© ООО Издательство «Питер», 2024

– Я все понимаю, Олимпиада в Москве – это прекрасно, гордо, престижно, всех объединяет и всякое такое, но это же одновременно и жуткий геморрой для простых граждан! Зачем так усложнять людям жизнь? – Лидка любила задавать риторические вопросы, ей казалось, что она таким образом спорит с Всевышним.

На время Олимпиады, сразу после ее открытия, семья Крещенских – Роберт, его жена Алена, теща Лидия Яковлевна, или Лидка, как ее исстари звали, и младшая дочь Лиска – сбежали от греха подальше на дачу в Переделкино, где время, казалось, совершенно остановилось и ничем не напоминало застывшую и одновременно взбудораженную Москву.

– Толя, Принц наш, только что звонил, – продолжала Лидка, – хотел сюда, на дачу, приехать, так не смог даже к вокзалу подойти – все оцепили, не пустили к вагонам, то ли ждали кого-то, то ли облаву устроили… Решил после этого поехать к нам на Горького – я его попросила цветочки полить, – добрался было до «Пушкинской», все чинно-мирно, так на тебе – промчались, не останавливаясь, на всех парах до следующей станции! Он, бедняга, измучился с этими поездками! А какое количество усилий потрачено, мать моя! У него иссяк весь словарный запас, когда он это мне рассказывал! Вот зачем такое в городе устраивать? Не пройти, не проехать! Скорей бы вся эта спортивная вакханалия закончилась! В общем, нахожусь под впечатлением!

Лидка никак не унималась: главное же – думать о гражданах, как ей казалось, об их быте и удобстве, а выходит, что сами граждане своим существованием и мешают этому грандиозному событию.

– Так я не понимаю, объясните мне, дуре, для кого тогда все эти мероприятия устраиваются? – возмущалась она довольно громко, жаря блинчики на кухне. Дачный день был дождливый, лето восьмидесятого хорошей погодой не отличалось, весенняя прохлада все время напоминала о себе, так и грозя перейти в осеннюю, минуя лето. Дождь стучал по крыше, бурно изливался из водосточных труб, жасминовые кусты за окном развалились от тяжести воды и почти легли на землю, так и норовя сломаться. Зато дух во дворе стоял волшебный и входил в дом через все открытые форточки и щели – так мог благоухать только дочиста отмытый участок леса, где все – и листья, и стволы мачтовых сосен, и молодая смола, и цветы, раскрытые и бутонами, и притаившиеся до времени грибы, и спелая, обвалившаяся от дождя малина, и жучки-паучки, птички-синички – все-все подверглось долгой и основательной промывке, стало свежим и вроде как снова юным.

Роберт вышел на крыльцо покурить и посмотреть, как заливает. Дорожки стали живыми, водные потоки гнали по ним все, что попадалось по пути, – листья, шишки, веточки, всякую дребедень. Куда это все с невероятной скоростью уносилось – непонятно, разве что за углом шумел какой-то океан, о котором Роберт пока не знал, хоть и прожил в Переделкино около двадцати лет. Воздух был удивительным, по-грозовому озоновым и от этого радостным. Роба покрутил в руках сигаретку, но не отважился ее запалить, давно он так остро не чувствовал запах дождя.

– Робочка, нашла тебя! – Алена вышла на крыльцо и полной грудью вздохнула, азартно поводя ноздрями. Так же как и Роберт, облокотилась о перила и проводила взглядом кленовый листик, который быстрым ручейком весело промчало за угол дома. Откуда-то от соседей вдруг активно, несмотря на ливень, запахло шашлыками, и вся прелесть загородно-дождевой атмосферы мгновенно улетучилась. – Я за тобой пришла, там уже началось, – позвала Алена, и они вошли в дом.

Оба через темную прихожую – а она всегда была темной, даже когда там горел свет, – поспешили в гостиную. На столе перед включенным телевизором стоял большой пузатый чайник с такой же пузатой чашкой, неизменные спутники хозяина дома. Телевизионная олимпийская программа была очень насыщенной, хотелось смотреть все, что показывали со всех спортивных объектов. Роберт в далеком студенческом прошлом довольно профессионально занимался волейболом и баскетболом – баскетом, как он говорил, а еще настольным теннисом и боксом, потому пропустить что-либо из этих видов спорта было бы для него трагедией. А еще любил водное поло, легкую и тяжелую атлетику, фехтование, ручной мяч, хоккей на траве и без травы, стрельбу из лука и не только, греблю, лошадок, дзюдо и особенно плавание. Особенно, потому что Катя, его старшая дочь, работала от института волонтером на соревнованиях по плаванию в новом бассейне на Олимпийском проспекте. И как только начиналась трансляция из бассейна, все Крещенские усаживались к телевизору, чтобы, во-первых, поболеть за наших, а во-вторых, попытаться выцепить глазом и Катерину – вдруг удастся? Нет, в соревнованиях она не участвовала, но вскользь показать ее очень даже и могли.

Роберт постарался настроить телевизор, но получалось пока плохо – за городом сигнал еле ловился, а если и ловился, то слишком слабо и капризно, тем более что нагрузка была ого-го какой – болели в это спортивное время все поголовно! Даже когда специально перед Олимпиадой Крещенские решили тщательно подготовиться и купили антенну, с виду довольно уродскую, но, как сказали, мощную и надежную, и приспособили ее над телевизором, изображение все равно продолжало скакать и двоиться, никак не реагируя на новое «украшение». Существовал, правда, еще дедовский способ привести картинку в чувство – стукнуть как следует кулаком по боковой стенке «ящика», как Роберт называл телевизор. Иногда это срабатывало, но не сегодня. Роберт прицелился, двинул по коробке, и… изображение исчезло вовсе, лишь уменьшающаяся белая цель трагически угасала посреди экрана.

– Да что ж за невезение такое! – Роберт еще раз похлопал по телевизору, на этот раз бережно, даже нежно, но было уже поздно – телевизор, обидевшись, ушел в отказ, поглотив Олимпийские игры, соревнования в бассейне, подающего надежды молодого пловца Сальникова и возможность увидеть Катерину.

– Никак? Может, антенну покрутишь? – участливо предложила Алена, понимая, как Роберт остро реагирует на отлучение от соревнований, словно участвует в них сам.

– Да бесполезно, лампа, скорее всего, перегорела, он так удивленно выключился, надо срочно мастера вызывать… – закурив, горестно произнес Роберт.

– А сегодня что-то важное? – спросила Алена, принеся на стол тарелку с высокой промасленной стопкой горячих блинчиков, которые Лидка все еще продолжала жарить, несмотря на их устрашающе растущее количество.

– Финал вот скоро, после самое интересное – заплыв на полторы тысячи метров, наш парень плывет, очень я на него надеюсь, – сказал Роберт, будто долгое время был его тренером и вот вывел на Олимпиаду, чтобы он наконец показал, на что способен.

– Можно, конечно, пойти к Феликсам, не откажут, скажем: форс-мажор! – Алена сразу постаралась найти выход из положения.

Под одним именем Феликсы ходили муж с женой, сравнительно новые друзья, доставшиеся Крещенским после свадьбы детей со стороны Катиного мужа, Дементия. Феликсы плотно общались, да что там общались, дружили с отцом Дементия, Владиславом, которого все звали Владиком. Их связывало многое: и журналистская работа, и совместные загулы, семейные и не очень, так почти полжизни они рядом и держались. В общем, не находилось хода, который они делали друг без друга. И вот со временем, когда сын Владика обрел свободу и женился, Феликсы плавно и радостно перетекли к Крещенским, продолжая, конечно же, общаться и с родителями Дементия. Даже в телефонной книжке они были записаны именно так – Феликсы, – поскольку представляли единое целое, хоть внешне были полной противоположностью друг друга. Он – весь из себя международный журналист, личность значимая, выпуклая, высоченный худой еврейский красавец в очках, с быстро увеличивающимся лбом, да, что ж делать, лысеющим, что смотрелось очень даже органично – на вулкане трава не растет, говорил он и был абсолютно прав! Жена его, Татьяна, почти русская, с какой-то милой нездешней примесью, красавица, роста совсем небольшого, чуть ли не вполовину ниже мужа, живости и женственности была необычайной и сразу заполняла своим подкупающим щебетом все пространство вокруг. Она вся словно состояла из округлостей, улыбок, бантиков, локонков, заколочек и казалась уютной до невозможности. Маршак, видимо, писал именно про нее:

И вот идея позвонить Феликсам была принята Робертом моментально и с большой радостью. Он закрыл окно, чтобы природа не была так буйно слышна, и набрал номер:

– Старик, привет! А у тебя телик работает? Мой ящик только что дал дуба, а сегодня мощная программа. – Роберт замолчал, заулыбался и, попрощавшись, повесил трубку. – Ждут хоть через пять минут! И блинов возьмем! Собирайся!

С ними было всегда просто и весело, без расшаркиваний, реверансов и фиги в кармане: да – да, нет – нет, без обид, а их гостеприимный дом был известен во всей округе. Владик слегка даже приревновывал к зародившейся дружбе между Крещенскими и Феликсами, старался, как мог, соответствовать и участвовать в загулах, но не всегда получалось – срабатывал географический фактор, поскольку и Крещенские, и Феликсы жили в Переделкино, в пяти минутах ходьбы друг от друга, а из Москвы-то не всегда и доедешь.

Обитали Феликсы в маленьком съемном домике недалеко от железнодорожной станции. Шум от электричек и самолетов был привычным фоном всего поселка, на это и внимания никто из местных не обращал, так и жили под вечный гул. Комнаты Феликсова флигелька были крошечные, а кухня так и вовсе игрушечная – Роберт, когда входил, боялся порушить шаткую конструкцию, задев ненароком какую-нибудь несущую балку, но нет, хижина стояла крепко, ведь главной опорой была старая живая береза, которую хозяин не захотел в свое время спилить. На белом с черными островками стволе размеренно шла своя жизнь – спешили куда-то вверх, через крышу, на волю стайки муравейчиков, плели паутину паучки, гусеницы деловито ползали в поисках молодых листочков, которых внизу и в помине не было, иногда сверху довольно настойчиво стучал дятел, которого Феликсы часто подкармливали. Береза как бы росла из стола, и, сидя за ним, можно было спокойно наблюдать за жизнью подмосковных насекомых, следя, конечно, за тем, чтобы они не падали в тарелку.

Катя с Дементием тоже любили ходить к Феликсам – и темы для разговоров находились, и поучиться было чему, и – да – поесть тоже! Таня прекрасно готовила, и у них всегда было из чего, дефицитные продукты и заграничные бутылки на столе не переводились – доступ к магазину «Березка» прослеживался невооруженным глазом. Да и ездили они по свету много, привозили удивительные рассказы, чудесные подарки и новые необычные рецепты. Танюшка любила украшать жизнь, получалось у нее это прекрасно, она все продумывала до мелочей и постоянно экспериментировала. Однажды привезла из Франции не только рецепты, но и украшения для стола и подачи – плоские гофрированные ракушки из-под моллюсков Сан-Жак, которые долгое время служили прекрасными тарелочками для запекания горячих закусок, – это было чудо, о таких Катя никогда и не слыхала!

С бабушкой Верой, папиной мамой, и с Таней Розенталь

Створки ракушек не портились и каждый раз вызывали восхищение гостей. А еще свечи на столе в мудреных подсвечниках, салфетки в кольцах, разноцветные хрустальные стаканы – сказка и только!

Дома у Крещенских таких правил не было, большой кузнецовский сервиз стоял в огромном старинном буфете, но приборы к нему всегда шли вразнобой, да и стаканы тоже, иногда в ход для вина шли даже чашки, если фужеров не хватало, но застолье – оно такое, главное, чтоб было с кем и о чем поговорить, а не одинаковыми показушными бокалами звенеть.

А еще Танюшка была модна до невозможности, одевалась всегда сногсшибательно, прямо как с картинки западного журнала. Толстенные модные каталоги, всякие эти немецкие Quelle, Otto и прочие Neckermann’ы действительно были главной настольной книгой во многих семьях, имеющих отношение к чекам и магазину «Березка». Их еще называли «Веселые картинки» – смотришь и радуешься, что где-то такая красота встречается. Так вот, Танюшка одевалась исключительно по каталогам, а может, даже лучше: замшевая мини-юбочка с хипповым поясом, дерзкая шелковая струящаяся блузка с объемной броской бижутерией, сумочка, похожая скорее на ювелирное украшение, а не на дамскую сумку. А поверх всего – или волшебное пончо, или невозможной красоты накидка, а не какой-нибудь убогий плащ, пусть даже и со знаком качества. И сабо. Это была ее любимая обувь. Сабо на толстенной платформе, часто деревянной, звонко и радостно постукивали; когда она приближалась – никак не ошибешься. Сначала стучали сабо, потом подходила Таня. Помимо всего прочего, они еще и рост ей прибавляли к ее скромным ста шестидесяти. Скорей всего, это и было главной причиной такой ее беззаветной любви к толстоподошвенной обуви – прибавка в росте, ведь муж ее, Феликс, был под два метра и упирался головой в потолок.

Катя с Дементием их обожали, а Катя так вообще считала, что такие люди – главное наследство мужа.

У Феликсов все уже было готово к приему гостей. Алла с Робой зашли не в основную калитку, а в дальнюю, расположенную прямо рядом с Феликсовым домиком. Через главный вход ходить не любили: хозяин почти все время сидел на террасе с гостями и вечно зазывал к себе то на чай, то на чачу, то просто замучивал своими душными длиннющими историями про никому не известных персонажей, и отделаться от него было не так-то просто. Поэтому предпочитали ходить с заднего, так сказать, прохода. Маленький переносной телевизор, выставленный на почетное место, уже вовсю орал, и Танюша радостно сообщила:

– Катюню еще не показывали! Я слежу!

Телевизор смотрели обычно в саду, выставляя его в окно, а на просторе, под старыми яблонями, размещали раскладные кресла. Но ливень на этот раз сильно помешал. Он уже прошел, но все вокруг напиталось влагой, тяжелые капли свешивались с яблоневых листьев и смачно падали в траву. Посидеть на воздухе точно бы не получилось.

Поэтому стол накрыли на верандочке. Тарелка с лоснящимся сыром, финский сервелат, кастрюлька с разбухшими сосисками, которые лениво плавали в воде, как и положено, чтоб не остыли, хлеб, огурчики-помидорчики. Алена выложила пакет с Лидкиными блинчиками, и Таня пошла на кухню за тарелкой. Дефицитный чай со слоником уже заваривался в большом чайнике – Феликсы знали, что Роба пьет только свежий, старую заварку не любит.

В телевизоре шла какая-то мельтешня, экран был маленький, понять сразу, что за вид спорта, было нелегко. Но ждали соревнования по плаванию, где могли показать Катерину. Случайно, конечно, но показать. Вся семья очень на это надеялась. Зачем – непонятно, но очень хотелось.

– В чем она сегодня ушла? – спросила Танюшка, щурясь на экран. – Ты ей скажи, чтоб поярче одевалась!

– В голубеньком, с длинным рукавом, я ее специально спросила.

– Ищем голубенькое! – дала указание Таня.

И вот наконец началась эстафета. Полуголого народа у кромки воды толпилось много, спортсмены по очереди залезали на приступочек и по команде сигали вниз. Несмотря на заполненные до отказа трибуны, в бассейне стояла полная тишина, казалось, пловцов просто боялись спугнуть. Лишь редкие свистки судей, скупые объявления комментатора и эхо, как в горах. Брызгаясь и шумно выдыхая, аполлоны плавали по своим дорожкам, но Катю все не показывали.

– Какая все-таки бессмысленная Олимпиада, – вздохнув, сказала Алена. – Девочку нашу ни разу по телевизору не показали.

Катя проработала на Гостелерадио совсем недолго, как началась Олимпиада. Это событие ждали, словно полет всей страной в стратосферу, на Луну там или на Марс, собирать урожай с тех самых яблонь из известной песни, которые когда-то обещали зацвести. К ней готовились как к главному событию жизни, для чего Москву совершенно преобразили и очистили – от мусора (его моментально убирали), мешочников (перехватывали на дорогах и вокзалах и заворачивали обратно), проституток (временно вывезли в села и подмосковные санатории отдохнуть от тяжелой работы), нежелательных туристов (въезд в столицу сделали ограниченным, по пропускам), ну а школьников так вообще чуть ли не насильно отправили в пионерские лагеря. В общем, Москва «очистилась». А что касалось студентов, то вот она, рабочая, можно даже сказать, рабская сила! Из них и готовили волонтеров, фельдшеров, носильщиков, продавцов и переводчиков. Пользуйся – не хочу!

Попользовались и Катей. Ее как выпускницу МГИМО без раздумий командировали волонтером – так направляли многих других по комсомольской путевке на разные олимпийские объекты, разбросанные по всей Москве. И если выпускников из других вузов отбирали на строгой конкурсной основе – из МГУ, МГИМО и иняза брали почти всех и сразу. Катя лишь поставила подпись под требованиями, что да, мол, ознакомилась, со всем согласна: советское гражданство, возраст от девятнадцати и старше (а Кате было уже двадцать три), готовность работать в любую погоду по восемь – десять часов в смену, свободное владение английским языком (а Катя знала еще и французский), стрессоустойчивость, ответственность и организованность, умение работать с иностранцами, лидерские качества, терпимость, выносливость.

С лидерскими качествами, конечно, было не очень, и пункт про терпимость оказался не совсем понятен, но Катя легко подмахнула бумажку, нацепила на шею пропуск на красивой ленточке и отправилась с Пятницкой на проспект Мира брать приступом новый, с иголочки Олимпийский бассейн, где ей предстояло волонтерствовать. Прошла через кордоны с трудом, но все-таки прошла – пропуск имел силу. В свежем, только что отстроенном бассейне пахло краской и хлоркой, одно забивало другое, и дышать было тяжело – здание не успело после ремонта проветриться. В комнате с грозным названием «штаб-квартира» Катю еще раз четко проинструктировали, как вести себя на вверенном рабочем месте – не пить, не курить, не отлучаться с объекта во время соревнований и гостеприимно всем улыбаться. Катя кивнула, снова что-то подписала, показательно улыбнулась и пошла изучать внутренности стадиона.

Повсюду висели смешные графические таблички, которые она видела в первый раз: ручки-ножки-огуречик – получился человечек, и этот человечек или плыл в волнистой линии, как настоящий пловец в бассейне, или спускался вниз по лесенке, или шел по направлению к дымящей чашке с чем-то прекрасным, или изображал мужской или женский (в юбочке) туалет. Много времени на исследование всех стадионных закоулков не было, поскольку Катю сразу взяли в оборот. В задачи ее входило общение с иностранцами во время соревнований. Вдруг кто захочет в туалет или кому-то станет плохо или, наоборот, так хорошо, что все равно понадобится медицинская помощь или туалет, – а тут как раз и Катерина, нежный цветок со знанием двух языков почти в совершенстве – английский и французский, говори – не хочу! Но помощь ее пока надобилась редко, Катя просто красиво стояла на самом виду у центрального выхода из сектора, который своими стальными поручнями напоминал капитанский мостик, – слева милиционер, справа – Катерина, видимо, для его моральной поддержки. Телевизионные камеры постоянно шарили по публике, и, конечно же, была вероятность, что зацепят и Катерину, поэтому соревнования по плаванию были любимыми в семье Крещенских. Муж Кати, Дементий, волонтерствовал на другом объекте, где-то рядом с Лужниками, но просиживал в пресс-центре, на сами соревнования допуска не имел и откровенно скучал среди обилия бумажек и сообщений ТАСС.

Москва была пустынная, словно со всеми попрошайками, нищими, бомжами, цыганами и другими сомнительными элементами смели за сто первый километр и добрую половину москвичей. На самом деле все москвичи просто съехали на дачи и в санатории от мытарств и неудобств, город был практически парализован из-за вечных перекрытий дорог – то спортсмены из Олимпийской деревни в Тропарево ехали в Лужники, то из Лужников на ВДНХ, то на соревнования из центра мчался какой-то сильно важный начальник, а другой, не менее важный, ему наперерез, с дачи, то олимпийцы возвращались в деревню, то закрывали станцию метро, то останавливали движение автобусов. Предугадать эти «приостановки маршрутов», эти закрытия или, наоборот, резкие передвижения было абсолютно невозможно, и, чтобы не оказаться запертыми в домашней ловушке, москвичи схлынули. Схлынули и Крещенские. Сначала в Переделкино, потом и в свой любимый Дом творчества писателей в Юрмалу, под Ригу.

Катя с Дементием оставались в Москве волонтерствовать, хотя, конечно, родным немного завидовали, но работа есть работа, тем более такая необычная, яркая, запоминающаяся! Катя с нескрываемым удовольствием простаивала все соревнования на своем посту, с огромным трепетом следила за красавцами-пловцами, широкоплечими, длиннорукими, вечно голыми и мокрыми, уже даже привыкнув к их такому виду. Особенно выделяла Владимира Сальникова – как он несколькими взмахами сильных рук перемахивает бассейн и постоянно оказывается первым у финишной черты! А как по-детски радовалась за наших спортсменов, неустанно поднимающихся на верхнюю ступеньку пьедестала! В перерывах между соревнованиями отлучалась-таки с капитанского мостика – надо же было иногда перекусить, вот и бегала в спецкафе попить финского морсика или съесть сосиску с горошком и копченую колбаску, тоже финскую. В Олимпийском вообще в те дни было все «спец» – спецкафе, спецвход, спецвыход, спецраздевалка, спецтуалет (где, видимо, была туалетная бумага) и обычный пресс-центр, где по спецсвязи и по спецблату Катя могла позвонить Дементию. Да и с родителями проще было общаться из корпункта, хотя Катя любила писать письма, это был ее жанр.

В один из олимпийских дней взволнованный Дементий, следящий за событиями и постоянно сидящий у телетайпа, сообщил ужасное – умер артист Владимир Высоцкий. Катю это ошеломило. Высоцкого последнее время молва хоронила довольно часто, проблемы со здоровьем у него были, но ни разу еще эти страшные поспешные новости до сообщений ТАСС не доходили. А теперь не поверить было нельзя, там-то всю информацию по сто раз проверяли и перепроверяли. Катя часто слушала его, ценила, как, впрочем, и большинство людей в Советском Союзе, он был идолом и полубогом, без оглядки изливающим в песнях свою раненую душу. Не то чтобы Высоцкий считался большим другом семьи Крещенских, нет, но с ним нередко встречались, очень любили, ходили по его приглашению на спектакли, а в одно лето, когда в Юрмале снимался фильм «Сказ про то, как царь Петр арапа женил», где он и играл того самого арапа, общались довольно плотно.

Роберт с Высоцким в то лето впервые так много соприкасались, хотя знакомы были еще с институтских времен: Крещенский учился в Литинституте, а Высоцкий – в Школе-студии МХАТ, и на совместных вечерах они часто вместе что-то изображали. Вечером, после съемочного дня, когда с Высоцкого смывали негритянский грим, он часто приезжал в гости к большому другу Крещенских Олегу Руднову, председателю местного горисполкома. Тот устраивал шикарные застолья, звал всех, был добрым и компанейским человеком и обитал в маленьком коттеджике на одной из центральных юрмальских улиц.

Высоцкий приходил к Руднову всегда с гитарой и Мариной Влади: обе были ему одинаково дороги. Сначала он устраивал за столом Марину, галантно отодвигая стул и усаживая ее около себя, а с другой стороны пристраивал гитару, бережно ища ей опору, чтобы та ненароком не соскользнула. Катя тогда с восторгом и восхищением наблюдала за этой грациозной женщиной удивительной красоты, за их отношениями и за тем, какими глазами он смотрел на нее… И с высоты своих шестнадцати лет совершенно не понимала, что она в нем, таком некрасивом и неказистом, нашла…

Орали, смеялись, читали стихи, ели юрмальские деликатесы, пили русскую водку. Кроме него. Высоцкий тогда не пил. Хозяева, зная о его пристрастиях, водочку отодвинули на другой край стола, а ему все подкладывали и подкладывали в тарелку простую русскую еду, которую он так любил, главное, чтоб попроще: селедку с картошкой, икру, малосольные огурчики, а потом в ход пошел именной бефстроганов с гречневой кашей – любимое его блюдо.

Он был очень общительный и легко находил с людьми общий язык. Мог говорить обо всем, просто и ясно. Заговорил тогда о Солженицыне, которого только что выгнали из Союза, не побоялся номенклатурного хозяина дома. Но все эти умные разговоры были так, прелюдией к самому важному – чувствовалось, что гости и хозяева ждут того момента, когда поглощение пищи будет наконец закончено и В.С. возьмет в руки гитару. Да и Катя тоже ждала, песни его она знала наизусть, изучив их по старой затертой кассете, которую артист когда-то подарил Крещенским. Было очевидно, что и сам Высоцкий хочет спеть, то есть пообщаться с людьми в другой манере, более близкой и очень для него органичной. Он чуть тогда подождал, пока все закончат жевать, хотя, видимо, его это совсем не раздражало, и начал свой мини-концерт, хитро поглядывая на Марину. Сначала классику: «Коней», «Влюбленных», «Переселение душ», «Альпинистку». Катя шевелила губами, повторяя каждое слово за автором, и в который раз удивлялась, как точно ложатся слова. Видно было, что он сам жил такими выступлениями, которые стали смыслом его жизни, внимательно следил за теми, кто его слушал, а они, в свою очередь, за ним, и это обоюдоострое внимание рождало невероятную атмосферу. Катя смотрела на его мелькающие руки, вздувшиеся жилы на шее, прищуренные глаза и слушала. Его, казалось, разрывало изнутри: песни были такими яркими, а исполнение таким мощным, что было странно на первый взгляд, как такой вроде внешне невзрачный, хладнокровный и скромный человек может извлекать из себя такую сокрушительную энергию. Его по-настоящему штормило, когда он пел. Казалось, что дом взорвется от его напора, что этот внутренний его полтергейст вырвется наружу и примется крушить все на своем пути, засасывая человеческие эмоции в свою воронку. Он брызгал слюной, рвал струны и хрипел, хрипел, хрипел. Сначала все сидели как в филармонии, чинно, а потом, видимо, перестали сдерживаться и стали нагло подпевать в голос и топать в такт. И вот Марина тронула его за плечо и, улыбнувшись, мягко сказала: «Володья, покажи новую, разбойничью». Володья очнулся, перешел из параллельного мира в наш и произнес:

– Да, специально для «Арапа» написал.

И затянул:

Потом, конечно, песня эта, как и другая, специально написанная для фильма, не вошла в него – «ни пожить, ни выжить», цензура…

Перед чаем Крещенский с хозяином дома и Высоцким вышли тогда на неосвещенное крыльцо покурить, и какой-то мужик с бутылкой пива, примостившийся там же на ступеньках, спросил: «Кто ж у вас так под Высоцкого косит? Не отличишь прям, слушаю, поражаюсь – один в один! Спасибо!»

«Пожалуйста!» – ответил Высоцкий. Мужик в темноте даже не понял, в чем дело.

А когда, покурив, вернулись, никто уже не мог усидеть за столом и все пустились в какие-то глупые разухабистые танцы с топаньем, свистом и криками. Марина прошлась павой, эдакой лебедушкой, наступая на Высоцкого и его гитару. Он, притоптывая, пятился, улыбался во весь рот и орал припев еще и еще. От них шел какой-то свет, когда они смотрели друг на друга, свет, который ощущался совершенно явно, это было взаимное восхищение, что ли, безраздельная нежность. Потом, уже после Юрмалы, с Крещенскими общались и в Москве, ходили на «Гамлета», где он рвал горло монологом, и на «Вишневый сад».

И вот теперь это известие. Катя не знала, как сообщить об этом родителям, связь всегда была односторонняя – звонили только они из переговорного пункта или через спецсвязь Гостелерадио, а номера телефона администрации Дома творчества у Кати не было. Вечером, уже дома Катя переворошила все газеты, чтобы еще раз подтвердить точность этой информации, и нашла только одну-единственную скупую заметку в газете «Вечерняя Москва»: «Министерство культуры СССР, Госкино СССР, Министерство культуры РСФСР, ЦК профсоюзов работников культуры, Всероссийское театральное общество, Главное управление культуры исполкома Моссовета, Московский театр драмы и комедии на Таганке с глубоким прискорбием извещают о скоропостижной кончине артиста театра Владимира Семеновича Высоцкого и выражают соболезнование родным и близким покойного».

И все, и больше ничего.

Весть о смерти Высоцкого разлетелась тогда быстро, сарафанное радио сработало мгновенно, и на следующий день у Театра на Таганке собралась гигантская черная толпа, люди расходиться не собирались до самых похорон. В совершенно пустой Москве эта огромная живая масса людей на внушительной по размерам площади смотрелась жутко.

Крещенские страдали издалека, приехать на похороны так и не смогли – билеты купить было невозможно. В общем, та олимпийская Юрмала прошла скорей под горестным знаком Высоцкого, который перешиб по переживаниям спортивные страсти.

И все, и сама Олимпиада вскоре ушла вместе с огромным белым флагом с пятью кольцами, который аккуратно сложили и вручили ее хранителю. Улетел и Олимпийский Мишка. На следующее утро маленькая Лиска, хотя уже и не маленькая, десятилетняя, вышла во двор с биноклем и стала смотреть в небо в ожидании, что Мишка приземлится именно на их участке. Голову держать постоянно задранной было сложно, уставала шея, поэтому Лиска иногда ложилась на землю и просто смотрела в стратосферу. Когда ее звали есть, она быстро вбегала в дом и выносила тарелку на улицу, чтобы не пропустить, как Мишка будет плавно, помахивая рукой, опускаться к ним на полянку, уворачиваясь от засохших сосновых веток и мечущихся переделкинских птиц. Но так его и не дождалась. Это было ее вторым разочарованием в Олимпиаде. А первым – что сестру не показали по телевизору. Зато хоть папа написал песню, которая ей понравилась и которую она бубнила себе под нос:

Ощущение после Олимпиады еще долго оставалось высоким, праздничным, азартным и торжественным, и Катю, да и не только ее, не покидало чувство гордости за наших спортсменов, за то, что наполучали медалей больше всех, что показали всему миру, что значит советский спорт! Почти все люди на улице улыбались, просто так, неосознанно, от созданного Олимпиадой и хорошо закрепленного настроения. Всеобщее состояние радости оказалось довольно стойким, казалось, что в воздухе распылили какие-то эндорфины гордости, которые постоянно будоражили мозг. И отец, конечно, внес свою лепту в это ощущение – стихами, статьями, песнями и олимпийскими гимнами, которые лились отовсюду, а еще тем, что просиживал сутками у телевизора, смотря все – ну почти все – соревнования, которые вещал телевизор, и время от времени кричал могучим голосом: «Ну, давай! Давай! Да-а-а-а-а-а-а-а-а! Ура-а-а-а-а-а! Наши-и-и-и! Наши-и-и-и!»

После окончания института Катя сразу пошла работать, ее распределили в Комитет Гостелерадио СССР. Ну как распределили, не обошлось, конечно, без связей, попасть туда с улицы было практически невозможно. Роберт дружил с первым замом главного, да и Сам его ценил, любил стихи и даже предложил вести телевизионную передачу «Документальный экран». Ну и, как учеба в институте закончилась, Катю взяли на работу в Гостелерадио, устроив в редакцию программ русского языка для иностранцев, что считалось вполне престижным. И тут в Кате проснулась настоящая женщина – прежде чем начать ходить на работу, надо было решить вопрос, в чем именно. Выходных платьев у нее было совсем немного, а модных так вообще два – одно цвета давленой сливы с молоком, мягкое, струящееся, трикотажное, по крою вполне обычное, на пуговичках спереди, а другое – серо-голубое, шерстяное, с молнией сзади. Оба носились и в хвост и в гриву, но только в гости или на концерты, на работу в таком каждый день, в общем-то заметно праздничном, не походишь. А из будних вещей, привезенных когда-то папой из заграничных поездок, и из тех, в которых Катя щеголяла в институте, можно было выбрать что-то с трудом: модненькие мини-юбки, получившие в простонародье название «широкий пояс», замшевые безрукавочки и кожанки, кокетливые батники с планкой и длинными «ушами» и брюки-клеш на заклепках явно для работы в таком серьезном заведении не подходили. У спекулянтов все стоило безумных денег, Катя с Дементием позволить себе такое не могли, пришлось бегать по магазинам.

Куда бежать покупать тряпки, Катя уже была в курсе, друзья навели. Оказывается, ничего лучше Военторга в смысле модных и не совсем обычных вещей для молодежи найти в Москве было нельзя. Ну, кроме чековых магазинов «Березка». Во всякие «Ядраны», «Лейпциги» и «Власты» было, во-первых, невозможно попасть без записи и без опасной для жизни толкучки, а во-вторых, отстояв много часов на улице, не было гарантии, что ухватишь свой размер или вообще хоть что-нибудь. Да и далеко все эти магазины находились от центра, не наездишься. А тут вон, совсем под боком, десять минут пешком – и Военторг. Этажей много, настоящее раздолье. Молодежь старалась по возможности закупаться именно там, хотя и не обходилось без своих нюансов, ведь товары и всякое военное обмундирование без специальных военных документов не продавали, но Катя быстро научилась, как можно добиться результата, – делала кокетливо-жалостливые глазки и шла к ошивающимся там солдатикам или матросикам, прося помочь. А они что – они завсегда и с удовольствием, и с настроением! Так после нескольких походов и прибарахлилась одной шикарной, с откидным воротником матроской, шерстяной (хоть и чуть колючей) тельняшкой, модным кожаным поясом со здоровенной золотой пряжкой, а в последний момент ухватила даже брезентовый планшет через плечо и матросские брюки-клеш, пусть и мужские, но кто там что особо различит. В один из следующих разов купила пилотку, которая и цветом, и стилем подошла к ее старому легкому пальтецу – шинельке мышиного цвета с двумя рядами крупных золотых пуговиц, – которое папа в свое время привез из-за границы. Да еще, что совсем было неожиданно, ухватила с рук у какой-то тетки в военторговском туалете беленькую польскую водолазку-лапшу. Такими вещами только по туалетам и торговали. Основа гардероба уже и так была, а с этими новыми тряпочками можно было ходить на работу с высоко поднятой головой – не стыдно, есть о чем поговорить и на что посмотреть! Но главное – все сама, на свои кровные, что вызывало у нее невиданное доселе удовольствие, а временами и удивление. Как так, она лично принимает важные решения, самостоятельно определяет, куда пойти, чем заняться и что себе купить! Ни папа с мамой, ни Лидка и даже ни Дементий, а только она сама… Ощущение это было совершенно новое, еще в полной мере неосознанное, неизведанное и абсолютно пленительное. Вот она, взрослая жизнь, вот она, полная независимость, непредсказуемость и свободный полет! Об этом можно было только мечтать, а тут – р-р-раз! – и хоть лопатой эту свободу греби!

Отдел, куда ее определили, находился не в основном величественном здании Гостелерадио, а рядом через дорогу, в переулочке, в маленьком трухлявом домике, половину которого занимали конторы, а половину – недовольные конторами жильцы, которых уже давно обещали расселить по Москве, но что-то медлили. Мужики в шлепках, полосатых пижамных штанах и майках-алкоголичках курили на лестничных пролетах, бурчали вслед припозднившимся интеллигентным труженикам что-то витиевато-матерное, а их супружницы на скамейке у единственного подъезда начинали дотошное обсуждение каждого вышедшего, провожая уходящих с работы дружным шипением. Но жилые квартиры постепенно выкупались, там делался ремонт, и фонд Гостелерадио пополнялся новыми одинаково белыми комнатенками.

Отделу русского языка точно ничего не светило – он занимал две небольшие смежные комнаты, которые ютили семь расшатанных редакторских столов, два чахлых фикуса, одну ни разу не зацветшую от мрака чайную розу и внушительную полку с собранием сочинений программ русского языка. Катя сначала расстроилась, что сидит не в основном здании, а потом прочувствовала прелесть изгойного существования. Во-первых, в течение рабочего дня можно было не раз прогуляться и подышать свежим воздухом, якобы отпрашиваясь в основное здание то в библиотеку, то в студию, а то и на обед. А во-вторых, что немаловажно, по дороге всегда приятно было заскочить в фабричный гастроном на улице со странным названием Землячка. На Землячке часто давали венгерских кур, которые в Москве считались большой редкостью. Не то что наши, исконно родные и анорексичные, прикрытые плотной коричневатой бумагой, не те синюшные, чьи длинные и местами очень волосатые ноги бесстыдно вываливались из авоськи, норовя при любой возможности зацепиться за что-нибудь никогда не деланным педикюром, и не те, на чьем маленьком трупике через всю дохлую курью грудь синими чернилами был написан непонятный иероглиф. Куда такую ни положи – обязательно что-нибудь свешивалось: голова ли на тонкой немощной морщинистой шейке, ноги ли… Нет, у венгерских не свешивалось ничего! Они были беленькими, кругленькими, упитанными, со спрятанными ручками-ножками и, главное, уже запакованными в целлофан! Они были как мячики и назывались ласково – бройлеры. Самое удивительное, что все они весили одинаково – где такое вообще было видано? – ровно по килограмму. И стоили всегда тоже одинаково – три рубля сорок копеек. Венгерские куры постоянно вызывали ажиотаж и повышенное роение покупателей. А провести рабочий день в очереди за одной такой венгеркой было намного приятнее и полезнее, чем придумывать сценку с идиотскими диалогами, которые чем тупее, тем правильнее:

– Марта, я хочу купить русские сувениры. Что тебе нравится?

– Мне нравятся матрешки. А тебе?

– Мне нравятся самовары. Они очень оригинальные.

– Я куплю матрешки маме и подруге.

– А я куплю самовар брату.

– Дайте, пожалуйста, две матрешки и самовар.

– Пожалуйста.

Пожалуйста-то пожалуйста, но Кате казалось, что она хиреет и тупеет день ото дня вместе с этими матрешками, боясь перейти на такой примитивный язык и в жизни. Но начальницу тексты неустанно радовали – примитивность была ее коньком!

– Меня зовут Герберт. Я учу русский язык, я хочу хорошо говорить по-русски, потому что я хочу работать в России. Сегодня я учу творительный падеж. Так… Что я ел сегодня? На завтрак я ел хлеб с маслом и пил кофе с сахаром. Правильно? Смотрим таблицу. Да, правильно. На обед я ел суп, картофель с мясом, пил чай с лимоном. Правильно? Смотрим таблицу. Да, правильно. На ужин я ел бутерброды с колбасой и с сыром и пил чай с тортом. Правильно? Да, правильно.

– Учим дальше… У меня есть собака. Ее зовут Рэкс. Рэкс – это он, но собака – это она. Вечером я гулял с собакой или с собаком? Смотрим таблицу. Нужно: с собакой или с Рэксом. Понятно.

– У меня есть друг. Его зовут Степан. Можно – Стёпа. Значит, я ходил в кафе со Стёпом? Правильно? Нет, неправильно. Нужно – со Стёпой, как с Ириной, Галиной…

– Интересно! Очень трудный русский язык. Буду учить дальше.

И из этих бестолковых сценок потом собирались уроки и записывались в студии профессиональными актерами, чтобы красиво и доходчиво донести смысл до иностранных ушей. Такими диалогами Катя и жила, не получая никакого удовольствия от того, что она делает, и не чувствуя при этом ничего – ни призвания, ни радости, один сплошной долг отработать зарплату. Обучала она иностранцев русскому языку с большой, надо сказать, неохотой. Скучнейшее это было занятие, выматывающее, какое-то безысходное и отнимающее тем не менее все силы!

Понятно, что не о такой работе после института Катя мечтала. Мечты уводили ее в живую активную работу с людьми, с многочисленными делегациями, с поездками, пусть даже по родной, но такой необъятной стране, а то и с командировками в какую-нибудь очень дружественную и очень социалистическую. Но пока поездки ограничивались лишь правым берегом Москвы-реки. Да и все было сначала достаточно необычно и вполне мило – неизведанный для нее Замоскворецкий район, старые низкие купеческие домики, ладненькие церквушки, радующие красотой и душевностью, гремящие трамваи и палисаднички с полевыми цветами. Высоченные разноцветные мальвы, знакомые еще с детства космеи, низкие душные бархатцы, календулы и настурции зазывали своим ароматом в тихие дворики, а нередко отвоевывали себе место и на улице. Москва здесь была уютной и очень располагающей к прогулкам. Спокойная малоэтажная Пятницкая сильно отличалась от загруженной и рычащей улицы Горького, казалась более пригодной для размеренной и безмятежной жизни. Почти каждый домик манил таинственной арочкой, уводящей в недра дворов, туда, где время совсем застопорилось или почти остановилось. Катя любила такие закоулки, находя там особую прелесть и полное несоответствие суетной Москве. Этот милый, скрытый от глаз дворовый деревенский устой с развешенным бельем, греющимися на солнце кошками, вымахавшими до крыш золотыми шарами, выставленными на воздух колясками с сопящими младенцами – все это расслабляло и успокаивало, но Катя никогда здесь не задерживалась, боясь нарушить чей-то покой. Заглядывала украдкой, пытаясь сохранить в памяти детали, но не оставалась надолго, шла дальше. Уголков таких на Пятницкой было много, и спешащие по самой улице пешеходы о них и не догадывались. Зато мощное официозное здание Комитета Гостелерадио выделялось среди всех своей внушительностью и величавой торжественностью. Пройти внутрь можно было через суровую ведомственную охрану и только по пропуску. И тут ты попадал как бы в другую реальность, где все вроде похоже на обычную жизнь, но тем не менее несколько иначе: на десяти этажах загадочного здания кафешки почти на каждом этаже и восхитительный запах молотого – настоящего молотого, а не растворимого! – кофе, столовые с невиданными, почти ресторанными блюдами, длинные прямые коридоры с сотней кабинетов и убегающим вдаль потертым ковром, широкая светлая лестница, строгие и хорошо одетые в заграничное ведущие радио- и телепрограмм, важные редакторы, снующие вверх-вниз, – все эти намеки на важное вселяли надежду, что Катины мечты когда-то, да и сбудутся.

Но сама работа… Начать с того, что Катя первый раз в жизни попала в женский коллектив с одним редко приходящим и часто матерящимся мужчиной и сразу ощутила всю прелесть мелочной зависти, скрытой ненависти и гнусного лицемерия. И начальница была тоже вроде женского пола, сильной духом и телом, с короткой стрижкой и пронзительно-строгим взглядом – ну прям как надсмотрщица в тюрьме. Наверное, так казалось еще и потому, что, когда в комнате кто-нибудь громко смеялся, а случалось и такое, она поднимала голову, хлопала тяжелой ладонью по столу и шипела: «Так! Ш-ш-ш-шум в комнате!» Шум она не любила. Говорила всегда на пониженных тонах. Видимо, считала, что тише скажешь – глубже достанешь. И была права. К ней постоянно приходилось прислушиваться. А еще от нее чем-то веяло, холодком, что ли, словно ее всегда овевали легкие зефиры. Но русский при этом знала отлично. И даже материлась, считая, что из ее уст это позволительно, что она тем самым сохраняет фольклор. Когда Катя приходила из главного корпуса, начальница бесшумно подкрадывалась к ней – Кате казалось, что она именно подкрадывается, а не просто подходит, – и, возвышаясь над ней, зловеще так, почти шепотом спрашивала, почему Катерина так долго ест, то есть не сразу возвращается с обеда. И так же бесшумно удалялась сельскохозяйственной походкой на свой законный трон. Это был ее главный вопрос: «Почему вы так долго едите?» Других вопросов почти не бывало. А Катя просто быстрее всех выполняла ее задание и сбегала из этого злобного тюремного террариума поближе к еде, к людям, к свободе. К кофе, наконец! Потом возвращалась, и над ней снова начинали неотвратимо нависать.

Бессмысленные собрания начальница начинала всегда словами «Хочу сказать вам только одно», но говорила потом ни о чем полтора часа. Сколько же было слов, сказанных напрасно… Она говорила тихо, почти засыпая под звук своего глухого, еле слышного голоса, но иногда, вздрогнув, вдруг громко выдавала что-то совершенно невероятное: «Вот все в вас, товарищи, вроде вполне органично, но знайте, кто не ест мяса, тот дает молоко, понятно?..» И что она хотела этим сказать, в отделе не понимал никто. В такие моменты Кате хотелось демонстративно все бросить и уехать туда, где ее никто не знает. Она начинала себя уже жалеть, но старалась пока не думать, что жизнь ее не удалась.

Тихая тюремщица ненавидела Катю больше всех, хоть виду и не показывала – девочка-то блатная, из непростой семьи, – но ненавидела всей душой. За все – что молода, что, ишь ты, только из МГИМО, а уже замужем и муж – красивый парень – работает тут же, на радиостанции «Маяк», да еще папа какой знаменитый, а главная причина ненависти, что у этой девчонки все только начинается, а ее лучезарная весна осталась далеко позади и жизнь уже давно катится под горку. Да и остальные семь теток в любви друг другу признавались с трудом, и то только в день получки. Все время шла какая-то скрытая возня, мерзкие разборки и детские обидки. Но коллектив-то ладно, с этим справиться было можно, эта мышиная суета доставляла даже некое удовольствие – любопытно же, а вот сама работа удивляла какой-то уникально унылой тупостью, и спасала разве что прикладная работа с актерами в студии звукозаписи. Иногда слишком уж прикладная:

– А можно вот после того, как вы поздоровались: «Здравствуйте, Анна Семеновна, как ваши дела?» – и сказали, что были вчера в музее, смотрели картины, не делать такое ударение и не удлинять паузу после названия улицы, в общем, не выделять это так активно, а просто сказать: «В музее на улице Ленина», а то очень по-дикторски получается. У нас же другая здесь задача…

– Дитя мое, – отвечал пожилой актерский мэтр, проживший всю свою жизнь под знаменем вождя, – этим именем гордится вся страна, да что страна – целая планета! О нем надо с придыханием, с трепетом, а вы себе такое позволяете! Да я о его роли всю жизнь мечтал!

– Я нисколько не сомневаюсь. – Катя поняла, что разговор пошел не по тому руслу и может вылиться в нечто большее, что для ее дальнейшей работы было бы нежелательно. – Просто, если заострять внимание иностранцев всего на одном слове, пусть даже имени Ленина, они могут не понять весь смысл предложения. Они же не знают русский, а только учатся.

– Милая моя, так пусть иностранцы учатся правильно с самого начала! Имя Ленина в учебе еще никому и никогда не мешало! – Мэтр расходился все больше и больше, и Катя решила, как его можно успокоить.

– Полностью с вами согласна и даже знаю, с чего начать свой завтрашний рабочий день, – напишу специальный урок, посвященный Владимиру Ильичу Ленину, длинный, с подробностями, так, чтобы иностранные студенты сразу всё хорошо поняли и прочувствовали. Но пока что нам надо закончить с этой темой, как вы считаете? – Катя ему так наивно и открыто улыбнулась, что тот не смог не улыбнуться ей в ответ.

– Я рад, что вы меня понимаете, Екатерина. Конечно, давайте перейдем к работе. Я готов. – Актером, видимо, он был действительно хорошим, поскольку моментально вживался в роль, которую ему поручали, и даже здесь, в маленькой радийной студии, сразу перешел на язык примитивных текстов, обучающих русскому языку.

Да, такие встречи сильно оживляли суровые рабочие будни, но было их на удивление мало – раза два в месяц, не больше. Остальное – серость, уныние, тоска и старый пыльный фикус в углу комнаты.

После окончания Олимпиады Катя с Дементием, ко всеобщему расстройству, съехали с Горького на свою новую квартиру, хотя со дня свадьбы успели пожить еще и в другом месте – в съемном жилье в круглом доме на Мосфильмовской. И вот осели наконец в двухкомнатной квартирке писательского кооператива на «Аэропорте», в добротном таком районе, издавна заселенном писателями всех званий и мастей, от Симонова до Галича, от Ахмадулиной до Аксенова, от Нагибина до Светлова и прочая, и прочая, и прочая… Место это считалось интеллигентным и интеллигентским, с шахматными клубами, писательскими встречами, литфондовской поликлиникой, ателье и детским садом для писательских детишек. Кооператив этот добыл, выбил, выцыганил Крещенский, вернее, не сам кооператив, а очередь на его покупку. И очередь эта заняла всего полгода, что было по тем временам почти неслыханно, ждать новую квартиру могли и годами.

Квартирка у Кати с Дементием была хоть и маленькая, но первая своя, с широкой лоджией во всю стену, двумя комнатками, раздельным санузлом. Выделяла эту стандартную квартиру из всех других только одна выдающаяся черта – между спальней и гостиной зияла в стене огромная сквозная трещина метра полтора в длину. Денег на ремонт уже не хватало, и Катя по-своему нашла выход из положения. Год заезда был богатый на рябину, тяжелыми гроздьями алел весь город, не говоря уже о Переделкино, вот она и надрала знатное количество обсыпанных рябиной веток. Дома хорошенько все подрезала, рассортировала и умело закамуфлировала трещину. Получилось красиво и очень необычно – из стены без видимых гвоздей прямо над изголовьем кровати свешивались ветви рябины, словно просыпался ты не на одиннадцатом этаже дома на улице Черняховского, а где-то в лесу, под ярким осенним деревом, уже сбросившим листву, но сохранившим сочность и природный цвет ягод. В гостиной тоже горел костер рябины красной, и, хоть согреть он никого не мог, телевизор смотреть под ним было сплошное удовольствие. Пришелся ко двору и один свадебный подарок – рулон заграничных фотообоев, изображавший приоткрытую красочную дверь в американский бар, потертую, в благородных коричнево-желтых тонах, с виднеющейся вдали барной стойкой и разноцветными бутылками. Катя приклеила фотографию на дверь ванной, которая всегда была закрыта и показывала вечно приоткрытую дверь в сказочный капиталистический рай.

Свою лепту в оформление семейного гнезда внес и Дементий. Как-то ночью ему не спалось, и он, войдя в раж и забаррикадировавшись на кухне, бросился красить стенку едкой автомобильной краской бордового цвета, баночка которой была куплена по большому блату, но для машины не пригодилась. Слава богу, краски хватило только на одну стенку, но вони – на всю лестничную клетку. С краской этой ядреной полагалось, видимо, работать в специально проветриваемых помещениях или хоть в противогазе, но об этом сразу как-то и не подумалось. Когда было уже поздно, то есть стенка кровавым укором смотрела на художника, от удушья проснулась Катя и, отчаянно кашляя, бросилась распахивать настежь все окна в доме.

Родители с Лидкой и Лиской наезжали, конечно, к детям в гости, но редко; основное жизненное время все равно проходило на Горького – то там гости, народ толпой, надо помочь накрыть на стол, то книжки накопились, надо рассмотреть и по полкам расставить, то спекулянтка вещички принесет, надо померить, то массажист придет, он же китаец Коля, и надо срочно подставить спину, то Роберт дефицитный заказ получит и давай со всеми делиться!

Чаще всех к детям приезжала Лидка, а чего там ехать – села на «Пушкинской» и всего четыре остановки без пересадок по прямой до «Аэропорта». Сколько раз Катя просила ее просто так не мотаться, тем более с сумками, Лидка все о своем: мне ж надо прогуляться, чего на лавке у подъезда сидеть, тоже мне, старушку нашли! И хотя ей подкатывало уже под восемьдесят, жизненной силы было в ней хоть отбавляй, да и без вечного движения и суеты она не могла – то в гости отправится, то к себе позовет, то очередной конкурс балета в Большом, то в карты поиграть, а то к кому-то за город на дачу с ночевкой, и все с легким сердцем и удовольствием. А что, любила она это дело – жизнь, так и говорила: «Я взрослый человек (слово «старый» она почти не пользовала), я привыкла жить». Вот и жила в свое удовольствие и для детей-внуков, а что еще оставалось? Так вот, к Кате приезжала, привозила кое-какие продукты, иногда и готовила что-то незатейливое, чтобы детей побаловать, блинчики, например, или тесто для лепешек ставила, или еще что-то такое. Месит и рассказывает последние новости с Горького:

– Как ты вовремя съехала с Горького, Козочка, хоть за тебя голова не болит. – Лидка урвала по дороге в продуктовом говяжий фарш, домашний, как он звался, помесь говядины со свининой, и месила его с остервенением, вмешивая микроскопически нарезанный свежий лук (жареный в котлетах она не признавала), размоченный в молоке кусок белого хлеба и зелень, какая нашлась под рукой. Молча кухарить она не любила, ей обязательно надо было разговаривать, пусть даже с едой. – Так ты слышь? У нас во дворе маньяк завелся, мать моя! Не в нашем, слава богу, а в композиторском, но сути не меняет! Подстерегает девочек, едрена вошь, и давай им показывать свои причиндалы! Ты представляешь? У него, вишь ли, буйная плоть рвется наружу, а у меня ребенок несовершеннолетний тем путем в школу ходит! Мы с Аллусей сначала провожать ее стали, а потом я их соединила с подружкой из соседнего подъезда – чтоб только парой ходили! Вот не понимаю я этих придурков – нет чтоб бабу найти себе хорошую и выяснять с ней все свои половые вопросы, так они на ветру прилюдно своими отростками размахивают! Где смысл? Притаится, сучок, высмотрит жертву и радует своими предложениями с унизительной поспешностью. Прям страшно стало на улицу выходить! Я не про себя, конечно, ты ж понимаешь! И милиция на сигналы не отвечает! Ни разу там милиционера не встречала!

– Так там же, наверное, переодетые сотрудники ходят, ты и не распознаешь никогда! – объяснила Катя.

– Да? Правда? А мне такое и в голову не приходило… – Лидка даже чуть приуспокоилась. Добавив наконец все ингредиенты, она хорошенько перемешала фарш руками и начала его яростно отбивать – этот ритуал был очень важен для самой Лидки и для ее котлет. Казалось бы, и рецепт был классическим и незамысловатым, без особых добавок, но Лидкины котлеты получались восхитительными и неповторимыми, видимо, из-за количества любви, в них вложенной. Лидка поднимала над тазиком маленькую лепешечку из фарша и с силой кидала ее обратно на железную стенку таза, потом снова и снова, со всей силы, раз двадцать, пока эта мясная лепешечка не становилась белесой и размягченной. Ее откладывала, отщипывала следующую, пока еще розовую и плотную. Добавляла чуть водички и снова – шмяк! шмяк! Потом выстаивала эту массу в холодильнике минут двадцать и начинала жарить, вкладывая в середину каждой котлетки маленький кусочек сливочного маслица.

Катя сидела с ней на кухне, они мило болтали и тихо и неосознанно радовались таким теплым моментам, проведенным вместе. Потом квартиру заполнял восхитительный запах жарящихся котлет, сразу узнаваемый, основной, известный уже испокон веков, очень жизнеутверждающий и нежно щекочущий ноздри. Выполнив свое главное предназначение – кормилицы, Лидка, не присев, шла дозором по квартире. Замечаний своей Козочке она никогда не делала, но если видела, что пыль в комнате давно не протиралась, выходила из положения с выдумкой: пальцем писала на пыльных поверхностях слово из трех букв, не забывая поставить большой восклицательный знак.

Одноглазый китаец Коля, он же массажист, был очередной Лидкиной любовью, но не в любовническом, конечно, плане, а в медицинском. На любовном фронте все было пока без перемен – после отъезда Льва, ее дражайшего сердечного друга, Лидка в отчаянии бросилась на передовую. Но об этом потом, сейчас про Колю.

Как человек он был молчалив, одноглаз и сильнорук. А как специалист – просто сказочный персонаж. Коля поначалу просил называть его на китайский манер Нигулой, но Лидка с этим заданием никак справиться не могла и в конце концов скатилась до Коли, подстроив это имя под себя: Нигула – Никола – Коля. И абсолютно китайский гражданин с характерной внешностью провинции Сычуань стал среднестатистическим московским Колюней. Колюня роста был никакущего, метр с кепкой, и всегда приносил с собой складную деревянную табуреточку, которую сварганил сам своими умелыми ручищами. И без свеженакрахмаленного белого халата он к телу не подходил. Стоило только ему надеть этот халат и подняться на табуретку, он весь словно преображался: улыбка исчезала с его полудетского лица, брови насупливались, единственный глаз его совсем пропадал, уходя в глубокую складочку, и он широкими дирижерскими движениями начинал разминать себе руки и пальцы, словно перед ним лежало не раздетое тело, а был выстроен в ожидании сигнала известный, но очень миниатюрный симфонический оркестр. Но вот, тщательно размявшись, Коля мгновенно превращался в гениального пианиста, который всеми своими пальцами впивался в эту живую клавиатуру, то ускоряя темп, то совсем замедляясь, то поглаживая, то от всей души колотя по воображаемым клавишам и одновременно прислушиваясь к сдавленным ахам и охам, которые эта «клавиатура» издавала.

Лидка в день массажа отменяла все свои дела и походы, гостей и подруг, даже своего бывшего мужа Анатолия, Принца, сосредоточиваясь только на Колином приходе. Коля не просто делал массаж, он специально продумывал план лечения Лидкиных больных коленей. Душ до массажа и ванна с морской солью и содой после – обязательно. «Горячие ванны облегчают боль и улучшают состояние суставов, – уточнял Колюня. И потом добавлял неприятное: – Эти горячие ванны используются в китайской медицине для лечения болезней Слизи и Ветра». Лидка всегда морщилась – ей такие объяснения были неприятны. «Слизь? При чем тут суставы и слизь? Ниоткуда вроде ничего не подтекает», – думала она, но Колюня тут же подоспевал со своим объяснением: «Слизь в случае больных суставов – это нарушение обмена веществ, плохое кровоснабжение». «Ну а ветер?» – не унималась Лидка, это за ней тоже никогда не замечалось, ветры она не пускала. «Ветер – это спазмы мышц и боль», – невозмутимо говорил Коля. В общем, день массажа получался более чем насыщенный. Была разработана и особая диета для Лидки – сплошные холодцы и заливные! Пристрастил он ее и к баранине, которую она и раньше ела, но так, не то чтобы очень, а после Колюниных объяснений прям набросилась на эту «еду огня, дающую человеку тепло». И вот, чтобы выгнать холод из больных и искореженных Лидкиных суставов, постоянно варились бульоны на бараньих костях или же на рыбе, что тоже было очень полезно, но вонюче. Надо сказать, что все эти новые рецепты в семье Крещенских безоговорочно полюбились, ведь благодаря необычным специям все эти прекрасные наваристые кушанья получались немного с китайским акцентом, что так любили Роберт с Аллой.

Именно в день массажа Лидка готовила с утра специальный бульон из рыбьих скелетов и голов – уж что-что, а рыбьи кости в магазинах не переводились! Булькал он на плите долго, так долго, что полностью разваривались хрящи и кости и получался суп очень густой, плавкий и всегда мгновенно застывал, превращаясь в холодец, стоило его только ненадолго оставить без присмотра на подоконнике. Этот горячий холодец готовился тоже по Колиному наставлению и наполнялся большим количеством чеснока и пряностей. Колюня даже поделился как-то с Лидкой экзотическими специями – невиданными доселе сухим имбирем и рыжей куркумой – и просил пользоваться этим почаще, чтобы постоянно подкармливать больные суставы, разогревая их пряностями и изнутри тоже. Перед сеансом и сразу после давал выпить глоток горячего настоя девясила с чем-то китайским, который трогательно специально для Лидки приносил с собой в крошечном термосе. Девясил вообще очень уважал, досконально изучив его целебные свойства, поэтому добавлял всюду – в ванночки, в растирки, в настои и масла для массажа.

Сам процесс массажа почти не поддавался описанию, во всяком случае, подругам Лидка потом ничего внятного рассказать не могла – она ложилась на топчан, это она помнила точно, но потом провал – она мгновенно куда-то уплывала, растворялась, исчезала и вдруг – р-р-раз! – слышала над ухом Колюнин хлопок и открывала глаза. «Колюня, я хоть не храпела?» – зачем-то всегда спрашивала Лидка, а Коля ей зачем-то всегда врал: «Нет, конечно, Лида Якольна!»

После этих прекрасных манипуляций Колюня отводил пошатывающуюся и разморенную Лидку в ванну, набирал воду определенной температуры, которую определял на глазок, на зубок, на локоток и устраивал там замес из морской соли с содой, а сам шел к следующему подопечному, не забыв поставить у Лидкиного уха кухонный таймер. Через двадцать минут Лидка, молодая, обновленная, румяная и основательно просоленная, смывала с себя целебный раствор и, завернувшись в безразмерный Робочкин банный халат, выходила из ванной, как Афродита из пены. И уже совсем после, когда Колюня оприходует всех домашних, а Лидка соблюдет весь необходимый банно-прачечный ритуал, можно было напоследок подставить ему для компресса свои настрадавшиеся больные коленки, измученные десятками лет тренировок и репетиций, непосильными нагрузками, застарелыми травмами и бешеными танцами в Московском театре оперетты. Колюня рылся в своем потертом чемоданчике, долго рылся, морщился, что-то по-китайски нашептывал себе под нос, причмокивал, потом наконец, перетасовав и взбаламутив все, что было внутри, кивал себе для уверенности и доставал-таки одну из баночек, которых в чемодане было с избытком. Для компресса у Лидки все было готово заранее – многослойная марля, куча ваты, вощеная бумага и два разномастных шерстяных платка, чтобы все это богатство завязать. Колюня бережно открывал баночку, а Лидка по запаху пыталась угадать, что сегодня будет за компресс – из меда с солью, из хрена, имбиря, камфары, сухой горчицы, красного острого перца или чеснока. Ну и все, остальное дело за малым – Колюня мастерски втирал зелье в кожу, укутывал Лидкины коленки, складывал свою табуреточку и шел восвояси, напялив черную повязку на свой белый глаз. Накормить любимого Колюню или напоить хотя бы чаем было невозможно. Вне дома он не ел. Единственное, чем можно было его побаловать, – дать стакан кипятка, и все, дальше сплошной отказ. А учитывая, что массаж он делал всем членам семьи по часу, то было совершенно непонятно, чем он затраченную энергию восполнял. Разве что стаканом кипятка после каждого сеанса.

Биография у Колюни была любопытная. Родился он в горах китайской провинции Сычуань, на окраине Тибетского плато, среди орхидей и рододендронов, в ничем не примечательном и довольно маленьком по китайском масштабам селе рядом с монастырем. Когда был еще подростком, погнался во время грозы за курицей и умер от удара молнии на глазах у деда. Умер ненадолго – через пару минут дед возвратил его к жизни, дав как следует кулаком в грудь. Очнулся Колюня слепым на один глаз и с разбитым плечом, куда попала молния и где оставила красивый след в виде ветки дерева. Плечо заживало долго, а как зажило, Колюня вдруг собрался и ушел. Куда глаза глядят. Вернее, глаз. Нигде так и не осел, путешествовал, учился, впитывал, что мог. Стал подручным у знахаря в городе, ходил за травами, смешивал, заваривал, настаивал, записывал за учителем. Потом сам открыл маленький кабинетик, лечил, как мог, и скот, и людей, открыв в себе с удовольствием такое благородное призвание. Со временем накопил денег на учебу, выучился на фельдшера, устроился в больнице. Однажды туда привезли девушку неземной красоты со сложным переломом ноги, все бегали на нее смотреть, удивляясь экзотичной внешности, бело-розовости кожи, льняным волосам, светло-голубым глазам и необычному имени Тать И Ана. Таня была дочкой советского торгового представителя. Лежала, охала, ничего не понимала, страдала в одиночестве среди чужих. Колюня старался скрасить ее существование милыми подарочками и сладостями, ухаживал за ней в прямом смысле слова, кормил, убирал судно, поправлял подушку, разминал ногу. Так наш Колюня и влюбился. Таня поначалу стеснялась, а потом прониклась всей душой к этому молчаливому, улыбчивому китайцу со странными разными глазами, который за несколько месяцев почти научился говорить по-русски. Во всяком случае, так, чтобы Таня его понимала. Через пару месяцев занятий Колюня поставил красавицу на ноги – массажи, иголочки, припарочки, гимнастика сделали свое дело, от хромоты не осталось и следа. Коля загрустил, решив, что девушку больше никогда не увидит, но нет, Татьяна приняла очень женское решение, поняв, что такого человека не встретит больше нигде, – выйти за него замуж. Так Колюня оказался в Москве, в отдельной квартире на Ленинском проспекте.

Но случилось это много-много лет назад, Колюня с тех пор оброс детьми, клиентами и дачей в ближнем Подмосковье. Колюню передавали из рук в руки, как ценный амулет, чужим на сторону его телефон никогда не давали, только своим, и то после долгих уговоров.

Колюню в семье Крещенских очень ценили за все его редкие качества: он был спокойным, порядочным, все еще неиспорченным, несмотря на долгую жизнь в Москве, и совсем не болтливым, а точнее, молчаливым. «Я говорю руками», – объяснял он. А когда приоткрыл еще одну свою блестящую грань – повара, – восторгу Крещенских не было предела! Не часто, конечно, по большим праздникам Колюня, никогда не совмещая это с массажем, приходил готовить китайские блюда. На эти случаи брал с собой не халат, а фартук, тоже белоснежный и накрахмаленный, умело повязывал свою почти лысую голову косынкой и шел на кухню. От любой помощи, как водится, отказывался.

Роберт с Аленой обожали китайскую кухню, часто бывали в их любимом ресторане «Пекин» и меню там знали наизусть. Но Колюня всегда готовил нечто особенное, доселе неизведанное. Где он доставал эти продукты в Москве – одному Богу было известно, но ведь доставал же! Приносил какие-то сверточки, баночки, мешочки – и начиналось! Роберт с Катей занимали места в партере, то есть на кухне, стараясь повару не мешать, и любовались, как быстро он орудует ножом, каким упругим или нежным становится под руками тесто, как меняется Колюнино беспристрастное лицо, когда он пробует свое восхитительное варево. Потом он сам накрывал на стол, раскладывая еду по пиалочкам, и просто уходил. Прощался и уходил. Это Роберта всегда расстраивало – такая Колюнина нелюдимость, – но Роберт его понимал, немного он и сам был такой.

Где-то ближе к зиме, в ноябре или даже начале декабря, Крещенские поняли, что пришел конец их спокойной жизни на Горького, – Лидка как-то открыла дверь на лестничную площадку и увидела зияющую дыру вместо строгого входа в соседнюю квартиру. На этажах в их подъезде находилось всего по две квартиры, покой здесь очень оберегали, тишину и уединенность ценили, а тут на тебе – шум, гам, входная дверь снята, а за ней только длиннющий коридор, уходящий почти за горизонт, и двери, двери, двери направо-налево. А главное, рабочие с ведрами, лестницами и инструментами снуют туда-сюда и конца-края им не видно.

– И что тут у нас происходит? – по-хозяйски спросила Лидка дядечку в шляпе и сером пальто, который хоть внешним видом и показался ей достаточно интеллигентным, но отвечать отказался, не поздоровался и даже шляпы не приподнял. Рабочие перетаскивали в квартиру мешки, доски, стройматериалы и прочую нужность, а дядя стоял у квартиры как на часах – то ли рабочих считал-пересчитывал, то ли мешки, то ли просто объект охранял, поди знай. Лидка подождала еще минутку, понаблюдала за этой пылью, полюбовалась на бесконечный коридор – внутренностей соседней квартиры она еще ни разу не видела – и закрыла от греха дверь. «У лифтерши узнаю», – решила Лидка и оказалась права, лифтерша обладала полной информацией обо всем, что происходит в подъезде.

На следующий день утречком, не дожидаясь, пока Нина Иосифовна станет разносить по этажам почту, спустилась к ней сама. С гостинцем, со своими знаменитыми жареными пирожками с мясом. Нина пару раз уже интересовалась, чем это из квартиры Крещенских так восхитительно пахнет, что за дух такой волшебный идет, и случалось это в те самые разы, когда Лидка жарила пирожки. То ли Нину так манил запах жареного в масле теста, то ли это напоминало ей деревенское детство, то ли еще что – во всяком случае, Лидка решила, что взятку лифтерше надо давать именно пирожками.

Нина последнее время страдала. Ее сын, с которым она шесть долгих лет просидела в маленькой каморке под лифтом, устроился к кому-то на дачу сторожем. С одной стороны-то, хорошо, конечно, размышляла Нина, растет парень, вон, в люди уже выбился, не всю ж жизнь, как мышь, под лифтом прятаться, надо мир посмотреть и себя показать, а с другой – тосковала она сильно, они ж со дня их приезда из деревни в Москву совсем не разлучались, так и жили охранниками в подъезде: Нина – мозги, Вася – сила. Ни у одного ни у другого совмещать это не получалось.

Пирожкам Нина заулыбалась, словно нашлась-таки любимая вещь, которую она давным-давно потеряла.

– Как они у вас пахнут, Лидия Яковлевна, какой дух стоит, даже ко мне в низину от вас спускается! Спасибо вам большое! Эх, если б Васечка рядом был, он бы за милую душу…

– Как он там? Заходит к вам? Навещает? – Лидка постаралась быть участливой и спросить для приличия про сына, хотя парень был недалекий и совсем никакущий – ни тебе «здасьте», ни «до свидания», сидел сиднем, как Илья Муромец, разве что для острастки воров. Хотя, с другой стороны, это от него и требовалось.

– Васечка чудесно, материнское сердце радуется! Работа ответственная, важная, да и платят вполне прилично. А главное, мальчик все время на воздухе. – Нина глубоко вздохнула для усиления впечатления. – А то сидел бы тут со мной в подземелье, света белого не видел… А сейчас так особенно. Вон у вас на этаже ремонт затевается. – Нина успела распаковать пакет с пирожками, внюхалась в них, как алкаш в соленый огурчик, впитала весь их жареный дух и впилась зубами в один, отхватив сразу половину. – Сначала какие-то люди ходили, прямо комиссиями, комиссиями, все в шляпах и пальто, будто у них форма такая. Там же давно никто не жил, в квартире этой, она вроде как ведомственная. Уж какого ведомства, не знаю, но стояла без дела долго. А сейчас вон засуетились. – Нина дожевывала уже второй пирожок.

– А ремонт какой, неясно еще? Косметический или основательно крушить будут? – спросила Лидка.

– Да кто ж их разберет, плащей этих? Они мне не докладывают. Но, – прошамкала Нина, потупив глазки, – вам-то я могу сказать, вы человек свой, проверенный. – Нина сделала упор на этом слове – «проверенный» – выпучила глаза и чуть ли не подмигнула, но не до конца, словно в последний момент раздумала. – Тут третьего дня два товарища стояли, лифта ждали, важные такие, толстые, щекастые, а до них как раз Зинаида Матвеевна с собачкой пришла с прогулки, на свой восьмой этаж поехала, они чуток не успели. Так вот я и услышала, как они спорили – успеют ремонт через месяц закончить или нет, а то квартиру должны именно через месяц заселить. А въедет этот, о котором по телевизору все время рассказывают, но у меня-то телевизора нет, подробностей не знаю, но не наш, иностранец, какая-то большая шишка, но точно не наш. И фамилия у него смешная – Корвалол.

– Корвалол? Это ж сердечные капли, а не человек… – по-настоящему удивилась Лидка. – Как странно. И зачем в нашем подъезде иностранцы?

– Ну кто нас спрашивает? – Нина все жевала и жевала. Подбородок и пальцы ее стали масляными, блестящими и засияли жиром в свете голой, без абажура лампочки, но Нину это, похоже, совершенно не смутило. Она все таскала и таскала пирожки из пакета, а Лидка все удивлялась – сколько можно жрать, неужели ей ни одного на потом оставить не хочется?

– Так что ждите, Лидия Яковлевна, через месяц у вас появятся соседи. А пока что не обессудьте – ремонт будет быстрый, но беспощадный. – И Нина хохотнула, брызнув на Лидку масляной слюной.

– Ну что ж делать, Ниночка, – сказала Лидка, собравшись было уходить, но вовремя спохватилась: – Я ж за газетами пришла, чуть не забыла!

Дома Лидка рассказала Алене с Робертом страшную историю про ремонт, рабочих, про серые плащи и иностранца по имени сердечных капель, о котором говорят по телевизору.

– Корвалан! Луис Корвалан! – засмеялся Роберт. – Он в Москве теперь будет жить или уже живет, его ж на Буковского обменяли.

– Господи, ну только этого не хватало, – расстроилась Алена. – Если это так, то представляешь, как теперь будет – не зайдешь, не выйдешь, сплошные чекисты! А гости когда придут, надо будет тоже списки сдавать?

– Подожди, Аленушка, заранее себя не накручивай, – Роберт постарался успокоить жену, хоть и сам немного заволновался, – может, и не Корвалан, может, кто другой и без охраны. Зачем сейчас-то нервничать?

Алена закурила, и брови ее поднялись двумя черными галками:

– Может, как-то узнаешь в Секретариате? Надо же понимать, к чему готовиться…

– Всему свое время, и хорошо, даже если я узнаю, что это изменит? Он ли, другой ли, все равно кто-то въедет. Так что расслабься и перестань об этом думать.

– Как я могу об этом не думать, если тебе мешают работать? Хотя, что в случае с ремонтом делать, я ума не приложу…

– Меня ничего не беспокоит, – постарался убедить Алену Роберт, – я сижу за семью замками, вообще ничего не слышу, работаю себе и работаю…

– А когда тебе песни к Танькиному фильму сдавать? – заодно поинтересовалась Алена. Таня Лианозова была их боевой подругой, а заодно и прекрасным режиссером, с ней познакомились лет десять назад, когда вышел фильм «Семнадцать мгновений весны», к которому Роберт написал песни. Алена на нее тогда было обиделась – заказывала двенадцать песен, а в фильме прозвучало только две, но что делать – творец, художник, имеет право, она так увидела. Хотя фильм получился отличный, вся страна замирала у телеэкранов, когда начинались первые кадры. Боевой она была по характеру – взрывной, шустрой, огневой, «с яйцами», как говорила Лидка. Сейчас Танька новый фильм строила – «Карнавал», к которому тоже заказала у Роберта песни. Одна еще была в процессе, а другая готова, домашние уже слышали:

Поэтому если уж Робочке ремонт не мешал, то проблема не стоила и выеденного яйца – пусть себе копошатся, это же не их квартира, а соседняя… И даже Лидка, вздохнув спокойно, что если любимому зятю ничего не слышно у себя в кабинете, то этому событию можно даже порадоваться – если кто из больших людей въедет к ним на лестничную площадку, тогда не только в подъезде, но и в самом дворе будет тихо, спокойно и безопасно – ни тебе пьяных песен, ни утренних перекрикивающихся дворников, ни орущих автомобильных сирен – тишь, гладь да божья благодать. И все, и она решила об этом больше не думать.

Катю эти проблемы по поводу новых родительских соседей не особо волновали, она была уверена, что все, что ни делается, то к лучшему. Может, хоть лифт заменят, в котором она не раз уже застревала между небом и землей. Один раз, кстати, совсем недавно, ее пришел спасать папка, который, к счастью, оказался дома. Мама в это время звонила в ЖЭК, чтобы срочно вызвали мастеров, а папа стоял на лестнице между третьим и четвертым этажом – лифт совсем чуть-чуть не доехал, пол-этажа, – и развлекал дочь. Шахта лифта была огорожена лишь толстой сеткой-рабицей, и следить за его передвижениями не представляло труда. Роберт устроился рядом с кабиной, Катя открыла дверцы, и разделяла их лишь эта толстая сетка, как в зоопарке, в вольере с гориллами. Несмотря на некую плачевность ситуации – Катя не любила замкнутые пространства, – хохот этих двоих раздавался по всему подъезду.

– Пап, вынь меня отсюда! Мало того что я в туалет хочу, так я еще голодная, как собака! Так надеялась, что приду домой, а тут у вас и бульончик, и котлетки с жареной картошечкой, и всяко разно!.. Но, видимо, размечталась… Когда меня уже вызволят?

– Мамка звонит не переставая, не волнуйся, сказали, что к нам уже выехали! Чем тебя пока покормить? Давай подумаем, что в эту сетку может пролезть? – Роберт смерил на глаз мелкие ячейки и присвистнул: – О, сосиски! Сардельки застрянут.

Катя наконец-то улыбнулась.

– Тихонечко так пропихнем по одной, – продолжал папа, – а вместо хлеба – твою любимую хрустящую соломку.

– Не, я с макаронами хочу, как раз специально разработанная для застрявших в лифте еда, – Катя быстро включилась в игру.

– А чем же вы хуже, скажем, космонавтов? Тоже находитесь в подвешенном состоянии, практически в невесомости. Та-а-ак, ну чем тебя можно будет еще угостить? Зеленый лук! – предложил папа.

– Фу, ненавижу!

– Ну нужно же с овощами! Корнишоны! Маринованные! У Лидки в сундуке уж точно найдется баночка!

– Так, ну хоть что-то! – согласилась развеселившаяся дочка.

И хоть через пару минут ее вызволили, игра эта продолжалась еще очень долго. Как только Катя или Роберт хоть где-нибудь – на витрине, в гостях или в ресторане – видели подходящие продукты, длинные и узкие, способные пролезть через сетку шахты лифта, – сразу переглядывались и заговорщицки перешептывались:

– Миноги берем?

– Берем!

– А угорь пролезет?

– Нет, слишком жирный во всех смыслах этого слова! – И начинали смеяться, хотя причины никто не понимал.

В общем, с новым соседом могло и подвезти – раз уж он такая важная шишка, то там, наверху, точно не должны были допустить, чтобы он завис где-то в замкнутом пространстве, не доехав до пристанища. А с ремонтом Катя накаркала. Ремонт одной квартиры и вправду вдруг перерос в капитальный всего дома, по подъезду засновали газовики, электрики, всякие там рабочие в кепочках и бумажных корабликах на голове, да и дух в подъезде теперь стоял чисто русский, народный – несло перегаром, чесноком, просаленными робами, дефицитной олифой, рассолом, сварочным дымом и масляной краской. Видимо, ремонт дома решили сделать чуть раньше положенного срока, чтобы не позориться перед Чили, далекой горной страной, откуда Корвалан был родом. Ну а какой капитальный ремонт без лесов вокруг дома? Вот они и встали аж до самого верха. Лидка, заячья душа, пугалась теперь любого шороха, доносившегося от окон, и днем старалась как можно чаще ходить дозором по квартире, а к вечеру громко включала музыку и свет, чтобы рабочие видели – квартира полна людей. Перед сном она тщательно проверяла все замки и задвижки на окнах, задергивала занавески и молилась на ночь, чтобы Боженька уберег от взлома и плохих людей. Но чужаки на этих лесах появиться бы не смогли даже при желании. Ночью над их подъездом на уровне второго этажа засаживали дяденьку из органов, который только и делал, что курил, и когда Лидка вечером – из театра ли или из гостей – возвращалась домой, то шла на красный огонек его сигаретки где-то там, наверху. Так он и просиживал на лесах, как неведомая ночная птица, охраняя покой важных заграничных особ, а рано утром исчезал, будто его и не было вовсе. Нина, лифтерша, во всей этой суматохе сходила, конечно, с ума, но все равно держалась стойко, пытаясь отсеять случайных непрошеных гостей от многочисленных рабочих.

Катя теперь появлялась у родителей пореже, свободного времени совсем не хватало, да и дома на Черняховского ее почему-то всегда ждали дела. Она только сейчас по-настоящему поняла, что значит вести домашнее хозяйство самой. На Горького эта часть жизни казалась устоявшейся и незаметной, словно все делалось само собой, – и помощница убирала, и все заботы были как-то негласно разделены между домашними, да и водитель мог взять на себя покупку продуктов или химчистку с прачечной. Водителя Катя активно не любила, а Лидка с ним очень даже задружилась. Звали его Евгением Александровичем, ходил он в маленьких очечках, носил прическу под Владимира Мигулю и был всем своим видом похож на интеллигентного Ивана-дурачка. Он был страшно трепотливым и всегда подкармливал Лидку байками о своих многочисленных девах вплоть до сомнительных подробностей, от которых краснела даже видавшая виды Лидка. Катя старалась с ним не ездить, он на нее странно посматривал и все время многозначительно хмыкал.

Но теперь о противном водителе думать времени не было – у Кати появились новые заботы и свой дом, а тут-то все сама, все одна, а как же, хранительница очага, ё-моё, – надо и дров натаскать, и пресловутый очаг этот раскочегарить, и квартиру обогреть, еще и суп сварить, мясо опять же потушить, дровишек снова в семейный очаг подбросить, а потом еще и потолок от копоти очистить. Да и следить, чтоб все тихо-мирно, без потерь. Поэтому к концу дня после дурной редакторской работы и безнадежной суеты по дому Катя лежала без сил, как мясо на прилавке. Дементий, конечно, помогал, чем мог, но чем он особо мог-то с его вечной работой?

На горизонте уже маячил юбилей Роберта, настоящий, целых пятьдесят лет, и Крещенские женщины должны были все очень тщательно продумать. Роберту было все равно – что бабоньки захотят, то и прекрасно! Но вот список гостей всегда писал он сам. Дома или даже на даче в Переделкино такую ораву принять было невозможно, это отпадало сразу, поэтому после долгих раздумий и выбора ресторанов остановились на открытой веранде «Узбекистана», где устраивало все – и то, что в самом центре и на свежем воздухе, и кухня интересная, и опять же блат (можно принести свою выпивку), а это был немаловажный фактор. Лидка с Принцем пошли проверить стряпню, чтобы отобрать блюда для торжества, сидели, вальяжно чавкали, запивая всяческие лагманы и пловы водочкой. И если сначала Принц был позорно благоразумен, то ближе к десерту весь пропитался парами этанола и мирно заснул в кресле, так его (десерта) и не дождавшись. Лидка не стала его будить, понимая, что с него теперь проку – как с мухи меду. Она лишь привычным жестом поддернула лямку бюстгальтера и, одарив официантов царственным взглядом, попросила себе еще сто грамм. Выпив и крякнув, она снисходительно дала свое добро, мол, все подходит, будем брать, уровень вполне приличный.

Робочка написал приглашение:

И снова думы о подарке, беготня по всем антикварным в поисках старинных книг о Москве или древних карт Роберту в подарок, обзвон спекулянтов в надежде на покупку вечных тепленьких перчаток или шарфиков (которые постоянно терялись), и почти невозможное – найти по связям любимый Робочкин аромат Eausauvage или, что было бы вообще на грани фантастики, модный кожаный пиджак. Хотя на такие богатырские размеры об этом не могло быть и речи.

Как и водится, остановились на книге. Хорошие книги искали по букинистам, раздавали им заказы, и когда определенная книженция обнаруживалась, иногда даже месяцы спустя, сразу звенел звонок: давайте назначим встречу, товар на руках. Каким-то чудом, да и с большой долей опасности – многие авторы были под запретом – удалось раздобыть одну из самых редких книг Марины Цветаевой, которые на антикварном рынке практически не встречались, а просто хранились в некоторых семьях, спрятанные от посторонних глаз. Это был ее первый поэтический сборник, вышедший в эмиграции, и одна из пятнадцати ее прижизненных книг. Кто-то из уезжантов решил перед отъездом продать книгу «Разлука», где, помимо «стихов, которые трудно писать и немыслимо читать», была опубликована поэма «На красном коне», посвященная мужу Сергею Эфрону. Такой книжки в библиотеке Крещенских точно не было, они вообще во всем Советском Союзе были наперечет, никто о них не распространялся, опасались, что спокойно могут и посадить просто за владение ею. Этот берлинский сборник, как нашептал Алене один знакомый проверенный букинист, содержался в основном в спецхранах как «эмигрантский» или «белогвардейский» по специальным главлитовским приказам и распоряжениям на протяжении долгих лет, точнее, десятилетий. На нем, таком раритетном издании и остановились, сделав из этой покупки страшную тайну и обернув книжечку для спокойствия газетой «Вечерняя Москва». Подарок был готов.

А так подпольных самиздатовских книжек и переводов ходило много, да и не только переводов, а доморощенных изданий советской поэзии тоже. Цветаеву официально не печатали, иногда только по стихотворению в сборниках, очень скудно, достать было невозможно; ни Гумилева, ни Мандельштама, ни Олейникова, ни Хармса, да почти никого из любимых Катей поэтов Серебряного века или обэриутов в книжных не продавалось. По какой-то причине это серебряно-золотое время оказалось фактически под запретом. В школе из начала двадцатого века проходили в основном Горького да Маяковского с Есениным, досконально, из урока в урок – все эти белые березки, широкие штанины, опавшие клены, люди-пароходы и, главное, буревестник, который гордо реет и который предвестник революции. И почти все. Сидел в Главлите какой-то очень важный дядя, да, скорей всего, важный там был не один, а все, вот такие под микроскопом и вычитывали каждое слово, каждое предложение, докапывались до скрытых смыслов и дотошно выискивали завуалированные намеки на вольнодумство. Так и пустили под нож всех великих. Но люди исхитрились и все-таки придумали способ не отставать от жизни и продолжать интеллектуально развиваться. Вот и стали пачками перепечатывать забракованных цензурой авторов, а затем перепечатки эти пускали по рукам. Так в домашних библиотеках появлялись самиздатовские брошюрки со стихами Цветаевой, романами Булгакова, Пастернака, Кафки и даже Оруэлла. А сколько таких самодельных книжечек стояло на полках в библиотеке у Крещенского! Да и у всех друзей их тоже хватало с лихвой.

Но мало-помалу что-то стало сдвигаться, о поэтах этих заговорили в открытую, начали их обсуждать и даже печатать некоторые стихотворения великих в толстых журналах. Мало того, их стали петь – и Ахматову, и Пастернака, и ту же Цветаеву, да и сама Пугачева написала музыку к мандельштамовскому «Петербургу», переделав в женский вариант, переиначив зачем-то слова, чем вызвала долгие споры и обсуждения среди обывателей – зачем покусилась, имеет ли право… Авторский текст был куда сильнее…

После того как Роберт торжественно огласил список приглашенных, стало понятно, что даже ресторан не сможет вместить всех гостей, поэтому празднование разделили на два этапа – сначала для друзей в укромном месте и позже для официальных лиц, которые тоже стремились поздравить Крещенского. Этот банкет решено было провести в Дубовом зале ЦДЛ в присутствии всяческих важных секретарей, депутатов и представителей союзных республик.

Не обошлось и без нежданных гостей. Накануне, почти за день до торжества, приехал из Баку Али-Бала, водитель, который когда-то очень давно, еще в шестидесятых, был приставлен к Крещенским и возил их по столице союзной республики, показывая местные достопримечательности и окрестные красоты. Роберт перед отъездом горячо его поблагодарил и сказал на прощание, что когда, мол, будете в Москве, обязательно заезжайте в гости. На следующий год Али-Бала и приехал. С женой и детьми. Просто позвонил в квартиру на Кутузовском и – вот и мы! И на следующий год приехал. И на следующий. Состав приезжающих с ним всегда менялся – иногда родственники, а уж их было дай боже, иногда друзья, были и соседи. Начальник его гостил с женой. Ну и далее по списку. В быту они были по большей части нетребовательны, утром уходили гулять по Москве и за покупками, вечером возвращались, усаживались у телевизора в два-три ряда и не отрываясь эмоционально смотрели на экран. Спали в гостиной кто где, часто и на полу, когда не хватало спальных мест повыше. Когда набеги были слишком многочисленными, бакинских гостей отправляли на дачу в Переделкино, чтобы дать хоть далекое, но какое-то пристанище. Лет за пятнадцать их знакомства в квартире Крещенских по их наводке перебывало почти все Баку. Ну, может, не все, но большая часть уж точно.

Лидка в связи со всем этим стала звать бакинского водителя «Али-Баба и сорок лет разбойников». Но все равно, несмотря на такие из-за него хлопоты каждый раз и его наивную бесцеремонность, любила своего Али-Бабу. Был он добр и бесхитростен, красиво и с уважением относился к женщинам, а к Лидке в особенности, и когда начинал что-то говорить, то сначала вверх поднимал указательный палец, медленно, как флаг Олимпиады. Но была у него какая-то своя волна в голове – любил он фестивалить. Все время чего-то придумывал, подстраивал, разыгрывал, с ним надо было держать ухо востро, но был все равно прекрасен в этой непредсказуемости.

Приехал он и на Робин большой юбилей – а как без этого? Привез два внушительных чемодана подарков – в одном, переложенные бакинскими газетами, лежали красавцы-гранаты, алые, лоснящиеся, в ряд, как на рынке, пахнущие корой, словно только что снятые с дерева. В другом, таком же большом и старом обшарпанном чемоданище, только во много раз легче, лежали кустики кинзы, тоже переложенные влажной газеткой, и как только щелкнули металлические замочки, комнату наполнил резко-пряный аромат прекрасной травы. Приехал на этот раз Али-Баба с женой и племянником и срочно попросил сесть за руль, чтобы хоть чем-то помочь Крещенским.

– Слюшай, дай отпуск твоему, этому, шоферу, пусть на диване полежит, пока отец за рулем! Довезу, привезу, увезу, как скажешь! – попросил он Лидку. Все знали, что по хозяйственным делам надо обращаться именно к ней. Высочайшее разрешение было получено – с Али-Балой ездить было намного приятнее, чем с их хитрым пронырой-водителем. И действительно, Али помогал как мог: и шоферил, и выполнял поручения, был и снабженцем, и помощником, и кем только не был за эти юбилейные дни. Утром в день торжества сильно опоздал с дачи, откуда надо было привезти подушки-одеяла для гостей, а его все не было и не было. Наконец явился, серьезный такой, смурной, Лидка спрашивает:

– Али-Балашечка, что случилось, что так долго?

– Милиционэр остановил, отпускать нэ хотел. Я торопился, чуть на встрэчку вылез, чтоб обогнать одного нэхорошего человека, а тут меня начальник палкой своей полосатой и прижал к кувэту. А доверенности на машину нэт… Ничего нэт… Только права.

– И что? Штраф? – Лидка была обеспокоена серьезным тоном Али-Балы и не могла понять, как все-таки его наказали.

– Да нэт, Лидочка, все хорошо, только долго. Я как увидел, что за мной гаишники мчатся, сразу остановился, нэ думай. А что дэлать, если доверенности нэт? Я и рэшил этот вопрос по-своему. Вышел из машины, руку прижал к поясу, вроде как она сухая, затрясся весь и пошел, хромая, к гаишнику. – Али-Бала вдруг словно зашелся в припадке, стал коряво приседать, затряс прижатой рукой и при этом начал издавать хрипящие звуки, словно все его неловкие движения перешли в голос и застряли там. А потом даже слюни пустил для полноты картины. – А еще сказал, что я дитя войны, калека и сирота и, вообще-то, таких, как я, надо беречь. И все трясся, как мог. А я смог! Очень хорошо получилось, мне кажется! Поверили. Отпустили. Проводили до машины. Даже доверенность не спросили. Езжайте, говорят, осторожно. Но время упустил, опоздал. Извини, Лидочка.

Али-Бала все никак не мог выйти из образа, все припадал и припадал на ногу и крался за Лидкой, как в страшных фильмах, когда человек превращается в какое-то сказочное драконистое животное или в оборотня и его все корежит и корежит, а он, бедолага, так до конца превратиться никак не может.

Лидка даже прикрикнула на Али-Балу, до того испуг был сильный.

– Прекрати! – взвизгнула Лидка. – Как только тебя не арестовали! Аферист! Как есть аферист, – хохотнула она. – И вообще, нам уже пора собираться в ресторан!

А в ресторане как… Хорошо, конечно, никто не спорит, но разгула нет, чтоб душа нараспашку, чтоб за словами особо-то не следить, чтоб лишних людей не было… Поэтому ровно в двенадцать, прямо как в сказке про Золушку, все схватились и покатились на дачу в Переделкино на пятнадцати переполненных машинах. А там Севочка, сторож и Лидкин дружок еще со времен балета, уже вынул все из загашников по Лидкиному звонку и неловко, по-холостяцки накрыл стол – питье да консерву всякую. Еще и Алена забрала из «Узбекистана» довольно внушительные остатки всяческих ташкентских салатов, плова, витиеватых пирожков, и вот он – юбилейный стол снова готов. Гости хмельные, веселые, слишком зачем-то довольные – кто-то у рояля, кто-то во дворе у костра, кто-то песни голосит, кто-то просто мрачно, но празднично выпивает.

Сильно празднично выпивал бывший шофер Крещенских Виктор Васильич, самый первый водитель, который учил кататься еще Алену в начале шестидесятых, когда на первые скопленные деньги был куплен голубенький «Москвичок», которого Алла ласково прозвала Ласточкой. Так, со времен этой Ласточки Виктор Васильич Крещенских и возил. Али-Балу он уважал, но потаенно, в душе относился к нему как к сопернику, хоть вида и не показывал. Хотя и было между ними некое подобие соревнования.

Работал Виктор Васильич у Крещенских долго, но потом стал вдруг достаточно сильно выпивать, уходя в запои и не всегда возвращаясь. Ну и пришлось, конечно, с ним расстаться. Несмотря на это, он все равно как штык приезжал на каждый Крещенский праздничек, праздник и праздничище, тихонько, ни с кем не чокаясь, выпивал свои несколько безвольных рюмашек и по-младенчески засыпал в самом неподходящем месте. Разбудить его было невозможно, только ждать, когда сам проснется. Роберт по-отечески оттаскивал его в тихий угол, и все, и до следующего дня можно было не беспокоиться, он не потревожит.

И сейчас Виктор Васильич был уже близок по кондиции к безмятежному засыпанию, но тут вмешался случай – он встретил ЕЕ! Не то что он был холостым, нет, он был вполне женатым человеком, уже с детьми и внуками, но перед ним появилась МУЗА – та, что будоражила его уши, когда в молодости он мотался за баранкой грузовика, – эстрадная певица Мария Кукач. Она стала его любимой, он забывался, слушая ее песни, и даже запои с ее песнями не уходили так глубоко. А тут, на юбилее у Крещенского, – надо же! – ОНА! С мужем, правда, но когда нам мешал муж?

Мария тоже не была девственно трезва, ее понесло на воздух, где сосны, мотыльки, искры в небе от костра и новые ощущения. А Виктор Васильич пошел со стеклянными глазами за своей дивой, вступив сгоряча в неизведанные еще ему чувства. Он поддержал ее за мягкую пухлую ручку, когда она решила спуститься с крыльца.

– Мария, – вожделенно произнес он, и в его голосе даже проскользнула мужественность. Та обернулась от неожиданности, хотела даже споткнуться, но твердая мужская рука не дала ей скатиться с крыльца. – Мария, а давайте споем! – обратился он с неожиданным предложением, по-доброму икнув.

Мария сощурилась, хорошенько разглядывая спутника и безо всякого речевого вступления запела вдруг во всю мощь тирольский йодль, даже в таком праздничном состоянии умело чередуя грудные и фальцетные звуки на радость переделкинским соседям. Из дома на необычный концерт валом повалили гости, и каждый пытался хоть как-то своим тирольским пением поддержать солистку. Но та была верна Виктору Васильичу:

– Викто́р Васильич! Давайте споем! – увещевала она партнера, но тот лишь складывал губки дудочкой и с силой пытался что-то выдудеть, явно не тирольское.

Таким прекрасным пьяным концертом и почти закончился юбилей. Почти, потому что предстояло спустя неделю гулять с начальством, писательским и партийным. Прошло это, конечно, совсем по-другому – ни тебе песен-танцев, ни веселых поздравлений, только долгий обмен с каждым нудными официальными любезностями, натруженными улыбками и длинным тостами. Единственным лучом света на этом почти что партийном заседании был Аркадий Райкин, который не смог приехать на первый день рождения и сильно скрасил второй, официальный.

И вот, наконец, вернувшись окончательно домой после всеобщего многодневного ликования, Крещенские вздохнули с облегчением, сбросив с себя тяжкое юбилейное бремя. Жизнь пошла по будничному плану, войдя в привычную колею.

Единственное, Катя не знала, что ей делать с двумя большими куклами, которые подарили ей на отцовский юбилей с намеком, мол, пора уже понянькаться, давно пора. Смотреть на них было противно, она и отдала их сестре, которая и сама уже выросла из кукольного возраста. Но ничего, сестра всегда знала, что кому пристроить.

Катя все ныла и ныла по поводу работы, уж насколько это было скучно и безнадежно – не передать словами, хотя где-то в глубине жила надежда, что долго такое продолжаться не может, что должны вмешаться внешние или даже божественные силы и мягким, мирным и каким-нибудь разумным способом остановить Катины страдания! От жизни надо получать удовольствие, иначе она теряет смысл, говорила Лидка, и Катя была полностью с ней согласна. Хотя, что греха таить, несколько плюсов в работе на Гостелерадио все-таки было – неплохая зарплата (сто семьдесят рублей), нормальный рабочий режим (встать чуть свет и пойти на службу – это не в постели до полудня валяться) и самое главное удобство – прекрасная столовка и радийная кулинария, где можно было купить шикарные продукты и любые дефицитные полуфабрикаты, которые в городских магазинах практически никогда не встречались – киевские котлеты, готовые салаты, утиные тушки и даже куски хорошего мяса! Не суповой набор, заметьте, не обрезки какие-нибудь с пикантной тухлинкой, а солидные такие куски мясного мяса, вполне качественные, которые можно было пустить на что угодно. А в столовой – ну радость да и только – и тебе угорь, и красная икра на крутом яичке, и салат весенний, и осенний, и летний с зимним, и – о чудо! – яркие свежие болгарские перцы, и суп-гуляш в горшочке из настоящей печки, и разнообразные ресторанные порционные блюда по рубль десять, и простые столовские по сорок копеек! Ну и кисель, конечно, как без киселя, и самое милое – с розочкой из взбитых сливок. Все что душе угодно! В общем, готовить дома было совсем не обязательно! Да еще и кондитерская своя – какие пирожные там продавались! Выбор был велик, но Катя больше всего любила шоколадные эклеры – пухлые, без пустот и провалов, полные крема, лоснящиеся глазурью и солидные такие, длинные, уходящие за горизонт. Такие в один присест и не съешь.

Вот они, плюсы, ладно, но как было смириться с самой работой в этом теткином коллективе? Вернее, почти с отсутствием этой работы. После института у нее были надежды на что-то грандиозное в будущем и на то, что да, на Катю теперь вся надежда – и у семьи, и у страны, и она применит все свои знания, чтобы сделать мир лучше, краше и добрее. Ну и всякое такое. Когда ее устроили на Гостелерадио, она прямо-таки светилась от счастья – и телевидение, и радио считались самыми прогрессивными отраслями журналистики. И к чему все это привело… Вечные бабские дрязги, постоянные выяснения отношений, дурацкие кланы, прямо как в школе, косые взгляды и самое страшное – пресная неинтересная работа сопровождали ее день изо дня.

Единственное, что спасало, – так это выдвижной ящик в старом обшарпанном деревянном столе, за которым она сидела. В нем лежал большой англо-русский словарь и последний роман Сидни Шелдона «Ярость ангелов». Катя читала все его книги, но именно эта почему-то навела ее на мысль, что нужно бы перевести ее на русский. Этим-то она и занималась почти весь рабочий день. С заданием, которое ей начальница давала, она справлялась за полчаса-час, а все оставшееся время с упоением вгрызалась в перевод – какое это было новое прекрасное ощущение!

Одним из главных поставщиков такого замечательного чтива был композитор Никита Богослов, который обожал детективы. Когда за границей выходил чей-нибудь свежий роман – Стивена Кинга или Джеймса Хедли Чейза, ему об этом сразу же сообщали друзья из Парижа, а потом какими-то тайными путями переправляли книжку в Москву. Здесь он отдавал ее на перевод прикормленному студенту из иняза. Тот переводил роман, записывая вручную – тщательно и с приличным усилием, в смысле нажимом, писал текст шариковой ручкой на газетной бумаге под копирку, в результате чего отчетливо выходило целых три копии. Пишущей машинкой он пользоваться не умел, а жаль, сетовал Богослов, иначе могло бы получиться все пять. Потом студент сам сшивал листки сапожной иглой и отдавал готовую брошюрку заказчику, получая за это целых двадцать пять рублей гонорара. Две копии Богослов оставлял себе, а сама книжка и одна русская версия чаще всего доставались Крещенским. Девочке, как говорил Никита, уж если она учит язык, нужно читать книги в оригинале. Книг привозили много, переводить все студент не успевал. Да и выбор перевода был по большей части в пользу Чейза и Кинга, а Сидни Шелдона Богослов считал слишком уж женским чтивом – легким, невдумчивым, практически однодневным. Он не слишком его жаловал, передавая книжки, не читая, сразу Кате.

А Кате Шелдон очень даже пришелся! Она с первой же книжки влюбилась в его неординарные и не похожие друг на друга сюжеты, удивительных сильных женщин, которых он, видимо, очень уважал в жизни, скорее всего, списывая с натуры их психологически точные и выверенные характеры. Оторваться от этих смелых сюжетов было невозможно, и после первой книги Катя решила прочитать все. Новые романы Шелдона приходили к ней как по расписанию по мере того, как автор их выпускал, а делал он это достаточно регулярно. Вот Катерина и решила перевести один из романов Сидни Шелдона, чтобы было чем заниматься на работе, кроме беганья в основной корпус за очередной чашкой кофе и корзиночкой с кремом! Она уже несколько раз сдавала свои дурацкие диалоги для бедных, не знающих русский язык иностранцев намного раньше положенного, но вместо того чтобы похвалить, начальница на нее опасно шипела: «Крещенская, работу надо сдавать в срок, не раньше, не позже, а точно в срок, у нас четкий график, а не кто когда может. Перегонки тут устроила, ни к чему это… Не перед кем тут что-то доказывать!»

Получив в очередной раз от противной завотделши по носу, Катя тайком притащила на работу только что вышедший роман Шелдона, прихватив в хозяйственной сумке огромный англо-русский словарь, по-заговорщицки оглядываясь и вздрагивая, словно переходила государственную границу в неположенном месте. Пробравшись к своему скромному рабочему столу, она закладывала книги в ящик и начинала из-под полы переводить. Процесс ее по-настоящему захватывал, ей нравилось быть вроде как соавтором большого иностранного писателя, думать то же, что и он, искать единственно правильные слова, медленно передвигаясь по сюжетной линии. И прятаться от начальницы. Но та редко заходила в их комнату, а все готовилась к поездке за границу, в ГДР, на съемку своих дурацких курсов, ей было вообще не до чего.

С Дементием на работе Катя почти не пересекалась, да и дома теперь редко – он как начинающий журналист уходил в утреннюю смену, вставать надо было около пяти утра, чтобы в шесть как штык рассказывать всем добрым проснувшимся людям новости о погоде, ну и то, что там произошло за ночь. Работал до трех дня, полз домой, заходя иногда по дороге в магазин, чтобы чего-нибудь ухватить, а не ждать, пока жена притащит добычу из комитета. У него это, кстати, нередко и получалось – днем хоть выбор был побольше; если же Катя после работы заходила в магазин, можно было рассчитывать лишь на суповой набор, и то с легким ароматом бывшести.

Взрослая жизнь, о которой Катя так мечтала, начала постепенно превращаться в занудную вязкую рутину – дом-работа-дом, ну изредка поход к родителям и совсем редко – поездка на дачу в Переделкино. Еще б хоть работа была интересная и какая-то нужная, а это что? Но жаловаться было некому, сама приняла такое решение, никто не толкал. Хотя ладно, слегка подтолкнули, просто предоставив возможность работать в таком серьезном месте. А с другой стороны, чего греха таить, страшно было отказаться, подобного предложения уже точно никогда бы не поступило. Но Катя все-таки надеялась, что в этой пресловутой взрослой жизни вот-вот что-то должно измениться, ну хоть самую малость, так же не может длиться вечно! В другой отдел бы перевестись, но тоже не факт, что там интересней будет, да и к новым сотрудникам и начальству привыкать – такое себе удовольствие. Или родить уж наконец, вот было бы счастье!

С тех пор как Катя потеряла почти готового ребенка – не хватило тогда доносить всего лишь пары месяцев, – прошло уже более пяти лет. Сначала она и думать об этом не могла, ее просто физически выворачивало наизнанку, словно речь заходила не о возможной беременности, а о вонючей протухшей рыбе, которую необходимо было проглотить целиком. Шок, который она тогда испытала, сильно повлиял на ее незакаленную психику, она надолго замкнулась, ушла в себя, мысленно возвращаясь в тот страшный день, когда поехала хоронить самоубившуюся от несчастной любви Ирку Королеву, ее лучшую подругу. Перед глазами все время всплывало бескрайнее снежное поле еще не заселенного сельского кладбища, стаи ворон, летающих над ним кругами, и искаженное лицо Иркиной матери, неожиданно возникшее в заиндевевшем автобусном окне. То было первое большое Катино горе, слишком сильно на нее повлиявшее. Она помнила боль, которая, резко начавшись там, внизу, где уже прижился и освоился ребеночек, вдруг разлилась по всему телу, пронзив ее сотней мелких осколков. Но боль душевная после была во сто крат сильнее. Девочка никогда еще не испытывала такого ошеломительного несчастья, которое никак не уходило, все длилось и длилось, не желая отпускать. Горе было абсолютно материально, медленно и уверенно жгло изнути, расплавляя девичью душу.

Года через два, точно, никак не раньше, Катя подуспокоилась, приняла Иркину смерть и смирилась с потерей ребенка. Семья выдохнула немного – все это время девочка была на грани. Мама с бабушкой квохтали вокруг, как две наседки, окружив ее еще большей любовью и нежностью, старались выискивать ей интересные дела, подсовывали нужные книги, чтоб занять, чтоб мозгами отвлекаться на хорошее. Папа вспоминал эпизоды из своего детства, успокаивая по-своему, как только мог, обнадеживая и раз от раза смягчая остроту – то про уход отца и матери на фронт, то про его несладкую жизнь в детском приюте Даниловского монастыря, то про нового мужа мамы, про фамилию, которую вдруг с бухты-барахты поменяли парню в двенадцать лет – был Роберт Станиславович Петкевич, стал Роберт Иванович Крещенский. Как друзей терял, такое тоже было, как отца в самом конце войны убили…

– И прошло все это, Кукочка, растворилось со временем… горевал страшно, но продолжать-то жить надо было. А потом и война закончилась, и брат родился, и все как-то само собой успокоилось. Так и у тебя будет. Дай времени время, оно все по местам расставит. Такие события, как ни странно, кровь полируют и душу закаляют, люди и через такое должны пройти… – Роберт все курил и курил, независимо от того, когда и где они разговаривали – на кухне ли, в гостиной или в кабинете. Квартира была прокурена с пола до потолка, да и хозяева ее тоже, и пусть форточки постоянно открывались, никотиновый дух этот уже никак не выветривался, пропитав все вокруг – стены, мебель, книги, людей…

Так и учили девочку, успокаивали, оберегая, приучали ко взрослой, так отличающейся от той, детской, жизни.

Так вот, года через два после того события детей уже стало хотеться. Постепенно так, вроде как нехотя, подсознательно, между прочим. Катя стала замечать на улице мамаш с колясками, заглядывала внутрь, пытаясь увидеть, спит ли чадо, а потом долго провожала их взглядом, оборачиваясь, будто встретила кого-то знакомого. Детский крик ее совсем уже не раздражал, как раньше, наоборот, сердечко откликалось, екало, волновалось. Основные инстинкты ее были уже давно обострены, оно и понятно, сестренка родилась, когда Кате двенадцать было, и основная забота легла на ее детские худющие плечики. Она щеголяла сестричкой, словно модной обновкой, которой ни у кого на свете больше не было, и вывозила ее в свет всегда с такой ответственностью, словно малышке предстоял первый бал, не иначе. Катя украшала тогда коляску как могла – бантиками, ленточками, игрушечками – и гордо шла по двору, толкая перед собой свое сокровище. А когда позже приезжала на дачу в Переделкино, то ходила с ней в гости к Феликсам, которые с нескрываемым удовольствием ее тютюшкали, тем более что и их мальчишки были только чуть старше. Ну а Катерина вроде как хвасталась сестричкой, в охотку кормила-умывала ее, гуляла и даже сама таскала в соседнюю поликлинику, если в том была нужда. В общем, инстинкт начал потихоньку просыпаться и потягиваться, разминаясь. Но, кроме просыпающегося инстинкта, больше ничего не наблюдалось. Забеременеть у Кати не получалось. Дома старались из этого трагедии не делать.

– Солнышко мое, ты ни о чем не думай! – успокаивала ее Лидка. – Жизнь ведь разная, она и течет, и подтекает, по-всякому бывает… Но у нас знаешь какая сильная кровь по женской линии? Мы все живучие, долгоиграющие! Гены пальцем не размажешь! У бабушки моей шестеро детей было! Нас у мамы четверо. А я, дура, одну только девку родила, зато какую! – Лидка с любовью посмотрела на Алену, заваривающую Робочке чай со слоном. – Все на сцене задницей вертела да в канканах ноги задирала, не до детей было! Все думала: успею, успею… Вот и не случилось успеть-то. Борис ушел, а потом и война началась. Вот так, планы, видишь ли, настроила. Человек полагает, а Бог располагает. Это я тебе эскизно говорю. Зато у сестры моей, у Иды-то, ты знаешь, четверо по лавкам, прямо как у мамы. Я б тоже нарожала, если б в танцовщицы не пошла. Так что ни о чем не волнуйся, все у тебя со временем будет, ты ж девчонка совсем, вся жизнь впереди, грех жаловаться! Дам тебе совет. – Бабушка тщательно разгладила перед собой подлинявшую скатерку, собрав со стола в ладонь хлебные крошки, как она всегда это делала. – Не сиди и не жди ничего, в нескончаемых ожиданиях душа черствеет, живи себе в радость! Если будешь об этом думать до потери сознательности, то пиши пропало. Знаю, что тебе сейчас тяжело, а если тяжело, то двигайся мелкими перебежками, меня так еще моя бабушка учила.

– Как это? – удивленно спросила Катя.

– Двигайся маленькими шажками, главное, двигайся, совсем по чуть-чуть, как малыш, учащийся ходить. На большое пока не замахивайся и планы не строй, а каждый день делай простую будничную работу. Не дyмaй дaже о том, что может быть зaвтpa. Сходи в магазин, погуляй с Бонькой, книжку полистай, купи чего-нибудь, мужу обед приготовь, вот так, мелкими перебежками. И ты снова впишешься в орбиту, ты снова начнешь замечать хорошее, ты сама не заметишь, как шаги станут крепче и шире. И все само придет, как настанет срок. Вот увидишь, как только ты отпустишь голову, все зайдет куда надо! Обещаю!

Лидкин юбилей

Лидка знала, что говорила. Она уже подбиралась к своему большому юбилею – восемьдесят должно было исполниться в 1983-м, совсем скоро. Но никакие итоги она подводить не собиралась: все так же порхала по театрам и балетным конкурсам, все так же кокетничала с молодыми мужчинами, ждала писем от своего прекрасного дружка Левочки Розенталя, который уехал на ПМЖ и осел наконец в Нормандии, во Франции, курила, пила горячительное и играла в карты на деньги с оставшимися подругами. Она обладала удивительной женской магией и даже в этом возрасте лучилась невозможным обаянием. Несмотря на то что биографию она прошла сложную, совсем не зачерствела и оставалась открытой, всегда широко и лучезарно улыбаясь. Лидка считала, что удовольствие надо получать в любой ситуации и несмотря ни на что, иначе зачем тогда вообще рождаться на этот свет? Ее глаза, до сих пор не поменявшие цвет и опасно поблескивающие эльфийским зеленым огнем, даже в ее возрасте все еще чего-то ждали от этой жизни. Вокруг нее до сих пор вился ее старинный гражданский муж Анатолий, который звался не иначе как Принц Мудило и был на пятнадцать лет ее младше. Теперь он исполнял в семье Крещенских многочисленные хозяйственные функции, давным-давно покинув пост мужа, и, конечно же, не по своей инициативе. Превратился в эдакого порученца – что-то починить-приладить, привезти-увезти, договориться с рабочими, если намечался ремонт, а главное, настроить раз в месяц рояль, ведь Толя был профессиональным настройщиком, а рояль гости пользовали чуть ли не каждый день. Толя с легкой Лидкиной руки добавлял, несомненно, в ее будни какой-то стержень, без которого, возможно, она давно была бы другой, не хуже и не лучше, но другой, не такой привлекательной, может, не такой идеальной и не настолько живой для своих серьезных лет. Лидка была все еще на плаву, и не только на плаву, а легко могла бы дать фору обычным зрелым теткам. Поэтому уж в чем в чем, а в женских проблемах бабушка разбиралась прекрасно. Сказала, все будет – значит, будет! Сказала, не ждать, а расслабиться – значит, не ждать!

И расслабиться.

Чтобы полностью расслабиться, Катя похаживала к профессору Боку, другу Крещенских, прекрасному гинекологу, который никак не находил в девочке ни изъянов, ни беременности и каждый раз отпускал с богом. Дементия на всякий случай Катя тоже затаскивала к врачу, хоть он всегда и упирался, но она обычно добивалась своего: сходи, мол, и сходи для моего спокойствия. И все, и о детях старалась больше не думать до какого-то неопределенного следующего раза – все ж нормально.

Одна Алена все-таки не могла успокоиться, виду не подавала, но очень за дочку волновалась – почти пять лет после того выкидыша, а даже намека на беременность нет. Объяснения Бока, что все нормально, она не очень-то принимала. Позвонила ему как-то вечерком, когда все домашние были при делах – Лидка на очередном балете с подругами, Робочка болел за футбол по телевизору, а Лиска так вообще уже спала. Бок вечерами был нетороплив и словоохотлив.

– Ты мне все-таки объясни по-человечески, что происходит. Если все в порядке, то в чем причина, что она никак не может забеременеть?

Бок на том конце провода на минуту задумался.

– Видимо, стресс тогда был слишком сильный, взрослая женщина, не знаю, как бы справилась, а Катюха наша девчонкой совсем была. Мы все так по-детски открыты и не защищены перед бедой. Вот и она теперь на паузе стоит, задержалась немного со своей этой функцией. Физиологически все в полном порядке, а вот мозги, скорей всего, заклинило. Подсознательно, не явно, поскольку эти два таких разных события тогда совпали. Мозг и не решается теперь повторять беременность, чтобы инстинктивно не попасть в похожую ситуацию, – Бок старался попроще объяснить Алене этот странный «диагноз». – Мне так кажется.

– И сколько это состояние паузы может продлиться? – Алена была явно расстроена. Она снова закурила, яростно затягиваясь дымом, словно именно дым был воздухом, а его ей не хватало.

– Аллочка, ну кто ж это знает? – Бок не любил давать неопределенные ответы, не привык к такому, все должно быть четко, ясно и по существу. А тут с ясностью было туговато. – Хотя бы уже спокойно, что ни воспалений, ни спаек, ни каких-то аномалий нет, УЗИ в норме, анализы хорошие. Так что пусть живет, работает и наслаждается жизнью – вот мое лечение. И да – не предохраняется! Что еще можно посоветовать? Уверен, что все будет хорошо!

– Ну, наверное, Володя за всю свою карьеру всякого навидался! – теперь уже Лида пыталась успокоить дочь. – Аллусенька, зачем думать о плохом? Мы станем волноваться, Катюля это почувствует, и тогда уж точно пауза эта затянется. Все! Перестань! Никакой трагедии! Девчонке всего двадцать пять, а ты ее уже в бесплодные записала! Не каркай! Все будет! Я обещаю!

Снулые радийные будни все затягивали и затягивали, Кате казалось, что это уже беспросветно, на всю жизнь. Дома она ныла понемножку, жаловалась, что невыносимо скучно, но все в один голос отвечали одно и то же: подожди. Но ей казалось, что жизнь бежит мимо, именно бежит, а сама она стоит на месте, даже не стоит, а вязнет и никакого просвета не предвидится. Ее рвение на работе никому не было нужно, захватывающие смелые диалоги отвергались, новые современные темы интереса не вызывали, да и раньше положенного срока работу сдавать было нельзя – только в четко указанное в графике время. Время на работе тянулось бесконечно долго. Катя переводила книжки одну за другой, даря их композитору Богослову просто так, из благодарности, что снабжает ее свежими романами ставших любимыми писателей. Однажды Богослов предложил неожиданное:

– А давай я договорюсь в одном издательстве, чтобы твой перевод почитали! Есть у меня один знакомый, который общается с главным редактором. Уверен, что он не откажет! Ведь ты столько всего уже перевела. Я читаю – мне нравится! Прямо нравится по-настоящему, ничего не раздражает, все просто, понятно и по существу. Подумай, что ты им туда понесешь.

Катя долго думать не стала, выбор у нее был небольшой – несколько переводов любимого Сидни Шелдона и все, что тут выбирать-то? Но на всякий случай посоветовалась с Феликсом, который, помимо того что был их другом, считался еще и прекрасным переводчиком с английского. Прочитал быстро, сделал пару поправок, но перевод в целом его очень даже порадовал.

– Можешь, старуха! Можешь! – похвалил он. – Прекрасный слог! Спокойно отдавай! Дураки будут, если не возьмут! – подытожил он, и Катя с легким сердцем взяла последнюю рукопись, отдала машинистке на размножение и пошла по указанному адресу.

Ее удостоил чести сам главный редактор. Кабинет был просторный, овальный, выходящий эркером на шумное Садовое кольцо. Сам начальник шумным не был, наоборот, был каким-то великосветским, плавным, вальяжным и все время многозначительно улыбался, поправляя шейный платок – видно было, что ему в нем жарко и неудобно, но это своеобразная начальственная форма, иначе чем он тогда будет отличаться от простых редакторов? Его убедительный возраст убеждал всех, кроме него самого, – он изо всех сил молодился. Он пытался красиво встать и натужно сохранял некую нарочитую прилежность в позе. Говорил смачно и немножечко картаво, подчеркивая эту свою картавость и пытаясь ее всячески офранцузить, добавляя в речь французские словечки. Но француз из него был так себе.

– Ну-с, ma chérie, – по-врачебному сказал он, – чем вы нас сегодня пор-р-радуете? – и посмотрел на нее умными, но совершенно холодными глазами.

Катя, закончив исподтишковый осмотр кабинета и его хозяина, порадовала рукописью, шмякнув на стол специально отпечатанные по такому поводу целых три копии.

– Как вы пр-р-рекр-р-расно подготовились. – Главный поправил платочек и пообещал: – Как только ее пр-р-рочитают, я вам сразу сообщу. Лично. Попрошу своих сотр-р-р-р-рудников все отложить и начать с… – Он перевернул первую страницу и прочитал: – Voila – с Сидни Шелдона. Хм, у нас еще не переводился. Посмотрим-посмотрим. – И для верности перевел: – On verrat!

Потом посмотрел на Катю, смерил ее с ног до головы не совсем приличным и точно уж не французским взглядом и снова, вцепившись в свой цветастый шарфик, надсадно произнес:

– Вот все в вас так органично, дорогая моя, смотрю и р-р-радуюсь, моя сущность р-р-резонирует с вашими ощущениями, настроем и внешними данными, должен вам заметить. Эх, c’est domage, жаль, что мы р-р-разминулись во вр-р-ремени, я бы мог вас многому научить… лично… хотя, – тут он снова многозначительно улыбнулся, – еще совсем не поздно. Можно многое успеть. – И он снова дернул шарфик, чтобы освободить мечущийся под удавкой кадык.

– А как вы думаете, когда мне можно ждать звонка? – Катя сделала вид, что намеков шарфика не поняла. Его обаяние быстро померкло после этой фразы, и он понял, что ожидать уже ничего не придется, хотя попытался снова.

– Можно ничего не откладывать и решить все вопросы прямо сегодня вечером… – улыбнувшись одной половиной рта, сказал главред и опасно близко подошел к Катерине, дыхнув на нее чем-то специально-мятным. Задержался ненадолго, сверля ее требовательным взглядом, и, отступив назад, встал как самодержец, картинно опершись на спинку кресла, типа, а вот и я, цветов не надо!

– Мне бы хотелось, чтобы мы встретились не просто так, а после того, как рукопись будет прочитана. Sinon, cela n’a aucun sens, – Катя тоже решила блестнуть своим французским перед этим павлином. – И тогда, надеюсь, у вас будет что мне ответить именно по этому вопросу.

– Ну, раз так, Катерина Робертовна, я вас понял и ваше р-р-решение принял. Жаль, жаль, я думал, мы полюбовно решим все вопросы, – довольно разочарованно произнес главный, хотя Кате он показался уже совсем не главным, а второстепенным. – Вам сообщат о решении как только, так ср-р-разу, – по-простому и очень противно добавил он. – Я вас больше не задер-р-рживаю. Au revoir! – Руки уже не подал, а пошел ворошить на столе свои бумажки, напялив очки.

Катя вышла из кабинета, словно обмазанная чем-то липким и говнистым, и поймала на себе удивленный взгляд секретарши – мол, чего это так быстро, практически стремительно? Эх, не надо было рукопись оставлять, подумала Катя, но возвращаться уже точно не хотелось.

Из издательства помчалась к родителям, уж очень не терпелось поделиться подробностями.

– Мерзкий, гадкий, скользкий такой, в шейном платочке, стоит, собой любуется, – рассказывала она маме с бабушкой, которые занимались примеркой очередного шедевра – Лидка готовила дочку к очередной Робочкиной командировке и все лучшие наряды шила собственноручно. Она по старинке булавки держала во рту, а не в булавочнице и все больше молчала, чтоб не подавиться иголкой, лишь смотрела матом и в какие-то моменты выдавала возмущенное «м-м-м-м-м-м». – Ей-богу, первый раз встречаю типа, чтоб вот так беззастенчиво намекал на какую-то пошлятину! Словно я вообще с пустыми руками пришла или принесла не художественный перевод, а черновик или подстрочник и требую, чтоб его напечатали!

– Девочка моя, – курнув и прикрыв глаза, произнесла мама, – это весьма распространенная категория мужчин, которые сами себе за всю их никчемную жизнь никак не могут доказать свою состоятельность, все пыхтят и пыжатся, а самоутверждаются только за счет молодой крови. Вампиры, настоящие упыри. А для тебя это не что иное, как жизненный опыт, и хорошо, что урок этот уже был и прошел без последствий.

Лидка негодующе, одним смачным плевком выплюнула булавки в ладонь и прикрикнула на дочь:

– Ну, мать моя, ты и сказанула! Жизненный опыт! Урок без последствий! Какой-то разнузданный старый пердун, какой-то липкий эстет, прикрывающий свою черепашью шею платочком, размахивал перед нашим ребенком своим приподнятым настроением, а ты нам про жизненный опыт! Да за это надо ставить на вид в милицию! Или куда их там ставят профилактически? Это что ж нынче за мужик пошел? Девочка пришла к нему по работе, рукопись принесла, все чинно-мирно, а он к ней с грязными намеками! Наверное, Богослов и сам, небось, не знал, к кому дитя посылает, хотя и его надо к ответу призвать! – Лидка раздухарилась не на шутку, решив заодно вывести всех причастных на чистую воду. Она, кряхтя, разогнулась, выпрямилась и подошла к внучке, чтобы обнять. – Козочка моя, следующий раз обязательно меня с собой возьми! Пусть работы он тебе не даст, но звездюлей от бабушки получит!

Алла Киреева с композитором Никитой Богословским

Лидка не шутила, а Катя представила эту их яркую парочку, заходящую в логово похотливого Волка, – скромную Красную Шапочку с рукописью под мышкой и решительную бабушку – волосья дыбом, рот, намазанный кроваво-красным намного шире, чем он был на самом деле, пылающие от гнева глаза и поднятые до небес произвольно намеченные черным брови, да еще едкая цигарка во рту и – матом! Представили картину? Так вот это еще набросок, а картина маслом была бы куда краше и сочнее!

– Тоже мне, фавн блудливый нашелся, – никак не унималась Лидка. – Его тщедушным телесам плотских утех захотелось! Позор всему советскому книжному делу! Об этом надо в передовице писать! Вот где изъяны нашего общества! Вот они, язвы и нарывы! Да гнать его отовсюду ссаной тряпкой!

– Мам, да ладно тебе, не кипятись, расплескаешь! Он же вроде как чей-то друг из знакомых Богослова. – Аллуся уже испугалась за Лидкино давление, но оно как никогда было в норме.

– Таких друзей за хер да в музей! С поясняющей табличкой: окололитературный маньяк и злостный извращенец! Мою крохотку чуть не оприходовал…

– Мама, успокойся, Кате уже двадцать пять! Она вполне может за себя постоять!

– А что ты его защищаешь? Вот у меня такой вопрос возникает! Ты считаешь, что он прав? Ты считаешь, что, если девочка приходит с рукописью, – на слове «рукопись» Лидка сделала ударение, – надо делать ей грязные намеки? – Лидка подняла свои брови уже на дочь, встав перед ней в позу сахарницы.

Катя с композитором Никитой Богословским у рояля. А рояль в этот раз использовался как накрытый стол, а не как музыкальный инструмент

– Да успокойтесь вы обе! Все нормально, я пришла, все вам рассказала, теперь надо подождать, позвонят мне или нет, в общем, расслабьтесь! Ждем!

Недели через три Кате действительно позвонили. Не похотливый шарфик лично, а один из его редакторов. Издательство в этом авторе не заинтересовано, было сказано. Подобные сюжеты чужды советскому читателю. Интересом пользоваться не будут. Спасибо за внимание. Рукопись пришлем по почте.

А через очень короткое время все газеты расхваливали только что вышедший в СССР первый роман Сидни Шелдона. Слово в слово в Катином переводе. Только фамилия переводчика была другой. Вернее, переводчицы.

– Эталонный мерзавец! Я найду на него управу! – Аллуся была возмущена таким бесстыдным воровством и подняла на уши всю Москву. Бесновался и Богослов, который Катю, собственно, и направил в ненасытные лапы этого упыря. Но ничего не помогло, к этому времени шарфик с почестями и наградами благополучно ушел на пенсию, а что уже можно было взять с простого советского пенсионера? А книжка с ее кровным переводом уже вышла и была полностью раскуплена восторженными читателями…

Для Кати это было приключением, неприятным, но приключением, хоть как-то оживившим снулые редакторские будни, опытом опять же, как сказала мама, так необходимым для дальнейшего путешествия по жизни. Она уже об этом случае подзабыла, снова окунувшись в нудные диалоги о Карле, который только что приехал в Москву и мечтает зачем-то сразу поехать на ВДНХ, или о Марии, которая спрашивает у прохожих, где купить матрешку.

Матрешки вскоре действительно понадобились. И вполне настоящие, а не из уроков. Лидка решила подарить себе на юбилей ни больше ни меньше как еще одну поездку в Париж, хоть и была там уже раньше. Париж, а также то, что было с ним связано, так запал в ее сердце, душу и во все возможные места, что часто ей снился по ночам. Вместе с Левочкой Розенталем.

Ее бывшая любовь, Левочка, примчался в Париж в тот первый раз, как только узнал номер Лидкиного рейса. Время с их расставания прошло порядочно, но Лев так и не успел обзавестись семьей. Что ему мешало – одному Богу известно… Лидка, хоть в глубине души и принимала это на свой счет, переживала все-таки, что Левушка бездетный, что пропадают такие породистые гены, можно сказать, эксклюзивный генофонд. Он на самом деле был настоящим еврейским красавцем, но лишенным изъянов внешности большинства его соплеменников: и роста был высокого, и глаза у него не выкатывались, а занимали в глазницах правильное и вполне уютное место, да и нос особой крючковатостью не отличался, в общем, размножить такую красоту было бы совсем не грех. Так она ему тогда и сказала, покачав головой. А Левушка в ответ лишь посмотрел на нее помутневшими глазами, глубоко вздохнул и заметил, что вряд ли уже найдет еще одну женщину из своего ребра. «Да ладно, милый, воспоминания всегда лучше реальности», – мудро заметила тогда Лидка.

Вот она и стремилась всколыхнуть воспоминания, оставшиеся от той пыльной летней Москвы, завешенных окон, старого матраса на полу, пепельницы, полной окурков, и опустошенной гулкой квартиры с чемоданами у двери, где все было готово к Левочкиному отъезду. И от Левы, его рук, его невероятных глаз и затаенного шепота, от которого мурашки бежали и сейчас, спустя годы.

Она уже и не мечтала, что встретится с ним после отъезда, но в первый раз повезло и очень хотелось повторить. Тем более в ее любимом Париже с его особым шармом, запахом дорогих духов, тянущимся почти ото всех долгим нескончаемым шлейфом, городскими модниками, удивительными и удивляющими, чугунными кружевными балкончиками, украшающими уютные улочки, мощеными мостовыми, маленькими кафе с восхитительным горячим шоколадом и круассанами, элегантными старушками в шляпках, чулках и туфлях на приличном каблучке, милой французской речью, к которой Лидка всегда прислушивалась, но никогда не понимала. А главное, это было настоящее путешествие в сказку, где ее ждал прекрасный принц! И не Принц Мудило, а самый что ни на есть настоящий! А какой же это восторг, когда два больших счастья соединялись в одно огромное!

В каком шикарном настроении она вернулась в Москву после своего первого Парижа! С каким упоением рассказывала обо всем, кроме Левы (это она оставила только для себя), как восхищалась их французской жизнью! Не то чтобы дома жилось плохо и бедно, совсем нет, грех было жаловаться, Лидку никогда не влекло материальное, но то роскошное французское разнообразие и изобилие всего, действительно всего, восхищало ее и одновременно ставило в тупик! Почему мы так не можем, что мешает? Откуда столько продуктов? Красивой одежды? Расцветок? Почему так много и так жизнерадостно? У нас ведь тоже есть всякие краски, а не только синяя, серая и коричневая. От чего все это зависит? Она пыталась было философствовать и сидя с Левушкой в каком-нибудь тенистом парижском жардане, но мысли ее уже через пять минут куда-то улетучивались и превращались в тихое восхищение – какие у Левушки дивные глаза! какие птички! как пахнут розы! какая погода! И все, на большее она в те парижские моменты была не способна.

Париж она выделяла из всех заграниц, в которых побывала, и, как только возвращалась домой, начинала мечтать снова туда вернуться. Но этот раз был не как все, она слегка волновалась, что ничего не получится, – умер дорогой Леонид Ильич Брежнев, и Лидка, погоревав часок для приличия, стала думать о себе – а вдруг ее уже никуда не пустят, а вдруг все плохое вернется, границы закроют и увидеть свой любимый Париж и Левушку в нем ей уже никогда не придется? И в этот раз она готовилась очень загодя по двум причинам: правильно собрать все документы, список которых нужно было сверять чуть ли не каждую неделю в связи с серьезными переменами на всех уровнях там, наверху, и, во-вторых, подгадать так, чтобы успеть к своему юбилею, который она, конечно же, собиралась праздновать дома, среди своих. Ну и, конечно, чтобы Левушке было удобно бросить свою Нормандию и приехать на недельку в столицу.

Сбор всяческих документов, квитанций, характеристик и фотографий был невыразимо долгий, затем следовал очень нервный поход в ОВИР – отдел виз и регистрации – с заявлением, вернее, с прошением о выезде из страны. Анкету Лидка заполняла долго и тщательно, нацепив для верности сразу две пары очков и призвав к этому важному делу старшую внучку. Анкета выглядела довольно зловеще, требуя ответы на все вопросы.

И далее вопросы.

Тут следовал долгий список всех живых и покойных родственников до седьмого колена. Ну и заключительный аккорд – была обязательно приложена характеристика, которую надо было добыть в трудовом коллективе, а за неимением оного в домовом комитете.

Наконец все было заполнено, тщательно проверено, вычитано, сложено в отдельные папочки, добытые в Секретариате Союза писателей, и торжественно сдано в ОВИР. Ну и после всего этого долгое – месяцами! – ожидание ответа. Дело это оформительское было муторное, не всегда перспективное, случались в ОВИРе и отказы, и часто случались, особенно если речь шла о капиталистической стране. Лидка на самом деле каждый раз не была до конца уверена, что разрешат, – она ж ехала не к родственнице, а просто к подруге, к которой и ездила всегда по приглашению. Жила подруга в Париже, звали ее Асей, и была она простой русской тетенькой, которая в свое время вышла замуж за французского коммуниста, приехавшего в Москву на какой-то съезд, и родила ему двух сыновей. Не сразу, конечно, родила, а постепенно. Француз стал впоследствии еще и романистом и заимел крепкие связи в Союзе советских писателей. А где связи – там и блага. Коммунист уже давным-давно умер, а вдова его теперь и сама стала по подобию покойного мужа коммунистом и писателем-мемуаристом и с полным правом отдыхала в советских писательских домах творчества, предпочитая из всех Юрмалу на Рижском взморье. Там Крещенские с ней и познакомились. Очень подружилась она с Лидкой, с которой выгуливали друг друга вечерами по бескрайнему песчаному пляжу, играли в карты, не обращая внимания на время, ездили в Ригу на рынок, обменивались интересными книгами, так и общаясь не один год. Ася Лидку не раз приглашала в гости: с радостью, говорит, приезжай, буду очень ждать. Лидка и собралась.

Алена с Робертом снова были в отъезде, но независимо от этого всегда просили держать их в курсе всех домашних подробностей. В виде писем, конечно.

Письмо от Кати родителям:

Но все наконец срослось – Лидку вызвали в ОВИР для вручения заграничного паспорта с визой! Все это подготовительное время Лидка делала записи, вела своего рода дневник, чтобы ничего не забыть – что повезти с собой в подарок (можно, кстати, и матрешек!), что посмотреть из парижских красот, что купить там, с кем повидаться, куда сходить. Советов ей надавали кучу, записывала она все тщательно, упустить ничего не хотела. Потом привезла этот дневник хорошенько дополненным развернутыми впечатлениями, которые втискивала между строк маленьким бисерным почерком, чтобы было что рассказать домашним и подругам. Но главное, конечно, что она не афишировала, – встретиться с Левушкой. Связь с ним из Москвы была долгой и муторной, отец его, через которого сначала шла переписка, умер, и приходилось искать другие почтовые возможности. Робочка, конечно же, в просьбах теще не отказывал и, когда была у писателей оказия во французскую столицу, отправлял и Лидкино письмецо.

Дневник

«1. Обменять деньги.

2. Заказать обратный билет не позже чем за 20 дней.

3. Передать письмо и конфеты корреспонденту Зубкову.

4. Сняться в консульстве.

Что посмотреть:

1. В музее прикладного искусства Дега и японский дворик (восторг!).

2. Музей Д’Орсе (восторг!!!).

3. Латинский квартал (шикарно!). Зашли в прекрасный ресторан, и Левушка заказал все по своему вкусу. Сначала дали аперитив и к нему крошечные печенья, маслины, оливки и крупные орешки. На закуску принесли тарелку с крупным порезанным помидором с половинкой яйца и странного цвета соусом из протертых маслин с еще чем-то добавленным, который сначала мне показался подозрительным, но Левушка заставил-таки попробовать. И снова восторг! Надо было попросить у официанта рецепт. На второе была телячья ножка на двоих (такой уж у Левы вкус)! Официант очень острым ножом красиво обрезал мясо и выложил на тарелки со стручками фасоли. На десерт подали крем-брюле, такой вкусноты я нигде не ела! Приехали домой безумно усталые, посмотрели по телику фильм с чудесными актерами. Весь вечер ждала звонка от детей.

4. Христианская церковь на Монмартре.

5. Могилы Шаляпина и Пиаф (довольно печально).

6. Дворец юстиции (ничего особенного, мрачно, пафосно, холодно. Ну, дворец, ну, юстиции, не стоило тратить время).

7. Посмотреть кинофильмы “Свадьба Мари Браун”, “Крамер против Крамера” (чудесная картина), “Очаровательная незнакомка” с Симоной Синьоре, “Мексиканский певец” с Луисом Мариано и Бурвилем (сплошные драки, мне не понравилось, Лева в восторге).

8. Сорбонна (не люблю такую архитектуру, но достаточно красиво и богато).

9. Люксембургский сад, где студенты учат уроки и мы сидели с Левушкой (были еще там рядом в китайском ресторане, ужинали очень вкусно, как в прежнем ресторане “Пекин” в Москве) – курица с огурцом, пирожки с мясом, кисло-сладкая свинина. Сам сад – полный восторг! Мы с Левушкой сели на лавочку и наслаждались жизнью. Погода была прекрасная, все благоухало, птички щебетали. Мимо нас ходили студенты, совсем молодые, красивые, легко одетые. Я словно тоже стала их возраста! Многие принесли с собой еду, сидели на траве и обедали. Или завтракали. Я все-таки не очень понимаю, как французы едят. Время час дня, а они распаковывают бутерброды и едят всухомятку. И рано утром кофе с круассаном. А где суп? Где второе? Зато на ночь наедаются и все равно остаются с хорошей фигурой. В общем, сидели в блаженстве около двух часов, потом снова прогулялись по красоте, проголодались и пошли обедать в маленькое уютное кафе на углу. День прошел восхитительно, вернулись домой в 9 часов вечера, и тут выяснилось, что Лева потерял карт Оранж, это такой проездной на все виды транспорта, очень удобно. Расстроился, конечно.

13-е число

Сначала гуляли с Левой у Сены, а после обеда поехали в сад Багатель. В объявлении написано, что там уже цветут гиацинты, тюльпаны, нарциссы. Такое удовольствие, непередаваемая красота! Потом пошли в гости к его другу на ужин. Он прошел весело, даже очень весело, много пели, ну просто хор слепых, никто в ноты не попадал!

14-е число

Ходили после обеда с Левой смотреть Дега в жардан Тюильри, а заодно купили мне синие туфли. Сидели у Эйфелевой башни полтора часа. Молчали. Как это прекрасно, когда есть с кем помолчать… Ходили в ресторан, где я зачем-то надулась пивом, которое потом слегка срежиссировала водкой. А в остальном все было очень вкусно: огурцы со сметаной, ракушки – иголкой доставать, эскарго жареные, улитки по-нашему, горячие, шкворчащие, с чесноком, щипцами держат, вилками вынимают. Первый раз ела, но сначала ни в коем случае не соглашалась, было страшно и неприятно – как представила себе склизкую улитку на листочке, и след еще за ней такой тянется, так прям к горлу подступило. Но Левушка уговорил, сказал, что все в жизни надо попробовать, и, как принесли, я спокойно съела, переборола себя – запихнула в рот хлеба побольше и улитку туда же! Сначала даже вкус особо не почувствовала! Потом приспособилась, вошла в азарт, и внутри даже возникло ликование от гордости. На второе принесли огромную тарелку: сверху две копченые и очень вкусные колбаски и всякие виды мяса – свинина, корейка, еще что-то и все с жареной картошкой! Зачем такие невероятные порции? Это же на целый полк солдат! Это же невозможно съесть одному человеку! У меня уже щеки выходят за рамки ушей! Да еще на третье мы заказали мороженое! Тут, видите ли, без десерта нельзя! Ели как не в себя и, конечно же, объелись… Пошли пешком до метро, ну а поскольку я достаточно хорошо напилась, то идти не смогла и пришлось искать кусты. Потом узнала, что за это могли арестовать, но в тот момент мне было абсолютно все равно! Я, как сказал Левушка, хохотала из-за кустов! И нагло наслаждалась жизнью!

27 марта

Осталось четыре дня… И домой хочется, и страшно оставить Левушку, так с ним хорошо… Но по своим тоже безумно скучаю. Помогала сегодня дома Асе, гладила и прибиралась. Вечером поехали к ее подруге на ужин, а то она взревновала, что я все время с Левушкой и с ней совсем не бываю. Подруга стара и скучна, то ли дело Левушкины друзья! Тихо, чинно, как на дне застывшего барского пруда, только вилки стучат. Хорошо, что сначала, как в лучших домах, подали аперитив, от которого я сразу и поплыла. На закуску – редис со сметаной, помидоры с огурцом в соусе винегрет (он из винного уксуса, оливкового масла, соли-перца и горчицы, главное – все хорошенько взбить), телятина с чудной жареной картошкой.

Нужные фразы на любой случай:

мерси (спасибо);

сильвупле (пожалуйста);

жамэ (никогда);

авекплэзир (с удовольствием);

бонжур (здравствуйте);

оревуар (до встречи);

сэ комбьян (сколько стоит);

нон мерси (спасибо, не надо).

Купить:

тряпочки, убирать со стола;

брелок для часов;

узнать рецепт круассана;

автоматическую скрепку для волос Катюле;

Робочке одну бутылку большого самого хорошего шампуня;

3–4 батарейки на 2,5 ампера;

Робочке пену для бритья, безопасную бритву и хорошеньких зажигалок;

Катеньке черный и коричневый широкий пояс и автоскрепочку для волос;

Аллусе набор красивеньких носовых платочков и большую тетрадь для работы;

Лиске вкусно пахнущие ластики, кофточку красивую;

мне резиновые перчатки для уборки».

Вскоре выяснилось – Лидка только вернулась из Парижа, – что серьезная рабочая командировка предстоит и Кате с Дементием. Катины молитвы о переменах в рабочей жизни дошли, видимо, по назначению.

В один прекрасный день Катю с Дементием вызвали в Первый отдел Главного управления внешних сношений Комитета, на какой-то высокий этаж. Название комитета Кате активно не понравилось – как можно было заменить слово «отношения» какими-то неподобающими «сношениями», она не понимала. Но не это было главное. Она знала, что переговоры о поездке в какую-то англоговорящую страну велись уже с тех самых пор, как только они с Дементием вышли на работу.

И вот этой страной стала Индия!

Каким это было счастьем!

Об Индии можно было только мечтать! Сказка, настоящая сказка на земле! Так, во всяком случае, казалось Кате. Роберт, видимо, все это время втихаря от дочки занимался тем, чтобы продвинуть детей на какую-нибудь должность по их непосредственной профессии, чтобы занимались делом, чтобы на работу – как на праздник, а не тупо на чтение прогноза погоды или выдумывание примитивных диалогов, которые Катя, бывало, зачитывала дома с пафосом, как какая-нибудь Сара Бернар, размахивая руками и красиво, хоть и слегка трагически закатывая глаза. Вот Роберт постоянно с кем-то созванивался, советовался, решал, как это можно сделать. Не сразу, но стало получаться. Система была тяжелая, неповоротливая, десятилетиями все шло по привычному номенклатурному руслу, место в любом заграничном корпункте стоило времени, здоровья и денег. Или мощных связей, которые необходимо было всколыхнуть. Всколыхнули одного близкого друга, высокого посольского чина, который много лет уже отбывал в Индии и был одновременно на высокой должности в МИДе. Он и направил письмо в высшие эшелоны Гостелерадио:

Катя-то, наивная душа, и знать не знала, что такие «выездные» должности добываются в тяжелом бою, самим дожидаться их бесполезно, хоть всю жизнь отработай верой и правдой. А как же, за границу съездить все хотят, а поработать там – это просто мечта: и мир посмотришь, и денег на всю оставшуюся жизнь заработаешь. Просто так выехать было сложно, почти невозможно, как хорошо ни служи. Об этой призрачной мечте уже стало как-то забываться, пару лет уж точно прошло в рутине и забвении, как вдруг этот вызов. Письмо, видимо, наконец, сработало.

Высочайший этаж, в отличие от всех других комитетских, поразил гробовой тишиной, отсутствием кафе, приглушенным светом, серым ковром и стойким мышиным запахом. Или Кате так показалось, когда она увидела этот безбрежный серый ковер, уходящий вдаль. Но какой-то прогорклый запах, отдаленно напоминающий подгнившую капусту, все же был. Пока Катя рассматривала ковер – хотя что там было рассматривать! – Дементий пошел вперед и сразу нашел кабинет, в который их попросили зайти. Комната без таблички, просто номер и все. На стук долго не отзывались, видимо, прятали по ящикам секретные документы.

– Заходите, – раздалось наконец. Комната Первого отдела оказалась просторной и светлой, с двумя большими окнами и уставленная с пола до потолка шкафами, запирающимися на ключ. На ключ закрывалось все – ящики, полки, шкафчики подвесные, стоячие и лежачие, не говоря уже о целой шеренге сейфов, похожих на разобранную матрешку, – побольше, поменьше, еще меньше и совсем крохотный. «Небось, в ключах все время путаются», – подумала Катя и увидела наконец двух крепеньких кротоподобных дядьков, которые, тяжело дыша, вылезли, щурясь, на свет божий из темного чуланчика, тоже запирающегося на ключ. Дядьки были приземистые, в седину, выправкой, костюмами и стрижкой очень похожие друг на друга, угрюмые и молчаливые. Но подслеповатыми мелкими глазками зыркали, глазки жили своей жизнью, внимательно и торопливо рассматривая пришедших.

– Екатерина Робертовна и Дементий Владленович, вот, ознакомьтесь, пожалуйста, с перечнем документов, необходимых для выезда в служебную командировку, – один говорил мертвым официальным языком, заученно и совершенно безэмоционально, другой за всеми наблюдал, сидя за столом. – Сначала составление характеристики и подача ее на рассмотрение профсоюзного комитета, партийного комитета и руководителя Комитета, а именно заместителя Председателя Госкомитета товарища Ножкина Валентина Павловича. Затем характеристика со всеми подписями поступит для рассмотрения на заседание районного комитета партии. От вас понадобятся фотографии…

Человек под галстуком говорил долго и нудно, углубляясь в детали оформления и вообще в детали. Катю от монотонного гипнотического голоса стало уже клонить в сон, как вдруг он выдал им талмуд с закладочкой и попросил зачитать важное – свод негласных правил поведения советского гражданина за границей. Правил было много, стало ясно, что за пять минут не отделаться.

«1. Внешняя политика СССР имеет своей целью обеспечить благоприятные международные условия для строительства коммунизма, крепить единство и сплоченность социалистических стран, поддерживать борьбу народов за национальное и социальное освобождение и осуществлять всестороннее сотрудничество с молодыми независимыми государствами; последовательно проводить принципы мирного сосуществования государств с различным социальным строем, избавить человечество от мировой термоядерной войны. Советский гражданин, находясь за границей, должен быть активным проводником внешней политики Советского Союза.

2. Находясь за границей на любом порученном ему участке деятельности, советский гражданин обязан высоко нести честь и достоинство гражданина СССР, строго соблюдать принципы морального кодекса строителя коммунизма, добросовестно выполнять свои служебные обязанности и поручения, быть безупречным в своем личном поведении, неуклонно защищать политические, экономические и другие интересы Советского Союза, строго хранить государственную тайну».

Катя на минуту оторвалась от чтения, взглянув на мужа. Тот многозначительно вздохнул и ткнул ее в бок, читай, мол, дальше. Но захотелось передышки. Текст напоминал те, которые часто давали в институте, их надо было заучить к экзаменам, причем он подходил ко всему: и к истории КПСС, и к международным отношениям, и к теории и философии политики, и ко многим другим расплывчатым наукам без конкретики, с тяжеловесными формулировками и обилием лишних слов. Такое нужно было просто вызубрить, сдать и забыть. И вот опять.

На окне стояли горшки с ухоженными, жирными и какими-то радостными растениями. Катя стала их внимательно рассматривать – ни сухого листочка, ни согнутого кустика, ни подгнившей веточки, все с удовольствием прет и топорщится. Эти веселые цветочки совсем не соответствовали серой кабинетной обстановке и их хозяевам, но были единственной отдушиной для глаз.

– Екатерина Робертовна, вам скучно читать? – с издевкой спросил один из кротов. – Вы считаете, что это неважно? Что вы все и так знаете?

– Нет, что вы, я просто на цветы залюбовалась, – простодушно ответила Катя, и тот, что сидел, слегка улыбнулся.

– Не отвлекайтесь, вы же не будете здесь весь день сидеть! Все это крайне важно!

Катя снова уткнулась в папку.

«Находясь за границей, необходимо постоянно проявлять политическую бдительность, помнить о том, что разведывательные органы капиталистических стран и их агентура стремятся получить от советских граждан интересующие их сведения, скомпрометировать советского человека, когда это им выгодно, вплоть до склонения к измене Родине. Агенты капиталистических разведок действуют часто под видом гидов и переводчиков, врачей и преподавателей, портных, продавцов, шоферов такси, официантов, парикмахеров и другого обслуживающего персонала.

Разведывательные органы капиталистических стран стремятся использовать в своих целях и такие слабости отдельных лиц, как склонность к спиртным напиткам, к легким связям с женщинами, азартным играм, приобретению различных вещей и неумение жить по средствам, а также беспечность, болтливость, небрежность и халатность в хранении служебных и личных документов. Учитывая все это, советские граждане должны вести себя таким образом, чтобы не дать повода иностранной разведке использовать себя в ее интересах. В то же время советские граждане, находясь за границей, не должны держаться замкнуто и высокомерно по отношению к гражданам данной страны. Разумная общительность советских людей в сочетании с высокой политической бдительностью является необходимым условием правильного поведения советских граждан за границей…»

«Едем как в стан к врагу, – подумала Катя. – Как можно нормально жить, когда всех подозреваешь? И как работать журналистом? Это ж постоянное общение, разговоры, как без этого?»

– Не отвлекайтесь, пожалуйста, товарищ Крещенская. – Дядя-крот был постоянно начеку, его микроглазки никогда не останавливались и были настроены на постоянное слежение за потенциальным противником. Катя старалась не смотреть в его сторону, она пыталась понять смысл того, что ей дали читать.

«Советские граждане во время пребывания за границей должны внимательно и постоянно следить за своим внешним видом, быть всегда опрятными и аккуратными, содержать в надлежащей чистоте жилые помещения.

В бытовом и культурном отношении жизнь советских граждан за границей должна быть примерной и скромной. Следует строго сочетать свои расходы с получаемой зарплатой, не допускать долгов, ничего не покупать в кредит или в рассрочку. В то же время не проявлять излишней экономии за счет ухудшения бытовых условий жизни, питания.

Необходимо уклоняться от принятия подарков, под каким бы предлогом они ни преподносились. Если же обстоятельства заставляют принять подарок, то доложить об этом своему руководству».

«Надеюсь, что меня не заставят эту белиберду им пересказывать», – подумала Катя, но взгляда от талмуда постаралась не отрывать, чтобы крот снова не сделал ей замечание. Теперь начинался большой раздел о запретах для советских граждан, находящихся в командировке за границей. Перечень был велик и включал в себя все стороны человеческой жизни. В общем, выходило, что нельзя почти ничего: говорить по телефону в общественных местах и местах проживания, посещать ночные клубы, кинотеатры, в которых демонстрируются антисоветские или порнографические фильмы («Зачем одно приравняли к другому?» – улыбнулась Катя), другие места сомнительных увеселений (жалко, что тут было без подробностей), участвовать в азартных играх. Да и гулять можно было с опаской – не посещать закрытые районы (поди знай, где они) или места, где проживают эмигранты, не общаться с иностранцами, если это не вызывается служебной необходимостью, и о каждом случае установления контактов с иностранцами докладывать руководителю советского загранучреждения. А на рынок пойти морковки купить – это ж тоже общение с иностранцами? А зуб, не дай бог, заболит? Доложить в посольство? Пить тоже нельзя, хотя, по рассказам папиных друзей-дипломатов, за границей пили все и много, во всяком случае, у Кати сложилось именно такое представление. Но в инструкции это называлось «злоупотреблять спиртными напитками».

Катя читала долго, иногда ловя себя на том, что зачем-то по-дурацки улыбается, и все боялась очередного вопроса от дяди, который продолжал неустанно за ними следить. Инструкция ее пугала и одновременно веселила – зачем надо было с такой дотошной подробностью писать очевидные вещи и заострять внимание на том, что, по идее, должно вкладываться с воспитанием? И вот наконец она дошла до того места, где речь шла о членах семьи, то есть конкретно о ней.

«Советские граждане, выезжающие в капиталистические и развивающиеся страны как члены семьи (жена, родители, взрослые дети), обязаны также строго руководствоваться соответствующими пунктами данных правил и иметь в виду следующее: в быту вести себя скромно, не проявлять любопытства к делам своих работающих родственников; в семейном кругу не допускать ссор и семейных бытовых неурядиц.

Скромно, вежливо и с достоинством вести себя в кругу иностранцев, в частности при посещении магазинов, лавок, рынков и других общественных мест, не идти на случайные знакомства, не проявлять болтливости, имея в виду, что среди иностранцев, окружающих советских людей в общественных местах, всегда могут быть лица, знающие русский и другие языки народов Советского Союза…»

– Вам опять смешно? – негодующе спросил въедливый крот. – Вы нашли в последнем абзаце что-то веселящее? Вы неадекватно реагируете на серьезные вещи. Скажите спасибо, что вопрос по вам уже решен, но будь моя воля, я бы еще раз хорошенько подумал, прежде чем выпускать вас из страны. Легкомысленный вы человек, товарищ Крещенская, ведете себя неподобающе!

Дементий вскинулся, решив затушить пламя, чтоб оно не спалило все вокруг:

– Ну что вы, мы очень серьезно относимся к инструкции, просто тут душновато, а жена в положении… Видимо, это сказывается на самочувствии…

Крот чуть приоткрыл свои щелочки, встал, никак это не прокомментировав, только буркнув что-то, и выдал ручку, зачем-то привязанную длинной бечевкой к старому письменному прибору, занимающему половину стола.

– Вот согласие, что со сводом правил поведения ознакомились. Подпишите, где галочки, и расшифруйте имя. Завтра в двенадцать зайдете заполнить анкету.

– Зачем ты меня в беременные записал? – удивленно спросила Катя, когда они подошли к лестнице.

– Ну ты ж видела его, он бы так и не отстал, привык, что все его беспрекословно слушаются, а тут ты со своими милыми улыбочками. Я и сам там еле сдерживался, вспомнил, как в ЗАГСе мы чуть не померли со смеха, когда надо было свои подписи в книге ставить, ну дети и дети! Хотя ты до сих пор такой легкомысленной и осталась! – Дементий приобнял жену, хотя на людях, а тем более на работе, они себе вольностей не позволяли.

Оформление продвигалось стремительно. В такой серьезной организации, как Гостелерадио СССР, документы были собраны моментально и без единой заминки – надо значит надо. Анкеты, характеристики, фотографии, рекомендации, разрешения от месткома, парткома, райкома и профкома, и, кстати, безо всяких собеседований, – все было готово всего за месяц, р-р-раз – и загранпаспорт был уже на руках.

Начались сборы. Дата вылета была уже известна, до Индии оставался ровно месяц. Везти с собой надо было все: помимо одежды и всяких личных вещей, необходимо было взять постельное белье, подушки-одеяла, набор для кухни, включая посуду, вилки-ножи и кастрюли со сковородками. Все остальное необходимое предполагалось купить там, но когда это случится – одному Богу известно. Мама сразу занялась сбором аптечки – здоровье превыше всего, Лидка – кухонной утварью, а Роберт подошел к вопросу подготовки дочки к первой длительной загранкомандировки по-своему: по большому блату достал у кого-то из букинистов несколько книг, в том числе «Взгляд на всемирную историю» и «Открытие Индии» Джавахарлала Неру и «Стихи об Индии» Рабиндраната Тагора. Немного неординарных мыслей, хороших стихов, писем и размышлений умных людей еще никому не мешало, решил Роберт.

Количество коробок и чемоданов росло день ото дня, что Катю немного пугало. Она даже пожалела, что нет ограничений по количеству багажа, который отправлялся дипломатическими маршрутами. Сами-то они летели пассажирским рейсом, четыре часа до Ташкента, там дозаправка и три часа до Дели. Всего выходило весемь-девять часов, как повезет. С собой в багаж взяли только все необходимое да немного еды: голову сыра, две буханки бородинского хлеба, большую банку селедки, замороженную докторскую колбасу и кучу шоколадных конфет, а основным грузом отправили остальные запасы. С таким количеством провизии вполне можно было бы спокойно открыть продуктовый магазин: перед поездкой по большому блату достали десять банок лосося в собственном соку, пол-ящика тушенки, десять банок горошка, пять баночек майонеза, ящик сгущенного молока и три палки финской копченой колбасы, завалявшейся где-то на складе после московской Олимпиады. Все это богатство кое-как рассовали по коробкам и чемоданам, но содержимое многих других коробок вопросы вызывало.

Алена наслушалась советов «бывалых» и всячески старалась им следовать. Знакомых из тех, кто испытал все прелести индийской жизни на себе, было достаточно, в основном из писателей, которые постоянно ездили с выступлениями в далекую дружественную страну. Да и сам Роберт неоднократно там бывал, но ничего такого посоветовать не мог, жил как обычно, не обращая внимания на местные особенности быта. Но ЦУ, ценных указаний, было множество, получился целый свод правил, которым надо было следовать в Индии: воду для питья долго кипятить, пока в ней не сварится вся микробная дрянь, уличную еду не пробовать, в рестораны ходить только проверенные и не есть там ничего сырого, руки мыть с мылом раз в полчаса, беречься от комаров и прочих насекомых, а от всяких ползучих гадов с криком бежать. Еще Алена закупила тонну карболового мыла, красного и вонючего, дезинфицирующего все и вся, благо оно дефицитным не считалось. Достала два огромных кипятильника для ведра, ведь мыться в Индии надо будет только кипяченой водой, чтобы, не дай бог, сырая вместе с заразой не попала в рот. Перелила в одну резиновую грелку бутылку виски и в другую – бутылку рома, детишкам на первое время, пока свое не купят. В грелку – чтобы не разбилась в дороге; плоская, резиновая, удобно ляжет в чемодан. Когда Катя в ужасе спросила, зачем вообще все это надо, мама подняла на нее свои черные брови:

– Как ты не понимаешь, это же лекарство! Там полно всякой экзотической заразы, а это как раз все обезвредит. По глоточку виски перед едой, и тебе уже никакая кишечная инфекция не страшна! Это негласное правило! Все говорят! А то понос не птица, вылетит – не поймаешь. А на ночь немного рома для сна, или просто оставь его для гостей, там же страна непьющая, а чем ты будешь угощать первое время, пока не приспособишься?

– Прямо в ней подавать? – усмехнулась Катя, потыкав в булькающую грелку. – Представляешь, бросить ее на стол и не сказать, что там. И потом, наверное, питье резиной будет вонять.

– Да ты сразу в стеклянную бутылку перелей, как приедешь, и выветрится, ничего. Да, и не забудь фрукты вымачивать в карболовом мыле, потом ошпаривать кипятком, а только потом можно есть. Знаю, что в этом есть что-то драматическое, но лучше… – тут Алена запнулась, – …перемудрить, чем, ну, сама понимаешь…

– Да после такой обработки ничего уже не захочется… – все эти безумные сборы все больше и больше сбивали Кате настроение. Раньше эта их первая большая поездка, и не куда-нибудь, а в сказочную Индию, почти на другую планету, обещала быть скорее романтическим, чем деловым путешествием. Но теперь чемоданы, полные москитных сеток, комариных вонялок и отгонялок, аптечек не просто первой, а вселенской помощи, грелок со спиртным, разновидностей моющих средств и антисептиков, защитных кремов, шляп и солнцезащитных очков кричали о другом – намечается борьба за выживание!

– У меня ощущение, что мы отправляемся в зону бедствия… – Кате ехать уже совершенно не хотелось. – Я не справлюсь… Еще и какие-то профилактические таблетки от малярии дали, которые надо начать пить за неделю до отъезда и потом в течение всего пребывания в Индии! Мам, но это ведь целых три года! Надо обязательно с кем-нибудь посоветоваться!

Посоветовались с всезнающим доктором Боком, который пить эту антималярийную химию отсоветовал: три года такой профилактики – и печень вылетает напрочь! «Если уж комар укусит, так безвреднее пролечиться, чем так долго пить эту дрянь», – категорично сказал он.

– Да ладно, Кукочка, расслабься и получи удовольствие! Справишься, еще как! И не на-а-адо печалиться, вся жизнь впереди! – пропела мама. – Печаль отнимает силы, а они тебе понадобятся! Такое приключение, так здорово, что ты мир посмотришь! А это пусть будет, – мама ткнула в сторону чемоданов, – во всяком случае, придаст уверенности и спокойствия. Не понадобится – будем только рады, но пусть всегда лежит под рукой!

С сеструхой перед отъездом в Индию.1983 г.

Алена, конечно, и сама безумно волновалась, отпуская дочку первый раз так далеко и так надолго, да еще в тропики, туда, где все иначе. Но по-другому было нельзя. Зять работал журналистом, и для начала правильной и достойной карьеры надо было «освоить» одну из развивающихся стран. После этого уже можно было ехать в какую-нибудь социалистическую, а там, глядишь, еще через несколько лет светил и капиталистический рай. Такой уж для международных журналистов был намечен путь.

Катя настояла на том, что перед отлетом она должна всех сфотографировать, по-настоящему, чтоб, как за границей, фотосессия, или как это там у них называется, когда снимают всю семью. Хотела сначала Феликса попросить, у него как раз был моментальный фотоаппарат «Полароид», снимками которого он всех постоянно баловал, когда приходил в гости. Сфотографирует, например, празднично накрытый стол или кого-то из домашних (в основном, конечно, Катю с Лиской и Лидкой; Алену с Робой уж как только не фотографировали во время выступлений и поездок!) – и вот она, красочная фотография, через три минутки уже готова. Феликс сказал, что, конечно, мол, с удовольствием, но лучше для такого сверхважного дела взять отцовский Canon Canonet, настоящий фотоаппарат, а не игрушку, тогда все получится как надо – и формат, и цвет. «У “Полароида” размер никак не увеличить, а жалко, выходит совсем мелочь, семь на восемь сантиметров, не больше, да и цвет со временем потеряется», – объяснил Феликс. Катя и взяла Canon, разобралась, что да как, нашла припрятанную папкой пленку и подгадала день, чтобы вся семья была дома.

Пришел еще и Принц Анатолий, или Принц Мудило, которого теперь так звали уже и друзья, хотя не всегда называли полностью, предпочитая величать его все-таки просто Принцем.

Но как только он пришел, Лидка, воспользовавшись свежей рабочей силой, отправила его в магазин напротив за хлебом и еще чем-нибудь съестным, что будет, чтобы его же и покормить. К середине дня домашние все уже подъели, а тут сам Принц явился и, как всегда, не емши! Он сбегал, управился минут за сорок и пришел в самый разгар съемок, когда Катя, как заправский фотограф, со страстью, любовью и трепетом снимала своих родных – сначала маму с папой в гостиной, куда еле притащила для амбьянса большую антикварную лампу, потом попыталась было усадить на фоне большой бирюзовой вазы с густо-розовыми тюльпанами любимую Лидку, но та ускакала прихорошиться – сначала довольно приблизительно намазала черным брови, а потом еще минут пять надраивала тушью-плевалкой ресницы, которые в результате слились воедино и стали выглядеть устрашающе. Но боевой раскрас дела не испортил: Лидка смотрела в объектив своими чудесными зелеными глазами, которые, несмотря на ее убедительный возраст, все еще чего-то ждали от этой жизни. Перед внучкой-фотографом она вела себя в меру кокетливо и даже слегка манерно, заламывая ручки и закатывая глазки, но все равно мило и без явных переборов. Лидка думала про себя, что есть в этом что-то волшебное и необъяснимое, надо только суметь это почувствовать…

Фотосессия перед поездкой в Индию. Лидка позирует, а Принц рассказывает свой сон

«Пап, ну можно хоть сейчас не курить?»

А вдруг ее фотографию увидит в далекой Индии какой-нибудь загадочный, красивый до изнеможения раджа – как сидит она вся в цветах в этом ее скромненьком голубом платьице в мелкий белый горошек, – увидит и застынет перед фотографией, мгновенно влюбившись в удивительную заграничную женщину… Белого коня Лидка в этот момент не представляла, решила, что ладно, пусть раджа будет пешим. Или хотя бы на слоне.

Принц, как всегда, с восхищением и трепетом смотрел с улыбкой Юрия Деточкина на замершую перед фотоаппаратом лукавую Лидку и слегка кивал, вспоминая, как она вдохновенно репетировала в их театральной молодости, именно с такой отдачей, с таким вдумчивым выражением лица, на все сто. Сейчас она на эти все сто фотографировалась, принимая прилежные позы, делая загадочное лицо, постепенно добавляя в образ то романтизма, то драматизма, то наивности. А он так и стоял в руинах самооценки – нет, никак все-таки не дотянул до нее, никак, признавался он себе, такая редкая женщина ему попалась, с такой душой и красотой, а он всю жизнь, считай, уже прожил в вечном поиске своей харизмы, чтобы быть ей под стать. И никак, даже близко не дошел, постоянно создавая ей глупые проктологические проблемы своей склонностью к бахусу. Стоял так в дверях, думал, покачивая головой, и с любовью глядел на эту домашнюю шахерезаду, радуясь, что это не она уезжает в далекую страну, не оставляет его одного, а будет тут, рядом, под крылом.

Чтобы взбодрить настроение, решил повеселить девочек, стал вспоминать о своем последнем сне. Сны ему почти никогда не снились, и если такое чудо происходило, он с удивлением и завидной частотой возвращался к воспоминаниям об этом – несколько раз за день, а потом и в течение недели, если не месяца, словно это была долгожданная премьера в театре, на которую не всем посчастливилось достать билетик, а он – пожалуйста! – может рассказать.

– Я сегодня трагически проснулся, – зашел с козырей Принц, – у меня даже глаза вспотели. Ты представляешь, – он сделал красивую паузу, – мне приснилась женщина на курьих ножках! – Лидке для настроения этого было уже достаточно, она была легка на улыбку и сразу залилась мелким смехом, представив такую необычную картину, пусть даже в Принцевом сне, а Катя, воспользовавшись минуткой, начала активно щелкать заметно оттаявшую бабушку.

– Зашел я в наш театральный буфет, ну помнишь, который у нас в оперетте был, и стоит там новая буфетчица за прилавком, такая дородная, вся в объемах, внешне безумно похожая на лошадь, но, как потом оказалось, совершенно обманчиво – зубы крупные, глаза пытливые, норовистые, волосья торчком и даже платье в обтяжку, гнедого такого цвета. Накурено, дым коромыслом, повсюду сидят и выпивают какие-то подозрительные товарищи, не имеющие никакого отношения к театру, просто серая, как мне показалось, безликая масса. Я с тетей прилично и, можно сказать, с душой здороваюсь и спрашиваю, где, мол, сесть членам профсоюза, я вот, например, хотел бы перекусить. А она так ласково и беззастенчиво улыбается, показывая все свои крупные зубы, и вдруг предлагает мне сначала выпить стопочку с чем-то мутным, уже налитым: на-ка, прими до ответа, а я с этими пришлыми пока разберусь. А тут музыка вдруг – «Чардаш» Монти – откуда-то полилась. Я стопочку взял, понюхал, но пить не стал – запахло от нее чем-то резким и удушливым, похожим на сопревший мох. Вот знаешь, бывало, в иные времена дадут рюмку, и ты с радостью пьешь и плачешь от чувств, а в том сне от алкоголя меня прям стало воротить, как цыгана от станка, сам себя не узнал! Не выпил, что редкость, поставил. Ну сон – что ты хочешь? И тут выходит из-за прилавка она… – Лидка подалась вперед и раскрыла свои большие зеленые глаза в предвкушении главного. Принц, почувствовав такую заинтересованность, гордо улыбнулся.

– Представь, как только она начала движение, я сначала услышал странный цокот по полу, но не как от каблуков, нет, на каблуки это было совсем непохоже. Пока я долю секунды размышлял, она вышла вся – и таки да, цокали ее курьи ножки! Когти были загнуты, отточены и свеженакрашены красным лаком. А сами ноги желтенькие, тоненькие, морщинистые и все в каких-то перетяжечках, как у новорожденных, в перевязочках, чешуйчатые, но мощные. И перья чуть топорщились из-под ее платья.

– Толя, ты в своем уме? У каких новорожденных? – Лидка вышла из сказки и требовала правды.

– Ну я ж тебе эскизно говорю, у младенчиков бывают перевязочки на ручках, когда они пухленькие, не гладкие.

Специально для этой фотографии притащила тяжеленную лампу из гостиной, и стало поуютнее

– Ладно, проехали, ври дальше, – разрешила Лидка. Катя отвлеклась от дела и встала за спиной у бабушки, облокотившись о спинку кресла и приобняв Лидку. Та моментально взяла ее руку и стала поглаживать. Прибежал и Бонька, но, поняв, что тут ничем не угостят, понуро поплелся на кухню, ближе к еде. Толя же, почувствовав новый прилив заинтересованности, набрал побольше воздуха в грудь:

– Я и не вру, это сон, я и сейчас всю эту картину красочно вижу. Ну вот, мужики затихли, словно эта баба была среди них главной. А я, как полярная сова, стою у бара и головой – туда-сюда, чтоб ни одно враждебное движение не пропустить, и чувствую, что меня все равно овевают какие-то посторонние эфиры. Она подходит, цокая своими курьими лапками в перьях, к ближайшему столику и что-то шепчет тому, кто с краю. Мужики сразу зашевелились и нехотя полезли из-за стола. Тут-то я и заметил, что у каждого из них какая-то часть тела обязательно звериная – или медвежья лапа с огромными когтями, или крокодилий хвост, жирный такой, зеленый, в грязи, или бараньи рога на башке, или еще чего, но самое неприятное, когда я увидел паучью голову у одного гражданина, а ты знаешь, как я пауков боюсь. Меня там же чуть и не вырвало – он сам маленького роста, в шляпе, человечьи руки-ноги при нем, а голова черная, без шеи, с рыжими волосами и четырьмя глазами! Жуть! И за соседними столиками все такие же звериные уроды. Видимо, дым от сигарет рассеялся, и весь этот ужас обнажился, ужас, в сравнении с которым самые жуткие образы – всего лишь сущий пустяк! – Толя перестал улыбаться, сглотнул и на мгновение замолчал, переводя дух, – видимо, в этот самый момент сон утратил свой приключенческий флер и неотвратимо подвел к неизбежному кошмару. – Курица, показав свои большие зубы, делано улыбнулась и довольно навязчиво пригласила меня за этот освободившийся после паука столик, а я, представляешь, никак не мог отвести глаз от ее могучих лап в маленьких белых перышках и красном маникюре, очень привлекающих своей необычностью, но так не соответствующих туловищу. Она, увидев, что я завис, скребанула лапой по полу так, что аж искры полетели, и еще раз настойчиво показала мне на место за столом. У меня в голове уже загудело, нос забился запахом этого подгнившего кислого мха, который заполнил все вокруг, и я вдруг дико испугался того, что может со мной произойти, если я сейчас сяду за стол. Инстинктивно и очень быстро схватил шляпу и, не останавливаясь, пошел, почти побежал, лавируя и припадая к земле, но почему-то на полпути завяз, как бабочка в масле, еле-еле продвигаясь к двери, словно меня облепили со всех сторон какие-то невидимые путы. Никто из буфетных на меня не метнулся. Добрался наконец до двери, с трудом открыл – так все гудело и плыло перед глазами. Зато вышел почему-то сразу на сцену, на самую середину, где зрители какого-то огромного и неизвестного театра начали мне громко аплодировать и кричать «браво». Вот эти «браво» меня и разбудили. И теперь, Лидок, я уже целый день переживаю, что было бы, если б я выпил ту ядовитую рюмку. В кого бы она меня превратила, вот что меня мучает… У меня бы явно что-то звериное выросло, как у тех других мужиков, но вот что именно?

– Принц, ты меня прям заворожил! – улыбнулась Лидка. – Да и вообще, забудь уже об этом – это просто сон, какая-то дурная пьеса! Все, зачем это так долго рассусоливать? Ты, конечно, сказочный рассказчик! А и выросло бы у тебя кое-что размером побольше, никто б не обиделся! От жеребца, например, или от слона… – Лидка мечтательно закатила глаза, а потом по-девчоночьи прыснула. Принц и сам истерически захихикал и залился краской.

– Вот ты на все свое мнение высказываешь, и причем безосновательное! Все, что много, – то плохо, между прочим! А меня все это очень даже впечатлило!

Фотосессия прошла весело и звонко, фотографии отдали в проявку, а когда получили, счастью не было предела! Катя радовалась больше всех – такие прекрасные получились портреты, добрые, теплые, домашние, причем все выглядели очень естественно, а не натужно и слегка делано, как если бы их фотографировали официальные корреспонденты или просто незнакомые люди. А тут милые улыбки, лучистые глаза, простые выражения лиц. Даже Лидкины слегка кокетливые глазки смотрелись довольно наивно и естественно, без единого намека на жеманство или на что там еще можно было намекать.

Пачку фотографий Катя вложила в конверт со всеми документами, которые брала в Индию, они были для нее так же важны.

Сначала проводы решили не делать. Ну уезжают дети в командировку, ну ладно, ничего особенного. Но Лидка устроила восстание:

– Где ж это видано, чтоб детей, как щенков, за порог выкидывать! Нет уж, не по-людски это, не по-нашему! Надо с легким сердцем детей отпускать! Расстараться! Чтоб запомнили!

Ну и расстарались. Наготовили еды как на Маланьину свадьбу. И решили день в день. Рейс был поздний, поэтому гостей пригласили на обед, чтобы потом кто хочет, поехал в Шереметьево.

Катю с Дементием провожало пол-Москвы. Будто никто и никогда уже не надеялся их увидеть. Кто-то даже пополнил их выездную библиотечку, подарив книгу с многообещающим названием «Индия. Пособие путешественника по выживанию». Столько народа не собиралось ни на один день рождения – то ли так буйно радовались, что Дементий с Катериной наконец уезжают, то ли провожали их вроде как насовсем, считая, что из такой далекой страны уже не возвращаются, то ли просто любили и хотели проводить так, чтоб действительно запомнилось. Друзья, знакомые, родственники, двоюродные родственники, сослуживцы, начальники, соседи и даже улыбчивый китаец Коля – приехали все, еле вместившись в квартиру. Больше всех суетилась Лидка, камуфлируя этим мельтешением свое волнение. Она, конечно, слегка попутала самолет с поездом и напихала Кате и Дементию с собой пирожков, чтобы в дороге, так сказать, под чай в подстаканничке… Хорошо, что обошлось без крутых яиц и курицы, подумала Катя, но слова не сказала, понимая, как волнуется бабушка.

Хорошенько отобедав, гости вышли грузить чемоданы и коробки, не забывая постоянно выпивать на посошок. Посошками руководил сам Принц Мудило, который слыл большим знатоком выпивательно-закусывательных ритуалов:

– Так, товарищи, застольную не пьем, пьем подъемную! И не боимся выпивать! Вы же должны знать, что время, проведенное за столом, вычитается из жизни! Поехали! – скомандовал он, вставая из-за стола и показывая, как красиво уходит в его организм водка, быстро, легко, по накатанной, как к себе домой, раз – и нету. Гости в полной тишине последовали его примеру. Только кто-то один крякнул, а у остальных пошла молча. Принц, пытаясь все это время сохранить равновесие, не удержался и плюхнулся обратно на стул. Раздался жалобный хруст, и Принц понял, что это его очки, которые он зачем-то только что положил на сиденье. Но остальные не заметили, встали, задвигав стульями, и толпой пошли к выходу, не выпуская при этом рюмок из рук. Голые глаза Принца недоуменно заблестели.

– А почему застольную не пьем, красиво же звучит, – поинтересовалась Лидка.

– Застольная – в знак уважения к оставшимся за столом, – пояснил расстроенный из-за сломанных очков Принц. – А кто у нас остался? Никого. Поэтому следом за подъемной – на ход ноги, тоже немаловажный тост! Какое движение детям задать, так они и покатятся! – Он сунул в нагрудный карман то, что осталось от очков, взял початую бутылку водки, а две других, целеньких, рассовал по глубоким карманам пиджака, словно только для этого и предназначенных. – Внимание! За порог не проходим, пьем сначала запорожскую! Соблюдаем правила, товарищи!

Гости, как дети на интересной экскурсии, покорно остановились у порога, не смея переступить запретную черту.

– Толь, так мы и до лифта не дойдем, – предупредила захмелевшая Лидка, но запорожскую все равно махнула раньше всех.

– Лидочка, не волнуйся, у нас небольшая передышка, пока мы в лифте спускаемся! – успокоил ее Принц и чувственно икнул. – И потом с тобой твой принц на белом коне! – игриво добавил он.

Гости, выпив и оставив хозяйские рюмки на столике у выхода, стали спускаться во двор, кто пешком, если еще позволяли ноги, кто на лифте, если вестибулярка была уже ни к черту. Там-то их ждала придворная… Принц приготовился заранее, прихватив из дома комплект своих железных походных рюмочек, которые давным-давно приобрел где-то на курорте и с тех пор пользовал их и в хвост и в гриву. Как знал, что пригодятся, радовался его пьяненький внутренний голос.

– Товарищи, – поднял голос Принц, когда гости, слегка помятые и расслабленные, вышли наконец во двор. – То, что мы пили, – это так, посошком не считается, обычная подготовка. И учтите, что вы тут не для антуража, а для соблюдения важнейших ритуалов! Настал исторический момент, когда надо достать посох и поставить на него рюмку! Вот он, настоящий посошок! Но за неимением посоха берем… – Принц огляделся и увидел у входной двери несколько пыльных и записанных собаками дощечек. – Вот, деревяшку! И предупреждаю: если кто-нибудь из вас не донесет рюмку на дощечке до рта или, не дай бог, уронит ее, то категорически оставляем его ночевать здесь, на Горького!

Перед отъездом в Индию, Катя с мамой

Всех уже окончательно разморило, но теплилась надежда, что летний воздух хоть как-нибудь просветлит мозги. Увы, ветерок помог несильно, а отказываться от продолжения банкета никто не пожелал. Было видно, что лекция по посошкам всем очень даже нравится. Все чему-то бурно радовались, только захмелевшая Лидка была в расстроенном состоянии из-за отъезда детей. Да и алкоголь на нее подействовал не совсем так, как она рассчитывала. Вместо веселья она еле сдерживала слезы.

– Толя, хватит спаивать народ! Все! Нам пора ехать! – командирским голосом попыталась прикрикнуть Лидка, но у нее это не совсем получилось.

– Действительно, хватит, сокращай доклад, иначе мы опоздаем на самолет! – пришла на помощь Алена, которая не зря установила час «Ч», чтобы независимо от степени опьянения выехать из дома. Будильник в кармане уже прозвенел. Принц тотчас повиновался:

– Хорошо, Аленушка, я понял! Товарищи, продолжение следует! Вернее, практика! А в теории мы еще не допили четыре прощальных посошка: стременной, седельный, приворотный и заворотный. Но об этом, дети, мы вам расскажем в следующей радиопередаче! – сказал он и зазывно икнул.

– Гляди ж ты, Лидка-то для тебя все еще авторите-е-ет! – пьяненько подытожила Лидкина подруга Надька. – Тебя пошлет куда подальше, а ты пойдешь и не поспоришь! Молодец! Знай наших!

А в Шереметьево… ну что в Шереметьево… Никто ничего уже не мог вспомнить, что было в Шереметьево. Катались туда-сюда на эскалаторе, пели частушки, шепотом произнося неприличные слова, скороговоркой наперегонки читали табло вылета от начала до конца и с конца опять в начало, а диктор телевидения Светлана Могунова все порывалась прорваться в радиорубку аэропорта, чтобы объявить о начале концерта. Потом все немного угомонились и сели большим пьяным табором в кафе так, что нигде не осталось ни одного свободного стула, и началось: «Ну, вы пишите! Ну, не забывайте! Ну, осторожней там! Ну, мойте руки почаще! Ну, выпьем на посошок!»

И вот наконец Катю с Дементием, тоже уже достаточно тепленьких, ласково подтолкнули к государственной границе, помахали вслед и поехали допивать посошки обратно на Горького.

Дети улетели.

Катя проспала, наверное, часа три, не очень внятно помня, как ее погрузили в самолет, и первым делом полезла в карман проверить паспорт. Паспорт был – уже полдела. Рядом в кресле сладко посапывал муж, источая тонкий запах перегара. Спали, в общем-то, все пассажиры, ночью ничего другого не оставалось. Катя открыла шторку, не надеясь хоть что-то там увидеть – по часам-то глубокая ночь. Но горизонт уже начал проявляться, сначала слегка, намеками, потом все ярче и отчетливей. Наблюдать за этими быстрыми изменениями было интересно, ждать особо не приходилось, свет за окном прибывал с каждой минутой, а в салоне был притушен.

Стали различаться детали. Самолет, как одинокий лыжник, скользил, совершенно не касаясь бугристого поля облаков. Они лежали плотно-плотно внизу, будто небесный снежный покров никогда здесь не таял и казался тверже, чем сама земля. Видимо, погода в этой вечной белой долине ни при каких условиях не менялась. Через иллюминатор, покрытый морозными земными узорами, уже отчетливо стала проявляться далекая полоска горизонта, подсвеченного не то сверху, не то снизу. Все там, за окном, казалось застывшим, неподвижным, скованным морозом, но не мертвым. Фиолетовое небо уже перестало давить, поднялось выше, унеся с собой поблекшие звезды. Катя с восхищением смотрела на небо, четко разделенное пополам: на одной половине – утро, на другой – ночь, и удивлялась, ведь с земли смена дня и ночи вовсе не казалась чудом, а проходила спокойно, постепенно и закономерно. С высоты же это выглядело совсем по-иному, почти без сумерек – вот день, а вот ночь, как инь-ян. А может, ее восторженно-романтическое настроение и восприятие обычных, казалось бы, явлений было связано с первым в жизни солидным количеством посошков, попавших перед отлетом в незакаленный молодой организм. Трех часов сна было явно недостаточно, чтобы они выветрились. Вот Катя с дурьей улыбкой и рассматривала небо, остатки звезд и зарождающееся солнце, которое полезло, по-хозяйски приподнимая облака, как забродившее тесто приподнимает крышку. Огонь разгорался все сильней, начали выплескиваться первые раскаленные капли, и даже показалось, что из дальнего облака поднимается легкий пар. Катя про себя усмехнулась – жалко, что ничего не слышно, за бортом, наверное, все шипело и бурлило. А в пьяненькую ее голову лезла какая-то каша из монологов, которые заставляли учить еще в школе:

«Отчего люди не летают?.. Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки – туже, как можно туже, натужиться надо, – и полетела бы. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Ведь эдакой прелестной ночи никогда, никогда не бывало. …Нет, ты посмотри, что за луна!.. Ах, какая прелесть! Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь?..»

Эта женитьба двух классиков, Островского и Толстого, эта помесь наивной Наташи Ростовой с «лучом света в темном царстве» позабавила Катю, но поделиться этой забавой было еще не с кем.

Потом снова провал, снова в могучий девичий сон, пока не прогремел голос свыше: «Наш самолет совершил посадку в столице Индии городе Дели. Командир корабля и экипаж прощается с вами». А потом тихонько, видимо, чтобы сразу не расстраивать пассажиров, проникновенно произнес: «Температура воздуха – плюс пятьдесят один градус…»

– Пятьдесят один! Обещали же не больше сорока… – Катя спросонья и от ужаса, что услышала, выпучила глаза. – Как в такую жару тут жить? Это ж как на другой планете.

– А что мы с этим можем сделать? Разве что не выходить из самолета и улететь обратно, – резонно заметил Дементий и приобнял жену. – Пойдем, интересно же!

Толпа в проходе зашевелилась, собирая вещи, загудела и двинулась наружу.

Вышли, вернее, сделали первый шаг по трапу, и Кате показалось, что в легкие вместо воздуха ворвалась тягучая кипящая жидкость. Еле-еле, почти не дыша, Катя с Дементием добрались до здания аэропорта. На высоком потолке зала прилета нехотя крутились крупные фены, перелопачивая духоту и обдавая взмокших людей горячими, как из сопла реактивных двигателей, потоками. Большая толпа пассажиров стояла у хилой стоечки с надписью «Не индийцы», и вот наконец настала их очередь. Статный усатый офицер в чалме цвета хаки и разнокалиберных золотых висюльках на мундире, прямо как из фильма-сказки, внимательно все выслушав – что, куда, откуда, – шлепнул печатью с индийским трехглавым львом, качнул головой и показал рукой в сторону выхода.

Вот он, наш маленький двор. В глубине – балкон повара Камчи, а домик, где мы живем, слева

Народа вокруг было много: семьи на чемоданах, дети, старики, громоздкие баулы, белые одежды – создавалось ощущение, что все по-срочному эвакуируются из этой жуткой жары, которую человеку выдержать просто не под силу, а Катя с мужем вот приехали проверить свои возможности. Чем-то неотвратимо пахло. И совершенно не дышалось. Вернее, организм делал привычные движения, но никакого воздуха при этом не получал. От усталости ноги уже не держали. Хотелось просто лечь и заплакать.

Их встретил приветливый мальчик из консульства, помог найти багаж и повез по непроснувшемуся городу в посольскую гостиничку. Поселили их в крохотном, но вполне чистеньком однокомнатном номере с большим количеством крупных полосатых мокриц в ванной, которые сильно удивились приходу людей и сначала бросились врассыпную, но потом осмелели и с любопытством подползали к ногам, когда кто-то входил в их мокрицино царство. Почти всю комнату сразу забили коробками и чемоданами, но было уже все равно – оба путешественника уснули как убитые.

Пробуждение было ужасным. Кто-то за дверью громко и истошно кричал непонятное.

– Мис-ми-и-и-ит, мис-ми-и-и-ит!

Кого звал этот страшный человек за дверью и был ли это вообще человек? Как такие крики могли раздаваться в гостинице при советском посольстве и где полиция? Все это было безответно, особенно спросонья, но крики продолжались и даже приближались с каждой секундой. И вот уже послышались прямо под дверью:

– Мис-ми-и-и-ит, мис-ми-и-и-ит! – в очередной раз раздалось в коридоре в опасной от них близости, и в номер резко постучали.

Дементий, русский богатырь, добрый молодец, орел, косая сажень в плечах и прочая, и прочая, и прочая, с некоторой опаской, но все же решил поинтересоваться, что там, за дверью, происходит, кто кричит, кого спасать, и заодно от непрошеного индийского гостя защитить свою молодую жену. Старый разболтанный замок долго не поддавался, и храбрец, пыхтя у двери, уже подрастерял свой боевой настрой. Но вот наконец засов открылся.

За дверью стоял потный, лоснящийся индиец с очень жирно смазанными чернющими волосами. Вид у него был довольно пугающий и достаточно отталкивающий. Он весь был обвешан корзинами – маленькими, большими, всякими. Но самое неприятное, что, как только перед ним открылась дверь, в комнату проник омерзительный запах тухлятины, который источали не то его корзины, не то лично он сам. Катя не столько испугалась, сколько расстроилась, что проветрить комнату она не сможет – окна на пятидесятиградусной жаре открывать нельзя. Поэтому дверь нужно было закрыть как можно быстрее.

– Мис-ми-и-и-ит, мис-ми-и-и-ит! – пояснил пришелец, подняв к носу Дементия одну из корзинок, стыдливо прикрытую грязной тряпкой. Но, увидав полное непонимание клиента и его брезгливо наморщенный нос, сам решительно откинул покрывальце и, явно гордясь, продемонстрировал подвяленные на жаре и потрепанные временем неровно нарезанные шматы чьего-то сочащегося черной сукровицей мяса. Вид мяса восторга не вызвал, как и вид торговца. В нос ударил едкий, не сравнимый ни с чем аммиачный запах.

– Ми-и-ит, – повторил он, отогнал от товара мух и для верности перевел на русский: – Миаса…

Такого «миаса» точно не хотелось. Хотелось срочно захлопнуть дверь и стать вегетарианцем.

– Какая жуть! Что за вонища! – На пороге появилась взбудораженная Катя. – Господи, он этим еще и торгует? Чем тут только не пахнет…

Индия, как показалось Кате, действительно источала какой-то особый, ни с чем не сравнимый аромат, во всяком случае, на первый взгляд или, точнее, нюх. Не в этом конкретном случае с тухлятиной, конечно, а в принципе. Катя до этого мало путешествовала, за границей так всего ничего, но там, в Европах, на выходе из аэропорта, кроме паленой резины или какой-то химии, ничем особенным не пахло, ну разве что дождем. А здесь, в Индии, точнее в Дели, стоило ей выйти из самолета, помимо невероятной жары ей ударил в нос яркий запах. Отчетливый запах специй. Почему-то сразу в аэропорту и почему-то именно оранжевых специй. Катя решила тогда, что да, они, несомненно, должны быть апельсинового цвета, во всяком случае, если бы запах имел цвет, то тот, первый делийский запах, ударивший в нос еще на трапе самолета, излучал именно такой цвет! И потом этот солнечный аромат с некими вариациями преследовал ее и по дороге, и как только они вышли тогда из машины, и даже в гостинице – везде.

Так оно и оказалось – это был запах карри, он въедался во все, что окружало: в разноцветные сари, в которых обязательно что-то готовили и не раз, в мастики для волос, в циновки для сидения, в палочки для благовоний, да и в человеческую кожу, наконец. Даже в индийскую косметику – уж если что-то и варить, пусть даже тушь для глаз, то обязательно добавить карри! Пусть не именно карри, но масалу – смесь специй. Без этого еда не елась, вода не пилась, воздух не дышался, а жизнь не жилась. Это Катя узнала уже позже. И да, еще повсюду пахло едой. Даже когда ее не было видно. И со всех сторон – кто-то что-то все время ел, кто-то что-то везде готовил, а если учесть, что народу тьма-тьмущая, то едой пахло всегда и ночью тоже. И поскольку пищу просто перчить или солить было совсем недостаточно, да и не очень это в Индии принято, добавляли специи, под настроение. И главной специей все равно был карри! Казалось, что этот всеобъемлющий индийский запах должен как-нибудь подвыветриться, еще немного – и пройдет ближе к вечеру, и станет не таким явным, ночью-то точно затихнет… ну в муссоны-то просто обязан исчезнуть… Но нет, Индия проветриваться не желала, оставалось только к этому запаху привыкнуть.

А теперь вот еще воняло и тухлым мясом, которое настойчиво совали под нос. И на этот раз даже запах карри его перебить не мог.

В гостинице верхом на чемоданах Катя с Дементием прожили целых два месяца, свыклись с мокрицами, с вечно крутящимся над головой бесполезным феном, с истошным криком «мис-ми-и-ит» три раза в неделю, с начавшимися сразу после их приезда муссонными дождями, да и с этим повсеместным запахом карри, ставшим сразу почти родным. Долго искали домик в городе для жилья и корпункта, чтоб недалеко от посольства, чтобы по выделенным деньгам, скромный и удобный, куда не стыдно гостей позвать, в том числе и индийских журналистов, – как-никак советское представительство Гостелерадио, как и было оговорено. Ездили, смотрели, удивлялись. Но наконец нашли, довольно удачно, в дипломатическом районе под названием Васант Вихар, еще не слишком густонаселенном, безо всяких строек перед глазами и с видом на пустырь, где паслись тощие бесхозные коровы, которые под утро истошно орали от избытка молока. Но как подоить святую, пусть даже и корову? Катя часто задавала себе этот вопрос, глядя на мучающихся индийских буренок.

Одноэтажный и на первый взгляд кирпичный домик оказался вполне милым, с большой гостиной, двумя спальнями и кабинетом. А еще маленьким застекленным зимним садом посреди дома, в котором рос один только старый вьюн, поливаемый муссонами и опаляемый солнцем. Первое знакомство с жилищем немного разочаровало, но Катя постаралась поскорее об этом забыть. Дом довольно долго пустовал и подустал в ожидании новых хозяев и, чтобы не простаивать, пустил временных жильцов, которых как раз травили в момент прихода Кати с Дементием. Катя вошла в темную прихожую первой, и под ногой сразу что-то громко и смачно затрещало, хрустнуло, лопнуло, потом еще и еще по мере того, как она продвигалась к свету. А когда вышла наконец в залитую светом комнату, то увидела, что весь пол усыпан дохлыми насекомыми всех размеров и мастей – гигантскокрылыми, похожими на стрекоз, муравьями, практически муравьедами, скукоженными и сложившими лапки паучками, пауками и паучищами, жуками с длинными носами, ветвистыми рогами и выпученными глазами, подсохшими на солнце гусеницами в палец длиной, солидными мохнатыми мотыльками, невероятными длиннющими сказочными богомолами, да еще не счесть было всякой мелочи. Откуда все это попадало, оставалось загадкой, дом же стоял пустынный, как Сахара, без хозяев, без мебели, без жизни, но вот надо же, выпали осадки в виде насекомых.

Хозяйка маленького дома, скрипучие ворота и кусочек микросадика

Самый противный вид был у дохлых тараканов, они-то, как оказалось, и хрустели всеми своими членами под ногами у Кати. Эти твари были не просто крупными, они были мощными, рослыми и плечистыми. И очень черными, не рыженькими, привычными прусачками, а настоящими жгучими брюнетами. Размером с пол-ладони, хорошей такой мужской ладони. «Н-да, пылесос бы засорился от этого количества тараканов», – почему-то подумала Катя. Любоваться домом уже не смогли, все смотрели под ноги, не захрустеть бы снова, не размазать бы тараканьи кишки…

Но к следующему разу, когда они пришли, все было уже тщательно прибрано, вычищено и сверкало чистотой. Потом и мебелишку кое-какую завезли, выбирали и делали долго, особенно обивку. Мебельных как таковых, как выяснилось, в городе почти не было, ходили по ремесленникам – одни каркас делают, другие набивают конским волосом, третьи обивают. Все ждать, все не сразу, пока перевезут от одного к другому.

Катя взяла интерьер на себя, уж больно она все это дело любила, а Дементий только и рад был – оставалось больше времени на работу, да и жене нельзя было давать скучать. Деньги от обстановки еще оставались, поэтому пришло смелое решение прикупить пару милых ковриков, которые служили не только для красоты, но и в помощь – уж больно холодил каменный пол. Поставили еще два торшера с бахромой, а большие светлые окна завесили синими клетчатыми занавесками под стать диванам. Люстру Катя тоже решила повесить, хоть и не очень их любила, особенно когда потолки не отличались высотой. Ей казалось, что они создают несколько иное настроение, более ровное и при этом слишком торжественно-официальное. Но здесь задумка была другая. Она нашла изящную, черную, металлическую, которая, как оказалось потом, послужила еще и прекрасной новогодней елкой, на которую навешивались шарики, игрушки, светящиеся гирлянды с мишурой и получался горящий праздничный кокон.

Катя обожала нижний свет – мама научила, что уют прежде всего создается достойными тканями и нижним светом, все остальное не столь важно, уют именно в этом. Что оказалось чистой правдой. Мебели заказали немного да и не ахти какой, но правильно брошенная на торшер индийская шаль, шелковые подушки на диване, небрежная, но эффектная накидка на кресло полностью преобразили холодный необжитый интерьер, превратив его в домашний и законченный. А еще Катя наклеила на дверь гостиной целую композицию из семейных фотографий, которые сделала перед отъездом. И так стало приятно – заходишь в гостиную, а тут тебе и сеструха улыбается, и Лидка кокетничает, и папа с мамой под лампой сидят, смотрят так мило и по-доброму – сплошное удовольствие! И вроде как вот они, все время перед глазами, можно даже не скучать!

Любимая троица

Хозяйство пополнилось еще и автомобилем – какие без него передвижения! Купили машинку-жучка, похожую горбатостью на «фольксваген», но покрупнее и местного индийского «разлива», под громким названием «Амбассадор». Просторную, старомодную, чем-то даже напоминающую «Победу». Еще взяли водителя с английским именем Стенли. Вернее, он тоже достался по наследству от журналистской братии. Молодой, высокий, с болливудской внешностью злого гения, он был как раз исключительно добрым, но очень любопытным и болтливым. Лидка про таких говорила, что у них сквозняк во рту. Но водил хорошо, а это было самое главное.

Письмо от Кати из Индии:

«Аллуся, Роба, Лидка, Лиска, приветик!

Мы наконец-то переехали в новый дом, поздравьте нас с новосельем! Первым делом прицепила на стенку большой календарь, который вы мне давно прислали! Хорошо, что Новый год уже давно прошел и год в самом разгаре. Когда приедет Аля Пахмутова с Колей? Обещали же скоро, жду не дождусь! Главное, чтоб привезли от вас побольше писем! Начинайте писать уже сейчас и отправьте с ними полное собрание сочинений!

Дома понемногу обживаемся, но пока все время что-нибудь обязательно ломается – то кондиционер, то сортир, а то и дверной замок. Ну, это все равно весело! Какое счастье уже начать разбирать эти надоевшие ящики и расставлять все по местам! У меня все идет в дело: и какие-то хохломские штучки, и гжель – короче, все, что в Москве покупают иностранцы, стоит у меня здесь в гостиной на полке! Смешно! Дома никогда бы столько не поставила!

Понемножку начали развлекаться – ездили в кино, в посольский бассейн, ходили в гости и приглашали к себе! Все так полюбили наш домик, что приезжают в основном к нам, – я его украсила по-своему, насколько это здесь возможно, конечно. Большая комната у нас получилась вся синяя в белую клеточку, очень необычно, но невероятно уютно, просто уходить не хочется – сиди, читай… Обили всю мебель синим с белым и занавески сделали такие же, ковер – красный и два светлых торшера, прямо как у нас на даче, где пианино, только вдвое больше размером. Так что вышло очень красиво.

У нас вроде все ничего, погода хорошая, но все равно жарковато, хотя по вечерам температура с 30 градусов опускается уже до 14, но пока еще жить и дышать можно. Недавно был тут местный праздник весны Холи. Его смысл в том, чтобы обмазать краской как можно больше людей, знакомых и незнакомых, неважно. Все ходят разноцветные и веселые, а в деревне еще лучше – можно обмазывать не краской, а говном, и не только одежду, но и лицо! А? Каково? А еще местные женщины бьют своих мужей палками, прямо выбивают их, как ковер! Кто-то понарошку, а кто-то от души, поэтому в этот день, особенно в деревнях, много смертельных случаев. Вот такой праздник.

Дема немножко приболел, схватил в Мадрасе амебу. Слава богу, что в легкой форме, съел кучу лекарств и сейчас почти здоров!

Послезавтра покупаем телевизор, будем смотреть индийское телевидение – две программы, большая радость! А через недельку обещали привезти антенну к нашему “Шилялису” для русского ТВ, и тогда будем смотреть папку! Пусть он нам мигает! Пусть попросит, чтобы записали специальный дубль для “Орбиты” – “До свидания, товарищи! Всего вам доброго!” – и моргнет или язык высунет. А мы будем знать, что это нам привет!

Р. S. Лидка, твои лепешки пользуются в Дели таким успехом, что повар решил сделать свои! Получилось очень похоже, но все равно не то, хотя я ем с удовольствием и Дементий от меня не отстает. Он жуткий обжора! Я недавно не успела оглянуться, как он съел в один присест полбанки селедки и чуть ли не весь черный хлеб, что был у нас в холодильнике! Борщ тоже съел, хотя я на днях сварила очень много. Дема просит, чтобы я научила нашего повара готовить что-то московско-русское, и ноет, что ему уже надоели индийские карри-шмари. Я попробую его научить, только не знаю, чему именно. Какие ваши предложения?

Второй день ждем Москву, но нас почему-то не хотят, а у Дементия горит материал. По этому случаю сидим дома у телефона, связи никакой…

Я вам уже писала, что мне нужен, во-первых, лавровый лист для борща и, во-вторых, юбка клетчатая зеленая для меня, а в-третьих, одну пачку но-шпы. Больше пока ничего не придумала. Передавайте тогда с Алей – Колей.

Очень вас всех люблю и скучаю! Пишите мне много и часто!

Ваша личная дочь-внучь-сестра!»

В общем, индийская жизнь пошла своим ходом. Из прошлой биографии этого домика осталась лишь большая лиана, доставшаяся от бывших хозяев в открытом зимнем саду. Решили ее оставить как старожила. И правильно сделали. Этот зеленый ползун не был от природы капризным, и как только Катя перенесла его на новое место в гостиную, он прижился сразу, заняв всю стену и устроившись не так, как его укрепили на гвоздиках и ниточках, а как ему самому понравилось. По его длинным корявым стеблям с большими зелеными листьями и воздушными корнями можно было, словно по ладони, читать всю его жизнь: вот очередные хозяева ползуна уезжали в отпуск, и растение стояло без воды и на жаре целых два месяца, если не больше, – листья стали мельче и светлее у основания, вот его переносили на новое место – одна из лиан приплюснулась и из этого подраненного участка появилось два новых, теперь уже трехметровых ростка. Можно было даже распознать, когда приходили гости: на одном листе, почти на самой середине лианы, просвечивала обугленными краями дырка, видно, кто-то промахнулся и не там потушил сигарету. Хорошие времена для ползучего дерева начинались в июле при любых хозяевах. Подходили муссоны, стояла душная влажная жара, и ползун расцветал на глазах всеми оттенками зеленого. Вырастали новые листья, раны быстро залечивались, и растение, как старая собака, поменявшая много хозяев, но хорошо служившая, нежилось под теплым южным дождем, смывая с себя все обиды и думая, наверное, только о чем-то хорошем. Ползун действительно знал свое дело и, добавив радости и красоты, превратил большую, хоть и довольно пустую комнату в уютную и домашнюю.

Скоро за горшком на полке, в темным влажном уголке, поселился маленький геккон без родителей, вероятно, вылупившийся совсем недавно и подброшенный к новым хозяевам некой индийской кукушкой. Стенли предупредил Катю с Дементием, что геккончики, по местным поверьям, – хранители домашнего очага, можно сказать, домовые и это только к счастью, поэтому выгонять его ни в коем случае нельзя. А выгонять никто и не собирался – живет и хорошо.

Молодой и наглый геккон

По вечерам недоуменным взглядом геккоша смотрел с потолка на двух огромных существ, которые передвигались по полу, издавая непонятные ему звуки, а иногда даже пуская изо рта дым. Но ничем не докучал, просто жил на потолке, с интересом поглядывая на перевернутый мир. А вскоре в комнате каким-то неизведанным путем возник еще один геккон, толстый и упитанный, с обгрызанным хвостом и нашедший укрытие в клетчатых занавесках. Подросток жил в лианах на противоположной стороне комнаты и считал себя полноправным хозяином комнаты – как же, он тут, можно сказать, родился! Первая их встреча была, как говорится, эпохальной.

Через неделю после того, как молодой геккон обжил свое место за горшком, появился тот, пришлый. Он пополз по стенке, залез на люстру и к вечеру, когда оба троглодита захотели есть, увидел на горизонте своего молодого соперника. Замирая на мгновение, они стали короткими, но быстрыми перебежками сближаться с разных сторон потолка. Когда между ними оставалось меньше полуметра, пришлый принялся нервно крутить куцым хвостом из стороны в сторону, как бы показывая юному геккону: полюбуйся, не на гулянке, небось, потерял кусок, мне уже ничего не страшно, уматывай, а то костей не соберешь! Молодой тоже попробовал так вертеть хвостом, но у него это выходило туговато. Тогда он стал как-то по-особенному выворачивать хвост наподобие штопора, что, по его мнению, должно было вселить ужас не только в чужака, но и во все живое вокруг. После двух минут таких хвостовращений оба геккона, как по команде, кинулись друг на друга. Молча, без единого звука и даже не падая с потолка. Молодой, но, как выяснилось, ранний вцепился чужаку челюстями в бок и брезгливо выплюнул на пол кусочек гекконьего мяса. Пришлый – надо было увидеть его «лицо» – не от боли, которую, наверное, гекконы особо не чувствуют, а от растерянности и наглости этого подростка моментально прекратил крутить хвостом и бегом, практически галопом ринулся по потолку за спасительные шторы. Но молодому проходимцу надо было все-таки закрепить свою победу – мало ли, одумается завтра этот старикан и опять начнет вилять хвостом перед мордой, – и он решил применить другую тактику, начав гонять чужака по стенам и потолку до тех пор, пока Дементий не устал от этого зрелища и не попытался разнять разбушевавшихся мини-крокодильчиков мухобойкой. Как только он поднес к ним мухобойку, оба драчуна в ужасе замерли, не отводя друг от друга глаз, – не дергаются, не дышат, даже не моргают – муляж, да и только. И все, и пришлый с тех пор испарился.

Все вокруг в первое время было странно и дико для Кати с Дементием, маменькиных деток из Москвы. Даже солнце и луна были непривычными. Солнце слишком белое, почти бесцветное, похожее скорее на полную луну и на вид очень холодное, словно приехали они не в тропики, а на Северный полюс. А месяц и того экзотичнее, будто подвешенный рожками вверх, как обгрызенная арбузная корка на столе. Да и темнело слишком быстро, почти моментально, так что переход от дня к ночи казался едва заметным, вернее, совсем незаметным, р-р-раз – и уже ночь. В этом было что-то ужасное или скорее даже сверхъестественное, и в первые минуты темноты все живое вокруг – и деревья, и люди, и святые коровы – утихало, как бы примериваясь к новому состоянию, физически ощущая темноту. Небо давило, фиолетовое, густое, душное, не дающие вздохнуть полной грудью, но хоть заслонившее такое жаркое солнце. А через минуту это сказочное переходное оцепенение от света к тьме проходило, и, казалось, все успокоенно вздыхали.

Времена года тоже не походили на привычные. Здесь считалось, что, грубо, их всего два – сухое и мокрое, но если разобраться досконально и влезть поглубже в детали, то их можно было насчитать шесть. Сухой сезон был невыносим – адская жара, которая сводит с ума и людей и животных, его даже не хотелось считать, именно он тогда и встретил ребят из Москвы. Потом муссоны, любимый сезон индийцев, напитывающий влагой землю, дающий жизнь. Затем наступает вторая весна, более яркая и активная. Земля стоит уже достаточно промокшая, и не просто промокшая, а практически залитая тоннами воды, и из нее все так и прет, соскучившись по влаге за долгую засуху. Эта вторая зеленая весна считается осенью и приходится на обыкновенные осенние месяцы. И наконец, перед «жутким» холодом в декабре-январе наступает самый приятный (для европейцев, во всяком случае), период – ранняя зима, когда на улице прекрасная погода – плюс тридцать градусов по Цельсию. А после зимы приходит соответственно первая весна. Каждый сезон длится по два месяца – зима, весна, лето, муссоны, осень, ранняя зима, вот!

Количество сезонов – это ладно, но вот разницу температур в течение года Кате с Дементием удавалось терпеть с трудом, эти перепады были невыносимы – от холодных зимних ночей, когда ноль с возможными заморозками (хоть на улице это и казалось вполне привычным, а в неотапливаемых домах зуб на зуб не попадал), до адских пятидесяти с хвостиком, когда плавились не только европейцы, но и индийцы тоже.

Привыкали ко всему, потихоньку осваиваясь в городе, но совсем потихоньку, быстро не получалось.

Мост в священном Ришикеше, мои первые индийские фотографии

Индия была не просто другой страной – другой планетой. Воздух, деревья, люди, животные, ритм жизни, пища, запахи, левостороннее движение – все было не такое, как в Москве. У Кати поначалу сердце уходило в пятки, когда она видела, что в машине сидит одинокий пассажир без водителя, а машина таки все равно едет! Но таких машин было мало, все они в основном были набиты до отказа. Перенаселены были не только автомобили, но и мотороллеры с велосипедами. Все без исключения водители старательно объезжали коров, которые, судя по всему, тоже имели отношение к общественному транспорту. Именно от коров в городе зависело, есть ли где-то пробки или все едут без остановок. Индийские коровы кардинально отличались от толстобоких русских буренок – белые, горбатые, мелкоголовые, совершенно непохожие на привычных, они ложились на проезжую часть, и никакими силами их невозможно было сдвинуть, хотя никто особо и не пытался – они ж священные! Катя поняла, что город – их стихия, они такие же городские жители, как и люди, только почтения к ним больше. Живут себе спокойно, бредут по известным только им маршрутам, сбиваются в стада или гуляют поодиночке. Когда коров становилось слишком много, их грузили в специальные повозки и вывозили подальше от города или хотя бы от центра.

Индийские сокровища

Но больше всего здесь было насекомых – ползающих, летающих, бегающих, прыгающих, извивающихся. Их нельзя было не замечать, они вились повсюду, скакали под ногами, ползали по стенам, чувствуя себя полноправными хозяевами.

Пристроилась

При этом никого нельзя было прихлопнуть – вдруг этот задумчивый жучок чья-то реинкарнация? Так, во всяком случае, считалось у джайнов. Их Катя научилась распознавать по белым одеждам и марлевой повязке на лице – они закрывали рот, чтобы случайно не вдохнуть в себя какую-нибудь зазевавшуюся мошку и тем самым не нанести вред мирозданию. И у них при себе всегда была метелочка, которой они мели перед собой, очищая путь от букашек. Со стороны это казалось довольно смешным, но джайны считались очень серьезными и последовательными. И самыми миролюбивыми из всех. Они даже отказывались от возделывания земли, боясь потревожить червячков, а чем жили – одному Будде известно.

В общем, Катя с Дементием постоянно здесь учились – жить в мире, смотреть под ноги, ни на кого не наступать и не задевать, постоянно перестраивались и подстраивались под Индию.

Работа в корпункте Дели сильно отличалась от московской. Хотя это было одно название – корпункт. Физически никакого корпункта в помине не было, три его члена – глава корпункта, новоявленный корреспондент и оператор – работали каждый из дома или были на выезде, контора для этого совершенно не надобилась, дом каждого из них и считался корпунктом. Сначала ехали на точку и снимали сюжет, потом его проявляли, монтировали, редактировали и расшифровывали. Катя, которая по большому счету тоже считалась работником корпункта, а точнее, секретарем, распечатывала в трех экземплярах текст сюжета и отправляла в Москву.

В Дели была довольно обширная журналистская братия, представляющая советские новостные агентства – ТАСС, АПН, а также основные государственные газеты и журналы. Старожилы встретили Дементия с Катериной довольно сдержанно, без особой радости в глазах, все присматривались и прислушивались, разве что не принюхивались, но в советах все-таки старались не отказывать. Все журналисты жили в городе по разным районам, общение с иностранцами, в отличие от посольских, им было не просто разрешено, а составляло важную часть работы. С посольским городком связаны были только врачом и магазином, в котором продавались русские продукты. Держались особняком, дружно никому из соотечественников не доверяли, поскольку были хорошо осведомлены о легендах и мифах заграничного общения, наветах, кляузах, подсиживании и простой человеческой зависти, а главное, куда все эти грехи человеческие могут завести. Поэтому чаще всего держались от соотечественников на расстоянии, активно улыбаясь друг другу только на больших посольских приемах.

Когда поменяли старую индийскую машину на новую японскую

Глава корпункта Гостелерадио Оскар Мирзоев, лирик с матерным уклоном, встретил их благодушно и с воодушевлением, вздохнув наконец спокойно, что приехала молодая смена. Солнце его катилось к закату, а индийская командировка в его долгой и витиеватой карьере официально считалась последней. Лет ему перевалило далеко за шестьдесят, он по многолетней привычке тоже ни с кем не дружил, попивал в одиночку и мечтал о том счастливом дне, когда его наконец из этой экзотической дыры отзовут. Находился всегда в благостно-понуром состоянии уже совершенно бессмысленного, но вполне добродушного философствующего овоща, которому лишь бы дозреть на смачно удобренной государственной грядке, ни за что уже при этом не отвечая. Ему была мучительна каждая минута, проведенная вне положения лежа, это прямо физически ощущалось. Говорил он мало, опытом делиться ленился, так и проводил последние годы в питии, удобряя себя крепкими спиртными напитками и считая, что пить в конце рабочей недели недальновидно, нужно, наоборот, отдыхать, а пить нужно в конце каждого рабочего дня, чтоб похмелье отнимало время не от отдыха, а от работы. Но в выходные мнение свое часто менял – как рюмочкой-другой не отметить праздники? А еще пописывал стихи, чем попытался с ходу заинтересовать дочку известного советского поэта, но Кате сразу стало понятно, что пишет он стихи не в стол, а сразу в мусорное ведро.

Говорит и показывает Дели!

Так и сидел на чемоданах, пьяненький, икающий, с детской улыбкой и в ожидании обратного билета на родину. Один, в большом гулком доме, где все комнаты украшали только свежие календари – отрывные, перекидные, настенные… А маленькие, с пол-ладони, которые обычно коллекционировали дети, лежали закладками в книгах, журналах или просто бездельно на столе. Чувствовалось, что он по-маньячному следит за временем, словно постоянно смотрит на часы. Молодым особо не мешал, за что большое спасибо, но и не помогал тоже. Просто жил со своими многочисленными календарями в соседнем квартале, абсолютно никому не мешая. Хороший был человек.

Для правильной индийской жизни, соответствующей статусу иностранного корреспондента, нужно было обязательно нанять прислугу, для которой, кстати, при каждом доме изначально было пристроено жилище с отдельным входом во дворе, чтобы она могла работать, так сказать, не отходя от кассы. Считалось, что любой мало-мальски достойный гражданин, а уж иностранный тем более, должен иметь помощников. Правило было негласным и само собой разумеющимся – во-первых, тебе помогают жить, во-вторых, ты помогаешь людям кормиться. «Должностей» при доме было три: две, по местным понятиям, из статусных – повар и водитель, а третья вполне земная – сторож-уборщик. Первым взяли, как уже известно, водителя с английским именем Стенли. Потом появился сторож. Сторожить-то – дело нехитрое, знай погремушкой по ночам греми, как положено, да метлой шурши. Его приняли на работу почти сразу, кто-то из болгарских журналистов уехал, оставив его в наследство, с улицы-то никого не привечали. Он был непальцем, то есть из Непала, мелким, неуклюжим, вечно босым, с удивленными вылупленными глазами. Погремушка его раздражала и ночами не давала заснуть, но сделать ничего было нельзя – это была его работа. Назывался по-местному «чоукидар», привратник, звали его Янджи. Он-то и посоветовал в повара своего далекого-предалекого родственника, «важного сааба», господина, как он сказал, который недавно переехал с женой из Лалитпура в Дели как раз в поисках работы.

Этот далекий родственник по имени Камча и вправду оказался голубых непальских кровей – предъявил бумажку с цветным гербом, на котором была нарисована синяя гора, а снизу красовалась чья-то длинная корявая подпись. Сам он был маленького роста, практически мелкоскопического, с прямой, как струна, спиной и постоянно улыбался и качал головой, словно со всем всегда соглашался. Но держался с завидным достоинством и тактом. И да, прекрасно готовил своими крошечными детскими ручками. С тяжелым местным акцентом, конечно, готовил, с обилием жгучих приправ и страстной любовью к перцу чили и еще, как правило, из привычных ему продуктов, но совершенно неизвестных Кате с Демой. Все эти проблемы – а это для ребят были проблемы – со временем улетучились, когда Катя начала проводить серьезное обучение, чтобы готовку эту смягчить и сделать не такой опасной для нежного русского желудка с язвой в анамнезе. Был Камча очень хорош в своем деле – готовил интересно и необычно, виртуозно разделывая мясо, кромсая овощи за секунду и за мгновение превращая тесто в тончайшую лапшу и всегда очень ловко, по-хирургически орудуя ножом – любо-дорого смотреть, прямо мастер поварского искусства!

Одна тягловая сила

Первым делом прошли уроки по гигиене. «Это главное», – сказала Катя Камче и показала, как и что вымачивать, мыть, пенить, вымораживать, споласкивать и кипятить. Советы местных старожилов отличались совсем немного от тех, что дала ей мама в Москве, но хоть они и показались еще более жесткими, все равно были взяты на вооружение. Например, то, что намечалось есть сырым, фрукты или овощи, хотя такое вообще не поощрялось, надо было сначала замочить в мыльной воде, а еще лучше в стиральном порошке, потом хорошенько сполоснуть кипяченой водой, обдать кипятком и минут десять подержать в сильном растворе марганцовки. А из марганцовки получившуюся гадость можно было уже есть, не вытирая, но обязательно очистив стерильным ножом. Зато с мясом было попроще: его надо было вымыть в марганцовке и заморозить на несколько дней. По идее, вся зараза должна была умереть от холода и неожиданности. А потом мясо оттаять и только варить – жареное есть не рекомендовалось.

У Камчи, конечно, глаза на лоб полезли от такой демонстрации, он мелко-мелко закачал головой, виновато улыбнулся и как-то по-своему все это откомментировал, даже не пытаясь перевести на английский, видимо, постыдился.

Катя с поваром довольно долго друг к другу притирались. Объяснить ему, что столько специй вредно для московского желудка, было поистине невозможно. Для него это было естественно, он считал, что обилие специй в такой тропической стране оправдывается и определяется климатом – жарко, влажно, продукты быстро портятся, и, чтобы замедлить все процессы разложения, масала – смесь пряностей, которая толчется в ступке и прожаривается на сухой сковородке, – считается незаменимой. Это, подводил он научную основу, продлевает жизнь еды, пока она еще не попала в организм. Причем именно мясо или рыба добавляется в пряности, а не наоборот, как принято в СССР.

После пряностей по важности продуктов он ставил рис, хлеб, фрукты-овощи (он сам был вегетарианцем), молочные продукты, особенно йогурт, и только потом мясо-рыбу. Но готовил он красиво. Карри, например, делал всегда с имбирем. Он притащил большую тяжеленную мраморную ступку, которую повсюду возил с собой и которая все равно, пусть даже хорошо вымытая, очень резко пахла специями, ведь она столько лет впитывала в себя все индийские пряности. Карри создавался именно в ней.

Камча надевал очки, становясь похожим на профессора, выкладывал перед собой мешочки со специями и начинал. Все делалось по наитию – создавалось ощущение, что в Индии вообще никогда не готовили по рецепту, а только лишь по наитию – со своими проверенными смесями трав, пряностей и своим рецептом карри. В основе его смеси была, как и у всех, куркума, оранжевая, ярко пахнущая, но без особого вкуса, плюс молотые семена кориандра, кайенский перец и кумин. А потом к этой основе он добавлял что-то по настроению – смесь имбиря с гвоздикой, корицу с кардамоном, чеснок с мятой, мускатный орех с перцем – все что угодно, а если чуть изменял пропорции, то карри становился совершенно другим и ни на что не похожим. Видимо, поэтому повторить блюдо было невозможно, оно каждый раз получалось единственным в своем роде. Камча всегда начинал с семян кориандра: хорошенько измельчив их в ступке, добавлял все остальное – там щепотку, тут капельку, здесь крошечку. Когда смесь была готова, он приступал к мясу. Или к рыбе. Или к курице. Кусочки резались небольшие, кидались на раскаленную сковородку. Отдельно жарилось много лука и добавлялось к мясу. Чтобы слегка смягчить остроту, Катя просила Камчу количество специй уменьшить втрое и готовить все со сливками. Да, и вправду, привкус Индии в этих блюдах стал нежнее, сливочней и мягче. И лучшее сочетание карри было с рисом – белым или диким, неважно, но было ясно, что карри и рис рождены друг для друга.

Гости бывали часто, а как же, борщ по-московски и котлеты пожарские в исполнении Камчи любили все!

Катя все пыталась обучить Камчу русским рецептам, которые он подробно записывал в специальную книженцию, но иногда все-таки не сдерживался и хрипло похохатывал над молодой хозяйкой, удивляясь непонятному и неправильному, с его точки зрения, сочетанию еды. Так и говорил: нельзя так, эти продукты никак не сочетаются. А еще поражался отсутствию в русских блюдах необходимого количества специй и все всплескивал ручонками по поводу использования неизвестных ему продуктов. Долго пытался отмыть гречку, решив, что это русская разновидность круглого риса. С опаской смотрел на шоколад, вовремя не убранный в холодильник и за десять минут превращающийся в блестящую коричневую лужицу на столе. Не знал, что такое твердый сыр. Совсем не знал. И пробовать не хотел, боялся. С брезгливой миной принюхивался к желтоватому, пустившему слезу, жирному кусочку сыра, оставшемуся еще с Москвы и тихонько лежавшему в холодильнике. Катя заботливо его оберегала, ела совсем понемножку, чтобы вспомнить вкус, но Камча каждый раз косился на него, спрашивая с подозрительным прищуром и мудрой улыбкой, неужели, мол, мэм-сааб, вы и вправду снова собираетесь есть этот странный протухший продукт? Смелая девушка. И качал головой, словно прощался с хозяйкой, а заодно и с недавно приобретенной работой.

Никогда не видел колбасы, сосисок, свеклы, черного хлеба и много чего еще. Когда Катя в первый раз отварила при нем свеклу для борща, еле найденную на рынке у одного-единственного торговца, и стала снимать с этой несчастной кожу, он зажмурил глаза, испугался и собрался было в аптеку – покупать антисептик от порезов, – решил, что хозяйка неаккуратно чистила овощ и перемазала все руки кровью. Потом, когда ему все объяснили, долго сидел, тыкал в свеклу пальцем и рассматривал то ее, то красный испачканный палец – прямо как ребенок, познающий мир. Но пробовать борщ наотрез отказался. «Там кровь овощей», – сказал он. Устроил скандал по поводу селедки. Открыл как-то большую круглую железную банку, которую хозяева привезли черт-те откуда, понюхал, поморщился и категорически заявил: «Мэм-сааб, эта рыба испорчена, я ее выброшу. Ее не то что жарить, даже варить нельзя! Такой запах ничем не отобьешь. Неужели в вашей далекой стране не знают, что рыба очень быстро тухнет?» И пошел было выбрасывать. Катя банку еле отбила. После случая с селедкой он вообще махнул рукой на особые гурманские пристрастия хозяев и с вопросами больше не приставал. Хотят есть тухлятину – на здоровье!

Именно с Камчой Катя потихоньку и начала выходить в город. Сначала на рынок. Там удивилась изобилию странных овощей и фруктов – всяческим бататам, окрам, дайконам, гуавам, сапотам – и почти полному отсутствию любимых привычных – свеклы, огурчиков, укропа, клубники-малины, вишни-черешни. Ходила с поваром как по музею, пыталась торговаться – надо, иначе не поймут, учил Камча, – запомнила пару нужных фраз на хинди и наконец немного освоилась. А он вальяжно раскланивался со знакомыми торговцами, радостно цокал языком, когда продукт его радовал, и грозно отгонял прокаженных и попрошаек. Камча был хорошим учителем, все время показывал молодой хозяйке, как разбираться в местных овощах-фруктах, учил, что с чем хорошо в блюдах, какой степени зрелости должен быть тот или иной фрукт-овощ, а что берут только на корм скоту, несмотря на красивый вид. Он пытался жестами и десятком английских слов объяснить, как что едят, и оказалось, что если бы Катя этого не знала, то вполне могла бы отравиться. Одни овощи, например, нужно было замачивать на день в подкисленной воде – тогда из них выходит какой-то яд и они становятся жутко полезными. Другие нельзя было есть сырыми – только засаливать, а третьи, такие яркие и красивые, вообще не для человека, а только на краситель.

Он был немного странным, этот Камча. Пару десятков лет прослужил в непальской армии, сам был из гуркхов, которых англичане неимоверно ценили и обожали брать себе в охрану за верность и смелость. Ночами тонким, заунывным и довольно жалобным голоском пел песни-мантры. Монотонно так, певуче, будто молился. Чоукидар не смел даже выйти во двор со своей колотушкой в это время, уважал и Камчу, и то, что тот еженощно исполнял на их родном языке.

Когда первый раз Катя с Дементием устроили прием и пригласили гостей, повар вынес блюда в праздничном белом кителе со множеством знаков отличия и обилием никому не известных медалей. Вынес гордо, торжественно, как в оперетте. Катя даже залюбовалась, настолько он красиво и неожиданно выглядел – очень благообразно и достойно. За пару месяцев научился немного говорить по-русски. Занимался по утрам какой-то странной танцевальной гимнастикой с громкими, шипящими, тяжелыми вдохами-ахами-выдохами. Ел руками из железной, почти собачьей миски, сидя на полу. Рассказывал, что в походах наиболее частой едой был банан, который острым гуркхским ножом надрезали вдоль, снимали кожуру с одной половины, другая получалась как бы подносиком, делали надрез, хорошенько заливали сверху лимонным соком и от души сыпали красным перцем. Говорил, что это универсальная еда. Жена его была совершенно незаметной, толком не показывалась, а все сидела у окошка их комнатки и смотрела то во двор, то себе на колени. Скорее всего, что-то шила или вышивала. Но готовила мужу именно она, дома у плиты он не стоял. Дети вроде у них имелись, но или остались на родине, или разъехались по свету – Кате было неизвестно.

Вот такой гуркх на пенсии достался Кате с Дементием. Было ему уже лет пятьдесят: к этому возрасту он подсох, заморщинился, а волосы его посыпали солью с перцем. Он бесшумно ходил тенью в своих мягких войлочных тапках тридцать пятого размера, эдакий старик-подросток. Но был жилистым, сильным и, когда они были на рынке, с легкостью ворочал большие упаковки с водой. Ставил упаковку на голову, а пакеты с овощами-фруктами брал в руки, мальчишек-кули и близко не подпускал для помощи: «Украдут что-нибудь, я знаю». Другое дело водитель, Стенли, тот всегда на рынке брал одного из таких кули в помощь – мальчонку-носильщика, который повсюду сопровождал их, складывал продукты в большую коробку на голове и провожал до дому. За копейки. Сам-то водитель сумки не носил, считал это ниже своего достоинства, не по касте. Тут вообще очень чувствовалась кастовость, четко закрепленное за каждым место в иерархии или, если уж совсем грубо, в пищевой цепочке. Так что сумки носить – не барское дело, не водительское.

Письмо от Лидки в Индию:

«Миленькие мои!

Шлю вам приветики и, как говорится, самые лучшие пожелания!

1. Будьте здоровы!

2. Пишите нам еще чаще, так как мы по вам очень скучаем. У нас у всех большая радость, когда Демочка говорит, а еще больше, когда он себя показывает в телевизоре! Сбегается весь дом, и сразу звонят все родные и знакомые, не давая посмотреть сюжет! Вот как вас все любят!

Демочка, Куте я все уже много раз писала, но должна честно сознаться, что без тебя у нас очень скучно! Никто мне не поет песен “Кудрявая, что ж ты не рада” или про Ленинские горы! Скорей бы прошли эти холодные осенние и зимние дни, и вы бы приехали к нам насовсем, а не просто в отпуск.

Принц просил вам передать поклон, заходил тут недавно – и смех и грех! Вставил себе золотой зуб и все время щерится, надо не надо. Постоянно держит пасть нараспашку. Спрашиваю, зачем вставил золотой, у тебя ж нормальный протез был? Говорит, для амбьянсу, этот зуб несет культурную нагрузку и прибавляет, видите ли, ему уверенности! В чем, стесняюсь спросить? В его-то годы! В общем, приедете, он вас им точно ослепит!

От Боньки тоже большой привет, он хороший пес, слушается, но тоже очень скучает. Зубы у него пока все свои.

Я вас крепко-крепко целую, будьте здоровы!

Ваша кудрявая Лидка».

К индийской еде и образу жизни Катя с Дементием привыкали довольно непросто. Дома-то ладно, Катя готовила сама и учила Камчу перестраиваться на более мягкий европейский стиль готовки, но частые выходы в гости и на приемы их выматывали. Если звали на ужин к 21 часу, это означало, что сначала пойдут долгие голодные философские разговоры с совершенно незнакомыми людьми о жизни, а точнее, ни о чем. И к этим беседам подадут какие-то невзрачные соленья, мелкие закусочки, острые-преострые орешки, которые опасно было есть не только из-за остроты, но и потому, что Катя не раз заставала там любопытных мух и жучков. Да и воду со льдом, которую ставили на стол, тоже было страшно пить. (Про воду предупреждали – вода-то могла быть и хорошей, из бутылок, но вот лед неизвестно откуда, может, и из-под крана или из соседней реки, в Индии всякое бывает…)

Где-то в полночь начиналась сама трапеза из десятков остреньких закусок и чатни, поданных во внушительных мисках из нержавейки, и огнедышащее, ну просто адское карри. Спасали, конечно, лепешки, которые всегда были только из печки, значит, безопасные, и всегда в избытке: наан, чапати, роти, пападха и каждый раз какие-то для европейцев новые. Ими-то и ели, собирая еду с тарелки. Про правила правой руки и чистой тарелки Катя с Дементием были уже предупреждены доктором Моисеевым – есть полагалось только правой рукой (правая рука у индийцев кормит тело, а левая моет его) и съедать все до чистоты, ничего не оставляя. Первое время бедные москвичи умирали от голода, следя не за разговором, а за движением хозяйки в сторону кухни. Потом перед тем, как пойти в очередные гости, стали ужинать дома и тогда уже спокойно и расслабленно дожидались ночи, чтобы еще раз вроде как нехотя со всеми перекусить. Но все равно для российского желудка эти ночные, ядрено приправленные десятки блюд оказывались тяжелым испытанием и долго не давали уснуть.

Все было так, пока однажды в гостях им не предложили бетель. На серебряном подносе, украшенном, как блестящей зеленой скатеркой, свежим листом банана, лежали маленькие аккуратные треугольные сверточки, тоже из каких-то листьев, всего на один укус. Катя, конечно же, слышала о бетеле и даже была предупреждена, что в Индии его жуют почти все поголовно, что это даже считается легким наркотиком, и, как законопослушная девочка из хорошей московской семьи, вежливо отказалась. Хозяйка дома, Радха, адвокат по профессии и по совместительству шикарная, прямо как в кино, зрелая красавица в бирюзовом шуршащем сари и с ног до головы увешанная браслетами, кольцами и ожерельями, удивилась и подсела к Кате на диван. Спросила, почему после такого сытного ужина, а он действительно состоял из двадцати, не меньше, подач, Екатерина (она так и произнесла – Екатерина – с милым индийским акцентом) отказывается от пана, так она назвала бетель. Катя решила ответить прямо и конкретно, мол, знающие люди предупредили, что это наркотик, страшно.

– Пойдемте, я вам что-то покажу, – Радха улыбнулась и показала рукой на выход. Катя с Дементием вышли из ворот ее дома, пока гости, жуя пан, остались, мило беседуя, отдыхать на длинном шелковом диване с уютными подушками.

Они пошли по кривым ночным улочкам, которые и не думали спать. Была зима, в воздухе стоял резкий запах дымящихся коровьих лепешек, которыми неприкасаемые отапливали дома. И хоть жили те далеко, в своеобразных гетто, едкий дым от печеного коровьего дерьма разносился на многие километры вокруг и резал глаза. Какими-то узкими проходами они быстро вышли на маленькую площадь, где вовсю кипела ночь. У стены стояла повозка с аккуратно разложенными гуавами, которые скоро должны были повезти продавать. «Очень полезны при проблемах со щитовидкой», – вскользь сказала Радха. Рядом на циновке сидели две девочки лет пяти-шести и нанизывали оранжевые цветки на нитку, чтобы украсить утром в храме статую Будды. А около булькающего маслом чана старый и худой голоногий человек доставал шумовкой надувшиеся лепешки и веером раскладывал их на подносе. Они тут же сдувались. На соседнем блюде лежали горячие пирожки с луком, рисом и перцем, сказала Радха, очень вкусные, но чрезвычайно острые, еда, к которой можно привыкнуть только с детства, а для иностранцев это пытка, пожар, который невозможно залить никаким количеством ни вина, ни воды, ни лекарств. Только тощие собаки почему-то глубоко спали, пристроившись у ног продавца лепешек, изредка вздрагивая и дергая ногами. Запах еды их ничуть не смущал.

Чуть дальше, под самым фонарем, на перевернутом вверх дном пластиковом ведре сидел еще один старик. Перед ним на двух кирпичах лежал лист фанеры с маленькой химической лабораторией – баночки со снадобьями, закрытые и открытые, коробочки разного калибра, ложечки и палочки, пипетки и щипчики, связки глянцевых ярко-зеленых листьев и мешочки с разноцветными лепестками. Все такое загадочное и волшебное.

– Намасте, – поздоровалась Радха, прижав сомкнутые ладони к груди, и стала объяснять мужичку что-то на хинди, иногда показывая на Катю с Дементием. Мужичок был в годах, но возраста неопределенного, с веселыми круглыми глазами, беззубым ртом и ярко-красными губами. Он сидел, закутавшись в огромный двуспальный плед, с которого зло щерился такой же огромный, как и сам плед, плохо нарисованный тигр. Видимо, свой беззубый рот мужичок компенсировал нарисованными тигриными клыками. Он кивнул, беззащитно улыбаясь, и жестом подозвал Катю поближе.

– Это мой мастер, – улыбнулась Радха, – он всегда делает нам пан. И родителям моим еще делал. Ему уже под девяносто, может, и больше.

Она что-то его спросила, но тот только пожал плечами и, смутившись, ответил и смачно сплюнул красную слюну.

– Сам не знает, сколько ему, не считал, говорит.

Страшно было, конечно, ставить на себе эксперименты, но Катя первой решилась попробовать. Раз вся Индия, говорите… Раз это часть жизни… Дементий не возражал, он был второй в очереди.

Мужичок приободрился, расправил тщедушные плечи, скинув с себя тигра, и победно оглядел свою лабораторию. Взял глянцевый густо-зеленый листок и намазал его, как хлеб маслом, какой-то белой пастой. Радха объясняла.

– Сначала лист бетеля – он и основа, и упаковка, потом гашеная известь для консистенции – она делается из моллюсков, потом сушеный арековый орех, еще можно добавить пасту из бобов акации. Бетель ведь жуют, а сколько людей, столько и вкусов, поэтому надо сделать каждому по вкусу, ведь это как блюдо на кухне – можно положить укроп, куркуму, шафран, тмин, кориандр, можно семечки огурца или арбуза, можно ментол или сахарный сироп с кокосовой стружкой, а для особых знатоков – серебряную фольгу или даже камфору. Но для начинающих это слишком сильно, камфора так вообще вызывает эйфорию. И слюну не глотают, а сплевывают. – И она показала как.

– Ну, давайте подумаем, что вам приготовить… – Она хитро взглянула на Катю, а та уже про себя все решила, сделав – ей даже самой так показалось – странный выбор: имбирь с гвоздикой с добавлением огуречных семечек. Старик по-серьезному кивнул, приняв заказ, и начал сыпать по маленькой ложечке каждого ингредиента из своей лаборатории. Потом свернул аккуратный треугольник и положил перед ней на видавший виды каменный срез.

Зажмурившись, Катя запихнула зеленый треугольник в рот, стараясь не думать о последствиях: о том, что старик собирал ее снадобье грязными руками, да и у нее они не слишком чисты, что в этих немытых годами баночках могло уже черт-те что завестись, что реакцию неподготовленного организма на пан тоже не просчитать, ведь мало ли – можно легко и в больницу загреметь. Но риск – благородное дело! Положила этот сверточек в рот осторожно, боязливо, словно укладывала туда возмущенную живую лягушку. Стала жевать и прислушиваться к себе – остро, жгуче, пряно, хрустяще, слегка по-аптекарски и вовсе не по-лягушачьи. Решила, что в такой лечебной смеси сдохнут все вражеские бактерии и, боясь себе в этом признаться, получила-таки удовольствие.

Старичок под тигром сварганил что-то и Дементию, который зачем-то зажмурил глаза, когда отправлял пан в рот. Потом, выполнив свой долг, старикан сразу скукожился и, компактно сложившись, уменьшился в размерах, затих, снова готовясь ко сну и больше не подавая признаков жизни. Под его столиком промелькнула тень, но он уже никак ни на что не реагировал. Тень вышла на свет и оказалась жирненькой крыской, которая вполне вольготно чувствовала себя среди людей и собак. Никто из индийцев не вздрогнул, а Катя просто не успела. Она жевала. Радха смотрела на нее и про себя радовалась – пусть маленькое, но открытие для девочки, а как важно, чтобы жизнь и состояла из открытий, пусть микроскопических, но ежедневных, и это был тот самый случай. Радха, умея радоваться за другого, стала рассказывать активно жующей Кате еще больше о пане, что он, например, включен индусами в число восьми жизненных удовольствий для мужчин – помимо всяких мазей и притираний, ладана, женщин, музыки, постели, пищи и цветов. «А для женщин что тогда?» – спросила Катя, удивившись такому неравенству. Радха улыбнулась вопросу, и они стали гадать. Пусть будет немного похоже – бетель, мужчины, постель, музыка, танцы, дети, да? «Еще политика, – добавила Радха, – это стало модно среди современных женщин».

Ощущения нарастали по мере того, как Катя раскусывала все новые и новые ингредиенты: какие-то семена, хрустящие орешки, острые специи, нежные лепестки. Дементий с интересом следил за женой, но пока из ряда вон выходящего с ней ничего не происходило, никаких розовых слонов и ходячих кактусов не наблюдалось даже близко.

– Бетель – это как жвачка, и наркотического в нем не больше, чем в табаке, – объясняла Радха, – но если сигарета успокаивает, то бетель бодрит и будоражит. В бедных районах его жуют даже дети – это проверенное средство от голода: вроде что-то жуешь, челюсти двигаются, мозг, видимо, успокаивается, что работа а разгаре, и пока до него дойдет, что это обман, время так и проходит. Раньше его давали мальчикам перед обрезанием, чтобы отвлечь от боли, и вдовам – перед тем как отправить их на погребальный костер, уж не знаю, как сейчас, время изменилось. Но знаю, что бетелю приписывают тринадцать главных свойств: он острый, горький, пряный, сладкий, соленый, вяжущий; он изгоняет ветры, убивает глистов, убирает слизь, ослабляет дурные запахи, украшает рот, способствует очищению и разжигает страсть – на выбор! Тех, кто часто жует бетель, видно: у них ярко-красный рот и бурые зубы. Еще считается, что он очень полезен для желудка – помогает переварить тяжелую пищу. В Австрии после ужина пьют егерьмайстер, я была, знаю, в Италии – лимончелло, а у нас, в Индии, жуют бетель. И правда, становится легче, поэтому я так настоятельно вам его и рекомендовала. Другое дело, что его лучше брать у своих, проверенных людей.

Они шли домой по ночным улочкам, смеясь, болтая, вдыхая ночные ароматы и слушая спящий город. Это было хоть и маленьким, но приключением.

Нельзя, конечно, сказать, что бетель стал обязательным ритуалом для Катерины с Дементием, но страх перед ним был снят, а избавляться от страхов нужно, пусть даже от таких мелких. Учиться было необходимо, продвигаться маленькими шагами по индийской жизни, как говорила Лидка, приспосабливаться, как хамелеончик, который жил у них в саду.

Вскоре в доме – по четвергам – появился еще один работник: постирщик, стиральщик, стирун – как еще можно было называть мужика, который работал прачкой? Он был из неприкасаемых, из касты дхоби. Снова уехал кто-то из европейских журналистов, и дхоби перешел по наследству к Кате с Дементием. Он был невероятно занят – каждый день недели, семь из семи, без выходных, он был в чьей-то семье, которую весь день обстирывал и обглаживал. Его и звали Дхоби, по названию касты. Дхоби эти специализировались на стирке. Именно на ручной стирке. Катя показала ему в первый же день стиральную машину, которая стояла в доме без дела, но он только презрительно, как на заклятого врага, взглянул на нее и, чуть ли не плюнув в ее сторону, брезгливо отвел глаза. Он постоянно старался осквернить ее, ставил на нее тазы с грязным бельем, использовал как подставку или хранилище. Отключал от воды, чтобы она умерла от жажды, от электричества, чтоб она не поблескивала больше своими веселыми огоньками, в общем, вел с ней партизанскую войну. Но сломать, конечно, не посмел, хотя ему было физически тошно рядом с ней находиться.

Он брал свои тазики и выходил стирать на улицу, чтобы работать под пение птичек. И стирал, стирал, стирал. Сначала вымачивал белье с мыльным орехом. Катя несколько раз подсовывала ему стиральный порошок, но он заговорщицки качал головой, мол, что вы, что вы такое мне предлагаете, как можно, словно это была супружеская измена или даже измена родине. Вода от орехов пенилась, белье потом ничем не пахло, было хорошо простиранным и мягким. Остатки воды Дхоби всегда выливал нам в садик, который разжирел с его приходом и благодарно отзывался на природную мыльную пену. Потом, сидя на корточках, Дхоби выколачивал белье. Катя видела, как над его головой взлетает какой-нибудь очередной скрученный тряпочный жгут и с силой ударяется о ребристую жестяную доску. И хотя рубашки мужа выглядели безукоризненно, такой активной стирки они долго не выдерживали. Потом Дхоби тщательно все выполаскивал, развешивал и ждал, пока высохнет. Сохло быстро, можно сказать, стремительно, он только и успевал переворачивать белье туда-сюда, чтоб не пересушилось. Потом обедал чем-то своим, неприкасаемым, завернутым в банановый лист, а белье окончательно высыхало на солнце, как в быстрой сушке.

Стирали из этой касты только мужчины, работа физически была слишком тяжелой. Хотя Кате интересно, кем же тогда работает его жена, если он – прачка? Дхоби улыбался, но не отвечал. Катя почему-то решила, что его жена, скорее всего, работает на стройке, а в Индии это обычная работа для женщин, она очень часто видела вереницы женщин, которые переносили на голове стопки кирпичей, а дети – почти у каждой – висели, как живые рюкзачки, за спиной. Повар рассказал потом, что дхоби живут обычно на окраинах города огромными коммунами.

За работу Дхоби брал недорого, стирал шикарно, выглаживал все виртуозно, ни разу ничего не испортив. Он аккуратно пересчитывал деньги, которые Катя ему давала после работы, потом разглаживал их своими хорошо промытыми тонкими паучьими пальцами, подготавливая к основной глажке утюгом. Не электрическим, конечно, а старым, дедовским, на углях. Каждую купюру он тщательно выглаживал с обеих сторон, собирал стопкой и бережно укладывал в самостоятельно сшитый мешочек на веревочке у пояса. Потом садился на свой велосипед и ехал двадцать пять километров домой, на окраину Дели, а иногда еще в какую-нибудь маленькую гостиницу, в которой тоже стирал белье. Стирал он всегда хорошо, никаких проблем не было, хотя в такой экзотической стране могли быть – посольский врач рассказывал, как один из посольских заразился опасными паразитами, въевшимися ему под кожу из-за того, что купленные где-то на рынке вещи были просто плохо простираны. Поди знай, что и где тебя в Индии поджидает.

В общем, жизнь пошла по индийском руслу, но не всегда по плану. Жара стояла неимоверная, было очевидно, что муссоны вот-вот уже начнутся, иначе все вокруг уже не выдержит и просто разом вымрет. Все живое с нетерпением поглядывало на небо в ожидании хоть каких-нибудь тучек. Накопленная за лето пыль, еще не смытая в сточные ямы муссонными потоками, лежала повсюду жирным слоем. В пыль на пятидесятиградусной жаре превращалось все – трупы беспризорных коров и собак, которых никто никогда и не думал хоронить, мусор, остатки еды, выброшенные просто в окошко, и любые отходы человеческой деятельности – каждый день Катя наблюдала чью-то какающую задницу у дороги – не в кустах, нет, там змеи и неудобно, все колется, а именно на обочине. Что естественно, то не безобразно, как любят повторять в Индии. Тем более что лицо отвернуто, ну а попа… Она у всех одинаковая. Потом все это высыхало и тоже превращалось в пыль.

И вот однажды Катя, увидев в окошко, что наконец-то собираются долгожданные облака, а небо посерело и начался, словно перед грозой, сильный ветер, решила выйти на террасу вздохнуть… Вспомнила, дурочка, как волнующе пахнет озоном воздух на даче в Переделкино, и захотела ощутить его снова, соскучилась, заностальгировала ну и пошла. Крыша служила своего рода большой, во весь дом, террасой, вот туда, наверх, Катя и помчалась, чтобы ощутить наконец буйство природы. Выбежала и даже залюбовалась, как весело и слаженно заиграла на ветру листва, как разом, словно в танце, закачались деревья, какие микроторнадо пробежали по их улице, закручивая пыль то тут, то там. Красиво! Но дождя пока не чувствовалось, собственно, и озона тоже. Катю с силой обдало пылью и песком, которые за секунду успели залепить ей и глаза, и рот, и нос. Она быстро спустилась в дом, отряхиваясь, отфыркиваясь, и пошла, да что пошла – побежала в душ, чтобы быстро с себя это смыть.

Как оказалось, было уже поздно – видимо, во время предполагаемой озонотерапии она вдохнула заразную амебу, которая с радостью передается с экскрементами даже в засушенном виде. Ведь при пятидесятиградусной жаре какашка высыхает мгновенно, а через неделю так вообще превращается в говенную пыль, которая лежит до поры до времени, пока нет ветра. С ветром все мумифицированное дерьмо поднимается в воздух и начинает метаться по городу, пока не грянет дождь и все это дело наконец не смоет в преисподнюю. Катя как раз вышла на террасу в период такой пыльной бури и вдохнула по полной программе и полной грудью. Потом много читала на эту тему, практически став по амебиазу специалистом, и узнала официальный механизм передачи амебы – фекально-оральный – фу, гадость!!! – то есть ее, эту маленькую говенную сволочь, надо практически съесть. В любом виде.

И вот эти мелкие одноклеточные напитались за недельку кровью нового хозяина, восстановили свои засушенные силы, окрепли, начав активно и весело размножаться в московском организме, и через несколько дней дали о себе знать солидной температурой, болью в животе, неукротимой рвотой с поносом и полным бессилием. Катя валялась, как картошка на прилавке, ее можно было только перекатывать, сама она и двинуться не могла. Даже с кровати невозможно было подняться самостоятельно, поэтому Дементий поначалу устроил жене лежбище в ванной, чтоб переползать без лишних усилий к унитазу, но быстро понял, что без врачей тут не обойтись. Срочно вызвали посольского врача, Олега Борисовича Моисеева, который чего только за долгие годы работы в экзотических странах не видел. Пощупав Катин болезненный живот, он даже ухом не повел – уж что-то, а всяческих дизентерий в Индии хоть отбавляй, а амебиаз хоть не холера, и на том спасибо. Но решил, что лучше будет все-таки полежать в больничке, так, на всякий случай – береженого Бог бережет.

Вот Катя и загремела в больницу с амебиазом, обычной в тех широтах болезнью, но довольно коварной, чтобы ее не замечать. Была она разных видов и степеней, а коварство ее заключалось в том, что эти мерзкие твари, эти одноклеточные, не жили поодиночке, а собирались в стаи, в клубки, так, видимо, им было комфортней и веселей, вместе-то! И клубки эти амебные могли устраивать коммуну в любом месте организма – от печени до мозга, смотря куда занесет их нелегкая быстрым кровяным потоком. Поэтому лечить, то есть выгонять их, надо было быстро и агрессивно, иначе неизвестно, как оно все может закончиться. И конечно же, обязательно в больнице, объяснил доктор.

Катино письмо Феликсам, 25 августа 1983 года:

Две недели Катя овощем лежала под капельницей в крохотной больничной палате без окна. Олег Борисович настоял на отдельной палате, и это оказалась единственная свободная конура. Амеба отличалась коварностью не только в физическом плане – она подорвала и силу духа. Катя, бессильная и опустошенная, лежала на узкой железной кроватке и думала, что все безнадежно и она обречена, настолько в ней не было никаких жизненных сил. Нельзя было сказать, что она себя очень плохо чувствовала, все чувства атрофировались, и она себя не чувствовала вообще. Сначала расплавлялась от высоченной температуры, долгой и изнуряющей, иногда бредовой. Ей казалось, что рядом Лидка, вот она раскладывает у нее на одеяле пасьянс – одеяло становилось в тот момент тяжелым и придавливало к кровати. Потом стала иногда видеть папу – на нем был докторский халат, шапочка и он читал ей стихи. Принца Мудилу увидела как-то в бреду – он вошел в ее комнатушку и принес ей на блюдечке свой золотой зуб и запел что-то блатное. Ну и мужа, который скорбно над ней стоял и смотрел, жалобно и растерянно. И вот действительно увидела его наконец наяву – он стоял и смотрел на нее, жалобно и растерянно. Температура начала отступать.

Мигал и вздрагивал тусклый свет, едкая оранжевая жидкость ползла по трубке ей в вену, она стала уже привставать, все еще раздавленная заразой. Покорно таскала за собой в туалет капельницу, опираясь на нее, как на посох, и еле передвигая ноги, и возвращалась в койку обессиленная, будто пробежала марш-бросок. Ее местный лечащий врач, доктор Гопал, говорящий по-английски с сильным привкусом хинди, приходил по утрам. Он постоянно напоминал о своем верхнем образовании престижного лондонского университета и презирал других больничных врачей, которые отучились всего лишь в Индии. Он пушил хвост, или что там у него было пушить, все рассказывал про свои достижения и опыт, хвастался какими-то статьями и держался чрезвычайно напыщенно, казалось даже, что вот-вот лопнет, тем более что нижняя пуговичка его рубашки еле сдерживала сильно волосатый живот и находилась на пределе своих возможностей. Многозначительности и высокомерия в нем было как у индюка или даже павлина, хотя, по сути, под хвостом находилась обычная петушиная жопа. А еще у него были вызывающе разные глаза: правый отличался большим размером, диапазоном слежения и некой хамелеоньей выпученностью, а другой смотрел на мир из-под опущенного века нехотя, словно устал, и слегка подтекал. Его лысеющая головка вечно была напомажена чем-то едким и клейким, редкие волосики никогда не шевелились, но каждый был аккуратно приподнят, словно его уложили отдельно. Он входил в палату вместе с ярым запахом камфарной эссенции, Катя явно помнила этот резкий запах из детства, когда ей лечили вечно больные уши, хотя, может, у него уши и не болели, а он пользовался какими-то индийскими духами из смеси особых эфирных масел, которые в смеси и напоминали болезненную камфару. Тяжелый запах стоял потом еще долго, ведь проветрить было невозможно, не было окошка.

«Хелло-хелло-хелло-о-о-о», – говорил он, нависал над Катей и начинал яростно мять девичий живот, словно пытаясь руками проверить, остались ли еще амебы внутри или уже все расползлись. И все время двусмысленно хмыкал от недоумения, словно этот диагноз – амебиаз – до сих пор никак не мог подтвердить. Но Катя видела, что лицо его в этот момент сладострастно искривлялось, как он ни пытался это скрыть. Он нервно сглатывал, шаря по невозможно горячему болезненному девичьему телу, и подрагивал. Катя лишь морщилась и съеживалась от боли и от стыда, но терпеливо сносила этот ежедневный агрессивный осмотр камфарного человечка и с ужасом следила за его разнокалиберными сочащимися глазами. Гопал же не унимался, ему нравилось щупать.

– Ничего-ничего-ничего, терпим-терпим! Глубокий осмотр совершенно необходим! Поглаживания – это потом, – пытался он заодно пошутить и снова хмыкал. – Сначала дело!

Он закатывал глазки, впиваясь пальцами в Катин живот, как пианист в клавиатуру. Это было невыносимо, много хуже, чем сама температура, утробная боль, мрачность каморки, скука и отчаяние. Но как можно было противостоять этому напору? Врач, лечащий врач, делает все, как он говорит, по протоколу, пациент идет на поправку, не подкопаешься. Катя в такие моменты почему-то вспоминала молчаливого и такого любимого, почти, можно сказать, родного китайца Колю, чьи прикосновения ни разу не вызывали у нее такой дикой боли.

К вечеру, перед отходом, Гопал являлся снова, но Катя старалась сделать вид, что спит. Он ходил вокруг кровати, чем-то шуршал, скрипел и пыхтел, но Катин богатырский сон в эти моменты ничем нельзя было нарушить – уж она притворялась так притворялась!

По утрам в палату являлись две молчаливые темнокожие медсестрички-южанки, сгоняли Катю с постели и «меняли белье» – переворачивали простыню и подушку. На следующий день ритуал повторялся. Простыня переворачивалась туда-сюда все Катино пребывание в больнице, уж и непонятно было, меняли ли тут постель вообще, или каждому пациенту полагался при поступлении всего один комплект, независимо от того, сколько времени он здесь проведет – день или месяц. Но сил возражать не было. Дни в этом мрачном и пованивающем больничном склепе были нескончаемыми, мутными и долгими. Такое беспросветное болотное существование никак не способствовало выздоровлению, тем более что с температурой ушла вся энергия. Катя лежала пластом, еще ни разу не выйдя из палаты.

Раз в день Дементий, уже не кажущийся, а вполне явный, если не уезжал в командировку, то приезжал ее навестить и привозил что-то приготовленное Камчой, но есть не хотелось и не моглось. Навещал и Олег Борисович, в чьи обязанности входило посещение советских пациентов и, видимо, поддержание их боевого духа. Дух он поддерживал всегда одинаково прекрасно: сначала из-за двери слышалась какая-нибудь бравурная революционная песня, которую он начинал петь за несколько десятков шагов до палаты, чтобы, так сказать, предупредить о своем появлении, а потом появлялся сам, смакуя и выделяя каждое слово:

Он был хохмачом, этот Олег Борисович, и Катя бы не удивилась, если бы он под такую песню въехал в палату верхом на коне. Было ему лет под сорок, и Индия стала первой заграницей, куда он с семьей – женой и дочерью-подростком – попал. Случилось это лет пять назад, но спустя четыре года ему снова продлили командировку, хоть и прочили из Москвы другого. Кто его знает, почему продлили: или блат какой имелся в Министерстве здравоохранения, или лапа волосатая в МИДе – неважно; он был очень к месту – и человек общительный, и врач хороший, изучивший за это время экзотические болезни и научившийся в них разбираться не хуже местных. Английский знал наперекосяк, но это не мешало ему общаться с врачами, его он к тому же с легкостью разбавлял латынью, острил, сыпал шутками, привлекая всеобщее внимание.

Теснились Моисеевы в посольском городке, в комнате наподобие той, где первое время обитала Катя с мужем, маленькой, забитой за четыре-то года с пола до потолка коробками, чемоданами, скрученными коврами и баулами. Жизненного пространства оставалось катастрофически мало, но это их не смущало, жили они будущим, улетая фантазиями в те прекрасные дни, когда на накопленные деньги купят трехкомнатную квартиру в Москве и расставят-разложат по местам всю эту красоту, спрятанную до времени. Но люди были настоящие, добрые, теплые, абсолютно естественные и сильно привязанные друг к другу.

Олег Борисович выслушивал сводку доктора Гопала о состоянии советской пациентки, его предложения по тактике лечения и редко когда вмешивался в ход процесса – все вроде шло своим чередом, время, только время нужно было для восстановления сил, это понимали все. Ну и пара-тройка лекарств с последующим наблюдением.

Недели через две Катя стала потихоньку приходить в себя, живот немного успокоился (помимо лекарств, доктор Гопал прописал еще кокосовое молоко и парочку других индийских народных средств), голова уже не гудела так сильно, как раньше, но девочке все равно пока не хватало сил выйти даже в больничный дворик. Она мечтала о своем домике, пусть еще не до конца обустроенном, но своем, где не будет доктора Гопала и одинаковых медсестричек, переворачивающих ее простынку. Просилась домой не переставая, пока наконец доктор Моисеев не настоял на том, чтобы советскую пациентку выписали. Но ходить к врачу на осмотр предстояло еще долго. «Будем наблюдать вас, так сказать, в неформальной обстановке, – многозначительно заметил доктор Гопал и добавил: – Буду ждать вас у себя в офисе через два дня после выписки». Но довольная одержанной победой Катя этим словам значения тогда не придала.

– Неплохо бы, по идее, после такого серьезного испытания и стресса для организма съездить подлечиться в какой-нибудь санаторий. На Черном море такой выбор… Или хотя бы во внеочередной отпуск отправиться? Это я вперед забегаю, о будущем думаю. – Олег Борисович с надеждой взглянул на Катю, словно решение о поездке в санаторий надо было принять немедленно. – Оно, конечно, и само все со временем утихомирится, организм молодой, но с твоим-то язвенным анамнезом и после такого агрессивного лечения на воды надо бы, на воды… Или просто на отдых, чтоб успокоить все процессы. И потом уже – я подчеркиваю: потом, совсем потом, через месяц, не раньше – я бы порекомендовал вам с мужем как людям, совершенно неподготовленным к местным «прелестям» жизни, два раза в день понемножку выпивать – понемножку, я подчеркиваю! – днем порцию неразбавленного виски – от кишечных проблем, грамм пятьдесят, не больше. Это вроде как дезинфекция и создание щелочной среды, а на ночь – джин-тоник, чтобы запах можжевельника, выходящий во время сна через поры, отпугивал комаров. Главное в этом «лечении», конечно, – не войти во вкус. А то многие тут начинают злоупотреблять…

«Н-да, об этом “лечении” мама еще в Москве предупреждала. А домой хорошо бы, конечно, никто и не спорит, тем более что Лидкин юбилей на носу», – подумала Катя и мечтательно улыбнулась. Но такие медицинские моменты их индийской эпопеи предугадать было невозможно, и они явно не входили в планы на будущее.

Письмо Кати из Дели, 8 октября 1983 года:

Раз в неделю после выписки из больницы Катерина должна была являться на прием к доктору Гопалу в его частный кабинет, который находился довольно далеко от центра и от их дома. Это было условием ее досрочной выписки из больницы, уж так решил доктор Гопал. Обычно всех советских пациентов к врачу сопровождал доктор Моисеев, должен был и Катю, мало ли, потребуется перевести что-то медицинское, обсудить лечение или проконсультироваться с индийским коллегой по поводу необходимых лекарств или назначений. Но Катя поехала одна – Гопал пообещал Моисееву, что первый визит всегда чисто формальный и Олег Борисович может спокойно заняться другими важными делами, никаких обсуждений на медицинские темы не намечалось. А может, и вовсе не поставил его в известность.

Катя и отправилась одна, без доктора, только с водителем. Они еле-еле продирались по загруженным дорогам, лавируя между автобусами, скутерами, коровами, легковыми автомобилями и пешеходами. Иногда у них на пути попадались буйволы и верблюды, а Катя все ждала слонов – почему бы и нет, для полной картины?

Тротуаров на дорогах вообще не существовало, поэтому вся эта фыркающая, ревущая и кричащая толпа без малейшего порядка и рядности, чуть продвигаясь, колыхалась на проезжей части, расталкивая друг друга, и останавливалась только на светофоре. Светофоры, кстати, тоже были редкостью, по большей части транспортом управляли полицейские. Стояли посередине дороги и махали жезлом по своему усмотрению, в основном не избавляя от пробок, а создавая их. Из каждой машины обязательно торчала чья-то «говорящая» рука, показывая направление, куда машина едет. Указателем поворота не пользовался никто – только рукой! Направо-налево – это было понятно – высовывай руку и маши, если хочешь обогнать – гуди, не хочешь пропускать – высунь руку ладонью к спешащей машине. Вот и весь дорожный язык, который прекрасно развивает человеческое общение. Главное – побольше сигналить, это, в конце концов, просто весело! Так Катя и провела час туда, час обратно, в зашкаливающем шуме по адской, раскаленной, почти дымящейся дороге.

Кабинет доктора располагался на зеленой улице, в маленьком садике, как оказалось, рядом с кабинетом его жены-гинекологини, дверь в дверь, он сам похвастался. Жили они, видимо, там же, но вход в их владения находился со стороны внутреннего дворика, и рабочая зона была четко отделена от жилой. Чья-то мама – его или ее, – воспользовавшись продыхом в муссонах, сидела, мерно покачиваясь у входа на кресле-качалке, не то как охранница, не то как любопытная Варвара, не то как часть обстановки, безучастно следя за движением незнакомцев, приходящих на прием. Видимо, это было единственным ее развлечением. Она улыбнулась не сильно наполненным зубами ртом и закачала головой, как китайский болванчик, слева направо, вроде как здороваясь или негодуя.

Служанка завела Катю в кабинет и оставила, тоже покачав для верности головой. Головой в Индии качали все, не кивали при встрече или в знак согласия, а именно качали, прижимая сомкнутые ладошки к груди. И привыкнуть к этому обычаю заняло тоже какое-то время, сначала вообще казалось, что все поголовно с Катей несогласны.

Дверь с улицы осталась открытой, и легкая, похожая на марлю белая ткань весело играла на сквознячке. Катя огляделась. Все как у всех врачей – рабочий стол с двумя креслами, книжный шкаф с однотипными книгами и папками и крошечный кофейный столик с массивным старым черным телефоном, не современным, каким-нибудь цветным, а именно старым, эбонитовым. Посередине кабинета островом возвышалась кушетка, необычно высокая, словно доктор здесь делал операции с доступом к пациенту со всех сторон. К кушетке вела крошечная лесенка из двух ступенек, иначе залезть на нее было бы проблематично.

Стены невозможно белого кабинета доктора Гопала были сплошняком завешаны какими-то незначительными дипломами и второсортными благодарностями, Катя успела прочитать одну такую грамоту – за участие в олимпиаде по биологии на третьем курсе института, и не какое-то там место, а просто за участие, – такие, наверное, выдавали всем подряд, чтобы не обидеть. Дальше она читать не стала – Гопал пришел сразу, но про эти грамоты все было более или менее понятно.

– Хелло-хелло-хелло-о-о-о, май дарлинг, – сказал доктор, потирая руки и приглашая ее сесть, – как мы себя чувствуем? Выглядите вы, во всяком случае, намного свежее, цвет лица уже почти пришел в норму, уже не такая серенькая, как в больнице. Такие красавицы не должны долго болеть, они обязаны радовать окружающих! – торжественно сказал он, завращал выпуклым глазом и ощерился. Тот, другой, снулый и усталый, продолжал сочиться. Катя удивилась, в больнице на улыбки он был достаточно скуп, а тут на тебе – она увидела почти все зубы, которые ему придали не шарма, а жути.

Катя начала что-то сбивчиво объяснять, что живот вроде получше и уже не так тянет, что по вечерам она выходит гулять и силы немного появились, но видно было, что доктор слушает вполуха, рассеянно рассматривая крутящийся фен и часто подтирая носовым платком пот, который крупными каплями снова и снова выступал у него на лбу.

– Уэлл-уэлл-уэлл, – снова скороговоркой произнес он. – Разговоры – это прекрасно, но пора преступить к осмотру, он скажет нам гораздо больше, уверяю вас! – Он указал на кушетку и пошел к умывальнику сполоснуть руки.

В комнату каким-то образом влетел крупный шумливый жук и стал неистово носиться туда-сюда, яростно жужжа и разгоняясь с невероятной силой, словно пытаясь протаранить стену, чтобы попасть обратно на волю. Катя, увернувшись от жука, взошла на ложе. Гопал с довольно масляной улыбкой стоял уже наизготове и даже галантно помог ей прилечь. Приспустив девичью юбку чуть больше, чем того требовал осмотр, он начал месить живот, словно тугое тесто, которое необходимо было размять. Воспаленные кишки оставались еще слишком чувствительными и не готовыми после болезни к такой агрессии, но Гопал все впивался и впивался в них пальцами, словно хотел пролезть под кожу. Катя заерзала и застонала, стало действительно больно. Она удивленно посмотрела на врача, но тот словно ничего не замечал, сладострастно закинув голову и прикрыв разномастные глаза. Катя терпела из последних сил – живот снова, как и прежде, заныл.

– Больно, не надо так сильно, пожалуйста, – попросила она. Доктор очнулся, словно пробудился от какого-то своего сна, открыл глаза и заулыбался.

– Окей-окей, – пообещал он, слегка ослабил хватку и, с пристрастием взглянув на пациентку, вдруг впился руками в грудь так, что Катя села, вскрикнув от боли и неожиданности. Доктор Гопал вздрогнул – реакция ему не понравилась, даже не то что не понравилась – сильно удивила. Он уложил Катю снова и улыбнулся, как чудовище из какого-то фильма, название которого не припоминалось. – Амеба, видите ли, такая маленькая тварь, которая может создать абсцессы в любом органе человека. – Улыбка Гопала растянулась почти от уха до уха. – И грудь не исключение. Вы же не хотите, чтобы где-то образовались амебные поселения? – сказал он слащаво, и у него на лбу снова появилась испарина. – Надо все досконально проверить… Все-все… – И вдруг посмотрел на Катю так, что сердце ее закатилось в пятки, хотя она все еще лежала и сердцу проделать такой путь было довольно сложно. – Амеба, знаете ли, такая гадость, которая находит малейшую лазейку в слизистой оболочке толстой кишки и попадает в кровоток. – Гопал, заговаривая зубы и совсем не по-врачебному глядя на пациентку, снова стал мять бедной Кате грудь. Одновременно он поглядывал на живот и туда, вниз, куда уж точно не хотелось его подпускать. – Так, о чем это я… Так вот… По кровеносной системе, – усердно продолжал, словно по учебнику, доктор, – они могут достигнуть мозга, печени, легких, вызывая новые внекишечные патологии: абсцесс печени или мозга, перитонит, плевропульмонарный абсцесс, то есть легких, повреждения кожного покрова и даже, – Гопал поднял вверх кривоватый палец и нервно сглотнул, – гениталий… – И он снова хищно улыбнулся.

Осмотр гениталий после амебной дизентерии ну уж точно никак не входил в Катины планы, тем более что врач уже и так довольно откровенно на нее поглядывал, намекая на то, что почему бы этой милой русской девушке не принять на его территории его правила игры? Что тут такого? Это же Индия, страна оранжевых цветов, жаркого солнца, сказочных чудес и камасутры, наконец. Надо воспользоваться, расширить, так сказать, свой кругозор за счет его большого опыта и неутомимого сладострастия. И то, что жена находилась где-то поблизости и могла войти в кабинет в любую секунду, тоже неимоверно его возбуждало. Он на секунду ослабил свои активные действия в области груди пациентки и решительно запустил руку ей под юбку, скользнув под резинку трусов. Катя вспыхнула, резко села на кушетке, прищемив руку Гопала, и зыркнула на него так гневно, что доктор попятился.

– Гениталии мы пока оставим в покое, доктор Гопал! А о вашей компетентности я обязательно поговорю с доктором Моисеевым! И уж точно мне больше не захочется приезжать к вам на осмотр, – холодно произнесла Катя, вставая и поправляя блузку с юбкой. Взгляд у нее стал жестким и резким, словно ей не принадлежащим: – Почему вы сказали доктору Моисееву, что этот прием будет формальным, без осмотра? Или то, что было, осмотром не считается? – Катя стояла около выхода, багровая от удивления и брезгливости – врач, он же врач, как он мог, как такое вообще возможно? – Придется сообщить ему подробности этого, так сказать, осмотра!

Темное лицо индийского врача попыталось побледнеть, но получилось это плохо, прямо как у домашнего Катиного хамелеончика, – вместо бледности вылезла серость. Резко и обреченно запахло камфарой, запах которой постоянно окутывал Гопала, но тут испуг, видимо, спровоцировал сильный камфарный выхлоп.

– Мэм, вам что-то не то показалось, все было в рамках протокола, уверяю вас, я, то есть протокол… – сбивчиво пытался объяснить Гопал. – Я и хотел вам предложить не засчитывать этот осмотр, поскольку это действительно чистая формальность, чистая формальность. – Он попытался было улыбнуться, только еще больше запутался. – Э-э-э-э-э-э… Видите ли… Как вам сказать… Ничего важного. В общем, в следующий раз вы можете прийти совершенно бесплатно, я после осмотра понял, что вам уже намного лучше и вы можете рассчитывать на полное выздоровление…

– Прекрасно. – Катя быстро направилась к играющей на ветру занавеске. – Думаю, компетенции у доктора Моисеева будет вполне достаточно, чтобы понять, правильно ли вы меня лечили, ушла амеба или нет, и сделать соответствующие выводы. До свидания!

Поблекший доктор Гопал попытался откинуть летающую занавеску, но только смешно и неловко в ней запутался. Катя кивнула на прощанье старушке, все так же сидевшей в саду на качалке, и та ответила ей безразличным и немигающим взглядом. Ей было все равно.

Про гадостное поведение доктора Гопала Катя мужу не сказала, решив, что и так хорошо того приструнила, ведь терять клиентов из советского посольства ему вряд ли бы захотелось. Да и лишние разговоры на этот счет были ни к чему. Зная характер Дементия, скандала было не избежать – он бы обязательно придумал план, чтобы лишить Гопала если не практики, то значительно уменьшить его доходы – а что, сказал бы он, каждый должен отвечать за свои поступки. И, начав эту войнушку, было бы уже не остановиться, все его силы и возможности направились бы на глупую месть, работа бы застопорилась, да и отношения напряглись. А понимая подлую людскую природу и скучную непроветриваемую атмосферу в закрытом посольском городке, любые слухи и сплетни были бы восприняты на ура, проверенные или нет – неважно. И начались бы домыслы, обсуждения, взгляды, хмыканье, гипотеза обросла бы несуществующими подробностями, постепенно превращаясь в быль, тотчас бы нашлись ясновидящие – «я ж вам говорила!» – и свидетели несуществующей измены. И сколько было бы слов, сказанных напрасно. Пусть даже все эти гадкие эмоции через какое-то время прошли бы, то, что они натворили, все равно б осталось и из этого вышла бы долгая песня с припевом.

Нет, такого допускать было нельзя. Но ведь как-то надо было поставить в известность Моисеева… Но как сказать и что… Катя долго маялась и в конце концов решила, что врач посольства все-таки должен быть в курсе таких эпизодов. Решила начать издалека. Случай представился прямо на следующий же день после эпизода – Моисеев заехал проверить Катерину после выписки из больницы.

Он вошел с чемоданчиком, в котором чего только не было, настоящий походный госпиталь: от обычного советского йода до сухой сыворотки против укуса кобры, десятки разных скляночек, тюбиков и баночек, ванночки для кипячения шприцев и иголок, таблетки всех видов и мастей, скальпели и трубочки – короче, всего в избытке. Катя как несостоявшийся врач обожала рассматривать начинку чемоданчика, но Моисеев трогать ничего не разрешал.

– Ну как, дома лучше? – с ходу спросил он, зная ответ. – И вид совершенно другой! Вон какая розовенькая уже, сразу видно, жизнь налаживается! Дай-ка я на всякий случай живот пощупаю.

Руки у него были быстрые и легкие, он порхал ими над животом, почти не касаясь, но все, что надо, понял.

– Кишки приходят в норму, сильного вздутия уже нет. Осталось пока напряжение в районе ободочной, да и синдром раздраженного кишечника никто не отменял. Все идет своим чередом. Подержи какое-то время диету, чтобы не расстраивать живот, и все вскоре забудется как страшный сон.

– А к Гопалу ездить надо? – спросила Катя.

– Зачем? – удивился Олег. – Он свое дело уже сделал, теперь твой организм сам поработает.

– Я была у него вчера в кабинете. Он сказал приехать… – Катя не понимала, как подступиться к разговору.

Моисеев, почуяв некоторую неловкость в Катиных словах, внимательно посмотрел на нее, сдвинул брови и сказал:

– Так, что случилось? Давай выкладывай!

В спальню всунулось любопытное лицо Дементия:

– Чай уже на столе. Вы скоро осмотритесь?

– Да, скоро будем, дай нам еще пару минут, – попросил Олег.

Дементий скрылся за дверью, а Олег снова внимательно посмотрел на Катю.

– Вчера ездила к нему… Он сказал, что невыгнанная амеба может застрять в печени, мозге и даже вызвать аппендицит.

– Ну и что? А ты при чем? Тебя прекрасно пролечили, при чем тут твои мозги? – Моисеев пока не очень понимал, в чем проблема.

– А еще он сказал, что при амебиазе надо проверять грудь и, извини, гениталии. Я себя чувствовала вчера, как… – Катя попыталась найти сравнение, но у нее ничего не получилось. – Отвратительно, короче! И ведь не поспоришь, он же врач! Когда он трогал меня за грудь, я терпела, мало ли, может, и вправду надо проверить, но когда с ухмылкой полез в трусы…

– Какая же он скотина! – выпучил глаза Моисеев. – Ничего себе… Не могу сказать, что это для меня большая неожиданность, за ним и раньше замечалось довольно непрофессиональное поведение. Н-да, будем считать, что ты отделалась легким испугом, – Олег сразу посуровел.

– Я чуть ли не обделалась легким испугом! – пыталась было пошутить Катя. – Наехала на него, пригрозив, что все тебе расскажу и он потеряет советских клиентов.

– Больше он… ничего не предпринимал? – осторожно спросил Олег.

– Ты спрашиваешь, не изнасиловал ли он меня? – Катя уже называла вещи своими именами. – Нет, конечно, я ж в разуме! А он вообще с пламенным приветом! Рядом кабинет его жены, которая ходит туда-сюда, все двери настежь. Представляешь, насколько надо быть безголовым! Он словно специально. Хотя мог спокойно и на меня все свалить, если б она появилась.

– Сволочь! Никакой врачебной этики! Да и человеческой тоже! Тут многие местные на половухе повернуты, я давно заметил, никакого понятия, что и когда можно делать, никаких тормозов! И все, видите ли, оправдывают культурой и историей. Настало время тотального бесстыдства! Слов нет! А ты Дементию об этом инциденте сказала? – спросил Олег, взглянув на дверь.

– Нет, и в этом еще одна проблема. Хотела сначала сказать в приступе дурной правды, но подумала, что всем будет только хуже. – Катя в двух словах привела ему доводы, и Олег с ними, в принципе, согласился.

– Ты права, всех не переделаешь, каждый испорчен в меру своих возможностей, и Дементий, узнав про Гопала, начнет всеми силами бороться, чтобы насытить свою неукротимую тягу к поиску справедливости, на что времени уйдет немерено, согласен. Я с Гопалом жестко поговорю и, конечно же, обращаться к нему больше не буду, уж поверь. Дядя с дурной репутацией.

– Фух, прям камень с души! Так это, оказывается, тяжело и гадко… А сказала тебе – легче стало.

И они пошли пить чай: Катя – забыв про Гопала и решив, что эта глава ее жизни останется неопубликованной, а Олег – взвалив на себя эту ношу и обдумывая план действий по нейтрализации Гопала.

Письмо Феликсам из Дели, 6 ноября 1983 года:

Снова зарядили муссоны, наводя тоску и скуку. Вечный стук тяжелых капель по крыше сопровождал круглые сутки, почти без перерывов. Наоборот, когда случались перерывы, это настораживало. Звук дождевого шелеста вошел в привычку, стал местным фоном на долгое время. На психику это, конечно, влияло сильно, и выдержать этот вечный дождь сухопутным жителям Восточно-Европейской равнины помогала разве что работа, которая шла своим чередом и нравилась безмерно – Дементия просто распирало от счастья и количества свалившихся на него настоящих дел. Редакция международного вещания требовала два материала в неделю, и в сроках он был всегда предельно аккуратен. А дождь – ну что дождь – просто приложение к работе.

Катя, как могла, помогала мужу – просматривала утренние газеты, выискивая, на что обратить внимание, редактировала статьи и слушала, как Дементий диктует текст по телефону. Она всегда старалась быть рядом в это время и внимательно следила за каждым его словом, выполняя функции выпускающего редактора. Да и Дементий был не прочь приобщить жену к работе, чтобы та не заскучала от безделья: брал на встречи, митинги, выставки, а потом еще и требовал с нее письменный отчет, чтобы была в тонусе. Катя старалась, пыхтела над каждым словом, снова училась, вникала в смысл, ведь эти тексты так были непохожи на те дурацкие диалоги, которые она составляла в Москве.

Дементий закончил диктовать и теперь внимательно слушал, как стенографистка перечитывает текст.

– Спасибо, все правильно, Леночка. Да, и еще одна просьба. Позвоните, пожалуйста, нашим, передайте привет и скажите, что у нас все хорошо, все здоровы… – Дементий улыбнулся ее ответу. – Везет же людям… А у нас плюс тридцать четыре и дождь стеной, никак муссоны эти не кончатся. Да нет, вам только кажется, что благодать. Ходишь, как в турецкой бане, постоянно мокрый… Спасибо! Когда вызывать будете? Хорошо, до свидания, тогда до субботы, – и повесил трубку. Телефон беспомощно звякнул. – Отделался легким испугом, два раза не пришлось перечитывать, связь сегодня была на удивление хорошая. А то с прошлого раза горло еще побаливает, так орал. – Потом задумался на секунду, посмотрел на дождь и мечтательно произнес: – А в Москве настоящее бабье лето… А здесь и за дверь не выйдешь… То жара, то дождь стеной.

Да, выходить в муссоны из дома оказалось довольно опасно. Стоки часто забивались листвой, вода поднималась, а змеи очень любили в ней поохотиться и порезвиться. Прямо перед большой стеклянной дверью гостиной лежал крохотный садик, всего-то метров десять квадратных площадью, так вот в нем вечно кто-то копошился и ползал, трава под кустами шуршала и шелестела, хорошо хоть сторож лужайку побрил практически налысо, чтобы противник был виден сразу. А когда пятачок затопляло, в ту сторону вообще было страшно смотреть – Катя пару раз там видела змей, может, и не самых ядовитых, но размера приличного, с хороший ремень. Намного спокойнее за ними было наблюдать из окна, кто их знает, что им взбредет в голову, – береженого Бог бережет. А они вовсю резвились, переплывали лужайку туда-сюда и находили в этом какое-то свое удовольствие и смысл. Еще в этом уединенном садике жили ящерицы, довольно порядочное количество, среди которых, как выяснилось, была одна маленькая, опасная, но и самая красивая – краснохвост. И вдобавок, что уж совсем смешно, – пара огромных, диких, не протравленных вовремя тараканов, романтично свивших гнездо на дереве, как птички, видимо, в ожидании тараканят. Иногда к трем вечно цветущим здесь растениям залетали еще и крохотные колибри.

Но больше всех Катю с Дементием радовал молодой хамелеончик, совсем еще подросток, постоянно застывающий на ветке в нелепой позе и в нелепом цвете и не понимающий еще, что такое мимикрия и как ею пользоваться. То ли он недавно вылупился из яйца, то ли его принесла кукушка или аист, неизвестно, но однажды Катя заметила среди листьев туго закрученный мощный хвост, а по нему взглядом добралась и до хозяина. Хамелеон, похоже, еще не набрался опыта или не отпугивал никогда настоящих врагов, а может, просто страдал от одиночества и хотел, чтобы его наконец заметили. Зачем всю жизнь прятаться, подлаживаться, скрываться? Видимо, это был революционный хамелеон. Или просто неопытный подросток. Он лениво выползал на ветку, хватался за нее хвостом, но по цвету был в этом подготовительном периоде обычной серой мышкой, скромной такой, грязно-песочного оттенка. Зацепившись и проверив несколько раз надежность захвата своего хвоста, он заболевал желтухой, хоть и длилось это совсем недолго. Видя, что на него все равно мало кто обращает внимание, зеленел от злости. Затем начинал светлеть, светлеть, светлеть, чтобы вдруг – р-р-раз! – и резко залиться румянцем, а потом побагроветь от ярости. С зеленым, желтым и красным все было в полном порядке – хамелеон репетировал этот светофор довольно часто и совершенно без нужды, сидя на скромной темной ветке. Совсем плохо дело обстояло с синим. Этот цвет совершенно ему не давался, видимо, потому, что был верхом хамелеоньего искусства, поэтому-то и недоступным для молодежи. А малыш честно старался добиться своего – казалось даже, что он пыхтит от напряжения, пытаясь хоть какими-то местами на мгновение стать синеньким. Но только бурел, грязнел, изредка голубел какой-то частью тела и уходил, сконфуженный, в глубь листвы. Дождь он не любил.

Колибри, те чувствовали себя совершенно свободно в насыщенном влагой воздухе, на лету уворачиваясь от крупных дождевых капель. Эти бабочкоподобные птички постоянно были при деле – совали свой длинненький, чуть загнутый на конце клювик в цветы, пили нектар, закатив глазки, и бесшумно перелетали к следующему цветку. В отличие от мучающегося дурью хамелеона эти крошки выглядели вполне работящими.

Микроджунгли забавляли Катю, каждый день приносил что-то новое, до сих пор невиданное – ну просто райское место! В этом огромном природном «телевизоре» передачи переключать было невозможно, да и картинку поменять тоже, но радости этот вид доставлял достаточно, и именно в муссоны, когда было за кем понаблюдать. Катя садилась в кресло напротив окна, и ее личная передача «В мире животных» начиналась. Не хватало только Николая Дроздова и любимой музыки с летящими журавлями.

Письмо Лидке из Дели, 15 октября 1984 года:

Прятаться у себя в норке можно было до поры до времени, Катя не хотела ни встреч, ни новых знакомств, все пыталась отговориться и уклониться от походов в посольство на всяческие собрания и мероприятия. Жара на нее влияла расслабляюще, с утра она все ждала вечера, когда можно будет высунуть нос на улицу, но выходить из дома не хотелось в принципе. Сидела в прохладной гостиной и писала какие-то заметки, которые со временем решила собрать в большой индийский дневник. Да вдобавок из журнала «Юность» подкинули хорошую работу – перевести с английского повесть некой южноафриканской писательницы про маленького черненького мальчика. Еще ездила с Камчой на рынок, да раз в неделю – в советский продуктовый магазин в посольстве. Так что дел хватало.

Но вот настал момент большого выхода в большие люди, а именно на один из самых крупных приемов в честь Первого мая. С Катиной нелюбовью к официальным встречам сделать над собой усилие было очень сложно, но муж сказал: надо для работы – значит, надо; все оправдания, почему он снова пришел один, без жены, уже исчерпали себя – то она приболела, то восстанавливается после болезни, то уехала, то устала. Вот в посольстве и намекнули, что вести себя надо более активно и обязательно чем-то заниматься – кружок ли для посольских детей вести, стенгазету делать, помогать подготавливать приемы, в общем, зарекомендовать себя положительно, а главное, участвовать в общественных делах.

Во всей красе! Корреспондент советского Гостелерадио с супругой на приеме в Дели, 1984

А это уже не подготовка, а самый настоящий прием в посольстве. Среди гостей и доктор Гопал с женой

На большие посольские приемы выходили обычно помогать почти все посольско-журналистские жены, ведь, как ни старайся, на кухне с большим наплывом гостей шеф-повару с помощником было не справиться. Разношерстные дамы, кто в чем – кто в косынках а-ля комсомолки двадцатых годов и в тренировочных костюмах, кто набигуденные, с декольте на шесть персон и в туфлях на шпильках, кто в домашних халатах и шлепках, – были хором отправлены на кухню получить указания, чтобы поработать, так сказать, в холодном цеху – помыть, почистить и нарезать продукты. Прием-то ого-го какой, человек на двести, без женского десанта с ножами наизготовку не справиться никак. В большом зале приемов и остались работать – столы расставили, застелили клеенками, вниз спрятали ведра для мусора, а на столах разместили тазики и доски с разной снедью.

Катя замерла у входа в зал и сделала вид, что читает доску объявлений. Замерла от отчаяния. Выходить на всеобщее обозрение она не любила, не хотела и не торопилась, стараясь хоть ненадолго отложить этот отвратный момент. Она по сути своей была склонна к нарушению всяческих правил и регламента, ее прям подмывало развернуться на остреньких каблучках и отправиться восвояси, но нет, мужу это бы не простили, именно мужу, а допустить такое Катя не могла. Она впилась взглядом в то, что было написано на доске, исключительно в психотерапевтических целях и стала медленно читать, выбирая фильм, на который пошла бы, или вспоминая те, что уже видела:

«План демонстрации кинофильмов на май

Воскресенье, 17:00 – “Вы мне писали”;20:30 – “Пожелай мне нелетной погоды”.Среда, 20:30 – “Серафим Полубес и другие обитатели земли”.Суббота, 17:00 – “В моей смерти прошу винить Клаву К.” (фильм о любви, видела, душевный, подумала она);20:30 – “Укрощение огня”, две серии (один из папиных любимых, про конструктора, вместе смотрели не раз).Воскресенье, 17:00 – “Мой папа идеалист”;20:30 – “Василий и Василиса”.Среда, 20:30 – “Сказки… сказки… сказки старого Арбата” (нежно, лирично, и музыка хорошая, да).Суббота, 17:00 – “Наследница по прямой” (новый, слышала, но не видела, надо будет обязательно сходить!);20:30 – “Юность Петра”, две серии (по слухам, хороший фильм, Герасимова, с Золотухиным в главной роли, но не с тем самым, а с другим, молодым, Дмитрием, надо посмотреть).Воскресенье, 17:00 – “Инспектор уголовного розыска”;20:30 – “Петровка, 38”.Среда, 20:30 – “Трое на шоссе”.Суббота, 17:00 – “Счастливая Женька” (про больницу, это всегда интересно!);20:30 – “На гранатовых островах”.Воскресенье, 17:00 – “Тайна корабельных часов”;20:00 – “С любимыми не расставайтесь” (прекрасно, но очень грустно…).Среда, 20:30 – “Портрет жены художника”.Суббота, 17:00 – “Ярослав Мудрый”, две серии (историческое люблю, красиво, костюмы, речь, природа);20:30 – “Законный брак”.Воскресенье, 17:00 – “Этот негодяй Сидоров”;20:30 – “Городской романс”.Вторник, 17:00 – программа для детей, мультфильмы, художественный фильм (тоже надо сходить)».

Катя немного подуспокоилась, долгое чтение расписания кинофильмов произвело на нее нужный эффект, и она, выдохнув, как выдыхают после выпитой для храбрости рюмочки, шагнула в жужжащий зал. Гул на мгновение стих – все с любопытством повернули головы, и Катя почувствовала легкий ожог, слегка оплавившись от любопытных взоров. Подошла сильно надушенная дама, праздничный вид которой совершенно не вязался со стареньким, в пятнах фартуком.

– Крещенская, мы вас заждались, – показала она на женщин с ножами.

– Добрый день, куда мне пройти? – Катя решила сразу перейти к делу, чтобы не было никаких расспросов.

Ответственная за подготовку к приему отвела Катю на заданную позицию – разделывать крабов для салата, ну не настоящих, конечно, они б в жаре и часа не пролежали, а баночных, вынимать у них хитиновые пластиночки. Дело нехитрое, механическое, внимания особо не требующее, поэтому, вздохнув спокойно и оправившись немного от неловкости, Катя и сама занялась наблюдением за незнакомыми тетеньками, которых в зале было в избытке. Сначала-то притаилась, вроде как неудобно было, но потом стала зыркать более открыто, интересно же, кто вокруг.

Минут через десять к ней подошла жена доктора, Таня Моисеева, пока единственная из всех знакомых девушек в посольстве. Олег пару раз приезжал с ней к ним домой, когда навещал Катю после больницы. Веселая, живая, с хорошим чувством юмора, она очень подходила Олегу Борисовичу по характеру.

– Катюнь, Катюнь, рада тебя видеть, ты как? – Похоже, Таня действительно была рада видеть Катю. Она была открыта и естественна – редкие женские качества, которыми природа одаряет не каждую. – У нас тут все те же на манеже! – завела она глаза на потолок, а потом, взглянув на банки с крабами, присвистнула: – О, тебе крабы поручили, красота! А я морковь чищу, выходит, у нас разные весовые категории! Ты, главное, их не только разбирай, но и сама такую вкусноту пробуй! – убедительно зашептала она. – Дома-то, небось, крабы не каждый день ешь, – и добавила в полный голос: – Прежде чем людям давать, надо обязательно с каждой баночки пробу снять, вдруг где-то с тухлинкой? Страшно гостей кормить! К нам же послы приходят! – Таня выхватила из баночки сочный кусочек крабика и самозабвенно его проглотила. – Тихо стырил и ушел – называется «нашел»! А ты, тоже мне, сапожник без сапог! Не дело это! Мне-то нечего тебе, кроме морковки, предложить, а тут у тебя прям целый Клондайк! – Потом наклонилась к уху и прошептала крабовым духом: – Ты хоть знакома с народом? Знаешь приблизительно, кто есть кто?

Катя оторвала взгляд от вскрытой баночки крабов и огляделась.

– Да нет, первый раз тут… Но это меня не особо интересует…

– Что значит «не интересует»? – Таня с любопытством на нее взглянула, слегка даже отстранившись, чтобы увидеть полную картину, так сказать, целиком. – Я ж тебе не жениться на них предлагаю, просто надо быть хоть немного в курсе, кто есть кто в нашем дружном террариуме. Краткий, так сказать, курс. Вдруг с кем-то столкнешься поближе? Давай все-таки вкратце расскажу. – И стала нашептывать Кате на ухо, вращая глазами и показывая на фигурантов: – Вон та прыткая и востроносая, в штаниках – жена советника, странная девка, непонятная, держись от нее подальше… Плотная баба в бусах – это ж надо, на чистку картошки в бусах до пупа прийти – бухгалтерша, нужный человек в хозяйстве… Вон Светик, секретарша, правая рука самого, так сказать! И ходят слухи, что не только рука, – Таня прыснула и легонько пнула Катю в бок. – Но я свечку не держала, врать не буду. Видишь, тоже вышла, чтобы не отрываться от коллектива. Если что надо, все к ней идут, в отпуск заявление подложить, ну, всякое такое, в общем, главная управительница. Та-а-ак, кто тут еще у нас… Журналистских жен ты и сама знаешь, это ты должна о них рассказывать… – Таня снова огляделась и даже слегка прищурилась. Жарко было невыносимо, воздух в помещении «свалялся», уплотнился, загустел, вобрав в себя ядреную смесь из едких органических запахов – чеснока, крабов, имбиря, уксуса, свернувшейся крови, размякшей зелени и человеческого пота. Фены нехотя и довольно бессмысленно перелопачивали эти запахи, перегоняя их из угла в угол. Вдруг по залу пронеслась всеобщая дрожь, словно это был единый организм наподобие пчелиного улья, а не занятые каждый своим делом люди.

– Ой, Валентина идет!

Валентина Матвеевна Ерошенко, жена посла, чего уж греха таить, всеобщей любимицей не была. Ее откровенно боялись, как, скажем, дети первых классов боятся еще им не известного, но страшного и грозного директора школы. Ее огромная хала с заметным серебряным отливом, полная, даже скорее раздобревшая, фигура с низким задом и непропорционально маленькой головкой вызывали временный паралич у подопечных, при этом черты лица ее были крупными и грубыми, которые непонятно как умещались на маленьком личике. Она следовала индийскому правилу – что естественно, то не безобразно, поэтому не пользовалась ни косметикой, ни краской для волос и очень этим гордилась, призывая к естеству и женщин из посольского женкома. Оба они с мужем были бывшими исполкомовскими работниками, прошедшими серьезную партийную школу, и каким-то чудесным и стремительным образом переквалифицировались в дипломаты – «Партия сказала – надо! Народ ответил – есть!». Их карьера пошла в рост, и через пяток лет заграничной службы они получили повышение в Индию. И всё, и остались на несколько сроков.

Она вплыла в зал в сопровождении самых преданных служак и, возвышаясь над остальными, свысока взглянула на копошащихся тетечек. Огромная блестящая чешская брошка, пылающая меж объемных грудей, прикрепляла фартук к ее необъятному торсу. Валентина Матвеевна поддернула не справляющуюся с задачей лямку лифчика и, чуть прищурясь, высокомерно оглядела своих подданных. Екатерина Вторая, видимо, именно с таким лицом выискивала среди придворных своего Потемкина. Но Валентина Потемкина не нашла и, вздохнув, обратилась с вопросом не к кому-то конкретному, а в воздух:

– Как идет дело? Все пришли? По спискам? Успеваем?

Воздух ответил ей голосом ее помощницы, которая как бы невзначай оказалась под рукой:

– Все как один, и журналистские жены в том числе. И вон, даже из корпункта Гостелерадио, те, что приехали на смену Мирзоеву.

– Прекрасно, наконец-то Оскарчик дождался! А где девочка?

Помощница, с блокнотом в руках и зачем-то тоже при фартуке, подвела Валентину Матвеевну к хрупкой девочке с забранными в хвост волосами и в легком индийском платьице. Валентина помолчала, смерив Катю взглядом замороженной трески.

– Здравствуйте, – произнесла она, – меня зовут Валентина Матвеевна Ерошенко. – Тут она сделала многозначительную паузу, чтобы информация улеглась в голове у собеседницы, да и остальные бы тоже хорошенько это прочувствовали. Пауза слегка затянулась, поскольку не нашла отклика в новенькой и никак внешне не отразилась на ее лице. – Вы уже столько времени здесь, а я с вами еще не знакома. Почему вы не ходите на мероприятия женского комитета?

Катя по-хирургически, как в кино, подняла вверх отчаянно пахнущие крабами руки, чтобы ненароком ничего не задеть, и сдунула челку, которая выбилась из-под косынки.

– Да пока еще, к сожалению, не получалось, то в больнице долго лежала, то с мужем в командировку ездила, то еще какие-то дела были по работе. – Она улыбнулась, но каменное лицо Валентины Матвеевны говорило о полном недоумении. Ответ ей был неприятен.

– Ну, знаете ли, милочка. – Обращение «милочка» Кате уже не понравилось и не сулило ничего хорошего. – Вам не стоит так сильно отдаляться от коллектива. Вы что, думаете, женский комитет существует просто так? От нечего делать? – В ее интонации слышалась елейная нотка снисхождения. – Кроме вас, дорогуша, никто больше не работает? Всем необходимо посещать собрания женсовета! А как же! Он не просто так был придуман! Поддержите меня, товарищи женщины. – И Валентина зазывно огляделась вокруг, вопросительно подняв брови. Женская рабочая сила за соседними столами закивала, еще сильнее зашуршала и выдавила из себя несколько «да» и «конечно».

– Вот, – победно закивала главная, – коллектив не даст мне соврать – вон какой отклик! Так что впредь прошу посещать наши собрания, это не чья-то прихоть, а просто необходимость для поддержания боевого духа наших женщин в чужой стране! И не просто посещать, а активно участвовать, можно даже выступить с докладом! – И, не дав опомниться, сразу перешла к другой теме: – Как вам тут, уже давно, небось, пообвыклись? Все уже успели, наверное, посмотреть? В городе, по окрестностям? Вы же, насколько я знаю, бездетные, время свободное есть. Почему, кстати, у вас нет детей? Часы-то тикают, зачем с этим тянуть? – И она показала на свои маленькие золотые часики.

Тетеньки за соседними столами замерли, одна от неожиданности даже уронила картошку, которая весело скаканула со стола и отчаянно покатилась прямо под ноги Катерины. Таня Моисеева шагнула поближе к Кате, чтобы дать ей почувствовать, что она рядом. Повисла напряженная тишина, все захотели услышать ответ, зачем что-то додумывать, когда информацию можно получить прямо из первых уст? Валентина Матвеевна отличалась прямотой и напором, мысли свои она всегда озвучивала, даже если они были слишком прямолинейны. Но, ощутив нездоровый интерес женщин, решила пресечь дальнейший ажиотаж:

– Периферическим зрением вижу, товарищи женщины, что вы перестали работать и притаились. Вы же знаете, я осуждаю тех, кто заостряет внимание на чужих проблемах. – Себя-то она в расчет совершенно не брала. – Продолжайте, товарищи, иначе мы выбьемся из графика! – И, слегка понизив голос, она задала Кате все тот же вопрос: – Так в чем у нас проблема? Не хотите или не можете? – При этом, участливо улыбнувшись, она, как птица, склонила голову набок, в ожидании ответа. – Я с высоты своих лет, – тут она перешла на почти свистящий шепот, – решительно заявляю, что тянуть с этим интимным делом никак нельзя! И что вы так нехотя, скромно так, стесняясь и комплексуя, опасаетесь вступать в диалог? Об этом надо говорить! Это надо обсуждать! Я несу здесь ответственность за каждого!

Катя, ошарашенная, раздавленная и красная, словно ошпаренная кипятком, стояла, не в силах вымолвить ни слова, посреди зловещей тишины, крабового запаха и прислушивающихся женщин, которые делали вид, что они усиленно чистят, режут, натирают, убирают. На самом деле все бабоньки превратились в одно большое коллективное ухо, улавливающее любой звук, который мог бы раздаться в зале. Такой вопрос не задавали ей даже мама с Лидкой, они лишь грустно и понимающе смотрели своими большими добрыми глазами, а тут прилюдно, на юру требовали отчет совершенно незнакомые люди… Катя вдруг снова почувствовала себя виноватой и неполноценной. Зачем же так бесцеремонно? Что это могло им дать? Бред какой-то…

– Всему свое время, видимо, – единственное, что ответилось.

Валентина Матвеевна разочарованно качнула головой – на такой куцый ответ она никак не рассчитывала, ни подробностей, ни деталей, ничего. Н-да, скупо, неинформативно.

– Ладно, продолжайте работать, товарищи женщины, мы всё должны успеть по графику! – И, резко развернувшись, пошла к двери. Валентинова помощница, как дикий ночной зверек, разбуженный днем, едко и с негодованием зыркнула на Катерину – какое, мол, неуважение! – вскинулась и пошла прочь за хозяйкой.

Женщины освобожденно загалдели, засуетились, исподтишка поглядывая на Катю и переговариваясь, но та зарылась в свои спасительные крабы, тщательно отбирая белое пахучее мясо от жестких пластинок. Ей было почему-то невероятно больно и стыдно. Хотя чего тут было стыдиться? Просто бестактный вопрос…

– Да ладно, не обращай внимания, – попыталась успокоить ее Таня. – Она вечно такая, никуда не денешься, все привыкли. Расслабься уже. – Но Катя все равно чувствовала себя ужасно, словно ее поставили голой перед безжалостной хихикающей толпой и все как один показывали на нее пальцем, злобно шипя. Она постаралась побыстрее расправиться с оставшимися банками крабов и сразу ушла, не спросив ни у кого разрешения и не попрощавшись.

Прием в посольстве. Как хулиганкой была, так и осталась!

С женой посла потом, как могла, избегала встреч, опасаясь нарваться на очередные бестактные вопросы, и долго еще находилась под впечатлением от той встречи. Мужу дома объявила, что эта жуткая и бестактная баба выставила ее на всеобщее посмешище и терпеть она все это не намерена! И что она вообще тут для антуража и с ней никто не считается! И уже больше не может! И хочет домой, в Москву, к папе с мамой.

И к Лидке с сестренкой.

И к Боньке, наконец.

Письмо от Феликсов в Индию, 23 декабря 1983 года:

«Дорогие ребятки, года не прошло, как мы вам пишем, потому что любим, а еще потому, что скучаем! Время, как говорится, идет вперед, и, соответственно, приближается приезд к вам родителей, которых, признаться, мы в Москве видим реже, чем хотелось бы. И дело не в них, а в нашей суматошной жизни, хоть ничего в ней, в общем-то, не изменилось, не прибавилось, а его почему-то стало меньше.

Дети требуют больше внимания: Данькины задачи становятся все сложнее, но пока я с ними справляюсь, хоть и разбираться мне приходится намного дольше, чем раньше. Мишка вкалывает, не снижает темпа, умным стать хочет, в вуз попасть. Шутки шутками, а работает он очень много, порой приходится насильно отвлекать каким-нибудь кино. Что до женского пола, то, насколько мы знаем, встречаться ни с кем не встречается, общается со своей компанией. Полагаем, групповухи там нет, во всяком случае, подростковые угри не проходят. Боюсь, что, если так будет дальше, придется искать ему какую-нибудь сердобольную девушку.

Таня, как всегда, хлопочет – мы сейчас переживаем (почти с лета) нечто равное пожару – ремонт! Затеяли переделку ванной – убрали ванну, поставили душ и пошло-поехало: то кафеля нет, то дерева, то фурнитуры. В общем, обычная наша история: стоит только пожелать что-нибудь нестандартное – и ты в глубокой… сами понимаете где… Наверное, к вашему приезду закончим.

Дорогие ребяточки, теперь я, Таня! Привет вам от всех переделкинских тополечков, каштанчиков и березочек и, разумеется, от себя лично! Шлю вам наилучшие поздравления в связи с наступающим Новым годом! Пусть он принесет вам здоровья, радости, счастья, мы очень этого хотим! Были рады получить твое, Катюха, весьма содержательное письмо с автопортретом. Сожалеем, что по вечерам вы мерзнете в знойной Индии чудес. У нас довольно холодно, но паровое отопление работает исправно, так, что водку приходится охлаждать отдельно. Помаленьку болеем, радикулит и прочее, но не теряем бодрость духа! Мечтаем вас увидеть.

Лидка, выезжавшая с Иосифом на гастроли в Свердловск, звонила нам оттуда, чему мы были очень рады! Она, как всегда, жизнерадостна! Других новостей никаких – по вечерам сидим у телика, изредка удается лицезреть Дементия, кстати, работает он отлично, его репортажи на уровне мировых стандартов, заявляю это как жена журналиста и редактора!

О родителях тебе, Катюха, беспокоиться нечего, насколько нам известно, они в порядке, и Роба, по словам Алены, чувствует себя сейчас прилично, а это главное! Вот такие пироги!

Обнимаем и целуем вас.

Таня и Феликс».

Вскоре корпункт опустел – сбылась мечта Мирзоева, его отозвали. Он уезжал с крупными слезами на маленьких глазах. Он дождался. Он выстрадал, высидел, как наседка, отсчитывая дни и часы, когда закончится ненавистная барщина и он наконец получит вольную и вернется домой на заслуженный отдых. Такое важное событие отмечал с размахом, позвав всех журналистов и половину посольских деятелей. Радовался как ребенок, получивший заветную игрушку, всем блаженно улыбался и кивал невпопад. Отчаянный румянец не пропадал с его лица, и он выглядел как администратор летнего театра, у которого случился первый аншлаг. Главным украшением его фуршета стала могучая гора чемоданов, вызывающе стоящая в гостиной, и батарея хороших виски, достать которые в Дели было проблематично, но он достал. А еще он попросил у Кати с Дементием Камчу, чтобы тот помог его повару накормить такую уйму народу. Ели и пили как не в себя целых три дня, прямо до отлета мирзоевского самолета. За столом он вел себя всегда одинаково – сначала много пил и мало разговаривал, а позже, налившись, разговаривал уже много, а пил мало. Не влезало.

Новости Индии в эти дни до Москвы не доходили, посольство опустело и негласно приостановило работу. Мирзоев хоть в жизни и не был общительным, но принимать гостей умел еще как, широко, по-восточному, от всей, как говорится, души. В общем, скрывал от общественности свои лучшие качества.

Проводили, порадовались вместе с ним завершению командировки и тотчас, как водится, забыли о его существовании.

Со временем Москва пообещала прислать в начальники кого-то еще, но пока вся работа легла на молодые плечи Дементия. Он и не сопротивлялся, а, можно сказать, дорвался до активной работы, съемки были ему в радость. Помимо ежедневных новостей в программу «Время» репортажи ждала и «Международная панорама», где можно было разгуляться и не ужиматься в две-три минуты. Работал Дементий Борисов действительно активно и успешно, разъезжал по стране, но жену старался не брать, боялся, что ее ослабленный амебой организм подцепит что-нибудь еще. Хотя иногда и сам приезжал больной.

Индийская жизнь продолжала себе течь, но на кардиограмму она похожа уже не была – ни ярких взлетов, ни стремительных падений, так, скучная легкая волнистая линия, по которой надо было доплыть до конца командировки. Это и была Катина цель, не больше. Дементий забеспокоился: такая апатия не была ей свойственна. Она все время замыкалась и думала о чем-то своем, иной раз ее и дозваться было сложно.

Иногда вечерами на нее наваливалась хандра, и она застывала в кресле, словно набитая ватой, стеклянными глазами глядя в одну точку. Ее яркие голубые глаза в такие моменты теряли цвет и становились почти бесцветными. Реальность истончалась, и она погружалась в грезы о том, как ее пока еще не рожденные дети – а ей нагадали, что их когда-то будет трое, – станут жить на даче, в Переделкино, радовать родных, орать на весь участок, разыскивая друг друга, играть с собакой, капризничать, драться, лазать по деревьям и просить у Лидки чего-нибудь вкусненького. Кате же правда такое нагадали, когда она с подружкой-армянкой поехала в Ереван. В один из дней они отправились к старой гадалке, которая жила в деревне, – подружке надо было решить личные вопросы, а тут и Катя, воспользовавшись случаем, выпила ту самую волшебную чашечку кофе, на дне которой нарисовались три сыночка и длинная жизнь… Но было это уже десять лет тому назад.

Наверное, старуха ошиблась, бывает… Хотя слухи про нее ходили, что это у нее нутряное, что ведьма она и все ее предсказания сбываются на девяносто девять процентов. Видимо, тот один процент достался именно Кате. А длинная жизнь без детей – это проклятье, ведь в конце концов ты остаешься один и тебя никто не может понять. В такие минуты накатывала горькая обида – на жизнь, на себя, на Боженьку, хоть прабаба Поля говорила, что Он справедлив, добр и все видит, а если Его усиленно о чем-то попросить, то сделает, обязательно сделает… Но тяжесть с сердца не уходила, казалось, оно физически весило намного больше остальных органов, его распирало от обиды, оно вздрагивало и ухало, как старый недовольный филин где-то в ночи высоко-высоко на ветке. Как больно, что все сводилось к одним лишь фантазиям, а наяву – пустой гулкий дом в далеком далеке от дома настоящего и муж, хорошо хоть любимый. Он, как мог, оберегал жену от этой боли, пытался отвлечь работой, обещаниями, что все будет хорошо, что все получится и гадалкино предсказание сбудется, а как иначе? Но жену было не уговорить – хоть ковриком стелись. Она все больше молчала, и от смешливой и живой когда-то девчонки почти ничего не осталось. Катя и сама это понимала, но ничего сделать не могла, с грустью свыкаясь с тем, что жизнь ее будет прожита неправильно, во всяком случае, совсем не так, как она мечтала. Она пыталась было сконцентрироваться на счастье, раньше она всегда умела его замечать, но теперь ни силенок, ни желания не хватало – горе проще.

Как-то к ним заехал доктор Моисеев, просто так, по дороге, закончив объезд пациентов. Дел у него больше никаких не намечалось, и он остался у ребят на обед, тем более что Камчу уважал и любил его готовку.

Дементий допечатывал что-то в кабинете, и Катя вдруг решилась поделиться с врачом своей женской проблемой, хотя и долго мучилась, прежде чем на это пойти. Наконец вызрела и даже постаралась отрепетировать свою речь, чтобы сделать ее по-научному правильной и красивой, но в результате сказала намного проще и по-бабьи:

– Олег, прости, что так в лоб, но, пока мы одни, хочу поделиться своей проблемой, – произнесла она на одном дыхании и выпалила, словно от быстроты сказанного зависел результат: – Только это по секрету! По большому-большому секрету, ладно?

Олег улыбнулся и сказал:

– Секреты – это моя специальность. Говори.

Катя снова замялась, но все равно решилась:

– Никак не могу родить, после выкидыша не получается, – и громко выдохнула, словно махнула стопку водки.

Но смутить Олега было почти невозможно, он воспринял это признание совершенно спокойно и ничем удивление не выдал.

– Я тебя очень хорошо понимаю… Сейчас понимаю, – уточнил он. – А раньше, в юности, мне совсем не хотелось иметь детей. Растишь их, воспитываешь, не спишь, не отдыхаешь, а они потом вырастут и будут обвинять тебя в слабоумии. Уж я-то всякого насмотрелся. Но как дочка родилась, я стал намного счастливее и выбросил эту дурь из головы. Очень хорошо тебя понимаю, правда, понимаю… Ты, конечно же, в Москве проверялась?

– Естественно. И самое обидное, что врачи в один голос уверяют, что все нормально. У меня нормально, у Демки нормально… А детей даже близко не намечается…

В общем, Катя рассказала, как в Москве неоднократно прошла через всех лучших врачей и теперь вот решила попытать счастья с индийскими. И назадавала, конечно, кучу вопросов.

– Ну как ты думаешь, вдруг здесь есть какие-то новые способы понять, почему я не могу родить? Или существуют какие-то современные, но пока неизвестные в СССР исследования, которые хотя бы дадут четкий ответ на все вопросы? Или, наоборот, старинные и веками проверенные рецепты зачатия? Хотя вряд ли в Индии это для кого-то вообще представляет проблему… Но тем не менее узнать ведь можно?

Олег закурил сигаретку и взглянул на стол, куда Камча метал тарелки. С кухни пахло чем-то живительно-мясным, что было редкостью, готовили-то повсеместно вегетарианское.

– Давай я сначала все разузнаю. Есть у меня несколько мыслей, с кем посоветоваться, но пока это всего лишь задумки.

– Ты, главное, меня больше к Гопалу не отправляй, а то он решит, что это задание лично для него, и тогда без драки, полиции и международного скандала не обойтись, – попыталась пошутить Катя.

– Какое задание у вас для доктора Гопала? – раздалось за спиной, и в комнату вошел Дементий.

– Мы говорим о жене доктора Гопала, она как раз гинеколог, нужно будет посоветоваться с ней по одному вопросу, – Олег так быстро среагировал на вопрос, словно заранее знал, что Дема спросит.

– Ну ладно, давайте за стол, у нас сегодня на обед индийский борщ Камчи и мои котлеты, – позвала мужчин слегка испуганная Катя.

Письмо от Кати родителям, 19 февраля 1984 года:

Медсестра Катя колет витамины Дементию

Дом их стоял на тихой, тупиковой и довольно тенистой улице перед огромным заросшим полем, где прохожих почти не было, а заходили разве что коровы. Они накапливались, бродили среди высокой и вечно жухлой травы и постоянно о чем-то переговаривались. Мычание было вечным фоном, но Катю с Дементием это нисколько не смущало. Любое движение в течение дня на улице было редкостью и каждый раз удивляло. Единственное, что было ежедневным, – возвращение с работы раджахстанок в цветастых юбках. Они были из касты неприкасаемых, эти девушки, но до того красивые, яркие и веселые, что хотелось непременно их коснуться. Зубы сверкали в темноте, монисто, серебряные браслеты на босых ногах тихо позвякивали, широкие цыганские юбки при ходьбе колыхались. Они были, скорее всего, потомками до́мов, древнего рода бродячих артистов и циркачей, поскольку все раджахстанцы так или иначе замешаны на дикой цыганской забродившей крови, как ни вмешивай в нее голубую и благородную. Большая толпа состояла почти целиком из женщин и детей, хотя работа, на которую они ходили, была совсем не женской – недалеко за поворотом шла стройка, и эти пятнадцати-двадцатилетние женщины носили на голове кирпичи, привязав ребенка за спину. И делали это с такой грацией, что казалось, несут не по двенадцать кирпичей, а по изящному серебряному кувшину. Женщины шли, звеня, смеялись, покрикивали на детей и махали, как в цыганских танцах, невозможно яркими юбками. А невыразимо чумазые и лохматые детишки пяти-шести лет, обвешанные малолетними братьями и сестрами, хохотали и бежали за ними вслед.

Машины здесь тоже редко проезжали, разве что соседские. Зато бродяги, ища уединение, заходили сюда часто, да и странствующие торговцы со своим незамысловатым товаром, уличные лекари. Катя встретила одного такого, когда, подъехав однажды к воротам, натолкнулась на старичка с сумкой через плечо и задрипанным чемоданчиком. Он стоял у их ворот и, покачивая головой, разговаривал через калитку со сторожем. Вида незатейливого – дряхлый, согнутый, весь какой-то обшарпанный и потрепанный. Чемоданчик его приходился, видимо, ровесником самому хозяину. Но, увидев въехавших во двор европейцев, он вдруг громко и хрипло закричал какую-то длинную фразу на хинди, потом постарался перевести ее на очень плохой английский. Катя прислушалась к словам индийца и не сдержалась, громко рассмеявшись.

– Ты слышал, что он орет? – спросила Катя у Дементия. – Вскрываю нарывы, вырезаю мозоли, прокалываю носы и уши и делаю другие мелкие операции! Здорово, правда? Кто ж ему, такому старенькому, дастся? – удивилась Катя. – И выглядит он, честно говоря, не слишком стерильно.

Машина остановилась наконец у двери, «хирург» подоспел как раз вовремя и, вежливо поклонившись, снова завопил прямо в ухо о нарывах, мозолях, носах и ушах.

– Спасибо, не надо, – ответил Дементий на хинди.

– О, сэр, я могу сделать любую операцию, все инструменты у меня с собой. – И он встряхнул для убедительности чемоданчиком, в котором что-то жалобно звякнуло.

– Нет-нет, у нас все в порядке, – попытался отвязаться от него Дементий.

– Но я ведь делаю еще и косметические операции, – заявил дедушка, подходя к Дементию поближе и внимательно рассматривая его лицо, ища какой-нибудь изъян. Он попытался было устроиться у входа в дом, начав раскладывать содержимое чемоданчика, но у Дементия лопнуло терпение.

– Я же сказал: нет!

– Хорошо-хорошо! Договорились, сэр, я приду завтра. Вас устроит это же время? – Старичок подхватил свои вещички, еще раз поклонился и, не дожидаясь ответа, пошел дальше. Через несколько шагов остановился и с явным расчетом на Дементия заорал на всю улицу: – Опытный врач-хирург! Делаю практически любые операции! Обновляю людей! Делаю их красивыми! Могу вырезать все, что вы считаете ненужным!

Катя с Дементием влетели в дом, еще чувствуя на себе цепкий взгляд хирурга-одиночки и ощущая даже некоторую неполноценность от довольно бестактных предложений отрезать все лишнее.

«Неужели кто-то пользуется его услугами, такого древненького и сомнительного?» – подумала Катя, подглядывая в окошко за тем, как старик, все еще продолжая шамкать какие-то слова, отходит от калитки. А с другой стороны, если до сих пор он ходит и режет направо-налево, значит, есть спрос. Хотя в идеале было бы очень даже хорошо так просто решать все свои проблемы. Раз, чикнул – и ты красавец, раз, пришил – и здоров, раз, приняла какое-то снадобье – и забеременела… Катя в мыслях постоянно возвращалась к этому своему больному вопросу. Он засел занозой и все никак не давал ей покоя. Она вспоминала, что мама рассказывала, как ее назвали старородящей, когда она приехала рожать Катю! Так и сказали: «Гражданка, вы уже старородящая!» А было-то ей тогда всего двадцать четыре… А Кате уже двадцать восемь… Из-за чего происходит такая аномалия? В чем проблема? Да еще вопрос, который задала послиха, довольно сильно всколыхнул ее и до сих пор держал в напряжении.

Муж всеми силами старался, чтобы Катя не зацикливалась на этой проблеме, увещевал, приводил примеры из чужих жизней или просто забалтывал, но Катя в ответ лишь слегка по-джокондовски улыбалась и кивала головой. Но получалась все равно не улыбка, а нечто похожее больше на гримасу. Ее беспокойный ум никак не находил отдохновения. Она много раз пыталась копаться в своих мыслях, но поняла, что голова – место сумрачное, исследованию не подлежит, и решила, что единственная возможность оставаться счастливой – это радоваться чужому счастью. Так и старалась делать, пытаясь сбросить с себя апатию и начав нагружать себя работой, много писала, переводила, ездила, стремилась каждый день увидеть что-нибудь новое.

Одна из дома не выходила, не принято было, – или с мужем, или со Стенли, или с единственной своей знакомой, Таней Моисеевой. Таня, как и Камча, тоже учила ее торговаться, и Катя теперь бросалась в бой при любом удобном случае.

Письмо от мамы в Индию, 15 июня 1984 года:

Торговцы здесь вообще были довольно навязчивыми и хватались за любую возможность всучить свой товар. Оно и понятно, народу уйма, не впаришь насильно – вообще не продашь, никому ничего не надо, а дома голодная семья ждет, как-то жить надо. Поэтому и хитрили как могли, заговаривая зубы, вечно качая головой и тут же подсовывали лежалое. А сама торговля – своего рода искусство, которое индийцы освоили на все сто. Вот и Катя хорошо освоила азы – пыталась делать незаинтересованное лицо, выходила, возвращалась, пила литрами предложенный чай и вела с продавцом долгие и скрупулезные переговоры, словно речь шла не о покупке индийской шали или какого-то сувенира, а ни больше ни меньше – о продаже души.

Так было повсюду, торговля, да и любой поход в магазин представляли собой целый жизненный ритуал, растянутый зачастую на много часов, своеобразный образ неторопливой тропической жизни, где поток этот течет свободно и спокойно. Катя поймала себя на том, что даже немного завидует такой способности индусов – казалось, никто здесь не работает, не торгует, не спешит и не волнуется, все наслаждаются и отдыхают, то есть просто живут.

И понятно было, что идти за покупками значило безоговорочно потратить целый день, и не факт, что с результатом. Особенно надолго, по опыту, всегда застревали в серьезных магазинах – импориумах, как их называли в Индии. Но иногда Катя с Дементием выбирались и туда, особенно перед отпуском или перед тем, как к ним собирались наведаться гости из Москвы. Ездить туда без Дементия было глупо, он давал очень дельные советы, сам выбирал, что больше, на его взгляд, подходило, правильно разговаривал с продавцами, и результат всегда превосходил все ожидания, такие покупки потом радовали еще очень долго.

Добираться более или менее спокойно до делийской улицы импориумов, улицы торговых центров всех индийских штатов, можно было только вечером, днем из-за жары закрывалось почти все. Предстояло ехать на закате, через вечернее марево, едкую раскаленную пыль, толпы людей, бредущих с работы или ожидающих на остановках, когда подползут вечно переполненные автобусы. Да и в такие часы все магазины были обычно пустынны.

Импориумы тесно жались друг к другу на одной из дорогих улиц, стараясь перещеголять один другого богатыми витринами и необычными входными дверьми-воротами, слишком огромными для довольно маленьких помещений, но удивляющими своей росписью, чеканкой, резьбой по дереву или литыми медными украшениями. Такая дверь должна была вести во дворец, замок или по меньшей мере в тронный зал. Но за массивной дверью одного такого импориума – Катя захотела выбрать по кашмирской шали маме и Лидке – оказался довольно скромный и уютный, отделанный мягким серым ковром магазинчик. Большая закругленная лестница с золотыми перилами вела наверх. От нафталиново-сандалового запаха хотелось чихать. Вместо «зрасьте» Катя и чихнула. Продавцы, шумно обсуждавшие что-то, мгновенно замолкли, увидев возможных покупателей, приветливо поздоровались и встали по своим местам.

– Добро пожаловать, мадам, сэр! Мы очень рады, что вы зашли к нам, – пропел улыбающийся маленький человечек, сверкая зубами. – Мадам, наверное, желает приобрести шубу из рыжей лисы? – начал он с места в карьер. – Лучший мех идет из Кашмира, мадам, конечно, это знает.

Это было еще до сари!

Прежде чем Катя успела открыть рот, Дементий уже ответил за мадам:

– Конечно, мадам это знает, но лисы, особенно рыжие, ей не очень нравятся.

Катя удивленно взглянула на мужа.

– Шубы из рыжей лисы мне очень даже идут, я уверена! Не лезь поперек батьки в пекло! – усмехнувшись, сказала она по-русски.

– Подожди, у меня тут целый сценарий! Надо его разговорить, чтобы побольше всего узнать, тогда, может, потом и материал удастся снять.

Продавец подождал из вежливости и продолжил:

– Тогда, вероятно, мадам хочет посмотреть эксклюзивный ковер из шелка? – Обращался он постоянно к мадам, сэр явно в расчет не принимался. – У нас большой выбор первоклассных шерстяных и шелковых ковров. О, это как картина великого мастера! Можно вешать на стенку и любоваться. – Человечек восхищенно зажмурился и опять улыбнулся во весь рот.

– Нет, спасибо, мы предпочитаем оригиналы великих мастеров, – нагло заявил Дементий, подмигнув жене.

– Тогда я знаю, зачем вы к нам пришли, – догадался наконец продавец. – Мадам, скорее всего, хочет приобрести великолепную кашмирскую шаль. У нас, как вы успели заметить, только оригиналы! В любом другом магазине Дели я бы не смог вам гарантировать подлинность кашмирской шали, а у нас только оригиналы. Не хотите ли посмотреть? – вежливо спросил он.

– Да, шаль я посмотреть могу, – вставила наконец Катя свое веское мадамино слово.

– Тогда прошу наверх, – успокоившись, что покупатели не выйдут без покупок, выдохнул продавец, – эти шали на втором этаже. Такие сокровища мы просто не можем держать внизу, опасно, – наврал он под конец.

Весь второй этаж занимали прилавки со стопками шалей и богато расшитой одеждой, блистающей стразами и золотом. И если внизу пахло чем-то нафталинным, на втором этаже запах был изощренный, с дымком, вечерний и слегка таинственный. С потолка свешивалась крупная мозаичная лампа, дающая приглушенный мерцающий свет, как раз подходящий под обстановку.

Индиец указал на круглые плетеные стулья, а сам, как на сцену, встал перед прилавком на круглое возвышение размером с открытый зонтик.

– Вам принести чай или воду? Может быть, кофе? – первым делом спросил он и, получив ответ, передал его помощнику, а сам тотчас продолжил: – Вы желаете что-то конкретное? Стиль, цвет, рисунок? Или хотите просто посмотреть? – поинтересовался продавец.

– Покажите, пожалуйста, что у вас есть, – попросила Катя, снова взяв инициативу на себя.

Человечек, в задумчивости постояв на возвышении несколько секунд, бросился к полкам с шалями и стал ловко доставать их оттуда стопками, художественно расстилая их по одной перед Катей с Дементием. Вскоре весь ковер перед ними был усеян шалями, и те, на которых Катин взгляд задерживался чуть дольше, продавец тотчас поднимал и примеривал, легко соскакивая с «зонтика» и вспрыгивая на него вновь с очередным уловом шалей. Он мял материал в руках, доказывая, что он практически не мнется, самозабвенно набрасывал ткани на себя и, как опытная манекенщица, кружился по «сцене», завернувшись в шаль, как в сари. А еще цокал языком, томно вздыхал, закатывал глаза, щелкал пальцами и, главное, улыбался во весь свой белозубый рот. Потом метнулся к окну, словно забыл самое важное, и зажег на подоконнике палочки с благовониями – этот запах, казалось, был вечным, повсюду встречая и провожая посетителей, создавал таинственную атмосферу восточной сказки.

– Не завораживайте меня, – сказала Катя по-русски, поскольку не знала, как перевести это на английский. Она действительно немного поплыла от этой быстрой смены шалей и обволакивающих взмахов платков. Проникновенный голос продавца и дым благовоний добавляли к этой обстановке оттенок нереальности. Встряхнув головой, она спросила первое, что пришло в голову: – А у вас только шерстяные шали? А еще какие-то есть?

Продавец перестал махать и сделал удивленное лицо:

– Мадам, вероятно, забыла, что настоящие кашмирские шали только из шерсти, – тактично заметил он, начав свою маленькую лекцию, – и то не из любой шерсти, а из особенной, которую дают горные козы.

«Вот на кого он похож на этом возвышении, – подумала Катя, – на горную козу, скорее даже козла!»

– Их всего два типа, кашмирских шалей, – продолжал козлик, – один называется «кани», когда шаль сшита из отдельных кусочков, а другой – «амликар», когда на шерстяной основе каждой кашмирской шали – пашмине, как она называется, иголкой вышивается определенный рисунок. Вот шаль «амликар». – Продавец достал белую тонкую шаль с изящным рисунком из бежевых и зеленых тонов по краю. – На самых уникальных образцах можно различить более пятидесяти оттенков!

– Разве машинкой такое вышить не получится? – спросил Дементий.

Продавец даже опешил от этой наглости и на мгновение перестал улыбаться, удивившись невежеству иностранцев. Как можно такое сказать о настоящей кашмирской шали! Но Дементий все подначивал и подначивал словоохотливого продавца, чтобы тот рассказал как можно больше.

– Хорошо, а сколько вышивают такую шаль? Несколько дней? Неделю? – начал гадать Дементий.

– Сэр, вы не совсем правы, – мягко возразил человечек. – Если шаль вышивается машиной, пусть даже в Кашмире, совсем не значит, что это кашмирская шаль. Хорошая, добротная, но не лучшая кашмирская шаль требует работы трех человек в течение целого года, причем сбор шерсти, ручная сортировка, ее чистка и обработка рисовой пастой, то есть вся черная работа, выполняется женщинами, а за ткацкий станок и вышивание садятся только мужчины, – с гордостью сказал индиец.

– Почему такая несправедливость? – возмутилась Катя. – Шали же делаются для женщин, так почему они должны выполнять самую тяжелую работу?

– Ну, мадам, так уж исстари повелось, – снисходительно улыбнулся продавец. – Кашмирские шали раньше ткались исключительно мужчинами и для мужчин, а первыми женщинами, кто стал носить кашмирские шали, были отнюдь не индианки, а римлянки при дворе Цезаря. Вы знаете Цезаря? – вдруг, спохватившись, спросил продавец.

– Да, мы знакомы, – строго ответил Дементий, а индиец кивнул от радости, что у них оказались общие знакомые.

– Кстати, эта шаль, – продавец осторожно развернул во всю ширину белую с вышивкой шаль и бережно накинул Кате на плечи, – самая лучшая из того, что есть сейчас у нас в магазине. Мадам, – закатил он глазки и трогательно сложил ручки на груди, – вы в ней похожи на махарани со старинных индийских фресок… Это преступно красиво…

Шаль действительно была роскошной. Белый, чуть в слоновую кость тон так выгодно оттенял вышивку, что казалось, лучшего сочетания цветов и подобрать было нельзя. По краю шел характерный кашмирский рисунок чуть удлиненной капельки.

– О, мадам, неужели вы сможете уйти без этой шали? – с придыханием и очень нежно спросил человечек.

– Дементий, как ты думаешь, я смогу уйти без этой шали? – в свою очередь поинтересовалась Катя. – Я думаю, когда ты будешь снимать сюжет, образец кашмирской шали тебе не помешает.

– Конечно, купим обязательно, но сначала мне во всем надо до конца разобраться, – сказал Дементий и снова обратился к продавцу: – Это действительно самая лучшая шаль или, может, у вас есть что-то подороже, более ценное?

Продавец восхищенно расплылся в улыбке, почуяв близкую наживу:

– Ну что вы, можем предложить вам удивительные образцы! Музейные! Ну если вы подождете минут тридцать-сорок! Максимум час! Может быть, налить вам теперь чего-нибудь холодненького? Отдохните здесь, расслабьтесь немного и вы точно не пожалеете! Самые ценные шали лежат у меня в банке! Вы, я вижу, настоящие ценители, я это понял сразу! Ровно через сорок минут уникальная пашмина будет лежать у ваших ног! Такая согреет вас в любую, даже в самую холодную индийскую зиму, пусть даже на улице всего ноль градусов! – Индиец угрожающе поежился, представляя себе самую жуткую погоду.

– И сколько она, интересно, стоит? – спросил Дементий.

– Это уже второй вопрос! Речь у нас идет об уникальных образцах! Шали такие, что им цены нет! Но вы всегда можете выбрать, исходя из вашего бюджета, – от четырех до пятнадцати тысяч рупий! А если вы предпочитаете что-нибудь подороже, то можно будет сделать запрос в Кашмир!

Катя с Дементием переглянулись и поняли, что тревожить ценные шали в банке, а тем более в Кашмире не имело никакого смысла. Дементий постарался убедительно объяснить, что сорок минут деловые люди ждать не могут, но вскоре обязательно вернутся в импориум, чтобы порадоваться музейным редкостям.

– Давайте мы пока возьмем вот эту, белую, – сказал Дементий и показал на ту, что понравилась жене.

– Спасибо, сааб, – продавец вдруг вспомнил о существовании мужа и ослепительно улыбнулся. – Будем неимоверно счастливы видеть вас еще! Заходите, скоро нам завезут партию чудесных шелковых ковров! Вы увлекаетесь коврами? О, они для знатоков! Шестьдесят узелков на одном квадратном дюйме! Уверен, вам понравится!

– Бежим отсюда! – шепнула Катя мужу, подхватывая аккуратно завернутую шаль. – Я больше не могу!

Письмо от Вовы Ревзина, 20 марта 1985 года:

«Дорогие Колбасевичи! Нам удалось договориться с Кремлем о поездке родителей к вам в Дели! Встречайте их! Но чуть позже! Недавно передали от вас обещанный чай, спасибо, очень вкусный! Но нас с Наташей сильно обеспокоило сообщение, что у вас в доме по стенам ползают гиббоны (или гекконы), но большой разницы в этих словах я не вижу. Есть один очень хороший русский народный рецепт – гиббоны не переносят змей! Можете завести штук десять змей и не будете знать никаких забот! Проверено на себе!

Как ваши дела? Мы здоровы, сидим и ждем весну. Недавно исполнилось 44 года со дня смерти Булгакова, и мы с Наташей почему-то решили отправиться на Новодевичье, где не были лет 20, любимый Булгаков просто послужил причиной. Ходили, изучали, вспоминали и смотрели на все с большим интересом.

Дорогие Колбасевичи, мы безумно рады, что Алла и Роберт уже едут наконец к вам в Индию. Уже даже известна дата и это совсем скоро! Что вам с родителями прислать? Докторской колбасы? Черного хлеба? Конфеток “Мишка на севере” или “Белочку”? Или пусть это будет сюрпризом? А вы терпите пока, сидите в неведении! Ну а мы пока регулярно смотрим Дему по телику и читаем ваши письма. Так что всему свое время, ждите!

Катевич, вышла твоя очень хорошая статья! Это правда очень хорошо, главное, что я это все словно увидел! А как интересно про коров! Даже позавидовал им немножко, что за ними все так ухаживают и они в таком почете! А что делают, когда корова помирает? И что они там едят? Вряд ли побираются по помойкам.

У нас все по-старому, только скучно стало дома. Вот твоя мамаша и отправила нас с Наташкой в Театр Вахтангова на новую пьесу Чингиза Айтматова. Видели там весь бомонд. Но бомонд бомондом, а пьеса – говно.

У нас стоит прекрасная зима с хорошим снегом, которого не было уже много лет. Тем более его совсем не убирают, кроме тех улиц, по которым ездит начальство. Как вы помните, по улице Горького начальство ездит, а по нашим скромным Патриаршим переулкам – нет, со всеми вытекающими последствиями.

Я собираюсь в город Ленинград. В сто пятьдесят первый раз. Увижу Медного всадника, Исаакий и, главное, “Аврору”.

Приехала Лидка из путешествия с Кобзоном в Жмеринку и Крыжополь. Девушка стала красоты невероятной, довольна, весела и вообще прекрасна.

Мы с Наташкой пьем чай, вспоминаем вас, представляя, как вы там лежите под чайным деревом.

Целуем и любим,

Наташа и Вова».

Алена с Робертом и правда пользовались любой возможностью, чтобы навестить детей в далекой южной стране или подослать к ним друзей. Хотя приезжали не только друзья, но и люди совершенно незнакомые, но это уже было абсолютно неважно. Главное – из Москвы, от родителей! Если была хоть какая-нибудь оказия в Индию – Лидка тотчас собирала посылку, Алена садилась за руль, а водить она любила, и ехала по незнакомому адресу, чтобы вручить сверточек для детей:

– Давайте я вам покажу, что там, чтобы не было проблем на таможне. Вот, килограмм конфет «Батончик», буханка бородинского, сыр, я его хорошенько завернула, чтоб не вонял, банка ветчины. Вам несложно пока все это в холодильник положить? Вот, а письма отдельно. Письма – самое главное! – давала ЦУ Алена.

За эти три года корреспондентского житья Кати и Демы в Дели кто только не наезжал! Толпы народа, в основном писательско-музыкального, а среди них особняком две прекрасные творческие пары – поэт и художник, Белла и Борис, поэт и композитор, Николай и Александра. Конечно же, с письмами, посылками и гостинцами от родных, все, как полагается, причем прилетали они неоднократно.

Часто залетал и известный врач Леонид Ларошель, большой друг семьи Крещенских. Катя с Демой, нацепив нагрудные знаки «ПРЕССА», всегда подходили его встречать прямо к самолету. Он, как Дед Мороз, появлялся с подарками и чемоданами, набитыми колбасами, хлебом, банками с домашним вареньем, коробками с шоколадным ассорти, сыром, газетами, журналами, книгами, письмами из дома. А прилетев как-то прямо под Новый год, по-настоящему оправдал свое звание Деда Мороза – притащил в Дели невиданное здесь дерево – маленькую (ну как маленькую – не настольную, а напольную, метровую), настоящую, вкусно пахнущую детством елочку! Как его пропустили через все границы и таможни – одному Богу известно, но ведь было же! А елочка стойко вытерпела в индийской жаре аж три месяца, до самого Восьмого марта, как в анекдоте. А потом была торжественно сожжена, как, собственно, и положено в Индии.

Та самая елочка от доктора Ларошеля

В общем, народная тропа по адресу: Индия, Дели, Васант Вихар, третий дом слева, со скрипучими воротами – не зарастала. И чаще всех приезжали, конечно же, родители. И одни, и с кем-нибудь еще. Однажды даже с поэтом Расулом Газматовым на какое-то индийско-советское писательское совещание. Расул был соседом Крещенских, когда они жили еще на Калининском проспекте – Крещенские в высотном доме, где внизу находилось кафе «Ивушка», а Расул – в доме с аптекой. Окна в окна. Когда Катины родители вечерами приходили домой и включали свет, тут же раздавался звонок по телефону – увидев зажженный в квартире свет, звонил Газматов и сразу приглашал к себе в гости или являлся сам. Его шикарное чувство юмора было известно далеко за пределами не только Калининского проспекта, но и всей Москвы в целом. У него была жена Патимат, и он называл себя доктором патиматических наук. Однажды с заседания Президиума Верховного Совета прислал ей срочную телеграмму: «Сижу в Президиуме, а счастья нет!» И когда Катя узнала, что родители прилетают вместе с ним, то очень обрадовалась. Любила его.

Дни их были расписаны заранее: встречи с поэтами, чтение стихов в небольших комнатах, где немногочисленные заинтересованные русской поэзией индийцы сидели на полу и мерно кивали, погружаясь в стихи на неизвестном языке. Чтение одного стихотворения занимало слишком много времени – сначала Роберт читал его целиком без перевода и индийцы, слушая незнакомую речь, раскачивались в такт рифмам, как кобры перед дудкой заклинателя. Потом вступал переводчик. Стихи на хинди звучали странно и диковато, совершенно без рифмы и довольно прозаично. После каждого переведенного предложения раздавалось дружное «о-о-о-о-о-о-о» – слушатели начинали обсуждать услышанное, удивлялись невиданным сравнениям и непонятной заморской философии. После следующего ставшего понятным им предложения снова «о-о-о-о-о-о-о-о-о-о», качали головами и цокали языками, переваривая услышанное. Потом наступала очередь Расула – и снова долгое, как эхо, «о-о-о-о-о-о-о-о-о-о». После трех таких окающих выступлений в Дели и устав от нудного разбора и перевода стихов на совершенно чуждый язык Роберт с Расулом были приглашены поехать выступить перед студентами в Джайпур. Особого удовольствия от таких выступлений они не получали, но о сказочной красоты «розовом» городе были наслышаны и с радостью согласились.

Катя, конечно же, отправилась с родителями, оставив мужа работать. Она, как кутенок, никуда не отпускала здесь их одних, все тыкалась то папе в плечо, то маме в шею и довольно улыбалась. Какое тут отпускать, только за ручку подержаться. Дема этого совсем не понимал, отношения с родителями у него были строже и холоднее, про подержаться за ручку и речи быть не могло. Хорошо хоть письма от них иногда приходили, и на том спасибо. Отец, Владислав, писал редко, но объемно, все время на что-то сетуя и стараясь научить жизни издалека, мама тоже особо не заморачивалась, поздравляла в основном с государственными праздниками и задавала риторические вопросы.

Развелись они, когда Катя с Демой учились в институте, почти сразу после того, как дети справили свадьбу. Отец оброс любовницами, мать – работой. В какой-то момент все это надоело, и решили они по-хорошему расстаться. Мать осталась с квартирой, отец переехал к самой любимой любовнице. Так и было им всегда не до сына – ни до, ни после развода, всегда дела, дела, дела… Всю родительскую любовь возмещали Дементию после свадьбы только Роберт с Аленой и особенно Лидка. Как-то сразу тепло и с душой приняла его, семнадцатилетнего птенца, удивленного и удивляющего. Он все присматривался поначалу к этим Крещенским отношениям, любящим взглядам, милым записочкам, постоянным звонкам – ну как ты? когда домой? бульончик готов! – и не мог поначалу понять – зачем? Потом понял – это была любовь, тихая, спокойная, не навынос, не напоказ, высокие семейные чувства, не требующие объяснений. Постепенно встроился, привык, расслабился, перестал удивляться. А привыкать надо было: в родной семье все выглядело иначе – сухие, официальные отношения, даже не отношения, а обязанности, как в семейном кодексе. И откуда тут было взяться родственному чувству?

Спустя столько лет совместной жизни Дементий лишних вопросов уже не задавал и сам порой удивлялся, если Катя вдруг не позвонила домой или не написала внеочередное письмо. А когда родители прилетали, то растворялся в этом тепле и счастье. И конечно же, радовался, глядя на жену.

В Джайпур отправились двумя машинами вшестером: Крещенские – в одной, а в другой – горбатеньком «Амбассадоре» – Расул с женой и переводчицей. Крещенские расселись по местам, и, когда водитель с редким индийским именем Атом, прежде чем тронуться, стал постукивать ладонью по рулю, Катя увидела, что у него шесть пальцев на одной руке – маленький недоразвитый пальчик беспомощно подрагивал над безымянным. Было очевидно, что водитель своим шестым пальцем сильно гордится. Как только все загрузились, он, как в театре, повернулся и торжественно заявил, что ехать с ним – это большая удача, ведь такое невероятное отличие – он теперь уже официально представил свой пальчик – дал ему сам Будда – не отнял палец, а добавил, – и помахал безжизненным обрубочком, который, казалось, держался на одной только коже. Это своего рода метка, похвастался он и добавил, что в нем присутствует нечто сверхъестественное, а ежедневное общение с потусторонними силами занимает много времени. Сегодня все в порядке, с гордостью сообщил Атом, утром он провел ритуал, и можно ехать совершенно спокойно, дорога открыта.

Казалось, так и было. Машины двигались уже больше часа по совершенно унылой и безлюдной выжженной земле, хоть на дороге транспорта было много, в основном перегруженные и расфуфыренные грузовики, все в ленточках, блестках и фонариках, как елочные игрушки. Они шли неторопливо, словно нехотя, приходилось их обгонять и снова упираться в зад какому-нибудь разукрашенному неповоротливому гиганту.

Проехали так около часа, потом свернули на дорогу поуже и попроще, рычащие грузовики остались далеко позади, и теперь пустынно было везде – и на дороге, и вокруг. Солнце начало хорошенько подтапливать, и даже машинный кондиционер не спасал. Роберт сидел на переднем сиденье, а Катя с мамой прикорнули на заднем. Вдруг передняя машина, расуловская, резко затормозила, и на лобовое стекло машины Крещенских полетело что-то тяжелое и твердое, вдребезги его разбив. Р-р-раз – и на руках у шестипалого Атома оказался старик, упавший будто с неба. Визг тормозов, крик, скрежет железа, звон разбитого стекла – и обе машины лежат в разных кюветах, а все пассажиры усыпаны острыми осколками.

Как потом оказалось, появившись непонятно откуда, словно выскочив из преисподней, этот злополучный старик побежал через дорогу перед первой, расуловской, машиной, и та, поддев его, будто бык тореадора, перебросила прямо на лобовое стекло идущего следом авто. Крещенские, хорошенько встряхнувшись и переполошившись, стали оглядываться, нет ли у кого ранений и травм, но тут же успокоились, увидев, что все, слава богу, целы.

Сказать, что шестипалый остолбенел от шока, – не сказать ничего. Да и все были в ужасе – в машине, в стекольной крошке, на руках у водителя, лежал окровавленный старик, не подающий признаков жизни. После долгого причитания и общения, видимо, с потусторонними силами Атом выволок его наружу и положил на землю у дороги. Все потихоньку стали выползать из машин. Подходить к лежащему телу было, конечно, боязно, но Катя почему-то решилась, хотя мысль, что дядя умер, сильно ее пугала. Вспомнив свои детские врачебные мечты и школьные навыки по оказанию первой медицинской помощи, она боком-боком, как крабик, подошла к раненому. Он вполне себе дышал, и казалось, что просто спит. Это вселило в начинающего доктора уверенность, и Катя принялась вынимать из него осколки стекла, которые играли и переливались на солнце, придавая старичку очень праздничный и гламурный вид. Раны заливала водкой, которую родители всегда брали с собой для подарков. Старик постанывал. Углубившись в свое медсестринское дело, Катя не заметила, как вокруг нее выросла толпа зевак. Откуда? Подземные жители, вылезшие наружу? Или надземные, спустившиеся с небес? Ведь пейзаж был абсолютно безжизненно-лунным, и никаких жилых построек даже близко не наблюдалось. Люди молча стояли и смотрели. То на старика, то на европейских пришельцев. Но когда Атом, размахивая своей шестипалой рукой, начал им что-то объяснять, те с поклоном и довольно почтительно отошли подальше и хором закивали, сложив перед собой ладони в знак почтения.

– Можем ехать, я все уладил, мой шестой палец снова меня не подвел, – сообщил Атом.

Старик же громко закряхтел, открыл глаза и стал вертеть головой, пытаясь понять, почему он лежит на дороге, от него пахнет спиртом, а рядом молоденькая иностранка, вытаскивающая стекло из его ноги.

Ясно, что ни в какой Джайпур уже не поехали, а развернулись домой. Обратная дорога была тяжелая. Повезло еще, что обе машины завелись и остались на ходу, лишившись только лобовых стекол, фары и двух боковых зеркал. Да, их внешний вид совсем теперь не внушал доверия, но ехали, хоть и на том спасибо, – колеса и мотор были на месте. Путники, как бедуины, замотали лица платками, чтобы в рот не попала пыль или какие-нибудь несъедобные насекомые, и надели очки, чтобы кое-как защитить глаза, – ветер бил в лицо, наполняя машину мошками, которые размазывались на лету об очки. Да и жара шпарила вовсю. Оказалось, что сильный жаркий ветер иссушал очень быстро, дышать было нечем, снова и снова хотелось пить. А когда выехали на большую дорогу, стало еще хуже – к жаркому, изнуряющему ветру добавилась мощная вонь от старых грузовиков, которую надо было терпеть еще больше часа.

Поездка в Джайпур «удалась».

Как только въехали в Дели, грязные и голодные, стали искать, где останавливаются на перекус дальнобойщики, уж они-то места знают. Увидели такую точку с парочкой сказочно разукрашенных отдыхающих грузовиков и с нервной голодухи остановились прямо за ними, у маленькой уличной едальни при дороге. Сухощавый повар, старый и темнокожий, готовил прямо при заказчиках. Путники из разбитых машин медленно вышли, сняли грязные платки, но лица уже впитали в себя пыль и приобрели землистый цвет, а воду всю давно уже выпили, и помыться было нечем. Пытались кое-как отряхнуться, но добились лишь того, что песок еще сильней заскрипел на зубах.

Сесть было негде, не предусмотрено, вот все и встали в круг у раскаленного глиняного тандыра, похожего на гигантское осиное гнездо. Дырявый навес только делал вид, что слегка защищает от солнца, жарко было неимоверно, а тут еще и печь, раскаленная добела. Сил отойти уже ни у кого не нашлось. Торговец оглядел пришедших, шепнул что-то мальчугану, совсем еще малышу, и отогнал настойчивого пса, который яростно нюхал воздух. Потом взял какой-то прихват и вынул только что приготовленных оранжево-черных цыпляток, разложив их на больших металлических подносах вместе с пиалочками всевозможных соусов, огуречной райтой и чатни. В этой же печи подходили лепешки, прилепленные к внутренним стенкам. Близко к ней подойти было невозможно, она пыхтела своими четырьмястами градусами, а если добавить и уличные сорок пять, то для людей это был явный перебор, хотя, казалось, повар был привычным работать в горячем цеху. Из избушки вышел парнишка, пыхтя и таща за собой несколько складных стульчиков, стареньких и расшатанных, чтобы путники отдохнули с дороги. Как только все устроились, каждому принесли по корявому подносу с цыпленком, и это, пожалуй, был самый запомнившийся момент путешествия. Невозможно уставшие, обезвоженные, иссушенные и обессиленные, они сидели и смотрели на проезжающие мимо машины, тощих коров, облепленных мухами, и детей, играющих в пыли. И ели самые вкусные в мире тандури. Ели молча, переживая и запивая неудачную поездку взятой с собой подарочной водкой. Вернее, ее остатками. Но были в этот момент абсолютно счастливыми.

Индия всегда оставалась излюбленным маршрутом для советских людей, ехали сюда с радостью. «Хинди руси бхай бхай» – все знали этот лозунг даже без перевода (а на хинди это означало «Индийцы и русские – братья!»). Так уж исторически сложилось, любили индийцы и страну, и коммунизм, и советский народ. Катя поначалу очень удивлялась, заприметив где-то на улице красные флаги с серпом и молотом или вдруг портрет дедушки Ленина в овощных рядах на рынке. Простые индийцы почитали Ильича и относились к нему как к русскому Будде, призывающему любить всех бедняков, независимо от их национальности.

Индийский народ считался официально дружественным, и Советский Союз, как старший брат, зачастую готов был рисковать многим ради благополучия младшего. Ленинские идеи, что все люди братья, что надо добиваться справедливости и что можно даже построить подобное сюрреалистическое общество, на справедливости и основанное, глубоко запали в индийские умы. Вот и пошли разговоры, что Ленин, мол, тоже махатма, что значит великая душа, учитель и гуру. Индийцы в этом были уверены и всячески демонстрировали свою ответную любовь обилием советско-индийских конференций, совещаний, форумов и съездов, куда и приглашались выдающиеся деятели нашей большой советской страны. Да и Катины родители делали набеги на Дели чаще, чем за все предыдущие годы их разъездов по белому свету. Даже залетали из соседних стран, если представлялась такая возможность. Конференция молодых писателей Азии и Африки – они летят, большой индийский национальный праздник, где обязательно должна присутствовать советская делегация, – родители в ее составе, Съезд индийских писателей из трех человек – они едут, короче, все, что было связано с Индией в эти три года – с 1983-го по 1986-й, – пропущено не было.

Какое ж это было счастье – родители в Дели! Мы в гостях у посольского врача

Индийская программа пребывания всегда была насыщенной, не просто же дома в обнимку сидеть! За это время удалось обсмотреть почти все делийские достопримечательности, а уж в магазинах меток наоставляли – дай боже. В один из таких приездов получилось даже в соседнюю страну слетать! В Непал!

Встречи эти и для детей, и для родителей всегда были огромным счастьем. Какой шум и крик стоял в аэропорту, когда они запримечивали друг друга, а уж Роберта увидеть было проще простого – богатырь под два метра ростом всегда возвышался над всеми остальными. Орали, словно встреча оказалась непредвиденной, словно все они не виделись целую вечность, давным-давно друг друга потеряв из виду, а тут – надо же! – совершенно случайно столкнулись где-то посреди земного шара! И дома, стоило только Роберту открыть чемоданы и начать выкладывать гостинцы и продукты, Катя тут же вспоминала детство, словно оно в этих чемоданах и пряталось. Она мысленно возвращалась в те же обстоятельства, но на много-много лет назад, когда папа возвращался из дальних стран и начинал раздавать домашним подарки из шуршащих пакетов. Она до сих пор помнила тот неповторимо насыщенный и заполняющий все вокруг запах чемоданов, которые побывали за границей, – он для нее, для маленькой, казался волшебным – густой аромат, впитавший в себя за дорогу все что можно: немного родных маминых духов, легкого гостиничного мыла, самолетной керосиновой отдушки, волшебной мятной жвачки, капли горького кофе на рубашке, привычного дыма сигарет… А сейчас было все наоборот и воспринималось даже более остро – запах дома, как джинн из волшебной лампы, вырывался из чемоданов, стоило только щелкнуть замками!

По улицам Катманду. или Катмандеевки, как мы ее называли

Но долго в этом детском трансе пребывать было нельзя и длить это блаженное состояние тоже – необходимо было как можно скорее заполнить холодильник московскими продуктами, которые, несомненно, очень сильно страдали за время долгого перелета. Камча уже так не фыркал при виде банки селедки или сыра, а послушно и даже бережно выкладывал их на холод. Заботливо разложив все по местам, он торжественно звал наконец всех к столу.

Роберт очень любил экзотическую кухню, но постоянно напоминающая о себе приоткрытая язва этой любви не способствовала. Катя все-таки научила Камчу готовить легко и неостро, избегать обилия приправ и специй. Ведь, когда повар только пришел, приготовление любого блюда начиналось одинаково – сковородка щедро заливалась маслом, которое раскаливалось до невозможности и щедро, слишком щедро засыпалось специями, и не двумя-тремя видами, а целым собранием сочинений специй, и именно по его настроению, а не по рецепту: тут тебе и гвоздика, и кардамон, и фенхель, и имбирь с чесноком, и чего только нет. Эту красивую, пахучую, шкворчащую и очень высокохудожественную часть готовки Катя постаралась сократить до минимума, почти пропустить, пусть и с сохранением индийского акцента, и все равно даже одна сотая, оставшаяся от порции приправ, делала блюдо слишком запоминающимся для слабого желудка.

Радостно-удивленная семья на фоне Кутуб-минара

Так и хочется написать: однажды, обходя окрестности Онежского озера, отец Онуфрий обнаружил …. Но нет, это окрестности города Дели!

Чтобы акцент не затмил само блюдо, Катя все-таки присматривала за Камчой, особенно когда приезжали родители, потому что знала, что тот мог легко увлечься. Приготовление еды для него было важным ритуалом, а не просто механической нарезкой, жаркой, варкой и так далее. Создавалось ощущение, что он постоянно с кем-то разговаривает, шепча и бормоча что-то во время готовки, мысленно общаясь, наверное, то ли с богами и божками, то ли с какими-то своими предками или просто где-то витая. В общем, молча он не готовил, отключался от реальности и вполне мог забыться, зная и свято веря в то, что простая еда влияет не только на тело, но и на душу. Несколько раз такие отключки и вправду случались, и тогда Катя брала готовку в свои руки, а понурый и расстроенный Камча был на подхвате.

Прогулки по Дели

Катя старалась как могла, возила своих любимых по Дели, чувствовала себя почти местной, знающей, расслабленной, вроде даже как коренной. Кивала торговцам на рынке, здоровалась с соседями, отгоняла на хинди местных ребятишек, норовивших вырвать сумки, чтобы помочь донести до машины. Куда только не ездили – везде было красочно, пахуче, ярко, неповторимо! Радовала родителей и сама радовалась – одна она никогда бы до такой степени не узнала город, в котором столько уже жила.

Первым делом в первый приезд поехали к Кутуб-минару, к важному индийскому минарету, который давным-давно поставили рядом с необычной железной колонной, воткнутой, как гвоздь, в землю под прямым углом. Вокруг нее, говорили, было сильное исцеляющее энергетическое поле и всегда толпилась длинная говорливая очередь из страждущих. Каждый подходил и вставал к ней спиной, обхватывая и соединяя руки сзади так, чтобы позвоночник соприкоснулся с волшебной железякой, тогда – и здоровье, и счастье, и вообще… Катя решила, что именно с этого и надо начать углубленное знакомство с Дели, – привезла родителей, пригвоздила к колонне, чтобы хорошенько напитались энергией и обрели здоровье.

Вот так каждый день они куда-нибудь да и отправлялись, чего только не видели, кого только не встречали. Однажды посреди улицы, недалеко от Красного Форта, увидели сеанс левитации. Так все трое рот и открыли. Обычный, ничем не примечательный полуголый старичок в хламиде, каких в Индии уйма, сидел себе в позе лотоса, мерно покачиваясь и бормоча мантры. Потом из этой позы лег, откинувшись прямо на землю, в пыль, завалился, можно сказать. Закрыли его помощники потрепанной простынкой, и все – он так и замер на земле под довольно заунывную музыку.

Подготовка к лечению у стальной колонны

Вроде как сосредоточивался и собирался с силами или с мыслями, сразу и не поймешь. И вдруг медленно так, словно нехотя, стал подниматься над землей, все еще накрытый простыней по самую шею. Что там под ней происходило – непонятно, но никаких веревок видно не было, хотя отчетливо разглядеть детали не представлялось возможным, сеанс проходил не прямо перед глазами, а на некотором расстоянии, как если бы вы сидели ряду в пятом цирка, а в середине арены работал факир. В общем, повисел он, слегка покачиваясь, минуту-две в воздухе и тихонечко, как падающий с дерева листок, приземлился, даже совсем не подняв пыль. А как дотронулся до земли, стал сильно пыхтеть и отдуваться, показывая всем своим видом, что нелегкое это дело – стать на несколько минут невесомым. На вопросы не отвечал, потому что английского, урду и хинди не знал, да и подниматься в воздух, как объяснил сопровождающий, мог отнюдь не каждый день, а только раз в неделю, когда у него было хорошее летательное настроение.

Пообсуждали немного старичка и возможность самого физического явления левитации и решили все-таки сходить и в Красный Форт. Катя его не любила, слишком уж территория была заезженной и загаженной. Автобусы, мусор, гарь, несметная разноголосая толпа, торговцы со свистульками и дешевыми сувенирами, мальчишки-попрошайки, прокаженные, перемотанные бинтами, – все это совершенно не привлекало, а сразу отвращало от любого памятного места, где обычно разгружались туристы. Хотя сам Форт и слыл предметом гордости – а как же, исторический символ независимой Индии и всякое такое пафосно-торжественное. Но главное зрелище, ради которого все туда стремились, – никакая не независимость, а самая известная в Индии ювелирная улица. Народ ехал вроде как приобщиться к истории, а на самом деле каждый только и думал, как бы побыстрей сфотографироваться у толстых красных стен и бежать, как сороки, к ювелирам за блестящими подарочками.

Это и вправду считалось совсем гиблым местом. Особенно для женщин. Улица была вся из себя, блестела витринами и подсвечивалась на все лады, выставляя сокровища напоказ. Но на уличных лотках лежала только дешевка, на тот случай, если кто из прохожих вдруг походя решит что-то прихватить с собой, не заплатив. А так поди знай – настоящие здесь сокровища Алладина или нет. Главное правило торговли, как и везде, – необходимо было торговаться, Катя это ремесло почти уже освоила, ей даже начинало нравиться. Торгуясь и почти свободно общаясь с продавцами, она становилась как бы частью местной системы, торговаться было необходимо, иначе ее принимали за чужака-туриста, а это уже совсем другая песня и деньги. Узнать цену и сразу купить – настоящий моветон, ни одна местная душа не поймет, и дело для продавца не в нескольких рупиях прибыли, а в общении, обмене улыбками, создании настроения. Катя шла по рядам медленно и сосредоточенно, как на охоте, старалась не отвлекаться, внимательно рассматривая красоту, впитывая в себя сказочные запахи и мелодичные звуки. Мама пыталась не отставать. Продавцы, как и их товары, обычно так же выставляли себя на всеобщее обозрение – у входа на резных деревянных стульчиках, миниатюрных, почти детских, они сидели и пили чай с молоком, глядя на мир. Около них стояло по крохотному прилавочку с дешевыми бусами, гипсовыми таджмахальчиками, сувенирами и всякой другой глупой мелочью. Да повсюду еще курился дым от благовонных палочек, очень индийский аромат, очень атмосферный, создающий повсюду загадочно-задымленную, почти волшебную обстановку. Улочки здесь были узкие, затемненные растянутыми поверху разноцветными полотнищами, народу много, но не местных – пришлых. В такой дурманной дымке звуки и цвета уходили на второй план и как бы не очень считывались, зато запахи становились куда более насыщенными, щекотали ноздри и будоражили мозг.

Карманный Тадж-Махальчик

– Мам, давай заглянем в этот, мы сюда уже раньше заходили, – Катя показала на вывеску, где большими русскими буквами было написано: «Магазин номер один для советских покупателей. Добро пожаловать!» Внутри царил полумрак, подсвечен был только застекленный стол. На витрине за стеклом, как музейные экспонаты, покоились огромные слоновьи бивни с детально вырезанными ратными подвигами и бытовыми сценами из жизни раджей – вот он с женой, вот с саблей, вот он с манускриптом, вот все тот же он в позе лотоса. Стоили такие бивни не просто дорого, а недопустимо дорого и вылеживали так годами или даже десятилетиями для украшения лавки, желтея и пылясь, но отнюдь не становясь дешевле. Сначала взгляд упал на них, потом на старого продавца в белом дхоти, который, так и не двинувшись, полулежал на полу на цветастой подстилке. Рядом с ним на прилавке у стены – место самое почетное, предназначенное скорее для Будды или хотя бы Ганеша, покровителя торговли, – красовалась фотография космонавта Берегового, а ниже стоял русский одеколон от комаров «Гвоздика». Пахло едко и приторно, по-нашему.

– Здравствуйте, мистер Рай, – сказала Катя, слегка подавившись одеколонным запахом, и торговец с улыбкой, хоть и молча, указал посетителям на мягкую лавку. В жару он берег силы и разговаривать попусту старался как можно меньше, но показаться гостеприимным было необходимо.

– Что желаете? – как-то безрадостно спросил он.

– Посмотреть на красоту, – на всякий случай предупредила Катя.

Продавец кивнул, достал из-под прилавка большие плоские футляры, открыл их и сначала сам внимательно вперился взглядом в ряды украшений, стараясь зрительно запомнить их количество и место. Чтобы потом, видимо, сравнить, не украли ли чего.

– Вот такого у вас в стране точно нет. – Он взял в руки необычное кольцо с красивым черным камнем с живым лучиком посередине и передал его Кате. – Здесь он называется «блэк стар» – «черная звезда». Это мощный магический камень, делает человека более рассудительным и мудрым, особенно это относится к женщинам.

Катя придвинула большой плоский футляр с длинными рядами удивительных колец, и они с мамой стали рассматривать это богатство. Тут колечек было около сотни, если не больше, разных – больших и миниатюрных, блестящих и матовых, в основном с камнями, чаще с прозрачными, но незнакомыми, реже с грубыми, похожими на отполированные булыжники, но безумно привлекательными. Украшения, несомненно, имели магию и действовали на женщин волшебным образом, но страсть к ним не была прихотью или блажью, они подчеркивали красоту, а зачастую превращались в амулеты и талисманы. Так с этими амулетами передавалась по наследству и любовь к украшениям.

В семье Крещенских дорогих украшений попервоначалу совсем не было – откуда? Единственное, что имелось, – пара драгоценных колечек, подаренных щедрой и странноватой соседкой Мартой еще во времена двора на Поварской. Одно так вообще царское, платиновое, с бриллиантиками, в виде тюльпанчика, красоты неземной, и подаренное Мартой на свадьбу Аллочки с Робертом. Был в нее в свое время, еще на заре двадцатого века, влюблен царский отпрыск, который и заваливал ее нешуточными подарками. Они-то ее и держали в течение жизни на плаву. Ну вот, а кроме Мартиных подарков, особо и не было тогда у Крещенских ничего, все пустое, дешевое, бусики, грошовые сережки из перламутра в виде цветочков, янтарики, бирюзинки, ничего существенного. Существенное появилось много позже, когда сборники стихов Роберта стали издаваться миллионными тиражами, а гонорар с них куда потратить, какой такой подарок сделать любимой жене? Вот и покупал что-то красивое по своему разумению, чтобы сделать радость своей любимой.

Молчание над кольцами затянулось, продавец начал ерзать на своем лежаке в надежде понять, нравится что-то из них женщинам или стоит вынуть еще один футляр. Он вставил кольцо с «черной звездой» в единственную пустую ячейку, и Катя сразу взяла его в руки.

Камень был прекрасно отполирован, и в нем действительно, как живое существо, бегала и переливалась яркая четырехугольная белая звездочка, которая существовала сама по себе, загораясь на солнце и совсем умирая без света.

– Может, хотите выпить чаю или чего-нибудь холодного? – вежливо спросил Рай.

– Мам, чайку?

– Чайку? А от жары не умрем? Давай лучше чего-нибудь холодненького.

Рай ждал, любовно поглаживая ряды колечек, словно заряжался их энергией.

– Просто водички, только в бутылке, пожалуйста, – попросила Катя.

– Конечно, я русским даю только в бутылке, открываю прямо при них, – закачал головой старичок, – я все знаю, конечно.

– Козочка, мне нравится это колечко, – мама показала на «черную звезду», – оно какое-то необыкновенное. Давай я куплю тебе? Я бы только оправу сделала потоньше, как думаешь, такое здесь возможно? – улыбнулась мама.

Катя заговорила с продавцом, но тот ответил довольно прямо:

– Хорошее улучшать – только портить, не советую.

– Ну давай тогда его Лидке купим, такая оправа ей больше подойдет, хотя камень действительно необычный! – заулыбалась Катя. – Пусть она в нем в Москве щеголяет перед подругами, Принцем и этим, как его, новым опереточным знакомым…

– Сытником! – улыбнувшись, уточнила мама.

– Вот, да! И пусть это колечко сделает ее более рассудительной, ей как раз надо! Только давай я сначала поторгуюсь, я уже научилась!

Старик слушал-слушал Катины доводы, что, мол, камень полудрагоценный, а не бриллиант какой – почему такая цена, что и размер небольшой, а так, с ноготь, что и они не туристы какие, а постоянные покупатели, но тот на уступки идти не очень-то хотел, все возвращаясь к изначальной цене. Потом все-таки согласился, сбросил немного и даже подарил сувенир – крупный розовый агат.

– До встречи, – сказал он на прощание. – Все женщины ко мне возвращаются, – ухмыльнулся он и опять завалился на свои продавленные подушки.

Роберта походы по магазинам интересовали мало, а точнее, не интересовали вовсе. Катя приготовила для него более важное дело, да и сама решила в нем поучаствовать. Папа ее часто болел, не простудами, нет, в этом смысле он был вполне закаленным товарищем. Его вечно мучила язва двенадцатиперстной. То ли детдомовское меню, а вернее, его отсутствие заложило основы желудочным хворям, то ли беспорядочный и голодный студенческий быт, то ли пристрастие к курению – пара пачек сигарет в день, шутка ли! – то ли вообще гены, такое тоже случалось, а скорее всего, все вместе превратило здорового во всех отношениях спортсмена-сибиряка в зависящего от диеты болезненного хроника. Вечные кашки и пюре, больницы во время обострения, спецсанатории и минеральные воды, поиски революционных лекарств и дедовские методы лечения язвы преследовали Роберта последние десять – пятнадцать лет. Ничего смертельного в этом, конечно же, не было, но сезонными временами, весной и осенью, как по расписанию, язва давала о себе знать, начинала ныть и болеть, особенно ночами, что нормальной жизни и тем более работе очень мешало, чего уж там… Алена искала все возможные средства, чтобы помочь мужу вылечиться или хотя бы притушить язву хоть на пару лет. Читала, узнавала, советовалась с профессорами, просила заграничных друзей помочь чем угодно – врачами или информацией, но подлая язва, испробовав на себе новое средство, совершенно не думала уходить насовсем. Так, чуть отступала, давала вздохнуть, расслабляла обрадовавшегося пациента и тотчас сбивала с ног с новой силой!

– Курево, Робочка, курево не дает тебе воспрянуть, тут и врачом не надо быть, – качала головой Алена, но и сама не могла отказаться от вредной привычки, дымила как паровоз.

– Кто бы говорил, – отвечал Роберт, глядя, как Алена зажигает очередную сигарету. Закурили оба они еще в детстве, детство у них было такое, военное, один засмолил в детском доме – там все курили, другая в своем дворе – там тоже курили все, это считалось признаком взрослости. Сигарета в те далекие времена стала атрибутом времени, кочегарили везде – дома, в школе, на работе, в транспорте. В институте курили за компанию и с голодухи, курнешь – вроде и есть не так хочется, студенты народ нищий. И пошло-поехало… Потом вошло в привычку, стало ежеминутным ритуалом. Куревом пропахла вся страна. Роберт с Аленой очень тому способствовали.

Задолго до родительского приезда Катя решила разузнать, кто бы из местных врачей мог помочь в усмирении отцовской язвы – московские уже вовсю пытались, но получалось с грехом пополам. Рассказала про проблему всем, кому только могла, – и доктору Моисееву, и знакомым индийским журналистам, и незнакомым, и Камче (он же тоже где-то должен был лечиться), и даже водителю Стенли. К доктору Гопалу только не обратилась по известным причинам.

Наконец нашлось двое – частный гастроэнтеролог, который специализировался на лечении язвы именно двенадцатиперстной, и одна потомственная знахарка-тибетка. Вот и решили торжественную часть индийского путешествия начать с визита к ним, заняться, так сказать, здоровьем.

Катя успела здесь уже устать от врачей и даже побаивалась их, довольно часто вспоминая своеобразную «консультацию» у доктора Гопала, который с тех пор затих, но не пропал. Его как сотрудничавшего ранее с посольством доктора всегда приглашали на советские праздничные приемы, и он, вращая активным глазом, яростно раскланивался с Катей, пытаясь завести с ней разговор. А для Кати все эти официальные встречи были своего рода игрой или даже вызовом – как бы не встретиться с доктором Гопалом, противно. Моисеев к нему больше не обращался, но в протокольном отделе посольства имя его еще значилось.

В общем, Индия испытывала ее по всем статьям, а по здоровью – с явным перебором. Но пошла с отцом, один бы он ни за что не отправился. Визит к тому первому врачу, которого порекомендовали, оказался скорым и незапоминающимся – скучный разговор через переводчика, несколько рецептов, курс лечения месяц, потом снова консультация, на которую приехать, конечно, было бы уже невозможно. Зато поход к тибетке вселил надежду своей необычностью. Ее посоветовал корреспондент индийского телевидения Шарма.

– Она потрясающая, лечит практически все, – то ли врал, то ли говорил правду Шарма, – делает таблетки и настои из тибетских трав. Врач в пятнадцатом поколении, у них в семье не было ни одной другой профессии на протяжении всего этого времени! Целительством занимались только женщины, мужчины были так, для размножения, – хохотнул он. – Имущество и знания у них передаются только от матери к дочери, в общем, в роду настоящий матриархат. Но это врачи от бога! Я уверен, что поможет! Договорился с ней завтра на восемь утра, до основного приема.

Шарма просил не опаздывать, быть готовыми к семи, дорога неблизкая, тем более что в это время начинался самый час пик. Алену оставили дома досыпать, а Катя с Робертом отправились к знахарке.

Было рано, совсем еще не жарко, улицы с одноэтажными, почти игрушечными домиками дымились пылью и пока что не были заполнены людьми, но все хозяйки уже проснулись и начали заниматься обычными домашними делами. Плотное пыльное облако стояло как туман, идущий с земли до крыш и обратно, – все как одна выколачивали ковры, покрывала, одеяла и все, что можно было выколачивать, словно ночью случилась вселенская пыльная буря. Пыли было столько, что она с каждым ударом палки вбивалась и въедалась еще глубже в избитый ковер, но запыленные и одухотворенные хозяйки этого не замечали – так у них принято было начинать день. С крыши выколачивали – на земле подметали. Разномастными метелками и вениками мели, мели, мели у каждого дома. Дворовая пыль шла наверх, ковровая – вниз и где-то посередине, в районе окон, они встречались, заслоняя от проснувшихся обитателей дома ослепительно-яркое утро. На нетвердых ногах выходили из дома старухи – сейчас был их час. Они гордо и молча оглядывали улицу цепкими взглядами, держась за ворота или калитку, и долго, кто сколько может, стояли так, глядя на мир, который в их годы начинался и кончался этой пыльной улицей. Старухи, сворачивая шею, следили через висящую в воздухе пыль за проходящими мимо незнакомцами, проезжающими торговцами, бездомными собаками, бредущими коровами. Они, все такие разные и одинаковые, были похожи на птиц – крючковатыми носами, всклокоченными седыми перьями, движениями усохшей головы, цепкой хваткой – и с высоты своих лет по-своему оценивали все, что их окружало, исполняя заодно единственную оставшуюся и придуманную ими самими миссию – быть стражами. Так стояли они, одинокие, утренние, немощные старухи-птицы, охраняя от злых взглядов детей, внуков, правнуков, свой дом с маленьким садиком, свою молодость и будущее всего того, что находилось за их спинами в этот ранний час. Постояв так недолго и глубоко о чем-то вздохнув, старухи шли в дом, тяжело переступая затекшими ногами, чтобы завтра рано утром выйти опять, кто сможет, к воротам. Дожить бы, думали они…

Индийские знахари – это была особая, ни с чем и ни с кем не сравнимая каста. Древнее ремесло, очень уважаемое и одно из самых почетных, которым издавна занимались люди не от мира сего, наделенные особым даром. К настоящим знахарям, а не к декоративно-туристическим можно было попасть только с кем-то из местных, чтобы тебя привели за ручку и посадили в длиннющую очередь, снабдив необходимыми явками и паролями, а лучше так представив лично. Но без очереди не пройти, лечиться охота всем. Иногда у лекарей не было часов приема и своего кабинета – зачем кабинет, когда есть улица около хижины. Пыль, грязь, жара, рыдающие и ноющие дети, слоняющиеся без дела, насекомые с огромными жалами, так и норовящие куснуть, – надо пройти и через это, чтобы хоть просто поговорить с врачом. Катя с папой встали в тени поодаль – все лавки были уже заняты разноцветными женщинами в сари, мужчины так вообще сидели на земле.

Знахарку вычислили сразу по внешнему виду и звону, она была вся в монетах и украшениях из мелких бубенцов – каждый шаг ее звенел, она издавала необычные музыкальные позывные, эдакую азбуку Морзе из колокольчиков и очень отличалась от женщин в очереди. Неопределенного возраста – не молодая, не старая, маленькая, юркая, смуглая и худощавая, словно замумифицированная. Женщина вышла из домика и какое-то время стояла, подставив лицо солнцу. Просто стояла, словно решила немного позагорать. Люди замерли, стало совсем тихо. Даже дети перестали орать. Со стороны казалось, что она заряжается энергией перед долгим рабочим днем. Катя с отцом прятались в тени, прислонившись к дереву, и тоже застыли, рассматривая ее. Заметно было, что ею скорее восхищались, чем просто любили. Неподвижно простояв минут пять, лекарка встряхнулась и начала прием.

Ничего, наверное, особо и не изменилось за эти пятнадцать поколений, или почти за четыреста лет, их знахарства, да и длинная очередь у избушки тоже переходила из поколения в поколение, а женщины все так же наворачивали на себя цветастые сари, благо они столетиями не выходили из моды. Даже пыль, наверное, стояла таким же столбом, и жара шпарила беспощадно – казалось, не менялось ничего. Тибетка звенела, переходя от одного болезного к другому, и щупала пульс, прикрывая веки и шевеля губами. Рядом с ней метались две девчонки – одна совсем маленькая, лет шести-семи, быстрая, сообразительная, казавшаяся намного старше своих малых лет. Она, как могла, помогала, по-собачьи преданно смотрела в глаза главной и быстро бежала выполнять указания. Другая же – миниатюрная и вишневоглазая, похожая по образу на Суок из «Трех толстяков», лет уже восемнадцати, в джинсах и длинной белой блузке, легкая и миловидная. Она брала кого-то из очереди и уводила в белый миниатюрный домик, вокруг которого в молчаливом ожидании сидели люди.

Было жарко и душно, монотонное звяканье знахаркиных бубенцов нагоняло сон. Уже давно стало понятно, что без очереди пройти не получится, придется ждать. Роберт несколько раз порывался было уйти, но дочь стояла на своем – подождем. Часа через два тибетка подошла к ним, попросила Катю сесть – пульс надо было слушать в покое – и обхватила своими звенящими руками оба ее запястья. Просто подошла и взяла за руки. Прикрыла глаза и стала качать головой. Не потому, что было что-то не то, нет, просто так она входила в то состояние, когда слушала и вглядывалась в чужой организм, проникая вместе с толчками пульса в отдаленные его уголки и пытаясь разобраться в проблемах. Голова ее не переставая покачивалась, пока она перехватывала запястья то так, то эдак, и все мгновенно отражалось на ее полудетском лице – то она чуть хмурилась, то прислушивалась, то улыбалась чему-то своему, поняв наконец, что там внутри происходит.

– Я дам тебе четыре вида пилюль, – открыв глаза, произнесла она на приличном английском. – Ты будешь пить их месяц, потом придешь снова. Сначала надо решить проблему с желудком. – Она красноречиво похлопала себя по впалому животу, приговаривая: «Стамак, стамак». – А вторая проблема решится сама немного позже.

И все, и больше ни слова. И никаких объяснений. Она сказала что-то малышке, та убежала в дом. Пробыла там минут десять, вышла уже не одна, а со старой толстой бабушкой, тоже завернутой в километры сари. Девчушка принесла четыре увесистых пакетика с круглыми черными пилюлями, забрала деньги и снова убежала в дом. Из чего эти катышки были сделаны, никто и догадываться не смел, одному богу известно. Черные, блестящие, твердые, похожие на козьи какашки, они и пахли на самом деле не очень.

Настала очередь Роберта. К нему подбежала все та же девочка и, потянув за руку, повела в дом – такого крупного дядю лечить на улице, видимо, было невозможно. Катя, рассовав пилюли по карманам, пошла за ними. Люди в толпе почему-то одобрительно закивали головами. Девочка провела их в маленькую, милую и одновременно убогую комнатку, где стояли стол, крашеная табуретка, два низких кресла и довольно облезлая лежанка бывшего синего цвета, и снова убежала. Казалось, что у нее, как у Карлсона, был моторчик, который никогда не выключался и был даже слегка слышен.

Роберт сразу сел в кресло, побоявшись выпрямиться во весь рост – комнатенка была довольно миниатюрной и потолок почти касался его головы. Над столом висела внушительная картина с лазурным Буддой в позе лотоса, именно так здесь изображали покровителя врачей. Из-за двери, откуда-то из глубины дома, слышалась нежная китайская или тибетская музыка – перезвон уже привычных колокольчиков и гулкие удары экзотических инструментов.

Скрипуче открылась дверь, и в комнату вошла девушка в джинсах.

– Намасте, – приложила она сомкнутые ладони к груди и слегка поклонилась.

– Намасте, – ответил Роберт вполне впопад.

– Врач – это вы? – попыталась догадаться Катя. – Или будет кто-то другой?

Девушка мягко улыбнулась, поправила длинные прямые волосы, и ее раскосые глаза весело блеснули.

– Меня зовут Донир. Разве я совсем не похожа на врача? Вы ведь, джи, пришли на прием ко мне, а не к маме, это же о вас говорил Шарма? – спросила она вконец ошарашенную Катю.

– Да, простите, я как-то растерялась, вернее, совсем не ожидала увидеть такого молодого доктора… – стала мямлить Катя, но замолчала, боясь чем-то обидеть девушку.

– Ничего, стаж учебы и работы у меня большой – двадцать лет, я с пяти лет ежедневно сидела около мамы, когда она принимала больных. А сейчас она большую часть времени живет в горах, сюда уже приезжает редко, раз или два в год, хотя у нее много своих больных. Всех в ее отсутствие я принимаю сама. Она побудет тут еще месяц. Давайте присаживайтесь, пожалуйста, сюда, – закончив с объяснениями, показала она на табуретку напротив.

– А вы ставите диагноз тоже безо всяких анализов и общего осмотра? – вопросов у Кати накопилось много. – Или это секрет?

– Да нет, конечно, никаких секретов у меня нет, – терпеливо и спокойно ответила Донир, видимо, такие вопросы ей задавали часто, особенно европейцы. – Я тоже слушаю пульс, только надо очень тщательно сконцентрироваться, лучше даже делать это с закрытыми глазами. Но дело не только в пульсе. Важно смотреть на все: состояние волос, глаз, цвет кожи, даже поведение человека за эти несколько минут имеет значение. Хотя самое главное все равно пульс. Если копать еще глубже, то наряду с пульсом надо смотреть язык, обследовать кал и мочу, проверять голос, состояние глазных яблок и температуру тела. Еще очень важно телосложение. Но проверка одного только пульса уже достаточна для четкого диагноза, остальные параметры его лишь подтверждают. – Она показала свою ладонь. – Вот эти три пальца – указательный, средний и безымянный – дают информацию обо всем, что происходит в организме. Каждый из них мысленно делится еще вдоль, таким образом надо постараться прослушать двенадцать оттенков пульса. Вот я по очереди и слушаю сигналы каждого органа – печень, сердце, легкие, почки, и если есть отклонения, пульс мне об этом сразу скажет. Дайте мне вашу руку. – Девушка взяла Роберта за запястье и слегка сжала пальцы. Она стала вслушиваться, закрыв глаза, слушала несколько минут, качая головой как в каком-то сидячем танце. Потом сбросила с себя оцепенение и что-то быстро записала на бумажке. Снова прильнула к запястью. Снова что-то записала. И в третий раз то же самое – хватка, качание, запись.

Донир на удивление много рассказывала. Кате было интересно, ее нереализованная мечта стать врачом все еще витала над ней. Катя задавала вопросы, девушка отвечала, словно на интервью.

– И чего в конечном результате надо добиться? Я понимаю, чтобы больше не болело, но все-таки?

– Ты какие-то дурацкие вопросы задаешь, – встрял папа.

– Нет, мне просто интересно, как она сама это объяснит, по-своему.

Она и объяснила.

– Надо убрать внутренние факторы, вызвавшие болезнь. В теле накапливаются токсины. Большинство выводится естественным путем через выделительную систему, но часть откладывается в различных тканях, что приводит к нарушениям в дошах, дхату, – и она назвала еще пару непроизносимых слов. – Чтобы эти факторы устранить, тибетская медицина, помимо травяных таблеток, применяет «панчу карму» – это пять основных видов терапевтических процедур: ваману – это рвота, виречану – это очистка кишечника таблетками, насъям – это впрыскивания в нос, вастхи – лекарственная клизма и рактамокшам – что означает кровопускание уколами, надрезами или пиявками. Но я не буду вас запугивать дальше, – улыбнулась Донир, глядя на большого, слегка испуганного дядю, сидящего перед ней, – вам ничего из этого не понадобится, я просто дам вам три вида таблеток – по одной утром до завтрака, до обеда и на ночь. На три месяца, не меньше. Ситуация застарелая, нужно время. И надо бросить курить… Обязательно.

А потом стала с азартом говорить о возможностях тибетской медицины и немного об аюрведе – «Может, у вас в стране это есть и вы попробуете?» – но Катя про это ничего не слышала и с удивлением следила за тем, что говорила Донир.

– Подробно рассказать об аюрведе не получится, на это уйдут месяцы и даже годы, но какие-то моменты могу. Например, пракрути. – Увидев недоумение в Катиных глазах, быстро перевела: – Тип телосложения, это важно. Их семь, и они определяются в момент зачатия. Есть телосложения с преобладанием ветра, огня и слизи и их сочетания.

«Только бы не слизи», – промелькнуло у Кати в голове.

– Вы оба – классические Капха, в вас доминирует слизь. – Катя слегка поморщилась и вздохнула. – Ну, может быть, с небольшой долей огня. Это мощные люди с прочными крупными костями, у них гладкие темные волосы, которые быстро становятся сальными (Катя механически дотронулась до своих пока еще чистых волос, но салились они быстро, что правда, то правда), у них плотная кожа, крупные глаза, губы и суставы, они могут переносить жару и не очень сильный холод. У них медленная, но уверенная речь, глубокий и крепкий сон, а во сне они часто видят моря и красивые пейзажи…

Катя с папой удивленно слушали Донир, подход этот к телосложению был таким новым, странным и интересным, очень совпадающим с тем, что было на самом деле. И только вчера, кстати, Кате снилось озеро из детства…

– Они могут долго терпеть голод и жажду, любят острую и вяжущую пищу. По характеру надежные, спокойные, благородные, честные и решительные. Движения у них скорее медленные. Здоровье крепкое, ожидается долгая продолжительность жизни. Но, чтобы жизнь у вас была долгая, вам обязательно надо бросить курить, джи.

Она говорила и говорила, объяснять ей нравилось, она чувствовала к этому тягу, но спохватилась, посмотрев на часы, и, еще раз объяснив, как что принимать, попрощалась.

– Ну, Кукочка, ты же понимаешь, что курить я не брошу, – сказал папа, как только они вышли на волю. – Все врачи об этом говорят, знаю, но не смогу я без курева, это уже много десятилетий со мной, часть моей жизни. Куда я без сигареты? Нет, никак не получится… Таблетки буду пить, пожалуйста, а курить не брошу.

– Но язва же от этого, это же больно, по себе знаю… – Катя понимала, что бесполезно, но все равно снова и снова пыталась уговорить отца бросить курить. – Вот придет время…

– Давай больше не будем об этом, все думают, что время придет, а оно только уходит… – Роберт грустно улыбнулся, словно знал что-то такое, о чем дочка и не догадывалась.

Таблетки, черные, какашечные, которые дала тибетка, твердые, как камни, глотанию не подлежали, а разгрызть их было трудно, практически невозможно, но Катя все равно по-волчьи в них вгрызалась, стараясь при этом не сломать зубы. Хруст раздавался по всему дому, и Дементий на этот хруст всегда улыбался – жена лечится! Оба пациента – и Роберт, и Катя – стали пить их прямо со следующего утра. Роберт – три раза в день, Катя – четыре, как было сказано. Катя раскладывала их по двум маленьким розеточкам, стараясь не перепутать. Первое время все прислушивалась к себе, боялась, что снова, не дай бог, заболеет чем-нибудь желудочно-кишечным, – санитарные условия у знахарки были так себе. Но ничего, все обошлось.

Письмо от Владика в Индию:

Приезд тот родительский был долгим, уютным, теплым. Каждый день все хором звонили в Москву: «Лидка, как сердце? Лиска, как школа? Как Коля, приходит ли делать массаж? Кто звонил? Что говорил? Что нового? Что привезти?» «Привези, – попросила тогда Лидка, – лекарства мне хорошие – Колечка порекомендовал: румалайю, крем и таблетки от коленок и хоть немного пуросенида. При случае, конечно, не горит, сенайду и в Москве можно найти при некоторой ловкости. И, пожалуйста, два сари, – это прозвучало совсем неожиданно, – я из одного платье сошью, а из другого скатерть сделаю. В Индии, говорят, шелка прекрасные. Сиреневое и зеленое, если получится».

Катя воссияла, поход за сари давно был в ее мечтах, она все примеривалась, заходила в лавки посмотреть и пощупать, но чтоб одной ехать специально выбирать – да ну его, лень, это ж целое большое дело, и пути туда все как-то не лежали. А покрасоваться в сари, конечно, ох как хотелось, она давно мечтала, но каждый раз бросала это дело, поскольку ни на чем конкретно остановиться не могла, слишком уж велико было разнообразие. Но уж если и Лидка попросила, то вот он, главный повод!

Выбрали с мамой удобный день и прямо с раннего утра отправились на рынок, где в специальных рядах, зарывшись в шелка, можно было, не заметив, провести несколько часов, если не весь день целиком. Хоть утро и было раннее, жара неминуемо надвигалась, обещая через час-другой достичь апогея. Катя с Аленой продвигались между прилавками медленно, разглядывая людей, трогая шелка, присматриваясь к продавцам и замечая детали. Мусора под ногами хоть и было в достатке, но дух гнилостью не отдавал, как он царил на продуктовых базарах. Здесь запахи были другие – чуть солнца, еще не разыгравшегося, немного влажной плесени от слежавшихся материй, дым благовоний, перемешанный с едким людским потом и тяжелыми восточными духами, помесью сандала с камфарой, который норовил перебить все остальные ароматы. Этот рынок выделялся из всех других степенностью и относительной тишиной. Зазывал, на удивление, почти не было слышно, а если крики и раздавались, так то кричали торговцы уличной едой.

Продавали сари в основном мужчины, которые довольно смешно показывали товар, прикидывая на себя. Женщины хоть и были при некоторых из продавцов, но только подносили-убирали и складывали материю обратно на полки, с покупателями не общались. Алла с Катей долго плутали по базару, разглядывая и поглаживая ткань и шарахаясь иногда от приставучих торговцев. Но вот открытые прилавки закончились и пошли ряды маленьких магазинчиков с настоящими витринами, на которых были выставлены самые сверкающие, а значит, и самые лучшие сари. Сверкающие в прямом смысле слова – ткани были украшены бисером, осколками стекла, каменьями и действительно ярко блестели на солнце.

После часового хождения по ярким торговым рядам они зашли наконец в один из микробутичков, выбрав почему-то именно его. Хозяин, пожилой сикх, с лицом, почти до глаз заросшим бородой, в высоком, искусно намотанном оранжевом дастаре и белых одеждах, сидел в позе лотоса не то на столе, не то на высоком постаменте и был один в один домашний индийский божок, разве что не синекожий. Он не суетился, как остальные вокруг, не зазывал и не заискивал, просто сидел среди своего цветастого шелкового богатства и сосредоточенно молчал. Потом начал говорить, поняв: иностранкам надо помочь.

– Это будет ваше первое сари, джи? – не поздоровавшись, просто спросил он, качнув головой.

– Да, сама выбрать не могу, хоть уже не раз пыталась… – пожаловалась Катя, вдыхая дым ароматических сандаловых палочек, которые тонкими струйками курились в самом углу комнаты. Их запах сопровождал ее в Индии повсюду: и в домах индийцев, когда они ходили с мужем в гости, и в роскошных импориумах, и на базарах, и даже в трущобах, когда случалось проходить мимо. Он смешивался с другими ароматами, но все равно доминировал наравне с запахом карри. И здесь, в лавке, несмотря на обилие тканей, дух стоял не тяжелый и не застарелый – теплые ароматы мирры и сандалового дерева очистили воздух, принеся с собой ощущение свежести.

Старик улыбнулся, лицо его просветлело, глаза перестали быть мутными и спящими, он словно очнулся от забытья. Он оберегал свой покой, но понимал, что постоянно так длиться не может, хотя Кате сначала показалось, что с этим миром его уже ничего не связывает.

– Понимаю, выбрать сари – это целая наука, – улыбнулся старик. – Хотите, помогу?

Свободного места в лавке было совсем немного, разве что для двух покупателей, – с пола до потолка, как кирпичики, друг на друге лежали аккуратно сложенные по цвету сари. Огненно-красные плавно переходили в любимый индийцами шафран, желтые – в зелено-сине-голубой. Что-то блестело стразами, золотом и даже слепящими маленькими зеркалами, какие-то отрезы были совсем скромными и будничными. Шелк, шифон, тонкий хлопок – каждому свое место. Где-то совсем роскошные, расшитые, объемные сари, только на один запоминающийся раз – на свадьбу, где-то повседневные, легкие и мягкие, простого вялого цвета. И старик посреди всего этого великолепия, – как необычный художник, составляющий узор не красками, а волшебными тканями.

Он усадил покупательниц перед собой, каждой из медного старого чайника с мятыми боками налил по маленькой кружечке крепкого терпкого чая со специями и стал показывать сари, объясняя значение цвета. В комнату вбежал мальчишка, видимо, помощник, но старик жестом отправил его восвояси.

– Все вокруг имеет свой шифр, дамы, – начал он величаво. – Не зная правил, можно выглядеть не просто смешно и нелепо, а даже навлечь на себя беду, надев, скажем, черное сари. Вы встречали когда-нибудь на улицах Дели черное сари? – Катя на секунду наморщилась, напрягая память, но нет, черного сари она припомнить не могла, даже была уверена, что еще ни разу его не видела. Старик оценил эти потуги. – Вот то-то и оно. А можно, наоборот, помочь себе, облегчить страдания и болезни. Или же удачно выйти замуж и обрести гармонию в браке. Или просто счастье. Разве счастье – в каком-то смысле это не плод нашего воображения? – продавец ухмыльнулся себе в усы. – Все имеет смысл, все основано на опыте, все не просто так.

Он поднял на женщин свои на удивление голубые глаза. Голубоглазые люди? В Индии? Что за бред! Катя даже слегка отпрянула, словно детально разглядела наконец привидение, потом еще раз с опаской взглянула на старика и тут вспомнила про индийских арийцев, многие из которых жили в Пенджабе. Дед слегка усмехнулся, не поняв, чем вызван девичий испуг, но продолжил свои расспросы:

– Зачем вам сари? Вы это для себя определили? Вам на праздник, на свадьбу или просто чтобы потом повспоминать об Индии? А может, вы любите наши прекрасные фильмы и хотите быть похожей на какую-нибудь актрису? На мою любимую Шармилу Тагор, скажем, или на красавицу Наргис?

– Да нет, я сама хочу носить. И здесь, в Индии, и дома, мне эта одежда безумно нравится, так женственно и необычно, – прямо ответила Катя, – и, помимо этого, мне нужно еще два в подарок. – Катя не стала уточнять, что одно сари пойдет на скатерть, а из другого сошьют платье по европейскому фасону.

– У вас есть предпочтения в цвете?

– В подарок точно знаю – сиреневое и светло-зеленое, а мне… – задумалась на мгновение Катя. – Мне нравится красный… Или нет, желтый! Зеленый тоже вроде ничего…

– Значит, предпочтений у вас нет, джи, – старик оказался довольно строгим. К любому действию, как он считал, особенно к такому важному, как выбор сари, надо готовиться заранее, а не брать магазин приступом. Он с сожалением покачал головой, давая понять, что ответы молоденькой европейки его не устроили, да Катя и сама это прекрасно понимала.

За всю свою долгую жизнь старик научился не поправлять людей, а просто слушать, даже если знал, что они не правы. Это была не его работа – делать всех идеальными. Его работа состояла в том, чтобы продать как можно больше сари…

– Моя жена, например, обязательно меняет сари в соответствии с погодой, выбор ее одежды всегда связан с настроением, она переодевается даже в течение дня: утром носит светлые сари, к вечеру – яркие, в жару, я заметил, – не шафранные и не желтые, а зеленые и голубые, под цвет растений и прохладной воды. А желтое и розовое оставляет на сезон дождей.

И стал подробно рассказывать. Они пили горячий крепкий чай с приправами, который ничуть не мешал в жару, и слушали продавца, все так же сидевшего, скрестив ноги. Он говорил тихим размеренным голосом, и глаза его были прикрыты. Начал с себя, видимо, хотел увлечь, но вдобавок увлекся сам. Сказал, что учился в Лондоне, потом много путешествовал, а уже в середине жизни вернулся в Индию и стал работать фармацевтом, пока его жена помогала брату продавать сари. Но брат умер, жена перестала справляться, и вот уже двадцать лет, как он хозяин этой прекрасной маленькой лавки. Так и сказал: «Прекрасной лавки». Он любил то, чем занимался. Знал о предмете все досконально и умел заинтересовать.

– Ведь что такое сари для иноземцев? Просто длинный кусок ткани, которым обматываются индийские женщины, чтобы скрыть свою наготу, правильно? Но по нашим понятиям ткань олицетворяет создание Вселенной, у нас ведь совсем другой подход к жизни и другая философия. Нить – основа, ткач – создатель Вселенной, а смысл сари в том, что это еще не сшитое платье. Зачем носить на себе карму портного, который прокалывал ткань иголками, ведь после этого одежда будет считаться нечистой. А вот сари именно чистая одежда, символ целомудренности и защищенности. К тому же, чтобы не разжигать в окружающих мужчинах страсть, грудь и бедра женщины должны быть прикрыты как минимум дважды, как в сари, оно позволяет это сделать. Да и некоторые мужчины – священнослужители и жрецы – тоже не носят шитой одежды, надевают только дхоти и чадары. На Востоке все строго, – снова покачал он головой.

Слушали его с интересом, многое, да почти все из того, что он говорил, было неизвестно ни Алене, ни Кате. Оказывается, в Индии принято, чтобы сари покупал именно муж, это и есть его самый настоящий супружеский долг – покупать на свой вкус сари и бижутерию, а если у него были средства, то что-то настоящее из драгоценных металлов и каменьев. Ведь само по себе сари, пусть даже самое красивое, без дополнительных украшений носить не принято – только с драгоценностями, и чем больше, тем лучше. Несколько звенящих браслетов на обе руки, кольца, серьги, кольцо в нос, цепочка на пробор – тика, браслеты на ноги, а для замужних еще и колечки на пальцы ног.

– Ну а если женщина приходит ко мне за покупками одна, – продолжил старик, чуть понизив голос и оглянувшись на полки, словно собирался выдать чей-то секрет или боялся, что его с полок подслушают, – я стараюсь угодить ей еще больше, потому что понимаю, что в семье у нее не все ладится. Все вы идете к истине различными путями, – посмотрел он на Катю с мамой и снова покачал головой, – а я стою на перекрестке и ожидаю вас, – сказал он что-то такое, что не сразу было понятно.

Ему до сих пор было интересно жить и наблюдать за жизнью, своей и чужой, происходящей в его закрытом крошечном мирке. Он, видимо, всегда и во всем искал подтекст и пристально наблюдал за теми, кто входил в его владения. Когда женщина была одна и начинала выбирать сари сама, без его участия, старик замирал, словно замораживался, чувствуя неладное. С помощью сари можно было сказать многое, не произнеся ни слова. Женщины и говорили. Цветом ли, драпировкой, вышивкой. Если она покупала синее сари, значит, из касты ремесленников. Другие его не брали, боялись, что примут за чужака, нечистого, спутают с неприкасаемыми, опасались в сторону этой полки даже смотреть, ведь синюю краску раньше добывали бедняки, они же всегда и одевались в индиго, в то, что было под рукой. Если женщина, скажем, брала красный, который еще и вышит был золотыми слонами по кайме, – она точно состояла в высшей касте – сильная, властная, могущественная. Хотя красное с золотом очень подходило и для свадебного сари, цвет этот считался плодовитым, сексуальным и возбуждающим, рассказывал старик иностранкам. Жениху, так же как и в Европе, перед свадьбой не принято смотреть на невесту прямо, а только в зеркальное отражение. На вопрос родных, кого он видит в зеркале, ответ должен быть всегда одним: «Фею». Фею в красном. А еще красный был цветом зрелости и гармонии. «Женщине и на роды хорошо бы идти в энергичном красном сари, чтобы быстро и без проблем разродиться, – легко и непринужденно сказал он, словно кому-то из пришедших в скором времени предстояли роды. – Зато родив, нужно надеть желтое сари, – поднял он палец вверх, – всего на неделю, как символ очищения, и если на улице вы встретили молодую женщину в желтом, значит, совсем недавно она стала матерью», – знающе заключил старик. Если женщина покупает зеленое, то, скорей всего, она мусульманка. Хотя этот цвет означает еще и плодородие, цвет леса, природы, но обычно в сочетании с красной каймой, и чтобы подчеркнуть красоту зелени, надо добавить «кровушки» для контраста. А еще в Индии любят оранжевый, цвет шафрана, цвет заходящего солнца и жары. В него одеваются святые, он приносит благо, так и сказал: «Благо» – и уважительно показал на оранжевую полку, устланную разномастными тканями апельсинного цвета. А белый – не только для вдов, нет, это цвет невинности, спокойствия и чистоты, с цветной каймой по краю. Черный, так любимый европейцами, в Индии вообще носить не принято, странно было бы услышать: «Маленькое черное сари». Нет такого. И быть не может. Маленькое черное платье – сколько угодно. А черное сари – нет, считается, что оно приносит неудачу.

– Как это все, оказывается, непросто… А сколько сари приблизительно стоит? – все-таки спросила Катя. – Хотя бы от скольки до скольки?

Старик закатил глаза и ухмыльнулся, всем своим видом показывая, что на этот глупый вопрос ответить невозможно.

– Стоимость сари может быть просто бесконечной… И бесконечно дорогой, и бесконечно низкой. На нашем рынке, скажем, можно найти простое сари за восемьдесят-девяносто рупий и даже дешевле. А в импориумах цены огромные – до нескольких десятков тысяч рупий. Но что толку в том, что человек пытается показать нам свою величественную внешность, когда внутри у него пустота?

Он был философ, этот старик, его было любопытно слушать.

– А что бы вы подобрали мне? – вдруг спросила Алена с улыбкой. Ей понравились его рассуждения, его отношение к делу, его взгляд на жизнь.

Он посмотрел на нее молча, словно она только что зашла, и молчание это длилось долго, как всем тогда показалось. Смотрел вдумчиво и стал похож на врача, осматривающего пациента. Катя тоже замерла, побоявшись нарушить этот осмотр.

Люди шаркали мимо витрины, мальчишки что-то гортанно орали, не обошлось и без коровы, которая прошла мимо, задумчиво пожевывая свою вечную жвачку. А старик все молчал и молчал. Потом покачал головой, приняв наконец решение.

– Вы красавца, у вас очень умные глаза, вы даже не представляете, как роскошно вы выглядите, – он дарил комплименты легко и щедро, было очевидно, что комплименты поднимали настроение не только тому, к кому были обращены, но и ему самому. – Вам хочется предложить что-то царское, скажем, темно-красный, цвет мудрости и интуиции. Но обязательно отделанный золотыми каплями дождя по всему сари, символом любви к мужу. У вас же один муж и вы любите только его одного всю жизнь, так, матаджи? – вдруг спросил он.

– Да, – удивленно ответила Алена, и они с дочкой переглянулись.

– Темно-красный я бы дополнил светло-зеленым, цветом сердечной чакры любви, неширокая полоса хорошо бы смотрелась на красном. Мне нравится спокойный зеленый. Он одинаково отдален от небесной голубизны и красной магмы, золотая середина. И подумал бы над вышивкой. Трезубцы были бы хороши. Или колесница.

– А почему так воинственно? – удивилась Алена.

– Совсем нет, это символ матери и внутренней силы, которую я в вас вижу. А колесница – мудрость. Жизнь идет, крутятся колеса и наматывают нити опыта, это же понятный знак. Хотя, может, вам бы лучше подошел Ганеш, бог с головой слона, знаете о нем? Он наполнен любовью, вежливый и нежный, но при этом очень сильный и защитит вас. Думаю, так.

– Спасибо, довольно неожиданно, но мне бы такое понравилось, – сказала Алена старику. – А дочери что тогда, по-вашему?

Теперь он молча стал смотреть на Катю, сканируя ее внимательным взглядом. Это был никакой не волшебный взгляд, просто взгляд пожилого мужчины, который лет пятьдесят подбирал сари разным женщинам – молодым, старым, красивым и не очень. Опытный, мудрый, ловящий нюансы, чующий настроение – все по-восточному спокойно и достойно, без суеты.

– Наверное, детей еще нет?

– Нет, – сказала Катя.

– Ярко-красное вам не подойдет, слишком зрелый цвет, не по возрасту. Желтый – тоже вряд ли, вы в нем растворитесь, сольетесь, растаете, не ваше это совсем. Несомненно, нужен холодный – освежить, встряхнуть, наполнить энергией.

Он снова задумался и закрыл глаза. Сидел и сидел, погруженный в свои мысли, тихо, без движения, на минуту показалось даже, что заснул. Ему на лицо вдруг села муха, но старик и не пошевелился. «Господи, где эта муха только не ползала, – почему-то подумала Катя, – а он ее даже не смахнул». Вдруг сикх очнулся и, улыбнувшись, сказал:

– Вам нужен бирюзовый! Цвет между зеленым и голубым, между молодостью и спокойствием, сложный цвет, очень морской. Вы ведь водный знак, джи?

Катя сначала и не поняла, о чем он спросил. Ей просто нравилось слушать монотонный звук его голоса, словно он читал какую-то долгую книгу, которая была раскрыта внутри него.

– По знаку зодиака? Я Рак!

– Ну да, вы похожи. Так вот, бирюзовое море. Вы же не можете оторвать взгляд, когда смотрите на бирюзовое море, так? Свинцовая серая вода вам не нравится, а от бирюзы вы не отводите глаз. Бирюза притягательна, мистически притягательна. Такой сложный цвет, одновременно яркий и умиротворяющий. Он – для неординарных женщин. Если вы станете носить бирюзовое сари или украшения из бирюзы, вы раскроетесь, начнете чем-то таким заниматься… – Он снова задумался, подбирая слова. – …Что будет интересно не только вам. Станете, например, рисовать или писать. Вы меня понимаете?

Катя, конечно же, его понимала. Но все было странно, казалось, что они пришли к какому-то магу или к гадалке, а не в обычную лавку, где торговали сари, каких на той улице были сотни. Почему они зашли именно к нему? Почему открыли ничем не примечательную замызганную дверь с плохо нарисованной улыбающейся девушкой в красном сари? Зашли и увидели сикхского божка посреди этого красочного великолепия, будто радуга случайно выплеснулась вокруг старика, при этом совершенно его не задев. Он так и сидел, в белом не то кителе, не то пиджаке, посреди ярких шелковых тряпок, пахнувших сандалом. Видимо, это был и его запах тоже. Прямая спина, улыбающийся взгляд, спокойные, несуетливые руки, благородство во всем, в каждом движении. Он даже не пытался что-то продать, просто рассказывал, в каком одеянии видит каждую из пришедших.

Бирюзовый Кате, конечно, нравился. Просто как цвет. Она и не пыталась понять, почему он нравился, не связывала его ни с какими морскими далями, небесными высотами, психологией или самоощущением. Цвет – в ряду многих других. А тут – скрытая сила и смысл, творчество и неординарность.

– Бирюзовый – очень щедрый цвет, – продолжал старик. – Я бы добавил для вас в рисунок чуть серебра, сдержанного блеска, который будет медленно струиться по бирюзе в виде мелких точек, скажем, а все вместе это будет означать большую любовь. Ведь все большое вырастает из маленького, из точки, так? А край хорошо бы расшить бутой, посмотрите.

Он порылся в тканях и с усилием вытащил из тугой стопки одну из шалей, расшитую «огурцами», восточным рисунком, похожим на каплю.

– Бута – мудрый символ, пожелание счастья и благополучия дому, – продолжал объяснять он, – а еще движение, развитие, энергия. Вам, как мне кажется, это сейчас совершенно необходимо.

Он вдруг встал со своего постамента и сделал два шага в сторону полок с холодной палитрой. Провел рукой по голубизне и ловким движением вытащил отрез, как и хотел, бирюзовый, в серебряную точку и неимоверной красоты, именно такой, какой описывал. Подошел к Кате. «Встаньте», – попросил. Оказался немного ниже ростом. Он ловко взмахнул тканью и мгновенно обернул Катерину всю, будто собирался взвалить на плечо и убежать. Ткани было много. Спланировав, она легла вокруг ног водной пеной, как старик и обещал. Красиво. Сразу повеяло прохладой. Он мастерски задрапировал ее и развернул лицом к маме.

– Какая красота! – только и выдохнула она. – Изумительно! То что надо! Берем!

– Ваши глаза стали еще бирюзовей, диди, – сказал продавец, складывая сари. – А вот из этой части сари, которая без богатого рисунка, с другой стороны ткани, – показал он, – сошьете себе чоли, блузку, а шайю надо купить отдельно, у меня есть, могу предложить. – Он вытащил с полки разноцветную стопку нижних хлопковых юбок и сразу выхватил из нее бирюзовую, под цвет сари.

Кате больше не захотелось примерять ничего другого. Бирюза подчинила ее с первого раза. Так было странно: правильное место и время, нужные слова – и ты понимаешь, что просто не можешь жить без этого дальше. Бирюза впиталась в нее именно в той самой лавке, подчинила и вселила уверенность. Впечатления от этой полуволшебной встречи оказались на удивление яркими, теплыми и ароматными, словно только что выпеченными в сказочном восточном тандыре. Хранить их хотелось в особом флаконе, как редкие духи, и открывать только изредка, чтобы вволю насладиться.

Письмо от Али Пахмутовой и Коли Добронравова:

Катя сшила себе сари не сразу, а когда проводила родителей. По-настоящему, по-индийски, как положено. Мало того что ткань сама по себе была удивительной бирюзовой красоты, обернуться в нее как можно быстрее хотелось и по другой причине – девочка поверила в сказку, в которой этот нереальный цвет напитает ее невероятной энергией и приведет, как обещал сикх, к достижению самых дерзких планов. С другой стороны, она, конечно, понимала, что все это иллюзорно, но верить все равно хотелось. Дома Катя сразу разложила ткань в гостиной, и все эти восхитительно бирюзовые метры, отделанные серебром, так и заискрились красотой, оставшись на диване, пока ее не заприметил Дхоби. Уж сколько она там волной пролежала – неделю, две, неизвестно, ее даже рассматривать доставляло удовольствие, а уж носить… тут Катина фантазия включалась, и начинались долгие танцы у зеркала, муж уже перестал удивляться. Дхоби, краем глаза увидев как-то ее занятие, срочно бросил стирку, подскочил повосхищаться, спросил, что мэм-сааб затеяла, и тут же подсуетился, порекомендовав кого-то из своих родственников, портного, много лет обшивающего его околоделийский городок. Катя без раздумий согласилась, тот приехал.

Милый худющий старикан, похожий как две капли воды на своего рекомендателя и тоже состоящий из одних морщин. Зато глаза его были молодыми и веселыми. Он развернул неземную бирюзу – восемь метров морской воды в солнечный день – и шумно стал цокать языком.

– Какой выбор, джи, какой волшебный выбор! Это ваш цвет! И шелк хорошего качества, плохой бы так не лежал и не держал бы форму. – Он говорил по-английски с сильным акцентом, подыскивая подходящие слова. Потом приложил к Кате ткань и снова зацокал языком.

– Как вам идет! Очень впечатляет! Вам сшить европейский вариант сари?

– Это как? – спросила она.

– Почти так же, как и индийский, только все складки будут зашиты. Или хотите, я научу вас носить сари так, как подобает?

– Да, конечно, с удовольствием.

Портной засуетился вокруг Кати, и та замерла, глядя на свое отражение в большом зеркале. Ей всегда любопытно было узнать, как первый раз происходит это изменение, это превращение женщины, надевшей сари, то есть обернувшей себя в шелк, как в кокон. И кем она внутренне начинает себя ощущать. Но до сих пор настоящей возможности ей не предоставлялось. А тут – таки да, вот она, богиня с доставкой на дом!

Старичок закрепил на талии какую-то простенькую веревочку и стал по-хитрому собирать длинную материю, наматывая на пальцы широкие складки. Потом засунул складки за пояс спереди, а остальную, несобранную, часть ткани обернул вокруг Кати в виде юбки, перекинув через ее плечо длинный конец с красивой каймой. Напоследок снял мерки, чтобы скроить чоли – кофточку с коротким рукавом из того же материала. Сказал, что к завтрашнему утру все будет готово.

Назавтра он пришел вместе с Дхоби – этих стариканов действительно трудно было отличить друг от друга: обтянутые коричневой кожей морщинистые скелеты, оба в дхоти – ткани, обернутой между ног наподобие штанов, – и в повязках на седых головах. Портной торжественно, на двух вытянутых руках и с уважительным поклоном преподнес Катерине сверток из плотной темной бумаги, где лежало готовое сари. Она развернула и снова восхитилась шикарным цветом.

Одеяние богини состояло из трех частей: чоли, шайя – нижняя юбка, простая, прямая, в пол, и – само сари. Надела. И сразу почувствовала себя другой. Катя смотрела на себя в зеркало и видела, как расправились плечи, осанка стала более величественной, движения – более мягкими и плавными и даже взгляд… Он тоже как-то сразу изменился… стал более гордым, что ли. Преобразилась и улыбка, и походка, и даже мысли. Катя прохаживалась перед зеркалом, не в силах оторвать от себя взгляд.

Там, в зеркале, в бирюзовой пене отражалась индийская реинкарнация русской девочки, можно сказать, одна из прошлых ее жизней, где ей тоже было хорошо. Катя заулыбалась, не ожидая, что бирюза так ей подойдет и всколыхнет ее настроение. Сбегала в спальню, где натужно, из последних сил гудел кондиционер, взяла заколку для волос, убрала длинные волосы в пучок и набросила расшитый край сари на голову, пришпилив английской булавкой. Не хватало только бинди, той самой красной точки на месте третьего глаза меж бровей, – символа замужества и процветания. Еще раз посмотрела на себя и вдруг решила разуться и надеть на ноги тяжелые серебряные браслеты со множеством мелких колокольчиков, которые совсем недавно купила на рынке. Слегка топнула, негромко, магически, и, как в сказке, вдруг все собралось, сложилось, срослось. Она увидела в отражении уже не себя, а настоящую индианку – глаза густо подведены сурьмой, красная, как мишень, точка на лбу, блестящие темные волосы, бирюза обволакивающим коконом, сомкнутые в знак благодарности ладони. Открыла дверь и вышла к одинаковым старикам, которые ждали.

– О-о-о, имя ваше теперь Кор, несравненная, – это значит принцесса. – Оба заулыбались, закивали головами и прижали руки к сердцу, как родные деды, увидев любимую внучку после долгой разлуки. И что-то заворковали на своем, видимо ласковое и доброе, но непонятное, заобсуждали, зарадовались. Стали говорить что-то на хинди, ожидая ответа и забыв, что сама Катя другого роду-племени. А она ходила по комнате, мерно позвякивая десятками круглых, с перчинку, колокольчиков с чуть глухим и слегка хриплым звоном, радуясь такому цветовому и музыкальному в ней изменению. Старики уже давно ушли, а Катя весь остаток дня так и проходила в драгоценной бирюзе в сопровождении серебряного перезвона. Дементий отнесся к сари совершенно спокойно, по-мужски. «Красиво, конечно, – сказал, – даже очень, но ты ж не будешь в этом постоянно ходить? Переоденься уже наконец, – не выдержал, улыбнувшись, муж, – у тебя хвост от сари размотался, по полу волочится, запылился совсем!»

Первая моя покупка в Непале – теплая национальная куртка из ламы или яка, не помню, кто у них там самый шерстяной

Приехали на слоновье стойбище-лежбище

Заскрипела, заныла входная калитка. Дементий давно порывался было ее смазать, но Катя не давала – по оглушительному скрипу всегда было слышно, что к ним кто-то идет, а, по ее мнению это было куда приятнее, чем вздрагивать от неожиданного звонка в дверь.

Дорога к Гангу

– Кать, ты где? – громко позвал Дементий прямо с улицы и, не дождавшись ответа, сообщил новость: – Завтра в командировку едем, разрешили наконец вместе с тобой! – Вид у него был довольный, словно он отвоевал что-то очень важное для себя.

– Тебе разрешили взять меня с собой? – удивленно спросила Катя. Это было довольно неожиданно. «Путешествовала» она в основном с водителем по Дели, а с мужем по Индии почти не ездила – за государственный счет никто не давал, а своих денег на поездки пока еще не хватало.

– Именно так, представляешь? Разрешили, оформили командировку в качестве секретаря корпункта, еле упросил! И… – Он сделал красивую долгую паузу, выпучив глаза. – Мы поедем к Гангу!

В Катиных глазах отразились страх и радость одновременно. Ганг, великая индийская река… Именно тот заключительный этап ее вроде как лечения у тибетки. Хотя почему «вроде как»? Врач был? Был! Таблетки были? Были! И когда Катя пришла к ней во второй раз, выпив курс жестких катышков, тибетка, снова прослушав ее запястья, дала еще одну порцию и сказала, что, если через месяц она не понесет, надо будет поехать к Гангу и сделать омовение по всем правилам. «Будешь подготовлена. Все случится», – сказала она уверенно. Так и сказала: «It will happen».

– Поедем в Хардвар и Ришикеш, слышала о таких? Километров двести пятьдесят к северо-востоку от Дели, – сказал Дементий. – И на машине, хоть это довольно долго в один конец, около шести часов езды. Но так будет даже интереснее, чем лететь на самолете.

Наконец-то нашли на берегу Ганга безлюдное место

– Двести пятьдесят километров за целых шесть часов? – удивилась Катя.

– А что ты хочешь? Это ж не у нас… Дороги тут плохие, местами их вообще нет, опять же серпантин, горы, спешить не будем, вот тебе и шесть часов.

Дема театрально достал с полки толстую желтую книгу, которую привезли из Москвы – «Индия. Пособие путешественника по выживанию». Потом скрючил дурацкий книксен и вручил книгу жене.

– Освежите в памяти, мадам!

Несмотря на такое отпугивающее название, книга читалась как детектив, и Катя еще тогда изучила ее от корки до корки. Помимо подробнейших сведений обо всех штатах и почти каждом городе в этих штатах, в книге имелись интересные разделы о том, как путешествовать одиноким женщинам, чтоб не нарваться на ограбление и изнасилование, что брать с собой из вещей в путешествие по Индии, специальная глава о воровстве, о том, что в каком штате и городе лучше покупать, об индийских экзотических болезнях и о том, как по возможности их избежать; в каких отелях останавливаться европейцам в зависимости от бюджета – от простых, но лучших ночлежек до роскошных пятизвездочных гостиниц; о индийской кухне, о европейских ресторанах и даже смешных опечатках в ресторанных меню и о том, что делать, если вы попробовали что-то очень острое из местных индийских блюд, – пожар во рту не погасить ни водой, ни вином, ни соком или пивом, а только простоквашей.

Про Хардвар и Ришикеш в книге тоже было кое-чего сказано – что стоят они на реке Ганг, что это священные места для паломничества, что Ришикеш – «столица йоги» и там в свое время с каким-то известным гуру занимались медитацией сами битлы. Что раньше, говорят, Ганг вел по небесам прямо в рай, но люди уговорили Шиву спустить реку на землю, чтобы ею можно было насладиться и живущим тоже. Шива исполнил просьбу. И что реку эту так любят, что хоронят в ней, как на кладбище, родственников. Да, и что законодательством у реки запрещено есть мясо и пить спиртные напитки. Вот такая река. Но Кате было все равно, ведь у нее были свои цели и мысли по поводу этого путешествия.

Выехали рано утром, светать только начало, но какие-то дурные птицы уже орали что-то на хинди, переругиваясь через дорогу. Дели понемногу просыпался, хотя этот славный город и не засыпал вовсе – улицы здесь никогда не бывали пустынны. Долго и нудно добирались до окраины, около часа ушло уже на это, но вот наконец выехали за его пределы, и домики-коробки нищих из подручных средств сменились скромными природными пейзажами.

Ночная купальня в Ришикеше

Городки на пути быстро сменялись, назывались все как один непроизносимо и мало чем отличались друг от друга, а может, Кате так показалось, поскольку они нигде не останавливались и из машины не выходили. Каждый такой город начинался одинаково – с лежачего полицейского, который жирным наростом выпячивался на асфальте, принуждая машину сбросить скорость, а если скорость вовремя не гасилась, то машина весело взлетала на метр вверх и, приземлившись, оставляла за собой на дороге разбегающиеся в разные стороны, звенящие детали.

Города были устроены универсально: при въезде и выезде – авторемонтные мастерские и едальни для водителей грузовиков, затем длинная главная улица города, заставленная лавками, заваленная товарами, перекрытая козами, повозками, спящими коровами и копошащимися людьми. Слева и справа на протяжении этой длинной главной улицы – маленькие белые храмики и золотые фигурки святых, украшенные живыми оранжевыми бархатцами. В воздухе дым, запах прогорклого масла, карри, навоза, выхлопных газов, сандалового порошка… В конце улицы опять автомастерские, чаны с пылающей едой и традиционный прыжок с лежачего полицейского. Город позади.

Письмо от Владика в Индию:

«Дорогие ребятки!

Мне позвонила Алла – только сегодня пришла записка для меня от Демы! Я ее пока не читал, но очень рад, так что пишу это письмо, не зная содержания вашего послания.

В Москве встала зима, снега, правда, почти нет. У меня все как водится – служебная круговерть, бесконечные дни рождения – декабрь в этом отношении весьма напряженный месяц. Стараюсь бегать кроссы с Олей и с Булей, это хоть и помогает разгрузиться, но давление все равно скачет. Скриплю, но бегу.

Меня со всех сторон одолевают проблемы, к счастью, не по линии работы. Во-первых, надо делать ремонт в квартире, во-вторых, по-серьезному заняться дачей – постепенно власти подбираются к ней, ведь она как бы второе жилье, что не положено, хотя к самому факту владения претензий нет. В самом худшем случае предложат продать. Вот и приходится устраивать жену и сына директора совхоза на работу и крутиться, крутиться.

Шлю к Новому году селедку и красную икру. Надеюсь, что придется к столу, хотелось бы, чтобы все радостно было у вас в этот вечер.

Есть просьбы, и, к сожалению, важные.

Во-первых, лекарство от давления. Последний раз я получал лекарство от вас за месяц до моего отпуска, запасы кончаются.

Во-вторых, можно ли купить ножницы и машинку (ручную, не механическую) для стрижки пуделей. Проблема вот в чем. Оля здорово стрижет, и в собачьем клубе есть постоянная нужда. 15 руб. сеанс. Но нет инструментов, а это могло бы стать стойким заработком.

И конечно, если можно было бы получить порцию декоративных ниток для украшения одежды. Катюша знает, о чем идет речь, это было бы прекрасно! Проблема тоже серьезная, так как от этого косвенно зависят доходы.

Милые мои ребятки, мы вас любим, всегда с вами!

Не забывайте нас, крепко целую!

Большие приветы от многочисленных общих знакомых!

Целую, папа Владик».

Целый день ушел на съемки, замену потекшего у камеры аккумулятора, снова на съемки… Катя до конца не понимала, решится ли она на то, что ей сказала тибетка, и в результате на то, что она сама себе придумала, невозможно устав от «режима ожидания». Хотя прекрасно понимала, что устала скорее не от тяжкой ноши, которая давила и почти не давала вздохнуть, а от самой себя. Кто-то бы смирился – ну нет детей и нет, значит, Бог не дает… Но смириться Катя не могла. Она все придумывала и придумывала себе препятствия, которые должна будет преодолеть, лишь бы наконец забеременеть. Это была настоящая одержимость, зацикленность, все остальные ее проблемы давно отошли на второй план. И вот теперь решила, что обязательно войдет в реку, от уверенности или отчаяния – неважно, главное, сакральный ритуал должен быть соблюден! Иначе к чему тогда все эти мысли и разговоры, если она не способна сделать этот простой, как ей казалось, шаг?

Побороть ту давнюю травму ей пока никак не удавалось. С тех пор, а прошло уже почти десять лет, как она приехала тогда на зимнее сельское кладбище хоронить свою лучшую подругу Ирку Королеву, а похоронила вдобавок и свою нерожденную дочь, воспоминания эти стали ее крестом, который она тащила на себе, не собираясь сбрасывать. Может, внешне это никак на ней не отражалось – ни задумчивости, ни потухшего взгляда, но внутри ее разъедало и жгло, несмотря на потуги мужа, родителей и бабушки как-то этому противостоять. Но нет, казалось, что Катя вроде как впихнула эти страшные воспоминания в бутыль, как обычно засовывали туда сувенирный кораблик, и поставила перед собой на полку, чтобы никогда не дать им растаять. С одной стороны, она была полна решимости к чертовой матери разбить эту проклятую бутыль воспоминаний, а с другой – оберегала ее как реликвию… Дементий очень деликатно и бережно относился к состоянию жены, совершенно спокойно и предупредительно, прекрасно понимая и принимая ее положение. Вот и теперь понимал, что препятствовать не стоит, хотя затея эта ему не нравилась.

– Пойдем-ка спустимся к воде, – сказала Катя. Они шли по древней каменной набережной, застроенной большими и маленькими храмами. Фонарей почти не было, дымили редкие факелы. Одиночные повозки, бесформенные, замотанные в пледы прохожие, одичалые слоняющиеся собаки – все это создавало атмосферу мистичной заброшенности, а едкая и плотная дымка от сушеного навоза, которым топили окрестные хибары, добавляла призрачности, словно город уже опустел и его покидают последние.

Купальню в темноте разглядеть было трудно. Внизу, у самой воды, горел одинокий фонарь, и его неровный желтый свет отражался в дрожащих волнах Ганга или Ганги – какого рода эта река, разобрать было невозможно, называли ее по-разному. Тускло поблескивал белый мрамор ступеней, ведущих почти что ко дну. Слух в темноте обострился, и стало слышно, как кто-то – человек или животное – шумно плескался и отфыркивался. Можно было только догадываться, что там, у воды, происходит. Она здесь застоялась, и душный запах мокрой половой тряпки въедался в поры. И если море, как правило, превращало мусор в сокровища, то река, наоборот, обнажала и выталкивала его прямо к ногам. Хотелось побыстрей покинуть это место.

Пройти к Гангу утром оказалось труднее, чем вечером. Ничего райского при свете дня Катя в священной реке не увидела. Ни кисельных берегов или хотя бы утопающих в зелени, ни прозрачных вод с золотыми рыбками. Просто широкая река со спускающимися к самой воде ступеньками, на которых сидели или, скорее, жили люди – кто-то мылся, стоя по пояс в воде, кто-то стирал, выколачивая разноцветное белье о ступеньки, кто-то спал на берегу, укрывшись тряпкой с головой, кто-то ел с бананового листа, сидя на корточках, кто-то просто отдыхал, глядя на эту райскую реку. Отдельно ото всех на ступеньках сидел старенький врач, а мальчишка, его помощник, раз в две минуты жутко орал: «Вскрываем нарывы, вырезаем мозоли, прокалываем носы и уши и делаем другие мелкие операции!» Прямо как тот, что ходил по домам у них в районе. И надо же, очередь здесь к нему была большая…

Катя с Дементием переглянулись – захотелось побыстрее уйти отсюда, поискать другое место – чувство неловкости захлестнуло их, словно они стали подсматривать за чьей-то чужой жизнью. Вот и пошли сразу выше по течению, к этим жилым ступеням возвращаться желания не было. А люди с утра уже понаехали, расселись у реки, заняв почти все удобные места, словно приготовились к какому-то интересному спектаклю, который ожидался на воде, тем более что место-то здесь самое что ни на есть святое. Все реки в этих землях обожествлялись, как матери, а Ганг – тем более, божественная священная река, дающая рождение всему живому, которая издревле очень почиталась среди индийцев – и желания исполняет, и целебные свойства имеет. Еще говорят, что дно у ее истоков идет по серебряным рудникам и вода действительно становится святой, вот сюда вся Индия и стремится.

Но и пройдя еще с полчаса ниже по течению, Катя увидела, что вокруг ничего не поменялось. Больные, прокаженные, паломники из дальних деревень наскакивали один на другого, топтались и толкались на пути к воде. Несчастных, совсем съеденных лепрой, без ног и рук, на маленьких тележках ввозили в воду другие, пока еще менее пострадавшие от страшной болезни. Они протягивали руки, выставляя напоказ завязанные грязными тряпками конечности, и при этом что-то требовательно кричали. Кате казалось, что, если до нее кто-нибудь из них дотронется, она тут же умрет от ужаса перед неизбежной участью. Но никто не дотрагивался, только во весь голос орали, привлекая внимание толпы: «Сааб, мэм-сааб! Бакшиш!» – и демонстрировали свое несчастное изуродованное тело. Многие из прокаженных просто молча сидели в воде, надеясь на чудо, что река заберет болезнь.

Катя старалась не смотреть по сторонам и продвигалась за Дементием вниз по ступенькам к воде. Пройдя наконец сквозь строй нищих, больных и покалеченных, они подошли к Гангу. Ступеньки уходили прямо в воду. Вдруг за ними раздался топот босых ног, Катя еле успела отскочить, но краем глаза разглядела что-то большое и темное, летящее воду. Это что-то вынырнуло в метре от нее и оказалось толстым мужчиной, лицо которого выражало ужас, счастье, страх, радость и торжественность одновременно. Ехал, наверное, издалека специально, чтобы окунуться в Ганге и смыть с себя все грехи, накопившиеся за много лет.

Катя решительно направилась вперед.

– Ты куда? – спохватился Дементий.

– Я только воду потрогаю.

Вода была холодная и тяжелая, казалось, ее можно взять в руку и она не вытечет. В нескольких шагах от себя она увидела мальчишку, стоящего по пояс в ледяной реке. Согнувшись почти пополам, он смотрел в ведро без днища, которое наполовину было погружено в воду. Мальчишка внимательно разглядывал дно реки и, когда находил монетку или еще что-то заслуживающее внимания, аккуратно подбирал, опускаясь иногда под воду с головой. Неподалеку от него стоял другой паренек с ведром, за ним еще и еще. Они постоянно нагибались, собирая со дна улов и опуская его в большую набухшую сумку-карман у пояса. Мальчишки медленно двигались вперед, и у каждого, вероятно, была своя вотчина, за пределы который они не смели переступать, ну и к себе никого не подпускали, исподлобья, как звереныши, зыркая друг на друга.

Ганг освещало белое солнце. Краски вокруг были сочными, по-восточному богатыми. На запястьях индианок сверкали украшения, на берегах ядрено пахли подвядшие цветочные гирлянды. От воды, как из колодца, тянуло холодом и свежестью, и вся река была похожа на громадное живое существо, сильное и могучее, еще не проснувшееся и пока попритихшее в этот ясный утренний час. Чуть поодаль от толпы сооружали большой костер, выкладывая корявые дрова для какого-то обряда. Катя сначала и не поняла, для чего это, а когда пригляделась повнимательней, то увидела два туго скрученных ковра, завернутых в белое и закрытых расшитым покрывалом. Когда один ковер зашевелился, Дементий все понял:

– Та-а-ак, пойдем отсюда, – потянул он ее за руку. – Странно, здесь не место для кремации, ничего нигде не отмечено, такого здесь в принципе быть не должно… – Они отошли подальше, поднявшись по лестнице к храму.

Но тем не менее это было и стало ясно, для чего готовился костер. Две фигуры – а не ковры – лежали рядом, соприкасаясь. Когда наконец дрова были сложены, одно тело водрузили на другое. Внезапно то, что лежало сверху, зашевелилось и, соскользнув с опоры, встало и медленно направилось в сторону родственников. Все отнеслись к этому спокойно, никто не испугался, не разбежался, не закричал, словно это было в порядке вещей, только приобняли спокойно, да и все. «Тело», сбросив белое полотно, оказалось довольно молодой женщиной в красном вышитом сари, но без единого украшения. Так вышло, что в этот утренний час Катя стала свидетелем старинного ритуала «сати» – самосожжения вдовы, но на современный лад. И хоть кровожадный ритуал этот был уже давно официально отменен и заменен на «белое вдовство», когда вдове великодушно оставляли жизнь, но все равно то тут, то там вдовы добровольно восходили на костер с покойными мужьями, а иногда и сами поджигали себя. В этот раз обряд был видоизменен – вдова, видимо, просто полежала рядом с усопшим мужем в свадебном платье, чем завершила брак.

А что с ней должно было случиться дальше – уже совсем другой вопрос.

Рядом разгребали пепел от другого костра. Что-то сильно обгоревшее, может, бревно, а скорее какую-то бывшую часть чьего-то тела, скинули в воду и вот уже следующий костер принялись складывать в ожидании очередных родственников в белых траурных одеждах. Кто побогаче – делали костер для покойника из сандалового дерева, кто победнее – из нескольких простых полешек баньяна и мангового дерева, которых точно никогда не хватало, чтобы прогореть два часа – именно столько нужно, чтобы сгорело человечье тело. Поэтому, как костерок угасал, слегка обугленное тело просто скидывали в Ганг. Какой уж тут пепел. Ритуал этот показался Кате совсем уж дикой и жестокой процедурой. Она, конечно же, понимала, что здесь к этому страшному ритуалу сжигания умерших относятся по-бытовому просто – их тела и души река уносит к океану, вдаль, в вечность, принимая под свое покровительство всех – и мертвых, и живых. А если умирающему к тому же успеть дать выпить воды из Ганга, то не только жизнь, но и смерть его будет считаться вполне удачной – душа отправится прямо на небеса! И для начала этого пути все уже до банальности подготовлено – в особых местах сложены поленницы дров, очередь из покойников, которых обмывают в священной воде Ганга и одного за другим кладут на костер, скидывая останки в реку. Конвейер. Ничего для местных необычного – жизнь и смерть, реинкарнация.

Ясно, что они с Дементием наблюдали издалека, подойти ни за что бы не отважились, но и того, что увидели, хватило на много бессонных ночей и кошмарных снов – сначала как собирался большой прямоугольный костер, потом как водружали на его вершину тело покойного в венках и цветах. Как подходили родственники и подливали в пылающий костер какие-то масла, молоко, сыпали специи, сандаловый порошок, мелко нарубленные бананы, благовония, и все это с таким ощущением, будто готовили какое-то особое блюдо. Как потом сидели часами, наблюдая за костром и за тем, как обугливалось родное тело. А когда все сгорало, самый близкий родственник торжественно подходил к обугленному черепу и палкой разбивал его. Именно тогда, говорят, душа отлетает в рай.

Для Кати этот стресс оказался слишком сильным. Она поняла, что если не зайдет в реку где-то здесь сразу, то больше не соберется никогда и ни за что. Отойдя еще на пару сотен шагов от костров, она решила другого места больше не искать. Вода была мутная и белесая, на такую смотреть страшно, не то что войти, – мало ли кто там за ногу схватит. Сделав разбег подлиннее, она почти бросилась, в чем была, в Ганг и в этот миг испытала еще один шок от того, что увидела в реке. Он стал даже сильнее того, первого, но ее организм, видимо, осознал – с ней лучше не спорить, пусть она уже наконец сделает, что задумала, и забеременеет, иначе так и продолжит изводить себя, придумывая все новые и новые испытания.

В реке Катя была не одна. Она вбежала, чтобы не передумать, в мутную воду и остановилась по колено, не решаясь идти вперед. Мимо нее метрах в двадцати, там, где река разбегалась и течение было веселее, на двух тлеющих и почти развалившихся плотиках проплывали чьи-то вздувшиеся и опаленные останки, не до конца сгоревшие в священном ритуальном костре. Как только один плот отошел подальше от берега, на него тотчас опустились грифы и вороны, ждавшие корма на деревьях неподалеку, и, радостно галдя, принялись пировать, выклевывая легко поддающиеся куски плохо прожаренного мяса. Плот с грифами, подхваченный течением, нехотя поплыл мимо вниз по реке, а другой, совсем потеряв скорость, застопорился, так и норовя пристать рядом с толпой людей, находящихся в воде.

– Ну куда же тебя понесло! – Дементий в ужасе смотрел на то, что происходит. – Выходи быстрей!

Занятые обедом грифы подозрительно зыркали на людей, словно те претендовали на их добычу, но в конце концов поняли, что в бой за покойника они не бросятся.

Катя закрыла глаза. Ноги уже привыкли к воде, которая теперь казалась даже теплой, и от этой теплоты становилось еще противнее. Катя будто растворялась в ней, не чувствуя, где заканчивается ее все еще живое тело, а где начинается этот похоронный речной растворитель.

Но европейской девочке сложно было отключиться от этих ужасов и не обращать на них внимания – Катя усилием воли сделала пару шагов по дну, зажмурив глаза, чтобы, не дай бог, не увидеть страшные подробности. Вода у берега была, как назло, мутноватой, словно скрывала что-то от людей. Она семенила, продвигалась вперед – шагами это даже нельзя было назвать, – стараясь не обращать внимания на проплывающие по середине реки сизые и раздутые останки людей, на которых, как на надувных матрасах, победно сидели вороны. Вокруг, извиваясь, как водяные змеи, плавали длинные серые полусгнившие тряпки, норовившие обмотать ногу и утащить вглубь, и Катя тут же себе представила, что это бинты прокаженных, которые они бросают в реку, чтобы промыть свои жуткие раны. Маленькие плотики с украшенными бархатцами человеческими черепами и цветочные гирлянды, всплывающие вдруг из глубины, ужаса уже не вызывали, но хорошо добавляли красочности в общую картину.

Катя старалась уговорить себя, что так надо, что это правила игры и ничего страшного в этом окружении нет. Просто декорации фильма ужасов, но всего лишь декорации. Один раз по ноге что-то действительно скользнуло – то ли рыба, то ли водоросли, то ли именно бинты – их тут было много. Кровь отлила от головы, Катя пошатнулась, но вместо того чтобы остановиться, сделала еще один маленький шаг вперед. Бинт уплыл, а мерзенькое ощущение на ноге осталось. Она попыталась зажмурить глаза, но стало лишь страшнее. Хоть и с открытыми совсем было плохо. Смотреть она не могла и не смотреть не могла.

Но было пора.

Иначе все впустую.

От ужаса звуки и цвета стали более отчетливы, запахи более насыщенны. Она еще раз спокойно и жутко посмотрела на мутную пугающую воду и, набрав полную грудь воздуха, с ходу окунулась с головой. Без эмоций, без всхлипываний, без причитаний, без «фу, какой кошмар». Просто на секунду исчезла из виду и сразу же возникла – уже какой-то другой, видоизмененной, с зажмуренными глазами, прилипшими к лицу волосами и, как ей показалось, полностью распавшейся на молекулы, хотя такое ощущение было для нее не ново. Она нервно повела ноздрями, сердце ее заклокотало, и дыхание на мгновение остановилось. Стала, как рыба, открывать рот, чтобы набрать побольше воздуха, и это ей помогло. Потом повернулась и уже бесстрашно пошла на берег. Муж в ужасе посмотрел на нее, хотя настроение сразу считать не смог – странная и совсем незнакомая дымка пряталась на дне ее испуганных глаз.

– Что с тобой? Ты как? – с волнением спросил он, протягивая руку, чтобы вытащить ее на берег. Катя схватила ее и сжала до боли.

– Все хорошо, – спокойно ответила она. – Я, наверное, скоро рожу.

Как же в тот момент она мечтала о ду́ше! Ей больше никогда в жизни так не хотелось встать под душ, как тогда! Отфыркивалась потом, стоя под горячей водой часа два, не меньше. Стараясь забыть, что видела. Старалась. Не получалось. Ночью снилось, что она уходит под мутную воду, змеи-бинты с мерзкими, непонятно откуда взявшимися мордами овивают ее ноги и тащат на дно, а она тянет руку из реки, все тянет и тянет, а ее никто не вытаскивает… Кошмары снились долго, кошмары с запахами, что интересно. Пахло тиной, рекой и всем остальным. Особенно пугали запахи сгоревшего мяса, от них Катя долго не могла отделаться, металась, не могла потом заснуть, распахивала настежь окна, но дух этот из головы не выветривался никак…

Письмо от Феликсов в Индию:

«Дорогие, любимые детки, здравствуйте! Пишет вам страдающая и осиротевшая мамка. Умер наш пес, Чипка. Страдал страшно, и мы все вместе с ним. Я уже давно готовила себя и детей к этому, он был уже очень старенький и больной, но все равно, когда это произошло, я на несколько дней просто отключилась. А за неделю до Чипкиной смерти у нас появился чудесный котик Гоша, просто пришел с улицы. Они с Чипкой подружились, и мы все были влюблены в этого котенка. Принял дядю Феликса за мамку и все время лежал у него на груди и тихонько спал. Но за несколько дней до Чипкиного ухода объявилась его рыдающая хозяйка, забрала котенка обратно, и мы остались без Чипа и без Гоши.

Теперь о хорошем. В день рождения Феликса мы были у ваших на Горького и отметили сразу два события: первое – награждение Робы орденом Ленина, а второе – день рождения Феликса. Вечер был чудесный, читали ваши письма и пили за вас. Много. Очень много. Мы все очень скучаем, даже больше, чем в первый год. Катюшка, как твои дела? Как здоровье? Есть ли какие-нибудь новости, которые я так долго жду? Пора уже, давно пора! Походила бы там по врачам, может, уже изобрели что-то новое, лекарство или процедуру.

Как Дема? Меньше у него напряженка или еще есть? Как ваши отношения? Напиши обо всем, ладно? Но больше всего, конечно, меня волнует вопрос о наследнике.

Купили велосипед или нет? Обязательно постарайтесь купить!

Катюшка, с радостью сообщаю тебе, что папа чувствует и выглядит хорошо. Мама тоже, только устала ужасно. Лидку не видела, так как она до сих пор в Свердловске гуляет. Молодец! Лиска становится все лучше и общительней. Боньку не видела, был в гостях. Бонька с Лидкой – самые главные гуляки в вашей семье.

Мы сейчас снова в процессе – переделываем ванную, ставим душ. Три недели назад пьяницы-слесари вытащили из дома всю сантехнику. Теперь мучаемся и ждем. Сами ходим грязные, как черти, так как мыться негде. Ну ничего, душ сделают, вот тогда и помоемся! Шутка!

В Москве сейчас очень неприятная погода – мрачные дни без солнца, самое отвратительное время года.

Скорей бы снег!

Скорей бы вы приехали! Скорей бы!

Скорее бы, скорее бы завести новую собаку! Жить без собаки не могу!

Ну вот и все, мои дорогие, целую очень крепко!

Катюша, Демочка, большой привет от всех моих!

Ваша Таня».

Тридцать первого октября 1984 года убили Индиру Ганди. О ее гибели Катя с Демой узнали задолго до официального объявления, среди журналистов новость эта разлетелась со скоростью звука, телефон дома разрывался: а вы слышали? это точно? слышали? Правда, сначала мало кто в это поверил. Но в конце концов пришлось, сообщили по телевидению и сразу стали показывать толпы людей около Индийского института медицинских наук, в который привезли ее тело. Люди стояли молча, никто не кричал, все еще надеялись на чудо.

Дема с оператором сразу же уехали в город в надежде снять что-то важное, Катя засела у телевизора. Показывали только растерянных людей в белых траурных одеждах, которые шли и шли к институту, заполняя соседние с ним улицы и площади. Все вокруг уже было белым, словно покрытым снегом. Несколько раз вбегал растерянный Камча и требовал официальных подробностей. Он узнал уже довольно много и сам – сарафанное радио работало отменно:

– Мне сказали… – Камча на секунду замолк и вновь продолжил: – …Что Госпожу Индиру убили профессионально, по-медицински профессионально, – качая головой, сообщил повар. Глаза его были влажными, но он держался. – Ее же охранники и убили… Все были сикхами… Вот уж чего мне не понять… Хотя ей давно предлагали убрать сикхов из охраны… Да и слухи о заговоре против нее ходили уже давно, и не без оснований, все время кого-то ловили, арестовывали, допрашивали, это каждый знает. Она все время отказывалась, боялась вызвать ненависть у сикхов. А если бы их вовремя убрали, Госпожа была бы еще жива. Вот если бы она в свое время заменила личную охрану на гуркхов, они бы сами жизнь за нее отдали не думая. Но ничего, им отомстят, – решительно произнес Камча, словно сам лично замышлял месть. – Самая темная ночь проходит, и солнце сияет вновь, как говорил Махатма Ганди.

Вскоре выяснились еще подробности. Катя все сидела у телевизора, который, кроме общих планов города и толпы, ничего показать не мог, а Камча с каждым разом приносил все более подробную информацию. Как это ему удавалось, Катя не понимала – телефона у него в келье не было, но, видимо, существовала какая-то другая система оповещения и доставки новостей, о которой никто не догадывался. Несколько раз она слышала, как натужно скрипела калитка – то ли куда-то бегал сторож, то ли кто-то заходил из знакомых Камчи, во всяком случае, новости каждый раз обновлялись. Камча чувствовал себя уже больше чем поваром, кем-то более важным и значительным, вестником, почти Бояном, летописцем, который буквально пишет историю. Рассказы его становились богаче и подробнее, он выступал, словно на сцене, менял голос, перехватывал дыхание, размахивал руками, пытаясь придать красочности сухим новостям и осознавая важность происходящего:

– Госпожа шла в то утро из своей резиденции в секретариат, где, как обычно, принимала посетителей. Шла и шла. Ей даже не нужно было выходить на улицу, не нужно садиться автомобиль и… – Камча поднял вверх свой крошечный указательный пальчик, – …не нужно было надевать пуленепробиваемый жилет – какая опасность в собственном доме?

– Доброе утро, мадам, – Камча поздоровался с кем-то незримым и отдал честь, показывая, как это сделал один из охранников.

– Доброе утро, мадам, – сказал Камча за другого, изменив голос на совсем писклявый, показывая этим, как он их всех презирает. – Они, мадам, – многозначительно добавил повар, – решили быть вежливыми. А потом цинично открыли по ней огонь. Восемнадцать выстрелов, и все в цель… – Камча принялся безостановочно палить из пальца по дивану. – Оранжевое сари, ее любимый цвет, тотчас пропиталось кровью. Выстрелы услышали в доме и через несколько минут Индиру Ганди, пока еще живую, со слабо бьющимся сердцем, доставили в институт.

Он взялся за сердце и показал, как оно все еще бьется, а потом стал перечислять медицинские подробности, которые так быстро стали ему известны. Катя слушала, открыв рот.

– Специальная операционная на третьем этаже стоит всегда чистой и подготовленной, это все военные знают, не секрет. Там есть все для экстренной реанимации – кровь для переливания, рентгеновский аппарат, установки для замены органов – искусственное сердце, искусственное легкое, искусственная почка – все самое современное, по самому последнему слову техники. И реанимация, как я узнал, началась прямо в лифте, и в операционную ее уже привезли подключенной ко всем приборам. Потом несколько часов пытались вернуть Госпожу к жизни, хотя было уже понятно, что все эти усилия бесполезны. Тем не менее пытались снова и снова, надеясь на чудо, иначе было никак, и за эти несколько часов испробовали все… Потом консилиум врачей пришел к выводу, что все эти жуткие раны несовместимы с жизнью. Иными словами, что толку делать операцию на практически мертвом теле… – Камча замолчал на минуту и добавил: – Время никого не любит и никого не ненавидит, время ни к кому не равнодушно – оно уносит всех.

Катя не поняла, чьи это слова: его или кого-то из индийских философов, но спрашивать не стала. Вскоре приехал Дементий, который проездил весь день по городу, но снял приблизительно то же, что показывали местные каналы, – толпу в белом, заполнившую весь город.

Они, теперь уже оба, сидели приклеившись к экрану. К мединституту все подъезжали и подъезжали белые «Амбассадоры» с министрами, членами парламента, близкими родственниками… В два часа дня какой-то печальный человек вышел из дверей института и тихо произнес:

– Индиры Ганди больше нет с нами…

Он произнес это тихо, но услышали, видимо, все. Вернее, поняли по тому, как он сказал.

Сообщение было сразу передано по телевидению, и началось роение. Это стало понятно даже по их улице, которая обычно была довольно тихой и мирной. Стало понятно, что после объявления дома сидеть уже никто не мог и не хотел, соседи стали выходить на улицу, собираться группами, и было слышно, как кто-то громко, почти в крик, обсуждал подробности убийства, а кто-то тихо и тревожно, почти шепотом что-то друг другу говорил, но каждый, скорее всего, гадал, кто станет новым премьер-министром. Король умер – да здравствует король…

К шестичасовым вечерним новостям улица снова опустела – все были у телевизоров, чтобы смотреть, как заплаканная и опухшая дикторша в белом траурном сари мрачным монотонным голосом сообщает подробности убийства. Показали институт, со всех сторон окруженный людьми.

Раджив Ганди. Руки тряслись, когда его снимала

А эту фотографию сделал наш водитель Стенли. Отнекивался, боялся, отказывался брать в руки фотоаппарат, но когда я пригрозила, что уволю, прекрасно всех сфотографировал

«Из поездки в Дели вернулся сын Индиры, Раджив Ганди, который станет новым премьер-министром Индии, – бесстрастно произнесла дикторша в белом, внимательно посмотрев в камеру, словно это было именно ее решением.

– Из поездки по арабским странам вернулся президент Индии Заил Сингх, – добавила она. – Тело Шримати Индиры Ганди будет выставлено в здании Тин Мурти с шести утра завтрашнего дня… Слухи о том, что вода в делийском водопроводе отравлена, неверны, химический анализ воды делается через каждые полчаса…» – вот такие в тот день были новости.

Всю ночь что-то бухало и трещало. Заснуть было невозможно ни от резких звуков, ни от удушающей вони – пару раз за ночь в спальню пробирался такой едкий дым, что у Кати с Дементием полились слезы, они, закашлявшись, вскочили, намочили полотенца и разложили под дверями, чтобы сквозняк не тянул дым с улицы. Окна и так были закрыты, но, поскольку домик их был практически карточный, не помогало ничего, щели зияли повсюду. Промучившись так до рассвета, Дементий встал и начал куда-то собираться.

– Ты куда?

– На съемки, уже, наверное, удастся что-то новое разузнать. Ты только не волнуйся, я аккуратно. Сначала в Тин Мурти поеду, потом аккредитацию на похороны возьму. Только будь дома и никуда не уходи, ладно? – попросил Дементий.

– И не подумаю! – Катя быстро вскочила с кровати. – Я еду с тобой! Тебе будет спокойно за меня, если я останусь дома, а мне будет спокойно за тебя, если я поеду с тобой!

– Тебя могут не пропустить в Тин Мурти, у нас нет пропуска, – попытался возразить Дементий, – и потом там будет миллион человек, давка, крики, толкотня… Ты все это увидишь по телевизору! Я же не на обычные съемки еду, это действительно опасно!

– Ну вот, я готова! – Катя сделала вид, что не слышала мужнины возражения.

Дементий отодрал от коробки кусок картона и написал на нем большими английскими буквами «ПРЕССА». Потом приклеил его у лобового стекла, решив, что так будет спокойнее ездить по городу.

Утро не казалось вполне обычным. Хоть и было, как обычно, безветренно и солнечно, в воздухе стоял стойкий и едкий туман, черно-желтый и маслянистый.

Отъехав от дома несколько десятков метров, Катя с Дементием увидели на обочине перевернутую и почти полностью сгоревшую, тлеющую машину. Остатки сиденья воняли плавящейся пластмассой и еще чем-то сильно химическим, местами горели фитильки синего пламени.

– Ты посмотри, сколько их на дороге… – Катя тронула мужа за руку. Смотреть на тлеющие остовы машин было жутко, некогда тихая улочка была наводнена каркасами сгоревших машин, и почему-то особенно много было бывших грузовиков. Может, кто-то приехал сюда на них, чтоб сжечь? Хотелось бы верить в это, а не в то, что их водителей выкинули из машины и зарезали… По городу уже ходили слухи, что водителей-сикхов избивают по всему Дели, а в сикхских районах вообще идут настоящие погромы. Некоторые из машин уже догорали, другие бухали пустотой бензиновых баков, поднимая высоко вверх снопы искр. Вокруг таких металлических костров суетились кричащие люди, подталкивая палками в огонь еще не занявшиеся части машин. Они резко оглядывались на проезжающую мимо машину, кто-то машинально поднимал палку, но, видя надпись «ПРЕССА», успокаивались и возвращались к горящему машинному скелету.

– А почему нет полиции? – испуганно спросила Катя.

– Как это нет? Вон полицейский, смотри, но что он может сделать? Машину же легко остановить и заодно расправиться с водителем-сикхом. Н-да, это уже начинает быть похожим на гражданскую войну…

Дементий ехал, лавируя между останками машин, как водитель в кино про войну. До Тин Мурти было уже совсем недалеко, когда перед машиной встал армейский кордон.

– Дальше частным машинам нельзя, стоянка направо, – сказал офицер, вытерев текший по лицу пот и махнув жезлом куда-то вбок.

Дементий поставил машину на огромном пустыре, превращенным в гигантскую стоянку. К зданию Тин Мурти вела широкая улица, которая, как и площадь Трех Сипаев, была покрыта, как показалось издалека, снегом. Белый траурный цвет здесь царил повсюду и словно притягивал к себе людей, пришедших со всех концов города проститься с Индирой.

Пройти на территорию Тин Мурти оказалось довольно сложно – за высокие железные ворота солдаты пускали по одному, тщательно обыскивая каждого. Аккуратная безмолвная очередь шла по левой стороне лужайки к белому двухэтажному зданию с колоннами, стоявшему в глубине двора. Там, за колоннами, в маленькой, как показалось, комнатке, а на самом деле это был зал приемов, стоял гроб с телом Индиры Ганди. Подходя к гробу, огромная молчаливая толпа как по команде взрывалась криком: «Да здравствует Индира! Да здравствует Индия! Индира будет вечно! Мы отомстим за тебя! Смерть убийцам! Смерть сикхам!»

Гортанный незнакомый язык резал слух.

Женщина в белом сари, скорее всего, христианка и явно не совсем нормальная, стояла на коленях среди толпы с поднятой вверх правой рукой. Охранники уводили ее за ворота, но она появлялась вновь и вновь в том же месте, опять вставала на колени, молча к чему-то призывала. Часто толпа валила ее, она падала, отползала в сторону и снова становилась на колени. Люди шли группами и поодиночке, целыми семьями, с грудными детьми и стариками, шли вереницы слепцов, прямо как с картины Брейгеля, школьники шли целыми классами, отрядами – военные, толпами – монашки. Многие, увидев серое лицо Индиры, падали в обморок. Два здоровых охранника быстро оттаскивали их в сторону – упавших могли запросто затоптать. Почти все несли цветы, лепестки роз, оранжевые бархатки или венки. К цветам тоже были приставлены двое – как только цветов накапливалось слишком много, их собирали в мешок и выносили на задний двор.

Людей становилось все больше и больше, через ворота уже проходили не поодиночке, а группами.

– Нам пора уходить, тут становится опасно, – сказал Дема. – Посмотри, какая начинается толкучка, такое количество народа скоро будет невозможно контролировать.

Кто-то уже перелезал через высокий металлический забор, а на огромном дереве посреди лужайки гроздьями висели люди. «Мы найдем их! Мы отомстим за тебя!» – неслось отовсюду.

Кате с Дементием едва удалось выйти из ворот, как они услышали за собой скрежет железных запоров. Вечером по телевидению объявили, что, как только Тин Мурти был закрыт, толпа с площади прорвалась внутрь, сломав литые ворота. В саду началась страшная давка, а люди все ломились, не слушая ни полиции, ни военных, и отступили лишь тогда, когда полицейские применили гранаты со слезоточивым газом. В результате, сообщили в новостях, одиннадцать затоптанных насмерть, в основном дети, и сотни раненых.

На обратном пути Катя с Дементием заехали в посольство. Там тоже чувствовалась напряженность, сотрудники с бумажками, видимо важными, сновали туда-сюда, на месте никто не сидел и даже чай никто не пил. В секретариате их серьезно предупредили, что в городе начались беспорядки и нужно по возможности сидеть, запершись, дома, а в город выезжать только в случае крайней необходимости или форс-мажора.

Вернувшись домой, Катя с Демой бросились к телевизору и просидели так весь вечер, не замечая, какие они измочаленные и опустошенные. Камча накрыл на стол и пытался их было отвлечь, но они схватили лишь по тарелке с едой и снова бросились к телевизору. Все государственные каналы показывали только прямой репортаж из Тин Мурти, прерываемый через равные промежутки времени пятиминутными молитвами, которые читали представители разных религий: индусы, мусульмане, христиане и сикхи. Иногда вместо молитв звучала классическая индийская музыка, довольно монотонная, заунывная и тяжело воспринимаемая на слух. Такую музыку обычно поют, подыгрывая на ситаре, поют, завывая, произнося несуществующие слова, издавая необычные звуки и помогая себе при этом руками, вытягивая звук с губ и выпуская его куда-то вверх… Слушать это неподготовленному человеку достаточно трудно, но эта музыка, как никакая другая, очень точно передавала настроение.

В шесть часов вечера по национальному телевидению впервые выступил новый премьер-министр Раджив Ганди, сын Индиры. На стене прямо над ним висел портрет, с которого улыбалась его мать. Раджив, печальный и подавленный, тихим голосом произнес на двух языках свою первую речь. «Пора прекратить беспорядки и убийства, – сказал он. – Полиция, действующая до сих пор не в полную силу, с настоящего момента будет подкреплена армейскими подразделениями и станет пресекать любые попытки, нарушающие стабильность, спокойствие и мирную жизнь страны. – Потом добавил еще тише: – Если бы жива была моя мать, она бы не допустила братоубийственного кровопролития».

В восьмичасовых новостях диктор что-то долго говорил на хинди, а потом стал показывать номера каких-то телефонов. Через час в английских новостях показали отснятые в Дели кадры беспорядков и поджогов. «Только за день в Дели было убито более ста человек, – бесстрастным голосом читала дикторша, по городу, однако, ходят слухи, что цифра резко занижена. – В Дели стало опасно, особенно сикхам, – попыталась сказать она также бесстрастно, но у нее не очень это получилось, вроде как она показала, что слегка этому рада, потом взяла себя в руки и стала говорить почти металлическим, безэмоциональным голосом: – При полицейских участках организуются лагеря беженцев, но сикхи, в основном богатые, предпочитают уехать из столицы. Говорят, что из Дели в Чандигарх, столицу Пенджаба, пришел поезд, в котором не осталось ни одного живого человека… Но это опять же слухи», – дикторша мрачно посмотрела в камеру и далее перечислила наиболее опасные районы Дели и назвала номера телефонов полиции, по которым надо срочно звонить в случае поджога, нападения или хулиганства. Катя быстро сбегала за ручкой и записала телефон местной полиции, поскольку их район стоял на третьем по беспорядкам месте. А в конце новостей несколько раз сообщили, что в городе вводится комендантский час. Все, кого задержат на улице в это время без пропуска, будут доставлены в полицейские участки для выяснения личности и причин нарушения приказа.

Их поначалу тихий и мирный район оказался действительно беспокойным. Уютная улочка, которая так пленяла своей безмятежностью, превратилась в разворошенное осиное гнездо. Домов через пять-шесть от их жилища сикхи устроили штаб-квартиру, куда набилось несметное количество людей, все с семьями, чтобы при нападении обороняться вместе кто чем может. Около этой маленькой крепости и днем и ночью ходили вооруженные палками и железными прутьями люди, которые в случае опасности поднимали на ноги весь дом, а с ним, естественно, будоражилась и улица. Еще чуть подальше устроили комитет сопротивления, в который входили люди всех религий, том числе обязательно сикхи. Они и созданы были из-за сикхов. В этом комитете участвовали и мужчины, и женщины, и дети. Женщины и дети дежурили на балконах и предупреждали мужчин о приближении неизвестного автобуса, машины или группы людей. Мужчины быстро оценивали ситуацию и решали, хватит ли у них сил, чтобы защитить людей, или надо звонить в полицию. И чем больше росли беспорядки – многочисленнее и организованнее становились эти комитеты сопротивления. Сторож теперь в свою конурку не уходил, а устроил себе лежбище прямо у ворот, чтобы не допустить проникновения на вверенную ему территорию недружественных элементов. Вся улица превратилась в линию обороны. Дементий даже подумывал, не перебраться ли им на пару дней в посольство, пока не улягутся беспорядки и не утихнут бои на их улице.

«Настал день похорон, – Катя быстро перепечатывала статью мужа, – в восемь утра доступ к телу Индиры Ганди закрыли. Люди шли круглосуточно, пешком из отдаленных штатов, и опоздавшие, усталые и измученные долгой дорогой, толпились на площади. К половине десятого к Тин Мурти подъехал торжественный эскорт, а к десяти тело бывшего премьер-министра было возложено на лафет. За орудием, украшенным цветами, тянулась длинная колонна белых правительственных “Амбассадоров”. О маршруте, по которому повезут Индиру, было известно заранее, об этом сообщили по радио и телевидению, а план этого последнего пути напечатали все газеты.

Вот колонна прошла мимо президентского дворца и вступила на Радж Патх. Несмотря на то что это самый широкий проспект во всей Азии, нигде не было свободного пространства, повсюду стояли люди.

Путь до места кремации был долгим – четыре часа, но именно там, на пути к Красному Форту, хоронили всех великих индийцев – Махатму Ганди, Джавахарлала Неру. Здесь похоронят и Индиру».

Письмо от Владика в Индию, 6 октября 1984 года:

Катя никогда раньше не присутствовала на такой грандиозной, жуткой, по-восточному пышной и слишком уж необычной церемонии. Она смотрела внимательно, стараясь все разглядеть и запомнить. Посреди огромного поля установили каменную платформу с возвышением, где должна была пройти эта страшная церемония. Индийцы, с точки зрения европейцев, довольно необычно относятся к смерти. Смерть для них так же торжественна и возвышенна, как и рождение. Ведь нередко, умирая, человек освобождается от многих мук и забот. И кто знает, кем или чем станет он при следующем рождении, так что зачем горевать заранее?

Гостевые места были расположены вокруг платформы, достаточно близко, чтобы внимательно следить за происходящим. Случайно ли, специально или по этикету, для гостей было выбрано самое жаркое место на планете – мало того что как можно ближе к пылающему костру, так еще и в самое жаркое время дня, когда раскаленное солнце в зените. Вот и сидели, проверяясь на прочность, премьер-министры, короли, королевы, президенты, принцессы и принцы крови, председатели и заместители. Приезжие черным пятном выделялись на огромном белом траурном поле, и Катя с удивлением для себя отметила неожиданно странный контраст для такого печального места. Эти два противоположных цвета вроде как схлестнулись между собой, утратив свое изначально-привычное значение: белый – радостный и счастливый для европейцев, а для индийцев – печальный цвет прощания и черный – мрачный цвет мглы, исстари единственно траурный, а для них обыкновенный, ничем не примечательный, черный и черный.

Трибуна журналистов была совсем рядом с местом кремации, ведь им надо было в точности донести всему миру, как проходили проводы Матери Индии Индиры Ганди. В ожидании эскорта все яростно и нетерпеливо обмахивались веерами, любое движение воздуха было на вес золота, но великая покойница заставляла себя ждать, чего никогда не делала при жизни. А гости все сидели и сидели, изнемогая от жары, как зрители в театре перед сценой в ожидании совсем не театрального представления. Мало кто представлял, что их ожидает на самом деле. Но вот наконец процессия въехала на поле, и носилки с телом Индиры перенесли на высокую площадку, на которой уже были сложены поленья для костра. Церемония была отточена, словно отрепетирована заранее. Без лишних раздумий, молча и со знанием дела служители приступили к церемонии. Ее начал, видимо, самый старый и опытный гуру, значимый, достигший каких-то там высот в своем духовном развитии, а следовательно, достойный возложенной на него миссии. Он был высохшим до костей, с запавшими глазами, длинными до пояса волосами и в одной только набедренной повязке. Чувствовалось, что он уже скорее с Индирой, а не с живыми, окружавшими его людьми. Он забормотал, читая мантры и поспешно кланяясь на все стороны света. Кроме него, на платформе стояло много людей, и каждый был чем-то занят. Не знать, что происходит, так вообще могло показаться, что готовится грандиозный пир, а не похороны. Кто-то проверял содержимое глиняных мисочек, другой переливал масло из сосуда в сосуд, третий, перетирая пальцами стружку, смотрел, достаточно ли она сухая. И вот наконец старейшина закончил свою затянувшуюся молитву и дал знак. Тотчас тело Индиры стали обкладывать большими розовыми сандаловыми поленьями – сандаловое дерево горит чище любого другого, – а на колени положили бревно побольше, чтобы ноги не могли согнуться в процессе сгорания… В руки сыну – а костер должен был зажечь ближайший родственник – старик вложил сандаловую щепку и горшочек масла. Катя смотрела на все это с ужасом, трепетом и каким-то холодным вниманием. Близко к сердцу это никак нельзя было принимать, иначе она бы не выдержала. Вот Раджив встал в ногах у матери и начал поливать бревна маслом, заливая при этом и ее оранжевое сари. Ему передали факел, и он уверенно ткнул его в промасленную ветошь под бревнами. Торжественный костер был зажжен.

Но абстрагироваться не получалось – у Кати перед глазами происходило то, что в принципе не должно было быть на свете, ей казалось, что это какая-то другая реальность, такое во сне увидишь – не проснешься, а тут все было наяву, прямо здесь, совсем рядом. Ей было бы дико даже представить, чтобы сын поджег тело матери… так невозмутимо… не уронив ни слезинки, ни слова, не изменившись в лице… просто запалил костер, на котором лежало тело матери, да так решительно и умело, как на пикнике, словно делал это не в первый раз… У Кати ком подступил к горлу. Конечно, она все перекладывала на себя, на свои отношения с родителями, поэтому и воспринимала такое слишком остро. Она глотнула воды, чтобы дурнота ушла.

– Не смотри туда, не смотри, – шептал Дементий, понимая, как сложно жене находиться в этом страшном месте. Но у Кати никак не получалось отключить мозги, расслабиться и не обращать внимания на то, что происходит. Она дотошно следила за пылающим костром, за тем, как суетятся вокруг него люди, как постоянно подливают на поленья масло, сыпят какие-то благовония, как загорается оранжевое сари, обволакивая тело Индиры.

Вскоре донесся запах… подгоревшего шашлыка… Это была именно такая ассоциация, этот запах нельзя было спутать ни с чем, особенно где-нибудь на даче в воскресный день. А тут… Это было уже чересчур. Катя вся съежилась, зажмурила глаза, но мерзкий запах быстро въедался в мозги, и спрятаться от него было невозможно. На костер можно было хотя бы не смотреть, но запах – куда от него бежать? Да еще и солнце пекло адски, и никакая шляпа не спасала. Люди вокруг неистово махали веерами, но и это не помогало – солнце и костер запекали и живых. Люди стали падать, не то от солнечного удара, не то от жара и запаха костра. Их брызгали водой и аккуратно оттаскивали куда-то за трибуны. Видимо, такое тоже было предусмотрено.

Служители, досконально знающие церемонию кремации, следили за тем, чтобы костер разгорался равномерно – там, где пламя поднималось слишком высоко, они кропили молоком, где огонь начинал увядать – лили масло, сыпали сандаловый порошок и благовония, чтобы вдобавок отбить слишком активный запах горящего тела. Вдруг Индира шевельнулась. Катя резко вздрогнула, а по трибуне пронеслось всеобщее «ах-х-х-х-х-х». Горящее бревно на коленях дернулось, словно великая покойница пожелала его сбросить, а ее одна рука, там, где огонь был горячее, чуть согнулась в суставе. В небо взметнулись тысячи мелких искр, но служители не обратили на это внимания, а стали крошить в костер мелко нарубленные бананы, словно пытаясь задобрить пылающую госпожу. Они делали свою работу спокойно и буднично, безо всяких эмоций, ведь это была традиция древних и без этой церемонии какой можно обрести покой?

Женщина из какого-то посольства, сидящая на нижнем ряду, вся в черном и в большой широкополой ажурной шляпе, внезапно неловко сползла со стула, ноги ее подогнулись, и она, потеряв сознание, вся скукожилась в неудобной позе. Легкая шляпка, потеряв хозяйку, подхваченная ветерком, сразу же укатилась к костру. Вокруг бедняжки захлопотали в ожидании оттаскивальщиков, аккуратно уложив ее на земле у трибуны. Кто-то заботливо прикрывал ее бледное лицо газетой, чтобы солнце не спалило его за эти несколько минут. Прибежали люди в форме, взвалили ее на носилки и резво помчались куда-то вдаль.

Катя не помнила, как они приехали домой. Тело ее горело, руки не слушались, ноги заплетались. Дементий довел ее до кровати и бережно уложил. Катя пыталась открыть глаза, но моментально закрывала, иначе комната куда-то уезжала, то уменьшаясь, то увеличиваясь, голова болела и нещадно кружилась. Всю ночь ее знобило, под утро стало тошнить.

– Ну что ж мне с тобой делать? – Дементий погладил жену по руке и поправил одеяло. – Сейчас я Моисееву позвоню, надо, чтоб приехал посмотрел.

– Не надо, все пройдет, нужно просто отлежаться, – пыталась возразить Катя, но муж уже ушел к телефону, не прикрыв дверь, и в спальню ворвался жаркий липкий воздух из коридора. Но встать и закрыть ее сил не нашлось.

Моисеев внимательно все прослушал и прощупал, но до конца понять, что происходит, так и не смог, решив, что на состояние повлияло все в совокупности – солнечный удар, обезвоженность и сильный эмоциональный стресс. Помимо этого, был еще один немаловажный фактор плохого самочувствия, о котором ни врач, ни сама Катя пока не знали.

Катя была беременна.

Письмо Феликса и Тани в Индию:

А в Индии опять начиналась жара. Катя почти месяц пролежала дома безвылазно – Моисеев запретил выходить и вообще вставать – стресс был настолько сильный, что его последствия могли повлиять на беременность.

– Лежать! Задрать ноги вверх и лежать! Читай, рисуй, пиши, делай что хочешь, но вставать и шастать по дому не рекомендую. А лучше вообще уехать в Москву, Дементий тут и без тебя справится. Нужно быть под присмотром врачей!

Дементий тоже настаивал на возвращении домой. Самое главное сейчас было сохранить беременность и выносить здорового ребенка, все остальные проблемы уходили на задний план. Катя сначала в эту новость не могла поверить и радости совершенно не показывала, у нее было скорее недоумение – как так, разве это возможно? Но когда прошло уже несколько недель после задержки, она стала с удовольствием прислушиваться к своему затаившемуся организму, который, видимо, и сам удивлялся, какие процессы в нем начали происходить. Младенческий непробудный сон, легкая испарина по утрам, а чуть позже и начинающая набухать грудь, несвойственная усталость, неизвестно откуда взявшаяся плаксивость – да-да, поводы здесь были не нужны – слезы беспричинно лились из глаз, что веселило и саму Катю. «Я вернусь к обеду, – говорил муж, – только не плачь», – пытался он ее рассмешить. И слезы моментально появлялись на глазах! «В воскресенье будет наш сюжет в “Международной панораме”, только не плачь», – шутил он. И… сами понимаете. «Надо ехать в Москву, только не вздумай рыдать…» И она – в голос!

В Москву действительно хотелось, и не просто хотелось, чувствовалась необходимость. Анализы, врачи, наблюдение, постановка на учет – после той, первой неудачной беременности и десятилетнего бесплодия это было жизненно необходимо. До Деминого отпуска было еще целых полгода, столько ждать опасно. И вот решили, что Катя едет, подстроившись под скорый отпуск Моисеевых, они как раз собрались в Москву.

До Ташкента летели штатно, после вылета на Москву у Кати начались проблемы. Живот тянуло уже несколько дней и до этого, но так, слегка. Тонус был повышен, но Катю это особо не волновало, ведь Моисеев сказал, что на таком сроке бывает. В самолете, как назло, боль дала о себе знать с новой силой, разлившись в самом низу живота, свербя и пульсируя, как электронные часы. Катя терпела, сколько могла, пыталась отвлечься, глядя в иллюминатор и внимательно следя за застывшими облаками, но боль не уходила. Таня, сидевшая рядом, поняла, что Кате не можется – та все крутилась и крутилась в кресле, не находя себе места, то затихая на несколько минут, то снова хватаясь за низ живота. Она разбудила мужа, довольно громко сопевшего рядом, и тот, все сразу поняв, вызвал стюардессу.

– У вас есть свободные места, чтобы уложить беременную? Ей надо срочно лечь и поднять ноги, – дал он указания, а сам стал рыться в своем докторском чемоданчике.

Стюардесса подошла через минуту и увела перекошенную от боли и страха Катерину вместе с доктором в самый конец салона, где ей уже освободили три места рядом, перетасовав пассажиров. Укол был едкий и болезненный, но неважно – Катя очень поверила, что он поможет.

Летели, казалось, целую вечность. Боль была мучительной, но сильнее боли был страх, что все повторится снова и ребенок так и не родится. И, как только Катя закрывала глаза, ей все чудилась та снежная равнина нового сельского кладбища с десятком черных крестов и носящимися по небу стаями ворон, куда они приехали хоронить их школьную подругу Ирку Королеву, а вместе с ней и нерожденную Катину дочку. А когда она открывала глаза, то видела в иллюминаторе очень похожее на то, кладбищенское, белое поле, только на этот раз из облаков. Душа ее металась, она не находила себе покоя, вспоминая до мельчайших подробностей тот страшный день. Моисеев всеми силами пытался ее отвлечь, но нет, взгляд ее блуждал, глаза были постоянно влажными, а боли никак не утихали. В конце концов он вызвал скорую к трапу самолета – риск потерять ребенка был действительно велик.

Письмо Дементию от Кати:

С Катиным возвращением в Москву быт Крещенских сразу же перестроился на больничный режим. Это не было для семьи чем-то из ряда вон выходящим. Как правило, в больницах часто полеживал Роберт – всю жизнь язва активно давала о себе знать и во времена обострения с ней справлялись только в стационаре, когда без поблажек, без нарушений диеты, с серьезным лечением, анализами, запретом на курение хотя бы в палате и детским самозабвенным сном.

Многолетняя привычка поддержки нуждающегося в уходе члена семьи уже давно не вызывала у домашних ужаса и паники, а была направлена на обеспечение за ним должного ухода. Но, поскольку он находился вне дома, Лидкой под сомнение ставилось практически все – еда, палата, врачи и лечение. Алена, хоть и верила в современную медицину, в эти моменты попадала под влияние матери, и вместе они уже представляли несокрушимую силу. В такие времена квартира на Горького, 9 превращалась в штаб-квартиру по возвращению домой как можно скорей любимого члена семьи. Лидка вставала чуть свет, бежала на кухню готовить что-то пусть и диетическое, но любимое. Потом бережно все расфасовывала и заворачивала в махровые полотенца, чтобы все довезти адресату в теплом виде. Доставляла Алена или на водителе, или сама за рулем, она же занималась вдобавок и поиском лучших врачей. Светила консультировали, правильно ли идет лечение, и иногда по просьбе Алены и под видом родственников или ближайших друзей пробирались в палату к Роберту, чтобы помять живот своими руками, посмотреть, как выглядит язык, или задать пациенту парочку мудреных и не совсем обычных гастроэнтерологических вопросов.

А теперь на повестке дня стояло здоровье старшей дочери. И не только ее, но и маленького неизвестного человечка, сидящего в ней. Такое скоропостижное возвращение Кати всколыхнуло всю семью. Дома-то в тот день к ее приезду уже успели накрыть праздничный стол, все, как Катя любила, – цыплятки-табачки размером с ладошку, тонко, можно сказать, ювелирно нарезанная картошечка, жаренная без крышки на смеси двух масел – постного и сливочного, докторская колбаска и сыр, по которым дети так невыразимо тосковали в Индии, и даже Лидкины лепешки – вдруг хлеба не захочется? Да еще шарлотка с обилием слив и яблок – Лидка всегда активно и, надо сказать, очень успешно фантазировала на тему шарлотки, – да еще чай индийский со слоником, пока, конечно, не заваренный, но ожидающий своей участи рядом с крутобоким чайником. Чай со слоником был в семье любимым, ни с каким краснодарским и сравниться не мог!

Всех желающих прийти Лидка гневно отвергала – нет и нет, сначала только семья! Зачем с самолета такая нагрузка на человека? И вдобавок беременного?

– А я разве не семья, – жалобно спросил Принц, – я на полчасика, меня можно и не кормить, только на Катюлечку взгляну, поцелую и уйду…

– Толя, – грозно взглянула на него Лидка, – интеллигентность – это способность к пониманию, а у тебя нет ни одного ни другого. И потом, чтоб тебя и не покормить? А если Оля узнает, что ты был? Надька? Тяпочка опять же с Веточкой? И вот тебе уже полный дом народа! А девочке сейчас суматоха не нужна, – пыталась отговориться Лидка. Так и решили: попозже, через день-два, когда девочка пообвыкнется.

В общем, весь дом был готов к Катюлиному приезду, буквально весь – вычищенная ванная комната, сияющая свежестью и белизной, хоть и слегка подванивающая хлоркой, с выставленными, как на витрине, непочатым шампунем и пеной для ванны, дочкина комната, убранная до блеска – Лидка с Аленой даже занавески умудрились постирать! – с крахмальным хрустящим бельем, трогательная открыточка с разноцветными приветственными словами от младшей сеструхи на подушке и даже вымытая до невозможной чистоты собака. А тут такое… Лидка не выдержала, села и как следует разревелась, когда Роберт сообщил ей, что Катю с самолета повезли прямиком в больницу.

– Робочка, ну это же несправедливо, ну за что же так все на нее сваливается? За какие такие грехи счастье ее все откладывается и откладывается? Что ж делать-то? Чем девочка наша это заслужила? Десять лет живут – и ни ребенка, ни котенка… Почему так? Сердце разрывается, когда я об этом думаю. – И залилась еще пуще прежнего.

Роберт позвал Лиску, чтоб та накапала бабушке валокордина. Сердце у Лидки последнее время пошаливало, стенокардия, сказали врачи, и, чтобы не допустить развития приступа, меры должны были быть приняты сразу. Робочка, как мог, увещевал и успокаивал тещу, но она впала уже в сентиментальное настроение и все оплакивала горькую бабью долю своей внучки, которая десять лет тому назад уже перенесла потерю и сейчас вот опять в больнице, и неизвестно, каким боком все это теперь выйдет.

– Но хоть на этот раз она уже у врачей, Лидия Яковлевна, хорошо, что не в самолете прихватило, что долететь успели, – пытался вразумить ее Роберт. – Тогда вообще все это на кладбище случилось, вот где ужас-то, а сейчас под присмотром, за ней следят и сделают все возможное, чтобы не допустить повторения…

– Ох, Робочка, у меня в сердце уже пепел один, я ж виду не показываю, но очень за девочку мою любимую переживаю… Представляю, что у нее на душе все эти десять лет с ее-то желанием иметь ребеночка. И меня все время теребят эти глупые бабы: когда, когда наконец родит, что тянет, чем больна, словно я Господь Бог… Или со свечкой над ними стою… Люди, они такие причудники – ни грамма такта, ни капельки сочувствия, все лезут и лезут с вопросами, будто происходит что-то неприличное… И таких, должна заметить, – что говна за баней… А у Катюли-то уже душа заветрилась с этим ожиданием чуда, я же чувствую ее, крохотку мою! – Лидка снова приложила руку к груди и глубоко вздохнула, пытаясь сдержать слезы, но нет, они брызнули из ее добрых глаз, и она горько заплакала от сострадания и отчаяния, громко всхлипывая и шмыгая носом.

Мелкая принесла рюмочку с валокордином и ватку, смачно пахнущую меновазином, – она знала, как оказать бабушке первую помощь. Если это не помогало, в ход шел валидол – одна таблетка под язык, а уж в особо затянувшихся и болезненных случаях надо было принять нитроглицерин, от которого взрывалась голова, и срочно звонить родителям, если их не было дома. Бонька присел около Лидки, он, как никто другой, чувствовал сбои в сердечном ритме своей любимой хозяйки и кормилицы и всегда подставлял ей под руку свою мудрую голову, чтобы та погладила, почувствовала в такие моменты поддержку и любовь.

– Мне бы плюнуть и растереть, – продолжила она, успокоив лицо после выпитого валокордина, – но я ж отвечать лезу, дура старая… То пошлю в какое-то такое место, куда никому не по пути, то, наоборот, словно в киселе плаваю, все слова из головы выскакивают, я уж про мысли не говорю, становлюсь от безысходности глупая, как корзинка… И даже Принц наш Мудило туда же! Нет чтоб промолчать, понять всю серьезность ситуации… А он лезет с расспросами и рассказами, с шутками и анекдотами якобы в тему – в общем, как обычно – все через жопу, зато от сердца, ты ж его знаешь! Я ему говорю: хватит, Толя, пощади ты мой невроз! Но нет! Настоящий сквозняк во рту! И все с какой-то изощренной простотой… Тот самый случай, когда врагов у него нет, но его прям-таки ненавидят все друзья, а в такие моменты и я в том числе!

– Ничего, Лидия Яковлевна, не обращайте внимания! А людей не переделаешь, пусть себе думают что хотят, вы, главное, здоровье берегите! А то скоро правнук родится, кто ж его учить будет? Блинчики печь? Сказки рассказывать?.. – Роберт снова закурил, затушив предыдущую сигарету о край переполненной пепельницы. – В общем, все наладится, уверяю вас. Иначе и быть не может. И Аллуся скоро приедет из больницы и все нам расскажет… Я почему-то очень верю, что все будет хорошо.

В комнате обреченно пахло валокордином. Запах уже растянулся по всей квартире и сразу дал знать о себе только что вошедшей Алене.

– Лидка, тут русский дух, тут Русью пахнет! – вскричала Алена.

– Девушка, вы, вероятно, ошиблись квартирой! – попыталась пошутить Лидка, растирая слезы по щекам.

– Шутишь, значит, все не так плохо! – Алена вошла в гостиную, сбросив пальто на диван.

– Ну, рассказывай! – Роберт и Лидка усадили ее и сами устроились рядом.

Алена стала рассказывать в подробностях все, что Катя уже описала мужу в своем письме. Главное, успели, не дали разродиться, а детали нам особо и не понять. И полной, конечно, неожиданностью стало то, что именно та же акушерка дежурила, что и тридцать лет назад!

– То есть сейчас она уже совсем не акушерка, а профессор и завотделением, но была рядом и все сразу организовала уже в приемном покое! Мария Львовна! Я как ее увидела, у меня челюсть отвисла! Это же надо, чтоб все так совпало! Удивительно! Это же знак, что все будет хорошо!

А Катя все лежала и лежала в двухместной палате на пару с очередной страдалицей. То налево повернется, к стенке, то направо, ко входу, вот, собственно, и все движения. Рано поутру ее везли в промерзшую за ночь смотровую, громоздили на холодное кресло и рылись во чреве железками, словно вынутыми только что из морозильника, – а как же, надо было проверить, все ли на месте. Она долго не могла потом согреться, зубы выстукивали незнакомые мелодии, а ребеночек внутри затихал, не смея даже пошевельнуться на таком холоде. Часам к девяти, стуча тазами и швабрами, входила вредная нянька, но вредной она была по отношению ко всем остальным – Катю она любила, Катя не мусорила, лежала себе горой под жидким одеялком и вежливо хлопала глазами. Потом чередой в палату шли сестрички, норовя кольнуть побольней во все места, потом врачебный обход, потом и завтрак. Скучный, бесцветный больничный завтрак. А уже к обеду приезжала мама. Мама была предметом зависти всего отделения – больше никого ни к кому не пускали, в больнице был вечный карантин. Но, с другой стороны, никто и не рожал тридцать лет тому назад у Марии Львовны, которая и оформила Алене постоянный пропуск на третий этаж, в палату номер двенадцать.

Каждый день начинался с обхода. Врачи-то хоть обходили, а я лежала, не вставая, неделями

Где-то с часу дня Катя только и делала, что поглядывала на дверь. И вот наконец у двери начинали шуршать пакеты и появлялась раскрасневшаяся с улицы мама. И начиналась кормежка под рассказы, что произошло за день.

– Вчера были у Феликсов на Тишинке, одну игру показали – так интересно!

– Игру? Какую игру? – удивилась Катя.

– В нее на компьютере играют – это как теннис, только на компьютере, надо научиться отбивать так, чтобы мячик не убежал за черту.

– А мячик откуда? – не могла понять Катя.

– Мячик в компьютере, все в компьютере, а ты должен вовремя нажать на кнопочку, чтобы отбить мячик. Очень азартно. Папка вчера весь вечер с этой игрой просидел, еле к столу оторвали.

– Надо будет попробовать, ты меня заинтриговала.

– А еще им новую кассету с фильмом принесли – «Бегущий по лезвию» называется, но мы посмотреть не успели, прямо при нас принесли. Надо будет отдельно к ним на днях приехать, ненадолго дали.

– Ну, мне до всего этого еще очень далеко… Ты мне про земное расскажи. Лидка как?

– Лидка неплохо, сердце, конечно, слабое, и все волнуется за Тяпочку, та уже совсем ослепла, не знаю, что с ней делать. Возила ее к врачу, оказалось, она пропустила глаукому. Все отказывалась проверяться и вот доотказывалась. Страшно представить, как она, такая жизнерадостная, живет теперь в кромешной темноте. Но все хорохорится, говорит, что слепота придает ей загадочности. А кому теперь ее загадочность нужна? Модеста уже лет десять как нет, собачки ее все тоже померли давно, одна на весь свет и осталась… Перестала появляться на улице, ходит теперь дома по стеночке. Боится, я ее понимаю… Продукты два раза в неделю ей отправляю. Как выйдешь из больницы, надо будет привезти ее к нам, пусть поживет пару дней, очень скучает одна. Ой! Господи! Что это?! – Мама вскочила и с ужасом показала в сторону окна. Газетка, которая прикрывала вчерашние пирожки, еле заметно шевелилась.

– Не волнуйся, это наша мышка, наше домашнее животное, – улыбнулась Катя. – Собак ведь тут не разрешают, вот мы мышку и завели. Не бойся, она мирная.

– Господи, тут еще и мыши… Мало того что я за тараканами гоняюсь, так еще и млекопитающие… Это слишком! А все потому, что еду надо в холодильник ставить!

– Мам, нам вставать нельзя, мы ж лежачие…

– Нянечку попросите!

– Нянечку просили, а на следующее утро они все сменились, вот другая и не смогла найти мою сумку, пока все пакеты перетаскала к нам в палату. Так что все непросто. Проще с мышками жить, да и из окна дует и температура в палате вполне холодильная.

Письмо от Аллы в Индию:

«Совершил посадку рейс номер 1707 по маршруту Владивосток – Москва…» Алена взглянула на часы и направилась, расталкивая встречающих, прямо к выходу из зала прилета. Потом словно очнулась и, развернувшись, отошла, понимая, что о прибытии только что объявили, потом еще всякие формальности, багаж, времени может пройти достаточно много. Она прохаживалась по залу, стараясь держаться подальше от толпы, и все поглядывала на дверь выхода пассажиров. Встала у киоска, поглазела на газеты и журналы. Выбор был большой, даже слишком, намного богаче, чем в киосках города, но взгляд упал на свежий номер «Советского экрана» с Любовью Полищук на обложке. Актриса сидела среди круглых белых мячиков, на четырех из которых были цифры – 1986. Цифру 6 она держала на плече, словно имела к ней какое-то личное отношение. На витрине были еще выложены календарики, много, с разными картинками, наверное, для коллекционеров. Один даже с фотографией Горбачева. Интересно, кто такое купит? Это ведь так странно – носить у себя в кармане фотографию чужого мужчины, пусть даже генсека, и каждый день на него смотреть, узнавая, какое сегодня число. Алена невольно пожала плечами. Потом подумала и купила шариковую ручку за тридцать пять копеек, с ручками в семье всегда была напряженка.

Прибытие рейсов все объявляли и объявляли, народ валил валом из постоянно хлопающих дверей зала выдачи багажа, но Роберта все не было. Алена постоянно смотрела на часы, словно это помогало ей ждать. Но вот наконец Роберт вышел, слегка сутулясь и озираясь по сторонам. Большой рост позволял ему видеть всех, как говорила жена, с высоты птичьего полета, и он, сразу зацепившись за нее взглядом, широко улыбнулся. Пока муж пробирался сквозь толпу, Алена, распахнув на него свои большие глаза, вдруг беззвучно заплакала, всхлипывая как ребенок. Он еще издалека увидел слезы на ее глазах и удивился такому резкому изменению настроения. Подошел и сразу обнял, бросив чемодан.

– Аленушка? Что случилось? Почему ты плачешь? – Так она не встречала его еще ни разу, да и вообще редко позволяла себе плакать. – Ну все, успокойся, ну все, моя хорошая, скажи, что случилось?

Роберт и сам уже не на шутку заволновался, но Алена все всхлипывала и всхлипывала и никак не могла начать говорить. Он слегка встряхнул ее, посмотрел в заплаканные глаза и теперь уже серьезно и довольно громко спросил:

– Что случилось, ты можешь сказать?!

Тут наконец до Алены дошло, что надо как можно быстрее произнести эти важные слова, она нервно повела ноздрями и, снова уткнувшись мужу в пальто, почти прошептала своим грудным родниковым голосом:

– Дедушка, не повышай голос на бабушку…

Роберт ответил не сразу. А когда ответил, плакали уже оба.

– Аленушка, как Катька? Как наша любимая старородящая? Как ребятенок? – У него запекло, заклокотало все внутри, и, даже не успев услышать ответ, он прошептал: – Боже, какое это счастье…

Папа собирался во Владивосток, и мы все почему-то решили сфотографироваться. Вернулся он уже дедушкой

Вот он, товарищ Алексей, made in India, но рожденный в СССР в результате долгого и упорного труда в прямом и переносном смысле слова

Потом еще сильней обнял новоиспеченную бабушку и сладко замер, жмурясь время от времени под ее тихие рассказы. Для них в эти мгновения не существовало ни шумной толпы, ни громких объявлений о прибытии и отбытии, ни гула самолетов – ничего вокруг, только они вдвоем в состоянии полнейшего счастливого оцепенения. Он спрашивал, она отвечала, не размыкая рук и время от времени встряхивая головой. Чувствовалось, что они одного течения крови, стоящие посреди земли, пропитанные естеством и неподдельным обволакивающим чувством любви и тепла друг к другу. И было в них все: и ощущение счастья и покоя, и удивительная гордость, и тихая необъяснимая нежность, и безудержное восхищение жизнью – ощущения новые, яркие, теплые и ароматные, словно их только что достали из печки.

То был момент, когда они осознали, что у их любви снова появилось продолжение, следующая ступень, о которой долго не могли и мечтать, и тихо плакали теперь оба. Это выстраданное счастье заживляло сердце, сильно изношенное за все эти долгие годы дочкиных мытарств. Жизнь теперь приобретала совсем другие краски и повернулась другим боком. Хотя и до этого грех было жаловаться.

А без мамы ничего бы не вышло, я вылеживала сына, а мама выхаживала меня

Да еще живот сильно ныл и болел, словно его долго пользовали как боксерскую грушу. И было из-за чего – ребятенок так прижился за все эти месяцы лежания, что выходить и не собирался. Разродиться не получалось, Катя лежала на высоком постаменте в холодном торжественном родильном зале и злилась сама на себя – то забеременеть не получалось, теперь вот родить не может. Вокруг нее металась акушерка с пронзительно-голубыми, почти что кафельными глазами, слушала живот – как бьется мальчишкино сердечко, качала головой, делала уколы, чтобы облегчить страдания, но нет, все было зря. Боль разрывала изнутри. А мальчик, казалось, ждал этого момента, чтобы показать свой характер, мстил за все эти месяцы заточения, за страшные гестаповские процедуры, за отсутствие прогулок и спертый палатный воздух, за едкие таблетки, которыми его пичкали последнее время, за жуткие прогнозы… Еще раз послушав сердечко, акушерка бросила взгляд на роженицу и приняла очередное решение.

– Сейчас надо будет потерпеть! – почти выкрикнула она и взяла в руки какой-то инструмент, Катя в боли не увидела.

– Ноги, подтяни-ка к себе ноги! Так! И сейчас давай соберись! Глубокий вдох… – И акушерка тоже громко вздохнула, словно перед нырком на глубину, и смачно взрезала ножницами родовые пути, чтобы расширить выход головке. Прямо по живому, на обезболивание времени не было, ребенкино сердчишко билось все слабее и слабее. Катя лишь услышала чавкающий звук своей разрезанной плоти и сдержаться от боли не смогла – истошно, по-животному заорала на всю комнату. Ей казалось, что так могут орать только свиньи на бойне. Когда они, так много имеющие с человеком общего, уже понимают, что все, конец, и весь свой ужас выплескивают с этим страшным криком… Вдруг из нее полилось что-то горячее, она отвлеклась от боли на еще больший страх, но увидела, что акушеркины глаза все еще довольны не были. Кафельноглазая повивальщица зычно, во весь голос крикнула, так, словно звала на помощь:

– Анто-о-он!

Тотчас вбежал парень в распахнутом халате, будто ждал под дверью родильного зала.

– Сила молодецкая нужна, давай-ка подналяжем! Но аккуратно! Мне переломанные ребра больше не нужны! – не то пошутила, не то сказала правду акушерка.

Катя лежала не двигаясь, словно пристыла к своему ложу. Первая резкая боль уже прошла, осталась тупая и горячая, заполняющая весь низ. Она хорошо слышала, как мерно капали на пол тяжелые капли – кровь, скорее всего, решила она.

Антон, как и просили, поднатужился и по-молодецки надавил Кате на верх живота. Страх уже ушел, осталась только боль. «Неужели это когда-нибудь закончится? – думала Катя, лежа под медбратом. – Неужели я все-таки когда-нибудь рожу?»

– Вот, вот, вот, давай! Пошло дело! – голос акушерки окреп и проникся уверенностью. – Еще немного поднатужься, и родим!

Сил тужиться уже не было, да и казалось, стоит ей напрячься, как из ее открытых ран ливанет вся кровь, вылезут все внутренности и ее уже не откачают. Да и потом так хотелось, чтобы за нее потужился Антон в распахнутом халате… Он, словно услышав ее мечты, поднажал, и через минуту в палате раздался посторонний писк.

Родился сын.

Алешка.

На календаре было 26 января, День независимости Индии.