщина, как узнала о любовнице Саввы Афиногеновича и, более того, смогла подслушать тайный разговор, где обсуждалось убийство? Единственное место, где это могло произойти, это квартира любовницы, как ее там?

– Лобанская! – подсказал с ухмылкой Кочкин, он знал – начальник сыскной помнит эту фамилию, просто проверяет своего чиновника особых поручений.

– Лобанская, – кивнул Фома Фомич, – значит, автор письма была вхожа в дом Лобанской; и не просто вхожа…

– Служила там прислугой, – предположил Кочкин.

– А что, может быть, в деле подслушивания и подглядывания у прислуги большие возможности. Но заметь, женщина грамотная, это, конечно же, не редкость, но и нельзя сказать, что сплошь да рядом все умеют читать и писать. Так, с этим более-менее понятно, что дальше? Дальше эта, предположительно, прислуга каким-то образом оказалась в доме фабриканта. Как так получилось? Мне ничего иного не приходит на ум, кроме как то, что Протасов сам взял ее на службу. Зачем? И самый, на мой взгляд, главный вопрос, почему эта прислуга так боится разоблачения, что готова на самые решительные действия – на убийство?

– Семенова задушили, а способна ли женщина на такое? – спросил Кочкин, хотя из опыта службы в полиции знал – способна, но спрашивал исключительно чтобы поддержать разговор.

– Ну, женщины, и тебе это хорошо известно, разные бывают. Затем, мы почему-то не говорим о том, что у нее ведь мог быть соучастник и, может быть, не один. Ты разве такое не допускаешь?

– Допускаю. В этом доме может произойти все что угодно, как, впрочем, и в любом другом.

– Верно! – кивнул Фома Фомич. – Главное, чтобы возникли определенные условия. А в доме Протасовых они возникли: много денег, противоречий, жадность, желание прибрать к рукам все, что плохо лежит после смерти хозяина. – Начальник сыскной замолчал, раздумывая, убрал в ящик стола письмо и хозяйственные записки, после чего решительным голосом заявил: – А теперь действовать! Пойдем по следу, который нам оставила механическая обезьяна, куда-то он нас да приведет.

– С чего начнем? С Лобанской?

– Да! Нам нужно ее отыскать, расспросить, если понадобится, препроводить сюда, – фон Шпинне постучал по столу, – в сыскную, ну, если, конечно, будет несговорчива, а ответит на все наши вопросы, то и нечего ей здесь делать. Ну что, адрес у тебя есть, поезжай, а я останусь на хозяйстве…

– Лобанская Серафима Дмитриевна, актриса из Москвы. Ох уж мне эти московские актрисы. Ну и что она говорит? – Начальник сыскной вопросительно взглянул на Кочкина.

– Ничего! – ответил тот, усаживаясь на ситцевый диванчик.

– Упрямится? Почему в таком случае ее не доставили сюда? – Фома Фомич холодно улыбнулся.

– Лобанская Серафима Дмитриевна умерла десять лет назад, похоронена здесь у нас, на Разбегаловском кладбище, я был на могиле. Там все в исправности, гранитный монумент, бронзовое литье, за могилой следят, сторож говорит, родственники.

– Ты отыскал этих родственников? – это прозвучало даже не как вопрос, а скорее как утверждение.

– Конечно! – кивнул чиновник особых поручений. – Это ее старшая сестра Лобанская Мария Дмитриевна, проживает, кстати, в той же квартире, в которой до смерти жила Серафима Дмитриевна, в доме Афанасьева. Но дом называют афанасьевским по привычке, так-то он принадлежит Лобанской Марии, а до этого принадлежал Серафиме, после смерти которой перешел по наследству старшей сестре…

– Вот как? – Начальник сыскной удивленно мотнул головой. – Значит, как я понимаю, Лобанская Серафима была не просто содержанкой Протасова, а была домовладелицей… А как она заполучила дом?

– Как ни странно, это наследство, Афанасьев, старый владелец, был ее родным дядей по матери.

– Странно, что дом он оставил не старшей сестре, а младшей, – проговорил Фома Фомич, – ну да ладно, это их дела, а теперь скажи мне, как, собственно, умерла Лобанская Серафима Дмитриевна?

– Она отравилась!

– Да? – Полковник заерзал на стуле. – Это интересно, очень интересно. То есть – самоубийство?

– Да как сказать…

– Сестра?

– Едва ли, – отрицательно повел головой Кочкин, – она приехала уже после смерти Серафимы, как мне стало известно, даже на похоронах не была.

– А что говорят в части?

– Да что они говорят, морды пучеглазые, десять лет прошло, там уже все поменялись. Остался, правда, с тех времен околоточный надзиратель, да и тот, душа сивушная, ничего не помнит. Говорит только, что якобы отравилась она вином, и вино это было, опять же по его словам, недешевым, он даже название запомнил – кларет…

– Кларет? – Глаза фон Шпинне сузились. – Да, действительно, дорогое, а в наших краях так и вовсе редкое… А Серафима Лобанская была, оказывается, ценительницей вин. Но довольно странный способ наложить на себя руки, взять дорогое вино, подсыпать в него яд, а потом выпить… Что еще рассказал околоточный надзиратель?

– Да что еще, – Кочкин тяжело вздохнул, – говорит, ничего не помню, все забыл, а вот что касаемо выпивки, тут у него память отменная. До сих пор, говорит, перед глазами стоят бутылки с кларетом и лафитные стаканы… Один полный, ну прямо до краев, чуть стол толкни и расплескается, а другой, из которого Лобанская пила, пустой, только на донышке чуток розовеет.

– Ну вот, никакое это не самоубийство, отравили Лобанскую, тут все яснее ясного, если, конечно, околоточный не врет… – сказал, блестя глазами, Фома Фомич.

– Да ему врать зачем, в чем прок?

– И то верно! – согласно кивнул фон Шпинне. – Мне другое интересно, если все было так очевидно, почему не проводилось следствие, почему об этом убийстве нет нигде никаких упоминаний, странно, очень странно… Хотя, если предположить, что Лобанскую, только предположить, отравила Протасова Арина Игнатьевна, как любовницу своего мужа, то все более или менее проясняется. Савва Афиногенович узнал про это и, во избежание скандала, скупил всех и вся на корню, кошелек-то у него толстый… – начальник сыскной замолчал, потирая кончик носа, смотрел в пустоту, потом встрепенулся перевел взгляд на Кочкина: – Я знаешь что сейчас вспомнил?

– Что?

– Ужин в доме Протасовых, там к столу подавали вино, как раз кларет, правда, его никто не пил, даже мне не предлагали.

– Зачем тогда выставляли? – спросил Меркурий.

– Ну, это другой вопрос и сейчас для нас неважный, главное, что в доме Протасовых есть кларет, и я тому свидетель. Так, так, так… Подытожим: десять лет назад Арина Игнатьевна получила анонимное письмо, оно у нас, спасибо еще раз Семенову, из которого она узнала, что у ее мужа есть любовница, и, более того, муж вместе с любовницей замышляет ее убийство и лишение всех детей наследства. Это заставило Арину Игнатьевну пойти на убийство Лобанской. Правда, возникает много вопросов, почему Лобанская села пить с Протасовой, ведь наверняка любовница знала, кто к ней пришел. Почему она вообще впустила ее к себе в дом? Под каким предлогом Арина Игнатьевна пришла в дом к Лобанской? И, чтобы ответить хотя бы на один из этих вопросов, нужно продолжать рыть носом землю! – Начальник сыскной, улыбаясь, посмотрел на своего чиновника особых поручений, в глазах Кочкина легко можно было прочесть понимание того, чей это будет нос.

Сыскная полиция начала работать в усиленном режиме. Повторно опросили околоточного надзирателя и сестру Лобанской Марию. И провел эти беседы лично Фома Фомич. Околоточный – пугливый, зажатый, не понимающий, что он делает в сыскной, рассказал полковнику все то, что до этого рассказывал Кочкину, правда, еще добавил, что у покойной Лобанской, в чулане, была целая батарея пустых бутылок из-под кларета. Фома Фомич взял это на заметку. Беседа с сестрой Лобанской натолкнула полковника на некоторые противоречивые мысли.

Мария Лобанская была, мягко говоря, некрасива, к тому же, что особенно не понравилось фон Шпинне, неопрятна. Тучная, голос имела быстрый, трескучий, как у сороки. Глаза маленькие, темные, спокойные, щеки налитые, розовые. Начальник сыскной, после того как она уселась, внимательно осмотрел ее, а потом задал странный вопрос:

– Вы были похожи с сестрой?

– Что? – протрещала она, непонимающе глядя на полковника.

– Я спрашиваю, вы были похожи с вашей покойной сестрой Серафимой?

– Да, да, – закивала она и через мгновение добавила: – Я даже покрасивше буду.

– Покрасивше, – повторил за ней Фома Фомич и с усилием потер подбородок. – А вы, значит, с сестрой не общались?

– Нет, после того как дядька наш Афанасьев все ей отписал, она загордилась, а я и не лезла, у нас тоже какая-никакая, а гордость имеется.

– А почему он все отписал ей одной?

– Да не знаю, – пожала плечами, – видать, она ему как-то больше глянулась.

– После ее смерти все ее владение перешло к вам?

– Да, а к кому же еще, я одна у нее родственница, больше никого нет, все померли.

– Она была замужем?

– Да какой там, кому она нужна… – отмахнулась Мария.

Начальник сыскной, прежде чем задать следующий вопрос, выбрался из-за стола и принялся расхаживать вдоль ситцевого диванчика. Мария Лобанская следила за ним, не поворачивая головы, только скосив взгляд.

– А может быть, у нее был любовник?

– Вы такие слова скоромные говорите, что мне прям не по себе, – проговорила она тихо и опустила глаза. – Любовник! – сказала скороговоркой, так обычно бросают слова неприятные, грязные. – Ну, это если какой совсем в отчаянии человек.

– А вот поговаривали, будто заезжал к ней некто Протасов, ситцепромышленник.

– Да ну, врут люди. – И тут Лобанская сказала то, что до сих пор как-то не приходило в голову начальнику сыскной – Да и почему именно к ней, домина, вы сами только подумайте, четыре этажа, и на каждом по восемь квартир. Он, этот ваш Протасов, мог приезжать к кому угодно.

От этих слов Фома Фомич даже тихо рассмеялся, как все, оказывается, просто. Он не стал больше ни о чем расспрашивать Марию Лобанскую, отпустил ее, а сам вызвал к себе Кочкина.

Чиновник особых поручений зашел без стука и остановился у дверей, готовый по первому требованию бежать туда, куда пошлют.

– Всех, кто у нас сидит в застенках, отпустить…

– Всех? – удивленно взглянул на Фому Фомича Кочкин.

– Всех, кого мы задержали по делу Протасова, кроме Николая, этот пусть еще посидит. Да, и еще, Руфину Яковлевну прежде отправь ко мне.

Через несколько минут приживалка с хмурым и осунувшимся лицом стояла в кабинете начальника сыскной.

– Присаживайтесь, Руфина Яковлевна, у меня к вам есть несколько вопросов…

– Снова будете из меня душу вынимать? – спросила она сварливо и, шурша платьем, уселась на один из стульев.

– Нет, не буду, – заверил ее фон Шпинне, – я вот что хотел у вас спросить: кто в доме Протасовых посылал Семенова, нового дворника, в лавку за товарами?

Приживалка задумалась.

– Да кто его туда только не посылал, его все пользовали, он ведь безотказный был, я даже удивлялась порой, а что это он такой сговорчивый, теперь-то понимаю…

– И все-таки, кто его посылал?

– Да все посылали!

Понимая, что так он, скорее всего, ничего не добьется, начальник сыскной решил поступить иначе: вынул из ящика стола хозяйственные записки, которые передал покойный Семенов, вытащил нужную и, развернув ее в сторону Руфины, попросил ту посмотреть и сказать, кто ее написал.

Приживалка только глянула и тотчас же назвала имя. Это прозвучало как гром среди ясного неба, но Фома Фомич никак не выдал своего крайнего удивления, только на несколько мгновений лишился дара речи.

– Это точно, вы не ошибаетесь? – спросил сухим голосом.

– Нет! – ответила Руфина Яковлевна.

– Ну что же, я вам очень благодарен…

– Да было бы за что! А когда вы меня отпустите?

– Когда отпущу? Прямо сейчас, вы свободны, можете идти, – тихо и грустно проговорил начальник сыскной.

– Правда? – не поверила ему приживалка.

– Правда, можете быть свободной!

Когда Руфина Яковлевна, не веря в то, что так легко смогла выбраться из мышеловки, покинула кабинет начальника сыскной, туда заглянул Кочкин.

– Заходи, заходи, – поманил его рукой фон Шпинне, – присаживайся!

– Да я постою…

– Нет, ты все-таки сядь.

Кочкин с неохотой прошел к дивану и сел.

– Что? – спросил лениво.

– Я знаю, кто написал письмо Арине Игнатьевне…

– Кто?

Начальник сыскной пересказал Меркурию свой короткий разговор с приживалкой.

– Не может быть! – воскликнул тот и даже привстал.

– И тем не менее. И, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, нам нужно будет еще кое-что проверить.

– А это не может быть ошибкой? – высказал предположение Кочкин.

– Скорее всего, нет, но проверить все равно нужно. Чем мы, собственно, и займемся.

Начальник сыскной всякий раз, когда нападал на след преступника, не считался ни со временем, ни с людьми. Для него не существовало слова «усталость», он переставал отличать день от ночи. «Потом отдохнем!» – говорил обычно, глядя на Кочкина безумными глазами, в которых не было ничего, кроме желания побыстрее схватить злодея. Этим он и восхищал, и пугал. С ним в такие моменты никто не спорил, никто не роптал, все соглашались и беспрекословно выполняли приказы. Сыскная работала как швейцарские часы. Задания, на которые в другое время уходили недели, агенты выполняли за считаные дни.

Всю жизнь Саввы Афиногеновича Протасова за время, прошедшее со смерти Лобанской, восстановили практически по минутам. Были опрошены сотни свидетелей: приятели-промышленники; шапочные знакомые; прислуга ресторанов, где он обедал; магазинов, где он что-либо покупал; парикмахеры, врачи, деловые партнеры… Каждый из них что-то да добавлял к портрету убитого фабриканта. Так стало известно, что Савва Афиногенович пил только водку, но дома держал большую коллекцию хороших французских и немецких вин. По вторникам после ужина обычно уезжал в купеческий клуб и брал с собой несколько бутылок легкого вина – кларета. Полковник не забывал и о том, что в письме, которое ему передал покойный Семенов, указывался именно вторник. После смерти Лобанской фабрикант перестал наведываться в клуб. Это позволило начальнику сыскной сделать вывод, что промышленник по вторникам ездил вовсе не на встречу с приятелями, а посещал Лобанскую, и вино, которое он брал с собой, предназначалось ей. Что подтверждали слова околоточного надзирателя о целой батарее пустых бутылок, обнаруженной в чулане Лобанской после ее смерти.

Фома Фомич уже в который раз перечитывал личные дела, всевозможные справки, донесения агентов. Он знал эти бумаги почти наизусть, однако понимал – не все еще осмыслил. Внимание его привлекла одна запись из допроса буфетчика трактира «Самарканд», в котором Протасов очень часто обедал и порой встречался с деловыми партнерами. Полковник выписал фамилию, одну из тех, с кем фабрикант виделся незадолго до смерти, и, со слов буфетчика, передавал тому деньги. «Зачем?» – подумал Фома Фомич. Пригласил Кочкина и, сунув ему бумажку, велел выяснить об этом человеке все и в кратчайшие сроки.

То, что рассказал на следующий день чиновник особых поручений, озадачило полковника, и он решил лично встретиться с этим человеком. Это был доктор Свиваковский, он имел частную практику и, как поговаривали, оказывал специфические услуги женщинам в интересном положении. Доктор вначале удивился визиту начальника сыскной, потом наотрез отказался что-либо рассказывать о своих делах с покойным Протасовым. Пришлось доктору пригрозить обнародованием некоторых неприглядных моментов прошлой жизни эскулапа, и он поведал то, что заставило Фому Фомича буквально оцепенеть от удивления и ужаса. Фома Фомич блуждал ошалевшим взглядом по кабинету доктора, не мог найти точку опоры, все выглядело слишком неказистым. Но вот глаза его остановились на мертвенно-бледном лице Свиваковского.

– Все, что вы мне рассказали, это правда? – спросил он напряженно.

– Да! – кивнул доктор и виновато опустил глаза.

После беседы с доктором фон Шпинне вернулся в сыскную и сразу же велел привести к нему в кабинет содержащегося под стражей Николая Протасова.

– Отпустить меня решили? – спросил тот развязно, едва переступил порог кабинета.

– Присаживайся! – пропуская его слова мимо ушей, сказал Фома Фомич и указал на стул. Николай сел и вопросительно уставился на полковника.

– Так отпускаете меня или как?

– Как же я тебя отпущу, ведь ты убийца! – проговорил начальник сыскной.

– Я никого не убивал! – заявил тот решительно.

– Ладно, – кивнул Фома Фомич, – сейчас прокатимся к вам домой и там уже разберемся, кто убивал, кого убивал и как убивал.