Когда реактивный самолет снизился к аэропорту за пределами все еще слегка радиоактивных руин Нюрнберга, Пшинг спросил Атвара: “Возвышенный Повелитель флота, этот визит действительно необходим?”

“Я верю в это", — сказал командующий флотом завоевания Расы своему адъютанту. “В моих инструктажах говорится, что тосевит, мудрый в политических делах своего рода, рекомендовал завоевателю посетить регион, который он завоевал, как только сможет, чтобы те, кого он победил, узнали об их новых хозяевах”.

“Технически Великий Германский рейх остается независимым", — отметил Пшинг.

“Так оно и есть — технически. Но это останется формальностью, уверяю вас.” Атвар выразительно кашлянул, чтобы показать, как сильно он это переживает. “Дойче причинили нам слишком много вреда в этом обмене оружием из взрывоопасного металла, чтобы позволить их безумию когда-либо снова вырваться на свободу”.

“Жаль, что нам пришлось уступить им даже такую ограниченную независимость", — сказал Пшинг.

“И это тоже правда”, - со вздохом согласился Атвар. Он повернул одну глазную башенку к окну, чтобы еще раз взглянуть на стеклянный кратер, заполнявший центр бывшей столицы Великого Германского рейха. За ним простиралась зашлакованная пустыня из того, что осталось от домов, фабрик и общественных зданий. Обычные бомбы тоже разрушили аэропорт, но он снова был в строю.

Пшинг сказал: “Если бы только у нас были какие-то средства обнаружения их ракетоносных лодок, которые могут оставаться под водой бесконечно долго. Без них мы могли бы добиться от них безоговорочной капитуляции".

“Истина”, - повторил Атвар. “С ними, однако, они могли бы нанести гораздо больший ущерб нашим колониям здесь, на Тосеве 3. Они будут сдавать оставшиеся у них подводные лодки. Мы не позволим им строить больше. Отныне мы не позволим им иметь ничего общего с атомной энергией или оружием из взрывоопасных металлов".

“Это превосходно. Так и должно быть", — сказал Пшинг. “Если бы только мы могли организовать конфискацию подводных лодок Соединенных Штатов и Союза Советских Социалистических Республик, мы действительно были бы на пути к окончательному завоеванию этой несчастной планеты”.

“Я просто благодарю духов прошлых Императоров”, - Атвар опустил обе свои глазные башни на пол самолета, который его нес, — “что ни одна из других могущественных не-империй не решила присоединиться к Германии против нас. Вместе они могли бы причинить нам гораздо больший вред, чем Рейх в одиночку”.

“И теперь нам также нужно беспокоиться о японцах", — добавил Пшинг. “Кто знает, что они будут делать теперь, когда научились искусству создания оружия из взрывоопасного металла? У них уже есть подводные лодки, и у них уже есть ракеты”.

“Мы никогда не уделяли достаточного внимания островам и их обитателям", — раздраженно сказал Атвар. “Небольшие кусочки суши, окруженные морем, никогда не были важны Дома, поэтому мы всегда предполагали, что то же самое будет справедливо и здесь. К сожалению, похоже, что это не так.”

Прежде чем Пшинг успел ответить, шасси самолета коснулось взлетно-посадочной полосы за пределами Нюрнберга. Инженерия Расы, постепенно совершенствовавшаяся в течение ста тысяч лет планетарного единства, была очень хороша, но недостаточно хороша, чтобы Атвар не почувствовал некоторых ударов, когда самолет замедлился до остановки.

“Мои извинения, Возвышенный Повелитель Флота”. Голос пилота донесся до него по внутренней связи. “Мне дали понять, что ремонт посадочной поверхности прошел лучше, чем это имеет место на самом деле”.

Выглянув в окно, Атвар увидел немецких мужчин в матерчатых одеждах, выделявших их военных, выстроившихся аккуратными рядами, чтобы поприветствовать и почтить его. У них были винтовки. Его сотрудники службы безопасности были озадачены этим, но рейх оставался номинально независимым. Если бы какой-нибудь фанатик попытался убить его, его заместитель в Каире сделал бы это… достаточно хорошо. “Как звали хитрого Большого Урода, который предложил этот курс?” — спросил он Пшинга.

“Макиавелли”. Его адъютант произнес имя пришельца осторожно, по одному слогу за раз. “Он жил и писал около девятисот лет назад. Девятьсот наших лет, я бы сказал — вдвое меньше, чем у Тосева-3.”

“Значит, он пришел после нашего исследования?” — сказал Атвар, и Пшинг сделал утвердительный жест. Раса изучала Тосев 3 шестнадцать столетий назад: опять же, вдвое меньше, чем в тосевитских терминах. Командующий флотом продолжал: “Помните размахивающего мечом дикаря верхом на животном, которого нам показал зонд? В те дни он был вершиной военной технологии тосевитов.”

“Жаль, что он не остался вершиной военной технологии тосевитов, как мы были в этом уверены”, - сказал Пшинг. “Когда мы поймем, как Большие Уроды способны так быстро меняться, мы сможем помешать им сделать это в будущем. Это поможет привязать их к Империи.”

“Так оно и будет… если мы сможем это сделать, — ответил Атвар. “Если нет, мы разрушим их по одной не-империи за раз. Или, если потребуется, мы уничтожим весь этот мир, даже наши колонии на нем. Это прижжет его раз и навсегда.”

Оставалась еще одна возможность, возможность, которая никогда не приходила ему в голову, когда флот завоевателей впервые достиг Тосева 3: Большие Уроды могут победить Расу. Если бы они это сделали, то в следующий раз предприняли бы атаку на Дом. Атвар был так же уверен в этом, как в том, что он вылупился из яйца. Разрушение мира предотвратило бы это, как хирургу иногда приходилось предотвращать смерть, вырезая опухоль.

Когда Рейх будет повержен, Большим Уродам придется гораздо труднее. Атвар знал это. Но беспокойство так и не исчезло. Местные жители были более быстрыми, более приспособленными, чем Раса. Он тоже это знал; почти пятьдесят лет его опыта на Тосеве-3 снова и снова выжигали в нем этот урок.

Лязг и грохот впереди донеслись до его слуховой диафрагмы: дверь самолета открылась. Он не пошел вперед сразу; его охранники высаживались перед ним, образуя то, что называлось церемониальной охраной и составляло оборонительный периметр. Это не выдержало бы согласованной атаки; это могло бы удержать одного сумасшедшего Большого Урода от убийства его. Атвар надеялся, что так и будет.

Один из этих охранников вернулся на свое место и склонился в почтительной позе. “Все готово, Возвышенный повелитель флота", — доложил он. “И уровень радиоактивности приемлемо низок”.

“Я благодарю тебя, Диффал", ” сказал Атвар. Мужчина возглавлял службу безопасности с середины боевых действий. Он был не так хорош, как его предшественник Дрефсаб, но Дрефсаб пал жертвой Больших Уродов с еще более отвратительными талантами — или, возможно, просто большей удачей — чем у него. Атвар повернул глазную башенку в сторону Пшинга. “Пойдем со мной”.

“Будет исполнено, Возвышенный повелитель флота”, - сказал его адъютант.

Атвар зашипел от отвращения к погоде снаружи, которая была холодной и сырой. В Каире, откуда он приехал, был довольно приличный климат. Нюрнберг и близко не подошел. И это была весна, приближающаяся к лету. Зима была бы намного хуже. Атвар содрогнулся при одной этой мысли.

Когда он вышел из своего самолета, вдали заиграл немецкий военный оркестр. Большие Уроды считали это честью, а не оскорблением, и поэтому он терпел немузыкальный — по крайней мере, для его слуховых диафрагм — шум. Сотрудники службы безопасности расступились, чтобы пропустить Большого Урода: не фюрера Германии, а помощника по протоколу. “Если вы пройдете до конца ковра, Возвышенный командующий флотом, фюрер встретит вас там”, - сказал он, используя язык Расы примерно так же хорошо, как мог бы тосевит.

Сделав жест согласия, Атвар подошел к краю полосы красной ткани и остановился. Его охранники прикрывали его и держались между ним и рядами "Дойче". Солдаты-тосевиты выглядели свирепыми и варварскими и показали себя грозными в бою. Теперь они побеждены, напомнил себе Атвар. Однако они не казались побежденными. Судя по их поведению, они были готовы немедленно вернуться на войну.

Их ряды слегка расступились. Из их числа вышел относительно невысокий, довольно толстый Большой Уродец в одежде, похожей на одежду солдат, но более причудливой. На голове у него была кепка. Волосы, которые Атвар мог видеть под ними, были белыми, а это означало, что он был немолод. Когда он на мгновение снял шапку, то показал, что большая часть его головы была обнажена, еще один признак стареющего мужчины-тосевита.

По мере того как "дойче" расходился, то же самое, скорее неохотно, делали и охранники Атвара. Большой Уродец подошел к Атвару и поднял руку в приветствии. Будучи все еще формально независимым, он не должен был принимать позу уважения. “Я приветствую тебя, Возвышенный Повелитель Флота", ” сказал он. Он говорил на языке Атвара менее свободно, чем его сотрудник по протоколу, но постарался, чтобы его поняли. “Я Вальтер Дорнбергер, фюрер и канцлер Великого Германского рейха”.

“И я приветствую вас, фюрер”. Атвар знал, что он перепутал немецкое слово, но это не имело значения. “Ваши мужчины храбро сражались. Теперь борьба окончена. Тебе придется усвоить, что сражаться храбро и сражаться мудро — это не одно и то же.”

“Если бы я возглавил рейх, когда началась эта война, она бы не началась”, - ответил Дорнбергер. “Но мое начальство считало иначе. Теперь они мертвы, и я должен собрать осколки, которые они оставили после себя".

Это была тосевитская идиома; Раса говорила бы о том, чтобы собрать яичную скорлупу обратно. Но Атвар понял. “Отныне у вас будет меньше предметов, с которыми можно работать. Мы намерены убедиться в этом. Ты причинил нам слишком много вреда, чтобы нам можно было больше доверять.”

“Я понимаю”, - сказал Дорнбергер. “Условия, которые вы вынудили меня принять, суровы. Но вы и ваша Раса не оставили мне другого выбора.”

“У ваших предшественников был выбор”, - холодно сказал Атвар. “Они выбрали неверный путь. Вы обязаны смириться с их решением и с тем, что оно вам оставило”. “Я тоже это понимаю”, - ответил тосевит. “Но вы вряд ли можете отрицать, что извлекаете все возможные выгоды из своей победы”.

“Конечно, это так”, - сказал Атвар. “Вот для чего нужна победа. Или ты веришь, что у этого есть какая-то другая цель?”

“Ни в коем случае", ” сказал Дорнбергер. В тоне профессионального восхищения он добавил: “Вы поступили умно, снова создав Францию как независимую не-империю. Я не ожидал этого от вас”. “Благодарю вас”. Повелитель флота не предполагал, что он может испытывать определенную симпатию к Большому Уроду, который теперь возглавлял не-империю, причинившую Расе столько вреда. “Мало-помалу, благодаря постоянному контакту с вами, тосевитами, мы действительно учимся играть в ваши игры. Вы должны быть благодарны, что мы оставили вам хоть какие-то фрагменты вашей независимости”.

“Я благодарен вам за это”, - ответил Дорнбергер. “Я подозреваю, что я также должен быть благодарен американцам и русским, которым не понравилось бы, если бы Великий Германский рейх исчез с карты”.

Тосевит действительно был профессионально компетентен. И США, и Советский Союз очень ясно дали понять Атвару, что их страх перед Расой возрастет, если Рейх будет рассматриваться как прямое завоевание. После того, что он пережил, сражаясь с Германией, он не хотел, чтобы другие не-империи чрезмерно боялись; это могло заставить их сделать что-нибудь глупое. Он ненавидел необходимость принимать во внимание их страхи, но они были слишком сильны, чтобы позволить ему сделать что-то еще. Его обрубок хвоста задрожал от раздражения.

Указывая языком на Дорнбергера, он сказал: “Нам больше не нужно так сильно беспокоиться о мнении рейха. И мы сделаем все возможное — все необходимое, — чтобы нам больше никогда не пришлось беспокоиться об этом. Ты понимаешь?”

“Конечно, возвышенный командир флота", — ответил Дорнбергер, и Атвар задался вопросом, как — и как скоро — дойч начнет пытаться обмануть его.

По лицу полковника Йоханнеса Друкера струился пот. Все знали, что ящерицы предпочитают жаркую погоду, как в Сахаре. Когда немец, военнопленный, сидел в кабинке на борту одного из их звездолетов, он почесал голую грудь. Ящерицы были скрупулезны. Они вернули ему комбинезон, который он носил на борту верхней ступени А-45, которая подняла его на околоземную орбиту. Они даже вымыли их. Но ему была невыносима мысль о том, чтобы надеть их, не тогда, когда он чувствовал, что готов засунуть яблоко в рот даже голым.

Он вздохнул, тоскуя по туманам и холоду Пенемюнде, ракетной базы рейха на Балтике. Но Пенемюнде теперь превратился в радиоактивные развалины. Его семья жила в Грайфсвальде, недалеко на западе. Он снова вздохнул, на другой, более мрачной ноте. Он молился, чтобы это была не радиоактивная пыль, но у него не было возможности узнать наверняка.

Стул, на котором он сидел, был слишком мал для него, и форма его спины отличалась от пропорций его спины. Коврик для сна на полу тоже был слишком мал и слишком жесток для загрузки. Ящерицы кормили его консервами, привезенными из земель, которыми они управляли, и из США, большинство из которых были ему не по вкусу.

Могло быть и хуже. Он пытался взорвать этот звездолет. Его противоракеты вывели из строя одну из боеголовок, которые он запустил со своей верхней ступени, а его система ближнего боя — другую. Раса все равно приняла его капитуляцию после этого. Немногие люди были бы так великодушны.

Он встал и воспользовался головкой. Время от времени приходили техники-Ящерицы и возились с сантехникой. Он не был создан для жидких отходов; Раса, как и настоящие ящерицы, выделяла только твердые вещества. От попытки взорвать звездолет до облака радиоактивного газа он превратился в причину неполадок в его трубах. Это было забавно, если посмотреть на это с правильной стороны.

Без предупреждения дверь в его кабинку открылась. Он был рад, что закончил мочиться; быть пойманным на месте преступления смутило бы его, даже если бы это не взволновало Ящерицу, которая поймала его. Он видел этого парня раньше: он узнал краску на теле. “Я приветствую вас, господин начальник", ” сказал он. Любой, кто летал в космосе, должен был знать язык ящеров.

“Я приветствую тебя, Йоханнес Друкер", — ответила Ящерица по имени Томалсс. “Я здесь, чтобы сообщить вам, что вы скоро будете освобождены”.

“Это хорошая новость. Я благодарю вас, превосходящий сэр", — сказал Друкер. Но затем его рот скривился. “Это была бы лучшая новость, если бы это не означало, что моя не-империя потерпела поражение".

“Я понимаю. Я сочувствую", — сказал Томалсс. Возможно, он даже знал; он показал больше знаний о том, как работают люди, чем любая другая Ящерица, которую встречал немец. Друкер удивлялся, как он его приобрел. Томалсс продолжил: “Но у вас будет возможность помочь устранить ущерб”.

"У меня будет возможность увидеть ущерб", — подумал Друкер. Он мог бы обойтись и без этой возможности. Он был водителем танка, а не космонавтом, когда Рейх взорвал бомбу из взрывчатого металла, чтобы сорвать атаку Ящеров на Бреслау. Тогда он ликовал. Сейчас он бы не радовался.

“Вы можете высадить меня недалеко от земли Пенемюнде?” он спросил. "Вот где живет моя… пара и мои детеныши — если они вообще где-нибудь живут”.

Но Томалсс сделал отрицательный жест рукой Расы. “Обмен пленными происходит за пределами Нюрнберга, больше нигде”.

“Очень хорошо", ” сказал Друкер, так как больше ничего не мог сказать. Из Баварии в Померанию через разоренный войной ландшафт? Не то путешествие, которого стоило бы с нетерпением ждать, но которое ему придется совершить.

“В конце концов, шаттл доставит вас обратно на поверхность Тосева-3", — сказала ему Ящерица. “Тем временем, теперь, когда военные действия завершились, я получил разрешение сообщить вам, что вы не единственный тосевит, находящийся в настоящее время на борту этого звездолета. Вы заинтересованы во встрече с другим представителем вашего вида?”

После нескольких недель, когда не с кем было поговорить, кроме Ящериц? Как ты думаешь? Вслух Друкер сказал: “Да, превосходящий сэр, мне было бы очень интересно”. Он выразительно кашлянул, затем добавил: “Благодарю вас”. У Ящериц был прекрасный шпион, ожидающий, чтобы попытаться выудить из него секреты? Маловероятно — в любом случае, ему было бы не очень интересно, особенно когда он не имел ни малейшего представления о том, жива Кэти или мертва. Неужели он смотрел слишком много плохих фильмов и читал слишком много дрянных романов? Это показалось ему действительно очень вероятным.

Томалсс сказал: “Другой мужчина из не-империи Соединенных Штатов. Он здесь с… исследовательской миссией, я полагаю, вы могли бы это описать.”

Что-то в том, как он колебался, показалось Друкеру не совсем верным, но немец вряд ли был в состоянии сказать ему об этом. И Ящерица использовала местоимение мужского рода. Вот и все для прекрасных шпионов. Друкер посмеялся над собой. “Хорошо", ” сказал он. “Неважно, кто он и откуда, я с нетерпением жду встречи с ним”.

“Подожди здесь”, - сказал ему Томалсс, как будто он мог ждать где-то в другом месте. Ящерица покинула кабинку. Томалсс мог уйти. Друкер не мог.

Примерно через сорок пять минут — его похитители позволили ему остаться на вахте — дверь открылась. Вошел молодой человек с бритой головой и краской для тела на груди. Он кивнул Друкеру, не обращая внимания на его наготу (на нем самом были только джинсовые шорты), и протянул руку. “Привет. Вы говорите по-английски? — спросил он на этом языке.

”Немного", — ответил Друкер по-английски. Затем он сменил тему: “Однако я должен сказать вам, что я лучше говорю на языке Расы”.

“Это меня вполне устраивает”, - сказал американец, тоже на языке Ящериц. Он очень молод, понял Друкер — бритая голова скрывала его возраст. Он продолжал: “Меня зовут Джонатан Йигер. Я приветствую вас". “И я приветствую вас”. Друкер пожал протянутую руку и назвал свое имя. Затем он посмотрел на американца. “Йигер? Это немецкое имя. Это означает ”охотник". — Последнее слово было по-английски.

“Да, отец отца моего отца приехал из Германии”, - сказал Джонатан Йигер.

Задумчивым тоном Друкер сказал: “Я знал офицера по имени Ягер, Генриха Ягера. Он был командиром "лендкрузера". Один из лучших офицеров, под началом которого я когда-либо служил, — я назвал в его честь своего старшего детеныша. Интересно, есть ли между ними какие-то отношения? Из какой части Германии был родом ваш предок?”

“Извините, но я не знаю”, - ответил молодой американец. “Может быть, мой отец и знает, но я в этом не уверен. Многие, приехав в Америку, пытались забыть, откуда они родом, чтобы стать американцами".

“Я это слышал”, - сказал Друкер. “Это кажется мне странным”. Может быть, это делало его реакционным европейцем. Но даже если бы это было так, он был радикалом с дикими глазами, если сравнивать его с Ящерами. Он спросил: “Какого рода исследованиями вы здесь занимаетесь?” Невысказанный вопрос, стоявший за этим, заключался в следующем: зачем американцам посылать щенка вместо опытного мужчины?

К удивлению Друкера, Джонатан Йигер покраснел до самой макушки своей бритой макушки. Он пару раз кашлянул и отплевался, прежде чем ответить: “Я думаю, вы могли бы назвать это социологическим проектом”.

“Это звучит интересно", ” сказал Друкер, надеясь, что Йигер продолжит и расскажет ему об этом подробнее.

Вместо этого американец указал обвиняющим пальцем в его сторону и сказал: “И я знаю, почему вы здесь”.

“Я не сомневаюсь, что вы это делаете”, - сказал Друкер. “Если бы моя атака была немного более удачной, мы бы сейчас не разговаривали об этом”. “Это правда”. Голос Джонатана Йигера звучал на удивление спокойно. Возможно, он был слишком молод, чтобы серьезно отнестись к возможности собственной кончины. А может, и нет; он продолжал: “Мой отец — офицер армии США. Я думаю, он бы тоже так говорил.”

“Профессионалы так делают”. Друкер начал было говорить что-то еще, но сдержался. “Твой отец случайно не тот мужчина, который так хорошо разбирается в Расе? Если да, то я прочитал кое-что из его работ по переводу. Я должен был подумать о нем, когда услышал это имя.”

“Да, это мой отец”, - сказал Джонатан Йигер с тем, что звучало как простительная гордость.

“Он хорошо работает”, - сказал Друкер. “Он единственный тосевит, который когда-либо заставлял меня верить, что он может мыслить как представитель мужской Расы. Почему ты здесь вместо него?”

“Он был здесь”, - ответил младший Йигер. “Я впервые пришел сюда с ним в качестве его ассистента — я все еще ношу раскраску помощника психолога-исследователя. Но я… лучше подхожу для исследования этой части проекта, чем он.”

“Вы можете сказать мне, почему?” — спросил Друкер. Джонатан Игер покачал головой. Увидев этот жест вместо жеста чешуйчатой руки, Друкер почувствовал себя как дома, хотя американец сказал ему "нет".

Йигер сказал: “Мне сказали, что вы скоро сможете отправиться домой”.

“Да, если у меня останется хоть какой-то дом", — ответил Друкер. “Я не знаю, живы мои родственники или мертвы”.

“Я надеюсь, что с ними все в порядке”, - сказал Джонатан Йигер. “Я сам с нетерпением жду возвращения домой. Я здесь с тех пор, как началась война. Гонка решила, что мне небезопасно уезжать”.

“Я бы сказал, что это, скорее всего, правда”, - согласился Друкер. “Мы упорно боролись”.

“Я знаю”, - сказал Игер. “Но ты действительно думал, что сможешь победить?”

“Разве я так думал?” Друкер покачал головой. “Я не думал, что у нас есть шанс. Но что я мог поделать? Когда ваши лидеры говорят вам идти на войну, вы идете на войну. Они, должно быть, думали, что мы можем победить, иначе они бы не начали сражаться".

”Они были…" Джонатан Йигер замолчал, качая головой.

Он собирался сказать что-то вроде того, что они были довольно глупы, если сделали это. Друкер поспорил бы с ним, если бы не чувствовал то же самое. Кризис начался, когда Гиммлер был фюрером, и Кальтенбруннер ничего не сделал, чтобы его устранить. Напротив — он бросился прямо вперед. Дураки врываются, подумал Друкер. Он задавался вопросом, как генерал Дорнбергер проявит себя в качестве нового лидера рейха. Он также задавался вопросом, сколько неприятностей доставят СС новому фюреру. Дорнбергер не прошел через ряды чернорубашечников; он служил в армии со времен Первой мировой войны. Тайным полицейским он может не очень понравиться.

Друкер не испытывал симпатии к СС, особенно после того, как они попытались избавиться от его жены на том основании, что у нее была бабушка-еврейка. Если бы все чернорубашечники пострадали от несчастных случаев, он бы не проронил ни слезинки. С эсэсовцами, стоявшими у руля, в его стране произошел несчастный случай — за исключением того, что это был не несчастный случай. Кальтенбруннер начал войну намеренно.

Кое-что еще пришло ему в голову: “Правда ли то, что сказали мне некоторые представители мужской Расы? Я имею в виду, что Франция снова станет независимой?”

“Да, это правда", — сказал ему Джонатан Йигер. “Судя по новостным репортажам, которые я видел, французы тоже этому рады”. Он и сам казался довольно счастливым. В конце концов, он был американцем, а США и Германия находились в состоянии войны, когда пришли Ящеры. Они все еще не очень хорошо ладили, и злорадство по поводу неудачи соперника было постоянным явлением во всем мире, и, вероятно, также среди представителей Расы.

“Мне все равно, счастливы они или нет”, - сказал Друкер. “Это будет означать более слабую Германию, а более слабая Германия означает более сильную расу”. Он был уверен, что Ящерицы записывают каждое его слово. Ему было все равно. Они схватили его. Они победили его страну. Если они думали, что он любил их из-за этого, то они были сумасшедшими.

Вернувшись в кабинку, которую Джонатан Йигер делил с Кассквитом, он сказал: “Странно думать, что я только что разговаривал с мужчиной, который мог убить нас обоих”.

Когда Кассквит сделал утвердительный жест, она чуть не ткнула его в нос. Что касается Джонатана, то ей одной в кабинке было бы тесно; будучи меньше людей, Ящерицы тоже строили меньше. Но она привыкла к этому. Она жила в такой каморке всю свою жизнь. Она сказала: “Теперь ты можешь снять эти дурацкие обертки. Они тебе больше не нужны”.

“Нет, я полагаю, что нет. Я, конечно, не нуждаюсь в них, чтобы согреться. — Джонатан выразительно кашлянул, скидывая шорты. Ящеры поддерживали на звездолете комфортную для них температуру, которая соответствовала жаркому летнему дню в Лос-Анджелесе. Даже шорты заставляли его потеть больше, чем если бы он был без них.

Кассквит тоже был голым. Она никогда не носила одежду, особенно после того, как вылезла из подгузников. Ящерицы — в частности, Томалсс — воспитывали ее с тех пор, как она была новорожденной. Они хотели посмотреть, насколько близко они смогут подойти к превращению человека в представительницу Расы.

Джонатан побрил голову. Многие дети его поколения — как девочки, так и мальчики, хотя и не так много, — делали это, подражая Ящерицам и попутно раздражая своих родителей. Кассквит побрила не только голову, включая брови, но и все волосы на теле, пытаясь как можно больше походить на Ящерицу. Однажды она сказала ему, что подумывала о том, чтобы удалить уши, чтобы ее голова больше походила на голову ящерицы, и решила отказаться от этого только потому, что думала, что это недостаточно поможет.

Она сказала: “Интересно, разрешат ли мне встретиться с ним до того, как он вернется на поверхность Тосева-3. Мне следует побольше узнать о диких тосевитах.”

Усмехнувшись, Джонатан сказал: “Я думаю, он был бы рад познакомиться с вами, особенно без обертки”. В языке ящериц не было специального термина для обозначения одежды, который Раса не использовала, но могла и действительно подробно описывала краску для тела.

“Что вы имеете в виду?” По земным меркам, Кассквит обладал безжалостно буквальным мышлением. “Ты имеешь в виду, что он может захотеть спариться со мной? Найдет ли он меня достаточно привлекательной, чтобы захотеть спариться со мной?”

“Конечно, он бы сделал это. Я, конечно, знаю. ” Джонатан еще раз выразительно кашлянул. Он всегда хвалил Кассквита так экстравагантно, как только мог. Она раскрылась, как цветок, когда он это сделал. Ему пришла в голову мысль, что ящерицы не беспокоились — или, может быть, они просто не знали, что людям нужны такие вещи. Всякий раз, когда ему казалось, что Кассквит ведет себя странно, ему приходилось отступать и напоминать себе, что удивительно, как она оказалась на расстоянии крика от здравомыслия.

И он не лгал. Она была восточного происхождения; живя в Гардене, штат Калифорния, где проживало большое количество американцев японского происхождения, он привык к азиатским стандартам красоты. И по их мнению, она была более чем достаточно хорошенькой. Ее бритая голова тоже не отпугнула его; он знал множество девушек в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, которые брили их. Единственное, что было в ней по-настоящему странным, — это выражение ее лица или отсутствие выражения. Ее лицо было почти похоже на маску. Она не научилась улыбаться, когда была ребенком — Ящерицы едва ли могли улыбнуться ей в ответ — и, очевидно, после этого было слишком поздно.

Она спросила: “Ты бы расстроился, если бы я решила спариться с ним?” У нее тоже не было особого такта.

Чтобы сразу не разобраться в своих чувствах, Джонатан ответил: “Даже если он найдет тебя привлекательной, я не уверен, что он захочет с тобой спариться. Он беспокоится о своей собственной паре там, в Рейхе, и не знает ее судьбы.”

”Я понимаю", — медленно произнес Кассквит.

Джонатан задавался вопросом, действительно ли она это сделала. Она ничего не знала об эмоциональных привязанностях, которые могут возникнуть у мужчин и женщин… пока не начала заниматься со мной любовью, подумал он. Он не хотел объяснять немецкому космонавту, в каком социологическом исследовательском проекте он участвовал. На самом деле это был скорее проект Ящеров, а не его. Он просто был рядом, чтобы прокатиться.

Он усмехнулся. Они привезли меня сюда и отправили учиться. Ему было интересно, как многому они научились. Он определенно многому научился.

Он подошел к Кассквит и положил руку ей на плечо. Она сжала его. Ей нравилось, когда к ней прикасались. Ему пришла в голову мысль, что до того, как он поднялся на звездолет, к ней почти никто не прикасался. Прикосновение было человеческой чертой, а не той, которую Раса разделяла в какой-то степени.

“Скоро он отправится в свою не-империю", — сказал Кассквит.

“ Правда, — согласился Джонатан.

“И ты скоро отправишься в свою не-империю”, - сказал Кассквит.

“Ты знала, что я так и сделаю”, - сказал ей Джонатан. “Я не могу оставаться здесь, наверху. Это твое место, но оно не мое".

“Я понимаю это”, - ответил Кассквит. Она говорила на языке Расы так хорошо, как только мог кто-то с человеческим ртом. А почему бы и нет? Это был единственный язык, который она знала. Она продолжала: “Интеллектуально я это понимаю. Но ты должен понять, Джонатан, что я буду сожалеть, когда ты уйдешь. Мне будет грустно".

Джонатан вздохнул и сжал ее в объятиях, хотя и не знал, стало ли от этого лучше или хуже. “Мне очень жаль”, - сказал он. “Я не знаю, что с этим делать. Хотел бы я что-нибудь сделать.”

“У вас также есть самка, ожидающая вас на поверхности Tosev 3, даже если она не является самкой, с которой вы договорились о постоянном эксклюзивном спаривании”, - сказал Кассквит.

”Да, я знаю", — признался Джонатан. “Ты знал это с самого начала. Я никогда не пытался держать это в секрете от тебя.”

Он задавался вопросом, будет ли Карен Калпеппер все еще его девушкой, когда он вернется домой. Они встречались со средней школы. Когда он поднялся на звездолет, он не ожидал, что останется, и он не думал, что ему придется так много объяснять, когда он вернется. Он действительно не верил, что нацисты будут настолько сумасшедшими, чтобы напасть на Ящеров над Польшей. Но они это сделали, и он был здесь уже несколько недель — и он тоже пару раз чуть не умер. У Карен было бы отличное представление о том, где он был и зачем пришел сюда. Он не думал, что она будет очень рада этому.

“Ты вернешься к ней. Ты будешь спариваться с ней. Ты забудешь обо мне", — сказал Кассквит.

Она этого не знала, но она заново изобретала реплики, которые использовали все, кто когда-либо терял возлюбленного. “Я никогда тебя не забуду”, - сказал Джонатан, и это было правдой. Но даже если бы это было так, он сомневался, что это сильно ее утешило. Если бы кто-нибудь сказал ему то же самое, это бы его тоже не утешило.

“Неужели это действительно так?” — спросила она. “Вы знаете многих других тосевитов. Для тебя я всего лишь один из многих. Для меня ты самый важный тосевит, которого я когда-либо знал". Она открыла рот, подражая смеху Ящериц. “Я признаю, что размер выборки невелик, но вряд ли он в ближайшее время значительно увеличится. Почему, если я встречусь с немецким мужчиной до того, как он покинет корабль, это увеличится с двух до трех”.

Она не пыталась заставить его пожалеть ее. Он был уверен в этом. У нее не хватило бы хитрости сделать что-либо подобное. Без сомнения, из-за того, как ее воспитали, она была потрясающе откровенна. Он сказал: “Вы могли бы сделать его больше, если бы приехали с визитом в Соединенные Штаты. Вы были бы очень желанны в моем… город.”

Он начал говорить в моем доме. Но Кассквиту не будут рады в его доме. Его отец и мать — и он тоже, когда был там, — воспитывали пару детенышей ящериц, которые были точными противоположностями Кассквита: Микки и Дональда воспитывали как можно больше как людей. Раса не была бы в восторге, узнав об этом, и первая лояльность Кассквита неизбежно была связана с Ящерами.

“Я могу это сделать”, - сказала она. “С другой стороны, я тоже могу этого не делать. Разве это не правда, что существуют тосевитские болезни, против которых ваши врачи еще не разработали вакцин?”

“Да, это правда”, - признал Джонатан.

Кассквит продолжил: “Из исследований Расы следует, что некоторые из этих заболеваний более серьезны для взрослого человека, чем для детеныша. Я не хочу рисковать своим здоровьем — своей жизнью — ради посещения Тосев-3, каким бы интересным оно ни было в противном случае”.

“Хорошо, я понимаю это.” Джонатан сделал утвердительный жест. “Но, несомненно, другие тосевиты прибудут сюда, на звездолет”. Уйти от личного, уйти от чувства вины, которое он не мог не испытывать, покидая кого-то, с кем он занимался любовью так часто, как только мог, было чем-то вроде облегчения.

“Я полагаю, что да”, - ответил Кассквит. “Но все же, вы должны понимать, что вы будете эталоном сравнения. Я буду судить о каждом другом тосевите, которого я встречу, о каждом другом мужчине, с которым я спариваюсь, по тому, что я узнал от вас и о вас”.

Так что он все-таки не мог уйти от личного. Слегка заикаясь, он сказал: “Это большая ответственность для меня”.

“Я думаю, что вы устанавливаете высокие стандарты”, - сказал ему Кассквит. “Если бы я думал иначе, я бы не хотел делить с тобой это купе, и я бы не хотел продолжать спариваться с тобой, не так ли? И я это делаю.”

Она обняла его. Она была так же откровенна в том, что ей нравилось, как и в том, что ей не нравилось. Он поцеловал ее в макушку. Американская девушка подняла бы лицо для поцелуя. Кассквит этого не сделал. Поцелуи в губы, и особенно французские поцелуи, скорее встревожили ее, чем возбудили.

Они занимались любовью на спальном коврике. Это было тверже, чем кровать, но гораздо мягче, чем металлический пол. После этого Джонатан снял резинку, которую носил, и выбросил ее в мусорное ведро. Он не смывал такие вещи; он понятия не имел, что латекс сделает с водопроводом Ящериц, и не хотел выяснять это на собственном горьком опыте.

Кассквит сказал: “Я думаю, что начинаю кое-что понимать в сексуальной ревности тосевитов. Должно быть, это близко к тому, что я почувствовал, когда после прибытия колонизационного флота Томалсс начал уделять мне гораздо меньше внимания, потому что он уделял гораздо больше внимания Феллессу, исследователю, недавно пробудившемуся от холодного сна”.

”Может быть", — сказал Джонатан. Он не знал, что тогда чувствовал Кассквит. Однако он предположил, что это было что-то сильное, потому что Томалсс был — все еще был — так же близок к матери и отцу, как и Кассквит.

“Я думаю, что так и должно быть, — серьезно сказал Кассквит, — потому что мне знакомо то же самое чувство, когда я думаю о том, как ты спариваешься с той другой женщиной на поверхности Тосева 3. Я понимаю, что это нерационально, но, похоже, я тоже ничем не могу помочь.”

Джонатан не был почти уверен, что Карен захочет спариться с ним после того, как он вернется в Гардену. Но если бы она этого не сделала, то сделала бы какая-нибудь другая девушка — какая-нибудь другая девушка, которая не только была, но и хотела быть человеком. В этом он не сомневался. В то время как Кассквит… Теперь она больше знала о том, что значит быть человеком, и она вернется к жизни среди Ящериц.

”Мне очень жаль", — сказал Джонатан. “Я никогда не хотел причинять тебе боль или ревность. Ты был единственным, кто хотел знать, на что похожа сексуальность тосевитов, и все, что я когда-либо хотел сделать, это доставить тебе удовольствие, пока я показывал тебе”.

“Я понимаю это. И вы меня порадовали. — Кассквит выразительно кашлянул. Но затем она продолжила: “Вы также показали мне, что бывают моменты, когда удовольствие не может прийти без примеси боли и ревности. Из всего, что я узнал о поведении диких тосевитов, это не редкость среди вас.”

Каким бы чуждым ни было ее происхождение и точка зрения, она не была дурой. Она была кем угодно, только не дурой. Джонатан обнаружил это раньше, и теперь ему ткнули в это носом. Она только что рассказала ему кое-что о том, как устроена любовь, чего он сам никогда до конца не понимал. Он принял перед ней почтительную позу, а затем потратил чертовски много времени, объясняя, почему.

Вооруженные охранники стояли снаружи отсека, в котором содержался пленник-дойч. Кассквит надеялся, что мужчинам никогда не придется использовать свое оружие; мысль о пулях, пробивающих стены, электронику, гидравлику, духов Императоров, которые только и знали, что все, была по-настоящему ужасающей.

Она использовала искусственный палец, чтобы нажать утопленную в стене кнопку, открывающую дверь. После того, как она скользнула в сторону, она вошла в кабинку. “Я приветствую тебя, Йоханнес Друкер”, - сказала она, произнося инопланетное имя так тщательно, как только могла.

“И я приветствую тебя, превосходящая женщина”. Дикий Большой Уродец встал очень прямо и вытянул правую руку. Из того, что сказал ей Джонатан Йигер, это было его эквивалентом уважительной позы Расы.

Этот странный жест заставил его казаться более диким, чем Джонатан Йигер. Он тоже выглядел еще более диким. Он был весь волосатый, с короткими, густыми каштановыми волосами с проседью, растущими на его щеках и подбородке, а также на макушке. Никто не дал ему бритву. И он говорил на языке Расы с акцентом, отличным от акцента Джонатана Йигера и более сильным, чем у него.

Казалось, он старался не изучать ее тело, которое было покрыто только краской для тела ассистента психолога-исследователя. Кассквит вспомнил, как Джонатан и Сэм Йигер вели себя точно так же при их первой встрече. Выходить прямо и пялиться было явно невежливо, но этого трудно было избежать.

Он сказал: “Они сказали мне, что у меня будет еще один посетитель из Тосевита. Они не потрудились сказать мне, что ты будешь женщиной.”

“Тосевитский пол и сексуальность являются предметом развлечения и тревоги для Расы, но редко имеют важное значение", — ответил Кассквит. “И, хотя у меня тосевитское происхождение, я сам не совсем тосевит. Я гражданин Империи.” В ее голосе зазвенела гордость.

Йоханнес Друкер сказал: “Я понимаю эти слова, но не думаю, что понимаю смысл, стоящий за ними”.

“Я был воспитан на этом звездолете Расой с самого раннего детства", — сказал Кассквит. “До недавнего времени я даже не встречал диких Больших Уродов”. Она почти никогда не говорила Больших Уродств в присутствии Джонатана Йигера. Когда я разговаривал с этим гораздо более диким тосевитом, это выходило естественно.

”Я… понимаю", — сказал пленник. Уголки его рта приподнялись: тосевитское выражение веселья. “Теперь, когда вы начали нашу встречу, что вы думаете?”

Кассквит не смогла бы воспроизвести это выражение, как бы она ни старалась. Она ответила: “Те, кого я встречала, несколько менее варвары, чем я ожидала”.

С громким лающим смехом пленник-немец сказал: “Данке шон”. Видя, что Кассквит не понял, он вернулся к языку Расы: “Это значит, что я вам очень благодарен”.

“Не за что", ” ответил Кассквит. Только после того, как эти слова слетели с ее губ, она остановилась и задалась вопросом, не был ли он саркастичен. Чтобы скрыть свое замешательство, она сменила тему, сказав: “Мне сказали, что вы были близки к уничтожению этого звездолета”.

“Да, это правда, превосходная женщина", — согласился он.

”Почему?" — спросила она. Война, независимо от того, велась ли она Расой или Большими Уродами, все еще казалась ей очень странной. “Никто на борту этого корабля не пытался причинить рейху какой-либо особый вред. Большинство здешних мужчин и женщин — исследователи, а не бойцы.”

Она подумала, что это парализующе эффективный комментарий. Дикий Большой Уродец только пожал плечами. “Неужели вы думаете, что все тосевиты в немецких городах, на которые вы сбросили бомбы с взрывчатым металлом, только и делали, что боролись с Расой?”

Кассквит на самом деле вообще не думал об этом. Для нее "дойче" был не кем иным, как врагом. Однако теперь, когда Йоханнес Друкер указал на это, она предположила, что большинство из них просто продолжали жить своей жизнью. Это заставило ее изучить свою собственную сторону так, как она не делала раньше. “Почему?” — снова спросила она.

“Все, что враг делает, служит справедливой цели", — ответил Йоханнес Друкер. “Вот как мы ведем войны. И мы видели, что Раса не сильно отличается. Никто не приглашал Гонку приехать сюда и попытаться покорить Тосев 3. Как вы думаете, стоит ли удивляться, что мы изо всех сил сопротивлялись?”

“Я полагаю, что нет”, - признал Кассквит, который не пытался смотреть на вещи с точки зрения тосевитов. “А вы не думаете, что вы бы использовали взрывоопасные металлические бомбы друг против друга, если бы мы не пришли?”

“Мы?” Дикий Большой Уродец приподнял бровь в том, что она распознала как жест иронии. “Превосходная женщина, у тебя нет чешуи, которую я вижу”.

“Я все еще гражданин Империи", — с достоинством ответил Кассквит. “Я предпочел бы быть гражданином Империи, чем крестьянином-тосевитом, которым я, несомненно, был бы, если бы Раса не выбрала меня”. “Откуда ты знаешь?” — спросил Йоханнес Друкер. “Вы счастливы здесь, на борту этого звездолета, живя только с мужчинами и женщинами Расы? Разве ты не был бы счастливее среди себе подобных, даже будучи крестьянином?”

Кассквит пожалел, что задал этот вопрос именно так. Чем старше и чем больше она осознавала свою чужеродность, тем менее счастливой становилась. Некоторые мужчины и женщины этой Расы тоже были только рады потереться носом об эту чужеродность. Она ответила: “Откуда я могу знать? Как найти ответ на контрфактический вопрос?”

”Осторожно", — сказал дикий тосевит. На мгновение Кассквиту показалось, что он не понял. Потом она поняла, что он шутит. Она на мгновение приоткрыла рот, чтобы показать, что поняла. Он продолжал: “Жизнь каждого человека полна противоречий. Предположим, я бы это сделал. Предположим, я этого не сделал. Кем бы я был сейчас? Иметь дело с реальными вещами достаточно сложно".

Это тоже было правдой. Кассквит сделал утвердительный жест. Она сказала: “Мне сказали, что ты не знаешь, что случилось с твоей парой и твоими детенышами. Я надеюсь, что с ними все в порядке”.

“Я благодарю вас", ” ответил Йоханнес Друкер. “Хотел бы я знать, так или иначе. Тогда я бы тоже знал, как идти дальше. Теперь я могу только одновременно надеяться и беспокоиться".

“Что ты будешь делать, если они умрут?” — спросил Кассквит. Только когда вопрос прозвучал вслух, она задумалась, стоило ли ей его задавать. К тому времени, конечно, было уже слишком поздно.

Хотя она все еще не совсем хорошо знакома с выражениями лица, которые использовали дикие Большие Уроды, она была уверена, что у Йоханнеса Друкера не было восторга. Он сказал: “Тогда единственное, что я могу сделать, — это попытаться собрать свою жизнь воедино по кусочку за раз. Это нелегко, но такое случается постоянно. Сейчас это, безусловно, происходит постоянно в Рейхе”. “Мужчинам и женщинам Расы также приходится перестраивать свою жизнь”, - отметил Кассквит. “И Раса не начинала эту войну. Рейх сделал это”.

“Неважно, кто это начал, теперь все кончено”, - сказал дикий Большой Уродец. “Гонка выиграна. Рейх проиграл. Собрать кусочки вместе всегда легче для победителей”.

Было ли это правдой или всего лишь мнением? Поскольку Кассквит не была уверена, она не стала оспаривать это. Она спросила: “Если твоя пара умрет, будешь ли ты искать другую?”

“У вас есть всевозможные неудобные вопросы, не так ли?” Йоханнес Друкер рассмеялся громким тосевитским смехом, но все еще не казался довольным. Кассквит не думал, что он ответит, но он ответил: “Я не могу сказать вам этого сейчас. Это зависит от того, как я себя чувствую, а также от того, встречу ли я интересную женщину".

“А что делает женщину интересной?” — спросил Кассквит.

Дикий Большой Урод снова рассмеялся. “Не только неудобные вопросы, но и вопросы, отличные от тех, которые задавали мужчины Расы, мужчины-военные. Что делает женщину интересной? Спросите тысячу мужчин-тосевитов, и вы получите тысячу ответов. Может быть, две тысячи.”

“Я не спрашивал тысячу мужчин-тосевитов. Я спросил тебя, — сказал Кассквит.

“Так ты и сделал". Вместо того чтобы насмехаться над ней, Йоханнес Друкер сделал паузу и задумался. “Что делает женщину интересной? Отчасти из-за того, как она выглядит, отчасти из-за того, как она себя ведет. И отчасти это, конечно, зависит от того, найдет ли она меня тоже интересным. Иногда мужчина находит женщину интересной, но не наоборот. И иногда самка захочет самца, который ее не хочет.”

“Я думаю, что брачный сезон Расы — гораздо более аккуратный, гораздо менее напряженный способ справиться с размножением”, - сказал Кассквит.

“Я уверен, что это так — для Гонки”, - сказал дикий Большой Уродец. “Но тосевиты поступают совсем не так. Мы можем быть только такими, какие мы есть”.

Столкнувшись лицом к лицу со своими собственными отличиями от Расы, Кассквит тоже это видела. Культура прошла долгий путь к минимизации этих различий, но не смогла их устранить. Она размышляла, стоит ли спросить Йоханнеса Друкера, находит ли он ее привлекательной, и стоит ли использовать утвердительный ответ, если она его получит, чтобы начать спаривание. В конце концов, она решила не спрашивать. Ни одно из его слов не показывало, что ему это может быть интересно. Как и его репродуктивный орган, который мог быть более точным — или, по крайней мере, менее обманчивым — индикатором. Выходя из купе, она задавалась вопросом, понравится ли ее решение Джонатану Йигеру.

Он молчал, когда она вернулась в купе. Он не спросил ее, спаривалась ли она с пленным немцем. Как будто он не хотел этого знать. Ни о чем другом ему тоже особо нечего было сказать. Кассквиту это было безразлично. Она привыкла разговаривать с диким — но не слишком диким — тосевитом почти обо всем. Она чувствовала себя опустошенной, одинокой, когда он так мало отвечал.

Наконец она решила посмотреть правде в глаза. “Я не спаривалась с Йоханнесом Друкером", — сказала она.

“Хорошо", ” ответил Джонатан Йигер, все еще не проявляя особого оживления. Но потом он спросил: “Почему бы и нет?”

“Он не проявил особого интереса, — ответил Кассквит, — и я не хотел делать тебя несчастной”.

“Я благодарю вас за это", ” сказал он. “Я благодарю вас за то, что вы подумали обо мне.” Он поколебался, затем продолжил: “Знаете, вам тоже следует подумать о себе”.

Кассквит думала о себе — как о члене Расы, или как о самом близком приближении к члену Расы, каким она могла быть. Она мало думала о себе как о личности. Ее не поощряли много думать о себе как о личности. Она сказала: “Не кажется ли вам, что дикие тосевиты — особенно дикие американские тосевиты — слишком много заботятся о своих личных проблемах и недостаточно заботятся о проблемах своего общества?”

Он пожал плечами. “Я ничего об этом не знаю. Но если отдельные люди счастливы, как может общество быть несчастным?”

Большие Уроды умели переворачивать все с ног на голову. Раса всегда думала об обществе в первую очередь: если бы общество было хорошо упорядочено, то люди были бы счастливы. Сначала посмотреть на отдельных людей… вероятно, это был признак американских тосевитов с их манией подсчета рыл. “Знаете ли вы, что вы подрывник?” она спросила Джонатана Йигера.

Когда его глаза сузились, а уголки рта приподнялись, она ответила на его веселье, даже если не смогла воспроизвести выражение его лица. Генетическое программирование, подумала она. Это не могло быть ничем другим.

Он сказал: “Я надеюсь на это. Что касается нас, тосевитов, то многое в Расе могло бы пригодиться для подрывной деятельности”.

Если бы он сказал это, когда впервые поднялся на звездолет, она была бы в ярости. Но теперь она увидела, что у него был свой взгляд на вещи, отличный от ее. С его точки зрения, у нее начинала появляться своя собственная точка зрения. Она сказала: “Ну, ты уже на полпути к тому, чтобы разрушить меня". Они оба рассмеялись.

Будучи старшим научным сотрудником, Томалсс продолжал работать над самыми разнообразными проектами, некоторые из которых были его собственными, другие были поручены ему начальством. Оставаться занятым — вот что он получил за то, что был экспертом по Большим Уродствам. Конечно, его исследования Кассквита оставались важной частью его работы. Однако теперь, когда она стала взрослой, ему не нужно было уделять ей постоянное внимание, как тогда, когда она была детенышем.

Он все еще записывал все, что происходило в ее купе. Он будет делать это до тех пор, пока она жива (если только она случайно не переживет его, и в этом случае тот, кто его сменит, продолжит запись). Она была слишком ценным экземпляром, чтобы позволить каким-либо данным пропасть даром. Даже если бы Томалсс не смог оценить все это, какой-нибудь другой аналитик сделал бы это через годы или поколения. Гонке потребовалось бы много времени, чтобы выяснить, что заставило тосевитов отреагировать так, как они отреагировали.

Поскольку он так долго и так тесно участвовал в ее жизни, Томалсс все еще оценивал как можно больше необработанных данных. Общение Кассквита с Джонатаном Йигером научило его такой же сексуальной динамике Больших Уродов, как и где-либо еще. Эти взаимодействия также многому научили его о границах культурной идеологической обработки для тосевитов.

“Что ж, вы на полпути к тому, чтобы подорвать меня”, - сказал Кассквит дикому Большому Уроду за пару дней до того, как Томалсс просмотрел аудио и видео. Оба тосевита использовали свой лающий смех, так что Томалсс предположил, что она пошутила.

Слышать это было все равно больно, потому что он боялся, что за этим кроется правда. Ты не можешь вылупиться из яйца ционги, была пословица, более древняя, чем объединение Дома. Он сделал все возможное с Кассквитом и увеличил свои шансы превратить ее во что-то близкое к женщине Расы, не позволяя ей контактировать с дикими Большими Уродами, пока она не станет взрослой.

Пока он размышлял, запись продолжала воспроизводиться на его мониторе. Вскоре Кассквит и Джонатан Йигер начали спариваться. Наблюдая за ними, Томалсс издал тихое раздраженное шипение. Он знал, какой разрушительной силой была сексуальность тосевитов. Теперь он видел это снова.

Он перевел запись обратно на Кассвит, рассказывающую Джонатану Йигеру, что она не спаривалась с другим Большим Уродом на борту звездолета. Томалсс задавался вопросом, согласится ли она; он решил не упоминать эту тему, чтобы не влиять на ее действия. С тех пор как она познакомилась с удовольствиями совокупления, он скорее ожидал, что она будет потакать себе. Но нет.

“Соединение пар”, - сказал он, и его компьютер записал эти слова. “Поскольку Кассквит в настоящее время удовлетворена Джонатаном Йигером в качестве сексуального партнера, она не ищет никого другого. Эти узы сексуального влечения и вытекающие из них узы родства создают страстные привязанности, столь характерные для Больших Уродов — и столь опасные для Расы".

Беда в том, подумал он, что Большие Уроды рассчитывают меньше, чем мы. Если они возмущены из-за вреда, причиненного людям, к которым они питают одну из этих страстных привязанностей, они будут стремиться отомстить, не заботясь о собственной безопасности. Предотвратить ущерб от Больших Уродов, готовых, даже жаждущих умереть, если они также могут причинить нам вред, очень сложно.

Томалсс задавался вопросом, не это ли было мотивацией нападения Рейха на Расу. Больше, чем любая из других независимых не-империй Больших Уродов, Великий Германский рейх поразил его как большая семья тосевитов. Не-императоры рейха всегда подчеркивали родственные узы, существующие между их мужчинами и женщинами. Они также подчеркивали врожденное превосходство дойче над всеми другими разновидностями тосевитов. Томалсс, как и другие исследователи Расы — и как Большие Уроды, не являющиеся немцами, — был убежден, что это чушь собачья, но немцы действительно в это верили.

И, веря в собственное превосходство, веря в мудрость своих не-императоров, потому что эти лидеры воспринимались как родственники, немцы, не задумываясь, бросились на войну против Расы. Томалсс задавался вопросом, неужели они — выжившие, решительное меньшинство — все еще так слепо полагаются на мудрость этих лидеров.

Но ему не нужно было задаваться вопросом, не с немецким тосевитом на борту этого самого звездолета. Он нанес еще один визит в купе, где находился Йоханнес Друкер. Большой Уродец, который чуть не уничтожил корабль, поприветствовал его и сказал: “Приветствую вас, господин начальник”. Он не был трудным пленником, к большому облегчению каждого мужчины и женщины Расы на борту звездолета.

“И я приветствую вас”, - сказал Томалсс. “Скажи мне, как ты относишься к лидерам твоей не-империи, которые втянули тебя в проигранную войну?”

“Я всегда думал, что любой, кто хотел, чтобы Раса атаковала, был дураком”, - сразу же ответил Большой Уродец, его синтаксис был странным, но понятным. “В конце концов, я был в космосе. Я знаю и всегда знал, что Раса сильнее Рейха. Я обвиняю своих лидеров в их невежестве”.

Это был разумный ответ; представитель Расы мог бы сказать почти то же самое. “Если вы считали их дураками, — спросил Томалсс, — то почему вы и другие немецкие солдаты беспрекословно повиновались им?”

“Я не знаю", ” сказал Йоханнес Друкер. “Почему мужчины вашего флота завоевания, когда они увидели, что Тосев-3 настолько отличается от того, что они ожидали, продолжали говорить: ”Это будет сделано" вашим лидерам, даже после того, как эти лидеры приказали им сделать много глупостей?"

“Это другое дело", — раздраженно сказал Томалсс.

“Как, господин начальник?” — спросил мужчина-немец.

“Ответ должен быть очевиден", — сказал Томалсс и сменил тему: “Что будете делать вы и ваши коллеги-немцы, если ваш новый не-император попытается втянуть вас в дальнейшие злоключения?”

“Я не верю, что он это сделает”, - сказал Йоханнес Друкер. “Я знаю его уже некоторое время. Он способный, разумный мужчина.”

Томалсс усомнился в объективности Друкера. В любом случае, Большой Уродец был слишком буквален, чтобы подходить ему. “Позвольте мне перефразировать это", — сказал исследователь-психолог. “Что вы, дойче, будете делать, если какой-нибудь будущий лидер попытается втянуть вас в злоключения?”

“Я не знаю", ” ответил Йоханнес Друкер. “Как я могу знать, пока ничего не случится?”

Видя, что он ничего не добьется в этом вопросе, Томалсс попробовал другой: “Что вы думаете об этой женщине, Кассквит?”

Йоханнес Друкер издал несколько взрывов тосевитского смеха. ”Я никогда не ожидал встретить женщину-тосевитку на борту вашего звездолета, особенно без каких-либо… оберток?" Ему пришлось поискать, чтобы найти термин, который использовала Раса. “Это сделало жизнь здесь более увлекательной, чем я думал”. “Занимательной”. Вряд ли это было то слово, которое использовал бы Томалсс. “Ты обнаружил, что заинтересован в том, чтобы спариться с ней?”

Большой Уродец покачал головой, затем использовал отрицательный жест рукой Расы. “Во-первых, я надеюсь, что моя собственная пара все еще жива в Рейхе. Во-вторых, я не думал, что Кассквит заинтересован в спаривании со мной”. Томалсс не был так уверен, что Йоханнес Друкер был прав в этом, но не подал виду, что он думал. Тосевит продолжил: “И я не нашел ее привлекательной или не очень. Мне нравятся женщины с” — он жестом показал, что имел в виду волосы, — “и с лицами, которые больше двигаются”.

“Кассквит ничего не может поделать с тем, как ведет себя ее лицо”, - сказал Томалсс. “Похоже, это происходит, когда Раса выращивает тосевитов из детенышей”.

“Ты это с другими пробовал?” В голосе Друкера звучало обвинение. Томалсс надеялся, что неправильно понял Большого Урода, но так не думал. Прежде чем он успел ответить, Друкер добавил: “Я полагаю, удивительно, что она не более близка к безумию, чем есть на самом деле”.

В каком-то смысле этот случайный комментарий привел Томалсса в бешенство. По-другому он это понимал. Судя по стандартам тосевитов, он не смог бы идеально справиться с воспитанием Кассквита, несмотря на свои многолетние усилия. Он сказал: “Она довольна своей жизнью здесь”.

“Но естественно. Она не знает никого другого", — сказал Йоханнес Друкер.

“Если бы она знала другую жизнь, то была бы китайской крестьянкой”, - сказал Томалсс. “Как ты думаешь, это было бы предпочтительнее того, что у нее есть сейчас?”

Йоханнес Друкер начал что-то говорить, потом заколебался. Наконец он ответил: “Я сам спросил ее об этом. Она не могла судить. Мне тоже нелегко принять решение. Если вы выращиваете животное в лаборатории, предпочтительнее ли это той жизни, которую вело бы животное в дикой природе? Животное может жить дольше и его лучше кормить, но оно не бесплатно”.

“Вы, Большие Уроды, цените свободу больше, чем Расу”, - сказал Томалсс.

“Это потому, что мы больше об этом знаем”, - сказал Большой Уродец. “Ваши мужчины флота завоевания видели гораздо больше свободы, чем мужчины и женщины флота колонизации. Разве они тоже не предпочитают это больше?”

“Откуда ты мог это знать?” — удивленно спросил Томалсс.

С еще одним громким лающим смехом Друкер ответил: “Я слушаю разговоры, которые вы, представители Расы, ведете между собой. Радиоперехваты являются важной частью бизнеса. Вы, теперь, вы довольно хорошо знаете нас, тосевитов, так что я бы предположил, что вы из флота завоевания. Это правда или не правда?”

“Это правда”, - признал Томалсс.

“Я так и думал”, - сказал немецкий тосевит. “Ты провел здесь немалую часть своей жизни. Естественно, что мы изменились, потому что Гонка подошла к Tosev 3. Так ли удивительно, что приход на Tosev 3 тоже изменил Расу?”

“Удивительно? Да, это удивительно”, - ответил Томалсс. “Раса нелегко меняется. Раса никогда не менялась легко. Мы очень мало изменились, когда завоевали Работовых и Халлесси.”

“Были ли эти завоевания легкими или трудными?” — спросил Йоханнес Друкер.

“Легко. Намного, намного проще, чем завоевание Тосева 3.”

Большой Уродец снова кивнул, затем вспомнил утвердительный жест Расы. “Тебе не нужно было ничему у них учиться. Когда вы сражались против нас, у вас не было выбора”. Он сделал паузу. Его лицо приняло выражение, которое даже Томалсс, с его опытом чтения тосевитской физиономии, с трудом истолковал. Было ли это развлечением? Взгляд Большого Уродца с секретом? Презрение? Он не мог сказать. Йоханнес Друкер продолжал: “В конечном итоге вы можете обнаружить, что свобода причиняет вам еще больше проблем, чем джинджер”.

“Я сомневаюсь, что это было бы возможно”, - едко сказал Томалсс. Йоханнес Друкер снова рассмеялся. Невежественный Большой Уродец, подумал Томалсс. Вслух он продолжил: “Любой мог бы подумать, что вы тосевит из не-империи Соединенных Штатов, а не из Рейха, где ваш не-император обладает большей властью, чем истинный Император”. Он опустил свои глазные башенки при упоминании своего почитаемого государя.

“У нас все еще больше свободы, чем у вас”, - настаивал немецкий тосевит.

”Чепуха", — сказал Томалсс. “Подумайте о том, что ваша не-империя делает с теми, кто придерживается еврейских суеверий. Как вы можете утверждать, что вы более свободны? Мы не делаем ничего подобного с представителями Расы”.

Это подействовало на Йоханнеса Друкера сильнее, чем ожидал Томалсс. Большой Уродец приобрел более темный оттенок розовато-бежевого и посмотрел вниз на металлический пол отсека: не с благоговением, рассудил Томалсс, а со смущением. Все еще не глядя на Томалсса, Друкер пробормотал: “У остальных из нас больше свободы”.

“Как ты можешь так говорить?” — спросил Томалсс. “Как кто-то может быть свободным, когда некоторые не свободны?”

“Как ты можешь говорить, что ты свободен, когда ты пытался завоевать весь наш мир и поработить нас?” — ответил тосевит.

“Это не одно и то же”, - сказал Томалсс. “После завершения завоевания тосевиты будут иметь те же права, что и все остальные граждане Империи, независимо от расы”.

“Хотели ли мы присоединиться к Империи или нет? Где в этом свобода?”

“Ты не понимаешь. Вы умышленно отказываетесь понимать", — сказал Томалсс и отказался от своего интервью с беспокойным Большим Уродом.

Сэм Йигер окликнул свою жену: “Эй, милая, иди сюда. Мы получили электронное сообщение от Джонатана.”

“Что он может сказать в свое оправдание на этот раз?” Спросила Барбара, но она махала рукой, когда поспешила в кабинет. “Нет, не говори мне — дай мне прочитать это самому”. Она поправила бифокальные очки на носу, чтобы лучше видеть экран. “Он скоро вернется домой, не так ли?” Она испустила долгий вздох облегчения. “Что ж, благодарение небесам за это”.

“Ты это сказал”, - согласился Сэм. Он вздыхал с облегчением каждый день с тех пор, как немцы капитулировали. Он не думал, что нацисты начнут войну против Ящеров. Он знал, что Рейх изо всех сил борется с Расой, и поэтому предположил, что нацистские шишки знали то же самое. Это не оказалось таким уж хорошим предположением. Джонатан был в космосе, когда началась война. Если бы немецкая ракета попала в его звездолет…

Барбара сказала: “Я не знаю, как бы мы могли жить дальше, если бы с Джонатаном что-нибудь случилось”.

“Я не думал, что что-то случится”, - ответил Сэм. Если бы что-нибудь случилось с его единственным сыном после того, как он уговорил Джонатана отправиться в космос, он тоже не знал, как смог бы продолжать жить с Барбарой. Если уж на то пошло, он не знал, как сможет дальше жить с самим собой. “Во всяком случае, теперь все в порядке”. Он сказал это не столько для того, чтобы убедить себя, сколько для того, чтобы напомнить жене.

И Барбара сделала то, чего никогда не делала за все недели, прошедшие с тех пор, как началась война между Рейхом и Расой и подвергла опасности их сына: она положила руку Сэму на плечо и сказала: “Да, я думаю, это так”.

Он откинулся на спинку своего вращающегося кресла и накрыл ее руку своей. Если бы она собиралась простить его, он бы извлек из этого максимум пользы. “Я люблю тебя, милая", ” сказал он. “Похоже, в конце концов, мы вместе надолго”.

Это как будто было данью уважения долгому пути, который они уже проделали. Барбара закончила дипломную работу по среднеанглийскому языку до начала боевых действий и была таким же точным грамматиком, как любая когда-либо рожденная школьная учительница. И за более чем двадцать лет ее точность передалась Сэму. Он задавался вопросом, действительно ли у них впереди такой же долгий путь, как и позади. Ему только что исполнилось пятьдесят восемь. Будут ли они все еще женаты, когда ему исполнится восемьдесят? Будет ли он все еще рядом, когда ему исполнится восемьдесят? У него были свои надежды.

“Так оно и есть”. Она улыбнулась ему сверху вниз, когда он ухмылялся ей. “Мне нравится эта идея”, - сказала она.

“Тебе уже лучше", ” сказал он, что заставило ее улыбнуться шире. Но его собственная усмешка исчезла. “С другой стороны, вы знаете, я могу тихо и внезапно исчезнуть, потому что Снарк, которого я чертовски хорошо нашел, — это Буджум”.

Он говорил многоточием. Всякий раз, когда он говорил о том, что он нашел с помощью какого-то компьютерного кода от экспатрианта-ящера по имени Сорвисс, он говорил многоточием. Он не знал, кто может подслушивать. Он тоже не знал, сколько пользы принесет ему эллиптическая речь.

Барбара сказала: “Они бы не стали”, но в ее голосе не хватало убежденности.

Сэм сказал: “Они могли бы. Мы слишком хорошо знаем, что они могут это сделать. Но если они это сделают, то пожалеют, потому что, если со мной что-нибудь случится, слух так или иначе просочится наружу”. Он усмехнулся. “Конечно, это может быть слишком поздно, чтобы принести мне много пользы. История о Самсоне в храме никогда не была моей любимой, но это лучшая надежда, которая у меня есть в эти дни ”.

“Что нам нужны такие вещи", ” сказала Барбара и покачала головой.

“Я просто хотел бы, чтобы ты не выжимал это из меня”, - сказал Йигер. “Теперь ты тоже можешь оказаться в опасности из-за этого".

“Думай обо мне как об одном из своих полисов страхования жизни", — сказала Барбара. “Вот кто я такой, потому что я начну кричать с крыш домов, если с тобой что-нибудь случится. Это лучший из известных мне способов вытащить тебя из передряги, если ты в нее попадешь. Они не выносят дневного света — или, может быть, мне следует сказать, света рекламы”.

“Это достаточно верно", ” согласился Сэм. И так оно и было… до определенного момента. Если бы они с Барбарой оба тихо и внезапно исчезли, у нее не было бы шанса начать кричать с крыш домов. Предположительно, те, кто может быть заинтересован в тишине, тоже могли бы это понять. Йигер не сказал об этом своей жене. Любой мог напортачить, он это видел. Ошибка со стороны другой стороны вполне могла дать ей шанс сыграть ту роль, о которой она говорила. Он сказал: “Мы склонны беспокоиться из-за пустяков. Я надеюсь, что так оно и есть. Я даже начинаю думать, что так оно и есть. Если бы они узнали, где я был, я бы подумал, что они бы уже набросились на меня.”

“Возможно”. Барбара выглядела готовой сказать что-то еще на ту же тему, но грохот с кухни отвлек ее. “О Боже!" — воскликнула она. “Что эти двое сделали и сделали сейчас?” Она поспешила прочь, чтобы выяснить это.

“Что-то, где нам нужно будет собрать осколки”, - ответил Сэм, не то чтобы это имело большое значение для пророчества. Он встал со стула и последовал за Барбарой.

Он был в гостиной, на полпути между кабинетом и кухней, когда услышал, как в задней части дома хлопнула дверь. Он начал смеяться. Барбара тоже, хотя он не был уверен, что ее это действительно забавляло. “Эти маленькие негодяи”, - сказала она. “Там они будут притворяться изо всех сил, что они невиновны”.

“Они учатся”, - сказал Игер. “Любой ребенок будет делать такие вещи, пока его родители не положат этому конец. И мы единственные люди, которые есть у Микки и Дональда.”

Разбитые остатки того, что когда-то было сервировочной миской, валялись по всему линолеуму кухонного пола. Барбара в смятении фыркнула, увидев размеры беспорядка. Затем она снова кудахтнула. “Эта миска была в сушилке для посуды", — сказала она. “Они растут, как сорняки, но я не думаю, что они достаточно велики, чтобы дотянуться до него, с тех пор как я прижал его боком к стене”.

Сэм осмотрел место преступления. “Никакого стула, придвинутого к стойке", ” задумчиво сказал он. “Интересно, стоял ли один из них на спине другого? Это было бы интересно — это показало бы, что они действительно начинают сотрудничать друг с другом”.

“Теперь, если бы только они начали сотрудничать, чтобы убрать беспорядок, который они создают. Но это было бы слишком, чтобы просить об этом, не так ли?” Барбара закатила глаза. “Иногда это слишком много, чтобы просить от Джонатана или даже от кого-то еще, кого я мог бы упомянуть”.

“Я не имею ни малейшего представления, о ком — о ком — ты говоришь”, - сказал Сэм. Барбара снова закатила глаза, еще более экстравагантно, чем раньше. Но когда она направилась к шкафу для метел, Сэм покачал головой. “Это подождет пару минут, дорогая. Мы не можем позволить Микки и Дональду думать, что им это сошло с рук, иначе завтра они повторят то же самое.”

”Ты прав", — сказала Барбара. “Если мы зачитаем им закон о беспорядках, они могут подождать до послезавтра — если нам повезет, они могут". Сэм рассмеялся, хотя прекрасно знал, что она не шутила.

Бок о бок они направились в спальню, которую двое детенышей Ящериц, которых они растили, называли своей собственной. Еще несколько месяцев назад дверь в эту спальню почти все время была заперта снаружи на задвижку: детеныши Ящериц, по сути, маленькие дикие животные, разнесли бы дом, даже не зная, что они делают. "Теперь они кое-что знают о том, что делают, и все равно разрушают дом", — подумал Сэм. Разве это улучшение?

Он открыл дверь. Микки и Дональд стояли у дальней стены. Если бы они могли исчезнуть совсем, они выглядели так, как будто сделали бы это. Даже Дональд, более крупный и буйный, чем его (ее?) брат (сестра?), казался смущенным, что случалось не очень часто.

Йигер поднял осколок разбитой миски. По тому, как съежились детеныши, он мог бы показать паре вампиров распятие. “Нет, нет!" — сказал он громким, нарочито сердитым голосом. “Не играй с посудой! Ты когда-нибудь снова будешь играть с посудой?”

Оба детеныша Ящеров покачали головами. Они научились этому жесту у Барбары, Джонатана и его самого; они не знали, какой жест использовала Раса. Ни один из них ничего не сказал. Они почти не разговаривали, хотя понимали поразительно много. Человеческие младенцы усваивали язык гораздо быстрее. Ящерицы были бы поражены тем, что детеныши вообще разговаривали. Йигер усмехнулся себе под нос. Барбара и я, мы плохо влияем, подумал он.

Несмотря на отставание в языке, Микки и Дональд были на много миль впереди человеческих малышей во всех аспектах физического развития. Они вылупились способными бегать и ловить пищу для себя, и с тех пор они росли как сорняки: эволюция следила за тем, чтобы не так много существ могли их поймать. Они уже были на пути к своему полному взрослому размеру.

Тем не менее, Сэм оставался высокой фигурой и использовал свой рост и глубокий, гулкий голос с пользой. “Тебе лучше не лезть в посуду мамочки Барбары, — прорычал он, — иначе у тебя будут большие, большие неприятности. Ты понял это?” Молодые Ящерицы кивнули. У них было довольно хорошее представление о том, что такое неприятности, или, по крайней мере, о том, что их лучше избегать. Игер кивнул им. “Тогда ладно", ” сказал он. “Ведите себя прилично, слышите?”

Микки и Дональд снова кивнули. Довольный тем, что вселил в них страх Божий — по крайней мере, до следующего раза, — Сэм оставил все как есть. Он не шлепал их, разве что в самом крайнем случае. Он тоже не часто шлепал Джонатана… И у Джонатана не было таких грозных зубов, чтобы защищаться.

“Может быть, у Ящериц правильное представление о воспитании своих детей”, - сказала Барбара, когда они с Сэмом поднимались по коридору.

«Что? Кроме того, чтобы убедиться, что они не убьют себя или друг друга, оставив их в покое, пока им не исполнится три или четыре года?” — сказал Сэм. “Это было бы меньше работы, да, но у нас есть большая фора в том, чтобы цивилизовать их”.

“У нас есть большая фора в истощении, вот что у нас есть”, - сказала Барбара. “Мы были намного моложе, когда делали это с Джонатаном, и он был только один, и он человек”.

“В значительной степени так”, - согласился Сэм, и его жена фыркнула. Он продолжал: “Тот, перед кем я снимаю шляпу, — это Ящерица, которая вырастила Кассквита. Он должен был быть и мамой, и папой одновременно, все время уделять ей внимание, убирать за ней беспорядок — в течение многих лет. Это преданность своим исследованиям".

“Но это было несправедливо по отношению к ней”, - сказала Барбара. “Ты много говорил о том, какая она странная”.

“Ну, она странная, — сказал Игер, — и в этом нет двух путей. Но я не думаю, что она и близко не такая странная, какой могла бы быть, если вы понимаете, что я имею в виду. По большому счету, она могла бы быть намного беличьей, чем просто желать быть Ящерицей. И, — он понизил голос; его собственная совесть была далеко не чиста, — одному Богу известно, что мы собираемся вырастить пару детенышей белки.”

“Мы будем учиться у них". В Барбаре осталось много чистого ученого. “Ящерицы многому научились у Кассквита”, - ответил Сэм. “Интересно, благодарит ли она их за это". Но он не удивился. Он знал, что она это сделала. Если бы Микки и Дональд в конце концов поблагодарили его, может быть, он смог бы посмотреть на себя в зеркало. Может быть.

Когда Моник Дютурд сбежала в бомбоубежище под квартирой своего брата, Марсель, как и вся Франция, принадлежал Великому Германскому рейху. Ей, Пьеру, его возлюбленной Люси и всем остальным в приюте тоже пришлось выкапывать выход, когда у них закончились еда и вода.

Она жалела, что они не смогли остаться подольше. Она могла бы избежать приступа тошноты и рвоты, которые мучили ее. Но сейчас ей было лучше, и ее волосы не выпали, как это случилось со многими, кто был ближе к бомбе, которую Ящеры сбросили на ее город. Конечно, десятков тысяч тех, кто был еще ближе, уже не было среди живых.

Но те, кто выжил, снова стали гражданами Французской Республики. Моник была девочкой, когда Франция капитулировала перед Германией, и всего на пару лет старше, когда Ящеры изгнали нацистов и их марионеток в Виши из Марселя. Но когда боевые действия закончились, Франция вернулась в руки Германии, и немцы больше не беспокоились о том, чтобы править через марионеток на юге.

Теперь Моник могла гулять по окраинам Марселя, не беспокоясь о эсэсовцах. Если это не было даром от Бога, то она не знала, что это было. Она могла бы даже подумать о том, чтобы снова заняться поиском университетской должности по римской истории, и если бы она ее получила, то смогла бы говорить все, что ей заблагорассудится, о германских захватчиках, которые помогли разрушить Римскую империю.

“Привет, милая!” Мужчина помахал ей из-за стола, на котором он разложил свои товары. “Интересуешься чем-нибудь, что у меня есть?”

Похоже, он продавал военное снаряжение, которое немцы, пережившие взрывоопасную бомбежку Марселя, оставили после себя, когда им пришлось возвращаться в Рейх. Судя по тому, как он одернул свои потрепанные штаны, этот хлам, возможно, был не тем, чем он пытался ее заинтересовать.

Поскольку она хотела от него не больше, чем от его барахла, она задрала нос и продолжила идти. Он рассмеялся, ничуть не смутившись, и задал следующей женщине, которую увидел, тот же не совсем непристойный вопрос.

Когда Моник приблизилась к району, разрушенному бомбой, она увидела огромный баннер: "ВНИЗ, НО НЕ НАРУЖУ". Она улыбнулась, ей это понравилось. Франция долгое время находилась в упадке — возможно, дольше, чем когда-либо прежде в своей истории, — но теперь она снова встала на ноги, пусть и шатко.

На улицах Марселя было много ящериц — улиц на окраинах города, улиц, которые не превратились в шлак при температуре того же порядка, что и на солнце. Возвращенная независимость Франции была одной из цен, которые Ящеры получили от нацистов в обмен на принятие их капитуляции. Моник надеялась, что это была не единственная или даже не самая большая цена, которую Раса получила от Рейха.

В те времена, когда Марсель принадлежал немцам, многие Ящерицы, посещавшие город, были скрытными персонажами. Они приходили купить имбирь и часто продавали наркотики, которые люди находили забавными. Моник не сомневалась, что многие из них все еще были здесь для этих целей. Но им больше не нужно было скрываться. В наши дни именно они поддерживали независимость Франции. Какой полицейский захочет доставлять им какие-либо неприятности?

Более того, у какого полицейского хватит наглости доставлять им неприятности? Они не оккупировали Францию, как это сделали немцы. Они не уносили все подвижное, как дорифоры — колорадские жуки — в поле-сером. Но Франция была недостаточно сильна, чтобы выстоять самостоятельно даже против потрепанного, ослабленного, радиоактивного рейха. Так что Ящерам пришлось поддерживать новую Четвертую Республику. И, конечно же, их нужно было выслушать. Конечно.

Моник завернула за угол и нашла то, что искала: маленькую площадь, где фермеры с окрестных холмов продавали свои сыры, овощи, копченое и соленое мясо выжившим после бомбежки по самым кровожадным ценам, какие только могли вымогать. “Сколько стоит твоя фасоль вертс? ” спросила она крестьянина с потрепанной матерчатой шапкой на голове, щетиной на щеках и подбородке и сигаретой, свисающей из уголка рта.

“Пятьдесят рейхсмарок за килограмм", ” ответил он и сделал паузу, чтобы оглядеть ее с ног до головы. Он ухмыльнулся, не очень приятно. “Или минет, если ты предпочитаешь”.

“Для зеленых бобов? Это возмутительно, — сказала Моник.

“У меня тоже есть ветчина”, - сказал фермер. “Если ты хочешь отсосать мне за ветчину, я думаю, мы сможем что-нибудь придумать”.

“Нет, ваша цена в деньгах”, - нетерпеливо сказала Моник. Ей не нужно было давать этому ублюдку то, чего она не хотела; он не был эсэсовцем. ”Я заплачу вам тридцать рейхсмарок за килограмм". Немецкие деньги были единственным видом в обращении; новые франки были обещаны, но еще не появились.

“Пятьдесят, бери или оставляй”. Фермер, похоже, не был расстроен тем, что она не упала на колени. Но он продолжал: “Хоть раз в жизни мне не нужно торговаться. Если вы не заплатите мне столько, сколько я хочу, это сделает кто-то другой — и вы не получите лучшей цены ни от кого другого”.

Он был почти наверняка прав. “Когда починят дороги и железные дороги, ты запоешь другую мелодию”, - сказала Моник.

“Тем лучше для того, чтобы получить то, что я могу сейчас“, — ответил он. “Ты хочешь эти бобы или нет? Как я уже сказал, если ты этого не сделаешь, это сделает кто-нибудь другой.”

“Дай мне два килограмма”. У Моники были деньги. У ее брата Пьера было больше денег, чем он знал, что с ними делать, даже по тем непристойным ценам, по которым сейчас продавались вещи. Ящерицы покупали у него много имбиря на протяжении многих лет, а немцы и французы покупали много товаров, которые он получал от Ящериц.

После того, как Моник расплатилась с крестьянином, она протянула ему свою авоську — универсальный французский инструмент для покупок, — и он насыпал в нее фасоль. Когда он остановился, она подняла мешок и пристально посмотрела на него. Он неохотно положил еще несколько бобов. Быть обманутым в цене — это одно. Быть обманутым в весе было чем-то другим. Снова подняв авоську, Моник предположила, что он был близок к тому, чтобы дать ей нужную сумму.

Она купила картофель у другого фермера, который воздержался от предложения взять его цену в венери. Конечно, рядом с ним стояла его жена, женщина внушительных размеров, что, вероятно, имело какое-то отношение к его сдержанности. Затем Моник направилась обратно в огромный палаточный городок за городом, где разместились многие выжившие, которые прошли через это, даже когда их дома этого не сделали.

В палаточном городке пахло, как на скотном дворе. Она предположила, что это было неизбежно, так как там не было водопровода. Римляне, без сомнения, восприняли бы такие запахи как неизбежную часть городской жизни. Моник не хотела, не могла. Она хотела, чтобы ее нос засыпал всякий раз, когда ей приходилось возвращаться.

Мальчик, которому было не больше восьми лет, пытался украсть ее овощи. Она шлепнула его по заду достаточно сильно, чтобы он завыл. Если бы он попросил у нее немного, она, вероятно, дала бы ему их. Но она не стала бы мириться с ворами, даже с ворами в коротких штанишках.

Если раньше ей приходилось делить квартиру со своим братом и его любовницей, то теперь ей пришлось делить с ними палатку. Когда она нырнула внутрь, то обнаружила, что у них есть компания: Ящерица с впечатляюще причудливой раскраской тела. Он испуганно дернулся, когда она появилась из-за полога палатки.

Люси успокаивающе заговорила на языке ящериц. Моник не произнесла этого вслух, но уловила тон. Она задавалась вопросом, сработало ли это так же хорошо на Ящерице, как на человеческом мужчине. На Люси было не особенно приятно смотреть, она была пухленькой и некрасивой, но у нее был самый сексуальный голос, который Моник когда-либо слышала.

Пьер Дютурд тоже был пухлым и невзрачным, так что они составляли хорошую пару или, по крайней мере, хорошо подходили друг другу. Он был на десять лет старше Моник, и разница казалась еще больше, чем была на самом деле. “Как у тебя получилось?”

Она подняла авоську. “Все слишком дорого, — ответила она, — но фасоль и картофель выглядели довольно хорошо, поэтому я их купила”. “Извините”, - сказала Ящерица на шипящем французском. “Это потому, что эти продукты были выращены на местной почве?”

“Ну конечно", ” ответила Моник. "почему?”

“Потому что в этом случае они могут быть в какой-то мере радиоактивными”, - ответила Ящерица. “Ваше здоровье было бы лучше, если бы вы их не ели”. “Это единственная еда, которую мы можем достать”, - сказала Моник с кислотой в голосе. “Было бы лучше для нашего здоровья, если бы мы умерли с голоду?”

“Ну, нет”, - призналась Ящерица. “Но почему вы не можете получить более здоровое питание?”

"почему?” Моник хотела ударить его по голове авоськой. “Потому что Гонка сбросила бомбы с взрывчатым металлом по всей Франции, вот почему”. Она повернулась к Пьеру. “Ты всегда имеешь дело с идиотами?”

“Кеффеш не идиот", ” ответил ее брат и похлопал Ящерицу по плечу. “Он просто новичок в Марселе и не понимает, как здесь сейчас обстоят дела. Он покупал и продавал в южной части Тихого океана, пока война не нарушила порядок вещей.”

“Ну, ему следует немного подумать, прежде чем говорить”, - отрезала Моник.

“Кто этот вспыльчивый человек?” — спросила Пьера Ящерица по имени Кеффеш.

“Моя сестра", ” ответил он. “У нее дурной характер, я согласен, но она не предаст тебя. Вы можете положиться на это.”

Судя по тому, как глазные турели Кефеша раскачивались взад-вперед, он не хотел ни на что полагаться. Он показал Пьеру язык, как человек мог бы указать указательным пальцем. “Это может быть", ” сказал он. Теперь, когда он начал говорить по-французски, он, казалось, был доволен этим. “Но могу ли я положиться на вас? Если вы не можете принести еду и вынуждены есть продукты, которые, возможно, заражены, как же вы сможете принести запасы травы, которой так жаждет мой вид?”

Люси рассмеялась. Моник не знала, что, если вообще что-то, это сделало с Кеффешем; это, безусловно, привлекло бы полное и безраздельное внимание любого человеческого мужчины. Люси сказала: “Это очень просто. В еде мало пользы. В имбире есть большая выгода. Конечно, джинджер будет двигаться туда, куда не пойдет еда.”

“А", ” сказал Кеффеш. “Да, это разумно. Тогда очень хорошо.”

Моника покачала головой и поставила мешок с овощами на землю. Она не сомневалась, что Люси была права. Что это говорит о том, как все устроено в мире? Что появление Ящериц не сильно изменило ситуацию? Из всех выводов, которые она обдумывала, это, скорее всего, было самым удручающим.

Рэнс Ауэрбах размышлял об еще одном прекрасном таитянском дне. Было тепло, немного влажно, по голубому небу плыли облака. Он мог выглянуть из окна квартиры, которую делил с Пенни Саммерс, и увидеть еще более голубую Южную часть Тихого океана. Он отвернулся от прекрасного зрелища и закурил сигарету. Курение заставляло его кашлять, и это причиняло боль. Он потерял большую часть легкого и получил другие повреждения от пули Ящерицы во время боя. Врачи сказали ему, что он сокращает годы своей жизни, не бросая курить. Чертовски плохо, подумал он и сделал еще одну затяжку.

Он проковылял на кухню и взял себе пива. “Дай мне тоже одну из них, хорошо?” Пенни позвала из спальни, когда услышала, как он открыл ее.

"Хорошо." Его голос был хриплым и хриплым. Он откупорил еще одну банку пива. Возвращаться, чтобы отдать ей это, тоже было больно. Еще одна пуля, выпущенная той же очередью, оставила его с раздробленной ногой. ”Держи, малыш“. "Спасибо", — сказала она ему. Она также курила сигарету быстрыми, нервными затяжками. Она схватила пиво и высоко подняла его. “За преступление”.

Он выпил — он выпил бы за что угодно, — но он тоже смеялся. “Не знал, что в Свободной Франции есть что-то подобное”.

“Ха", ” сказала она и откинула прядь крашеных светлых волос со щеки. Ей было чуть за сорок, на несколько лет моложе Рэнса, и она могла сойти за еще более молодую из-за энергии, которую проявляла. “Теперь следующий интересный вопрос: как долго еще будет существовать Свободная Франция теперь, когда снова появилась настоящая Франция?”

“Ты ожидаешь, что лягушатники приплывут сюда на канонерских лодках и захватят власть?” После длинного предложения Рэнсу пришлось сделать паузу и втянуть в себя воздух. “Я не думаю, что это чертовски вероятно".

“Канонерские лодки? Нет, я тоже не знаю. Но самолеты, полные клерков и полицейских?” Пенни поморщилась. “Я бы и вполовину не удивился. И они могут убить курицу, которая снесла золотое яйцо, если они это сделают”.

Что касается власти, то Свободная Франция была шуткой. Он не смог бы продержаться и двадцати минут, если бы Японская империя, или США, или Раса решили вторгнуться в него. Но никто из них этого не сделал, потому что место, которое ни у кого не было под каблуком, где люди и Ящерицы могли заключать сделки, не оглядываясь через плечо, было слишком полезным для всех заинтересованных сторон. Однако как бы это выглядело для группы чиновников в Париже?

Нехорошо. “Мы пришли сюда, чтобы выбраться из-под контроля”, - сказал Рэнс своим техасским протяжным голосом. “Что нам делать, если это не сработает?”

“Иди куда-нибудь еще”, - сразу же ответила Пенни. Ее канзасский акцент был таким же резким, как и его мягкий. “Я думаю об этом. Как насчет тебя?”

”Да". Он был удивлен тем, с какой готовностью признал это. Таити, где не было законов, о которых можно было бы говорить, с бесстыдными местными девушками, которые половину времени не прикрывали свои сиськи, было ужасно привлекательным — пока он не попал сюда. Одна вещь, о которой никто не упоминал о местных девушках, заключалась в том, как часто у них были неуклюжие, вспыльчивые местные парни. И, не имея закона, о котором можно было бы говорить, он часто чувствовал себя сардиной в аквариуме, полном акул. “Что у тебя на уме?”

“Ну, как ты и сказал, если лягушатники доберутся до этого места, они будут сжимать его, пока у него не вылезут глаза”, - сказала Пенни. “Так что я подумал, может быть, вернуться во Францию. Это намного больше, чем Таити, понимаешь? У них не будет и половины полицейских и всего остального, что им нужно, чтобы следить за всеми, потому что нацисты так долго этим занимались".

“Если бы у меня была шляпа, я бы снял ее перед тобой”, - сказал Рэнс. “Это одна из самых подлых вещей, которые я когда-либо слышал за все мои дни рождения. Конечно, во Франции есть много интересного, если вы понимаете, что я имею в виду. У вас есть на примете какое-то конкретное место или просто вроде как по всей стране?”

“Как тебе Марсель, по-твоему?” — спросила Пенни.

Ауэрбах сделал движение, чтобы приподнять шляпу, которой на нем не было, и водрузить ее обратно на голову. “Ты что, сошел с ума от своей вечной любви?” — потребовал он. “Ты помнишь, что случилось с нами, когда мы в последний раз были в Марселе? Немцы чуть не завязали нам глаза и не дали сигарету, не поставили нас к стене и не расстреляли”.

“Это верно", ” спокойно сказала Пенни. “Ну и что?”

“Ну и что?” Рэнс закричал бы, но у него не хватило на это легких. Возможно, из-за того, что он не мог производить много шума, ему пришлось подумать, прежде чем сказать что-то еще. Поразмыслив, он почувствовал себя глупо. “О”, - сказал он. “Больше никаких нацистов, верно?”

Пенни ухмыльнулась ему. “Бинго. Видишь? В конце концов, ты не такой уж и тупой.”

“Может быть, и нет. Но, может быть, так оно и есть. И, может быть, ты тоже, — сказал Рэнс. “Разве Марселю не упала на голову бомба из взрывчатого металла?”

“Да, я думаю, что так и было”, - ответила Пенни. “Ну и что опять? Кое-кто из торговцев имбирем все еще будет поблизости. И если это место хорошо встряхнули, это дает нам больше шансов открыть там магазин”.

Рэнс подумал об этом. Поначалу это звучало довольно безумно. Тогда ему понравилась эта идея. Однако после этого он снова заколебался. “В Марселе или в том, что от него осталось, будет много ящериц”, - заметил он.

“Я надеюсь на это”, - воскликнула Пенни. “Ты думаешь, я хочу продать весь имбирь, который у нас есть, кучке поваров в ресторане?”

Но Рэнс качал головой. “Это не то, что я имел в виду. Вы подождите и увидите — по всей Франции будет много Ящериц, притворяющихся, что они не говорят французам, что делать. Если бы их там не было, сколько времени прошло бы, прежде чем нацисты снова стали бы указывать французам, что делать?”

"ой." Теперь Пенни поняла, к чему он клонит.

“Это верно", ” сказал Ауэрбах. “Если по всей Франции есть Ящерицы официального типа — а вы можете поспорить на свой последний доллар, что так оно и будет, — они не будут по-настоящему счастливы с нами. Давай, скажи мне, что я ошибаюсь”.

Пенни выглядела мрачной. “Не могу этого сделать, черт возьми”.

“Хорошо.” Рэнс знал, что в его голосе слышалось облегчение. Ящерицы арестовали их обоих в Мексике за продажу имбиря и попытались использовать их в Марселе, чтобы поймать контрабандиста (Рэнс все еще думал о нем как о Пьере Дерьме, хотя он знал, что это не могло быть правильным именем парня). Немцы все испортили, но Раса была достаточно благодарна, чтобы поселить Рэнса и Пенни в Южной Африке, где они снова занялись имбирным бизнесом и едва сумели избежать перестрелки с тремя углами с достаточным количеством золота, чтобы приехать на Таити.

Но Пенни все еще выглядела недовольной. “Мы тоже не можем оставаться здесь вечно, даже если настоящие французы не будут подавлять Свободных французов. Мы недостаточно занимаемся бизнесом; мы слишком малы. И все чертовски дорого.”

“Ты хочешь попробовать вернуться в Штаты?” — спросил Ауэрбах. “Мы не сделали там ничего противозаконного. Американское законодательство так или иначе не заботится о джинджер.”

“Если бы мы пошли домой, я бы не беспокоилась о законе”, - сказала Пенни.

Рэнс мог только кивнуть по этому поводу. Она вернулась в его жизнь спустя годы после того, как они расстались, потому что она скрывалась от сообщников по контрабанде имбиря, которых она обманула; они были недовольны тем, что она сохранила гонорар, который она получила от Ящериц, вместо того, чтобы передать его им. И они тоже не были довольны Рэнсом: он убил пару нанятых ими головорезов, которые пришли к нему домой, чтобы получить цену за этого рыжего из шкуры Пенни.

Он вздохнул, что заставило его закашляться, что заставило его поморщиться, что заставило его сделать еще один глоток пива, чтобы попытаться потушить огонь внутри себя. Это не сработало. Это никогда не срабатывало. Но он ужасно много пил, как и с тех пор, как был ранен. Достаточно самогона, и он уже не так сильно все чувствовал.

Пенни сказала: “Если мы не можем остаться здесь, и мы не можем поехать во Францию, и мы не можем поехать в Штаты, что, черт возьми, мы можем сделать?”

“Мы можем оставаться здесь довольно долго, если будем сидеть смирно”, - ответил Ауэрбах. “Мы тоже можем вернуться в Штаты, и никто нас не заметит — если мы будем сидеть тихо”.

“Я не хочу сидеть сложа руки". Пенни расхаживала по спальне. Она остановилась только для того, чтобы закурить еще одну сигарету, которую начала курить еще яростнее, чем первую. “Все время, что я жил в Канзасе, я сидел тихо. Это было единственное, что люди там умели делать. И я буду сидеть смирно, когда умру. В промежутке между тем и другим я собираюсь жить, черт возьми.”

“Я мог бы догадаться, что ты это скажешь”, - заметил Рэнс. “Черт возьми, я знал, что ты собираешься это сказать. Но сейчас это не помогает, понимаешь?”

Пенни уперла руки в бедра и сердито выдохнула облако дыма. “Ладно, красавчик, ты такой чертовски умный, ты продолжаешь придумывать причины, по которым мы не можем сделать то, то или другое — что, по-твоему, мы должны делать?”

“Если бы у меня были мои друзья, я бы вернулся в Штаты”, - медленно произнес Ауэрбах. "Меня ждет небольшая пенсия, и…”

Пенни рассмеялась резким, презрительным смехом. “О, да. Адская жизнь была у тебя там, в прошлом. Ты просто держал пари, что так оно и было, Рэнс.”

Его уши горели. У него была эта жалкая маленькая квартирка в Форт-Уэрте, и он там напивался до смерти дюйм за дюймом. Для возбуждения он спускался в зал ветеранов и играл в покер с другими ребятами, которые остались разбитыми, но не совсем мертвыми. Все они слышали истории друг друга бесконечное количество раз: достаточно часто, чтобы сохранять невозмутимое выражение лица, притворяясь, что верят самым пикантным частям лжи, которую рассказывали другие ребята.

Если бы он вернулся, то снова попал бы в ту же колею. Он знал это. Так он жил долгое время. В жизни с Пенни Саммерс было очень много всего, но колеи — никогда. Возможно, американские горки — Господи, конечно, американские горки, — но не колея.

“Таити просто не будет прежним", ” печально сказал он. “Что бы ни случилось, все будет по-другому. И наше золото не растянется так далеко, как мы надеялись”. Там, в Кейптауне, его чуть не убили из-за этого золота. Но этого было недостаточно, независимо от того, сколько крови было пролито из-за этого.

“Что же тогда остается?” — сказала Пенни. “Англия слишком близка к нацистам, чтобы чувствовать себя комфортно, и в Канаде бизнес ведут те же люди, что и в США”.

Он обвиняюще ткнул в нее пальцем. “Я знаю, в чем дело. Ты хочешь вернуться во Францию, и тебе наплевать, насколько это глупо.”

В кои-то веки он поймал Пенни без резкого ответа, из чего сделал вывод, что был абсолютно прав. Его девушка снова рассмеялась, на этот раз печально. “Если бы ты был моложе и глупее, я бы затащил тебя в постель, и к тому времени, как я закончу, ты бы поклялся, что вернуться туда было твоей идеей”.

“Если бы я был моложе и глупее, я был бы намного счастливее. Либо так, либо мертв, один.” Рэнс допил последнее пиво из бутылки. “Ты все равно хочешь затащить меня в постель? Кто знает, каким тупым я буду потом?”

Пенни потянулась к задней части шеи и расстегнула короткий топ, который был на ней надет. Она стянула свои белые льняные шорты, отбросила их в сторону и стояла там голая. Ее тело очень мало поддавалось времени. “Почему, черт возьми, нет?” — сказала она. “Иди сюда, парень”.

Потом они лежали бок о бок, потные и сытые. Ауэрбах лениво протянул руку и ущипнул ее за сосок. “Какого черта", ” сказал он. “Ты уговорил меня на это”. “Как насчет этого?” Пенни ответила. “И мне даже не нужно было ничего говорить. Я не должна знать, какая я убедительная девушка.”

Это заставило Рэнса рассмеяться. “Каждая женщина, когда-либо рожденная, убедительна таким образом, если ей хочется это использовать. Конечно, — он увидел, как Пенни помрачнела, и поспешил исправить свои слова, — некоторые более убедительны, чем другие.”

Облака рассеялись. Пенни стала практичной: “У нас не должно возникнуть особых проблем с въездом во Францию, и наши документы, вероятно, не должны быть слишком хорошими. Французам потребуется некоторое время, чтобы понять, что они должны делать. Мы должны совершить настоящее убийство.”

“Потрясающе", ” сказал Рэнс. “Как только мы это сделаем, мы сможем уехать на Таити”. Пенни ткнула его под ребра, и он решил, что заслужил это.

Феллесс была совершенно счастлива оставить отложенные ею яйца — вторую кладку от спаривания в стиле джинджер — в местной инкубационной комнате. Она надеялась, что скоро сама сможет покинуть новый город на Аравийском полуострове. По своему обыкновению, она не скрывала, на что надеется.

Один из местных жителей сказал: “Вы могли бы остаться в Марселе. Это, по крайней мере, заставило бы тебя замолчать, когда там взорвалась бомба.”

“Кто испортил твое яйцо?” — возразил Феллесс. “Бомба, разорвавшаяся здесь, была бы лучшим, что могло случиться с этим местом”.

Это заставило всех местных жителей в багажном магазине, где Феллесс пыталась найти что-то, что ей понравилось, зашипеть с насмешкой. Ей было все равно. Насколько она понимала, новый город был не чем иным, как маленьким городком на Родине, выброшенным на поверхность Тосев-3. Его мужчины и женщины, безусловно, показались ей провинциальными и клановыми. Им не следовало этого делать; они пришли бы со всего родного мира Расы. Но всего несколько лет на Тосеве 3 объединили их против мира за пределами их поселения.

Один из них сказал: “Вы не знаете, о чем говорите. Недалеко отсюда разорвалось несколько бомб. Мой друг был прав. Одна из этих бомб должна была разорваться на тебе. — Его хвост задрожал от ярости.

Его подруга, женщина, добавила: “Посмотри на ее раскраску для тела. Она занимается исследованиями Больших Уродов. Это должно означать, что они ей нравятся. И если симпатия к Большим Уродцам не доказывает, что она сумасшедшая, то что тогда?”

Мужчины и женщины громко заговорили в знак согласия. Знакомство с тосевитами породило в Феллессе только презрение к ним. Однако этим представителям Расы она не хотела в этом признаваться. Она сказала: “Они здесь. Их больше, чем мы думали, и они знают больше, чем мы думали. Нам приходится иметь дело с ними такими, какие они есть, к несчастью.”

“Мы должны избавиться от них всех, как мы избавились от дойче”, - сказал мужчина. “Тогда мы могли бы превратить этот мир во что-то стоящее”.

“Не все немецкие истребители уничтожены", — сказал Феллесс. “И они избавились от слишком многих из нас. Как долго вы боялись, что этот город подвергнется нападению со стороны взрывоопасных металлических бомб, как это было с вашими соседями?”

“Если вам так нравятся Большие Уроды, добро пожаловать к ним”, - сердито сказала женщина.

Вот они снова обвиняют Феллесс в чем-то, в чем она решительно не виновата. Со всем достоинством, на какое была способна, она сказала: “Раз ты меня не слушаешь, какой смысл мне вообще с тобой разговаривать?” Она вышла, сопровождаемая насмешками местных жителей.

Здание, в котором ее поселили, было настолько переполнено, что в нем было всего несколько компьютерных терминалов, а не по одному на каждого мужчину и женщину Расы. Ей пришлось встать в очередь, чтобы получить свои собственные электронные сообщения и отправить их остальным участникам Гонки на Tosev 3. И, постояв в очереди, она обнаружила, что сообщения, ожидающие ее, не стоят того, чтобы их получать.

Она только что разочарованно отвернулась, когда установленный на потолке громкоговоритель позвал ее по имени: “Старший научный сотрудник Феллесс! Старший научный сотрудник Феллесс! Немедленно явитесь в кабинет руководителя подразделения!”

Кипя от злости, Феллесс ушел. Если бы один из местных идиотов пожаловался на нее из-за ссоры, кто-нибудь обязательно услышал бы об этом. У нее было полное намерение быть громкой и несносной в своем опровержении. Когда она позвонила в дверь, менеджер открыл ее. “Что теперь?” — огрызнулся Феллесс.

“Превосходящая женщина, вам здесь звонят. Звонивший не хотел направлять его в общежитие, но отправил сюда в целях конфиденциальности”, - ответил менеджер.

"ой." Часть гнева Феллесса испарилась. Неохотно она сказала: “Я благодарю вас”.

“Вот телефон”. Руководитель подразделения указал пальцем. “Я надеюсь, что новости хорошие для тебя, превосходная женщина”.

Когда Феллесс увидела, кто ждал ее на экране, ее глазные башенки удивленно дернулись. “Посол Веффани!” — воскликнула она. “Я приветствую вас, высокочтимый сэр. Я понятия не имела, что ты… — Она замолчала.

“Разве вы не общались лично с духами Императоров прошлого?” — предположил Веффани. “Когда Раса бомбила Нюрнберг, я думал, что так и будет, но убежище, которое мы построили, оказалось лучше, чем убежище немецкого не-императора. Если вы думаете, что это разочаровало меня, вы ошибаетесь. Конечно, мы также изо всех сил старались избавиться от него, чем от меня — или, во всяком случае, я надеюсь, что так оно и было.”

“Я рада видеть вас в добром здравии, господин начальник”, - сказала Феллесс, хотя ей не было бы слишком грустно узнать, что Веффани погиб на войне. Он был строгим мужчиной и строго наказал ее за употребление имбиря. И все же лицемерие смазывало колеса социального взаимодействия. “Каковы ваши нынешние обязанности? Вы все еще посол в рейхе?”

Веффани сделал отрицательный жест рукой. “Военный комиссар будет иметь дело с Deutsche на неопределенное будущее. Однако, поскольку у меня есть значительный опыт работы в северо-западном регионе основной континентальной массы, я был назначен послом в недавно воссозданную не-империю Франции.”

“Поздравляю, превосходящий сэр", — сказал Феллесс с явной неискренностью.

“Я благодарю вас. Вы так добры.” Веффани и сам многое знал о вопиющей неискренности. Он продолжил: “И с вашим собственным опытом работы в Рейхе и во Франции вы стали бы ценным дополнением к моей команде здесь. Я подал заявку на ваши услуги, и она была принята.”

Феллесс знала, что ей следовало бы прийти в ярость от такого бесцеремонного обращения. Так или иначе, она не была такой. Во всяком случае, она испытала облегчение. “Я благодарю вас, высокочтимый сэр", ” сказала она. “Сделать что-то полезное для Расы будет облегчением, особенно после заключения в этом центре для беженцев и среди провинциалов, которые составляют основную часть местного населения”.

“Знаете, старший научный сотрудник, я надеялся, что вы скажете что-то подобное", — сказал ей Веффани. “Ты талантливая женщина. Вы проделали хорошую работу. Я собираюсь дать вам только одно предупреждение".

“Я думаю, что я уже знаю, что это такое”, - сказал Феллесс.

“Я все равно отдам его вам”, - ответил посол. “Очевидно, вам нужно, чтобы это повторялось снова и снова. Вот оно: держи свой язык подальше от флакона с имбирем. Проблемы, которые вы причиняете своими сексуальными феромонами, перевешивают любую пользу, которую вы можете принести своими исследованиями. Ты меня понимаешь?”

“Я так и делаю, превосходящий сэр". Феллесс добавил выразительный кашель.

Веффани, однако, знал ее вскоре после того, как она вышла из холодного сна. “Раз ты понял, будешь ли ты повиноваться?”

"Маловероятно", — подумал Феллесс. Даже здесь, даже сейчас, без малейшего шанса на уединение, она жаждала попробовать. Но Веффани наверняка заставил бы ее сгнить здесь, если бы она сказала ему правду. И поэтому, почти без колебаний, она солгала:

“Это будет сделано”.

Она совсем не была уверена, что дипломат ей поверил. По тому, как он сказал: “Я буду настаивать на этом”, он мог бы предупредить ее, что не сделал этого. Но он продолжил: “Вы должны явиться в Марсель, где вы были ранее размещены”.

“Марсель?” Теперь Феллесс снова был поражен. “Я думал, что взрывоопасная металлическая бомба разрушила город”.

“И так один и сделал”, - ответил Веффани. “Но восстановление идет полным ходом. Вы будете использовать свой опыт в психологии тосевитов, чтобы направлять Больших Уродов к большему признанию Расы”.

”Смогу ли я?" — бесцветно произнес Феллесс. “Господин начальник, разве это назначение не является просто продолжением наказания, которому вы подвергаете меня за неудачную деятельность, произошедшую в вашем офисе в Нюрнберге?”

“Действительно, неудачное занятие", ” сказал Веффани. “Вы совершили уголовное преступление, попробовав имбирь, старший научный сотрудник, и вы не можете удалить это преступление с помощью эвфемизма. Вы также устроили грандиозный скандал, когда ваши феромоны сорвали мою встречу и заставили мужчин, приехавших из Каира и меня, соединиться с вами. Только благодаря вашим навыкам вы избежали того, чтобы вам нарисовали зеленые полосы на предплечьях, и наказания гораздо более сурового, чем принуждение заниматься своей профессией там, где я вам приказываю. Если вы будете жаловаться дальше, вы наверняка узнаете, что влечет за собой реальное наказание. Ты это понимаешь?”

“Да, высокочтимый сэр”. Что Феллесс действительно понимала, так это то, что она хотела отомстить Веффани. У нее не было способа получить это, или она ничего не знала, но она хотела этого.

Посол Расы в Рейхе — нет, теперь во Франции — сказал: “Я не прошу вас любить меня, старший научный сотрудник. Я просто прошу — более того, я требую, — чтобы вы выполнили свое задание в меру своих возможностей.”

“Это будет сделано, господин начальник”. Феллесс даже поверил Веффани. Это делало ее не менее жаждущей мести.

Веффани сказал: “Транспортный самолет должен вылететь из вашего района в Марсель завтра вечером. Я ожидаю, что ты будешь на нем присутствовать”.

“Это будет сделано", — снова сказал Феллесс, после чего Веффани прервал связь.

И Феллесс была на борту этого транспортного самолета, хотя добраться до него оказалось сложнее, чем она ожидала. Он отходил не от нового города, в котором она была беженкой, а от того, который выглядел близко на карте, но был долгим и скучным наземным путешествием. Даже добраться до нее наземным транспортом оказалось непросто; местные чиновники отнюдь не сочувствовали проблемам, с которыми сталкивались беженцы.

Наконец, желая поскорее отправиться в путь и нервничая от вожделения к джинджер, Феллесс огрызнулась: “Предположим, вы свяжетесь с командующим флотом Реффетом, командующим флотом колонизации, и выясните, каково его мнение по этому вопросу. Он приказал мне пробудиться от холодного сна пораньше, чтобы помочь разобраться с Большими Уродами, а теперь вы, мелкие чиновники, мешаете мне? Вы делаете это на свой страх и риск”.

Она надеялась, что они подумают, что она блефует. Ей бы понравилось наблюдать, как они доказали свою неправоту. Но они уступили. Ее не только отправили в новый город, из которого должен был вылететь самолет, ее отправили на механизированной боевой машине, чтобы защитить от тосевитских бандитов. Несмотря на то, что немцы потерпели поражение, суеверно фанатичные Большие Уроды этого субрегиона оставались в кипящем состоянии восстания против Расы.

Сельская местность, судя по тому, что она видела через иллюминатор, была достаточно уютной. Это соответствовало погоде, которая была совершенно комфортной — более комфортной, чем в Марселе, хотя это было значительное улучшение по сравнению с холодным, сырым Нюрнбергом.

Стада азвака и зисуили паслись на редких растениях у дороги. Феллесс пролетел слишком быстро, чтобы сказать, были ли растения уроженцами Тосевита или, как и звери, привезены из Дома. Домашние животные напомнили ей, что, несмотря на трудности, вызванные Большими Уродствами, заселение Тосева-3 продолжается. Что касается физических условий, то мир действительно был на пути к тому, чтобы стать частью Империи.

Когда самолет взлетел, она попыталась сохранить такой же оптимистичный взгляд на политические и социальные условия. Это было не так-то просто, но она справилась. С падением Рейха исчезло одно из трех главных препятствий на пути к полному завоеванию Тосева-3. Остались только США и СССР. Несомненно, в один прекрасный день они тоже оступятся и упадут.

В один из этих дней. Это казалось недостаточно быстрым. В один прекрасный день она тоже попробует имбирь еще раз. Это тоже показалось недостаточно быстрым.

Пристально глядя на посла Расы, сидевшего за столом напротив него, Вячеслав Молотов покачал головой. “Нет", ” сказал он.

Переводчик Квика, поляк, превратил отказ в его эквивалент на языке Расы. Квик издал еще одну серию шипений, хлопков, кашля и хлюпанья. Переводчик перевел их на русский для Генерального секретаря Коммунистической партии СССР: “Посол настоятельно призывает вас подумать о судьбе Великого Германского рейха, прежде чем так быстро отказываться”.

Это вызвало у Молотова неприятный укол страха, как, несомненно, и предполагалось. Несмотря на это, он снова сказал “Нет” и спросил Квика: “Вы угрожаете миролюбивым рабочим и крестьянам Советского Союза агрессивной войной? Рейх напал на вас; вы имели право сопротивляться. Если вы нападете на нас, мы тоже будем сопротивляться, и сделаем это как можно сильнее”.

“Никто не говорит о нападении". Квик немного отступил. “Но, учитывая вред, который мы понесли от орбитальных установок Рейха, для нас разумно стремиться ограничить их в других тосевитских державах”.

“Нет", ” сказал Молотов в третий раз. “Борьба между Расой и Советским Союзом прекратилась, когда каждая сторона признала полный суверенитет и независимость другой. Мы не стремимся посягать на ваш суверенитет, и вы не имеете права посягать на наш. Мы будем бороться, чтобы защитить его”. “Ваша независимость будет уважаться…” — начал Квик.

“Нет", ” повторил Молотов. Он знал, что звучит как заезженная пластинка, знал, и ему было все равно. “Мы считаем любое нарушение серьезным нарушением, которое не может и не будет допускаться”.

“Это неподходящая позиция для вас в нынешних обстоятельствах”, - сказал Квик.

“Я придерживаюсь мнения, что это совершенно уместно”, - сказал Молотов. “Вам знакома фраза "тонкий конец клина"?”

Квик, очевидно, таковым не был. Поляк, который переводил для него, ходил с ним взад и вперед на языке Расы. Наконец посол сказал: “Очень хорошо: теперь я понимаю концепцию. Однако я все еще верю, что вы напрасно беспокоитесь.”

“Я этого не делаю”, - упрямо сказал Молотов. “Предположим, Советский Союз попытался навязать такие условия Гонке?”

У Квика не было волос, и это было единственное, что удерживало его от того, чтобы ощетиниться. “У вас нет ни права, ни сил делать что-либо подобное”, - сказал он.

“Вы начинаете возмущаться, когда ботинок надевается на другую ногу", — сказал Молотов, что потребовало еще одного разговора между послом и его переводчиком. “У вас не больше прав налагать на нас такие ограничения, чем у нас на вас. А что касается силы — мы можем причинить тебе боль, и ты это прекрасно знаешь. И вам будет не так легко разрушить нас, как вы сделали с Рейхом, потому что мы гораздо менее сконцентрированы географически, чем немцы”.

Квик издавал звуки, которые напомнили Молотову о кипящем самоваре. Переводчик перевел их на русский с ритмичным акцентом: “Вы осмеливаетесь угрожать Гонке?”

“Нет", — снова сказал Молотов. “Но Раса также не имеет права угрожать Советскому Союзу. Вы должны это очень четко понимать".

Он задавался вопросом, знал ли это Квик. Он задавался вопросом, сможет ли Квик. Взаимность была чем-то, с чем у Расы всегда были проблемы. В глубине души Ящеры на самом деле не верили, что независимым нациям Земли есть какое-то дело оставаться такими. Они были империалистами в первую очередь, в последнюю очередь и всегда.

“Мы сильнее вас”, - настаивал Квик.

“Это может быть”, - сказал Молотов, который прекрасно знал, что это так. “Но у нас достаточно сил, чтобы защитить себя и защитить наши права как свободного и независимого государства”.

Еще больше звуков перегретого чайника донеслось от посла Ящериц. “Это неразумное и наглое отношение", — сказал переводчик.

“Ни в коем случае”. Молотов увидел возможность проявить инициативу, увидел ее и воспользовался ею: “Я полагаю, что вы выдвинули такое же требование Соединенным Штатам. Каков был ответ американцев?”

Квик колебался. Молотову показалось, что он понял это колебание: Ящер хотел солгать, но понимал, что не может, потому что Молотову оставалось только попросить американского посла узнать правду. После некоторого колебания Квик сказал: “Я должен признать, что американцы также выдвинули определенное количество возражений против нашего разумного предложения”.

Молотову захотелось рассмеяться в его чешуйчатое лицо. Вместо этого лидер Советского Союза сказал: “Почему же тогда вы думаете, что мы согласимся там, где они отказываются?” У него не было ни малейшего сомнения в том, что ”возражения” американцев были высказаны гораздо более резко, чем его собственные.

С удивительно человеческим вздохом Квик ответил: “Поскольку Советский Союз гордится рациональностью, мы надеялись, что вы увидите, как в нашем предложении проявляется здравый смысл”.

“Вы имеете в виду, что надеялись, что мы сдадимся без протеста”, - сказал Молотов. “Это была ошибка, просчет с вашей стороны. Сейчас мы относимся к этой Расе с большей осторожностью, чем до вашей войны с Германией. Я уверен, что американцы чувствуют то же самое. Я особенно уверен, что японцы чувствуют то же самое”.

“Мы очень недовольны японцами", — сказал Квик. “Мы никогда не признавали их полностью независимой империей, хотя мы также никогда не занимали большую часть земель, которыми они управляли во время нашего прибытия. Теперь, когда они начали взрывать свои собственные бомбы из взрывчатого металла, они начали считать себя рангом выше своего положения".

“Теперь они тоже начинают уметь защищаться от вашей империалистической агрессии”, - сказал Молотов. “Наши отношения с Японией были правильными со времен войны, которую мы вели против японцев, когда я был молод”.

“Они по-прежнему претендуют на большие участки субрегиона основной континентальной массы, известной как Китай”, - сказал Квик. “Независимо от того, каким оружием они располагают, мы не намерены уступать им это”. “Народ Китая, я мог бы добавить, сохраняет сильную заинтересованность в том, чтобы еще раз установить свою собственную независимость и не оставаться ни под вашим контролем, ни под контролем японцев”, - отметил Молотов. “Это стремление к свободе и автономии является причиной их продолжающейся революционной борьбы против вашей оккупации”.

“Это революционная борьба, которую Советский Союз поощряет способами, несовместимыми с поддержанием хороших отношений с Расой”, - сказал Квик.

“Я отрицаю это", — холодно сказал Молотов. “Раса постоянно делала это утверждение и никогда не могла его доказать”. “Это счастье для Советского Союза”, - ответил Квик. “Возможно, мы не сможем это доказать, но, тем не менее, мы верим, что это правда. Многие китайские бандиты исповедуют идеологию, идентичную вашей.”

“Они были в Китае до того, как началась Гонка”, - сказал Молотов. “Они являются коренными жителями и не связаны с нами”. Первое из этих утверждений было правдой, второе — тавтологией — конечно, китайцы были китайцами — и последнее было вопиющей ложью. Но Ящеры не поймали НКВД или ГРУ на том, что они снабжали Народно-освободительную армию Китая боеприпасами для продолжения борьбы. Пока они этого не сделают, Молотов будет продолжать лгать.

Квик остался при своем мнении. “Даже та свора бандитов, которые недавно захватили заложников из числа наших региональных администраторов и угрожали им смертью или пытками, если мы не вернем им некоторых их товарищей”, - польский переводчик, не знакомый с марксистско-ленинской мыслью, произнес товарищи со злобным ликованием, — “которых мы сейчас держим в тюрьме?” — потребовал он.

“Да, даже эти борцы за свободу”, - спокойно ответил Молотов. Он не мог доказать, что Ящерица не говорила о реакционерах Гоминьдана, которые также вели партизанскую войну против Расы. И даже если бы Квик говорил о патриотах Народно-освободительной армии, ничто не заставило бы Молотова признать это.

В любом случае, он сомневался, что Квик был таким. Народно-освободительная армия, рассудил он, вряд ли стала бы угрожать простыми пытками тем заложникам, которых она захватила. Это привело бы прямо к самому суровому наказанию — если, конечно, кто-то не нашел бы веской тактической причины для меньшей угрозы.

“Я вижу, что бандит одного человека — это борец за свободу другого человека", — заметил Квик. Молотов попытался вспомнить, был ли Ящер таким циничным, когда он впервые стал послом Расы в СССР вскоре после прекращения боевых действий. Советский лидер так не думал. Он задавался вопросом, что могло изменить взгляды Квика на жизнь.

Чтобы не отставать, Молотов ответил: “Действительно. Вот, без сомнения, почему даже Раса может считать себя прогрессивной”.

В кресле, на котором сидел Квик, было отверстие, через которое торчал его короткий обрубок хвоста. Теперь этот хвост задрожал. Молотов наблюдал за этим с внутренней улыбкой — единственной, которую он обычно себе позволял. Ему удалось разозлить Ящерицу.

Квик сказал: “Независимо от того, какие опровержения вы мне даете, я собираюсь повторить предупреждение, которое я вам уже давал: если китайские повстанцы и бандиты, исповедующие вашу идеологию, взорвут бомбу из взрывчатого металла, Раса возложит ответственность на Советский Союз и накажет вашу не-империю самым суровым образом. Вы понимаете это предупреждение?”

“Да, я понимаю это”, - сказал Молотов, внезапно изо всех сил стараясь не выказать страха, а не ликования. “Я всегда это понимал. Я также всегда считал это несправедливым. В наши дни я считаю это более несправедливым, чем когда-либо. Недовольный немецкий офицер-подводник может отдать свои ракетные боеголовки китайским фракционерам любого политического толка вместо того, чтобы отдать их вам. И японцы могли бы предоставить китайцам такое оружие, чтобы нанести вред Расе и в то же время нанести вред миролюбивому Советскому Союзу”. Первое из них показалось ему притянутым за уши; второе показалось ему слишком вероятным. Он бы сделал это, если бы правил в Японии.

Но Квик сказал: “Разве вы только что не сказали мне, что ваши отношения с японцами были правильными? Если они не твои враги, зачем им так поступать с тобой?”

Была ли это наивность или это было отвратительное желание заставить Молотова извиваться? Молотов подозревал последнее. Он ответил: “До недавнего времени лидеры Японии не были в состоянии поставить Советский Союз в неловкое положение таким образом. Вам не кажется, что им было бы выгодно использовать взрывчатую металлическую бомбу против Расы и сделать это таким образом, чтобы остаться безнаказанными за это?”

К его облегчению, у Квика не было быстрого, резкого ответа. После паузы Ящерица сказала: “Здесь, в кои-то веки, вы дали мне оправдание осторожности, которое, возможно, не совсем корыстно. Я думаю, вы можете быть уверены, что японцы получат аналогичное предупреждение от наших представителей в своей империи. Как вы, вероятно, знаете, в настоящее время у нас нет посольства в Японии, хотя последние события могут вынудить нас открыть его там.”

Хорошо, подумал Молотов. Значит, я действительно отвлек его. Теперь попытаемся заставить его почувствовать себя виноватым: “Мы будем признательны за любую помощь, которую Раса могла бы оказать нам в уменьшении последствий вашей войны с немцами для нашей территории”.

“Если вам нужна такая помощь, обратитесь в Рейх”, - коротко сказал Квик. “Его лидеры были причиной войны".

Молотов не настаивал на этом. Он заставил посла Ящериц ответить ему вместо того, чтобы ему пришлось реагировать на то, что сказал Квик. Учитывая силу Расы, это было чем-то вроде дипломатического триумфа.

Отряд маленьких чешуйчатых дьяволов прошелся по лагерю военнопленных в центральном Китае. Они остановились перед жалкой маленькой хижиной, которую Лю Хань делила со своей дочерью Лю Мэй. Один из них заговорил на плохом китайском: “Вы самка Лю Хань и детеныш самки Лю Хань?”

Лю Хань и Лю Мэй оба сидели на канге, низком глиняном очаге, который давал хижине то немногое тепло, что в ней было. “Да, мы и есть те самые женщины", — призналась Лю Хань.

Мгновение спустя она подумала, не следовало ли ей отрицать это, потому что маленький дьявол махнул своей винтовкой и сказал: “Ты идешь со мной. Вы двое, вы идете со мной.”

“Что мы теперь сделали?” — спросила Лю Мэй. Ее лицо оставалось спокойным, хотя в глазах была тревога. В детстве ее воспитывали чешуйчатые дьяволы, и она так и не научилась улыбаться или демонстрировать какое-либо выражение лица.

“Вы двое, вы идете со мной”, - вот и все, что сказал маленький чешуйчатый дьявол, и у Лю Хань и Лю Мэй не было выбора, кроме как сделать так, как им было сказано.

Они не пошли в административные здания лагеря, что удивило Лю Хань: значит, это не был какой-то новый допрос. Она получила еще один сюрприз, когда чешуйчатые дьяволы вывели ее и Лю Мэй через несколько ворот из колючей проволоки, которые отделяли лагерь от остального мира.

За последним из них стояла боевая бронированная машина. Еще один маленький дьяволенок, на этот раз с более причудливой раскраской тела, ждал его. Он подтвердил их имена, затем сказал: “Вы входите”.

“Куда ты нас ведешь?” — потребовал Лю Хань.

“Не обращайте на это внимания, вы двое", — ответил чешуйчатый дьявол. “Ты садись”.

“Нет”, - сказала Лю Хань, и ее дочь кивнула позади нее.

“Ты садись прямо сейчас", ” сказал чешуйчатый дьявол.

“Нет”, - повторил Лю Хань, хотя он повернул дуло своей винтовки в ее сторону. “Нет, пока мы не узнаем, куда мы направляемся”.

“Что не так с этим глупым Большим Уродом?” — спросил один из других чешуйчатых дьяволов на их собственном шипящем языке. “Почему она отказывается входить?”

“Она хочет знать, куда их отвезут”, - ответил маленький дьявол, говоривший по-китайски. “Я не могу сказать ей об этом из соображений безопасности".

“Скажи ей, что она идиотка”, - сказал другой маленький чешуйчатый дьявол. “Она хочет остаться в этом лагере? Если она это делает, то она, должно быть, действительно идиотка.”

Может быть, этот разговор был затеян для ее же блага; маленькие дьяволы знали, что она говорит на их языке. Но обычно они не были такими хитрыми. Лю Хань боялся, что они заберут Лю Мэй и ее, чтобы казнить их. Если бы это было не так, если бы они направлялись куда-нибудь получше лагеря, она бы подыграла. И где, на всем лице Земли, было место хуже, чем лагерь? Нигде, кого она знала.

“Я передумала”, - сказала она. “Мы войдем". “Спасибо вам двоим”. Маленький дьявол, который говорил по-китайски, возможно, и не бегло, но он знал, как быть саркастичным. Он был еще более саркастичен на своем родном языке: “Она, должно быть, думает, что она император”.

“Кого волнует, что думает Большой Уродец?” — ответил другой чешуйчатый дьявол. “Затащи ее и другую внутрь и уведи их отсюда".

Он явно превосходил по рангу чешуйчатого дьявола, говорившего по-китайски, потому что этот мужчина сказал: “Это будет сделано”. Он открыл задние ворота механизированной боевой машины и вернулся к китайцу: “Вы двое, садитесь туда”.

Лю Хань вошла впереди Лю Мэй. Если внутри ждала опасность, она найдет ее раньше, чем ее дочь. Но она не обнаружила никакой опасности, только Нье Хо-Т'ин. Офицер Народно-освободительной армии кивнул ей. “Я мог бы догадаться, что ты тоже пойдешь с нами”, - заметил он так спокойно, как будто они встретились на улицах Пекина. “Ваша дочь с вами?” Прежде чем Лю Хань успел ответить на это, Лю Мэй забралась в десантный отсек боевой машины. Нье улыбнулся ей. Она кивнула в ответ; сама она не могла улыбнуться. “Я вижу, ты здесь”, - сказал он ей.

“Куда они нас везут? Ты знаешь?” — спросила Лю Хань.

Нье Хо-Т'Инг покачал головой. “Я не имею ни малейшего представления. Где бы это ни было, оно должно быть лучше, чем там, где мы были”.

Поскольку Лю Хань пришла в голову та же мысль, она едва ли могла не согласиться. “Я боялся, что они собираются ликвидировать нас, но теперь я не думаю, что они это сделают”.

“Нет, я тоже так не думаю”, - сказал Нье. “Они могли бы сделать это в лагере, если бы решили, что это отвечает их интересам”.

Прежде чем Лю Хань успел ответить, чешуйчатые дьяволы захлопнули задние ворота. Она услышала грохот снаружи. “Что они делают?” — спросила она, все еще не доверяя маленьким чешуйчатым дьяволам.

”Запирает нас", — спокойно ответил Нье Хо-Т'Инг. “Ворота на этой машине сделаны так, чтобы открываться изнутри, из этого отсека, чтобы выпускать солдат маленьких чешуйчатых дьяволов, когда они хотят сражаться как обычная пехота. Но маленькие дьяволы захотят убедиться, что мы не выйдем, пока они не заберут нас туда, куда они нас заберут.”

“В этом есть смысл”, - сказала Лю Мэй.

“Да, это так”, - согласился Лю Хань. Это тоже немного помогло ей успокоиться. “Может быть, нас везут в другой лагерь или на специальный допрос”. Она предположила, что маленькие дьяволы могли слышать все, что она говорила, поэтому добавила: “Поскольку мы невиновны и ничего не знаем, я не вижу смысла допрашивать нас дальше”.

Нье Хо-Т'инг усмехнулся на это. Конечно, были некоторые вещи, в которых они были невиновны, но проведение пролетарской революции против мелких, чешуйчатых империалистических угнетателей не входило в их число.

Механизированная боевая машина тронулась с места. Сиденья в боевом отделении были слишком малы для человеческого тела и неправильной формы в придачу. Лю Хань чувствовала это больше, когда поездка была веселой, как это было здесь. Вместе со своей дочерью и Нье она собралась с силами, как могла. Это было все, что она могла сделать.

На улице было прохладно. Вскоре в боевом отделении стало неприятно тепло: маленькие чешуйчатые дьяволы нагрели его до температуры, которую они сочли комфортной, температуры очень жаркого летнего дня в Китае. Лю Хань расстегнула свою стеганую хлопчатобумажную куртку и сбросила ее. Через некоторое время ей пришла в голову хорошая идея: она положила его на сиденье и села на него. Это делало вещи немного более удобными. Ее дочь и Нье Хо-Тин быстро подражали ей.

“Жаль, что у меня нет часов”, - сказала она, когда машина чешуйчатых дьяволов прогрохотала вперед. Без него она могла использовать только свой желудок, чтобы оценить течение времени. Она не думала, что в лагере еще будут раздавать полуденную еду, но она не была уверена.

“Мы доберемся туда, куда направляемся, где бы это ни было, когда доберемся туда, и мы ничего не сможем сделать, чтобы это время наступило раньше”, - сказал Нье.

“Ты больше похож на буддиста, чем на марксиста-ленинца”, - поддразнил Лю Хань. Когда слышали только он и ее дочь, это было достаточно безопасно сказать. Если бы это дошло до чьих-то ушей, это могло бы привести к доносу. Лю Хань не хотела, чтобы это случилось с Нье, который был не только способным человеком, но и ее старым любовником.

“Революция будет продолжаться со мной или без меня”, - сказал Нье. “Я бы предпочел, чтобы это продолжалось со мной, но жизнь не всегда дает нам то, что мы бы предпочли”.

Лю Хань слишком хорошо это знала. Когда японцы захватили ее деревню, они также убили ее семью. Затем маленькие чешуйчатые дьяволы изгнали японцев, похитили ее и сделали частью своих экспериментов о том, как и почему люди спариваются так, как они это делали. Вот почему у Лю Мэй были волнистые волосы и необычно большой для китайца нос — ее отец был американцем, похищенным аналогичным образом. Но Бобби Фиоре был давно мертв, убит чешуйчатыми дьяволами, и с тех пор Лю Хань сражался с ними.

Она выглянула через одно из маленьких отверстий в боковой стенке боевой машины — смотровое окно для закрытого огневого порта чуть ниже. Она видела рисовые поля, небольшие лесные массивы, крестьянские деревни, редких зверей на полях, однажды повозку, запряженную волами, которая поспешно съехала на обочину дороги, чтобы ее не сбила боевая машина.

“Это очень похоже на местность вокруг моей родной деревни”, - сказала она. “Больше риса — мне нравилось есть его в лагере. Это был старый друг, даже если это место таковым не являлось. В Пекине я привык к лапше, но рис почему-то показался мне вкуснее.”

“Свобода казалась бы лучше", ” сказала Лю Мэй. “Освобождение сельской местности казалось бы лучше”. Она все еще была молодой женщиной и считала идеологию такой же важной, как еда. Лю Хань покачала головой, испытывая нечто среднее между недоумением и гордостью. Когда она была в возрасте Лю Мэй, у нее почти не было идеологии. Она была невежественной, неграмотной крестьянкой. Благодаря Партии она больше не была ни невежественной, ни неграмотной, а ее дочь никогда такой не была.

С новыми толчками механизированная боевая машина съехала с дороги в ивовую рощу. Там, под свежими зелеными ветвями, отгораживающими от внешнего мира, он остановился, хотя мотор продолжал работать. Грохот в задней части автомобиля был вызван тем, что мужчина расстегивал какое-то крепление, удерживавшее задние ворота закрытыми. Она распахнулась. На языке Расы чешуйчатый дьявол сказал: “Вы, тосевиты, выходите сейчас же”.

Если бы они не вышли сейчас, маленькие дьяволы могли бы пристрелить их, пока они были в отсеке для перевозки войск. Лю Хань поняла, что у нее нет выбора. Она вышла, ударившись головой о крышу машины.

Она огляделась, как только ее ноги оказались на земле. В башне боевой машины установлены небольшая пушка и пулемет. Те неслись на китайцев с автоматами и винтовками, которые приближались к машине. Среди них были три несчастных маленьких чешуйчатых дьявола. Один из китайцев позвал: “Вы Нье Хо-Тин, Лю Хань и Лю Мэй?”

“Это верно", ” сказала Лю Хань, ее согласие смешалось с согласием остальных. Она добавила: “Кто вы такой?”

“Это не имеет значения”, - ответил мужчина. “Что действительно важно, так это то, что вы — те люди, на которых мы обмениваем этих заложников”. Он направил дуло своего пистолета-пулемета на несчастных маленьких дьяволов, которых он и его товарищи охраняли.

Переговоры между бойцами Народно-освободительной армии — ибо именно такими они и должны были быть — и маленькими чешуйчатыми дьяволами, составлявшими экипаж боевой машины, длились недолго. Когда они закончили, маленькие чешуйчатые дьяволы в китайских руках поспешили в машину, в то время как Лю Хань, ее дочь и Нье поспешили прочь от нее. Чешуйчатые дьяволы захлопнули двери десантного отделения, как будто ожидали, что китайцы начнут стрелять в любую секунду.

И китайский лидер сказал: “Поторопись. Мы должны убираться отсюда. Мы не можем быть уверены, что маленькие чешуйчатые дьяволы не устроили засаду.”

Убегая сквозь ветви ивы, которые продолжали бросать ей в лицо маленькие листья, Лю Хань сказала: “Большое вам спасибо за то, что освободили нас из этого лагеря”.

“Вы опытные революционеры”, - ответил солдат Народно-освободительной армии. “Движение нуждается в тебе”.

“Мы отдадим ему все, что у нас есть”, - сказал Нье Хо-Тин. “Гоминьдан не смог победить нас. Японцы не смогли победить нас. И маленькие чешуйчатые дьяволы тоже не победят нас. Диалектика на нашей стороне”.

Маленькие чешуйчатые дьяволы ничего не знали о диалектике. Но они, как и Партия, долго смотрели на историю. В конце концов, история покажет, что было правильно. Лю Хань по-прежнему была убеждена, что пролетарская революция восторжествует, но она была гораздо менее уверена, чем раньше, в том, что это произойдет при ее жизни. "Но я снова в борьбе", — подумала она и поспешила дальше сквозь ивы.

Даже во время боевых действий после высадки флота завоевания на Тосев-3 Горппет не видел такого опустошения, какое он обнаружил, когда небольшое подразделение, которым он командовал, вошло в Великий Германский рейх.

Один из мужчин в подразделении, солдат по имени Ярссев, подытожил свои чувства, когда спросил: “Как Большие Уроды так долго оставались на войне, когда мы так поступили с ними? Почему они были такими глупыми?”

“Я не могу ответить на этот вопрос”, - сказал Горппет. “Все, что я знаю, это то, что они упорно сражались до того момента, как сдались”.

”Правда, господин начальник", — согласился Ярсев. “И теперь их сельская местность будет светиться в темноте в течение многих лет из-за их глупой храбрости”.

Он преувеличивал, но не слишком сильно. Каждый мужчина, въезжающий в Рейх, носил значок радиационного облучения на цепочке на шее. Было приказано проверять значки два раза в день, и войска следовали этим приказам. Нигде в четырех мирах не было такого количества бомб с взрывчатым металлом, упавших на такую маленькую площадь за такое короткое время.

Но не на каждую область рейха упала бомба. В промежутках между зонами, где не осталось ничего живого, немцы, пережившие войну, изо всех сил пытались наладить свою жизнь, выращивать урожай и домашних животных, заботиться о беженцах и демобилизованных солдатах, восстанавливать повреждения, нанесенные обычным оружием.

Когда мужчины-оккупанты этой Расы въезжали в Рейх, местные тосевиты останавливались на том, что они делали, чтобы поглазеть на них. Некоторые из этих тосевитов сражались бы против Расы в более ранних конфликтах. Другие, однако, женщины и молодые люди, несомненно, были гражданскими лицами. Однако качество взглядов было одинаковым в любом случае.

“Мерзкие создания, не так ли, высокочтимый сэр?” Сказал Ярссев.

“В этом нет сомнений", ” согласился Горппет. “Я видел пристальные взгляды Больших Уродов, которые ненавидели нас раньше — я служил в Басре и Багдаде. Но я никогда не видел такой ненависти” какую демонстрируют эти дойче".

“Лучше бы они ненавидели своего собственного не-императора, который был достаточно глуп, чтобы думать, что сможет победить нас”, - сказал Ярссев.

“Они никогда не ненавидят своих. Никто никогда не ненавидит своих. Это закон всей Империи, такой же верный, как то, что я вылупился из своей яичной скорлупы.”

Отряд вышел к морю немногим позже, вышел к морю и направился на запад. Горппет уже видел тосевитские моря раньше. Тот, что к югу от Басры, был вполне сносно теплым. Тот, что недалеко от Кейптауна, был прохладнее, но интересного голубого оттенка. Этот… Этот был холодным, серым и уродливым. Он вяло плюхнулся на прибрежную грязь, а затем откатился назад.

“Зачем кому-то хотеть жить в такой стране, как эта?” — спросил мужчина. “Холодный, плоский и ужасный…”

“Иногда ты живешь там, где должен жить, а не там, где хочешь жить”, - ответил Горппет. “Может быть, какие-то другие Большие Уроды загнали немецких в эту часть света и не позволили бы им жить где-нибудь получше”.

“Может быть, господин начальник", — сказал другой мужчина. “И, может быть, необходимость жить здесь — это то, что делает их такими злыми и жесткими”.

“Это может быть", ” согласился Горппет. “Что-то определенно произошло”.

Он пожалел, что не попробовал имбиря. У него было много — более чем много — припрятано в Южной Африке, но с таким же успехом это могло быть Дома, несмотря на всю ту пользу, которую это ему принесло. Он был очень сдержан на протяжении всего боя. Мужчины, попробовавшие имбирь, думали, что они сильнее, быстрее и умнее, чем были на самом деле. Если бы они вступили в бой против холодно прагматичных Больших Уродов с пробегающей через них травой, все они, скорее всего, сделали бы что-нибудь глупое и оказались бы мертвыми, прежде чем смогли бы загладить свою вину.

"Когда мы остановимся на вечер", — подумал он. Я попробую, когда мы остановимся на вечер.

Они добрались до окрестностей Пенемюнде, когда уже смеркалось. Они бы не пошли дальше, если бы было раннее утро. Команды инженеров Гонки уже овладели главным космодромом, которым пользовалась Дойче. Они также установили линии оповещения, чтобы другие мужчины не заходили слишком далеко в зону радиоактивности без надлежащей защиты. Ни на одном объекте рейха, включая, вероятно, Нюрнберг, не было сброшено столько бомб, как в Пенемюнде.

“Здесь ничего не будет расти в течение ста лет", — предсказал Ярсев. “И я имею в виду сто тосевитских лет, вдвое дольше, чем у нас”.

“Я полагаю, что нет”, - сказал Горппет. “И все же… Разве не здесь прятался во время боевых действий Большой Уродец, который в наши дни называет себя немецким не-императором?”

“Я так думаю”, - ответил Ярсев. “Очень жаль, что это жалкое создание вышло живым, если вы хотите знать, что я чувствую”.

“Правда", ” сказал Горппет, потому что он был согласен со всей своей печенью. Но если какой-нибудь тосевит мог выйти живым из-за зашлакованности, которую Раса нанесла Пенемюнде, это свидетельствовало о поистине выдающемся инженерном мастерстве. Он издал кривое шипение. Раса видела то же самое во время боевых действий в Польше. Оружие, которым там пользовались дойчи, было тревожно близко к тому, чтобы быть таким же хорошим, как то, которым владела Раса, — и у Больших Уродов их было намного больше. Если бы Раса не разгромила их не-империю слишком сильно, чтобы позволить им продолжать поддерживать свою армию, все могло бы пойти еще хуже, чем было.

Как обычно, полевые пайки по вкусу напоминали грязь, выстилающую южный берег местного моря. Горппет заправил себя так, как заправил бы водородом механизированную боевую машину. Заправившись, он действительно попробовал имбирь. Он был уверен, что он не единственный мужчина в небольшой группе, который использовал траву Тосевита. Наказания за это стали более суровыми с тех пор, как женщины пришли в Tosev 3, но это не остановило многих мужчин. За исключением того, что он следил за тем, чтобы его солдаты не делали ничего такого, что могло бы привести к гибели их самих и их товарищей в бою, Горппет не пытался удержать их от дегустации. Вряд ли это было бы справедливо, особенно когда у него самого была привычка к имбирю.

Он высыпал немного травы на ладонь. Еще до того, как он поднес ладонь ко рту, пьянящий аромат имбиря защекотал его обонятельные рецепторы. Он никогда не уставал от этого; это всегда казалось свежим и новым. Его язык выскочил почти сам по себе.

“Аааа”, - пробормотал он, когда блаженство потекло через него. Он чувствовал себя больше, чем Большой Уродец, быстрее, чем звездолет, с большей вычислительной мощностью между его слуховыми диафрагмами, чем у всей электронной сети Расы, вместе взятой. Какая-то маленькая часть его знала, что это чувство было иллюзией, но ему было все равно. Эта сторона спаривания — может быть, даже не эта сторона спаривания — это было самое приятное чувство, какое только может быть у мужчины этой Расы.

Пока это продолжалось. Как и удовольствие от спаривания, оно длилось недостаточно долго. И когда это исчезло, последовавшая за этим сокрушительная депрессия была столь же плохой, сколь и хорошей. Одно из решений состояло в том, чтобы попробовать еще один вкус, а затем еще один, и… Горппет выбрал более трудный путь, подождав, пока депрессия тоже пройдет. С годами он стал воспринимать это как часть опыта, связанного с травой.

Когда они снова отправились в путь на следующее утро, дорога, по которой они ехали на запад, сошлась с другой, по которой примерно столько же немецких солдат возвращалось домой из Польши. Никто не разоружил немецких солдат: они все еще носили все свое ручное оружие, и у некоторых из них на груди были патронташи с пулями, перекрещенными крест-накрест.

Мужчины в отряде Горппета нервно поглядывали на Больших Уродов. У дойче не было вида побежденных войск. Напротив, они выглядели так, как будто были готовы снова начать войну прямо здесь и сейчас.

Они тоже могли бы победить, если бы сделали это, по крайней мере, в этом небольшом сражении. Горппет с тревогой осознавал это. Прежде чем какая-либо из сторон смогла начать распылять пули вокруг, он отошел от мужчин, которыми командовал, и направился к "Дойче". “Я не говорю на вашем языке”, - крикнул он. “Кто-нибудь из вас говорит на языке Расы?” Если никто из них этого не сделает, у него могут быть большие неприятности.

Но, как он и надеялся, из толпы Больших Уродов вышел мужчина-немец и сказал: “Я говорю на вашем языке. Чего ты хочешь?”

“Я хочу, чтобы моя маленькая группа и ваша маленькая группа прошли спокойно”, - ответил Горппет. “Война закончилась. Пусть это останется на потом.”

“Ты можешь так сказать", ” ответил тосевит. Его лицо было грязным. Его одежда была грязной. От него сильно пахло отвратительным запахом, который вскоре приобретали Большие Уроды, когда они не мылись. Он продолжал: “Да, победители могут сказать: ‘Война окончена". Для проигравших война никогда не закончится. Победители могут забыть. Неудачники помнят. Нам есть за что вспомнить эту Гонку".

“Мне нечего на это сказать", — сказал Горппет. “Я не политик. Я не дипломат. Я всего лишь солдат. Как солдат, я говорю вам вот что: если вы нападете на нас сейчас, вы пожалеете, и ваша не-империя пожалеет”.

С лающим тосевитским смехом немецкий солдат сказал: “Как вы можете огорчать нас еще больше после того, что Раса сделала с рейхом? Как ты можешь огорчать эту не-империю еще больше после всего, что ты с ней сделал?”

“Если вы нападете на нас, вы не сможете убить нас всех до того, как мы сообщим о ситуации нашему начальству”, - ответил Горппет, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. “Боевые вертолеты накажут вас за драку, и Раса еще больше отомстит Рейху за нарушение капитуляции. Так это правда или нет?”

“Это правда”, - признал Большой Уродец. “Это правда, о которой сейчас мало кто из моих мужчин заботится. Многие из них потеряли своих товарищей и детенышей. Вы понимаете, что это значит? Это означает, что им не очень важно, будут они жить или умрут".

“Да, я понимаю”, - сказал Горппет, хотя знал, что сделал это только в теории. Родственные связи тосевитов и тосевиты, готовые убивать, не задумываясь о собственной жизни, как только эти связи будут разорваны, усложнили жизнь Расы с тех пор, как высадился флот завоевания. Горппет попробовал единственное реальное направление, в котором, по его мнению, он мог двигаться: “О том, что они хотят сделать сейчас, они могут пожалеть позже. Так это правда или нет? Ты командуешь ими?”

“Да, я командую ими”, - ответил немецкий солдат. “В твоих словах есть здравый смысл. Я почти жалею, что ты этого не сделал, потому что я так же готов, как и любой из моих самцов, отомстить Расе. Но я передам солдатам то, что вы сказали. После этого… нам придется посмотреть. Теперь, когда война закончена и проиграна, моя власть над ними слабее, чем была.”

“Мы будем начеку”, - сказал Горппет. “Мы не будем нападать на вас — война окончена. Но если на нас нападут, мы будем сопротивляться изо всех сил”.

“Я понимаю”. Большой Уродец направился обратно к своим самцам, выкрикивая что-то на их гортанном языке. Кто-то из немецких кричал на него. Они не казались ни счастливыми, ни чем-то близким к этому.

“Будьте готовы ко всему”, - предупредил Горппет мужчин, которых он вел. “Не открывайте огонь по ним, пока они не откроют огонь по нам, но будьте готовы”.

Он был готов позволить дойчанам первыми воспользоваться перекрестком и придержал своих самцов, чтобы они могли. Офицер-тосевит повел своих Больших Уродцев вперед. Они возвышались над мужчинами этой Расы. Некоторые из них что-то кричали. Некоторые потрясали кулаками. Но, к огромному облегчению Горппета, они не начали стрелять.

“Вперед”, - крикнул он после того, как "дойче" проехал мимо. Вперед пошла его собственная небольшая группа. Одним глазом он следил за местностью, другим — за картой, которую ему дали. В отличие от карт, которые у него были в СССР, эта, казалось, знала, о чем говорит. Когда ближе к вечеру его люди добрались до города, он остановил местного жителя и спросил: “Грайфсвальд?”

Он дал понять, что его поняли. Местный житель утвердительно кивнул Большим Уродливым кивком и сказал: “Грайфсвальд, да”.

Горппет повернулся к своим самцам. “Мы достигли назначенной нам станции. Уныло выглядящая свалка, не так ли?”

Выругавшись наполовину на идише, наполовину на польском, Мордехай Анелевич нажал на ручной тормоз своего велосипеда. “Как я должен куда-нибудь добраться, если все дороги закрыты? ” — пробормотал еврейский боевой лидер.

Сгоревшие грузовики сделали асфальт непроходимым. Эти конкретные транспортные средства были человеческого производства, но ему пришлось присмотреться повнимательнее, чтобы понять, какая сторона их использовала. Ящеры поставили на вооружение в Польше множество моделей, созданных человеком, и большинство из них было импортировано из Германии.

Он слез с велосипеда и обошел его вокруг пробки. Он делал это каждый километр или два по пути в Видаву. Он вывез свою семью из Лодзи еще до начала боевых действий и отправил их на юго-запад, в этот маленький городок. Это спасло их в безопасности — или, во всяком случае, в большей безопасности, — когда немцы сбросили на город бомбу из взрывчатого металла. Но вермахт захватил Видаву — и Берта, и Мириам, и Дэвид, и Генрих, конечно, были такими же евреями, как и он.

Даже после того, как он миновал обломки, он не смог сразу вернуться на дорогу. Чьи-то самолеты изрешетили его бомбами. Ноги Анелевича заныли, когда он повел велосипед вперед. Они делали это с последнего раунда боя, когда он надышался немецким нервно-паралитическим газом. Без противоядия он бы тогда умер. Как бы то ни было, ему повезло. Из тех, кто надышался газом, Генрих Ягер, в честь которого назвали его младшего сына, умер в раннем возрасте. Людмила Горбунова пострадала от затяжного воздействия этого вещества гораздо больше, чем он. Людмила была в Лодзи. Шансы были слишком велики — или слишком плохи — она больше не страдала.

На протяжении многих лет Мордехай привык воспринимать свои боли и страдания как должное. Сейчас он не мог этого сделать. Нацисты снова применили отравляющий газ в этом новом раунде боевых действий. Сколько всего этого он вдохнул? Сколько вреда это приносило? Сколько у него было остаточных повреждений? Все это были увлекательные вопросы, и у него не было ответов ни на один из них.

И, в самом важном смысле, ни один из них не имел большого значения, если сравнивать его с одним вопросом, главным вопросом. Что случилось с моей семьей? Нет, там был не только один вопрос. Под ним лежал другой, о котором он скорее бы не подумал. Есть ли у меня еще семья?

Через полкилометра дорога перестала быть слишком разбитой для велосипеда. Он снова сел на велосипед и поехал изо всех сил. Чем усерднее он работал, тем хуже чувствовали себя его ноги — пока через некоторое время они не перестали так сильно болеть. Он вздохнул с облегчением. Такое случалось и раньше. Если бы он достаточно упражнялся, то смог бы справиться с судорогами. Иногда.

Никакие дорожные знаки не предупреждали его о том, что он въезжает в Видаву. Во-первых, польские дороги никогда не были хорошо размечены. Во-вторых, Видава не была настолько важным городом, чтобы требовать особой разметки. И, в-третьих, война была здесь до него. Если там и были знаки, то они больше не стояли вертикально. Многие деревья в лесу к северу от Видавы больше не стояли вертикально.

Когда дорога обогнула лес и дала ему возможность впервые взглянуть на город, он увидел, что многие дома в нем тоже больше не стояли вертикально. Его рот сжался. Он видел много руин в первом раунде боя, а теперь и в этом. Другой набор не был бы таким уж необычным — за исключением того, что в нем могли находиться тела его жены и детей.

Сгоревший немецкий танк и такой же сгоревший "лендкрузер" Ящерицы распростерлись насмерть в нескольких метрах друг от друга, сразу за городом. Убили ли они друг друга, или их постигла какая-то иная судьба? Мордехай знал, что никогда этого не узнает. Он проехал мимо них в Видаву.

Люди на улице едва удосуживались поднять на него глаза. Кем был еще один велосипедист средних лет с винтовкой за спиной? Они наверняка уже видели их в избытке. Он опустил ногу и использовал каблук ботинка в качестве тормоза. Кивнув пожилой женщине с косынкой на голове, одетой в длинное черное платье, он спросил: “Бабушка, кто знает о беженцах, прибывших из Лодзи?”

Она посмотрела на него. Он говорил по-польски, отличаясь только варшавским акцентом. Он был похож на поляка, светлокожий и светлоглазый. Но старуха сказала: “Ну, еврей, тебе лучше спросить об этом отца Владислава. Я ничего не знаю. Я ничего не хочу знать.” Она продолжила свой путь, как будто его не существовало.

Анелевич вздохнул. У некоторых людей радар был лучше, чем что-либо электронное в арсенале Ящеров. Он видел это раньше. “Спасибо”, - крикнул он ей вслед, но с таким же успехом она могла и не слышать.

Пара снарядов попала в церковь. Рабочие были заняты его ремонтом. Мордехай пожал плечами, но не вздохнул. Евреи тоже построили бы синагогу, прежде чем беспокоиться о своих домах. “Священник дома?” Мордехай спросил плотника, забивающего гвозди в доску.

Мужчина кивнул и переложил сигарету в уголок рта, чтобы ему было легче говорить. “Да, он там. О чем ты хочешь с ним поговорить?”

“Я ищу свою жену и детей", ” ответил Анелевич. “Они приехали сюда из Лодзи незадолго до вторжения немцев”.

“Ах”. Сигарета дернулась. “Ты еврей?”

По крайней мере, он спросил, вместо того чтобы показать, что может сказать. “Да", ” сказал Мордехай. У другого парня был молоток. У него была винтовка. “Тебе это не нравится?”

“Мне все равно, так или иначе", ” ответил плотник. “Но ты прав — тебе лучше поговорить с отцом”. Он махнул молотком в сторону двери. Когда Мордехай подошел к нему, Столб снова начал забивать гвозди.

Внутри церкви отец Владислав тоже стучал молотком, ремонтируя первый ряд скамей. Он был молодым человеком и поразительно красивым, высоким, светловолосым. Если бы его политика подходила, нацисты, не задумываясь, приняли бы его в СС. Из-за всего этого шума он какое-то время не замечал Мордехая. Когда он это сделал, его улыбка была достаточно дружелюбной. “О, привет”, - сказал он, поднимаясь на ноги и отряхивая опилки со своей сутаны. “Что я могу сделать для вас сегодня?”

“Я ищу свою жену и детей", — снова сказал Мордехай и назвал свое имя.

Брови отца Владислава взлетели вверх. “Знаменитый боевой лидер!” — воскликнул он. “Твоими родственниками должны были быть те, кто приехал из Лодзи”.

“Это верно", ” сказал Мордехай. “Люди в городе говорят мне, что ты бы знал о них, если бы кто-нибудь знал. Они живы?” Там. Вопрос был снят.

Но он не получил на это уверенного ответа, потому что священник ответил: “Извините, но я не знаю. Немцы дважды нападали на нас и каждый раз при отступлении похищали людей. Некоторые из них были евреями. Некоторые из них были поляками, жившими здесь бесчисленными поколениями. Я даже не знаю почему, но кто может сказать с немцами?”

“В Германии закончились евреи", ” с горечью сказал Анелевич. “Им нужны свежие люди, чтобы держать газовые камеры и печи занятыми”.

“Возможно, вы и правы”, - сказал отец Владислав. “Я хотел бы сообщить вам более определенные новости о ваших близких, но, боюсь, я не могу. Вам придется пойти и навести справки среди беженцев, которые все еще здесь. Я молюсь, чтобы ваша семья была среди них”. “Спасибо, отец”, - сказал Мордехай; священник казался порядочным человеком. Затем он добавил несколько отборных комментариев о нацистах. Ему стало стыдно за себя, как только они слетели с его губ, что было, конечно, слишком поздно. "мне жаль."

“Не стоит", ” сказал ему отец Владислав. “Если ты думаешь, что я не называл их хуже, чем это, ты ошибаешься”.

“Они должны были опубликовать список людей, которых они похитили. Предполагается, что они уже освободили этих людей”, - сказал Анелевич. “И они опубликовали это, и они освободили нескольких человек. Но никто не верит, что в этом списке есть все или даже близкие ко всем”.

“Ваша семья не участвует в этом?” — спросил священник.

“Если бы это было так, меня бы здесь не было”, - ответил Мордехай. “Спасибо за твою помощь, отец. Я больше не буду отнимать у вас время. Палатки беженцев находятся на южной окраине города?”

“Это верно", ” сказал отец Владислав. “Я желаю вам удачи там, либо в том, чтобы найти их, либо в том, чтобы узнать о них”. Кивнув, Анелевич вышел из церкви. Священник снова начал стучать молотком еще до того, как он ушел.

Палатки и хижины, в которых жили беженцы, выглядели еще более убого, чем в городе Видава. Сражение тоже разбило их вдребезги, и с самого начала они были менее привлекательными. В нос Мордехаю ударила резкая вонь. Он бы не позволил своим бойцам обращать на это так мало внимания.

Поляки и евреи высыпали в промежутки между палатками, чтобы посмотреть, кто такой новоприбывший. Анелевичу пришло в голову, что жители Видавы просто исчезнут, как только все они исчезнут. Но из-за радиоактивных обломков Лодзи многим из них некуда было идти. Он смотрел то в одну, то в другую сторону. Он не видел свою семью. Он действительно заметил кого-то, кого знал. “Рабинович! Берта и дети здесь?”

“Они когда-нибудь были здесь?” ответил другой еврей. “Новость для меня, если бы они были. Но я сам здесь всего пару дней.”

”Замечательно", — пробормотал Мордехай. Он снова огляделся. Он думал, что из Лодзи в Видаву приехало много евреев, но лицо Рабиновича было единственным, которое он узнал. Что же тогда случилось с евреями, которые были здесь? Были ли они мертвы? Неужели все они были отправлены в Рейх для участи, которая никак не могла быть хорошей? Он спросил некоторых поляков и получил от каждого из них разный ответ.

“Проклятые нацисты забрали их”, - сказала женщина.

“Не все”, - не согласился мужчина. “Некоторых забрали, да, но некоторых застрелили прямо здесь, а некоторые убежали”.

“Никого не застрелили прямо здесь", — настаивал другой мужчина. “Немцы сказали, что собираются, но они так и не сделали этого”.

“Кто-нибудь знает, удалось ли Берте, Мириам, Дэвиду и Генриху Анелевичам благополучно скрыться или их увезли обратно в Германию?” — спросил Мордехай.

Никто не знал. В любом случае, люди были слишком заняты спорами о том, что произошло, чтобы быть очень заинтересованными в подробностях. Двое мужчин, которые не согласились, столкнулись нос к носу друг с другом, оба кричали во всю глотку. Мордехаю хотелось столкнуть их лбами. Это могло бы придать какой-то смысл. Он не мог придумать ничего другого, что могло бы это сделать.

У него не хватало энергии обращаться с двумя крикливыми дураками так, как они того заслуживали. Вместо этого он отвернулся, чувствуя боль в сердце. Его жену и детей либо увезли в Германию, либо убили: плохой выбор или еще хуже. Ему пришлось бы встретиться с нацистами в их логове, чтобы выяснить это. Ему понадобится помощь тамошних Ящериц, но он думал, что они предоставят ему необходимые документы и помощь. Они тоже презирали немецкую правящую партию.

Он попробовал еще кое-что: “У моего сына Генриха был беффель для домашнего животного, животное из мира ящериц. Он пищал, когда был счастлив. Кто-нибудь помнит это?”

И два человека это сделали. “Эта проклятая штука", ” сказала женщина. “Да, немцы схватили людей, у которых он был. Они забрали их, когда их выгнали отсюда.” Другой человек, старик, кивнул.

“Значит, они действительно отправились в Германию”, - выдохнул Мордехай. “Спасибо вам обоим, от всего сердца”. Он не знал, должен ли он их благодарить. Евреи, уехавшие в Германию, не имели привычки возвращаться обратно. Но его семью не просто убили здесь. Это было что-то… он надеялся.

Нессереф кормила Орбиту, своего ционги, когда телефон зашипел, требуя внимания. Питомец начал есть, а она поспешила в спальню, гадая, кто звонит. “Я приветствую вас”, - сказал пилот шаттла, ожидая увидеть, чье изображение появилось на мониторе компьютера.

К ее удивлению, это был не самец или самка этой Расы, а Большой Уродец. “Я приветствую тебя, превосходящая женщина", — сказал он на языке Расы. “Мордехай Анелевич здесь”. “Рад вас видеть”, - ответил Нессереф, радуясь, что назвал себя. Как бы он ей ни нравился, ей было трудно отличить тосевитов друг от друга.

“Надеюсь, у тебя все хорошо”, - сказал Большой Уродец.

“В целом, да”, - ответил Нессереф. “Уровни радиоактивных осадков были высокими, но мой многоквартирный дом был поврежден только один раз, и даже тогда фильтры функционировали хорошо. К настоящему времени все было заменено, и уровень радиоактивности падает. Но я очень надеюсь, что с вами все в порядке, Мордехай Анелевич. Вы не были защищены от всей той радиоактивности, которая обрушилась на Польшу”.

“Сейчас я достаточно здоров”, - сказал ей Анелевич. “После этого я не беспокоюсь о себе. Я беспокоюсь о своей паре и своих детенышах. Их вернули в Рейх отступающие немецкие армии, и они вполне могут быть уже мертвы".

“Да, они придерживаются еврейских суеверий, как и вы, — разве это не правда?” — сказал Нессереф. “Я никогда не понимал иррациональной ненависти немцев к тосевитам из еврейского суеверия”. Это показалось ей не более абсурдным, чем любое другое тосевитское суеверие. С запозданием она поняла, что должна сказать что-то еще. Она забыла о прочных узах сексуальности и других эмоциях, которые связывали Больших Уродов в семейных ячейках. “Ради вашего же блага, я надеюсь, что вы найдете их здоровыми”.

“Я благодарю вас", ” сказал Мордехай Анелевич. “Они были живы, по крайней мере, совсем недавно. Я нашел тосевитов, которые видели и помнят беффель моего младшего детеныша.” Он отлично справился с имитацией писка маленького домашнего животного.

Услышав этот писк, Орбит вбежал в спальню, явно взбешенный тем, что Нессереф мог спрятать где-то в квартире беффель. Его хвост хлестал вверх-вниз, вверх-вниз. Его рот был открыт, чтобы его обонятельные рецепторы могли лучше уловить ненавистный запах беффеля. Но изображения на мониторе ничего для него не значили. Наконец, с видом человека, который знал, что его обманули, но не мог понять, как, ционги ушел.

Нессереф сказал: “Тогда еще есть какая-то надежда. Я рада этому. — Она выразительно кашлянула, чтобы показать, как она рада.

“Я благодарю вас", ” снова сказал Мордехай Анелевич. “Я хочу, чтобы вы помогли мне найти их, если это окажется возможным”.

“Что я могу сделать?” — спросил Нессереф с некоторым удивлением. “Если это в моих силах, вы можете быть уверены, что я это сделаю”. Поскольку семейные узы были менее важны среди Расы, чем у Больших Уродов, поэтому узы дружбы были важнее. А Мордехай Анелевич, хотя и был тосевитом, несомненно, был его другом.

“Еще раз благодарю вас", ” сказал он. “Как вы, конечно, знаете, я занимаю определенное положение в Расе из-за моего положения среди евреев Польши. Тем не менее, мои основные контакты в последние много лет были с властями Гонки в Лодзи. Теперь эти власти отчитываются только перед духами прошлых Императоров". Он не опустил глаз. В остальном его знание верований Расы было безупречным. Он закончил: “Я хотел бы, чтобы вы помогли мне получить помощь властей в Варшаве”.

“Варшава также получила бомбу из взрывчатого металла от Deutsche”, - напомнил ему Нессереф. “Нынешняя администрация этого субрегиона находится в Пинске".

“Ах. Пинск. Да. Я понимаю. Я забыл об этом из-за своих собственных проблем.” Лицо Анелевича исказила гримаса, которая, как полагал Нессереф, означала несчастье. “Немецкие власти не попытались бы бомбить этот город, опасаясь, что бомба пойдет не так и ударит по Советскому Союзу, чего они не хотели. В любом случае, эта новая администрация состоит из незнакомых мне мужчин и женщин. Я был бы очень признателен вам за добрые услуги в их решении".

“Вы планируете отправиться туда лично?” — спросил Нессереф.

“Если я должен, но только если я должен”, - ответил Большой Уродец и скорчил еще одну недовольную гримасу. “Я ненавижу проделывать весь путь до восточной окраины этого субрегиона, когда все мои проблемы здесь, на западе. Это еще одна причина, по которой мне нужна ваша помощь.”

“Я понимаю. Вы получите это", — сказал пилот шаттла. Она отмахнулась от дальнейших благодарностей тосевита. “Друзья могут просить друзей об одолжении. Позвольте мне навести справки в Пинске.” Она записала телефонный код, с которого он звонил. Конечно, это был не его телефон, а телефон, принадлежащий какому-то военному подразделению или бюрократическому форпосту Расы. “Могу я оставлять сообщения для вас здесь?”

“Вы можете”, - сказал Мордехай Анелевич. “И еще раз, я благодарю вас от всего сердца”. Это была тосевитская идиома, переведенная буквально, но Нессереф понял, что это должно было означать.

После того, как Анелевич прервал связь, Нессереф позвонил новым властям в Пинске. “Да, мы слышали об этом тосевите", — сказала ей женщина. “Мы не решаемся удовлетворить его просьбу о содействии во въезде в Рейх в поисках этих других лиц, поскольку мы знаем, что немецкие власти могут максимально затруднить ему проведение вышеупомянутого поиска”.

“Вы из колонизационного флота”, - сказал Нессереф. Это была очевидная истина. Ни одна женщина не входила в состав флота завоевателей. Нессереф продолжал: “Я думаю, вы слишком неопытны, чтобы понять привязанность Больших Уродов к своим сексуальным партнерам и детенышам. Вы бы не оказали этому мужчине услугу, защитив его от самого себя.”

“Вы тоже являетесь частью колонизационного флота”, - резко ответил чиновник в Пинске. “Почему ваш опыт более достоверен, чем мой?”

“Я подружился с этим тосевитом", ” ответил Нессереф. “Я ошибаюсь, или вы недавно приехали из нового города, где у вас был лишь ограниченный контакт с Большими Уродами?”

“Это правда”, - признала другая женщина с некоторым удивлением. “Если вы можете это заметить, возможно, вы действительно знаете, о чем говорите. Я приму то, что вы скажете, к сведению.”

“Я благодарю вас”. Нессереф сделала еще несколько звонков, делая все возможное, чтобы функционеры Гонки помогли Мордехаю Аниелевичу. Двое или трое чиновников, с которыми она разговаривала, сказали, что она не первая, кто просит их помочь Большому Уроду. Она была обижена, когда услышала это в первый раз. Затем она решила, что совершила ошибку — Анелевич имел право сделать все возможное, чтобы попытаться вернуть тосевитов, которые были важны для него.

Орбит пару раз заходил в спальню, пока Нессереф разговаривал по телефону. Ционги бродил по комнате и даже пару раз совал свою длинноносую голову в шкафы. Ему показалось, что он услышал ругательство, но оно не прозвучало. Это означало, что он все еще должен быть там. Его логика была безупречна, или была бы безупречной, если бы он понимал, как работают видеомониторы. Как бы то ни было, он превратился во все более разочарованное животное.

И тут телефон Нессерефа снова зашипел. Она думала, что это будет один из бюрократов, с которыми она разговаривала, перезванивающий для получения дополнительной информации, или, возможно, Мордехай Анелевич с новым предложением или просьбой. Но это было не так. На самом деле это был Большой Уродливый звонок в систему безопасности ее многоквартирного дома. "да? Чего ты хочешь? — спросила она его.

“У меня для тебя доставка". Он довольно хорошо говорил на языке этой Расы. “Это колесо для упражнений с животными”.

“О, да. Я благодарю вас”. Нессереф приказал это во время боевых действий, но никто не смог его доставить. Более насущные проблемы почти полностью завладели системой снабжения Расы. “Подожди минутку. Я впущу тебя". Она позволила ему пройти через наружную дверь здания. Внутри часть вестибюля была превращена в нечто почти похожее на систему воздушных шлюзов, предназначенную для предотвращения циркуляции как можно большего количества радиоактивного наружного воздуха в коридорах и помещениях здания. Только после того, как вентиляторы выдули загрязненный воздух на улицу, внутренняя дверь открылась и впустила Большого Урода.

Вместо того чтобы нажать на кнопку звонка у ее двери, как поступил бы мужчина или женщина этой Расы, он постучал в дверь. Орбита издала рычащее шипение. “Нет!” — резко сказала Нессереф, открывая дверь. “Останься!” Ционги хлестнул хвостом, разозленный тем, что ему не удалось напасть на этого явно опасного нарушителя.

“Вот”. Кряхтя, мужчина-доставщик из Тосевита снял ящик с тележки, которую использовал, чтобы перенести его к лифту. Тележка была Большого Уродливого изготовления, тяжелее и мрачнее, чем все, что использовала бы Раса. Установив ящик в центре пола, Большой Уродец вручил Нессерефу электронный планшет и стилус, сказав: “Подпишите это здесь, господин начальник”.

“Превосходящая женщина", ” поправил его Нессереф. Прежде чем подписать, она проверила, чтобы убедиться, что в ящике указано, что в нем находится колесо для упражнений, которое она заказала. Как только ее подпись войдет в систему, с ее счета будет списана стоимость колеса. Но, казалось, все было в порядке. Она нацарапала свою подпись на нужной строке в блокноте.

“Я благодарю тебя, превосходящая женщина”. Большой Уродец сделал это правильно во второй раз. Он согнулся в неуклюжей версии позы уважения, затем покинул ее квартиру.

“Давайте посмотрим, что у нас здесь есть”, - сказал Нессереф. Орбита, безусловно, была любопытной. Его язык высунулся, чтобы рецепторы запаха на нем могли улавливать все интересные запахи, исходящие из ящика. Глаза Нессереф уловили то, что она упустила, заказывая колесо для упражнений. На боковой стороне ящика были страшные слова "ТРЕБУЕТСЯ НЕКОТОРАЯ СБОРКА". Она вздохнула. Что-то значило мало или много? Она бы узнала.

Орбита считала его очень полезным ционги. Как только она открыла ящик, он начал запрыгивать внутрь, а затем снова выпрыгивать. Он попытался перебить несколько пластиковых пакетов с застежками. Он совал свою морду в каждый узел, когда Нессереф собирал его вместе. Задолго до того, как она закончила все колесо, она была готова выбросить животное, для которого оно предназначалось, прямо в окно.

“Вот”, - сказала она, когда, несмотря на все усилия Орбиты по оказанию помощи, она наконец собрала колесо. “Это говорит о том, что ваше колесо пропитано запахом зисуили, чтобы вы с энтузиазмом относились к его использованию”. Домашняя цонгю помогла вернуть зисуили домой. Их дикие собратья — и иногда ненадежные или дикие цион-гю — охотились на мясных животных.

Орбит вскочил за руль и рванул с места. Вскоре он снова выскочил наружу. Может быть, он измотал себя, делая все возможное, чтобы помочь Нессерефу. Может быть, ему не хотелось бегать в нем, как бы там ни пахло. У Цонгю была репутация извращенца. В меньшем масштабе они были чем-то вроде Больших Уродов.

“Жалкое животное", ” сказал Нессереф более или менее ласково. Словно делая ей одолжение, Орбит соизволил на мгновение повернуть глазную башенку в ее сторону. Затем он свернулся калачиком у тренажерного колеса, пару раз шлепнул хвостом по полу и заснул.

Смех Нессерефа быстро стал печальным. У Орбиты не было забот больше, чем невозможность выйти на улицу для хорошей пробежки. Ей хотелось бы сказать то же самое.

Реувен Русси вернулся домой и застал своего отца разговаривающим по телефону с Атваром. “Все, что вы могли бы сделать, было бы очень ценно, Возвышенный командующий флотом”, - сказал Мойше Русси. “Мордехай Аниелевич — мой давний друг, и он также очень помог Гонке в борьбе с немецким”.

“Я могу сделать меньше, чем вы думаете”, - ответил командующий флотом завоевания. “Я могу призвать наших мужчин и женщин в субрегионе Польши помочь ему, и я сделаю это. Но рейх сохраняет политическую независимость. Это ограничивает действия, доступные мне там".

“Как жаль", — сказал отец Реувена и выразительно кашлянул.

“Я сожалею” что не могу сделать больше". В голосе Атвара не было сожаления. Его голос звучал, во всяком случае, безразлично. Через мгновение он продолжил: “А теперь, если вы меня извините, у меня очень много дел". Его изображение исчезло с экрана.

Мойше Русси со вздохом отвернулся от телефона. Он удивленно поднял глаза. “Привет, Рувим. Я не думал, что ты так скоро вернешься с работы.”

“Мои последние две встречи были отменены из-за меня, одна за другой”, - ответил Рувим. “Ты взял отгул на вторую половину дня; я получил свой по умолчанию. Ящерицам все равно, что случилось с семьей Анелевича?”

“Даже немного”. Его отец издал звук отвращения глубоко в горле. “Мы достаточно хороши, чтобы делать что-то для них. Но они слишком хороши, чтобы что-то делать для нас, особенно если это потребует от них реальной работы. Я видел это раньше, но никогда так плохо, как сейчас. Ты даже не помнишь Анелевича, не так ли?”

“Я был всего лишь маленьким мальчиком — очень маленьким мальчиком, — когда нас контрабандой вывезли из Польши”, - сказал Реувен.

“Я знаю это. Но если бы Анелевич решил сражаться за немцев против Расы, когда высадился флот завоевания, Польша могла бы остаться в руках нацистов”, - сказал его отец. “Вот насколько он был важен. И теперь Атвару все равно, жива его семья или мертва.”

“Ящерицы на самом деле ничего не понимают в семьях”, - сказал Рувим.

“Эмоционально — нет", ” согласился Мойше Русси. “Эмоционально — нет, но интеллектуально — да. Они не глупы. Они просто не хотят брать на себя хлопоты из-за того, кто много для них сделал, и я думаю, что это позор”.

“Что такое позор?” — спросила мать Реувена. Она взглянула на своего единственного сына. “Ты рано вернулся домой. Надеюсь, все в порядке?”

Он покачал головой. “Только отменил встречи, как я и сказал отцу".

“Лучше отмененные встречи, чем отмененная семья”, - сказала Ривка Русси. Она обратила на него мягкий и задумчивый взгляд. “И когда ты снова приведешь Джейн к нам домой?”

Было ли это намеком на то, что ему следует остепениться и завести собственную семью? Он был на расстоянии крика тридцати и все еще холост, так что вполне могло быть. С другой стороны, Джейн Арчибальд оставалась студенткой Медицинского колледжа Мойше Русси Ящериц, в то время как он ушел в отставку, потому что не хотел ходить в их храм и поклоняться духам прошлых императоров.

И сама она не была еврейкой, что показалось Реувену более вероятным препятствием в глазах его родителей.

Он не был уверен, насколько серьезным препятствием это было в его собственных глазах. Этого, конечно, было недостаточно, чтобы удержать его от того, чтобы стать любовником Джейн. Каждый студент мужского пола медицинского колледжа хотел иметь возможность сказать это. Теперь, когда он действительно сделал это, он все еще пытался понять, что это значило для его жизни.

“Ты не отвечаешь на мой вопрос”, - сказала его мать.

Привести Джейн было проще в те дни, когда они были просто сокурсниками и друзьями. Быть с ней любовниками все усложняло, не обязательно из-за того, что это значило сейчас, но из-за того, как это могло изменить все его будущее. До поры до времени он тянул время: “Я сделаю это, мама, как только смогу". “Хорошо". Ривка Русси кивнула. “Я буду рад ее видеть, и ты знаешь, что близнецы будут рады”.

Рувим фыркнул. Его младшие сестры смотрели на Джейн как на образец всего мудрого и женственного. Ее контуры, безусловно, были намного более законченными, чем у них, хотя за последние пару лет они расцвели до угрожающей степени.

Мойше Русси задумчиво заметил: “Я бы сам не прочь снова увидеть Джейн”.

Ривка Русси была обмотана кухонным полотенцем вокруг талии. Она вернулась на кухню, готовила. Она сняла полотенце, скомкала его в руках и бросила мужу. “Держу пари, ты бы этого не сделал”, - мрачно сказала она, но не слишком мрачно, потому что начала смеяться до того, как отец Реувена бросил ей полотенце обратно.

“Скажи что-нибудь простое, и ты попадешь в беду”. Мойше Русси закатил глаза, как будто не ожидал, что попадет в беду, сказав эту простую вещь. Джейн Арчибальд определенно была девушкой — женщиной, на которую стоило посмотреть.

Все еще смеясь, мать Реувена вернулась на кухню. Его отец вытащил пачку сигарет из нагрудного кармана и закурил одну. “Тебе не следует курить эти штуки”, - сказал Рувим, кудахча, как наседка. “Ты знаешь, сколько гадостей, как показали Ящерицы, они делают с твоими легкими”.

“И для моей системы кровообращения, и для моего сердца”. Мойше Русси кивнул-кивнул и сделал еще одну затяжку. “Они показали всевозможные ужасные вещи о табаке”.

“Ради всего святого, это не джинджер”, - сказал Рувим. “Люди могут бросить курить".

“И ящерицы тоже могут перестать пробовать имбирь, если уж на то пошло”, - ответил его отец. “Просто это случается не очень часто”.

“Вы не получаете от табака того удовольствия, которое Раса получает от имбиря”, - сказал Реувен, с чем его отец вряд ли мог не согласиться, особенно когда его мать могла слушать. Он настаивал: “В любом случае, что вы получаете от этого?”

“Я не знаю.” Его отец посмотрел на тлеющий уголек на конце своей сигареты. “Это меня расслабляет. И один из них очень хорош на вкус после еды”.

“Похоже, этого недостаточно”, - сказал Рувим.

“Нет, я полагаю, что нет”. Мойше Русси пожал плечами. “Это зависимость. Я едва ли могу это отрицать. Есть много вещей и похуже. Это самое большее, что я могу сказать.”

“Что самое большее ты можешь сказать по этому поводу, отец?” — спросил один из близнецов. Рувим не слышал, как близнецы вошли в гостиную; они, вероятно, помогали матери готовить ужин. Они звучали даже более похоже, чем выглядели — Рувим не мог быть уверен, говорила ли Эстер или Джудит.

Мойше Русси поднял свою сигарету. “Что есть наркотики похуже, чем те, что входят в эти". Тонкий серый столб дыма поднялся в воздух от горящего конца сигареты.

"ой." Это была Эстер, Рувим был в этом уверен. “Ну, может быть." Она сморщила нос. “Это все еще отвратительно пахнет". Ее сестра кивнула.

“Так ли это?” Их отец казался искренне удивленным.

“Так и есть”. Рувим, Джудит и Эстер заговорили все вместе. Реувен добавил: “Если бы ты не убил большую часть своего обоняния за годы этих вонючих вещей, ты бы сам это знал”.

“А я бы стал?” Мойше Русси изучил сигарету или то, что от нее осталось, затем затушил ее. “Я не думаю, что мое обоняние действительно умерло — скорее всего, оно просто бездействует”.

“Почему бы тебе не выяснить это?” — спросил Рувим. Его сестры кивнули, их лица сияли. Он и они часто терли друг друга не так, как надо, но в этом они были согласны.

Его отец провел рукой по своей лысой макушке — молчаливое генетическое предупреждение о том, что Реувен не будет вечно носить свои темные волосы. На самом деле она уже начала отступать выше его висков. Мойше Русси сказал: “Может быть, я так и сделаю… на днях.”

Это означало "никогда". Рувим знал это. Его сестры, намного моложе и намного наивнее его, тоже это знали. Разочарование светилось в них так же, как и возбуждение мгновением раньше. Он открыл рот, чтобы сообщить отцу, что он думает, когда мать опередила его, крикнув: “Ужин!”

На ужин была баранья нога с картофелем, морковью и луком — блюдо, которое они могли бы съесть еще в Варшаве до войны, если бы к нему не прилагалось красное палестинское вино. Подняв свой бокал местного марочного вина, Реувен сказал: “У нас еще есть время, прежде чем мы догоним Францию”.

“Ты превращаешься в винодела? ” спросил его отец, посмеиваясь. Мойше Русси тоже отхлебнул вина и кивнул. “Мейвен или нет, я не скажу, что ты ошибаешься. С другой стороны, этот виноград намного менее радиоактивен, чем тот, из которого делают бургундское или Бордо”.

”В чем-то прав", — признал Рувим. “Я думаю, нам очень повезло, что нацисты не попытались сбросить на Иерусалим бомбу из взрывчатого металла. Тогда мы не смогли бы сказать этого о вине". Тогда, скорее всего, они вообще ничего не смогли бы сказать, но он решил не зацикливаться на этом.

“Почему они не попытались сильнее разбомбить нас?” — спросила Джудит. В пятнадцать лет она не думала, что смерть реальна. Рувим хотел бы сказать то же самое.

Его отец ответил: “Они действительно послали пару ракет в нашу сторону, но Гонка сбила их с ног. Однако они сохранили большую часть своей огневой мощи, чтобы использовать ее против Ящеров.” Лицо Мойше Русси исказилось. “Либо они ненавидели Гонку больше, чем ненавидели нас, либо считали Гонку более опасной. Если бы я был любителем ставок, я бы поставил свои деньги на второй вариант”.

Ривка Русси вздохнула. “Я бы тоже”. Ее глаза, как и у мужа, были мрачными и далекими, она вспоминала, как обстояли дела в оккупированной немцами Польше до высадки флота завоевателей. Реувен смутно помнил то время, как время голода и страха. Он тоже был рад, что в его воспоминаниях больше не было подробностей. Для близнецов все, что было до их рождения, с таким же успехом могло быть временами древнего Рима. Им повезло, подумал он.

В передней комнате телефон, подключенный к сети Ящериц, зашипел, требуя внимания. Мойше Русси поднялся. “Я принесу его. Может быть — алевай — командующий флотом передумал или подумал о чем-то большем, что он может сделать для бедного Анелевича.” Он поспешил к выходу. Мгновение спустя, однако, он крикнул: “Совсем не Атвар. Это для тебя, Рувим.”

“Для меня?” Рувим вскочил со стула, хотя он был только на полпути к ужину. Единственным человеком, который мог позвонить ему по телефонной системе Гонки, был… “Привет, Джейн!” — сказал он, переходя с обычного в доме иврита на английский. “Как у тебя дела?”

“Лучше и быть не может”. В английском Джейн Арчибальд был не совсем британский австралийский акцент. Сияющие голубые глаза, она улыбнулась ему с экрана. “Я сдал свои комплексные экзамены, так что я сбегаю в конце этого семестра”.

“Поздравляю!” — воскликнул Рувим. Он бы тоже потел над своими комплексами, если бы не бросил медицинский колледж. Он знал, какими чудовищами они были. Затем он уловил решающий глагол. “Сбежать?”

“Это верно”. Она кивнула. Ее золотистые волосы взметнулись вверх и опустились. “Канада приняла меня. Ты всегда знал, что я не хотел начинать практику там, где правят Ящеры.” Рувим кивнул ей в ответ; Ящерицы были суровы в Австралии, захватив весь континент для себя, а люди явно запоздали. Джейн продолжила: “Итак, милая, наступает время — и оно скоро наступит, — когда нам нужно будет решить, куда мы пойдем отсюда, или если мы вообще куда-нибудь пойдем отсюда”.

“Если мы куда-нибудь поедем, я поеду в Канаду”, - медленно произнес Рувим, и Джейн снова кивнула. Он знал, что однажды ему придется сделать подобный выбор. Он не думал, что ему придется сделать это так скоро. Еще медленнее он продолжил: “Мне придется подумать об этом”. “Я знаю, что ты подумаешь”, - ответила Джейн. “Я завидую тому, что у тебя есть семья, с которой ты можешь ладить, поверь мне, я завидую. Но я должен сказать тебе еще кое-что, дорогая: не задерживайся слишком долго.” Прежде чем он смог найти ответ, ее изображение исчезло с экрана.

Страха привык бороться с желаниями. Бывший командир корабля начал пробовать имбирь вскоре после того, как сбежал с флота завоевания, и с тех пор редко обходился без него. Это помогло сделать жизнь среди американских Больших Уродов сносной. Тем не менее, время от времени он жалел, что не настроил Атвара против себя до такой степени, что оставалось либо бежать, либо столкнуться с яростью повелителя флота.

Он издал тихое шипение. "Если бы собравшиеся владельцы кораблей решили свергнуть Атвара и назначить меня на его место, весь Тосев-3 мог бы сейчас принадлежать к Расе", — подумал он. Несомненно, он мог бы возглавить флот завоевания лучше, чем этот посредственный мужчина. Подавляющее большинство считало, что он мог бы. Но Гонка требовала согласия на три четверти, прежде чем вносить такие радикальные изменения, а у него этого не было. Атвар оставался командующим по сей день, а Страха по сей день оставался в изгнании.

У него было столько имбиря, сколько он хотел. В США это не было противозаконно, как и везде, где правила Раса. Спрятанного в его доме — в основном тосевитской постройки, но с приспособлениями от Расы — было почти достаточно драгоценной травы, чтобы позволить ему стать дилером. Если бы ему захотелось попробовать, он мог бы попробовать. Большой Уродец, который служил его водителем и телохранителем, не сказал бы "нет". Во всяком случае, он принял бы тосевитскую гримасу на лице, означающую доброжелательность, и дал бы Страхе еще больше имбиря.

Но отворачивать свои глазные турели от джинджера, насколько это было возможно, было тем, к чему Страха давно привык. Хранить в секрете бумаги, которые дал ему Сэм Йигер, было опять-таки чем-то другим. Страха не знал точно, что именно. Йигер дал ему эти бумаги, только взяв обещание, что он не посмотрит на них, если только Большой Уродец внезапно не умрет или не исчезнет. Страха тоже сдержал обещание, несмотря на то, как ему хотелось увидеть то, что Йигер считал таким важным.

Что он знает? Страха задумался. Почему он не хочет, чтобы я тоже это знал? Сколько проблем возникнет, если я этому научусь? Не слишком много, конечно.

Это был голос, который он иногда слышал в своей голове, когда хотел попробовать один вкус имбиря поверх другого. Это был очень убедительный голос, который мог уговорить его почти на все. Почти. Он считал Сэма Йигера своим другом точно так же, как считал друзей среди представителей Расы. Йигер полагался на него, доверял ему. Он должен был быть достоин этого доверия… не так ли?

Прежде чем искушение успело вонзить в него свои когти слишком глубоко, его водитель вошел в кухню из передней комнаты и сказал: “Приветствую тебя, командир корабля”.

“И я приветствую вас”, - ответил Страха. Большой Уродец говорил на своем языке примерно так же хорошо, как мог бы тосевит. “Чего ты хочешь сейчас?”

“Почему ты думаешь, что я чего-то хочу?” ответил мужчина, который служил и охранял его.

Рот Страхи открылся в смехе. “Потому что ты тот, кто ты есть. Потому что ты такой, какой ты есть".

Его водитель тоже засмеялся в шумной тосевитской манере. “Хорошо, командир корабля. Я полагаю, в чем-то ты прав.” Он склонился в почтительной позе, хотя при этом выказывал столько же насмешки, сколько и подчинения. Учитывая допуск к секретной информации и статус, которым он должен был обладать, чтобы иметь право работать со Страхой, в этом был определенный смысл.

“Тогда очень хорошо”, - сказал Страха с некоторой долей резкости. Он ревновал к своему званию, несмотря на реалии ситуации. “Тогда, предположим, ты скажешь мне, чего ты хочешь”.

“Будет сделано, судовладелец”, - сказал водитель, снова смешивая послушание с насмешкой. “Вы, конечно, знаете, что флот колонизации выпустил своих домашних животных в районы, где действуют правила Гонки”.

“Я должен на это надеяться, — воскликнул Страха, — учитывая азваку и зисуили в моем морозильнике”.

“Именно так", ” согласился его водитель. “Вы также знаете, как быстро эти домашние животные распространяются в пустынных районах Тосев-3?”

“По большей части это не пустыни ни для нас, ни для наших зверей”, - сказал Страха. “Дом — более жаркий и сухой мир, чем этот. То, что вы называете пустыней, для нас чаще всего является лугами умеренного климата.”

“Как вам будет угодно”, - сказал Большой Уродец, пожав плечами, очень похожими на те, которые мог бы использовать мужчина этой Расы. “Но дело не в этом. Дело в том, что эти звери чувствуют себя здесь как дома быстрее, чем кто-либо мог разумно ожидать. Это, безусловно, верно в северной Мексике".

“На самом деле я слышал об этом”, - сказал Страха.

“И вы также, наверное, слышали, что домашние животные совсем не уважают международные границы. Они также укрепляют свои позиции на американском Юго-западе".

“Действительно: я тоже это слышал”, - сказал Страха. “Однако ты все еще не сказал мне, чего ты хочешь”.

“Разве это не очевидно?” — ответил тосевит. “Как нам избавиться от этих несчастных вещей? Мы их не едим".

“Почему ты спрашиваешь меня?” Сказал Страха. “Я не инженер-эколог, и я не знаю, какие ресурсы у вас есть в вашем распоряжении”.

“Мы готовы выделить любые ресурсы, которые окажутся необходимыми”, - сказал его водитель. “Эти животные здесь крайне нежелательны, и они, похоже, распространяются очень быстро. Везде, где круглый год стоит теплая погода, они чувствуют себя как дома”.

“Если вы не сможете выследить их до полного исчезновения, они, вероятно, тоже останутся такими”, - сказал Страха.

“Как мило”, - сказал Большой Уродец кислым голосом. Это была английская идиома, буквально переведенная на язык Расы. Это означало не то, что было сказано, а как раз наоборот. “Я уверен, что мое начальство будет радо это услышать”. Он тоже не имел в виду то, что сказал там.

Страха сказал: “Я ожидаю, что мы также представим растения из Дома, которыми предпочитают питаться наши домашние животные. Они тоже воспользуются любыми экологическими нишами, доступными им здесь, на Tosev 3. На самом деле, мне дали понять, что этот процесс уже начался в субрегионе главной континентальной массы, называемой Индией”.

“Потрясающе”. Гонщик не потрудился перевести этот ироничный комментарий на язык Гонки, а оставил его на английском. С годами Страха стал достаточно свободно владеть языком США. Собравшись с силами, тосевит перешел на язык Страхи: “Как мы должны охотиться на сорняки до полного исчезновения?”

“На самом деле, я сомневаюсь, что ты сможешь это сделать”, - ответил Страха. “Теперь, когда мы прибыли на Tosev 3, мы собираемся сделать этот мир настолько похожим на Дом, насколько сможем. Вы были бы сбиты с толку, если бы ожидали, что мы будем вести себя как-то иначе.”

“Война между Расой и нами, тосевитами, никогда по-настоящему не прекращалась, не так ли?” — сказал его водитель. “Мы не стреляем друг в друга так часто, как раньше, но мы все еще сражаемся”.

“Когда идет стрельба, вам, Большим Уродам, это обычно не нравится”, - сказал Страха. “Я предлагаю вам пример немецкого языка для размышления”.

“Поверьте мне, судовладелец, мое начальство обдумывает это", — сказал его водитель. “Но вы не ответили на мой вопрос или не ответили на него полностью”.

“Я удивлен, что вам понадобилось спрашивать об этом”, - ответил Страха. “Конечно, борьба продолжается, любыми средствами, которые кажутся удобными. Лидеры Гонки не будут чрезмерно озабочены тем, что это за методы. Результаты будут иметь для них гораздо большее значение. Они никуда не торопятся. Они никогда не торопятся".

“Это дорого им обошлось здесь, на Тосеве-3", ” заметил Большой Уродец.

”Правда", — признал Страха. “Я сам выступал за большую поспешность, что не привело ни к чему, кроме моего изгнания. Но наш обычный медленный темп также имеет свои преимущества. Мы движемся так медленно, что наше давление почти незаметно. Однако это не значит, что его там нет".

Поджав свои нелепо подвижные губы, Большой Уродец издал тихий, низкий свист. Звук совершенно отличался от всего, что могла издавать Раса. Страхе потребовалось много времени, чтобы понять, что это значит: что-то вроде приказа об отставке. Наконец его водитель сказал: “Что ж, нам просто придется продолжать оказывать собственное давление, если мы намерены выжить — разве это тоже не правда?”

“Да, я бы так сказал”, - ответил Страха. “Вопрос в том, сможете ли вы, тосевиты, обнаружить и использовать эффективные формы давления”.

“Я думаю, мы справимся”, - сказал его водитель. “Если и есть что-то, в чем мы, Большие Уроды, хороши, так это доставлять себе неприятности”.

Страха едва ли мог с этим поспорить. Если бы тосевиты не умели доставлять себе неприятности, их мир сегодня прочно находился бы под властью Расы. Бывший судовладелец повернул глазную башенку к водителю и нашел способ сменить тему: “Вы не позволяете волосам между вашим ртом и мордой убегать от стрижки?”

“Да, я отращиваю усы”, - ответил Большой Уродец по-английски.

"почему?” — спросил Страха. “Я видел других мужчин-тосевитов с такими украшениями, и я о них невысокого мнения. Когда вы закончите, вы будете выглядеть так, как будто у вас на верхней губе сидит большая темно-коричневая моль” — последнее, обязательно, было английским словом — “.

Его водитель засмеялся громким, шумным тосевитским смехом. “Я думаю, это будет хорошо смотреться”, - сказал он, все еще по-английски. “Если я решу, что мне это не нравится, я всегда могу сбрить эту чертову штуку, ты же знаешь”.

“Я полагаю, что да”, - сказал Страха. “Мы, представители Расы, не стали бы так легкомысленно относиться к изменению своей внешности”.

“Я знаю это". Гонщик вернулся к языку Гонки. “Это одно из преимуществ, которые мы, тосевиты, все еще имеем перед вами. Джинджер — это другое.” Он поднял мясистую руку, чтобы Страхе не мешал. “Я не имею в виду его воздействие на мужчин. Я имею в виду его воздействие на женщин. Нравится тебе это или нет, но ты становишься все больше и больше похожим на нас в вопросах, касающихся спаривания.”

Задумчивое шипение Страхи было в Гонке эквивалентом низкого свиста водителя. Американские власти не навязывали ему дурака. Жизнь была бы проще, если бы они это сделали. Медленно бывший судовладелец сказал: “Мы делаем все возможное, чтобы противостоять этим изменениям, и, возможно, еще добьемся успеха”.

“И мы можем преуспеть в том, чтобы не допустить ваших домашних животных в Соединенные Штаты”, - сказал его водитель, — “но я не думаю, что это правильный способ делать ставки. Кроме того, вы здесь не думаете о долгосрочной перспективе, судовладелец. Сколько пройдет времени, прежде чем какой-нибудь предприимчивый мужчина или женщина отправит большой ящик имбиря домой на борту звездолета? Как ты думаешь, что тогда произойдет?”

На этот раз шипение Страхи было скорее встревоженным, чем задумчивым. Как только торговля между Tosev 3 и Домом начнется, половина мужчин и женщин, участвующих в ней, захотят контрабандой провозить имбирь ради прибыли, связанной с этим. Только предметы огромной ценности и небольшого объема путешествовали между звездами: ничто другое не имело экономического смысла. И, без малейшего сомнения, трава Тосевита подходит по всем параметрам.

Межзвездная контрабанда между Домом и Работев-2 или Халлесс-1 никогда не была большой. Между Домом и Тосев 3…? Что ж, подумал Страха, какой бы серьезной ни была эта проблема, она не из тех, о которых мне придется беспокоиться.

Зима в Эдмонтоне навела Дэвида Голдфарба на мысль о Сибири — не то чтобы он когда-либо бывал в Сибири, конечно, но он привык к мягким температурам Британских островов. Очень много слов могло бы описать зиму в Эдмонтоне, но "мягкая" не входила ни в одно из них.

Гольдфарб почти боялся лета, гадая, поднимется ли оно выше субарктики. К его удивлению и облегчению, так оно и было. Стало так тепло, как никогда не было в Лондоне, и даже немного теплее. В конце июня он взлетел до восьмидесятых и оставался там больше недели.

“Я должен быть в пробковом шлеме и шортах”, - сказал он своему боссу, когда пришел в компанию Saskatchewan River Widget Works, Ltd.

Хэл Уолш ухмыльнулся ему. “Я бы не потерял сон, если бы ты это сделала”, - ответил он. “Но ты бы выглядел как придурок, если бы решил пойти снег, пока ты был так одет”.

Для все еще неопытного уха Голдфарба Уолш звучал как янки. Англичанин сказал бы что-то вроде "правильный болван" вместо американского сленга мастера виджетов. Но это, когда вы сразу приступили к делу, было не к делу. “Может ли пойти снег?” — тихим голосом спросил Гольдфарб.

Джек Деверо заговорил раньше, чем Уолш успел: “Летом здесь выпадает снега не больше, чем в любой другой год".

На какое-то ужасное мгновение Гольдфарб подумал, что он говорит серьезно. Когда ухмылка Хэла Уолша дала понять, что другой инженер не имел этого в виду, Голдфарб пристально посмотрел на Деверо. “Если ты дернешь меня за ногу еще сильнее, она оторвется у тебя в руке”, - сказал он, изо всех сил стараясь казаться воплощением оскорбленного достоинства.

Все, чего он добился, — это заставил Уолша и Деверо посмеяться над ним. Его босс сказал: “Знаешь, если ты не можешь смотреть на мир косо, тебе не следует здесь работать”.

«действительно?» Время от времени пригодился британский резерв. “Я никогда не должен был замечать”.

На этот раз Уолш уставился на него, не зная, верить или нет. Джек Деверо оказался сообразительнее. “Хорошо, Дэвид", ” сказал он. “Теперь ты можешь отпустить мою ногу”.

“Достаточно справедливо”. Новичок в квартале, Голдфарб часто чувствовал, что должен отстаивать свою позицию и защищать свою территорию. Он повернулся к Хэлу Уолшу. “Что у нас на тарелке сегодня утром?”

“Как обычно”, - ответил Уолш: “Пытаясь украсть больше секретов из гаджетов Ящериц и превратить их в то, что люди могут использовать”.

“Если вы очень, очень хороши, иногда вам даже разрешается иметь собственную идею”, - добавил Деверо. “Но ты не должен показывать, что сделал это. Тогда у всех остальных тоже могут появиться идеи, и где бы мы были, если бы это произошло?”

“О том, где мы находимся, если идеи, которые мы придумываем, лучше, чем у других парней”, - ответил Голдфарб.

Уолш сказал: “Эта идея, которую ты придумал для показа телефонных номеров, является победной, Дэвид. Мы только что получили приказ от полиции Калгари, приказ достаточно большой, чтобы, я думаю, вы заработали себе еще один бонусный чек.”

“Каждый раз, когда Калгари покупает у Эдмонтона, вы знаете, что у нас есть что-то хорошее”, - добавил Джек Деверо. “Они не любят нас, и мы не любим их. Это как Торонто и Монреаль, или Лос-Анджелес и Сан-Франциско в Штатах".

“Глазго и Эдинбург", ” пробормотал Гольдфарб, взяв пример с Британских островов. Он кивнул Уолшу, изо всех сил стараясь не казаться очень довольным известием о премии. Деньги были желанными; в этом мире деньги всегда были желанными. Но, как еврей, он не хотел казаться взволнованным по этому поводу. Его заботило, что язычники думают о его народе, и он не хотел давать им повода думать гадкие мысли.

Еще немного поболтав, каждый из инженеров приготовил по чашке чая и отнес ее к своему столу. Гольдфарб был приятно удивлен, обнаружив, что чай так распространен в Канаде; он предполагал, что Доминион, как и США, был страной, предпочитающей кофе. Он был рад, что ошибся.

Подкрепившись, он изучил новейшее оборудование, которое дал ему Хэл Уолш. Его босс заверил его, что звук исходил от двигателя Lizard landcruiser. То, что он делал в двигателе, было менее определенным: у него был просто виджет, а не двигатель, частью которого он был. Он думал, что это электронный контроллер системы впрыска топлива, который занял место карбюраторов в земных двигателях внутреннего сгорания.

“Ты знаешь, в чем проблема, не так ли?” — сказал он Джеку Деверо.

“Конечно, знаю”, - ответил его коллега-инженер. “Наши гаджеты выглядят так, как будто они делают то, что делают. Эти творения Ящериц — не что иное, как электронные компоненты, соединенные вместе. Они не очевидны, как это делают наши технологии".

“Вот и все!” Гольдфарб благодарно кивнул. “Как раз то, о чем я думал. Мы должны упорно трудиться, чтобы понять, для чего они хороши и для чего они могли бы быть полезны, если бы мы их немного изменили ”.

Он сердито посмотрел на блок управления. У него была узкоспециализированная работа, и, если она была чем-то похожа на большинство виджетов Lizard, он выполнял эту работу чрезвычайно хорошо. Он не удивился бы, узнав, что американцы, немцы и русские скопировали его для своих танков — не то чтобы немцам в наши дни разрешалось использовать какие-либо танки. Крах рейха совершенно не смутил его.

В те дни, когда он служил в Королевских ВВС, его работа с технологией Lizard была совершенно простой. Если бы это имело отношение к военным вопросам, и особенно к вопросам, связанным с радаром, он сделал бы все возможное, чтобы адаптировать его к соответствующим человеческим целям. Если бы это было не так, он либо проигнорировал бы это, либо передал бы кому-то, чьим поручением это было.

На заводе виджетов на реке Саскачеван все было по-другому. Здесь, чем более диковинны его идеи, тем лучше. Любой мог придумать прямое преобразование гаджетов Ящериц в их ближайшие человеческие эквиваленты. Иногда это стоило делать — его система считывания телефонных номеров была тому примером. Но мышление левшей могло окупиться больше в долгосрочной перспективе.

Чертовски замечательно, подумал он. Как мне научиться думать левой рукой? Он не мог заставить себя; всякий раз, когда он пытался, у него ничего не получалось. Отвлечься от виджета перед ним, позволить своим мыслям плыть своим чередом, работало лучше. Но это был относительный термин. Иногда вдохновение просто не приходило.

Он боялся, что Хэл Уолш уволит его, если он не придумает что-то блестящее в первые пару дней на работе. Но Уолш, который занимался такого рода направленным сбором шерсти намного дольше, чем он, спокойно воспринял сухие периоды. И теперь у Гольдфарба за плечами было одно солидное достижение. Увидев, что он может это сделать, его босс был менее склонен настаивать на том, чтобы он делал это на заказ.

Дэвид провел целый день, играя с устройством управления ящерицами, и к концу времени не придумал ничего, хотя бы отдаленно напоминающего вдохновение. Уолш хлопнул его по спине. “Не теряй из-за этого сон”, - посоветовал он. “Попробуй еще раз завтра. Если это все равно никуда не денется, мы вытащим еще один гаджет из мусорного ведра и посмотрим, что твое злобное извращенное воображение сделает с этим”. “Хорошо”. На данный момент Гольдфарб не считал свое воображение ни злым, ни извращенным. У него вообще было достаточно проблем с поиском этого.

Солнце все еще стояло высоко в небе, когда он отправился домой. Летом дневной свет здесь задерживался надолго. Эдмонтон находился дальше на север, чем Лондон, почти так же далеко на север, как Белфаст, его последнее место службы в королевских ВВС. Зимой, конечно, солнце почти не появлялось вообще. Но он не хотел думать о зиме с долгими днями, которыми можно наслаждаться.

Когда он вернулся в свою квартиру — они называли их квартирами в Эдмонтоне, в американском стиле, — он расплылся в улыбке. “Жареный цыпленок!” — воскликнул он. “Мой любимый”.

“Все будет готово минут через двадцать", — крикнула его жена из кухни. “Не хотите ли сначала бутылку пива?”

“Я бы с удовольствием”, - ответил он. По его мнению, канадские таверны и близко не могли сравниться с настоящими британскими пабами, но канадское пиво в бутылках было лучше, чем его британские аналоги. Он улыбнулся Наоми, когда она принесла ему бутылку "Лосиной головы". “У тебя тоже есть один для себя, не так ли?”

“А почему бы и нет?” — дерзко ответила она, ее британский акцент сочетался со слабым немецким оттенком, который она все еще сохраняла после побега из Рейха в подростковом возрасте, незадолго до того, как больше ни один еврей не покинул Германию живым. Она сделала глоток. “Это неплохо”, - сказала она. “Совсем неплохо”. Сравнивала ли она его с британским пивом, которое помнила, или с немецким, которое было давным-давно? У Дэвида Голдфарба не хватило смелости спросить.

До ужина оставалось всего пара минут, когда зазвонил телефон. Бормоча что-то себе под нос, Гольдфарб встал и снял трубку. “Привет?” Если это был какой-нибудь нахальный продавец, он намеревался высказать этому ублюдку все, что о нем думает.

“Привет, Дэвид, старый приятель! Так приятно снова встретиться с тобой!” Голос на другом конце провода был веселым, английским, образованным — и знакомым. Узнав это сразу, Гольдфарб пожалел, что сделал это.

“Раундбуш", — сказал он, а затем его голос стал резким: ”Чего ты хочешь от меня?“

“Ты умный парень. Осмелюсь предположить, что вы можете понять это сами, — весело ответил Бэзил Раундбуш. “Вы не сделали так, как вам было сказано, и я боюсь, что вам придется заплатить за это”.

Автоматически глаза Голдфарба метнулись к гаджету, который показывал номера входящих звонков. Если бы он знал, где находится офицер королевских ВВС, доставивший ему столько хлопот, он мог бы что-нибудь с ним сделать или попросить власти что-нибудь с ним сделать. Но на экране устройства вообще не было номера. Насколько это было возможно, на другом конце провода никого не было.

Со смехом Раундбуш сказал: “Я знаю, что ты подключил что-то из телефонного коммутатора Ящериц. Это тебе не поможет. Ты же знаешь, что у меня много приятелей среди этой Расы. Бывают моменты, когда им нужно нейтрализовать такие цепи, и у них нет никаких проблем с этим”.

Он явно знал, о чем говорил. “Отвали и оставь меня в покое", — прорычал Гольдфарб. “Я не хочу иметь с тобой ничего общего, и я тоже не хочу иметь ничего общего с твоими кровожадными приятелями”.

“Вы достаточно ясно дали это понять”. Раундбуш все еще казался счастливым. “Но, знаешь ли, никому нет особого дела до твоего взгляда на вещи. Ты был несговорчив, и теперь тебе придется заплатить за это. Я скорее хотел бы, чтобы все было иначе: у тебя было обещание. Но такова жизнь". Он повесил трубку.

Так же поступил и Гольдфарб, выругавшись себе под нос. “Кто это был?” — позвала Наоми, накрывая на стол.

“Бэзил Раундбуш”. Гольдфарб пожалел, что не смог придумать утешительную, убедительную ложь.

Тихий звон тарелок и столового серебра прекратился. Его жена поспешила в гостиную. “Чего он хотел?” — спросила она. “Я думал, мы избавились от него навсегда”.

“Я тоже так думал", — ответил Дэвид. “Я бы хотел, чтобы это было так, но не повезло”. Он вздохнул. “Он не пришел прямо и не сказал, чего он хотел, но ему и не нужно было, на самом деле. Я уже знаю это: он хочет кусок моей шкуры.” Его правая рука сжалась в кулак. “Ему будет чертовски трудно получить это, вот и все, что я могу сказать”.

Глен Джонсон уставился в пространство. Из диспетчерской "Льюиса и Кларка", расположенной на солнечной орбите недалеко от астероида Церера, было видно много места. Звезды ярко и ровно сияли на фоне черного неба жесткого вакуума. Стекло, сдерживающее вакуум, было покрыто покрытием, убивающим отражения; за исключением того, что Джонсон знал, что это сохраняло ему жизнь, он мог игнорировать это.

Повернувшись к Микки Флинну, второму пилоту "Льюиса и Кларка“ — человеку, который был чуть старше его, — он сказал: ”Интересно, сколько из этих звезд вы могли бы увидеть с Земли в действительно ясную ночь".

“Шестьдесят три процента", — сразу же ответил Флинн.

“Откуда ты это знаешь?” — спросил Джонсон. Он был готов принять эту цифру как евангельскую истину. Флинн собирал странную статистику так же, как охотники за головами собирали головы.

“Просто”, - сказал он теперь, сияя, как будто все великолепное шоу там, за окном, было создано только для него. “Я это придумал”.

У него была великолепная невозмутимость; если бы он заявил, что где-то это прочитал или сделал какие-то тайные вычисления, чтобы доказать это, Джонсон бы ему поверил.

Как бы то ни было, Джонсон фыркнул. “Это научит меня задавать тебе серьезные вопросы”.

”Нет", — сказал Флинн. “Это научит меня давать тебе серьезный ответ. Если бы я был более серьезен, я был бы совершенно угрюм". Его лицо приняло угрюмое выражение, как если бы он надел свитер.

Все, что ему это дало, — это еще одно фырканье Глена Джонсона. Джонсон вгляделся вперед, в сторону Юпитера, к которому медленно приближались Церера и "Льюис и Кларк". “Я продолжаю думать, что должен был бы видеть галилейские луны невооруженным глазом”.

“Когда Юпитер будет в оппозиции по отношению к нам, вы сможете”, - сказал ему Флинн. “Тогда мы будем всего в двух астрономических единицах отсюда, более или менее — вдвое дальше, чем были бы на Земле. Но сейчас у нас такой же вид, как и дома… за вычетом атмосферы, конечно”. Прежде чем Джонсон успел что-либо сказать, другой пилот поднял руку, словно давая клятву. “И это, уверяю вас, правда, вся правда, и ничего, кроме правды”.

“Да поможет тебе Ханна”, - сказал Джонсон, на что Флинн принял выражение оскорбленной невинности. Тем не менее Джонсон поверил ему; цифры казались правильными. Флинн и Уолтер Стоун, первый пилот, оба знали математику космических путешествий лучше, чем он. Он летал на истребителях против Ящеров, а затем на верхних ступенях на околоземную орбиту — другие люди думали, пока он занимался настоящим пилотированием. Если бы ему не было чрезмерно любопытно, что происходит на борту американской космической станции, он никогда бы не испугался, когда космическая станция оказалась космическим кораблем. Он не хотел идти с нами, но он не собирался возвращаться, не после двух с половиной лет в невесомости.

“Подполковник Джонсон! Подполковник Глен Джонсон!” Его имя прозвучало по всей системе Льюиса и Кларка. О, Господи! он подумал. Что я такого сделал, чтобы разозлить коменданта сейчас? Но это был не комендант: оператор ПА продолжал: “Немедленно явитесь в первый отсек запуска скутера! Подполковник Джонсон. Подполковник…”

“Увидимся позже”, - сказал Джонсон Флинну, когда он оттолкнулся от стула и выскользнул из диспетчерской.

“И я буду рад, если меня увидят”, - крикнул ему вслед Флинн. Джонсон уже перескакивал с одного поручня коридора на другой: в невесомости лучше всего было подражать шимпанзе, прыгающим по деревьям. На пересечениях коридоров были установлены зеркала, чтобы уменьшить вероятность столкновений.

“Что происходит?” — спросил Джонсон, когда добрался до стартового отсека.

Техник осматривал скутер — маленькую ракету с двигателем, установленным спереди, и еще одним сзади. Он сказал: “В Куполе 27 есть какая-то медицинская проблема, на той скале, через которую проходит большая черная вена”.

“Хорошо, я знаю, кого ты имеешь в виду”, - сказал Джонсон. “Примерно в двадцати милях от нас, верно?” Он подождал, пока техник кивнет, затем продолжил: “Достаточно ли плохо, что они хотят, чтобы я привел врача?” Одна из вещей, которую сделал выход в космос, — это позволил людям найти новые способы калечить себя.

Но техник сказал: “Нет. То, что они хотят, чтобы вы сделали, это привели девушку сюда, чтобы док мог осмотреть ее, посмотреть, что происходит”.

“Девчонка?” Джонсон прищелкнул языком между зубами. Женщины составляли лишь около трети экипажа "Льюиса и Кларка". Потерять кого-нибудь больно. Потерять женщину… Эта мысль не должна была причинять вдвое большую боль, но почему-то так казалось. “Что с ней не так? Она поранилась?”

“Нет", ” снова сказал техник. “Боль в животе”.

"Ладно. Я схожу за ней.” У Льюиса и Кларка была камера, которую можно было вращать, чтобы имитировать гравитацию — всего около 25 г, но этого было достаточно для операции. Работать в невесомости, когда повсюду плавает кровь, было даже близко не практично. Камера, насколько знал Джонсон, еще не использовалась, но все когда-нибудь бывает в первый раз.

“Вы готовы”, - сказал техник. “Вы полностью заправлены топливом, запас кислорода тоже полон, батареи в порядке, проверка радиосвязи — все номинально”.

“Тогда впусти меня". Джонсон скользнул мимо техника и сел в скутер. После того, как он закрыл газонепроницаемый купол, он провел свои собственные проверки. В конце концов, это была его шея. Все выглядело так, как сказал техник. Джонсон был бы удивлен — и взбешен, — если бы это доказало обратное. Как бы то ни было, он сказал в радиомикрофон: “Будьте готовы, когда будете готовы”.

"хорошо." Газонепроницаемая дверь закрылась за скутером. Мгновение спустя перед ним открылась еще одна. Заряд сжатого воздуха вытолкнул маленькую ракету из отсека. Джонсон подождал, пока он отойдет достаточно далеко от Льюиса и Кларка, затем включил свои реактивные двигатели и задний двигатель и направился к Куполу 27.

Он улыбался от огромного удовольствия, совершая это путешествие. Микки Флинн и Уолтер Стоун оба были гораздо более квалифицированы для пилотирования "Льюиса и Кларка", чем он. Если он когда-нибудь застрянет с этим заданием, то только потому, что где-то что-то пошло не так. На скутере, хотя…

“На скутере я, черт возьми, самый горячий пилот во всей солнечной системе”, - сказал он, убедившись, что не передает. Без ложной скромности он знал, что был прав. Годы, проведенные в качестве боевого летчика и в полетах на околоземной орбите, дали ему представление о маленькой ракете, с которой никто другой на борту "Льюиса и Кларка" и близко не подходил. Это тоже был космический полет, космический полет в чистом виде, космический полет на заднем сиденье его штанов.

Он сделал только одну уступку своим приборам: он следил за экраном радара, чтобы убедиться, что его глазное яблоко Mark One не пропустило ни одного падающего камня, который мог бы омрачить его день, если бы они врезались в скутер. Ему приходилось быть особенно осторожным, направляясь к Куполу 27, так как он шел, так сказать, против течения.

Он заметил на радаре один большой объект, который вообще не мог видеть, но не позволил этому его беспокоить. Он предположил, что Ящеры неизбежно должны были послать беспилотные зонды, чтобы следить (или это была бы наблюдательная башня?) За тем, что американцы делали в поясе астероидов. Это делало жизнь трудной, но не невозможной. И по мере того, как американцы поднимались все выше и выше по куполам и удалялись все дальше и дальше от Льюиса и Кларка, работа Ящеров по наблюдению становилась все труднее и труднее.

Их шпионский корабль находился далеко в стороне от трассы между Льюисом и Кларком и Куполом 27, поэтому Джонсон не стал тратить на это больше минуты. Он снова включил радио: “Купол 27, это скутер. Я повторяю, Купол 27, это скутер. Я так понимаю, у вас есть для меня пикап. Конец.”

“Правильно, Скутер”, - сказал тот, кто отвечал за радио в куполе давления. “Лиз Брок очень сильно страдает. Мы надеемся, что это ее аппендикс — все остальное было бы хуже. Рассчитайте время вашего прибытия на двадцать минут.”

“Звучит примерно так”, - согласился Джонсон. “Я верну ее, и док выяснит, что с ней происходит. Надеюсь, все будет хорошо. Вон.” Себе под нос он пробормотал: “Лиз Брок — это не так уж хорошо". Она была экспертом номер один на корабле по электролизу льда, чтобы получить кислород для дыхания, топливо и водород для топлива. А еще она была симпатичной блондинкой. Она никогда не проявляла ни малейшего интереса к Джонсону, но он не верил в бесполезную трату ценных природных ресурсов.

Он использовал свой передний ракетный двигатель, чтобы снизить скорость относительно маленького астероида, на котором поднялся Купол 27, затем направил скутер в воздушный шлюз купола крошечными, деликатными всплесками своих реактивных двигателей. Очень медленно скутер опустился на пол шлюза: гравитация астероида (который был меньше мили в поперечнике) казалась почти такой же слуховой, как и реальность.

Как только наружная дверь шлюза закрылась и его датчики показали, что снаружи есть давление, Джонсон открыл крышку скутера. Ему не пришлось долго ждать. В шлюз вплыли два человека: Лиз Брок и мужчина, который ей помогал. Он сказал: “Мы ввели ей столько кодеина, сколько она может выдержать, а потом, может быть, еще немного на удачу”.

“Не помогает”, - сказал эксперт по электролизу. Ее голос был медленным и тягучим. “Я имею в виду, это не очень помогает. Я чувствую себя так, словно я пьян. Я чувствую, что вся моя голова невесома. Но мне все равно больно.” Она выглядела именно так. В уголках ее рта появились морщинки, которых не было, когда Джонсон видел ее в последний раз. Кожа туго натянулась на ее скулах. Она держала одну руку на правой стороне живота, хотя, казалось, не замечала, что делает это.

После того, как она села в скутер, Джонсон пристегнул ее ремнем безопасности, когда она ничего не делала, кроме как возилась с ним. С тревогой он спросил парня, который помог ей войти в шлюз: “Ее не тошнит, не так ли?”

“Нет”, - ответил мужчина, и это принесло ему облегчение: иметь дело с рвотой в скутере было последним, что он хотел делать.

Он использовал свои реактивные двигатели, чтобы выскользнуть из шлюза, а затем вернулся к Льюису и Кларку быстрее, чем ушел. Когда он вернулся на корабль, доктор Мириам Розен ждала его у внутреннего шлюза, ведущего в отсек для шаттлов. “Давай, Лиз, давай отведем тебя к рентгеновскому аппарату", — сказала она. “Посмотрим, сможем ли мы выяснить, что там происходит”.

“Хорошо”. Голос Лиз Брок звучал совершенно безразлично. Может быть, в этом говорил кодеин. Может быть, тоже заговорила боль.

Джонсон хотел последовать за ним, чтобы выяснить все, что мог, но у него не хватило духу. Он смотрел, как доктор уводит эксперта по электролизу. Вскоре он получит ответы из уст в уста.

И он сделал это. Все выходило по частям, как у них было заведено. Это был не аппендицит. Он услышал это довольно скоро. Он не слышал, что это было, в течение трех или четырех дней. “Рак печени?” — воскликнул он Уолтеру Стоуну, и тот рассказал ему. “Что они могут с этим поделать?”

“Ни черта", ” мрачно сказал старший пилот. “Не дай ей сильно пострадать, пока она не умрет — вот и все”. Он редко показывал то, что думал, но здесь он был явно расстроен. “На твоем месте тоже мог бы быть ты или я, так же легко. В этом нет ни рифмы, ни причины — только глупая удача.”

”Да". Джонсон тоже чувствовал себя паршиво. Он не возражал быть водителем скорой помощи, но он не подписывался на то, чтобы быть, по сути, водителем катафалка. Кроме того, были и другие причины для беспокойства. “Это не слишком повредит плану, не так ли?”

Теперь Стоун выглядел суровым и решительным. “Ничто не мешает плану, Глен. Ничего.”

”Хорошо", — сказал Глен Джонсон. “Нам еще многое предстоит сделать”.

С визгом замедляющихся реактивных двигателей японский авиалайнер остановился на взлетно-посадочной полосе недалеко от Эдмонтона. Пилот заговорил по внутренней связи, сначала на своем родном языке, а затем на едва ли более понятном английском. “О чем, черт возьми, он говорит?” — спросила Пенни Саммерс.

“Один из колонки А, два из колонки Б", ” догадался Рэнс Ауэрбах. Пенни бросила на него злобный взгляд. Он проигнорировал это и продолжил: “Было бы намного быстрее и намного дешевле вылететь американским авиалайнером с Таити”.

“И это тоже сделало бы остановки в Штатах”, - отметила Пенни. “Я не хотел рисковать".

“Ну, хорошо", ” сказал Ауэрбах со вздохом. “Но я тебе кое-что скажу: осталось не так уж много мест, куда мы могли бы пойти без того, чтобы кто-нибудь не захотел выстрелить в нас, как только мы туда доберемся. Это надоедает, понимаешь, что я имею в виду?”

“Для остановки здесь все должно быть довольно мирно”. Пенни тоже вздохнула. Рэнс знал, что это значит. Всякий раз, когда она приезжала в какое-нибудь спокойное место, ей становилось скучно. Когда ей становилось скучно, она начинала все переворачивать с ног на голову. С него было достаточно того, что все было перевернуто с ног на голову. Если бы он сказал ей об этом, то не принес бы ему никакой пользы. Он знал это. Он не думал, что она начала нарочно поднимать шум — что не означало, что они не встревожились.

Люди из наземного экипажа подкатили спускающуюся лестницу к входной двери авиалайнера. Рэнс крякнул еще более болезненно, чем обычно, когда выпрямился. За исключением пары поездок обратно в голову, он был заперт в не слишком просторном кресле с самого острова Мидуэй. Он не сидел здесь вечно — он не мог сидеть вечно, — но, черт возьми, это было так.

“Багаж, таможенный и паспортный контроль через Четвертый выход”, - снова и снова кричал человек из наземного экипажа. “Ворота Четыре!” Он указал в сторону терминала аэропорта, как будто никто из высаживающихся пассажиров не мог бы заметить большую красную цифру 4 над ближайшими воротами без его помощи.

“Так, так, что у нас здесь?” — сказал канадский таможенник, с большим интересом изучая их документы. “Документы с Гонки, действительные только для Южной Африки — я мог бы добавить, что они действительны только для Южной Африки. Затем все эти одобрения от Свободной Франции, японская транзитная виза и транзитная виза для Доминиона здесь. Очаровательный. Такое не каждый день увидишь.”

“Ты видишь что-нибудь не так?” Рэнс вложил небольшой вызов в свой скрипучий, испорченный голос.

“А вы, сэр, не похожи на южноафриканца", — сказал таможенник. “Ты говоришь как американец с Юга".

“Не имеет значения, как я звучу”, - сказал Ауэрбах. “Единственное, что имеет значение, это то, что мои документы в порядке”.

“Это верно", ” согласилась Пенни. Во многих местах они могли бы сделать так, чтобы все прошло гладко, смазав ладонь чиновника. В некоторых частях США это сработало бы как заклинание. Глядя на этого таможенника, Ауэрбах подумал, что взятка только загонит его глубже. Он держал руку подальше от своего бумажника.

“Я думаю, нам лучше взглянуть на ваш багаж", — сказал канадский чиновник. “Хороший, тщательный осмотр”.

Он и его приятели провели следующий час, осматривая багаж не только на глаз, но и с помощью флюороскопа. Таможенник обыскал Рэнса. Надзирательница полиции увела Пенни в другую комнату. Когда она вернулась, у нее из ушей шел пар. Но надзирательница пожала плечами таможенникам, так что Пенни прошла испытание.

“Ты видишь?” — сказал Рэнс. “Мы чисты". Он был ужасно рад, что ни он, ни Пенни не пытались пронести оружие через Доминион. Канадцам вообще не нравились подобные вещи.

Главный таможенный агент впился в него взглядом. “У вас в чемоданах около пятидесяти фунтов имбиря”, - отметил он.

“Это не противозаконно”. Рэнс и Пенни заговорили вместе.

“Это так". Таможенник не казался довольным этим, но не мог этого отрицать. “Тем не менее, я настоятельно рекомендую вам быть очень мудрыми, чтобы держать свои носы чистыми, пока вы находитесь в Эдмонтоне. Отдайте мне эти нелепые бумаги.” С совершенно ненужной силой он наложил штампы, разрешавшие им въезд.

Поскольку Ауэрбах был не в состоянии много таскать, они арендовали маленькую тележку, чтобы доставить весь багаж на стоянку такси. К счастью, первый ожидавший таксист ехал на огромном "Олдсмобиле", чей столь же огромный багажник с величайшей легкостью поглотил все чемоданы.

“Отель ”Четыре сезона", — сказала ему Пенни, когда он придержал дверь открытой для нее и Рэнса.

“Да, мэм", ” ответил он. “Лучший отель в городе”. Его акцент не так уж сильно отличался от ее среднезападного тона. Следующая лучшая вещь после возвращения в Штаты, подумал Ауэрбах.

Он не знал, чего ожидать от отеля; выбор одного из них за тысячи миль не мог быть ничем иным, как азартной игрой. Но эта авантюра окупилась. “Неплохо”, - сказала Пенни, когда коридорные чуть не подрались из-за своих чемоданов.

“Как долго вы планируете пробыть здесь, сэр?” — спросил Рэнса портье.

“Всего несколько дней", ” ответил Рэнс. Если повезет, они продадут свой имбирь здесь, а затем отправятся во Францию с хорошим запасом. Если не повезет, им придется попытаться пронести имбирь контрабандой мимо носов французских приятелей Расы и, возможно, мимо собственных морд Ящериц тоже. Рэнсу не нравилось думать обо всем, что могло случиться без удачи.

“Фу!” — спросила Пенни, когда они наконец добрались до своей комнаты.

“Да.” Рэнс доковылял до кровати, уронил свою палку на покрытый толстым ковром пол и растянулся во весь рост на матрасе. Его спина издавала негромкие потрескивающие звуки. “Господи, как хорошо!” — сказал он. “Я чувствую себя так, словно меня засунули в банку из-под сардин на последний месяц”.

“Я знаю, что ты имеешь в виду”. Пенни легла рядом с ним. “Японцы делают сиденья и промежутки между сиденьями, которые им подходят, но они чертовски тесны для американцев. Я не очень большая девочка, но и не такая крошечная, как эта.”

Он протянул руку и почти случайно положил ее на ногу. Одно привело к другому, а затем к другому: они оба, измученные долгим путешествием и другими, более счастливыми нагрузками, заснули на этой большой, удобной кровати. Когда Рэнс проснулся, он услышал шум душа. Это прекратилось через пару минут. Пенни вышла, завернутая в белое гостиничное полотенце. ”О, хорошо", — сказала она, увидев, что его глаза открыты. “Теперь мне не нужно тебя трясти”.

“Тебе лучше этого не делать”. Сидение заставило Ранса взвизгнуть поврежденным плечом, но он все равно это сделал. “Который сейчас час?” Спросить ее было проще, чем смотреть на часы на ночном столике.

“Половина седьмого", ” ответила она. “Почему бы тебе тоже не привести себя в порядок? Тогда мы сможем спуститься вниз и приготовить себе что-нибудь на ужин.” Словно для того, чтобы вытолкнуть его из постели, она уронила полотенце.

“Хорошо", — сказал он, нащупывая свою палку, хотя скорее бы нащупал ее. Но мыло и горячая вода были по-своему хороши. После бесконечных часов в этом самолете он чувствовал себя покрытым грязью. Соскабливание песчаной, с проседью щетины с подбородка и щек делало его менее похожим на спотыкающегося человека и больше похожим на начинающего торговца имбирем.

Каждый в Винтажном зале, ресторане Four Seasons, выглядел как кто-то, независимо от того, был он или нет. Виски доставили с похвальной скоростью. Однако стейки, которые заказали Рэнс и Пенни, заняли гораздо больше времени. Обслуживание было вежливым и внимательным, но медленным. После японской еды в самолете желудок Ауэрбаха казался пустым, как космическое пространство. Наконец он потерял терпение. Когда мимо проходил официант, он прорычал: “Что ты делаешь, ждешь, пока теленок вырастет, чтобы ты мог его разделать?”

“Прошу прощения, сэр”. В голосе официанта звучало не более чем профессиональное сожаление. “Я уверен, что ваш ужин будет готов очень скоро”. Он пошел прочь. В ресторане было немноголюдно, но все равно события развивались не очень быстро.

Через пару столиков парень с великолепными седеющими усами, похожими на руль, махнул рукой своему официанту. “Я говорю, — прогремел он тоном, безошибочно отличающимся от британского высшего общества, — все ли на вашей кухне умерли от старости?”

“О, хорошо", ” сказала Пенни со смехом. “Мы не единственные, кого нельзя накормить".

“Ты имеешь в виду, что не только они умирают с голоду”, - проворчал Рэнс. Он изучал англичанина. Через мгновение он тихо хмыкнул. “Черт бы меня побрал в ад и бросил на сковородку, если это не Бэзил Раундбуш. Я не видел его много лет, но это должен быть он. Клянусь Иисусом, это не мог быть никто другой.”

“Тот рыжий контрабандист, с которым у тебя есть связи?” — спросила Пенни.

“То же самое", ” сказал Ауэрбах. “Итак, какого дьявола он здесь делает? Я не слышал, что он отказался от Англии.” Он сделал паузу. “Если уж на то пошло, с учетом того, что нацисты проиграли, нет смысла отказываться от Англии, понимаешь?” Его глаза сузились. “Может быть, он здесь по делу”.

“Да.” Глаза Пенни загорелись. “Может быть, мы могли бы заняться каким-нибудь бизнесом, если это так. Найти кого-то подобного — нам не нужно было бы гоняться за местными жителями со связями. Это могло бы сэкономить нам уйму времени.”

“Ты прав. И деньги тоже.” Рэнс схватил свою палку и использовал ее, чтобы подняться на ноги. Он, прихрамывая, подошел к столу, за которым сидел Бэзил Раундбуш, и изобразил приветствие. “Пока тебя тоже не кормят, хочешь, чтобы тебя не кормили вместе со мной и моей подругой?”

Взгляд Раундбуша метнулся к нему. Англичанин был так красив, что Рэнс задумался, стоит ли подпускать его к Пенни. Но теперь это было сделано. И не медленнее, чем если бы он видел Рэнса позавчера, Раундбуш сказал: “Ауэрбах, как я живу и дышу”. Он вскочил на ноги и пожал Рэнсу руку. “Что ты делаешь в этой мрачной Стране Без Ужина?”

“Это и то. Мы можем поговорить об этом, если ты хочешь”, - сказал Ауэрбах. “И я мог бы задать вам тот же вопрос. Я задам тебе тот же вопрос, когда ты приедешь туда".

“Я надеюсь, что мой официант в конце концов поймет, куда я пошел — или даже что я ушел”. Но Раундбуш схватил свой собственный напиток и последовал за Рэнсом обратно к своему столику. Он склонился над рукой Пенни и поцеловал ее. Она делала все, что угодно, только не хихикала, как школьница. Ауэрбах знал, что она так и сделает. Кисло улыбнувшись, он махнул официанту, чтобы тот заказал еще выпивку. Официант Раундбуша подошел к пустому столику и уставился на него в полном смятении. Еще одно махание рукой прояснило ситуацию. Обеды в конце концов все-таки пришли.

По поводу того, что даже техасец должен был признать довольно хорошей говядиной, Рэнс спросил: “А что вы делаете в Канаде?”

“Занимаюсь одним неприятным маленьким дельцем", ” ответил Бэзил Раундбуш. “Парень по имени Дэвид Голдфарб — парень не сделал того, что должен был сделать. Так продолжаться не может: плохо для бизнеса, разве ты не знаешь?”

“Голдфарб?” Рэнс навострил уши. “Не тот парень, которого вы послали в Марсель?”

“Почему, да. Как, черт возьми, ты мог это знать?” Прежде чем Ауэрбах заговорил, Раундбуш ответил на свой собственный вопрос: “Не говорите мне, что вы были теми людьми, которых Ящеры вовлекли в это фиаско. Тесен мир, не так ли?”

“Иногда чертовски мал", ” сказал Рэнс.

“Может быть, может быть”, - беззаботно махнул рукой Бэзил Раундбуш. “В любом случае, с тех пор этот парень не хотел иметь с нами ничего общего. Он знает гораздо больше, чем следовало бы, и поэтому…” Он пожал плечами. “Прискорбно, но так иногда бывает в жизни”.

“Вы спрашиваете меня, вам следует оставить его в покое”, - сказал Рэнс. “Вы напрашивались на неприятности, посылая еврея в Рейх. Я бы тоже дал тебе за то, что ты попробовал это на мне.”

Пенни пнула его под столом. Он удивлялся, почему, пока не вспомнил, что они могли бы продать Раундбушу свой имбирь. Что ж, теперь вода перелилась через плотину. Англичанин смерил его ледяным взглядом. “Боюсь, твое мнение меня не очень волнует, старина. Я намерен делать то, что подходит мне, а не то, что подходит тебе. — вспылил Рэнс. Ему было все равно, кто такой лайми и насколько велико колесо. Никто так от него не отмахивался. Никто. “Вы можете, черт возьми, оставить его в покое, мистер, или вы будете отвечать передо мной”.

Пенни пнула его еще раз, сильнее. Это он тоже проигнорировал. Он думал, что она создаст здесь проблемы, и теперь он делал это. Раундбуш не рассмеялся ему в лицо, но подошел вплотную. Он сказал: “Если ты думаешь, что твои глупые слова хоть в малейшей степени изменят мое мнение, старик, я должен сказать тебе, что ты ошибаешься”.

“Если ты думаешь, что я просто болтаю, старик, то ты полон дерьма”, - ответил Рэнс. Пенни сделала все возможное, чтобы оторвать ему ногу по щиколотку. Ящерицы сделали все возможное, чтобы снять его с бедра. Он больше ничего не боялся, даже — может быть, особенно — смерти. Это давало ему странную свободу. Он намеревался извлечь из этого максимум пользы.

Всякий раз, когда в эти дни звонил телефон, будь то дома или на заводе по производству виджетов на реке Саскачеван, Дэвид Голдфарб отвечал на звонок с определенной долей опасения. Он также ответил на него, держа под рукой карандаш и бумагу, чтобы записать номера телефонов звонивших. Конечно, это не принесло бы ему никакой пользы с Бэзилом Раундбушем, но могло бы помочь с местными наемными работниками, если бы англичанин решил их использовать. Голдфарб никак не мог угадать, сколько комплектов скремблеров Раундбуш привез с собой.

“Виджеты реки Саскачеван”, - сказал он теперь, держа карандаш наготове. “Дэвид Голдфарб слушает”.

“Привет, Голдфарб. Мы встречались когда-то давным-давно, очень далеко отсюда. Ты помнишь?” Это был не голос Раундбуша. Это был совсем не британский голос. Этот акцент был американским, со странным акцентом. Парень на другом конце провода тоже говорил резким хриплым голосом, как будто он не вынимал сигарету изо рта в течение пяти минут со дня своего рождения.

Больше, чем что-либо другое, этот скрежет напомнил Дэвиду Голдфарбу о том, кем должен был быть звонивший. “Марсель”, - выпалил он, а затем: “Ты один из янки, которых Ящеры использовали, чтобы схватить Пьера Дютура”.

“Это верно", ” сказал американец. “Меня зовут Рэнс Ауэрбах, на случай, если ты не помнишь. Вам должно быть интересно услышать, что вчера вечером я ужинал с этим парнем по имени Раундбуш.”

У Гольдфарба уже был записан его номер. Он мог бы передать это полиции без всяких проблем. Напряженным голосом он сказал: “И я полагаю, ты собираешься сказать мне, что ты тот, кто планирует прикончить меня”. Все, что еще он мог бы передать полиции, тоже было бы кстати.

Но этот Ауэрбах сказал: “Господи, нет, ты чертов дурак. Я просто хотел убедиться, что ты знаешь, что старина Бэзил охотится за тобой. Я сказал ему оставить тебя в покое, черт возьми, а он велел мне помочиться на веревку. Так что я на твоей стороне, сынок.”

Долгое время никто не был на стороне Гольдфарба. На самом деле, это было не совсем так. Без помощи Джерома Джонса он вообще никогда бы не смог эмигрировать из Великобритании, а без Джорджа Бэгнолла он, возможно, все еще томился бы в бюрократическом подвешенном состоянии в Оттаве. Но Раундбуш и его приятели, казалось, были гораздо более полны решимости причинить ему вред, чем кто-либо другой хотел сделать ему добро. Он сказал: “Я знаю, что дорогой Бэзил в Эдмонтоне, спасибо".

“Это мило”, - сказал Ауэрбах. “Ты знаешь, что он собирается прикончить и тебя тоже?”

“На самом деле, да", ” ответил Дэвид. Говорить об этом было на удивление приятно. “Я принимаю все возможные меры предосторожности”. Их было жалко мало. И он мог сделать для Наоми и детей еще меньше, чем для себя.

“Я сказал этому сукину сыну, что он ответит мне, если попытается сделать с тобой что-нибудь неприятное”, - сказал Рэнс Ауэрбах. “Он не хотел этого слышать, но я все равно ему сказал. После того, как он отправил тебя во Францию, он, черт возьми, может оставить тебя в покое.”

“А ты сделал это?” Гольдфарб был откровенно поражен и, без сомнения, показал это. Рассеянно он задумался, что же это за имя такое Рэнс; янки могли придумать какое-нибудь странное. Но это не имело значения. Он продолжал: “И что он сказал на это? Ничего слишком доброго, как я полагаю.”

“Правильно с первого раза”. Ауэрбах кашлянул, затем пробормотал: “Черт!” Он сделал глубокий вдох, хрипение которого Гольдфарб мог слышать по телефону, прежде чем продолжить: “Нет, он был не слишком счастлив. Но с другой стороны, он не думает, что я могу многое сделать.”

Вспомнив, насколько физически пострадал американец, Гольдфарб опасался, что его бывший начальник Королевских ВВС был прав. Он не хотел этого говорить. Что он действительно сказал, так это: “Что ты можешь сделать?”

“Меньше, чем мне бы хотелось, черт возьми, из-за того, что я не собираюсь оставаться здесь очень долго. Но я уже поговорил кое с кем из здешних полицейских, — ответил Ауэрбах. “По той или иной причине канадцы относятся к таким вещам, как угрозы убийством, гораздо серьезнее, чем мы в Штатах”.

Это должно было быть забавно? Гольдфарб не мог сказать. Он сказал: “Ты должен относиться к подобным вещам серьезно, не так ли?”

Ауэрбах рассмеялся. Затем он снова закашлялся. Затем он снова выругался. Он сказал: “Это только доказывает, что вы никогда не жили в Техасе”. После очередного приступа кашля и очередного раунда тихих проклятий он продолжил: “Слушай, ты знаешь, где ты можешь достать пистолет, не заполняя формуляры с этого момента до следующей недели?”

“Нет”, - ответил Гольдфарб. Ему посоветовали — черт возьми, ему сказали — оставить свое служебное оружие, когда он приедет в Канаду. Он тоже это сделал и провел время с тех пор, как Бэзил Раундбуш впервые позвонил, жалея, что сделал это.

“Очень жаль”, - сказал американец. “Проблема с такими парнями, как старый добрый Бэзил и его приятели, в том, что они не играют по правилам. Если ты это сделаешь, то можешь оказаться дохлой уткой.”

”Я знаю", — сказал Дэвид с несчастным видом. “Но что ты можешь со всем этим поделать? Что я могу с этим поделать, если уж на то пошло?”

“Ну, убедиться, что тебя не убьют, было бы хорошим началом”, - ответил Ауэрбах.

“Я совершенно согласен", ” сказал Дэвид Голдфарб. “Я уже довольно давно пытаюсь сделать это сам. Что ты можешь с этим поделать?”

“Я прямо не знаю. Хотел бы я пробыть здесь подольше”, - сказал американец. “У меня есть пара маркеров, которые я, возможно, смогу использовать, но одному Богу известно, стоят ли они еще чего-нибудь. Выяснить это займет немного времени: я уже давно не пытался связаться с этими людьми. И я не смогу рассказать им все об этом бизнесе, даже если они не будут где-то выращивать лилии”.

Дэвид обдумал это. Это могло привести к множеству разных вещей, но он увидел одну, которая выглядела более вероятной, чем любая другая. “Ты знаешь немцев?” — спросил он и задался вопросом, действительно ли он хочет узнать ответ.

Почти полминуты он этого не делал. Наконец Ауэрбах сказал: “Ну, ты ведь не дурак, не так ли?”

“Во всяком случае, мне нравится думать, что нет”, - сказал Гольдфарб. “Конечно, людям нравится думать о всевозможных вещах, которые другие могут счесть маловероятными”.

“И разве это не печальная и прискорбная правда?” — сказал Рэнс Ауэрбах. “Ладно, держись там, Голдфарб. Я посмотрю, что я могу сделать”. Он повесил трубку.

С соседнего стола Хэл Уолш сказал: “Надеюсь, это не было проблемой, Дэвид”, - когда Голдфарб положил свой телефон обратно в подставку.

“Я… так не думаю”, - сказал Дэвид своему боссу. Уолш кивнул, не совсем убежденный. Поскольку Гольдфарб тоже не был полностью убежден, он просто пожал плечами и вернулся к работе. Ему пришлось некоторое время смотреть на рисунки перед собой, прежде чем он смог вспомнить, что, черт возьми, он пытался сделать.

Остаток дня он провел вполсилы. Он не мог полностью сосредоточиться на последнем проекте, который задал ему Хэл Уолш. Его взгляд продолжал скользить к телефону. Когда через полчаса телефон зазвонил, он подскочил. Но это была всего лишь Наоми, которая просила его зайти в магазин за кое-какими вещами по дороге домой с работы.

“Я могу это сделать”, - сказал он.

“Я надеюсь на это”, - ответила его жена. “Это не так уж сложно, особенно сейчас, когда у тебя есть разумные деньги, с которыми нужно иметь дело”. Хотя она прожила в Британии большую часть своей жизни, она так и не смогла смириться с пенсами, шиллингами и фунтами. Канадские доллары и центы сделали ее намного счастливее, чем когда-либо была традиционная валюта.

Гольдфарб покинул офис примерно на полчаса позже, чем мог бы в противном случае; он делал все возможное, чтобы компенсировать то, что отвлекся. Как обычно, когда погода была хотя бы близка к приличной, он пошел домой пешком: его квартира находилась менее чем в миле от завода Виджетов. Это не давало зачаткам пузатика среднего возраста превратиться в нечто большее, чем просто начало.

Выбрав по дороге несколько бакалейных лавок, он намеревался остановиться в той, что была ближе всего к его многоквартирному дому. Ходить пешком — это все очень хорошо, но ходить с бумажным пакетом — это опять что-то другое.

Он был на полпути через улицу, на дальней стороне которой стоял бакалейный магазин, когда услышал рев двигателя мчащегося автомобиля и пару криков: “Осторожно!” Его голова резко повернулась. Большой "Шевроле" — огромный автомобиль для тех, кто привык к британским автомобилям, — несся на него, и водитель явно не имел ни малейшего намерения останавливаться.

Если бы он запаниковал, то умер бы прямо там. Он подождал столько, сколько, по его мнению, мог — возможно, целую секунду, — затем бросился вперед. Водитель "Шевроле" не смог среагировать достаточно быстро. Край его брызговика (нет, по эту сторону Атлантики их называли крыльями) коснулся куртки Голдфарба, но затем он прошел мимо.

А потом этому водителю пришлось ударить по тормозам, чтобы не врезаться в машины, остановившиеся на светофоре на следующем углу. Он тоже не мог сделать это достаточно быстро, не на той скорости, на которой ехал. Прошло много времени с тех пор, как Дэвид слышал треск ломающегося металла и бьющегося стекла, но звук был безошибочным.

Гольдфарб бросился к "Шевроле", который потерпел неудачу. Он надеялся, что водитель вылетел прямо через ветровое стекло — ему ни на мгновение не пришло в голову усомниться в том, что парень пытался сбить его нарочно. И если бы этот ублюдок не набил себе морду зеркальным стеклом, Голдфарб хотел получить от него ответы. Может быть, местная полиция смогла бы их достать. Или, может быть, он начал бы отбивать голову ублюдка от тротуара, пока тот не запел.

Но водитель не прошел через ветровое стекло (нет, здесь лобовое стекло). Ему удалось открыть свою дверь, и он бросился бежать. “Остановите его!” — крикнул Гольдфарб. “Остановите этого человека!”

В Британии толпа бросилась бы за этим человеком. Он не знал, что произойдет в Канаде. Он узнал: толпа бросилась за парнем, толпа, возглавляемая человеком, с машиной которого только что столкнулся водитель. Парень помоложе сбил убегающего водителя с ног ударом, который заработал бы ему похлопывания по спине в схватке в регби.

“Он чуть не убил тебя, приятель", — сказал кто-то Голдфарбу. “Как будто он тебя вообще не видел”.

“О, он видел меня, все в порядке”, - мрачно сказал Дэвид. “Он просто сожалеет, что промахнулся”. Другой мужчина уставился на него и попытался рассмеяться, думая, что он пошутил. Когда он не рассмеялся в ответ, другой парень ушел, качая головой.

Гольдфарбу было все равно, потому что из-за угла с визгом выехала полицейская машина и остановилась. Вышедшие люди были одеты скорее как американские копы, чем как британские бобби, но это не имело большого значения. Они взяли на себя эффективную ответственность за негодяя. “Он пытался убить меня”, - сказал Гольдфарб одному из них. “Прежде чем он врезался в ту другую машину, он чуть не сбил меня, когда я переходил улицу”.

“Наверное, пьян", ” сказал полицейский.

“Нет, я имею в виду это буквально”, - настаивал Дэвид. “Он действительно пытался убить меня. Он рванулся ко мне, но я сумел увернуться.”

Оба полицейских посмотрели на него. Один из них сказал: “Тогда, может быть, вам лучше прийти в участок, сэр, и дать показания”.

“Я был бы рад, если вы позволите мне позвонить моей жене, когда мы приедем туда, чтобы она знала, что со мной все в порядке и я опоздаю”, - ответил Гольдфарб. Полицейские кивнули. Он поехал в участок на переднем сиденье, а человек, который пытался сбить его, сидел сзади. Всю дорогу они не сказали друг другу ни слова.

Обливаясь потом в своем комбинезоне, Йоханнес Друкер ждал, когда Ящерица откроет дверь в его кабинку на борту звездолета, который он пытался уничтожить. Точно в назначенный момент дверь открылась. Мужчина — Друкер предположил, что это был мужчина, — который стоял в дверях, сказал: “Пойдем со мной”.

“Будет сделано, высокочтимый сэр", — ответил Друкер.

Рот Ящерицы открылся: жест, который Раса использовала для смеха. “Я женщина”, - сказала она. “Меня зовут Нессереф. А теперь иди сюда. Мой шаттл ждет в центре вращения этого корабля.”

“Это будет сделано, превосходящая женщина", — сказал Друкер, подчеркнув это слово и добавив выразительный кашель. Это снова заставило Нессерефа рассмеяться.

Когда Друкер вышел в коридор, он обнаружил двух вооруженных Ящериц, ожидающих, чтобы убедиться, что он не пойдет туда, куда ему не положено. Теперь, когда они наконец отпустили его, немецкий космонавт не собирался этого делать, но он бы не доверял одному из них, если бы они поменялись ролями. Он хотел бы, чтобы эти роли поменялись местами.

Он последовал за Нессерефом к центру звездолета. Охранники последовали за ним. С каждой палубой, на которую они заходили, становилось все светлее. К тому времени, когда они достигли центра вращения, они вообще ничего не весили.

Нессереф первой вошла в свой шаттл, затем крикнула: “Войдите. У меня есть ускорительная кушетка, сделанная для тосевита.”

“Я благодарю вас", ” сказал Друкер и повиновался. Диван, похоже, был американского производства. Он пристегнулся. Нессереф, не теряя времени, использовала свои маневровые двигатели, чтобы освободиться от звездолета. Друкер наблюдал за ее работой в безмолвном восхищении. Наконец он нарушил молчание: “На вашем корабле гораздо больше возможностей для компьютерного управления, чем на верхней ступени, на которой я летал”.

“Это тоже хорошо”, - ответила Ящерица. “Я думаю, что вы, тосевиты, должны быть сумасшедшими, чтобы подняться в космос на ваших неадекватных машинах”.

“Мы использовали то, что у нас было”, - ответил Друкер, пожав плечами. Он говорил в прошедшем времени: Рейх в ближайшее время снова не отправится в космос. Если бы Гонка пошла своим путем — а это было слишком вероятно, — немцы никогда бы больше не полетели в космос. Он спросил: “Теперь, когда я возвращаюсь на Tosev 3, где в Германии вы меня высадите?”

“В городе под названием Нюрнберг”, - ответил Нессереф. “Таковы мои приказы”.

“Нюрнберг?” Друкер вздохнул. Его предупредили, но все же… “Это на крайнем юге страны, а мой дом находится на севере. Вы не могли выбрать порт для шаттла поближе?”

“Ближе нет функционирующих портов для шаттлов", ” ответил Нессереф. “На самом деле, мне дали понять, что на данный момент это единственный функционирующий порт для шаттлов в субрегионе. Неужели вам никто не сказал об этом?”

“Ну, да", ” с несчастным видом признал Йоханнес Друкер. “Но это все еще представляет для меня большие трудности. Как мне добраться из Нюрнберга домой? Будут ли работать железные дороги? Дадут ли мне люди на земле денег на дорогу?”

“Я ничего об этом не знаю”. В голосе Нессерефа не было ничего, кроме безразличия. “Мне приказано посадить вас на землю в порту шаттлов за пределами Нюрнберга. Я буду повиноваться им".

Она подчинилась им с эффективностью, которая превосходила все, что было просто тевтонским. Один аккуратный ожог вывел шаттл с околоземной орбиты. После этого ей почти даже не пришлось корректировать курс машины. Еще один ожог остановил шаттл над взлетно-посадочной полосой порта и позволил его ногам почти без толчка коснуться земли.

Нессереф открыл люк. Мягкий воздух немецкого лета смешивался с жарким, сухим воздухом, который предпочитала Раса. “Убирайся”, - сказала она Друкеру. “Я не хочу большего радиоактивного заражения, чем я могу предотвратить”.

“Это будет сделано”. Друкер спустился по лестнице и позволил себе упасть на землю Фатерланда.

Никто, ни Ящерица, ни человек, не пересек взлетную полосу, чтобы поприветствовать его. Теперь, когда он был здесь, он был предоставлен сам себе. Он посмотрел в сторону того, что когда-то было знаменитым небоскребом Нюрнберга. Больше ничего: этот горизонт был усечен, сокращен. Некоторые массивные здания просто исчезли, другие превратились в обломки, вдвое меньшие по высоте, чем были раньше. Он покачал головой и издал тихий, печальный свист. Неважно, как жестоко рейх обращался с ним и его семьей, это все равно была его страна. Видеть, как это опускается так низко, терзало его.

"Мне не следовало беспокоиться о нападении на этот звездолет", — подумал он. К тому времени война была уже проиграна. Я должен был посадить верхнюю ступень своего А-45 в какой-нибудь нейтральной стране — США, может быть, в Англии — и позволить интернировать себя.

Теперь уже слишком поздно. Теперь слишком поздно для всего. Он ожидал, что выйдет в сиянии славы, когда совершит атаку на корабль Ящеров. Нет такой удачи. Теперь ему приходилось иметь дело с последствиями того, что он прожил дольше, чем предполагал.

Он снова оглядел летное поле. Нет, никого не волновало, что он здесь. У него не было десяти пфеннигов в кармане: какой смысл брать деньги в космос? Где бы он их потратил? Но здесь он столкнулся с другими вопросами: как бы он обошелся без этого? Где он найдет свою следующую еду? Если бы он нашел еду, как бы он заплатил за нее?

Где он найдет свою следующую еду? Где-то на севере, вот и все, что он знал. Когда ворона летела, Грайфсвальд находился примерно в пятистах километрах от Нюрнберга. Он не был вороной и не думал, что в ближайшее время сможет что-то сделать в полете. Он шел бы пешком и, скорее всего, прошел бы гораздо больше пятисот километров.

Кто сказал, что путешествие в тысячу миль должно начинаться с одного шага? Кто-то из китайцев, подумал он. Он сделал первый шаг на обратном пути в Грайфсвальд. Вскоре он покинул взлетную полосу порта шаттла. Вскоре он обнаружил, что у ящеров вокруг него были пулеметные, артиллерийские и ракетные позиции. Никто из мужчин — он предположил, что это были мужчины, хотя он ошибся с пилотом шаттла — не обратил на него никакого внимания. Он был уполномочен присутствовать там. Ему не хотелось думать о том, что случилось бы, если бы его там не было.

Вскоре он вышел на дорогу, ведущую на северо-восток. Он начал топать по ней. Это было то направление, в котором он хотел двигаться. Довольно скоро он либо приходил в деревню или фермерский дом, либо проходил мимо ручья или пруда. В любом случае, он бы налил себе выпить.

Он задавался вопросом, сколько радиоактивности он получит от местной воды. Если уж на то пошло, он задавался вопросом, сколько он вдыхает каждый раз, когда вдыхает. Как бы сильно это ни было, он ничего не мог с этим поделать.

И он удивлялся, почему не видит на дороге никакого автомобильного движения. Ему не понадобилось много времени, чтобы найти ответ на этот вопрос: ящеры изрешетили его десятками маленьких бомб. Он помнил это оружие по предыдущему раунду боя. Тогда он водил танки и не так сильно беспокоился о дорогах. Но колесные транспортные средства никуда не могли без них уехать.

Через пару километров он наткнулся на банду, заполнявшую воронки, оставленные бомбами. Никаких бульдозеров, никаких тракторов, никакого механического оборудования любого рода. Просто люди с лопатами, кирками, мотыгами и ломами, медленно и методично избавляющиеся от одной ямы за другой. Судя по одежде, некоторые из них были местными фермерами, другие демобилизованными солдатами вермахта, все еще одетыми в грязно-серую форму. Трудно было сказать, какая группа казалась более усталой и подавленной.

Солдат поднял ведро и поднес его ко рту. Это было все, что Друкеру нужно было увидеть. Он помахал рукой, перешел на неуклюжую рысь и крикнул: “Эй, можно мне глотнуть из этого ведра?”

“Кто ты такой, черт возьми?” — спросил парень, который только что выпил. Вода стекала по его плохо выбритому подбородку. Он указал пальцем. “И что это за сумасшедший наряд такой?”

Друкер взглянул на свой комбинезон. В Рейхе была тысяча различных форм одежды и одежды, почти столько же, сколько у Расы было разных стилей раскраски тела. Никто не мог уследить за ними всеми. Друкер назвал свое имя, добавив: “Подполковник, Ракетные войска рейха. Я был схвачен в космосе; Ящеры просто отпустили меня. Сказать по правде, я пытаюсь понять, что делать дальше.”

“Ракетные войска, да?” Человек из вермахта сделал паузу, чтобы вытереть рукавом вспотевший лоб. “Много хорошего вы, ублюдки, сделали кому-нибудь”. Но он поднял ведро и протянул его Друкеру. Вода была едва прохладной, но текла как темное пиво. Когда Друкер поставил ведро, парень, который дал его ему, спросил: “Так куда вы направляетесь, герр Ракетчик?”

“Грайфсвальд", ” ответил Друкер. Он видел, что это ничего не значит ни для кого, кроме него, поэтому он объяснил все яснее. “Это недалеко от Пенемюнде, на берегу Балтийского моря”.

“Ах, так.” Демобилизованный солдат поднял бровь. “Если это недалеко от Пенемюнде, от него что-нибудь осталось?”

“Я не знаю", ” мрачно сказал Друкер. “У меня есть — во всяком случае, у меня была — жена и трое детей. Я должен посмотреть, смогу ли я их выследить.”

“Удачи”, - сказал парень, который дал ему воды. Он говорил так, как будто думал, что Друкеру понадобится удача больше, чем просто хорошее. Друкер боялся, что он подумал то же самое. Через мгновение бывший солдат заметил: “Чертовски долгий путь от Балтики сюда. Как вы предполагаете туда добраться?”

“Пешком, если придется", ” ответил Друкер. “Я получаю представление о том, на что похожи дороги. Ходят ли какие-нибудь поезда?”

“Несколько", ” сказал бывший солдат вермахта. Остальные рабочие, которые, казалось, были рады передышке, кивнули. Когда он продолжил: “Хотя, черт возьми, не так уж много", они снова кивнули. Он помахал рукой. “И вы видите, на что похожи шоссе. И дело не только в этом. Они все одинаковые. Вонючие Ящерицы парализовали нас. У нас люди голодают, потому что нет возможности доставить еду отсюда туда”.

“И все, что вы можете получить, стоит в десять раз дороже”, - добавил другой рабочий. “Рейхсмарка больше не стоит бумаги, на которой она напечатана”.

“Ой”. Друкер поморщился. “Мы прошли через это после Первой мировой войны. Нам обязательно делать это снова?”

Бывший солдат сказал: “Если у всех есть деньги, а покупать нечего, цены взлетят до небес. Такова жизнь.” Он сплюнул. “Я побеспокоюсь обо всем этом позже, когда у меня будет время. Прямо сейчас я просто рад, что все еще дышу. Чертовски много людей в Рейхе таковыми не являются.”

“Привет, Карл", ” сказал один из других рабочих. Несколько мужчин склонили головы друг к другу и заговорили слишком тихими голосами, чтобы Друкер мог разобрать, о чем они говорят. Они что-то передавали друг другу взад и вперед. Он тоже не мог сказать, что они там делали.

Он был почти на грани того, чтобы задуматься, не следует ли ему развернуться и бежать изо всех сил, когда они оторвались друг от друга. Бывший солдат вермахта — Карл — повернулся к нему и протянул довольно толстую пачку банкнот. “Вот, пожалуйста, полковник”, - сказал он. “В любом случае, это заставит тебя есть пару-три дня”.

“Большое вам спасибо!” — воскликнул Друкер. Из того, что он мог видеть, ни у кого из рабочих не было достаточно денег, чтобы много сэкономить. Но они знали, что у него вообще ничего нет, и поэтому полезли в карманы. Он кивнул. “Спасибо от всего сердца”.

“Ничего страшного", ” сказал Карл. “Мы все знаем, через что ты проходишь. Мы все тоже проходим через это — за исключением тех, кто уже прошел через это. Они пытаются выйти с другой стороны. Надеюсь, ты доберешься до Грайфсвальда. Надеюсь, ты тоже найдешь свою семью.”

“Спасибо", ” снова сказал Друкер. И если бы он не нашел свою семью, ему пришлось бы… попытаться выйти и с другой стороны тоже. Эта фраза показалась ему слишком подходящей. Кивнув в последний раз, он снова зашагал, направляясь на север, направляясь домой.

После того как нацисты оккупировали Польшу, они построили огромную фабрику смерти в Треблинке. Они строили еще больший за пределами Освенцима — Освенцим, как они называли его по-немецки, — когда пришли Ящеры. Мордехай Анелевич в течение целого поколения жаждал мести мучителям евреев. Теперь у него это было. И теперь, получив его, он обнаружил глупость таких желаний.

Он мог отправиться куда угодно по своему выбору в сильно уменьшенном Великогерманском рейхе. Как лидер среди польских евреев, которые сражались бок о бок с Ящерами против нацистов в двух войнах — и как человек, который позаботился о том, чтобы его друзья среди Ящеров помогали всем, чем могли, — он пользовался поддержкой Расы. Перед въездом в Германию он получил документ от властей Расы в Польше, разрешающий ему обращаться за помощью к мужчинам, оккупирующим Рейх. У него также были документы на немецком языке, чтобы внушать страх бургомистрам и другим чиновникам.

Чего ему не приходило в голову, так это того, как мало осталось немецких функционеров, способных внушать благоговейный страх. Ящеры проделали поистине удивительную работу, сравняв с землей часть Германии к западу от Польши. Он знал это абстрактно. Нападение вермахта на Польшу прекратилось не в последнюю очередь из-за того, что немцы не могли обеспечить снабжение своей армии вторжения. Когда он въехал в Германию, он увидел, что именно сделал этот удар.

Кройц, где Мордехай въехал в Рейх, взял бомбу из взрывчатого металла. Центр города просто перестал существовать, за исключением одного церковного шпиля и большей части фабричной трубы, которая все еще тянулась к небесам, как скелетообразные пальцы мертвеца. Плавленое блестящее стекло постепенно уступало место обломкам за пределами центра города.

Вот что нацисты сделали с Лодзью, подумал Анелевич. Это то, что они сделали с Варшавой и со многими другими городами, в которые смогли попасть. Но они взяли хуже, чем дали: это было ужасно ясно. Он спросил офицера-Ящера: “Сколько немецких городов Раса разбомбила взрывчатым металлическим оружием?”

“Я не знаю, не совсем", — ответил мужчина. “Без сомнения, их много десятков. Сотни, очень возможно. Немцы были упрямы. Они должны были уступить задолго до того, как это сделали. У них не было надежды победить нас, и они просто причинили еще больше страданий своему собственному населению, отказавшись отказаться от бесполезной борьбы”.

Много десятков. Сотни, очень возможно. Ответ был достаточно ужасен для Мордехая, когда он впервые услышал его. Это стало еще более тревожным, когда он добрался до импровизированной больницы на дальней стороне того, что когда-то было Кройцем. В палатках и лачугах жили люди, искалеченные, ослепленные или ужасно обожженные взрывоопасной металлической бомбой. Горстка врачей, медсестер и гражданских добровольцев была отчаянно перегружена работой, и им почти нечем было лечить своих пациентов.

Мордехай умножил эту импровизированную больницу на десятки, очень возможно, на сотни. Он поежился, хотя день был погожий, даже теплый. Что это было за чудо, что хоть один немец вообще выжил?

К нему подошел врач в очках в длинном, не слишком чистом белом халате. “Вы человек, имеющий некоторое влияние на Ящериц”, - заявил он, его голос не терпел возражений. “Ты должен быть таким, чтобы быть чистым, сытым и путешествовать таким образом”.

“А что, если это так?” — спросил Мордехай.

“Вы попытаетесь раздобыть для нас больше медикаментов”, - сказал доктор, снова как бы констатируя закон природы. “Ты видишь, чего нам не хватает”.

Смирение, подумал Анелевич. Вслух он сказал: “Вы бы попросили меня об этом, даже если я еврей?” Он позволил немецкому, которым пользовался, перейти на идиш. Если доктор — нацистский доктор, подумал он, — не сможет последовать за ним, очень плохо.

Но мужчина только пожал плечами. “Я бы спросил об этом, если бы вы были самим сатаной”, - ответил он. “Мне нужны эти вещи. Мои пациенты нуждаются в этих вещах”.

“Вы не единственные, кто это делает”, - заметил Анелевич.

“Это не делает мою потребность менее острой", — сказал доктор.

С его точки зрения, он, возможно, даже был прав. Немцы в муках страдали не меньше, чем евреи в муках. Анелевич хотел бы отрицать это. Но если бы он это сделал, то кем бы он был, как не зеркальным отражением нациста? Грубо он сказал: “Я сделаю все, что смогу”.

По тому, как доктор посмотрел на него, мужчина подумал, что он лжет. Но он заговорил об этом с первым офицером-ящером, которого встретил в паре километров дальше от Кройца. Мужчина ответил: “Я понимаю трудности врача, но число раненых в Германии намного превышает нашу способность обеспечить всех врачей всеми необходимыми медикаментами. Мы сделаем все, что в наших силах. Это может быть немного и, возможно, несвоевременно, но мы приложим усилия".

“Я благодарю вас", ” ответил Мордехай. Вот так, сказал он своей совести. Расслабиться. Я тоже приложил усилия.

Каждый раз, когда он заходил в деревню, он спрашивал о солдатах, которые привозили евреев обратно в Германию из Польши. Большую часть времени в ответ он получал только пустые взгляды. Несколько человек уставились на него. Нацистские учения глубоко запали в душу. Эти немцы смотрели на еврея — возможно, первого, кого они когда-либо видели во плоти, наверняка первого, кого они видели за многие годы, — как будто он был воплощением сатаны.

Однако все больше немцев пресмыкались перед ним. Ему понадобилось немного времени, чтобы понять, что это тоже было пережитком нацистских учений. У Него была власть: следовательно, ему следовало повиноваться. Если бы его не послушались, с жителями деревни случилось бы что-то ужасное. Они казались убежденными в этом. Временами ему хотелось, чтобы это было правдой.

Никто из немцев, которых он допрашивал, ничего не знал о его жене, сыновьях и дочери. Никто из них не видел беффела. Он решил спросить о Панчере; инопланетный питомец мог застрять в умах людей там, где несколько евреев не зарегистрировались бы. Логика была хороша, но ему с ней не везло.

Он въехал в маленький городок под названием Арнсвальде, когда солнце садилось в короткую летнюю ночь северной Германии. Учитывая, как сильно пострадала рейхсмарка с тех пор, как нацисты сдались, польские злотые в его кошельке казались не хуже золота — даже лучше. Он купил себе превосходную жареную утку, огромную гору красной капусты и все прекрасное светлое пиво, которое он мог выпить по цене пары яблок там, в Польше.

Парень, который подавал ему угощение, был одним из тех, кто заискивал перед оккупантами. “Возьмите остатки с собой, сэр", ” сказал он. “Они приготовят тебе прекрасный завтрак, посмотрим, не сделают ли они этого”.

“Хорошо, я так и сделаю. Спасибо, — сказал Мордехай. “Но тебе здесь достаточно для себя?”

“Ах, да”, - ответил немец со смешком, который мог быть веселым или нервным. “Когда ты когда-нибудь слышал о трактирщике, который умер от голода?”

Он не выглядел так, как будто ему грозила неминуемая опасность умереть с голоду (на самом деле он выглядел пухлым), поэтому Анелевич без колебаний взял утку и немного капусты. Он даже позволил хозяину таверны дать ему старый, потрепанный горшок, в котором он мог их носить. Либо этот человек был щедр от природы, либо он был дураком, либо злотый стоил даже больше, чем думал Мордехай.

Сумерки окутали Арнсвальде, когда он вышел из таверны. Он только что забрался на свой велосипед, когда к нему подошла молодая блондинка. Указав на кастрюлю, она сразу перешла к делу: “У тебя там есть еда?”

”Да", — сказал он, глядя на нее. Не так давно она, вероятно, была очень хорошенькой — идеальная арийская принцесса, подумал он. Теперь ее волосы были спутаны и спутаны, лицо и ноги — на ней была короткая юбка, так что он мог видеть их довольно много — скорее тощие, чем приятно округлые. Он сморщил нос. Она уже давно не мылась.

Опять же, она не ходила вокруг да около, говоря: “Накорми меня, и я буду у тебя”. “Вот”. Он отдал ей горшок. “Возьми это. Я не хочу тебя, не для этого. Я ищу свою жену и детей".

Она выхватила горшок у него из рук, как будто боялась, что он передумает. “Спасибо", ” сказала она. “Ты один из порядочных людей. Есть несколько, но только несколько, поверь мне. ” Она повернула голову в сторону таверны и сплюнула. "Не он — он получает все это в торговле, поверь мне”.

Мордехай вздохнул. Почему-то это его не удивило. В конце концов, у немецкой девушки не было злотых, чтобы заплатить за жареную утку.

Она сказала: “Кто ваши люди? Может быть, я их знаю.”

“Я сомневаюсь в этом." Его голос был сухим. “Они евреи. Вермахт вернул бы их из Видавы, в Польше. Женщина моего возраста, девочка, два мальчика — и беффел, если вы знаете, что такое беффел. Один из питомцев Ящериц.”

Она покачала головой. “Евреи", ” сказала она удивленным тоном. “Я думал, что евреев больше нет. Я думал, что они были… какое слово я хочу? — вымерли, вот и все.”

В Германии, во всем Великом Германском рейхе, евреи вымерли или были достаточно близки к этому. “Ты разговариваешь с одним из них", — сказал Мордехай не без некоторой кислой гордости.

“Как забавно”. Смех немецкой девушки был жестким. “Если бы ты меня трахнул, то у меня были бы неприятности из-за того, что я переспал с евреем”.

”Может быть", — сказал Анелевич. “Может быть, и нет. Знаешь, теперь правила могут измениться.” Он задавался вопросом, захотят ли они, попытаются ли Ящеры навязать Рейху терпимость. Он задавался вопросом, имело ли это значение, так или иначе. Люди — народы, с которыми немцам пришлось бы научиться мириться, теперь мертвы… вымерли, как сказала девушка.

“Кто бы мог подумать, что еврей может быть порядочным?” — пробормотала она, больше чем наполовину про себя. Она хорошо усвоила то, чему учили ее учителя.

“Что бы вы сказали, если бы я сказал: ”Кто бы мог подумать, что немец может быть порядочным?" — Мордехай не знал, почему его это беспокоит. Может быть, потому, что он думал, что с ней можно связаться. Может быть, просто потому, что, несмотря на грязь и вызванную голодом худобу, она была симпатичной девушкой, и часть его, вечно оптимистичная мужская часть, была бы совсем не против переспать с ней.

Она нахмурилась. Она знала, что он пытается сказать ей что-то важное, но ни за что на свете не могла понять, что именно. “Но немцы, немцы порядочные люди", — сказала она, как бы констатируя закон природы.

Внезапно Анелевичу захотелось выхватить обратно кастрюлю, полную утки с капустой. Единственная причина, по которой он этого не сделал, заключалась в том, что это подтвердило бы ее во всех худших вещах, которые она думала о евреях. Немцы всегда могли видеть, когда на них клевещут, но редко замечали, когда они клеветали на кого-то другого.

Девушка понятия не имела, что творилось у него в голове. Она сказала: “Если вы ищете людей, то во время боевых действий армия продолжала отступать на северо-запад. Если бы с ними были люди, то эти люди пошли бы именно туда”.

”Спасибо", — сказал Анелевич. Во всяком случае, она пыталась быть порядочной. “Тогда, наверное, я пойду в этом направлении”.

“Я надеюсь, ты найдешь их”, - сказала она. Мордехай кивнул. Может быть, с ней можно было бы связаться. Может быть, до нее немного дошло. Она продолжала: “Ты можешь поспать сегодня в моей постели, если хочешь. Я имею в виду, ничего не делать, кроме как спать.”

Он улыбнулся. “Я не думаю, что мне будет лучше. Если бы я попытался, то захотел бы заняться чем-нибудь еще, кроме сна.” Она тоже улыбнулась; она приняла это за комплимент, как он и надеялся. И он даже не лгал. Кивнув, он завел велосипед и направился на северо-запад, чтобы посмотреть, что он может найти.

Кассквит знал, что этот момент наступит. Она знала об этом с тех пор, как шаттл доставил Джонатана Йигера на ее звездолет. Рано или поздно он вернется на поверхность Тосева-3. Оказалось, что это было позже, потому что из-за начавшейся драки с "дойче" ему было небезопасно возвращаться домой. Теперь, однако, настало время для его возвращения. Кассквит знала, что это произойдет, да, но она никогда не представляла, как сильно это будет больно.

“Если бы не началась война, — сказала она, когда он методично упаковывал свои вещи и другие вещи в сумку, в которой он их принес, — если бы война не началась, я говорю, ты бы ушел гораздо раньше. Это могло бы оказаться хорошей вещью, потому что я не думаю, что я бы так сильно скучал по тебе после более короткого знакомства.”

“Я?” Выражение лица Джонатана Йигера выражало веселье, дружбу или удовольствие — может быть, что-то из всего этого. “Превосходная женщина, я всего лишь дикая Большая Уродина. Сколько раз ты сам это говорил, когда узнавал меня получше?”

Он говорил на языке Расы гораздо более свободно, чем когда впервые поднялся на звездолет. С улучшением беглости появился ироничный взгляд на мир, который напомнил Кассквиту об электронных сообщениях, которые его отец отправлял, притворяясь мужчиной этой Расы. Могут ли такие вещи передаваться по наследству? Кассквит так не думала, но она знала, насколько невежественна в генетике тосевитов.

В любом случае, подобные вопросы были далеко не самыми неотложными из тех, что занимали ее мысли. Она вцепилась в Джонатана Йигера, говоря: “Не делай себя меньше, чем ты есть. Ты — самое волнующее, что когда-либо случалось со мной. — Она выразительно кашлянула, хотя на самом деле в этом не нуждалась. Он знал, что она чувствовала.

Его руки обняли ее. Он погладил ее. Она никогда не представляла себе, насколько возбуждающими могут быть прикосновения другого человека. Конечно, ни один мужчина этой Расы никогда не прикасался к ней с намерением возбудить ее. Но она наслаждалась прикосновениями Джонатана Йигера, даже когда он не особенно собирался ее возбуждать.

“Я не могу здесь оставаться”, - сказал он сейчас. “Ты знаешь, что я не могу. Твое место здесь; мое место внизу, на поверхности Тосева-3. Когда-нибудь, если ты сможешь это благополучно устроить, тебе придется навестить меня.”

Томалсс бы этого не одобрил. Кассквит знал об этом. Он сослался бы на озабоченность по поводу болезней. Он даже был бы искренен. Но он также боялся бы отпустить ее, потому что боялся бы влияния на нее диких Больших Уродов. И он не признался бы в этом, если бы она подвергла его мучениям.

Джонатан Йигер подвергал ее мучениям, уходя. Слезы потекли из ее глаз и покатились по щекам. Он отвернулся. Это не было отвращением, как могло бы быть у мужчины этой Расы. Кассквит многому научился. Это было смущение. Джонатан Йигер был эмоционально уязвим до слез до такой степени, что она находила это удивительным.

Она сказала: “До того, как вы пришли сюда, я не понимала, какая важная часть моей личности еще не полностью развилась. Поскольку я этого не осознавал, я не знал, чего мне не хватает. Теперь, когда я это делаю, будущее выглядит гораздо более одиноким, чем раньше”.

“Я сожалею, превосходящая женщина", ” ответил Джонатан Йигер. “Я пришел сюда не с намерением причинить тебе боль. Я пришел сюда с намерением доставить тебе удовольствие, сделать тебя счастливой. Надеюсь, я тоже это сделал.”

“Ты знаешь, что сделал это!” — воскликнул Кассквит. “Но, поскольку ты сделал меня такой счастливой, ты заставляешь меня грустить из-за того, что ты больше не будешь делать меня счастливой”.

Это звучало запутанно даже для нее, но Джонатану Йигеру не составило труда разобраться в этом. Он сказал: “Я всегда буду помнить тебя. Я всегда буду любить тебя. Даже если придет время, когда мы не сможем быть ничем большим, чем друзьями, мы всегда будем друзьями”.

“Почему должно наступить время…?” — ответила Кассквит на свой собственный наполовину сформулированный вопрос: “Тосевиты заключают контракт на спаривание исключительно с одним партнером”.

“Да, это правда", — согласился дикий Большой Уродец.

“Вы думаете, что в конце концов заключите один из этих контрактов”. Кассквит знал, что ее голос звучал мрачно, но ничего не мог с собой поделать.

Джонатан Йигер кивнул головой, затем сделал утвердительный жест Расы. “Это вполне вероятно. Большинство мужчин и женщин так и делают.”

“И в этот момент ты не захочешь спариваться со мной?” — спросил Кассквит.

Дикий тосевит кашлянул и отвернулся. “Дело не в том, что я бы этого не хотел", — сказал он. “Но тогда я не должен этого делать. Если эксклюзивное соглашение о спаривании окажется не эксклюзивным, вскоре последуют осложнения. Сексуальность тосевитов достаточно сложна без осложнений, я думаю.”

Насколько мог видеть Кассквит, любая сексуальность была трудной. Пытаться удовлетворить потребности партнера и пытаться удовлетворить свои собственные потребности партнером, которому не хватало полного понимания своего тела, потому что его тело было другим, было еще сложнее, чем уверенность в том, чтобы погладить себя. Однако они также были гораздо менее одиноки. Она не понимала этого, пока Джонатан Йигер не поднялся на борт звездолета.

И теперь перед Кассквитом маячило еще большее одиночество. Джонатан Йигер, скорее всего, вступит в одно из таких эксклюзивных партнерских отношений. Даже если бы он этого не сделал, возможности для спаривания для него были бы на поверхности Тосева 3. Кассквит задавался вопросом, где она когда-нибудь найдет другого. Она задавалась вопросом, найдет ли она когда-нибудь другого. Судя по тому, что она знала о вещах, это казалось маловероятным.

Как много из этого понимал Джонатан Йигер? Он должен был осознавать это интеллектуально; она объясняла до тех пор, пока он, вероятно, не устал слушать. Но значило ли это что-нибудь для него? Иногда Кассквит думал одно, иногда другое.

Теперь у нее больше не было времени удивляться. Шипение за дверью возвестило о присутствии посетителя. И в это время должен был прийти только один посетитель. “Пилот шаттла!” — воскликнул Джонатан Йигер.

“Да, пилот шаттла", — тупо сказал Кассквит. Она приложила палец к ногтю, чтобы открыть дверь.

Мужчина этой Расы стоял в коридоре. “Кого из вас, Больших Уродов, зовут Джонатан Йигер?” — спросил он, перепутав имя.

Джонатан Йигер рявкнул тосевитским смехом, затем сказал: “Да”. Он повернулся к Кассквиту. “До свидания. Я надеюсь, что увижу тебя снова. Я знаю, что всегда буду помнить тебя”. “До свидания", ” сказала она и обняла его.

Пилот шаттла отвернул от них обе свои глазные турели. “Отвратительно", ” пробормотал он тихим голосом. Кассквит не думал, что она должна была это услышать, но она услышала. Через мгновение пилот шаттла заговорил громче: “Вы готовы лететь, Джонатан Йигер? Окно запуска не будет длиться бесконечно, если вы об этом не знаете.”

“Я знаю об этом”. Джонатан Йигер поднял сумку с вещами, которую он поднял с поверхности Tosev 3. “Я готов”.

“Тогда поехали", ” сказал пилот шаттла. И они пошли. Кассквит закрыл за ними дверь. Панель плавно закрылась; инженеры Гонки знали свое дело. В течение многих лет одиночество в своей кабинке казалось убежищем, местом, где она не была чужой на звездолете — по сути, в мире, — где никто другой не был похож на нее.

Теперь, внезапно, купе показалось тюрьмой, ловушкой. Когда она посмотрела на спальный коврик, то представила, как совокупляется там с Джонатаном Йигером. Все, что у нее теперь осталось, — это воображение и память. Дикий Большой Уродец исчез. Он вернется не скоро, если вообще когда-нибудь вернется.

“Что я собираюсь делать?” — прошептал Кассквит.

Она знала, чего следовало ожидать от представительницы этой Расы: вернуться к тому, какой она была, как будто ничего не случилось. Когда мужчины и женщины Расы были не в сезон, сексуальность для них ничего не значила. Они бы тоже решили, что для нее это ничего не значит. Она хотела бы, чтобы этого не произошло. Во всяком случае, часть ее желала, чтобы этого не произошло. Остальные жаждали этого.

“Что мне делать?” — снова спросила она.

Не в первый раз она пожалела, что дойче не выбрали какой-нибудь другой момент, чтобы начать свою атаку на Гонку. Однако ее причина для этого желания, несомненно, была уникальной. Если бы Джонатан Йигер не был вынужден так долго оставаться на звездолете, у нее не развилась бы такая эмоциональная привязанность к нему. Ее жизнь была бы проще, в каком-то смысле чище.

"Но теперь ты лучше понимаешь, каково на самом деле быть тосевитом", — подумала она. Теперь вы знаете, что вы не просто плохая копия представительницы этой Расы. Половина ее была рада получить это знание. Другая половина с такой же радостью обошлась бы без этого.

Она вздохнула. Она никогда не стала бы настоящей представительницей Расы. И она тоже никогда не стала бы настоящей Большой Уродиной. Что это оставило ей? Интересно, смогу ли я стать настоящим Работником или Халлесси. Она рассмеялась над собственной глупостью. Почему нет? Никто другой не счел бы это забавным.

Но смех вскоре стих. Что бы она сделала теперь, когда снова осталась одна? Этот вопрос никуда не делся. Ответа тоже не напрашивалось.

Кто-то снаружи попросил внимания; динамик у двери снова зашипел. “Кто это?” — спросил я. — спросил Кассквит.

“Я: Томалсс. Могу я войти?”

“Да, превосходящий сэр”. Кассквит открыла ему дверь, как открыла пилоту шаттла. Она склонилась в почтительной позе. “Я приветствую вас, высокочтимый сэр”.

“И я приветствую тебя, Кассквит”, - сказал исследователь-психолог. “Я пришел, чтобы узнать о ваших чувствах теперь, когда дикий Большой Уродец по имени Джонатан Йигер возвращается на поверхность Тосев-3”.

“Да, я подумал, что ты мог бы”. Кассквит не понимал, насколько саркастично это прозвучало, пока слова не слетели с ее губ.

Томалсс издал оскорбленное шипение. “Ваше благополучие вызывает у меня серьезную озабоченность, вы знаете, не только по личным причинам, но и из-за того, что я пытаюсь узнать об успешной интеграции культурных моделей Расы с ограничениями, налагаемыми биологией тосевитов”.

Да, я понимаю это, господин начальник, и приношу свои извинения, — сказал Кассквит в целом искренне. “Как я себя чувствую?” Она сделала глубокий вдох. “Смущенный, возможно, самое подходящее слово. Слишком многое произошло со мной эмоционально, и это произошло слишком быстро, чтобы я мог быть уверен в том, что это значит. Лишенный — это еще одно слово, которое приходит на ум.”

“Значит, для вас было так важно установить этот контакт с тем, кто был похож на вас биологически, даже если так отличался в культурном отношении?” — спросил Томалсс.

“Превосходящий сэр, в данный момент я чувствую, что так оно и было”, - сказал Кассквит. “Как я буду чувствовать себя через несколько дней или через год, я не могу сказать вам сейчас, но сейчас я чувствую, что меня лишили чего-то, в чем я никогда не подозревал, что нуждаюсь”.

Томалсс вздохнул. “Я боялся, что это может быть так, когда мы начинали этот эксперимент. Я особенно боялся, что это может быть так, когда Джонатан Йигер задержался дольше, чем ожидалось, укрепляя ваши сексуальные и эмоциональные связи с ним. Я действительно получаю некоторое утешение, отмечая, что эмоции тосевитов, хотя в целом и сильнее, чем у представителей Расы, также, как правило, более преходящи".

Это тоже должно было утешить Кассквита, и должно было утешить. Вместо этого это почему-то привело ее в ярость. “Значит, ты думаешь, что мои эмоции исчезнут только потому, что я Большая Уродина, не так ли?” — крикнула она. “Я думаю, вам лучше уйти, высокочтимый сэр!” Она превратила почетное обращение в ругательство, а потом выразительно кашлянула. Когда она сделала шаг к исследователю-психологу, он действительно ушел в очень большой спешке.

Джонатан Йигер спустился с шаттла и опустил ноги на бетонную взлетно-посадочную полосу международного аэропорта Лос-Анджелеса. Ветерок доносил запах близкого океана. Это действовало на него случайным образом, а не с мягкой регулярностью системы вентиляции звездолета. После стольких лет случайные дуновения ветра казались странными, неестественными. Он рассмеялся. Случайные дуновения ветра были чем угодно, только не этим.

Его зубы начали стучать. После столь долгого пребывания на борту звездолета Ящеров ветерок, пронесшийся по аэропорту, тоже казался чертовски холодным. Из-за морского бриза аэропорт был одним из самых прохладных мест в бассейне Лос-Анджелеса. Джонатан знал это. Однако он никогда не думал, что это может быть так откровенно арктически.

Он отошел от шаттла, когда подъехали грузовики, чтобы наполнить его баллоны водородом и кислородом. Тоже подъехала машина, знакомая машина. За рулем сидел его отец. Они помахали друг другу. Машина остановилась. Отец Джонатана выскочил и обнял его. “Рад тебя видеть, сынок!” — сказал он. “Хорошо, что ты дома!”

“Рад вернуться, папа", ” ответил Джонатан. “Было бы еще лучше, если бы я не замерзал до смерти”. Он выразительно кашлянул. Это казалось самой естественной вещью в мире. Если не считать случайных слов по-английски тут и там, он пару месяцев не говорил ни на чем, кроме языка Расы. Возвращаться к родному языку было странно: английский казался неряшливым и неточным после языка ящериц.

Его отец рассмеялся. “Это хороший день, если вы спросите меня. Но ты какое-то время пробыл в духовке, так что тебе бы так не показалось. — Он обошел ”Бьюик" с пассажирской стороны и открыл дверцу. “Запрыгивай, и мы отправимся домой. Твоя мама будет так же рада тебя видеть, как и я. Прямо сейчас она гоняет стадо на Микки и Дональде”. “Как у них дела?” — спросил Джонатан. Он не мог расспросить о них, пока был на звездолете; что касается Расы, то их не существовало.

“Они растут, как сорняки”, - ответил его отец. “Сейчас им всего два с половиной, но они уже примерно на три четверти больше, чем будут. И к тому же довольно много разговаривал. Если бы психологи-ящерицы носили шляпы, им пришлось бы их съесть, потому что они говорят, что такого просто не бывает”.

Джонатан скользнул в машину. Внутри было теплее, чем снаружи. “Что еще происходило, пока меня не было?” — спросил он, бросая свою сумку на заднее сиденье.

Его отец сел за руль и завел двигатель, работающий на водороде. “О, то-то и то-то”, - ответил он. Его тон был небрежным. Слишком небрежно? Джонатан бросил на него острый взгляд. Старший Йигер продолжил: “Мы можем подробнее поговорить об этом, когда вернемся домой, хорошо?”

”Хорошо". Джонатан не знал, что еще сказать. Машина подъехала к воротам безопасности в сетчатом заборе, который не пропускал нормальное движение с взлетно-посадочных полос. Его отец показал охраннику свое удостоверение. Охранник кивнул и протянул отцу планшет. Его отец подписал бумагу, которую он держал, и вернул ее. Охранник открыл ворота. Машина покинула запретную зону и выехала на стоянку. Джонатан нашел другой вопрос. С некоторой долей опасения он спросил: “Как дела у Карен?”

“Не… так уж плохо", — рассудительно ответил его отец. “Она приходит раз или два в неделю. Ты же знаешь, ей нравятся детеныши”. “Да”, - ответил Джонатан. "Я ей… все еще нравлюсь?”

“Она почти ничего не сказала”. Его отец остановился, когда выехал со стоянки и влился в поток машин. “Знаешь, мы с твоей матерью не задавали ей много вопросов. Мы решили, что будет лучше, если ты позаботишься обо всем этом сам.”

“Хорошо", ” снова сказал Джонатан, а затем, через мгновение, “Спасибо. Э-э… она знает, что я делал на звездолете?”

"Ну…” Его отец сделал еще одну из тех благоразумных пауз. “Позвольте мне выразить это так: я не думаю, что она думает, что вы там играли в тиддлвинки”.

“О". Джонатан подумал об этом. Он вздохнул. “Она что-нибудь говорила об этом?”

“Не так уж много”. В голосе его отца звучало восхищение. На ферме, в низших лигах и в армии держать рот на замке было похвально. Фраза, которую его отец иногда использовал, когда его мать не могла слышать, гласила: "Он не сказал бы ни хрена, если бы у него был полный рот". Он имел в виду это как одобрение.

Но о чем не договаривала Карен? Джонатан вздохнул. Ему придется это выяснить. С другой стороны, Карен, возможно, больше никогда не захочет ему ничего говорить. Но если бы она этого не сделала, стала бы она продолжать приходить, чтобы повидаться с Микки и Дональдом? Она могла бы, черт возьми, подумал он. Ей безумно хотелось узнать о ящерицах все, что только можно. Многие дети — может быть, даже большинство — ее возраста и возраста Джонатана были такими же.

Дорога из аэропорта до дома Джонатана заняла около получаса. Находясь на звездолете, он за это время облетел бы значительную часть окружности Земли. Его отец свернул на подъездную дорожку. Когда они вышли, Джонатан заметил то, чего раньше не замечал. Он указал на бедро своего отца. “Ты теперь все время носишь этот пистолет, папа?”

“Каждую минуту бодрствования", ” ответил его отец, опуская правую руку к кобуре.45. “И это всегда то место, где я могу быстро схватить его, когда я тоже сплю”.

“Неужели все действительно так плохо?” Джонатан, конечно, знал о нападениях на его отца и дом. Но ни один из них ни к чему не привел, поэтому ему было трудно воспринимать их всерьез.

“Нет". Голос Его отца противоречил этому слову. Через мгновение старший Йигер добавил: “Они еще хуже".

Прежде чем Джонатан успел ответить на это, входная дверь открылась, и его мать поспешила поздороваться. В промежутках между объятиями и поцелуями он на некоторое время перестал беспокоиться о пистолете. “Я так рада тебя видеть", — снова и снова повторяла его мама. “Я так рад, что ты в безопасности”.

Она не знала, как близко этот немец подошел к тому, чтобы взорвать звездолет с неба. Он тоже не собирался говорить ей об этом. Все, что он сказал, было: “Как здорово вернуться”. Он задавался вопросом, имел ли он это в виду. Рядом с тем местом, где он был, оштукатуренный дом выглядел как примитивная самоделка.

“Держу пари, ты будешь рад снова спать в своей постели”, - сказала его мать. “Из того, что сказал мне твой отец, коврик для сна ящерицы — это не то, что ты назвал бы удобным”.

“Моя собственная кровать звучит здорово, мам”. Джонатану не пришлось слишком усердствовать, чтобы звучать восторженно. Коврик для сна был не так уж хорош. Но он будет спать один в своей комнате. На звездолете у него была компания, дружеская компания. Его взгляд скользнул к отцу. По тому, как его отец слишком плотно сжал рот, он понял, о чем думает Джонатан.

Его мать сказала: “Интересно, запомнят ли тебя детеныши. Это была значительная часть их жизни с тех пор, как они увидели тебя”. “Давай узнаем", — сказал Джонатан. Он хотел выяснить, знают ли Микки и Дональд все еще, кто он такой. И если бы он имел дело с детенышами, у его мамы не было бы возможности приставать к нему по поводу того, что ему вообще не следовало подниматься на звездолет или о том, что он не должен был проводить все свое время там, дурачась с Кассквитом.

Он скучал по девочке, которую Ящеры сделали все возможное, чтобы воспитать как одну из своих. Он ничего не мог с этим поделать. Он разорвал любовную связь. Это никогда бы не сработало, ни на всю жизнь, ни так, как в браке его родителей. Он мог это видеть. Но это было очень напряженно, пока он был там, наверху. Когда они с Кассквитом все время были заперты в одной маленькой кабинке, как это могло быть по-другому?

Войдя в дом, он бросил свою сумку посреди гостиной. Его мама посмотрела на него. Его отец пробормотал: “На этот раз все в порядке, Барбара”. Его мать нахмурилась, но через секунду кивнула.

Микки и Дональд были в своей комнате. Когда Джонатан открыл дверь, он изумился тому, как сильно они выросли. Чертовски уверен, что они были на пути к тому, чтобы стать полноразмерными ящерицами. Но они выглядели забавно. Ему понадобилось мгновение, чтобы понять почему: на них не было никакой краски для тела. Он хотел говорить с ними на языке Расы. Это бы не сработало. Они не знали этого, так же как Кассквит не знал ни одного человеческого языка. Поскольку она была воспитана как Ящерица, их воспитывали как людей.

“Привет, ребята", ” сказал Джонатан по-английски. “Я Джонатан. Помнишь меня?”

Они подошли к нему, медленно, немного настороженно — он был крупнее любого из своих родителей. Их глазные башенки вращались, когда они оглядывали его с ног до головы. Имели ли они хоть какое-нибудь представление о том, кто он такой? Как бы сильно он ни хотел, он не мог сказать.

Затем Микки сделал еще один шаг к нему и протянул правую руку. “Привет, Джонатан", ” сказал он. Его рот не мог произносить все звуки английского языка, так же как рот Джонатана не мог произносить все те звуки, которые использовал язык Ящериц. Он, наверное, тоже говорил по-детски. Но Джонатан понял его.

“Привет, Микки", ” серьезно сказал он и пожал маленькую чешуйчатую руку. Затем он кивнул Дональду. “Привет, Дональд. Как у тебя дела?”

“Привет”. Дональд был крупнее и сильнее Микки, но Микки говорил лучше; он — или, может быть, она — всегда был более умным детенышем.

Прежде чем Джонатан и Ящерицы успели сказать что-нибудь еще, зазвонил телефон. Джонатан слегка подпрыгнул. Он привык слышать шипение. Но потом старая привычка взяла верх. “Я принесу", ” сказал он и поспешил на кухню. “Алло?”

“Здравствуйте, мистер Йигер", — сказал голос на другом конце линии: голос Карен. "Могу ли Я…”

“Я не мой отец”, - вмешался Джонатан, гадая, что, черт возьми, произойдет дальше. “Я — это я. Я вернулся. Привет.”

”О", — сказала Карен. Затем наступила тишина — совсем немного тишины. Наконец Карен продолжила: “Привет, Джонатан. Ты… хорошо провели время на звездолете?” Она прекрасно знала, что он там делал, наверху. Он слышал это в ее голосе.

“Да, я сделал”. Джонатан едва ли мог это отрицать. “Однако я не ожидал, что пробуду там так долго. Кто бы мог подумать, что немцы действительно начнут эту войну? Я ужасно рада быть дома.” Его мать закашлялась бы от такого разговорного выражения, но она осталась в другом конце дома. Он сделал все, что мог: “Я хотел бы увидеть тебя снова, если ты все еще хочешь меня видеть”.

"Ну…” Снова тишина. Карен наконец продолжила: “Я действительно хочу продолжать встречаться с Микки и Дональдом, и это будет означать, что я тоже увижу тебя, не так ли? Но ты не это имел в виду. Я знаю, что это не так. Ты проводил исследования, да, но… такого рода исследования?” Еще одна пауза. “Может быть, когда я приеду туда за детенышами, мы сможем поговорить о других вещах. Это лучшее, что я могу сделать, хорошо?”

“Хорошо”, - сразу сказал Джонатан — это было именно то, на что он надеялся, может быть, даже немного больше. “Ты все еще хочешь поговорить с моим отцом?”

”Нет, не бери в голову — это сохранится", — сказала Карен. “До свидания”. Она повесила трубку. Как и Джонатан.

Может быть, звук телефонной трубки, положенной на подставку, сказал его отцу, что можно безопасно входить на кухню. Он взглянул на Джонатана и усмехнулся. “Я вижу, ты все еще цела”, - заметил он.

”Да". Джонатан знал, что в его голосе звучало облегчение. “Может быть, мы сможем все уладить”.

“Я надеюсь на это. Она милая девушка.” Его отец вытащил пару бутылок светлого пива "Лаки" из холодильника и протянул одну Джонатану. “Пойдем на задний двор”.

Обычно он не делал такого приглашения, но Джонатан последовал за ним. “Что случилось?” — спросил он, когда они стояли на траве.

“Вы спросили, что нового, когда сели в машину. Я не хотел говорить тебе ни там, ни в доме. Вот, я думаю, все в порядке — кто бы повесил микрофон на лимонное дерево?”

Голос его отца звучал так устало и цинично, как Джонатан никогда его не слышал.

“Что случилось?” — снова спросил Джонатан, отхлебывая из бутылки пива.

И его отец рассказал ему. Пока он слушал, его глаза становились все шире и шире. “Вот на чем я сижу”, - закончил его отец. “Нужно ли мне напоминать тебе, как важно не повторять это?”

“Нет, сэр”, - сразу же ответил Джонатан, все еще потрясенный — возможно, более потрясенный, чем когда-либо в своей жизни. “Кроме того, кто бы мне поверил?”

Все, что Кассквит и Джонатан Йигер делали вместе на звездолете — все, от спаривания до чистки зубов, — было записано. Томалсс с большим вниманием изучил видео- и аудиозаписи: как лучше узнать о взаимодействии между цивилизованным тосевитом и одним из диких Больших Уродов с поверхности Тосева 3?

То, что он обнаружил, огорчило его во многих отношениях. Он потратил всю жизнь Кассквита на то, чтобы сформировать ее такой, какой, по его мнению, она должна была стать. Даже сейчас, когда она была с ним, она вела себя так, как и должно вести себя цивилизованное существо. Но когда она была с Джонатаном Йигером…

Когда Кассквит была с Джонатаном Йигером, она вела себя почти так же, как дикий Большой Урод. Она научилась подражать ему гораздо быстрее, чем научилась подражать Томалссу — и она поразила Томалссса тем, как быстро она научилась подражать ему, когда была детенышем.

Также старшего научного сотрудника приводило в бешенство то, как быстро и точно Джонатан Йигер мог угадать, что было на уме у Кассквита. Кровь покажет, с несчастьем подумал самец. Это был не тот вывод, который он хотел бы сделать кульминацией своего длительного экспериментального проекта.

Он был так расстроен тем, что обнаружил, что позвонил Феллессу, чтобы поговорить об этом. “Я приветствую вас, старший научный сотрудник”, - сказала она, увидев его изображение на видеоэкране. “Я рад говорить с вами”. “И я приветствую вас, превосходная женщина”. Томалсс задавался вопросом, работают ли его слуховые диафрагмы так, как должны. Феллесс лишь изредка признавалась, что рада поговорить с кем бы то ни было, и особенно не с ним.

Мгновение спустя она объяснила, почему так поступила: “После стольких лет, проведенных с французами, приятно поговорить о делах с представителем моего собственного вида”.

“А", ” сказал Томалсс. “Да, я, конечно, могу это понять”. “И почему вам интересно поговорить со мной?” — спросил Феллесс.

“За ваши прозрения, конечно”, - ответил Томалсс, что было даже более или менее правдой. Он рассказал ей о тревожных данных о Кассквите.

“Почему тебя это удивляет?” — спросила она, сама удивляясь. “Общий закон психологического развития гласит, что детеныши находятся под большим влиянием своих сверстников, чем предыдущее поколение. Это относится и к Гонке, и к Работевым, и к Халлесси тоже. Почему бы это не относится и к Большим Уродам?”

“Я предполагал, что это будет по-другому в результате длительной родительской заботы, которую они получают, что делает их непохожими на вид — я бы сказал, на другие виды — Империи”, - ответил Томалсс. “Я мог бы также отметить, что ведущие психологические теории тосевитов подчеркивают главенство отношений между родителями и детенышами”.

Рот Феллесса широко открылся в искреннем, беззастенчивом смехе. “Почему, во имя Императора, вы серьезно относитесь к психологическим теориям тосевитов?” — спросила она. “Я изучил некоторые из них. Во-первых, они кажутся мне нелепыми. Во-вторых, они противоречат друг другу множеством способов, демонстрируя, что не все они могут быть правдой и что, весьма вероятно, ни один из них не является правдой".

“Я понимаю это", — сухо сказал Томалсс. “Я изучал психологические теории тосевитов гораздо дольше, чем вы, должен добавить. И в одном они единодушны — в жизненно важной важности этой связи".

“Но это не имеет никакого логического смысла!” — воскликнул Феллесс. “Даже в терминах тосевитов это не имеет логического смысла”.

“Здесь я вполне могу не согласиться с тобой, превосходящая женщина”, - сказал Томалсс. “У некоторых Больших Уродов, похоже, есть очень убедительные аргументы в пользу воспитательного влияния родителей на детенышей. Учитывая их биологические особенности, мне нетрудно найти эти аргументы правдоподобными”.

“Правдоподобие и истина вылупляются из разных яиц”, - сказал Феллесс, что Томалсс вряд ли мог отрицать. Женщина из колонизационного флота продолжила: “Подумайте, старший научный сотрудник. Где даже Большой Уродец в конечном итоге будет проводить большую часть своего времени? Со своими родителями и другими их детенышами или со своими сверстниками? Со своими сверстниками, конечно. Кому ему придется больше работать, чтобы приспособиться, своим родителям и другим их детенышам или своим сверстникам? Опять же, его сверстники, конечно. Его родители и близкие родственники биологически запрограммированы быть любезными с ним. Если бы это было не так, они, вероятно, вообще не выносили бы его, такие Большие Уроды, какие они есть. Если, однако, он ведет себя так, как будто у него голова в клоаке среди своих сверстников, вряд ли они сообщат ему об этом в недвусмысленных выражениях? Ни один мужчина или женщина из той Расы, с которой я знаком, никогда не сочинял хвалебных песен доброте или мягким манерам тосевитов”.

Едкая ирония в этом заставила Томалсса рассмеяться, который также вряд ли мог отрицать, что в словах Феллесса была доля правды. “Нет, никаких хвалебных песен”, - согласился он, все еще смеясь. И, немного подумав, он продолжил: “Это вполне может быть убедительным анализом, превосходящая женщина. Это действительно может быть. Как всегда, были бы желательны экспериментальные данные, но надстройка вашей мысли, безусловно, выглядит логичной.”

“За что я благодарю вас”, - ответил Феллесс. Ее голос звучал более сердечно по отношению к нему, чем в течение некоторого времени. С другой стороны, в последнее время он тоже не слишком ее хвалил. Она была женщиной, которая серьезно относилась к похвале.

В задумчивом тоне Томалсс сказал: “Вы могли бы вызвать некоторые интересные отклики, если бы опубликовали этот тезис в психологическом журнале Тосевитов”. “За что я вас не благодарю”. Феллесс выразительно кашлянул. “У меня и так достаточно трудностей с Большими Уродцами, чтобы хотеть избегать большего, а не провоцировать их”.

“Очень хорошо”. Томалсс пожал плечами. “Я подумал, что вам может показаться забавным наблюдать, как якобы образованные тосевиты объединяются, чтобы уничтожить вас с помощью перегретой риторики”.

“Опять же, нет", — сказал Феллесс. “Проблема с Большими Уродами в том, что они могут не остановиться на перегретой риторике. Если я их достаточно сильно расстрою, они могут попытаться уничтожить меня с помощью взрывчатки. Разве это не правда, что последователи мужчины по имени Хомейни все еще поднимают восстание против нас, несмотря на его поимку и заключение в тюрьму?”

“Да, это правда”, - признал Томалсс. “Но они остаются в плену суеверий. Авторы психологических журналов, даже тосевитских психологических журналов, придерживаются более рационального мировоззрения”.

“Я не хочу проверять это экспериментально", — сказал Феллесс. “И вот мое предложение для вас, старший научный сотрудник: поскольку на Кассквит будут влиять ее сверстники, вам не мешало бы убедить ее в том, что ее истинные сверстники — мужчины и женщины Расы, а не варварские Большие Уроды на поверхности Тосев-3. А теперь, если вы меня извините…” Она исчезла с видеоэкрана.

Тем не менее, Томалсс запротестовал: “Но я всегда делал все возможное, чтобы убедить ее в этом”. И это сработало. В какой-то степени это все еще работало. Томалсс не мог себе представить, чтобы Кассквит предал Расу в каком-либо действительно важном деле. Но сексуальная связь, которую она так быстро установила с Джонатаном Йигером, легла в основу социальной близости с ним, отличной от той, которую она установила с Расой.

"Интересно, не следует ли мне найти ей нового сексуального партнера", — подумал он. Это могло бы уменьшить ее уныние из-за отъезда дикого Большого Уродца. Но это также может привести к возникновению новых и более серьезных проблем. Решение одной проблемы с тосевитами слишком часто приводило к другой, еще худшей. Весь мир Tosev 3 представлял собой большую, неожиданную трудность, или, скорее, их множество.

Он продиктовал себе заметку, чтобы не забыть о такой возможности, затем вернулся к анализу записей бесед Кассквита с Джонатаном Йигером. В какой-то момент она спросила его: “Разве ты не хотел бы проводить все свое время, живя и работая среди Расы?” Томалсс подозревал, что она имела в виду: "Разве ты не хотел бы проводить все свое время, оставаясь со мной?"

“Если бы я мог сделать это на службе моей не-империи, тогда, может быть”, - ответил дикий мужчина-тосевит. “Но я бы хотел, чтобы кто-нибудь из моего вида был рядом ради компании. Мы слишком отличаемся от Расы, чтобы постоянно чувствовать себя комфортно с ее представителями".

Была ли это пропаганда США, противодействующая пропаганде Расы, которая была единственной идеологической обработкой, которую Кассквит имел до прибытия Джонатана Йигера? Или это был просто его взгляд на то, где лежит истина? Если так, то был ли он прав?

Томалсс боялся, что так оно и было. Ни один дикий Работев или Халлесси никогда бы не сказали такого. Два других вида в Империи шли по тому же пути, что и Раса; они просто не зашли так далеко по нему, когда флоты завоевателей добрались до их планет. Большие Уроды двигались совсем в другом направлении, когда началась Гонка.

То, что так много из них все еще двигались в другом направлении, говорило о том, насколько сильным был их импульс. И все же направление не так сильно отличалось от того, каким оно было до прихода флота завоевателей; оно было результатом их прежнего курса и того, что Раса пыталась навязать им. Какой компонент вектора окажется сильнее в конечном итоге, еще предстоит выяснить.

Телефон зашипел, требуя внимания. “Старший научный сотрудник Томалсс слушает", ” сказал Томалсс. ”Приветствую вас“. "Приветствую вас, господин начальник". На экране появилось изображение Кассквита.

“Привет, Кассквит”. Томалсс сделал все возможное, чтобы скрыть свое беспокойство. “Чем я могу вам помочь?” Как он должен был анализировать ее поведение, если она продолжала подвергать его этому?

“Я не знаю. Сомневаюсь, что кто-нибудь знает.”

“Если вы не знаете, чем я могу вам помочь, зачем вы мне позвонили?” — спросил Томалсс с некоторым раздражением. Он не ожидал рационального ответа. У него было несколько подобных бесед с Кассквитом с тех пор, как Джонатан Йигер отправился на поверхность Тосев-3.

“Извините, господин начальник”, - сказала она то, что он слышал уже много раз. “Но у меня больше нет никого, с кем я мог бы поговорить”.

Это, к сожалению, было правдой. И это была правда собственного творения Томалсса. Он вздохнул. Он осознал, на какое обязательство это его налагает. “Очень хорошо", ” ответил он. “Говори, что хочешь”.

“Я не знаю, что сказать", ” причитал Кассквит. “Я чувствую, что мое место в этом обществе не такое, каким я его представлял до того, как познакомился с диким Большим Уродом”.

“Это неправда”. Томалсс добавил выразительный кашель. “Твое место здесь нисколько не изменилось".

“Тогда я изменился, потому что чувствую, что больше не подхожу этому месту”, - сказал Кассквит.

“Ах”. В кои-то веки это было то, во что Томалсс мог вцепиться зубами. “Многие мужчины из флота завоевания испытывают схожие чувства, пытаясь воссоединиться с более многочисленными членами флота колонизации. Время, проведенное на Тосев-3, и их отношения с тосевитами настолько изменили их, что они больше не находят старые обычаи нашего общества подходящими. Похоже, что-то подобное случилось и с тобой”. “Да!” Теперь его тосевитская подопечная сама выразительно кашлянула. “Как вылечивается этот синдром?”

Судя по всему, это не всегда было излечимо. Томалсс не собирался этого признавать. Он сказал: “Главное обезболивающее — это течение времени”. Он также слышал, что это относится и к последствиям кратковременных сексуальных отношений с тосевитами, еще один момент, который он тщательно не поднимал.

Плечи Кассквита поникли. “Я постараюсь быть терпеливым, господин начальник”.

“Боюсь, это все, что вы можете сделать”, - сказал Томалсс. Ему тоже придется постараться быть терпеливым.

После краткой командировки в Грайфсвальд небольшое подразделение Горппета вернулось в немецкий центр с нелепым названием Пенемюнде. Переезд имел смысл; это место явно было самым крупным и важным центром в этом районе. Или, скорее, так оно и было: ему досталось хуже, чем он мог себе представить, не говоря уже о том, что он видел. Он и мужчины, которыми он командовал, постоянно проверяли свои радиационные значки, чтобы убедиться, что они не поднимают опасные уровни радиоактивности.

Несмотря на бомбы из взрывоопасного металла, упавшие на это место, обломки оставались впечатляющими. Горппет обратился к одному из своих солдат: “Это было на пути к тому, чтобы стать космопортом, таким же большим, как и любой другой на Родине”.

“Похоже, это правда, господин начальник”, - согласился мужчина по имени Ярссев.

“Когда мы впервые прибыли на Tosev 3, "Дойче” даже не начинала запускать ракеты с этой площадки", — сказал Горппет.

Ярсев сделал утвердительный жест рукой. “Это тоже правда, господин начальник”.

“Сколько времени потребовалось Гонке, чтобы перейти от первого запуска ракеты к космодрому?” — спросил Горппет.

“Я понятия не имею, господин начальник", ” ответил Ярсев. “Прошло много времени с тех пор, как они пытались заставить меня изучать историю, и я давно забыл большую часть того, чему они меня учили”.

“Я тоже”, - сказал Горппет. “Но вот что я вам скажу: мы не прошли путь от ракеты до космодрома за долю жизни отдельного человека”.

“Ну, конечно, нет, господин начальник", — сказал Ярсев. “Если вы спросите меня, есть что-то неестественное в том, как Большие Уроды так быстро меняются”.

“Мне было бы трудно спорить с вами там, потому что я думаю, что это тоже правда”, - сказал Горппет. “И я скажу вам кое-что еще: я думаю, что есть что-то неестественное в том, как немцы сдают свое оружие”.

“А ты знаешь?” Ярсев сделал жест рукой. Широкая, низкая, влажная равнина была полна орудий войны: сухопутных крейсеров, боевых машин, артиллерийских орудий, ракетных установок, пулеметов, сложенного оружия пехотинцев.

Но Горппет сделал отрицательный жест. “Недостаточно. Помните, что эти Большие Уроды бросили в нас в Польше? У них было больше, чем это, и даже лучше, чем это. Они не любят нас. У них нет причин любить нас. Я думаю, что они пытаются держаться, скрывать, насколько это возможно".

“Что вы будете делать, господин начальник?” — спросил Ярсев.

И Горппету пришлось зашипеть в смятении. Это был неудачный вопрос. Каждой клеточкой своей печени он желал, чтобы солдат не задавал этого вопроса. Он ответил: “Знаешь, я мало что могу сделать. Я всего лишь руководитель небольшой группы. У меня нет огромной власти, и уж точно ее недостаточно, чтобы заставить Дойче что-то сделать. Все, что у меня есть, — это большой боевой опыт, и это говорит мне, что здесь что-то не так”.

Ярцев нашел еще один неудачный вопрос: “Вы высказали свое мнение командиру роты?”

Горппет издал еще одно встревоженное шипение. “Да, на самом деле, у меня есть. Его мнение о ситуации отличается от моего.”

Это было все, что он мог сказать Ярсеву. Командир роты был самодовольно убежден, что немецкие солдаты подчиняются всем требованиям договора. Горппет зашипел еще раз. В те дни, когда он был обычным солдатом, он видел, что офицеры слишком часто не хотели его слушать. Дело было не столько в том, что они были умнее или опытнее его. Но у них был ранг, и поэтому им не нужно было слушать. Он был уверен, что среди офицеров все по-другому, что они обращают внимание на своих товарищей, если не на подчиненных. Однако для своего командира роты он оставался подчиненным.

Немецкие мужчины двигались среди оружия, которое они передавали Расе. Немецкие гражданские лица были должным образом покорны этой Расе. Они знали, что их не-империя потерпела поражение. Это были не гражданские лица. На них были серые накидки и стальные солдатские шлемы. В них также чувствовалась почти осязаемая аура негодования и сожаления о том, что боевые действия закончились.

“Посмотри на них". Горппет показал языком. “Похожи ли они на мужчин, которые с удовольствием вернутся к гражданской жизни?”

“Имеет ли значение, довольны они или нет?” — спросил Ярсев в ответ. “До тех пор, пока они демобилизованы и у них нет оружия, с помощью которого они могли бы вести войну против нас, почему нас должно волновать, ненавидят ли они нас?”

“Потому что, если они ненавидят нас, они будут стремиться спрятаться и вернуть оружие”, - терпеливо ответил Горппет. “В данный момент они просто подчиняются, потому что у них нет выбора. Я скорее увижу их по-настоящему побежденными”.

Ярсев больше не спорил с ним. Конечно, нет, подумал Горппет. Я офицер. Он не видит смысла спорить с офицерами, потому что он не убедит их, даже если он прав.

Горппет рассмеялся. Когда он сам был солдатом, большинство офицеров тоже казались ему несвежими яйцами. Теперь, однако, он был уверен, что был прав, а Ярссев ошибался. Перспектива имела большое значение.

Перспектива… Горппет сделал утвердительный жест рукой, хотя его никто ни о чем не спрашивал. Даже если бы командиру его роты не было интересно то, что он хотел сказать, он мог бы подумать о некоторых мужчинах, которые могли бы быть. Он нашел своего высокопоставленного младшего офицера и сказал ему, чтобы он не позволял "дойче" красть солдат, пока его не будет, затем направился к палаткам, обозначающим штаб бригады неподалеку. Палатка командира бригады, конечно, была больше и внушительнее любой другой. Горппет проигнорировал это. Палатка, которую он имел в виду, была наименее навязчивой во всем комплексе.

Когда он вошел, мужчина рангом не намного выше его повернул одноглазую башенку от компьютерного терминала в его сторону. "да? Чего ты хочешь? — спросил парень, его тон подразумевал, что лучше бы это было что-то интересное и важное.

“Вышестоящий сэр, считает ли бригадная разведка, что немецкие войска действительно передают все оружие, требуемое в соответствии с условиями их капитуляции?” — спросил Горппет.

Теперь обе глазные турели мужчины повернулись в его сторону. “Что заставляет тебя думать, что это не так, Лидер группы Малого Подразделения?” — резко спросил он.

“То, что я вижу, доставлено сюда, господин начальник", — ответил Горппет. “Похоже, это не та техника, с которой столкнулось мое подразделение, когда мы сражались с немецкими войсками в Польше. Если это не так, то куда делась эта техника?”

“Куда он делся?” — повторил офицер разведки. “Немецкие говорят, что Раса уничтожила большую часть этого в бою. В этом, без сомнения, есть доля правды: разве вы не согласны?”

“Конечно, высокочтимый сэр", ” сказал Горппет. Затем, дерзко, как будто он только что попробовал большой вкус имбиря — чего он не сделал, — он продолжил: “Но разве вы не согласитесь, что это также дает Deutsche очень удобное оправдание для сокрытия того, что, по их мнению, может сойти им с рук?”

“Назови мне свое имя". Мужчина из Разведки отчеканил приказ. Пребывая в смятении, Горппет повиновался. Сколько неприятностей он нашел для себя? Другой мужчина заговорил в компьютер, затем снова обратился к Горппету: “А ваш номер оплаты?” Горппет дал ему и это тоже. Он задавался вопросом, останется ли что-нибудь от него к тому времени, когда этот мужчина закончит. Но затем, после удивленного шипения, парень спросил: “Вы тот мужчина, который захватил агитатора Хомейни?”

“Да, превосходящий сэр”, - признал Горппет с тем, что, как он надеялся, было подобающей скромностью.

“Вы говорили об этом с командиром вашей роты?” — спросил мужчина из Разведки.

“У меня есть. Он придерживается мнения, что Deutsche выполняет свои обязательства”, - сказал Горппет.

“Я придерживаюсь мнения, что он дурак", — сказал мужчина из разведки. “Он не смог бы увидеть восход солнца, если бы был в космосе”. Он сделал паузу. “Что заставило вас прийти сюда, командир группы Малого подразделения, если ваш вышестоящий офицер сказал вам, что этот вопрос, который вас касается, неважен?”

“Что заставило меня прийти сюда?” — эхом отозвался Горппет. “Превосходящий сэр, мне однажды не понравилось сражаться с немецким. Вы можете поверить мне, когда я говорю, что никогда больше не хочу с ними драться". Он добавил выразительный кашель.

“Никто не хочет снова сражаться с дойче — никто в здравом уме”, - сказал мужчина. “Никто не хочет снова воевать с какой-либо из независимых тосевитских не-империй. Рейх нанес нам в целом слишком большой ущерб. Еще одна война была бы только хуже.”

“Истина!” Сказал Горппет, еще раз выразительно кашлянув.

“И вы не знаете всего, что делают немецкие, — сказал другой мужчина, — или, скорее, всего, чего они не делают. Их поставка компонентов ракет и сдача ядовитого газа значительно отстают от графика. Их оправдания, я мог бы добавить, бросают вызов легковерию”.

“Опять вина за боевые повреждения?” — спросил Горппет.

“Почему, да, на самом деле. Вы сталкивались с подобными утверждениями?” другой самец вернулся. Горппет сделал утвердительный жест. Другой мужчина оценивающе посмотрел на него, затем сказал: “Лидер группы Малого подразделения Горппет, ты проявляешь смекалку и инициативу. Ты когда-нибудь задумывался, не пропал ли ты даром, будучи пехотинцем?”

“Что вы имеете в виду, превосходящий сэр?” — спросил Горппет.

“Меня зовут Хоззанет", — сказал мужчина из Разведки — признак того, что он действительно интересовался Горппетом. И он продолжил: “Возможно, можно было бы организовать перевод на мою службу, если вы заинтересованы. Тогда вы смогли бы посвятить всю свою энергию выслеживанию обмана тосевитов".

“Это заманчиво", ” признал Горппет. “Но я не уверен, что хотел бы заниматься этим”. Он не думал, что мужчинам из разведки будет рекомендовано попробовать имбирь. Обратное: он был уверен, что за ними будут следить более пристально, чем за обычными пехотинцами. И если они когда-нибудь свяжут его со сделкой с джинджером в Южной Африке, в которой участвовали представители расы, стрелявшие друг в друга…

Но если бы они когда-нибудь связали его с этой сделкой, у него были бы бесконечные проблемы, независимо от того, к какой службе он принадлежал. Еще…

Хоззанет сказал: “Говоря неофициально и гипотетически — я не задаю вопросов, обратите внимание — время от времени засовывать язык во флакон с имбирем не дисквалифицирует вас. Если у вас есть привычка делать такие вещи, как кормление самок имбирем, чтобы заставить их спариваться с вами, вам было бы разумно не рассматривать такую позицию.”

”Я… понимаю", — медленно сказал Горппет. “Нет, у меня нет привычки делать что-либо подобное с женщинами. Я спаривался с самками, которые пробовали имбирь, но такая дегустация всегда была по их инициативе”.

“Я понимаю”, - сказал Хоззанет. “Многие мужчины делали это здесь, на Тосеве 3, и я в их числе. Нравится нам это или нет, трава меняет наши сексуальные привычки здесь и будет продолжать это делать. Но на данный момент это всего лишь клочок чешуи, сброшенный со спины. Я спрашиваю еще раз: вы заинтересованы в службе в разведке?”

”Я… может быть, господин начальник", — сказал Горппет. “Можно мне дать день, чтобы подумать об этом?” Хоззанет сделал утвердительный жест. Горппет принял почтительную позу и вышел из палатки. Он не знал, чего ожидал, посетив бригадную разведку, но был уверен, что не ожидал приглашения присоединиться к ней.

Он возвращался к своей небольшой группе, когда беффел рысцой пересек тропинку перед ним. Он повернул в его сторону один глаз, дружелюбно пискнул и продолжил заниматься своими делами.

“И тебе привет, малыш", — сказал Горппет: беффель был долгожданным напоминанием о Доме. Он прошел несколько шагов, прежде чем остановился, чтобы задаться вопросом, что, во имя Императора, делает беффель посреди обломков Великого Германского рейха.

ВНИЗ, НО НЕ НАРУЖУ. Моник Дютурд столько раз видела эти вывески в Марселе, что ее тошнило от них. К концу лета ее тошнило от всего, что имело хоть какое-то отношение к ее родному городу. Ее тошнило от обломков. Ее тошнило от высоких цен, куда бы она ни посмотрела. Особенно ее тошнило от палаточного городка, в котором ей приходилось жить, и от того, что ее запихивали в палатку вместе с братом и его любовницей.

Французские официальные лица обещали, что к настоящему времени все вернется в нормальное русло. Она не верила обещаниям, и ее скептицизм оказался оправданным. Французы не делали ничего, кроме того, что немцы велели им делать в течение целого поколения. Теперь немцы ушли. Французские бюрократы были предоставлены сами себе. Поскольку некому было указывать им, что делать, они почти ничего не делали.

Моник выбрала путь через одну из рыночных площадей. Все, у кого были персики и абрикосы, хотели иметь для них руку и ногу. Она нахмурилась. Доставка тоже не вернулась так, как обещали бюрократы.

Она чуть не столкнулась с Ящерицей. “Пардоннез-мой, месье", — произнесло существо на шипящем французском. Моник хотелось рассмеяться в его заостренную чешуйчатую морду, но она этого не сделала. В каком-то смысле общение с кем-то, кто не мог сказать, мужчина она или женщина, было освежающим. Она хотела бы, чтобы у многих ее грубых соотечественников была такая же проблема. Еще больше ей хотелось, чтобы это было у Дитера Куна.

На этот раз мысль о штурмбанфюрере СС заставила ее улыбнуться. Скорее всего, он умер, когда Ящеры взорвали свою металлическую бомбу на Марселе. Если бы он этого не сделал, то вернулся бы в Рейх, как только Франция восстановила свою свободу. В любом случае, он навсегда исчез из ее жизни.

Мысль о том, что он навсегда исчез из ее жизни, сделала ее намного веселее, чем она была бы в противном случае. Это, в свою очередь, сделало ее более склонной тратить свои деньги — ну, на самом деле, деньги своего брата — на фрукты, которые она хотела, чем в противном случае.

Авоська, полная абрикосов в проволочной корзинке за спиной, она поехала на потрепанном велосипеде обратно в палаточный городок. У нее была гораздо лучшая машина до того, как упала бомба. Теперь она была рада, что у нее вообще есть велосипед. Цепочка, которую она использовала, чтобы закрепить его, когда ходила за покупками, весила больше, чем он.

Суматоха сотрясла палаточный городок, когда она добралась до него. Отряд мужчин в форме с суровыми лицами затаскивал мужчину и женщину в ожидающий автомобиль. За ним последовала толпа, кричащая, ругающаяся и швыряющая вещи. Моник не могла сказать, кого они избивали и оскорбляли — пленников или их похитителей.

“Что происходит?” — спросила она мужчину, который просто стоял и наблюдал. Если повезет, это сделает его чем-то близким к нейтральному.

“Отряд очищения", ” ответил он и ткнул большим пальцем в сторону пленников. “Они говорят, что эти двое были в постели с Бошами”.

“О, они наконец-то спустились сюда?” Сказала Моник, и мужчина кивнул. Теперь, когда Франция снова стала свободной, все, кто так или иначе сотрудничал с нацистами, сразу стали честной добычей. Поскольку страна находилась под властью Германии в течение четверти века, новое правительство могло показать пример практически любому, кого оно выбрало. Однако никто не сказал ни слова в знак протеста. Жаловаться означало казаться непатриотичным, не по-французски и, вероятно, прогерманским: и, следовательно, подходящей мишенью для отрядов по очистке.

Они были в новостях в течение нескольких недель, распространяясь веером по северной Франции, чтобы избавиться от людей, которых называли “предателями Республики”. Но все доходило до Марселя медленнее, чем почти где-либо еще. До сих пор здешним предателям разрешалось заниматься своими делами, как и всем остальным.

Один из людей из отряда очищения выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Это заставило разъяренную толпу замолчать. Это позволило мужчинам затащить захваченную ими пару в автомобиль. Некоторые из них тоже увлеклись этим. Остальные набились в другой автомобиль позади него. Обе машины в спешке уехали.

“Они действительно коллаборационисты?” — спросила Моник.

“Фердинанд и Мари? Не то чтобы я когда-либо слышал о них, а я знаю их уже много лет.” Пожав плечами, мужчина продолжил: “Возможно, я не знал всего, что нужно знать о том, что они сделали. Но также может случиться так, что кто-то, кому они безразличны по какой-либо причине — или вообще без причины, — написал донос”.

Больше он ничего не сказал. Если бы он сказал еще что-нибудь, то сам мог бы попасть в беду. Двадцать пять лет при нацистах научили осторожности. Они также научили французов, некогда любивших свободу, писать доносы на своих соседей по любой причине или, как сказал этот человек, ни по какой.

“Отряды очищения когда-нибудь отпускают людей, как только они их захватывают?” — спросила Моник.

В ответ она получила только еще одно пожатие плечами. Мужчина, с которым она разговаривала, очевидно, решил, что сказал все, что собирался сказать. Моник тоже пожала плечами. Она не могла винить его за это. При немцах разговор с незнакомцами был хорошим способом попасть в беду. Похоже, с приходом нового режима ситуация не слишком изменилась.

Когда автомобили уехали, толпа, которая следовала за отрядом очищения к ним, начала расходиться. Моник направила свой велосипед к палатке, которую делила с Пьером и Люси. Она тоже принесла велосипед в палатку. Жители Марселя славились своей легкомысленностью даже в лучшие времена. В такие времена велосипед, оставленный на улице на вечер, был открытым приглашением к краже.

“Привет”, - сказала Моник, нырнув в полог палатки и войдя внутрь. Она задавалась вопросом, будет ли ее брат торговаться с Кефешем или какой-нибудь другой Ящерицей, и ему придется объяснять ее присутствие. Больше всего ее бесило то, что он всегда говорил таким извиняющимся тоном.

Но этим вечером они с Люси были одни в палатке. Люси готовила что-то вкусно пахнущее на маленькой алюминиевой плите. Указывая на него, Моник спросила: “Это проблема вермахта?”

”Возможно", — ответила Люси. Она продолжила: “Если это так, то какая разница?”

“Я не знаю наверняка, имеет ли это какое-то значение”, - сказала Моник. “Но я бы не позволил отрядам очистки узнать, что у вас есть немецкая плита".

Пьер Дютурд терпеливо сказал: “Моник, вероятно, семь восьмых людей в этом лагере готовят на плитах вермахта. В наши дни во Франции их гораздо больше, чем печей французского производства”.

“Без сомнения, у вас есть на то причины”, - сказала Моник. “Но будут ли отряды очищения хоть немного заботиться о разуме?”

"ой." Пьер кивнул. Его челюсти слегка дрогнули. Моник была рада, что она стройнее своего старшего брата. “Я не думаю, что нам нужно беспокоиться об отрядах очищения. У нас достаточно друзей среди Расы, чтобы действительно было очень вероятно, что они оставят нас в покое”.

“Я надеюсь, что ты прав". Моник была готова признать, что он вполне может быть таким. Ящеры формально не оккупировали Францию, как это сделали немцы. Но французы были все еще слишком слабы, все еще слишком непривычны к самостоятельному управлению, чтобы легко стоять на своих двоих. Если они не собирались опираться на нацистов, то Гонка была их другой логической опорой.

Этот пикантный запах, который почувствовала Моника, исходил от тушеного кролика, полного лесных грибов. С сносной розой, с небольшим количеством сыра, а потом с фруктами, которые купила Моник, получился хороший ужин.

Моник и Люси вымыли посуду в ведре с водой. Затем Люси и Пьер уселись, как обычно по вечерам, за упорные игры в нарды. Нарды не интересовали Моник. Она пожалела, что у нее нет своих справочников. Она так и не закончила ту статью о культе Исиды в Галлии Нарбоненсис. Ее книги, как и квартира, из которой ее похитил брат, в наши дни должны были превратиться в радиоактивную пыль.

Она вздохнула, задаваясь вопросом, сможет ли она найти преподавательскую должность в новой Франции. Ей надоело жить со своим братом и Люси. Но рейхсмарки, которые Гонка дала ей не так давно, в данный момент почти ничего не стоили. В обращение поступали новые французские франки, а немецкие деньги падали в цене почти так же быстро, как и после Первой мировой войны. Это казалось в высшей степени несправедливым.

Ее брат так не думал. “Вот!” — воскликнул он с триумфом после победы в игре. “Если бы мы играли на деньги, я бы сейчас владел тобой, Люси”.

Для всех практических целей он действительно владел Люси. Моник была почти настолько зла, чтобы сказать это, что не сделало бы палатку более приятным местом для жизни. Пьер и Люси затеяли еще одну игру. Это тоже не делало палатку более приятной, по крайней мере, для Моник. У ее брата и его любовницы, к сожалению, были другие идеи, и они превосходили ее числом. "Тирания демократии", — подумала она.

Она услышала шаги снаружи: не мягкие, скользящие шаги Ящериц, а твердые шаги мужчин, и притом мужчин в тяжелых ботинках. Один из них сказал: “Вот, это то самое место”, прямо за пологом палатки. Он говорил на чистом парижском французском. Это должно было предупредить Монику о том, что произойдет дальше, но она была застигнута врасплох, когда в палатку ворвались люди с пистолетами. Мужчина, который говорил снаружи, теперь заговорил снова: “Кто из вас, женщин, Моник Дютурд?”

”Я", — автоматически ответила Моник. “Чего ты хочешь от меня?”

“Ты была шлюхой нациста”, - огрызнулся мужчина. “Францию нужно очистить от таких, как вы. Пойдем, или ты пожалеешь.” Он взмахнул пистолетом.

“Теперь послушайте, друзья мои", — сказал Пьер Дютурд, высказав то, что Моник показалось опасно необоснованным предположением. “Ты совершаешь ошибку. Если вы только подождете минутку…”

“Заткнись, ты, жирный комок слизи”, - холодно сказал командир отряда по очистке. “Я говорю тебе это только один раз. После этого…” Теперь дуло пистолета было направлено прямо в переносицу Пьера. Брат Моники сидел молчаливый, как камень. “Хорошо", ” сказал другой мужчина. “Пойдем со мной, шлюха”.

“Я не шлюха", ” настаивала Моник, пытаясь побороть неприятный укол страха. Как она могла заставить этих суровых очистителей понять? Как она могла заставить их поверить?

“Вас будут допрашивать”, - сказал их лидер, как будто она ничего не говорила. “После допроса ваше наказание будет назначено”. Он говорил так, как будто не было ни малейшего сомнения, что она будет наказана. По его мнению, этого, вероятно, не было.

“Нацисты тоже допрашивали меня во Дворце правосудия", — сказала Моник. “Я надеюсь, что ты будешь мягче, чем они были”. Ужас при мысли о еще одном подобном допросе — вот что заставило ее позволить Дитеру Куну делать с ней все, что он хотел.

Но руководитель отряда по очистке сказал: “Мы сделаем все, что необходимо”. Огонь праведности горел в его глазах, как горел в глазах немцев, которые допрашивали и мучили ее.

С немцами у нее не было выбора. Теперь у нее не было выбора. Со всем достоинством, на какое была способна, она сказала: “Имейте в виду, что я иду с вами в знак протеста”.

“Следует отметить, что это никого не волнует”, - ответил фанатик. “Двигайся”. Под прикрытием автоматики своих товарищей Моник покинул палатку и вышел в теплую ночь. Где-то рядом стрекотал сверчок. "Ты можешь позволить себе шуметь", — с горечью подумала Моник. Никто не собирается вас допрашивать. Отряд очищения повел ее через лагерь к ожидающему автомобилю.

Как и во время своей предыдущей командировки в Марсель, Феллесс обнаружила, что это место ей нравится больше, чем Нюрнберг. Поскольку она ненавидела Нюрнберг с глубокой и непреходящей ненавистью, это мало о чем говорило, но это было уже что-то. Погода здесь, хотя и не соответствовала стандартам Дома или даже нового города на Аравийском полуострове, где она была беженкой, определенно была лучше, чем в Нюрнберге. В это время года это было более чем терпимо.

Вскоре она обнаружила, что сейчас Марсель ей нравится больше, чем во время ее первого визита, даже несмотря на то, что взрывоопасная металлическая бомба Гонки вырвала ей печень. Тогда немцы отвечали за город, и их высокомерие, их автоматическое предположение, что они не просто равны, но и превосходят Расу, во многом заставили ее презирать и их, и это место.

Так вот, с французами было легче иметь дело. Технически, этот субрегион, называемый Францией, все еще не был частью территории, которой Раса управляла из Каира. Она функционировала как независимая не-империя. Но французские Большие Уроды прислушались к тому, что должна была сказать им Раса. Альтернативой было слушать Deutsche, а французы делали это слишком много лет, чтобы хотеть делать это еще больше.

Феллесс действительно хотела, чтобы посол Веффани не смотрел в ее сторону, но она ничего не могла с этим поделать. “Приветствую вас, господин начальник”, - сказала она, как всегда вежливо, когда он позвонил.

“И я приветствую вас, старший научный сотрудник”, - сказал Веффани более дружелюбно, чем обычно. “Мне нужно ваше мнение в области, которая входит в сферу вашей профессиональной компетенции”.

“Продолжайте, вышестоящий сэр”. Феллесс явно предпочитал технический вопрос его издевательствам над ней из-за ее привычки к имбирю, по которой он обычно звонил.

”Я так и сделаю", — сказал он. “Вот мой вопрос: верите ли вы, что, оставив тосевитские не-империи формально независимыми, но фактически зависимыми от Расы, мы сможем заложить основы для их полного включения в Империю?”

Это был интересный вопрос. Феллесс не сомневалась, что она была далеко не единственной, кто размышлял об этом. Наконец она сказала: “На двух других планетах, завоеванных Расой, полумеры были излишни. Здесь они вполне могут оказаться целесообразными. У нас есть возможность поэкспериментировать как с Францией, так и с рейхом”.

“Управление Большими Уродами не должно быть предметом эксперимента”. Веффани криво усмехнулся. “Однако слишком часто так и бывает”.

“Вы бы знали лучше, чем я, превосходящий сэр”. Феллесс не любила льстить ему, особенно учитывая все горе, которое он ей причинил, но его вопрос мог оказаться важным для Расы, и поэтому она была готова отложить в сторону свои собственные чувства. И это не было похоже на то, что она говорила неправду; как мужчина из флота завоевания, у Веффани действительно было больше опыта общения с тосевитами, чем у нее. Она продолжила: “Возможно, такой подход мог бы помочь в окончательной ассимиляции Tosev 3”.

“Возможно, это могло бы быть”, - сказал Веффани. “Возможно, нам следует это выяснить. Если вы сможете составить меморандум с изложением ваших взглядов, я направлю его в Каир с рекомендацией для серьезного рассмотрения — и, конечно, с указанием вашего имени”.

“Я благодарю вас, высокочтимый сэр", ” сказал Феллесс. “Это будет сделано”.

“Отлично", ” ответил Веффани. “Я давно знаю, что вы способны на отличную работу. Я рад видеть, что вы реализуете свой потенциал. До свидания.” Его изображение исчезло с ее монитора.

Он даже не отчитал ее за пристрастие к имбирю, по крайней мере напрямую. Может быть, он думал, что она перестала пробовать. Если так, то он ошибался. Она все еще использовала траву Тосевита всякий раз, когда у нее была такая возможность. Но она старалась быть осторожной, давая своим феромонам возможность утихнуть, прежде чем появиться на публике; она не хотела откладывать еще одну кладку яиц. С тех пор как она приехала во Францию, у нее была пара один раз, но, к ее облегчению, в результате она не стала серьезной.

Она занялась меморандумом, когда динамик у двери зашипел, требуя внимания. Феллесс тоже зашипел от раздражения. “Кто там?” — спросила она.

“Я: Бизнес-администратор Кеффеш", ” последовал ответ. “Я хотел бы попросить вас о помощи в одном деликатном деле”.

Теперь, что это должно означать? — раздраженно поинтересовался Феллесс. Она поняла, что ей придется это выяснить. Она могла открыть дверь, не опасаясь смущения; она не пробовала уже несколько дней. Вздохнув, она встала из-за стола и ткнула когтем в панель управления дверью. Когда она открылась, она сказала: “Приветствую вас, Бизнес-администратор”.

“И я приветствую тебя, превосходящая женщина”. Кеффеш принял почтительную позу. Это было вежливо, но не совсем необходимо, не с его рангом, близким к ее. Вероятно, это означало, что он чего-то хотел от нее и поэтому хотел, чтобы она была в хорошем настроении. Ну, он уже вышел и сказал, что ему что-то нужно.

“Что это за деликатный вопрос?” — спросил Феллесс.

Кеффеш приблизился к нему наискось. “Правильно ли я понимаю, что в ходе психологического эксперимента перед этим последним раундом борьбы с Дойче вы присудили женщине-тосевитке по имени Моник Дютурд крупную сумму денег?”

“Прежде чем я отвечу, позвольте мне ознакомиться с моими записями”. Феллесс так и сделал, затем сделал утвердительный жест. “Да, похоже, это правильно. Это имеет отношение к делу?”

“Так и есть, превосходящая женщина", — ответил Кеффеш. “Видите ли, у Моники Дютурд те же мать и отец, что и у Пьера Дютура, Большого Урода, с которым я вел значительный бизнес. Вы, конечно, знаете, как среди тосевитов эти связи имеют большое значение.”

“Действительно, знаю". Феллесс снова сделал утвердительный жест. “Я мог бы добавить, что вы хорошо делаете, что отмечаете их важность. Но я не совсем понимаю…”

“Позвольте мне объяснить", ” сказал Кеффеш. “Моник Дютурд в настоящее время испытывает определенные трудности с властями Франции, поскольку ее обвиняют в том, что она вступила в сексуальные отношения с немецким офицером, когда немецкие войска оккупировали этот регион. Французы, как вы также должны знать, стремятся уничтожить воспоминания о немецкой оккупации и наказать тех, кто помогал оккупантам и утешал их”.

“Да, я тоже это знаю”, - сказал Феллесс. “Гонка поощряет это, так как это повышает вероятность того, что французы будут зависеть от нас".

“В принципе, я это одобряю”, - сказал Кеффеш. “На практике трудности Моники Дютурд затрудняют Пьеру Дютуру ведение своего бизнеса".

“Возможно, это прискорбно, но…” Феллесс пожал плечами. “Почему это должно иметь значение для меня или для Расы в целом?” Прежде чем Кефеш успел ответить, она повернула к нему обе глазные турели. “Подожди. Каким бизнесом занимается этот Большой Уродец?”

Теперь Кеффеш заколебался. “Превосходная женщина, я же говорил тебе, что это вопрос некоторой деликатности. Надеюсь, я могу положиться на ваше благоразумие.” Он поднес руку ко рту и высунул язык, как будто пробовал имбирь на вкус.

Если бы Феллесс тоже не имела привычки пробовать, она, вероятно, не знала бы, что это значит. Как бы то ни было, она сказала: “Мне кажется, я понимаю”.

“Ааа". Облегчение наполнило шипение Кеффеша. “Я надеялся, что ты это сделаешь. Мне дали понять, что ты так и сделаешь.” Под этим он, без сомнения, подразумевал, что слышал о позоре Феллесса, вызванном имбирем. Он продолжал: “Если бы вы могли добиться снисхождения от французской, высшей женщины, вы бы не сочли меня неблагодарным. Вы бы тоже не сочли Пьера Дютура неблагодарным.”

Что именно он предлагал? Весь имбирь, который она могла попробовать? Что-то в этом роде, конечно. Ее обрубок хвоста дрожал от возбуждения. Она попыталась заставить его замереть. Изо всех сил стараясь казаться непринужденной, она сказала: “Я не даю никаких обещаний — кто может давать обещания там, где замешаны Большие Уроды? — но я посмотрю, что я могу сделать”.

“Я благодарю тебя, превосходящая женщина”. Кеффеш снова принял позу уважения. “Я не мог просить ни о чем большем. А теперь я больше не буду вас беспокоить.” Он вышел из комнаты.

Феллесс вернулся к меморандуму. Перво-наперво, сказала она себе. Но она не могла сосредоточиться. Ее мысли постоянно возвращались к Джинджер.

Наконец, вздохнув, она сохранила меморандум и начала пытаться дозвониться до французских властей. Это оказалось нелегко; связи между телефонной системой Гонки и телефонной системой Франции были еще слабыми. Наконец, однако, она добралась до чиновника с грозным титулом министра очищения. “Вы говорите на языке Расы?” — спросила она, задаваясь вопросом, где она могла бы найти переводчика, если бы он этого не сделал.

Но Джозеф Дарнанд сделал это, в некотором роде. “Я говорю на нем совсем немного”, - ответил он с сильным, но понятным акцентом. “Говорите медленно, если вам так угодно. Чего ты хочешь?”

“Я хочу, чтобы вы освободили одну заключенную здесь, в Марселе, женщину по имени Моник Дютурд”, - сказал ему Феллесс.

Она ждала, что Большой Уродец скажет: "Будет сделано". Но Дарнан действовал для всего мира так, как если бы Франция была такой же независимой не-империей, какой был Рейх до начала боевых действий. “Одну минуту, если вам будет угодно”, - сказал он. “Я сверюсь со своими записями”.

“Очень хорошо”. Феллесс едва ли мог сказать "нет" на это.

Это заняло намного больше времени, чем обещанный момент. Феллесс напомнила себе, что тосевитские системы поиска данных были гораздо менее эффективны, чем системы Расы. Ей пришлось напомнить себе об этом несколько раз, прежде чем Джозеф Дарнанд наконец вернулся на линию. Он сказал: “Я сожалею, старший научный сотрудник, что это будет трудно. Без сомнения, эта женщина поддерживала сексуальные отношения с немецким офицером — и не просто с любым немецким офицером, а с одним из их тайной полиции. Такое предательство должно быть наказано, если только нет какой-то жизненно важной причины для прощения”.

Сначала Феллесс подумала, что он наотрез отказывается. Такое неповиновение со стороны Большого Урода, который, как предполагалось, зависел от Расы, привело бы ее в ярость. Но потом она увидела возможную лазейку в его словах. “Разве это не правда, что эта конкретная женщина была вынуждена вступить в эти сексуальные отношения против ее воли?” Она знала, что среди тосевитов это имело большое значение. Благодаря джинджер и изобретательным мужчинам это также начало иметь значение для Гонки на Тосеве 3.

“Она утверждает это”, - презрительно сказал Джозеф Дарнанд. “Но какая женщина в таких обстоятельствах не потребовала бы этого? Наши следователи не верят, что это правда, совсем нет”.

“Но я — и Раса, говорящая через меня, — действительно верю, что в данном случае это правда”. Феллесс знала, как далеко она заходит. Она лично почти ничего не знала об этом деле, и через нее говорил не командир флота или посол, а торговец имбирем. С легким шипением раздражения на себя и свою роль здесь она продолжила: “И эта женщина сотрудничала с нами. Мы были бы очень признательны за ее освобождение”. Она добавила выразительный кашель для пущей убедительности.

После еще одного долгого молчания на другом конце провода министр очищения Франции вздохнул. “О, очень хорошо", ” сказал он. “Я отдам соответствующие приказы. По крайней мере, вы, в отличие от дойче, достаточно вежливы, чтобы замаскировать свои команды под просьбы.” Тогда он знал, что должен быть послушным. Феллесс задавался вопросом.

Получив то, что хотела, она могла позволить себе быть любезной. “Я вам очень благодарна”, - сказала она, гадая, сколько Джинджер Кеффеш заплатит ей за ее услуги.

“Это ничего не значит”. Судя по тону Джозефа Дарнанда, это было нечто большее. Он прорычал что-то на своем родном языке, разрывая связь. Феллесс не возражала против того, чтобы раздражать его. На самом деле, ей это даже нравилось.

“Товарищ Генеральный секретарь, здесь посол Финляндии", — сказал секретарь Вячеслава Молотова.

"хорошо. Очень хорошо", ” сказал Молотов. “Во что бы то ни стало проводите его в кабинет. Я с нетерпением ждал этого интервью в течение многих лет. Наконец-то я в состоянии осуществить это".

“Доброе утро, товарищ Генеральный секретарь", — сказал Урхо Кекконен на беглом русском языке. Он взял чай из самовара в углу комнаты и положил себе копченого лосося на ржаной хлеб.

“Доброе утро", ” ответил Молотов: хватит общаться. “Итак, пришло ли ваше правительство к решению относительно содержания ноты, которую вы получили от комиссариата иностранных дел Советского Союза?”

Кекконен медленно и обдуманно прожевал и проглотил. Это был крупный, широкоплечий мужчина в очках толще, чем у Молотова. “У нас есть, товарищ Генеральный секретарь", — ответил он. “Финляндия отвергает ваши требования во всех деталях”.

«что?» Молотов был поражен, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не показать этого. “Я бы настоятельно посоветовал вам пересмотреть свое решение. Я бы очень настоятельно посоветовал вам передумать".

“Нет”. Кекконен произнес одно из любимых слов Молотова с почти оскорбительным удовольствием.

“Ты с ума сошел?” — потребовал Молотов. “Ваше правительство сошло с ума? В течение целого поколения вы укрывались под крылом рейха. Но рейх в наши дни — мертвая птица. Где вы теперь укроетесь от справедливого гнева рабочих и крестьян Советского Союза в связи с вашей агрессией?”

“Вы были несправедливы, когда вторглись к нам в 1939 году, — ответил Урхо Кекконен, — и с тех пор вы не улучшились. Мы не намерены пересматривать свое решение. Если вы снова вторгнетесь к нам, мы снова будем сражаться”.

“Тогда мы победили вас”, - холодно сказал Молотов. “Мы можем сделать это снова, ты знаешь. И, как я уже сказал, Германия не в том положении, чтобы помочь вам”. “Я понимаю это”, - сказал финн. “Я понимаю это очень хорошо. Вот почему мое правительство вступило в консультации с Расой. Вы должны понимать, что мы не горели желанием делать это, но позиция Советского Союза не оставила нам выбора”.

Для Молотова эти слова были подобны удару в живот. Худшего просчета он не совершал со времен пакта с нацистами. “Ты бы предал человечество?” — рявкнул он резким голосом.

“Нет", ” повторил Кекконен. “Наше правительство будет — и будет — защищать нашу страну от агрессии. Иметь дело с Ящерицами — это единственный выбор, доступный нам на данный момент. Поскольку это наш единственный выбор, мы им воспользовались”.

Это был не тот выбор, которого Молотов ожидал от финнов. Они ревностно защищали свою независимость от СССР. Они также защищали его, насколько могли, от немцев. Они были союзниками рейха, но, в отличие от Венгрии и Румынии, не были его союзниками-подданными. Молотов попробовал лучшую стрелу, оставшуюся в его колчане: “Как ваши люди воспримут известие о том, что вы сдались Гонке?”

Улыбка Кекконена была почти такой же холодной, как у любого Молотова. “Вы неправильно поняли, товарищ Генеральный секретарь. Мы ни в коем случае не сдались Гонке".

«что?» Молотов был так взбешен и так встревожен, что ему было трудно говорить сухо. “Разве вы только что не сказали мне, что разрешаете Гонке оккупировать Финляндию?”

“Да, Гонка будет иметь военное присутствие в моей стране”, - ответил Урхо Кекконен. “Но ящеры не оккупируют нас, так же как немцы не оккупировали нас. Мы остаемся независимыми. Мужчины этой расы в Финляндии останутся на своих базах, если на нас не нападут, и в этом случае они будут сотрудничать с нами в нашей защите. Нападение на Финляндию будет истолковано как нападение на Гонку”.

“Я… понимаю", ” сказал Молотов. "Это… соглашение не посягает на ваш суверенитет?”

Кекконен покачал своей большой головой. “Мы не хотим, чтобы кто-то посягал на наш суверенитет. На протяжении многих лет у Советского Союза были небольшие проблемы с пониманием этого. Это включает в себя вас, это включает в себя Рейх, и это также включает в себя Расу”.

“Я… понимаю”, - снова сказал Молотов. “Я не верил, что Ящерицы заключат такое соглашение". Если бы я это сделал, я бы никогда не выдвинул этот ультиматум.

“Возможно, никто раньше не предлагал им такого соглашения”, - ответил финский посол. “Возможно, никто раньше не был в состоянии предложить им такое соглашение. Но мы сделали это, и они, не теряя времени, согласились”.

“Конечно, они согласились”, - отрезал Молотов. “Ты позволил им войти в дверь”.

“Мы рассудили, что лучше позволить им сунуть ногу в дверь, чем вам навязываться”, - сказал Кекконен.

Молотов ответил не сразу. Он лихорадочно размышлял. Ящеры никогда бы не согласились на такую сделку до последнего раунда боев с немцами. (То, что финнам тогда не нужно было бы просить о таком соглашении, на данный момент не имело значения.) Но они оставили Рейх независимым, но слабым. Они воссоздали независимую, но слабую Францию. И теперь они создавали независимую Финляндию, которая никогда не могла быть ничем иным, кроме как слабой.

"Они наткнулись на что-то новое", — подумал он. Теперь они видят, что они могут с этим сделать. Ящеры все еще не были искусными дипломатами, по земным меркам. Скорее всего, их никогда не будет. Но они играли в эту игру лучше, чем при первом появлении на Земле: тогда они едва ли понимали, что есть игра, в которую нужно играть. Они могли бы учиться. Он жалел, что они начали учиться здесь.

Кекконен сказал: “Я полагаю, теперь мы можем считать, что ваш ультиматум снят?”

"Я должен сказать ему "нет", — подумал Молотов. Я должен сказать ему, что мы были бы счастливы пойти на войну и с финнами, и с Ящерами одновременно. Это вывело бы его из состояния самодовольного буржуазного самодовольства.

Но это также привело бы к катастрофе для Советского Союза. Молотов знал это слишком хорошо. Если бы он этого не знал, недавний ужасный пример Великого Германского рейха ткнул бы его в это носом. Борьба с ящерами была тактикой последнего средства. И вот, с ненавистью уставившись на Кекконена сквозь очки, он выдавил из себя одно слово: “Да”.

Он испытал определенное удовлетворение, заметив, с каким облегчением посмотрел финн. Кекконен не был уверен, что не бросит свою страну на погребальный костер ради гордости. В конце концов, нацисты так и сделали. Но нацисты не были рациональными и никогда ими не были. СССР был и останется в борьбе с империализмом на неопределенный срок. Если бы ему пришлось отступить сегодня, он бы наступал завтра.

После ухода Урхо Кекконена Молотов вызвал Андрея Громыко и маршала Жукова. Он рассказал им, что сделали финны. Жуков выругался. Громыко перешел к делу: “Что вы ему сказали, Вячеслав Михайлович?”

“Чтобы мы сняли ультиматум”. Слова были кислыми, как рвота, во рту Молотова, но он все равно произнес их. Повернувшись к Жукову, он спросил: “Или вы думаете, что я совершил ошибку?”

”Нет", — сразу же ответил Жуков. “Когда бабушка дьявола начинает дурачиться с твоими планами, ты должен их изменить”.

Там Молотов почувствовал облегчение. В отличие от Кекконена, он этого не показывал. Если бы Жуков был связан и полон решимости сражаться с Ящерами, он бы отмахнулся от Молотова и сделал это. Но он сражался с ними за поколение до этого и не стремился повторить этот опыт, как и Молотов.

Косматые брови Громыко дернулись. “Как раз в тот момент, когда вы думаете, что Раса слишком глупа, чтобы выжить, вы получаете такой сюрприз”.

“Что вы предлагаете, чтобы избежать подобных неприятных сюрпризов, Андрей Андреевич?” — спросил Молотов.

“Ну, если бы мы собирались предъявить Румынии ультиматум, сейчас было бы самое подходящее время положить его обратно на полку”, - ответил Громыко. “Конечно, у нас не было такого плана в мыслях”.

“Конечно", ” сказал Молотов глухим голосом. Все трое мужчин посмотрели друг на друга. Румыния все еще удерживала Бессарабию и северную Буковину, земли, которые СССР вернул в соответствии с Венским соглашением 1940 года, только для того, чтобы снова потерять их после гитлеровского вторжения. Теперь, когда рейх больше не мог прийти на помощь своим друзьям, румынское правительство было бы следующим в списке после Финляндии. Но если бы румыны закричали о помощи, а Ящеры ответили, это просто дало бы Расе более длинную границу с СССР.

“Черт возьми, почему этого не ожидали?” Жуков пристально посмотрел на Молотова. “Мы могли бы закончить наши члены в машине для сосисок”.

Как и в случае с Кекконеном, Молотову пришлось бороться за спокойствие. Если бы Жуков достаточно разозлился, Красная Армия начала бы управлять Советским Союзом уже на следующий день. Но Молотов знал, что, действуя так, как будто он боялся этого, он только увеличивал вероятность того, что это произойдет. Сделав глубокий вдох, он спросил: “Георгий Константинович, вы ожидали, что финны обратятся за поддержкой к Ящерам?”

“Я? Ни за что на свете, — ответил Жуков. “Но я солдат. Я не претендую на роль дипломата. Я оставляю такого рода беспокойство людям, которые действительно притворяются дипломатами”. Теперь он сердито посмотрел на Андрея Громыко. "Лучше на Громыко, чем на меня", — подумал Молотов.

Невозмутимость Громыко была почти такой же устрашающей, как у Молотова. Комиссар по иностранным делам сказал: “Мы кое-что попробовали. Это не сработало. Конец света не наступит. Никто разумный не мог себе представить, что финны предпочтут эту Расу своим собратьям-людям”.

Жуков хмыкнул. “Они предпочли нацистов своим собратьям-людям еще в 41-м. Мы им не очень нравимся по той или иной причине.”

Это было бы преуменьшением, пока не появится что-то получше. Как сказал Жуков, финны стали союзниками Гитлера, как только у них появилась такая возможность. Теперь они учили Ящериц играть в политику баланса сил? И все это для того, чтобы избежать влияния миролюбивых рабочих и крестьян СССР? Молотов покачал головой. “Финны, ” сказал он, “ по своей сути ненадежный народ".

“Это действительно так", ” согласился маршал Жуков. Задумчивым тоном он продолжил: “Мы, вероятно, могли бы выиграть войну в Финляндии, даже против Расы. Логистика у ящериц очень плохая.”

“Мы, вероятно, могли бы выиграть войну против Расы в Финляндии”, - едко сказал Громыко. “Нацисты более или менее выиграли войну против Расы в Польше. Но они не выиграли свою войну против Расы. Могли бы мы?”

“Конечно, нет”, - сразу же ответил Жуков.

“Конечно, нет. Я согласен", — сказал Молотов. “Вот почему, когда Кекконен поставил меня перед свершившимся фактом, я не видел иного выбора, кроме как отозвать нашу ноту. Мы не можем предвидеть всего, Георгий Константинович. Даже диалектика показывает только тенденции, а не детали. У нас будут другие шансы".

” О, очень хорошо. — голос Жукова звучал как у обиженного ребенка.

“Это не значит, что наш собственный суверенитет был ослаблен", — сказал Громыко, и маршал кивнул. Это его удовлетворило, по крайней мере на данный момент. Это успокоило Молотова, но не удовлетворило его. Суверенитет Советского Союза сохранился; его престиж, как он слишком хорошо знал, пострадал.

С этим нужно было что-то делать. Не в Европе, если не считать отчаянных времен, которых он не предвидел. Глазные турели Ящериц смотрели в ту сторону. Но у СССР была самая протяженная сухопутная граница из всех наций — любой человеческой нации — на Земле. “Персия", ” пробормотал Молотов. “Афганистан. Китай, конечно. Всегда Китай.”

С немалым удовольствием Атвар изучил отчеты, полученные им из Хельсинки и Москвы. Повернув одну глазную башенку в сторону Пшинга, он сказал: “Вот кое-что, что в кои-то веки, похоже, действительно сработало очень хорошо. Советский Союз отступил от своих угроз Финляндии, и наше влияние на эту маленькую не-империю возросло”. Его рот открылся в смехе. “Поскольку до этого времени мы практически не имели никакого влияния на Финляндию, любое влияние — это увеличение”.

“Правда, возвышенный повелитель флота”, - согласился его адъютант. Однако через мгновение он добавил: “Жаль, что мы не смогли организовать включение не-империи в территорию, которой мы управляем напрямую”.

“Мне бы тоже этого хотелось”, - сказал Атвар. “Но когда наш представитель выдвинул эту идею лидерам финской не-империи, они категорически отказались. Мы взяли то, что могли получить — не все, что хотели, но гораздо лучше, чем ничего”.

Пшинг вздохнул. “В этом мире, Возвышенный Повелитель Флота, мы никогда не могли получить все, что хотели. Слишком часто нам приходилось считать, что нам повезло получить хоть что-то из того, что мы хотели”.

“Это, к сожалению, тоже правда", — сказал командующий флотом. “Именно поэтому я согласился на эту полумеру — на самом деле, нечто меньшее, чем полумера. Но ему удалось заставить СССР отступить".

“Что бы вы сделали, если бы СССР решил вторгнуться в эту маленькую не-империю, несмотря на наше присутствие там?” — спросил Пшинг.

“Позвольте мне выразить это так: я рад, что нам не пришлось подвергать это испытанию”. Атвару захотелось добавить к этому выразительный кашель, но он этого не сделал; ему не хотелось, чтобы его адъютант знал, как он рад. “Одна вещь, которую мы сделали с тех пор, как пришли на Tosev 3, - это показать Большим Уродам, что они могут — действительно, что они должны — полагаться на наше слово. Из-за этого русские были убеждены, что мы выполним наши обязательства перед Финляндией, и поэтому не осмелились проверить это. Если вы думаете, что это делает меня несчастной, вы ошибаетесь”.

“Что мы можем сделать, чтобы усилить наше влияние на финнов теперь, когда мы установили это присутствие?” — спросил Пшинг.

“Я еще не знаю этого”, - ответил Атвар. “До сих пор мы имели мало общего с этой подгруппой Больших Уродов, не в последнюю очередь из-за поистине ужасного климата их не-империи. Отчеты как русских, так и немецких показывают, что они первоклассные бойцы. Наши собственные эксперты указывают, что немецкие войска не поскупились на снабжение их самым современным тосевитским оружием”.

“Надеюсь, не бомбы из взрывчатого металла", — воскликнул его адъютант.

“Насколько мне известно, нет, за что я восхваляю духов прошлых Императоров”. Атвар на мгновение опустил свои глазные башенки. “Нет, мы почти уверены, что финны не обладают оружием такого типа”. “Тогда, в случае чрезвычайной ситуации, мы можем использовать угрозу применения такого оружия против них, чтобы заставить их выполнить наши требования”, - сказал Пшинг.

Но Атвар сделал отрицательный жест рукой. “Это было рассмотрено. Он также был отклонен. Анализ показывает, что финские тосевиты с большей вероятностью либо окажут сопротивление самостоятельно, либо призовут русских на помощь против нас”.

“Как они могли это сделать?” — спросил Пшинг. “В настоящее время они обращаются к нам за помощью против СССР”. “У тосевитских дипломатов есть фраза: баланс сил”, - сказал Атвар. “Это означает, что вы используете своего менее раздражающего соседа, чтобы защитить себя от вашего более раздражающего соседа. Если уровень раздражения изменится, направление альянса также может измениться, и измениться очень быстро”.

“Я понимаю", ” сказал Пшинг. “Да, именно такую систему, скорее всего, изобрели бы Большие Уроды”.

“Ты говоришь с сарказмом, но в твоих словах есть доля правды”, - сказал командующий флотом. “Поскольку Большие Уроды всегда были разделены на множество конкурирующих фракций, им, естественно, необходимо было разработать средства для повышения шансов своей конкретной группы на краткосрочный успех — единственный вид, который они рассматривают, — и снижения шансов своих противников. И теперь, когда мы являемся частью этой конкурентной системы, нам пришлось самим перенимать или адаптировать эти методы. Без них мы оказались бы в крайне невыгодном положении".

“В далекие времена древнейшей истории я уверен, что наши предки были более добродетельными", — сказал Пшинг.

“Вы, вероятно, были бы удивлены", — ответил Атвар. “Готовясь к этой миссии, мне пришлось изучить гораздо больше древней истории, чем обычно преподают в школах. На самом деле, я могу понять, почему так много из этого подавляется. В те дни, когда Империя еще не объединила Дом, наши предки были сварливыми людьми. Они, вероятно, были бы лучше подготовлены к тому, чтобы иметь дело с Большими Уродами, чем мы, потому что они, похоже, потратили много времени на то, чтобы обманывать друг друга”.

“Возвышенный Повелитель Флота, вы меня шокируете", — сказал Пшинг.

“Ну, я сам был шокирован”, - признался Атвар. “Беда в том, что наши ранние предки действительно делали такие вещи и были опытны в дипломатии и двуличии. С тех пор как Империя объединила Дом сто тысяч лет назад, мы забыли такие методы. На самом деле они нам не были нужны, когда мы завоевали Рабоев и Халлесси, хотя командиры флотов этих завоевательных флотов тоже изучали их. И, конечно же, наши так называемые эксперты на борту колонизационного флота изучали наши более ранние завоевания, исходя из предположения, что это будет аналогично. Вот почему от них было так мало пользы для нас: ложные предположения всегда приводят к плохой политике”.

“Эксперты на борту колонизационного флота", ” повторил Пшинг. "Это напомнило мне, Возвышенный Повелитель Флота — вы наверняка помните старшего научного сотрудника Феллесса?”

“О, да”. Атвар сделал утвердительный жест. “Предполагаемый эксперт по Большой Уродливой психологии, который решил имитировать или превзойти сексуальные излишества тосевитов. Почему я должен вспоминать ее, Псинг? Что она сделала сейчас, чтобы обратить мои глазные башни в ее сторону? Еще один позор с джинджер?”

“Я не совсем уверен, Возвышенный повелитель флота”, - ответил его адъютант. “Похоже, никто точно не уверен. Она использовала свое влияние во Франции, чтобы добиться освобождения некоего заключенного, обвиняемого в предыдущем сотрудничестве — сексуальном сотрудничестве — с Deutsche. Насколько я понимаю, похоже, что заключенный был фактически принужден к этому сексуальному сотрудничеству, преступлению тосевитов, которое джинджер также позволила нам раскрыть".

”Действительно", — сказал командующий флотом. “В чем сложность, если Феллесс действовал в интересах правосудия, как, по-видимому, обстоит дело?”

“Трудность, возвышенный командир флота, заключается в том, что у заключенного, о котором идет речь, также есть семейная связь с одним из ведущих контрабандистов тосевитского имбиря в Марселе”, - ответил Пшинг.

"ой. Я понимаю.” Голос Атвара был полон смысла. “Тогда старший научный сотрудник Феллесс пришел на помощь Большому Уроду из чувства справедливости или из желания получить неограниченный запас травы Тосевита?”

“Никто не знает", ” ответил Пшинг. “Посол Веффани отмечает, что в последнее время ее работа была превосходной, но он также подозревает, что у нее все еще есть вкус имбиря. Судить о мотивации не всегда просто.”

“С этим трудно не согласиться”, - сказал Атвар. “Веффани — более чем компетентный мужчина. Я полагаю, он продолжает следить за развитием событий во Франции?”

“Так и есть, Возвышенный Повелитель Флота", ” сказал Пшинг. “Если двусмысленность уменьшится, он уведомит нас и предпримет действия, которые сочтет оправданными”.

“Очень хорошо”. Это было не очень хорошо, но Атвар ничего не мог с этим поделать, кроме как ждать. “Какие еще у нас есть лакомые кусочки новостей?”

“Мы получили еще один протест от не-империи Соединенных Штатов по поводу вторжений наших домашних животных на их территорию”, - сказал Пшинг. “Они также начали жаловаться на то, что семена некоторых наших домашних растений распространились к северу от границы между нашей территорией и их территорией”.

“Если это худшие жалобы американских Больших Уродов, то они должны считать себя счастливчиками”, - сказал Атвар с презрительным смехом. “Им повезло. Они, похоже, не понимают, как им повезло. Я лично не буду отвечать на этот протест. Вы можете сказать им, чтобы они сравнили свою ситуацию с ситуацией в Германии и, сделав это, решили, имеет ли смысл их хныканье — используйте это слово — ”.

“Это будет сделано, Возвышенный Повелитель Флота”, - ответил Пшинг. “На самом деле, я получу немалое удовольствие, сделав это. Американские тосевиты жалуются, потому что они потеряли палец, а не потому, что они потеряли пальцы".

“Именно так", ” сказал Атвар. “Вы также можете сказать им это, и вам не нужно сильно смягчать это. И вы можете сказать им, что они могут убить любого из наших домашних животных, которых они найдут на своей стороне границы, и насладиться мясом, как только они их убьют. Кроме того, скажите им, что они могут вырвать любые наши растения, которые они найдут на своей земле. У нас не будет никаких жалоб, если они это сделают. Но если они работают в заблуждении, что мы можем помешать животным бродить, а растениям размножаться и распространяться, мое мнение таково и останется, что они действительно заблуждаются”.

“Могу я сказать им это?” — нетерпеливо спросил Пшинг.

“Почему бы и нет?” — сказал командующий флотом. “У американцев чувство собственной правоты является общим недостатком, так как у немцев есть высокомерие, а у русских — запутанность. Скажите послу Лоджу то, что ему нужно услышать, а не только то, что он, возможно, захочет услышать.”

“Еще раз, Возвышенный повелитель флота, это будет сделано", — сказал его адъютант. “И, опять же, я буду наслаждаться этим".

Атвар вызвал несколько карт северной части малого континентального массива. Он проверил климатологические данные, затем насмешливо зашипел. “Представляется маловероятным, что наши растения смогут процветать в большинстве регионов, где американские Большие уроды выращивают большую часть своих продовольственных культур — их суровые зимы убьют растения, привыкшие к приличной погоде. Они не потеряли даже когтя на пальце; возможно, они откололи один из них. Фермеры в субрегионе большей континентальной массы, называемой Индией, испытывают к нам искреннюю обиду: там наши растения успешно конкурируют с теми, которые они привыкли выращивать".

“Как вы говорите, у американцев нет ничего большого, что могло бы их тренировать, поэтому им приходится упражняться в мелочах”, - ответил Пшинг. “Следующий тосевит, которого мы обнаружим, который не может жаловаться ни под каким предлогом или вообще без него, будет первым”.

“Истина!” Атвар выразительно кашлянул. “Я искренне верю, что их постоянные придирки были тем, что в конце концов подтолкнуло дойче к войне против нас. Они так часто жаловались и на столько разных вещей, что в конце концов убедили себя, что делают то, что хорошо, верно и правильно. И вот они атаковали, и вот они потерпели неудачу. Я сомневаюсь, что это послужит им хорошим уроком, но мы сделаем все возможное, чтобы убедиться, что у них не хватит сил снова попробовать себя в авантюризме".

“В отличие от тосевитов, у нас есть терпение для такого курса”, - заметил Пшинг.

"да." Мысль командующего флотом пошла по другому пути. “Повезло, что СССР, в отличие от Рейха, решил прислушаться к голосу разума. Если бы русские были полны решимости попытаться аннексировать Финляндию, несмотря на наш запрет, жизнь стала бы более трудной”.

“Мы бы победили их”, - сказал Пшинг.

“Конечно, мы бы победили их", ” ответил Атвар. “Но избиение их было бы тем же самым, что избиение дойче: трудным, раздражающим и доставляющим гораздо больше хлопот, чем стоила причина ссоры”. Он сделал паузу. “И если это не краткое изложение нашего опыта на Tosev 3, я не знаю, что это такое”.

Сэм Йигер вскочил на свою лошадь с определенной долей — довольно большой долей — трепета. “Я не ездил верхом с тех пор, как Гектор был щенком”, - сказал он. “Черт возьми, я не ездил верхом с тех пор, как был щенком: во всяком случае, с тех пор, как сбежал с фермы. Это было больше сорока лет назад.”

Его спутник, загорелый шериф по имени Виктор Уоткинс, хихикнул, закуривая сигарету. “Это как езда на велосипеде, подполковник — как только вы поймете, как это делать, вы не забудете. Мы могли бы ехать дальше и быстрее на джипе, но четыре ноги приведут нас туда, куда не смогли бы четыре колеса, даже если колеса на джипе. И я знаю, где эти твари и на чем они пасутся.”

"хорошо." Йигер не мог вспомнить, когда в последний раз он слышал, чтобы кто-то действительно говорил "твари". Может быть, Матт Дэниелс, его менеджер, когда Ящерицы пришли на землю, был… Матт был из Миссисипи, и у него был протяжный, густой, как тамошняя грязь. Сэм продолжал: “Увидеть их — это то, ради чего я пришел сюда, так что давайте сделаем это”. “Правильно”. Шериф Уоткинс погнал свою лошадь вперед коленями и поводьями. Сэм неуклюже последовал его примеру. Лошадь не рассмешила его лошадиным смехом, но могла бы рассмешить. Это не было похоже на езду на велосипеде. Он пожалел, что не катается на велосипеде.

Медленной походкой они направились на юг из Центра пустыни, штат Калифорния, в сторону гор Чаквалла. Дезерт-центр оправдывал свое название: это был крошечный городок, не более пары сотен человек, на 70-м шоссе США, место, где люди по дороге в другое место могли остановиться, купить бензин и отлить. Йигер не мог себе представить, как там можно жить; это было намного более изолировано, чем ферма, где он вырос.

Он вытер пот с лица, прежде чем снова надеть широкополый стетсон, который одолжил ему Уоткинс. “Я понимаю, как Центр Пустыни получил свое название”, - сказал он. “Погода, которую может любить только Ящерица”.

“О, я не знаю", — сказал шериф. “Мне самому здесь очень нравится — я прожил в этих краях более тридцати лет. Конечно, я родился в Сент-Поле, так что мне надоел снег в большой спешке.”

“Я вижу это." Сэм испустил тихий вздох. Он никогда не играл в Сент-Поле; он принадлежал Американской ассоциации, всего в одном прыжке вниз от мейджоров и в одном прыжке вверх от любой лиги, где он играл. Если бы он не сломал лодыжку во время того спуска на второе место в Бирмингеме… Он снова вздохнул. Множество игроков в мяч могли бы попасть в высшую лигу, если бы они не пострадали. Сейчас было уже более двадцати лет слишком поздно беспокоиться об этом.

Он рывком вернул свои мысли к текущему делу. Что-то — маленькая ящерица “1”? — юркнул подальше от копыт своего коня и исчез в тени под кактусом. Когда он поднял глаза, то увидел несколько канюков, оптимистично кружащих в небе. В остальном земля, возможно, была мертвой: ничего, кроме полыни и кактусов, не слишком густо разбросанных по бледно-желтой грязи. Их тени с острыми краями, казалось, врезались в землю.

Почему-то пейзаж выглядел не совсем так, как Сэм себе представлял. Через пару минут он указал пальцем на причину. “Ни один из этих высоких кактусов”, - сказал он. “Вы знаете, что я имею в виду: те, которые выглядят как человек, стоящий там с поднятыми руками”.

Виктор Уоткинс кивнул. “Сагуарос. Да, по эту сторону реки Колорадо их не так уж много увидишь. Теперь в Аризоне они повсюду, черт возьми.”

“Так ли это?” — сказал Игер, и местный житель снова кивнул. Сэм продолжал: “Вряд ли здесь могло бы жить что-то особенное”.

“Ну, сейчас уже больше десяти утра", — сказал шериф Уоткинс. “Почти все твари лежат в норах, или под камнями, или где угодно, куда они могут пойти, чтобы укрыться от солнца. Приходите сюда на рассвете или на закате, и вы увидите гораздо больше: зайцев, крыс-кенгуру, змей, скунсов и я не знаю, что еще. А еще там есть совы, рыси и койоты, — он произнес это как ки-овс, — по ночам, а иногда олени спускаются с гор. Весной, после небольшого дождя, это действительно красивая страна".

«да?» Йигер знал, что в его голосе звучало сомнение. Мысль об этой стране как о красивой в любое время показалась ему чем-то вроде того, чтобы считать Франкенштейна красивым, потому что он надел новый костюм.

Но Уоткинс сказал: “Черт возьми, да. Повсюду цветы и бабочки. У вас даже жабы размножаются в грязных лужах и квакают как сумасшедшие.”

“Если ты так говоришь”. Сэм действительно не мог спорить; он не был в этих краях сразу после небольшого дождя. Из того, что он мог видеть, дождь шел не слишком часто. Что-то достаточно большое, чтобы быть пугающим, прожужжало у него перед носом. “Что это было?” — спросил он, когда она унеслась прочь. “Июньский жук?”

“Нет. Колибри.” Уоткинс взглянул на Йигера. “Слушай, не забудь пить много воды. Вот для чего мы его взяли с собой. Такая жара, она просто изливается из тебя. — Он отхлебнул из одной из своих фляг.

Сэм послушно выпил. В Центре Пустыни вода была холодной. Холодно больше не было. Он указал на небольшое облачко пыли в паре миль впереди. “Что это значит, если в середине дня все становится проще?”

“Ящерицы этого не делают”, - сказал шериф. “Для них это похоже на день в парке. Им это прекрасно нравится — лучше, чем прекрасно. Бешеные собаки, англичане и эти забавные штуки.” Они проехали еще немного, направляясь в сторону пыли. Затем Уоткинс тоже указал на растение, которое Сэм, возможно, не заметил. “Вот. Они начали расти примерно в то же время, когда появились твари.”

Теперь, когда его внимание было привлечено к нему, Йигер увидел, что он отличается от других, мимо которых его пронесла лошадь. Это был не совсем правильный оттенок зеленого; он напомнил ему о потускневшей меди. Он никогда не видел листьев, похожих на эти: они почти могли быть травинками, растущими вдоль его ветвей. На нем не было цветов, но эти красные диски с черными центрами на концах некоторых ветвей могли бы выполнить ту же работу. Сэм натянул поводья. “Могу я взглянуть на него поближе?”

“Вот для чего мы здесь”, - сказал Уоткинс.

Сэм спешился так же неуклюже, как и сел на лошадь. Он подошел к растению из мира Ящериц, поднимая пыль на каждом шагу. Когда он протянул руку, чтобы дотронуться до нее, то вскрикнул и поспешно отдернул руку. “Это похоже на крапиву”, - сказал он. “У него маленькие острые зазубрины” — прекрасный научный термин, это — “между листьями”.

“Ты это выяснил, не так ли?” Голос шерифа Уоткинса был сух.

Потирая руку, Йигер спросил: “Вы когда-нибудь видели, чтобы кто-нибудь ел эти растения?”

“Нет", ” ответил шериф. “Нет, если только ты не имеешь в виду животных Ящериц. Ничто из того, что должно здесь жить, их не тронет. Я тоже не видел, чтобы пчелы летели на эти красные штуки.”

“Хорошо”. Это был следующий вопрос Сэма. Он достал из кармана блокнот и что-то нацарапал в нем. Если пчелы не посещали эти вещи, то как они опылялись? Могли ли они опыляться — или что бы они ни использовали в качестве эквивалента — здесь, на Земле? Очевидно, иначе этого бы здесь не было.

Уоткинс сказал: “Вы наденете кожаные перчатки и попытаетесь вытащить эту штуку, вы обнаружите, что у нее есть корни, которые уходят прямо в Китай”.

“Почему я не удивлен?” Йигер написал еще одну записку. Вернувшись домой, растения должны были бы всасывать всю воду, какую только могли. Для них имело смысл иметь такие корни. Многие земные растения тоже так делали. Сэм подозревал, что они действительно окажутся очень эффективными.

Шериф Уоткинс сказал: “Давай. Эти вещи — всего лишь второстепенное представление. Ты действительно хочешь увидеть животных, верно?”

“Я не знаю", ” задумчиво сказал Сэм. “Неужели я? Если эти твари начнут вытеснять то, что здесь раньше росло, что будут есть жуки, крысы-кенгуру и зайцы? Если они ничего не будут есть, то что будут есть ящерицы и рыси? Чем больше ты смотришь на подобные вещи, тем сложнее они становятся”. Снова сесть на лошадь тоже оказалось довольно сложно, но ему удалось не упасть с другой стороны.

“Предположим, вы правы”, - сказал Уоткинс, когда они поехали к животным из Дома. “Разве это не достаточная причина, чтобы устроить Ящерам ад за то, что они с нами делают? То, что они делают с Землей, я имею в виду, а не только с США”. “Они не хотят слушать”, - ответил Йигер. “Они говорят, что у нас есть коровы и овцы, собаки и кошки, пшеница и кукуруза, и это то, чем для них являются эти вещи: вполне естественно, что они взяли их с собой”.

“Естественно, моя задница”. Уоткинс сплюнул. “Эти твари — самые неестественно выглядящие существа, которых я видел за все свои дни рождения”. Он указал вперед. “Посмотри сам. Мы уже достаточно близко.”

Конечно же, теперь Сэм мог заглянуть сквозь пыль и увидеть, что ее подняло. Домашние животные Ящериц заставили его почувствовать, что он перенесся на семьдесят миллионов лет назад и смотрит на стадо динозавров. Они были не такими большими, как динозавры, и у них были глаза с башенками, как у ящериц, но таково было общее впечатление. Они были невысокого роста, ходили на четвереньках, а на концах хвостов вместо рогов были костяные дубинки. Один из них ударил другого в бок. Тот, кого ударили, заорал и побежал прочь.

“Это зисуили", ” сказал Сэм. “Ящерицы используют их для мяса и для своих шкур. Кожа Зисуили — это высший класс, насколько это их касается.”

“Черт возьми", ” кисло сказал Уоткинс. “Что нам с ними делать? Посмотрите, как они едят все, вплоть до земли. Хуже, чем козы, ради всего святого. Там не останется ничего, кроме голой земли, как только они где-нибудь пройдут, и эта земля не выдержит чертовски много этого.”

“Я понимаю, о чем вы говорите”, - ответил Игер. “Наверное, поэтому они поднимают так много пыли”. Он прищелкнул языком между зубами. “Вы были правы, шериф — это то, о чем я пришел узнать, конечно же”.

“Я уже узнал больше, чем хотел”, - сказал Виктор Уоткинс. “Вопрос в том, как я уже сказал, что нам делать с этими чертовыми штуками?”

Двум мужчинам не составило труда подобраться поближе к зисуили, хотя их лошадям не очень нравился запах чужеродных животных. Ни запахи, ни вид земных существ и людей не беспокоили зверей из Дома. Отметив это, Йигер сказал: “Мы стреляем в них всякий раз, когда видим. Они не стесняются нас, не так ли?”

“Нет, но когда начинается стрельба, они бегут со всех ног”, - ответил Уоткинс. “Парень с автоматом сделал бы гораздо больше, чем парень с винтовкой. Центр пустыни — суровое место, но пулеметы здесь точно не растут на деревьях.”

“Вероятно, можно организовать несколько пулеметов”, - сказал Сэм, но ему было интересно, сколько пулеметов потребуется США от Тихого океана до Мексиканского залива и на сколько миль к северу от границы. И пулеметы ничего не могли поделать с растениями из Дома. Что могло бы? Он ничего не видел, кроме армии людей, вырывающих их с корнем.

Ящерицы чувствовали себя на Земле как дома. Сэм читал множество научно-фантастических историй о людях, переделывающих другие планеты под себя, но никогда ни одной об инопланетянах, переделывающих Землю для своего удобства. Ему не нужно было читать статью об этом. По всем признакам, он жил этим.

Ни ему, ни Уоткинсу особо нечего было сказать, когда они возвращались в Центр Пустыни. Они миновали еще пару растений из Дома. Как бы эти твари ни размножались, они наверняка добрались бы сюда.

“Мы сделаем все, что в наших силах”, - пообещал Сэм, слезая с лошади и с большим облегчением направляясь к своей машине.

”Вам лучше", — сказал шериф. Он пошел к своему кабинету, не оглядываясь.

Рядом с "Бьюиком" была припаркована еще одна машина. Раньше его там не было. Пара мужчин в деловых костюмах вышла из маленького кафе на другой стороне улицы и быстро направилась к Сэму. “Подполковник Йигер?” — позвал один из них. Когда Сэм кивнул, оба мужчины достали револьверы и направили их на него. “Вам лучше пойти с нами, сэр", ” сказал первый. “Приказы. Извини, приятель, но так оно и есть.”

Уолтер Стоун с немалым удовлетворением уставился в окно диспетчерской "Льюиса и Кларка". “Удивительно, что вы можете сделать с алюминированным пластиком, не так ли?” — сказал он.

“Не так уж плохо”, - согласился Глен Джонсон. “Вы устанавливаете достаточно большое зеркало, вы получаете много солнечного света для энергии, тепла и, я не знаю, для чего еще”.

Стоун хитро посмотрел на него. “Ты уверен, что не знаешь?”

Джонсон тоже выглядел хитрым. “Кто, я?” Они оба ухмыльнулись. Зеркало, которое фокусировало много света в одну маленькую точку, было великолепным инструментом. Это тоже было оружие. Если бы эта точка света когда-нибудь внезапно пересекла корабль-шпион Ящеров…

Вздохнув, Стоун сказал: “Единственная проблема в том, что это означало бы войну дома, которую мы не можем себе позволить”.

”Я знаю." Джонсон поморщился. “Дело не только в том, что мы тоже не можем себе этого позволить. Мы бы, черт возьми, проиграли.”

"Ты уверен?" — спросил старший пилот.

“Держу пари на свою задницу, что так оно и есть”, - сказал Джонсон и выразительно кашлянул. “Не забывай, я тот парень, который летал на всех этих орбитальных миссиях. Я знаю, что там есть у этой Расы; черт возьми, я знаю половину этого оборудования по имени. Толчок доходит до толчка, нас толкают”.

“Хорошо, хорошо”. Наполовину к облегчению Глена, наполовину к его разочарованию, Стоун не хотел с ним спорить. Ему нравились споры, в которых ему не составило бы труда победить. Стоун снова махнул в сторону зеркала. “Одна из причин, по которой мы здесь, состоит в том, чтобы усложнить жизнь Ящериц всевозможными способами, о которых они еще даже не думали. Наличие большого количества доступной энергии и энергии — это большой шаг в этом направлении ”.

“Разве я сказал, что ты был неправ?” Спросил Джонсон, а затем: “Скажите, что это я слышу о другом корабле, направляющемся в этом направлении в ближайшее время?”

Уолтер Стоун внезапно стал гораздо меньше похож на приятеля и гораздо больше на разъяренного полковника. “Чертова радиорубка здесь протекает, как чертово решето”, - прорычал он. “Если они откроют свои рты еще шире, они упадут прямо туда".

“Да, ну, возможно", — ответил Джонсон, который не слышал этого слуха ни от одного из радистов. “Но давай же. Теперь, когда я кое-что понял, расскажи мне все остальное. Я же не собираюсь посылать Гонке открытку или что-то в этом роде”.

“Плохая охрана", ” сказал Стоун. Джонсон бросил на него взгляд. Должно быть, это был эффектный взгляд, потому что старший пилот покраснел и что-то пробормотал себе под нос. Наконец, с очень слабой грацией, он продолжил: “Да, это правда. Сейчас они строят его на орбите. В следующий раз, или где-то довольно близко к этому, он отправится сюда, и мы увидим несколько новых лиц.”

”Хорошо", — сказал Джонсон. “Мне надоело видеть твое старое лицо”. Это вызвало у него свирепый взгляд со старого лица Стоуна. Ухмыльнувшись, он еще немного порасспросил: “Сколько людей они отправят?”

“Все, что я знаю, это то, что экипаж должен быть больше, чем экипаж ”Льюиса и Кларка", — ответил Стоун. Джонсон кивнул, обрадованный новостями; это было больше, чем он знал. Стоун продолжал: “Две причины. Во-первых, у них не будет такой длительной поездки, поэтому они смогут привезти больше людей с теми же ресурсами. И, во-вторых, они улучшат дизайн нового корабля”. “Как?” — нетерпеливо спросил Джонсон. Это было то, что он хотел услышать, все верно.

Но Стоун сказал: “Как? Откуда, черт возьми, мне знать? На самом деле, я этого точно не знаю.” Он сделал паузу, прислушался к себе и раздраженно покачал головой, прежде чем продолжить: “Я просто предполагаю, что так и будет. В конце концов, мы не Ящерицы; мы не думаем, что наши проекты закреплены в цементе”.

“Они тоже этого не делают, не совсем так”, - сказал Джонсон. “Просто мы совершенствовали наши проекты в течение пятидесяти лет — максимум ста, — а они делали это в течение пятидесяти тысяч. По прошествии такого долгого времени они не считают нужным вносить много изменений".

“Не учи свою бабушку сосать яйца", ” раздраженно сказал Стоун. “Я знаю все это так же хорошо, как и ты, и ты знаешь, что я тоже это знаю”.

“Да, но ты милый, когда злишься”, - сказал Джонсон, чем заслужил еще один пристальный взгляд старшего пилота. Он снова ухмыльнулся и продолжил: “С большим количеством людей мы сможем распространиться намного дальше. Ящерицы не смогут так легко следить за нами.”

“В этом и заключается смысл упражнения”, - сказал Стоун, как будто обращаясь к идиоту.

“Без шуток”. Джонсон снова ухмыльнулся, отказываясь позволить другому мужчине взять его козу. Затем он позволил своему воображению ускользнуть вместе с ним. “Возможно, в один прекрасный день у нас будет регулярный флот кораблей, курсирующих туда и обратно между Землей и поясом астероидов”. Его глаза и голос были далеко-далеко. “Может быть, в один прекрасный день мы снова сможем вернуться домой”.

Но Уолтер Стоун снова покачал головой, на этот раз категорически отрицая. “Забудь об этом". Его тон не допускал противоречия. “Если сюда приплывет корабль, он останется здесь навсегда. У нас недостаточно денег, чтобы позволить себе отправить что-нибудь обратно, особенно не большой корабль. Приятно мечтать об этом, да, но этого не случится.”

Джонсон обдумал это и обнаружил, что должен кивнуть. “Хотя, возможно, это пошло бы на пользу бедной Лиз Брок", ” сказал он.

"нет." Опять же, Стоун не принимал никаких аргументов. “Во-первых, ты тоже умрешь от рака печени там, на Земле. А во-вторых, смысл в том, чтобы сделать так, чтобы нам ни за что не нужно было возвращаться на Землю. Предполагается, что мы должны выяснить, как сделать все, что нам нужно здесь, не возвращаясь на Землю. Таков план, и мы собираемся заставить его сработать".

“Это только часть плана", — сказал Джонсон.

“Ну, конечно”. Стоун казался удивленным, что ему пришлось упомянуть об этом.

Сигнал корабельной акустической системы возвестил о наступлении часа. Джонсон сказал: “Я ухожу". Его смена закончилась. У Стоуна оставалось еще два часа до конца. Добавив: “Не позволяйте никому красть стулья, пока меня не будет”, Джонсон выскользнул из диспетчерской.

Поскольку стулья, как и вся мебель, были привинчены, это казалось маловероятным. Однако в качестве прощального выстрела могло быть и хуже. Джонсон направился на камбуз. Он ел клубнику, бобы, картофель — растения из постоянно растущей секции гидропоники. Он также глотал витаминные таблетки. Еды, доставленной с Земли, осталось не так уж много; в основном ее приберегали для торжеств. Он скучал по мясу, но меньше, чем думал, когда оно исчезло из меню.

Некоторые люди все еще жаловались на это. Диетолог смерил одного из них подозрительным взглядом и сказал: “Это полезно. Это поможет тебе сбросить вес".

“Я уже невесом”, - ответил разгневанный техник. “Если я еще что-нибудь потеряю, я изобрету антигравитацию”.

“Вот, видите?” — сказала диетолог, которая не понимала, что ее тянут за ногу. “Это было бы полезно, не так ли?”

“Это было бы невозможно, вот что это было бы”, - прорычал техник. “Господи, я бы уже съел лабораторную крысу, но у нас их тоже больше не осталось”. Он взял свою еду и ускользнул в приподнятом настроении.

Джонсон послушно жевал свои бобы и задавался вопросом, был ли метан, который они заставляли вырабатывать людей, использован с пользой — он предположил, что мог бы спросить об этом кого-нибудь из персонала службы жизнеобеспечения, — когда Люси Вегетти вплыла на камбуз. Когда геолог увидела Глен, она улыбнулась и помахала рукой. И он тоже. Он бы подлетел и крепко обнял ее, но мужчины так не поступают, не по правилам, которые возникли, по большей части неофициально, на борту "Льюиса и Кларка". Поскольку мужчин было больше, чем женщин, примерно в два раза к одному, у женщин был полный выбор. Джонсону это не обязательно нравилось, но он знал, что лучше не ссориться с мэрией.

После того, как Люси получила свою еду, она подошла к нему и обняла. Это было в правилах. “Как у тебя дела?” он спросил. “Я не знал, что ты вернулся с Цереры”.

“Я им там не нужна, по крайней мере, какое-то время”, - ответила она. Она была невысокой и коренастой и очень определенно походила на итальянку. На Земле она могла бы быть коренастой, но в космосе никто не провисал. Она съела немного картошки и вздохнула. “Боже, я скучаю по маслу. Но в любом случае, я здесь ненадолго. Добытчики льда постоянно работают на астероиде, так что довольно скоро они пошлют меня на разведку куда-нибудь еще. А пока я вернусь в большой город и немного посмотрю на яркие огни". Ее волна охватила Льюиса и Кларка.

“Да поможет вам Бог", ” сказал Джонсон. “Все это время вдали от дома размягчило твой мозг". Они оба рассмеялись. Но он знал, что она имела в виду. На борту "Льюиса и Кларка" было больше людей, чем где-либо еще на миллионы миль вокруг. Видеть лица, которых она некоторое время не видела, — не видеть лиц, с которыми она неделями сидела взаперти, — должно было быть довольно приятно. Глен добавил: “Если вам нужен кто-то, кто будет управлять вашим хот-родом, просто дайте мне знать”.

“Я бы лучше поставила в известность бригадного генерала Хили”, - сказала она, и он кивнул с совершенно искренним сожалением. Его мнение о командире космического корабля было невысоким; мнение коменданта о нем было, во всяком случае, еще ниже. Если бы у Хили были свои друзья, он бы вышвырнул Джонсона из воздушного шлюза, когда тот поднялся на борт "Льюиса и Кларка". В отличие от остальных присутствующих здесь, Джонсон вообще не собирался лететь в пояс астероидов. Ему просто было любопытно, что происходит на орбитальной космической станции. Он все выяснил, все в порядке. Улыбка Люси изменилась. Она понизила голос и продолжила: “Мне нравится кататься с тобой”.

Его уши горели. Как и некоторые другие соответствующие части. Он и Люси были любовниками до того, как проект по добыче воды забрал ее. Теперь, когда она вернулась, он не знал, заинтересуется ли она снова. Все, что мог сделать парень на Льюисе и Кларке, это ждать, надеяться и выглядеть мило. Он фыркнул, когда это пришло ему в голову. Он никогда по-настоящему не умел быть милым.

Но Люси сделала первый шаг, так что он мог сделать следующий: “В любое время, детка. Веселее, чем на велотренажере — я чертовски надеюсь.”

Она снова рассмеялась. “Теперь, когда вы упомянули об этом, да. Не то чтобы это была высшая похвала в мире, знаете ли”. Позже, в уединении его крошечной каморки, она похвалила его более существенного характера. Невесомость была неплоха для таких вещей, за исключением того, что вовлеченным людям приходилось держаться друг за друга, чтобы не развалиться: там не помогала гравитация. Джонсон не находил ничего плохого в том, чтобы крепко обнимать Люси.

Однако, когда он потом снял резинку, ему пришла в голову мысль, глупая и серьезная одновременно. “Что, черт возьми, мы будем делать, когда у нас кончатся эти вещи?” он спросил.

Люси дала ему практичный ответ: “Все, что угодно, только не настоящее. Мы не можем позволить себе забеременеть, пока не построим вращающуюся станцию для имитации гравитации, и мы не можем вынести истощения наших медикаментов, которое может вызвать множество абортов".

“Я слышал, у них уже было одно или два”, - сказал он, ему не очень понравилась эта идея. Но ни одно из исследований на животных не показало, что беременность в невесомости была хорошей идеей для людей.

“Я слышала то же самое", ” сказала Люси, кивая. “Но никто не назвал имен, что, наверное, и к лучшему”.

“Да”. Джонсон протянул руку и погладил ее. Чертовски уверен, что в отсутствие гравитации ничего не провисало. Довольно скоро Люси тоже стала ласкать его. Он был не так молод, как раньше, но и не так стар, как мог бы быть. Он оказался на высоте положения, и они с Люси провели следующее небольшое время, стараясь, чтобы она снова не забеременела.

Однажды утром Страха проснулся и обнаружил, что погода невыносимо холодная. “Скоро снова наступит осень”, - сказал он своему водителю за завтраком, как будто Большой Уродец мог что-то с этим сделать. “Мне придется выдержать худшую погоду на этой планете".

“В Лос-Анджелесе? Ничего подобного, судовладелец, — ответил водитель, качая головой. В качестве запоздалой мысли он тоже использовал отрицательный жест Расы. “Если бы ты хотел поехать в Сибирь, то сейчас…”

“Я благодарю вас, но нет”, - с достоинством сказал Страха. “Это достаточно плохо; я не требую худшего”.

“И помните, — продолжал его водитель после очередной порции яичницы-болтуньи, — зима здесь наступает вдвое реже, чем Дома".

“Это правда”, - признал Страха. “Обратная истина заключается в том, что это длится в два раза дольше и более чем в два раза хуже, даже здесь”.

Его водитель издал несколько взрывов тосевитского смеха. “Мы бы назвали эту погоду идеальной или достаточно близкой. Тебе действительно нужно поехать в такое место, как Аравия, чтобы быть счастливой. Это единственное место, куда мы приглашаем Гонку".

“Хотя Гонка может быть желанной в Аравии, мне не рады в Аравии”, - сказал Страха. “Это будет верно до тех пор, пока Атвар жив, и наше медицинское обслуживание довольно хорошее”.

“Тогда поезжай сюда, в пустыню”, - сказал его водитель. “Будет прохладнее, чем было в разгар лета, но не так прохладно, как здесь”.

“Теперь, — сказал Страха, — это почти заманчиво. И слышал ли я, что некоторые из наших животных и растений начали строить себе дома в этой области?”

“Это правда, Командир корабля", — согласился Большой Уродец. “Это не та правда, которой мы очень рады, но я не знаю, что мы можем с этим поделать”.

“Разве Сэм Йигер не исследует эту правду, которую вы находите такой неудачной?” Страхе нравилось время от времени упоминать имя Йигера, только для того, чтобы вывести своего водителя из себя.

Сегодня это сработало так же хорошо, как и всегда. “Откуда вы это знаете?” — резко спросил водитель.

“Потому что он сказал мне", ” ответил Страха. “Я не делал и не думаю, что это было какой-то большой тайной. Азвака и зисуили — звери, которых нелегко спутать с чем-либо тосевитским. Ваши газеты и ваши телевизионные шоу были полны сообщений о наблюдениях и предположениях — некоторые умные, некоторые совсем другие — о том, как они повлияют на ландшафт”. “Предположения о зверях с вашей планеты — это одно”, - ответил его водитель. “Предположения о Сэме Йигере — это опять что-то другое, что-то гораздо более деликатное”.

Страха начал было спрашивать, почему, но потом одернул себя. Он знал почему. Его водитель объяснил ему это раньше: Йигер был из тех тосевитов, которые постоянно совали свой нос туда, где ему не место. В надежном месте в доме были спрятаны бумаги, которые Йигер доверил ему, результаты этого приставания. Страхе не терпелось узнать, что содержалось в этих бумагах, с тех пор как Большой Уродец отдал их ему. Но Йигер был его другом и просил его не смотреть на них, кроме как в случае его смерти или внезапного исчезновения. Он бы подчинился такой просьбе друга, который был членом Расы, и он подчинился ей и для тосевита тоже. Это не означало, что ему не было любопытно.

Его водитель продолжал: “Я боюсь, что в один прекрасный день Йигер зайдет слишком далеко для своего начальства, если он действительно еще не зашел слишком далеко. Когда это произойдет, говорить, что вы его друг, не принесет вам никакой пользы. Сказать, что вы его друг, может в конечном итоге причинить вам большой вред.”

“Неужели все так плохо, как это?” Если бы все было так плохо, возможно, ему пришлось бы снова предупредить Йигера.

“Все не так плохо, судовладелец”, - ответил его водитель, теперь в тоне мрачного удовольствия. “Это намного хуже, чем это. Он сделал довольно много, чтобы расстроить тех, кто выше его”. “Правда?” — сказал Страха, как будто не мог себе такого представить. “Как же все дошло до такого?”

“Потому что он не оставил бы меня в покое достаточно хорошо”, - ответил Большой Уродец. “Если вы не будете прислушиваться к предупреждениям достаточно долго, больше никаких предупреждений не будет. Вместо этого с вами начинают происходить разные вещи. Прискорбные вещи. Очень прискорбные вещи.” Он произнес правильные слова, но это не звучало так, как будто он считал такие вещи прискорбными — на самом деле, наоборот.

“Что он мог узнать такого ужасного?” — спросил Страха, теперь уже всерьез встревоженный.

Мобильное тосевитское лицо его водителя исказилось в выражении, которое Страха распознал как раздражение. “Я не знаю", — сказал Большой Уродец, добавив: “Я не хочу учиться. Это не мое дело, — теперь в его голосе звучала гордость. “Я не такой, как Йигер — я подчиняюсь своим приказам. Если бы мое начальство приказало мне сунуть руку в огонь, я бы это сделал”. Чтобы показать, что он имел в виду то, что сказал, он достал зажигалку и щелкнул колесиком, чтобы зажечь пламя.

“Убери эту штуку", ” воскликнул Страха. “Я верю тебе. Вам не нужно ничего демонстрировать.” Он тоже говорил правду. Большие Уроды, гораздо больше, чем Раса, наслаждались подобными проявлениями фанатизма.

Еще один щелчок, и зажигалка закрылась. “Ты видишь, командир корабля? Ты мой начальник, и я тоже тебе повинуюсь.” Водитель снова рассмеялся.

“Я благодарю вас." Страха постарался скрыть иронию в своем голосе. Кто из них был выше, менялось изо дня в день, иногда от момента к моменту. Ранг Страхи здесь мало что значил; его полезность американскому правительству значила больше, а его водитель в наши дни был гораздо более полезен, чем он сам.

Большой Уродец перешел на английский: “Я выхожу на улицу, чтобы немного повозиться с машиной. Я не могу выбрать время совсем так, как мне нравится. С этими водородными двигателями гораздо сложнее возиться, чем с теми, что работают на бензине".

“Надеюсь, тебе понравится, Гордон”, - ответил Страха тоже по-английски. Некоторые мужчины и женщины этой Расы одинаково любили возиться с механизмами. Страха сам никогда этого не понимал. Возиться с тем, как работают мужчины и женщины, ему всегда было интереснее.

Он подошел к компьютеру и включил его. Использование сети Гонки для отправки и получения электронных сообщений было рискованным. Он только незаконно присутствовал в сети; чем больше он делал что-либо, кроме пассивного чтения, тем больше вероятность того, что он привлечет внимание системы и будет исключен из нее. Но это был единственный безопасный способ, которым он мог общаться с Сэмом Йигером. Иногда приходилось просчитывать риски. Его телефон может прослушиваться, как и телефон Большого Урода. То же самое относилось и к почте.

"Как я уже предупреждал вас раньше, — писал он, — мне еще раз дают понять, что власти вашей не-империи серьезно обеспокоены тем, что вы суете свое рыло туда, куда они не хотели бы совать". Я верю, что вы не сделаете ничего настолько опрометчивого, чтобы заставить их наказать вас. Он изучил сообщение, сделал утвердительный жест и отправил его. Когда он снова вышел в переднюю, то увидел, что его водитель все еще склонился над двигателем своего автомобиля.

Сэм Йигер обычно очень быстро отвечал на его электронные сообщения. Здесь, однако, прошло несколько дней без ответа. Это озадачило Страху, но он вряд ли мог спросить кого-нибудь, что это значит.

Когда ответ пришел, он сразу понял, что Йигер его не писал. У его друга были некоторые странные обороты речи, но он владел языком Расы примерно так же хорошо, как и любой мужчина. Это сообщение было формальным и предварительным, и в нем было несколько ошибок, которые Сэм Йигер не допустил бы. "Мой отец не приходит домой уже несколько дней", — гласило оно. У нас есть сообщение о том, что новые обязанности призывают его уйти, но мы ничего от него не слышали. Мы беспокоимся. Джонатан Йигер.

Страха уставился на это. Он уставился на это с самым несчастным видом, гадая, в какую беду попал Сэм Йигер и остался ли еще жив его друг-тосевит, чтобы попасть в беду. Его водитель знал, о чем говорил. Но если он намеревался, что Страха передаст еще одно сообщение, то оно пришло слишком поздно.

И Йигер передал сообщение Страхе. Если Большой Уродец исчезнет, бывший судовладелец должен будет прочитать бумаги, которые ему доверили. Он хотел сделать это с тех пор, как получил их. Теперь, когда он мог, его рвение странно уменьшилось. Он обнаружил, что некоторые вещи были более желанны до того, как они были достигнуты, чем после.

И теперь, когда он почувствовал себя свободным, чтобы взглянуть на эти бумаги, ему пришлось ждать удобного случая. Его водитель следующие несколько дней торчал раздражающе близко к дому, как будто знал, что у него под носом что-то происходит, но не мог понять, что именно.

В конце концов, однако, тосевит обнаружил поручения, которые ему нужно было выполнить. Когда он отъехал, Страха поспешил к своим книжным полкам и вытащил толстый том, полный фотографий родного района перевала Фессекк, одного из самых живописных мест на всей планете. Том был подарком мужчины из колонизационного флота, посетившего Страху; он взглянул на него один раз и отложил в сторону. Но его размер делал его идеальным для сокрытия бумаг, которые дал ему Йигер. Его водитель, которому было наплевать на перевал Фессекк, сотни раз проходил мимо него, не обращая на него ни малейшего внимания. Как и, если уж на то пошло, у Страхи.

Он вздохнул, открывая конверт. Бумаги внутри могли оказаться единственным памятником, который когда-либо будет у его друга-тосевита. Он вынул их и начал читать.

Они были, конечно, на английском. Страха достаточно хорошо понимал разговорный язык. Он прочел его лишь запинаясь. Его правописание сводило его с ума. Почему этому набору Больших Уродов понадобилось несколько разных символов, чтобы символизировать один и тот же звук, и почему они позволили одному и тому же символу представлять несколько разных звуков? "Потому что они идиоты с яйцами", — обиженно подумал Страха.

Но через некоторое время, когда он понял, что именно дал ему Сэм Йигер, он перестал беспокоиться о причудах английской орфографии. Он вообще перестал беспокоиться о чем бы то ни было. Он зачарованно дочитал до последней страницы.

На последней странице была записка от Йигера. "Если вы читаете это, значит, я мертв или в большой беде", — написал тосевит на языке Страхи. Если вы сможете донести это до Гонки, я ожидаю, что этого будет достаточно, чтобы они позволили вам вернуться на свою территорию, несмотря на все, что вы сделали. Я знаю, что вы часто были несчастливы здесь, в Соединенных Штатах. Каждый заслуживает столько счастья, сколько он может получить. Хватайте обеими руками. Подпись ниже была написана дважды, один раз по-английски, один раз символами Расы.

“Он прав”, - прошептал Страх в медленном изумлении. “С этим я действительно мог бы восстановить свое доброе имя”. У него не было ни малейшего сомнения на этот счет.

Он мечтал вернуться в яичную скорлупу Расы очень скоро после того, как переехал в Соединенные Штаты. Он знал, что потребуется чудо, пока Атвар оставался повелителем флота. Теперь, здесь, в его руках, он держал чудо.

Следующий вопрос был в том, хотел ли он им воспользоваться? Он никогда не предполагал, что этот вопрос может возникнуть с чудом, но вот оно. Он мог бы отнести это в консульство Расы в Лос-Анджелесе и быть уверенным в примирении, прощении, принятии. Он мог видеть новые города. Он мог бы жить в одном из них, в обществе себе подобных.

Но что еще произойдет, если он это сделает?

После лагеря для военнопленных маленьких чешуйчатых дьяволов Лю Хань нисколько не возражал против жизни в крестьянской деревне. Она ненавидела эту идею после того, как прожила в Пекине много лет. Нье Хо-Тин рассмеялся над ней, когда она сказала это вслух. Он ответил: “Это доказывает, что все соответствует критерию, который вы используете для его измерения”. “Вы, вероятно, правы”, - ответила она. “Какой критерий мы используем для измерения империализма маленьких чешуйчатых дьяволов?”

Это привлекло его внимание, а также его мысль. Медленно он сказал: “В Китае они хуже японцев и хуже круглоглазых дьяволов из Европы. Какой еще есть критерий?”

“Полагаю, никаких”, - признался Лю Хань, которому не очень понравилась эта мысль. “И как мы оцениваем нашу борьбу с маленькими дьяволами?”

К ее удивлению, Нье просиял. Он сказал: “Вот у меня хорошие новости”.

”Скажи мне", — нетерпеливо сказала Лю Хань. “Нам бы не помешали хорошие новости”.

“Истина", ” сказал он на языке маленьких дьяволов. Лю Хань скорчила ему гримасу, как будто они все еще были любовниками. Смеясь, Нье Хо-Тин вернулся к китайскому. “Наши братские товарищи-социалисты в Советском Союзе сочли нужным увеличить поставки оружия Народно-освободительной армии. На самом деле они сочли нужным увеличить их совсем немного".

Лю Хань хлопнула в ладоши. “Это хорошая новость! Почему, когда русские так долго держали нас полуголодными?”

“Ну, я не знаю наверняка. Я не думаю, что кто-то наверняка знает, что происходит в маленьком мозгу Молотова”, - сказал Нье, что, в свою очередь, заставило Лю Хань рассмеяться. Офицер Народно-освободительной армии продолжил: “Я имел в виду это серьезно. Мао понимал Сталина; он мог думать вместе с ним. Но Молотов?” Он покачал головой. “Молотов непостижим. Но я скажу тебе, что я думаю.”

”Пожалуйста", — кивнула Лю Хань.

“Помните, не так давно Советский Союз предъявил Финляндии ультиматум? И финны, вместо того чтобы подчиниться русским, побежали под крыло чешуйчатых дьяволов, как утенок, бегущий к своей матери?”

Финляндия, по мнению Лю Хань, была так далеко, что с таким же успехом могла находиться в мире, откуда пришли маленькие чешуйчатые дьяволы. Она не была уверена, что вообще слышала об этом, пока Советский Союз не оказал на нее давление. Несмотря на это… Она снова кивнула. “Я понимаю. Это месть русских. Если они не смогут получить то, что они хотят от Финляндии”, - ей пришлось с осторожностью произносить незнакомое имя, — “они сделают все возможное, чтобы заставить маленьких дьяволов пожалеть в другом месте — и так случилось, что мы оказались в другом месте”.

”Именно так." Нье посмотрел на нее с уважением. “Партии повезло, когда ты присоединился к нам и получил образование. Вы видите очень ясно; вы бы потратили свою жизнь впустую, как угнетенная крестьянка”.

Но на этот раз Лю Хань посмеялась над ним. “Это не имеет никакого отношения к образованию. Если сильный крестьянин проигрывает в ссоре с более сильным, что он делает? Не драться с ним снова — он снова проиграет и потеряет лицо, делая это. Нет: он сеет ненависть к своему врагу в других людях деревни, так что у другого человека будут проблемы, куда бы он ни пошел”.

“И-и-и!” — сказал Нье пронзительным звуком ликования. “Вы правы. Вы совершенно правы. Это как раз то, что делают русские. Значит, товарищ Молотов мыслит как крестьянин, не так ли? Я уверен, что он был бы оскорблен, услышав это.”

“Какое оружие мы получаем?” Лю Хань была уверена, что на этот вопрос будет дан ответ на следующем заседании Центрального комитета, но она не хотела ждать. У нее был один конкретный вопрос: “Пришлют ли русские нам что-нибудь, что мы могли бы использовать для уничтожения наземных крейсеров чешуйчатых дьяволов?” Это последнее слово китайцы заимствовали из языка Расы; у японцев было лишь несколько устрашающих транспортных средств, в то время как чешуйчатые дьяволы бродили повсюду, смертоносные и почти неудержимые.

Нье Хо-Т'Ин снова улыбался. "да. В кои-то веки Красная Армия действительно открывает нам свой склад. Русские присылают нам множество своих мин в деревянных корпусах, которые даже маленькие дьяволы с трудом обнаруживают. Похороните их на дорогах и в полях, и "лендкрузеры” будут очень недовольны".

”Хорошо", — сказал Лю Хань. “Они заслуживают того, чтобы быть несчастными. Но мин недостаточно. Как насчет ракет, чтобы мы могли сразиться с маленькими дьяволами вместо того, чтобы ждать, пока они придут к нам?”

“Вы знаете, что русские всегда говорят о таких вещах”, - ответил Нье. “Это не изменилось, пока мы были в заключении”.

Лю Хань скорчила еще одну гримасу, на этот раз кислую. “Они говорят, что не могут прислать нам ничего подобного, потому что это позволило бы маленьким чешуйчатым дьяволам узнать, откуда взялось оружие. Но я думал, ты сказал, что они действительно открыли нам свой склад.”

“Они сделали это". Нье снова ухмылялся. “После боевых действий в Европе они каким-то образом раздобыли много немецких противолодочных ракет. Я не знаю как — может быть, это были ракеты, которые немцы дали им вместо того, чтобы сдать их маленьким дьяволам, или, может быть, они получили их от одного из немецких марионеточных режимов. Как бы они их ни получили, они у них есть — и они посылают их нам”.

“А-а-а”. Лю Хань поклонился Нье, как будто он был ответственен за получение ракет, а не просто за то, что сообщил ей новости о них. “Это оружие только обещано или оно действительно в пути?”

“Первый караван уже пересек монгольскую пустыню”, - ответил он. “Оружие, или некоторые из них, находятся в наших руках”.

У Лю Хань не было острых зубов, как у тигра, но ее улыбка заставила бы любого тигра с каплей здравого смысла броситься обратно в подлесок. Она боролась с маленькими чешуйчатыми дьяволами большую часть своей взрослой жизни, сражаясь с ними с ненавистью не только идеологической и националистической, но и личной. Если бы у Народно-освободительной армии был шанс нанести им тяжелый удар, это привело бы ее в восторг на каждом из этих уровней.

Прежде чем она успела это сказать, из крестьянской хижины неподалеку донесся женский крик гнева, а мгновение спустя — мужской крик боли. Она удивленно обернулась. Как и Нье Хо-Т'Инг. Мгновение спустя мужчина сам выскочил из хижины и побежал изо всех сил. Он мог бы бежать быстрее, если бы не подтягивал брюки одной рукой.

“Десять миллионов маленьких дьяволов!” — воскликнул Лю Хань. “Кого сейчас пытался оскорбить Ся Шоу-Тао?”

Не успела она заговорить, как из этой хижины вышла ее собственная дочь. Лю Мэй несла ночной горшок. Ее бесстрастное лицо было еще более пугающим, чем было бы, если бы его наполнила ярость. Она швырнула горшок обеими руками, как мужчина мог бы швырнуть тяжелый камень. Горшок пролетел по воздуху и ударился о затылок Ся. Он упал лицом вперед и лежал неподвижно, как подстреленный. Кровь хлынула с его головы. Как и моча и ночная почва; ночной горшок был полон.

Сверкая глазами на ее мертвенно-спокойном лице, Лю Мэй сказала: “Он пытался взять то, что я не хотела ему давать. Сначала я наступил ему на ногу, потом я пнул его, потом я сделал это, а теперь я собираюсь убить его”. “Подожди!” Нье Хо-Тин встала между Ся Шоу-Тао и Лю Мэй, которая явно имела в виду именно то, что сказала: она вытащила нож и наступала на офицера и высокопоставленного представителя Коммунистической партии, которого она повалила.

Хсиа застонал и попытался перевернуться. Лю Хань задавался вопросом, не врезался ли летающий ночной горшок в его затылок. Очевидно, что нет. "Очень плохо", — подумала она. “Ты же знаешь, как он ведет себя с женщинами”, - сказала она Нье. “Ты же знаешь, что он всегда был таким с женщинами. Он тоже пытался вывести меня из себя, знаете ли, там, в Пекине, вскоре после того, как появились маленькие дьяволы. Я больше недостаточно хороша для него, так что же ему теперь делать? Он пытается приставать к моей дочери. Если вы спросите меня, он заслуживает того, что ему дает Лю Мэй”.

Собралась толпа, привлеченная суматохой. Несколько женщин смеялись и издевались, увидев Ся Шоу-Тао, истекающего кровью и грязного, на земле. Если бы это не означало, что Лю Мэй была далеко не единственной, к кому он пытался приставать, Лю Хань был бы поражен.

Но Нье все равно поднял руку, приказывая Лю Мэй остановиться. “Вы наказали его так, как он того заслуживает”, - сказал генерал Народно-освободительной армии. “Он хороший офицер. Он смелый офицер. Он свирепо сражается с маленькими чешуйчатыми дьяволами.”

Лю Мэй остановилась, но нож не убрала. “Он мужчина. Ты мужчина, — сказала она. “Он офицер. Вы офицер. Он твой друг. Он был вашим помощником. Неудивительно, что ты встал на его сторону.”

Женщины, большинство из которых были крестьянами, но некоторые мелкие партийные функционеры, хрипло закричали в знак согласия. Один из них бросил камень в Ся. Она с глухим стуком врезалась ему в ребра. Он корчился и хрюкал; он все еще был не более чем в полубессознательном состоянии.

"Нет!” Теперь Нье заговорил резко и положил руку на пистолет у себя за поясом. “Я говорю достаточно. Ся может подвергнуться самокритике и революционному правосудию, но он не будет подвергнут нападкам толпы. Он нужен революционной борьбе”.

Его слова, вероятно, не остановили бы разгневанных женщин. Пистолет сделал это. Лю Хань задавался вопросом, закончится ли борьба между мужчинами и женщинами до того, как начнется борьба с маленькими чешуйчатыми дьяволами. Она сомневалась в этом; она не была уверена, что даже приход совершенного коммунизма заставит мужчин и женщин поладить.

“Мама!” Ярость все еще звучала в голосе Лю Мэй. “Неужели ты позволишь этому, этому человеку так защищать своего друга?”

Нет, борьбе между полами, несомненно, предстояло пройти долгий путь. С большой неохотой Лю Хань кивнула. “Я так и сделаю. Мне это не нравится, но я это сделаю. Пусть революционное правосудие позаботится о нем с этого момента. Мы будем помнить его измазанным кровью и ночной землей. Мы все будем помнить его таким. Он больше не побеспокоит тебя — я уверена в этом”. “Нет, но он прикоснется к кому-то другому”, - мрачно сказала Лю Мэй. “Я не вышиб ему достаточно мозгов, чтобы удержать его от этого".

Она должна была быть права. Лю Хань не возражал бы увидеть Ся мертвым, не лично, даже немного. Но Нье сказал: “Он также снова побеспокоит чешуйчатых дьяволов, и это более важно”.

“Не для меня”, - сказала Лю Мэй. “Он не совал свои грязные руки тебе в штаны". Однако она больше не наступала на Ся и убрала нож. Пара человек направилась обратно к своим хижинам. Худшее было позади. Ся Шоу-Тао не получил бы всего, что ему причиталось, но Лю Мэй уже дала ему хорошую часть этого.

Хсиа снова застонал. На этот раз ему удалось сесть. Что-то похожее на разум было в его глазах. Его рука потянулась к затылку. Когда он обнаружил, что она мокрая, он отдернул ее. Когда он обнаружил, что это была за влага, он лихорадочно вытер руку о грязь рядом с собой.

“Я должен был отрезать его у тебя, когда у меня была такая возможность”, - сказал ему Лю Хань. ”Если бы я это сделал, с тобой бы этого не случилось“. ”Прости", — неопределенно сказал Ся, как будто не мог вспомнить, почему он должен извиняться.

“Извини, что ты пострадал. Извини, что тебя поймали, — сказала Лю Хань. “Извиняешься за то, что ты сделал? Не смеши меня. Не заставляй нас всех смеяться. Нам виднее.” Женщины, которые все еще смотрели, как Ся барахтается в грязи и крови, захлопали в ладоши и закричали в знак согласия. Лю Хань обнаружила, что ее лицо расплылось в широкой улыбке. Русское оружие для Народно-освободительной армии, униженный Ся Шоу-Тао — это был действительно очень хороший день.

Реувен Русси медленно и мрачно направился в кабинет, который делил со своим отцом. Солнце светило в Иерусалиме жарко и тепло даже ранней осенью, заставляя желтый известняк, из которого была построена большая часть города, блестеть и сверкать, как золото. Красота была потрачена на него впустую. Как и солнечный свет.

Его отцу приходилось постоянно сбавлять скорость, чтобы не вырваться вперед. Примерно на полпути туда Мойше Русси заметил: “Ты мог бы уехать в Канаду”.

“Нет, я не мог, не совсем”. Рувим уже много раз боролся с самим собой. “Эмигрировать было бы слишком легко. И если бы я это сделал, мои дети, вероятно, закончили бы тем, что не были евреями. Я не хотел этого, не после того, как мы через столько прошли, чтобы держаться за то, что мы есть.”

Его отец прошел несколько шагов, прежде чем протянуть руку и на мгновение положить ему на плечо. “Это хорошо сказано, хорошо сделано, — заметил он, — особенно когда думаешь о женщине, от которой отказывался”.

"Не напоминай мне", — было первое, что пришло в голову Рувиму. Он будет скучать по пышному теплу Джейн за… он не знал, как долго, но это займет какое-то время. Сделав несколько собственных бесшумных шагов, он сказал: “Скоро мне исполнится тридцать. Если бы мне пришлось решать то же самое шесть или восемь лет назад, кто знает, как бы я выбрал?”

“Может быть, это как-то связано с этим”, - признал Мойше Русси. “С другой стороны, может быть, это тоже не так. Множество мужчин твоего возраста, множество мужчин моего возраста — гевальт, множество мужчин возраста моего отца, если бы он был еще жив, — сначала подумали бы о своей промежности, а обо всем остальном беспокоились позже.”

Вероятно, это было правдой. На самом деле это было, несомненно, правдой. И, что касается Реувена, то у любого, кто не думал, что его промежность рядом с Джейн Арчибальд, с ним что-то не так. Через некоторое время он снова сказал: “Слишком просто".

Его отец понимал его, как обычно понимал его отец. “Ты имеешь в виду быть евреем в Канаде?” — спросил он. “Ну, может быть. Но, повторяю, может быть, и нет. Можно быть евреем в стране, где тебя за это не преследуют. Помните, совсем недавно Раса ничего с нас не брала за привилегию молиться в наших собственных синагогах”.

Рувим кивнул. "я знаю. Но сейчас люди относятся к этому более серьезно, не так ли? Потому что они видят, что он находится под угрозой исчезновения”.

“Некоторые так и делают”, - сказал его отец. “Может быть, даже большинство так и делает. Но некоторые ничего не воспринимают всерьез — какое-то время, когда ты был немного моложе, я боялся, что ты можешь быть одним из них, но я думаю, что каждый молодой человек заставляет своего отца беспокоиться об этом. ” Он криво усмехнулся, затем вздохнул. “И некоторые — немногие — идут в этот храм, который построили Ящеры, и отдают дань уважения духам прошлых Императоров”.

“Джейн ушла", ” сказал Рувим. “Она должна была это сделать, если хотела остаться в медицинском колледже. Она всегда говорила, что в этом нет ничего плохого — сказала, что атмосфера, собственно говоря, навела ее на мысль о церкви.”

“Я никогда не говорил, что это плохо для Гонки”, - ответил Мойше Русси. “Или даже для людей, обязательно. Но это не место для евреев. Церковь — это неплохо. Мечеть — это неплохо. Но они не наши.” Он сделал паузу. “Ты знаешь слово "апикорос"?”

“Я слышал это”, - ответил Рувим. “Это такой же идиш, как и иврит, не так ли? Означает кого-то, кто не верит или не практикует, не так ли?”

Его отец кивнул. “Обычно это особый тип людей, которые не верят и не практикуют: те, кто считает, что верить в Бога ненаучно, если вы понимаете, что я имею в виду. Происходит от имени греческого философа Эпикура. Так вот, я считаю, что Эпикур был хорошим человеком, а не плохим, хотя я знаю множество раввинов, которых хватил бы удар, если бы они услышали, как я это говорю. Но он тоже не был нашим. Еще во времена Маккавеев идеи, подобные его, уводили слишком многих людей от того, чтобы быть евреями. Эти святилища духов прошлых императоров — еще один куплет той же песни.”

“Я полагаю, что да”, - сказал Рувим после некоторого раздумья. “Хорошее образование тоже иногда сделает тебя апикоросом, не так ли?”

“Это возможно", ” согласился Мойше Русси. “В этом нет необходимости. Если бы это было так, вы были бы в… где в Канаде оказалась Джейн?”

“Где-то под названием Эдмонтон”, - ответил Рувим. Она прислала пару восторженных писем. Он написал в ответ, но она уже давно не отвечала. Как она и обещала, она была занята тем, что строила для себя новую жизнь в стране, где не правили Ящеры.

”Канада", — задумчиво произнес его отец. “Интересно, как ей там понравятся зимы. Они не похожи ни на те, что в Иерусалиме, ни на те, что в Австралии, я тоже так не думаю. Больше похоже на Варшаву, если я не ошибаюсь в своих предположениях.” Он вздрогнул. “Погода — это еще одна вещь, по которой я не скучаю в Польше”.

Почти все детские воспоминания Реувена о земле, где он родился, были связаны с голодом, страхом и холодом. Он спросил: “Есть ли что-нибудь, чего вам действительно не хватает в Польше?”

Его отец начал было качать головой, но сдержался. Спокойно он ответил: “Все люди, которых убил нацист мамзрим”.

Рувим не знал, что на это сказать. В конце концов, он ничего не сказал прямо, но спросил: “Удалось ли Анелевичу найти свою семью?”

“Не последнее, что я слышал”, - ответил его отец. “И это тоже выглядит не очень хорошо. Бои уже давно закончились. Конечно, — он изо всех сил старался звучать оптимистично, — страна большая, и я сомневаюсь, что даже немцы из веркакте могли вести надлежащие записи, пока Ящеры разрывали их на куски“.

“Алевай, ты прав, и алевай, они появятся”. Реувен завернул за последний угол перед их офисом. “А теперь мы тоже появились”.

После мрачного разговора Мойше Русси изобразил улыбку. “У плохих пенни есть способ сделать это. Интересно, что нас ждет сегодня?”

“Может быть, что-то интересное?” — предложил Рувим, придерживая дверь открытой для своего отца. “Когда я начал практиковать, я не думал, что так много из этого будет просто… рутина.”

“Это не всегда плохо”, - сказал его отец. “Интересные дела, как правило, тоже трудные, те, которые не всегда заканчиваются так хорошо”.

“Вы стали врачом, чтобы зашивать порезанные ноги, делать уколы детям и советовать людям с острым фарингитом принимать пенициллин?” — спросил Рувим. “Или ты хотел увидеть то, чего никогда раньше не видел, может быть, то, чего никто другой тоже не видел?”

“Я стал врачом по двум причинам: чтобы вылечить больных людей и заработать на жизнь”, - ответил Мойше Русси. “Если я вижу пациента, у которого есть что-то, чего я никогда раньше не видел, я всегда волнуюсь, потому что это означает, что у меня нет никаких знаний, на которые можно было бы опереться. Я должен начать гадать, а ошибиться легче, чем угадать правильно".

“Тебе лучше быть осторожным, отец”, - сказал Рувим. “Ты говоришь так, как будто тебе грозит опасность превратиться в консерватора”.

“Возможно, в некотором роде”, - сказал Мойше Русси. “Вот что делает общая практика — это заставляет вас радоваться рутине. Считайте, что вы предупреждены. Если вы хотели оставаться радикальным всю свою жизнь, вам следовало бы лечь на операцию. Хирурги всегда думают, что они могут сделать все, что угодно. Это потому, что они играют в Бога в операционной, и им трудно запомнить разницу между Тем, Кто создавал тела, и теми, кто пытается их починить”.

Они вошли в кабинет. “Доброе утро, доктор Русси", — сказала секретарша Йетта, а затем: “Доброе утро, доктор Русси". Она улыбнулась и рассмеялась над собственным остроумием. Рувим тоже улыбнулся, но это было нелегко. Он слышал одну и ту же шутку каждое третье утро с тех пор, как начал тренироваться со своим отцом, и ему это чертовски надоело.

Его отец выдавил улыбку, которая выглядела почти искренней. “Доброе утро", ” сказал он гораздо более сердечно, чем мог бы сделать Рувим. “Какие у нас сегодня встречи?”

Йетта пробежала по списку: женщина с грибком кожи, с которым они боролись неделями, другая женщина, приносящая своего ребенка для укола, мужчина с кашлем, еще один мужчина — диабетик — с абсцессом на ноге, женщина с болью в животе, мужчина с болью в животе… “Может быть, мы сможем сделать и то, и другое одновременно”, - предложил Рувим. “Два по цене одного”. Его отец фыркнул. Йетта посмотрела неодобрительно. Ей прекрасно нравились ее собственные шутки, независимо от того, как часто она их повторяла. Врач, отпускающий шутки о медицине, был почти так же плох, как раввин, отпускающий шутки о религии.

“Хорошо, сегодня у нас будет достаточно дел, даже без людей, которые просто заглядывают”, - сказал его отец. “Я думаю, у нас тоже будет что-нибудь из этого; мы всегда так делаем”. Некоторые люди, конечно, неожиданно заболели. Другие не верили в назначения, так же как Рувим не верил в Мухаммеда как в пророка.

Он увидел женщину с упрямым кожным грибком, миссис Кратц. Йетта осталась в палате, чтобы убедиться, что ничего неподобающего не произошло, как она делала со всеми пациентками женского пола. Обычай в сторону, она могла бы остаться в стороне. У Рувима не было никакого развратного интереса к миссис Кратц, и у него не было бы его даже без грибка на ее ноге. Она была пухленькой, седой и старше его отца.

”Вот", — сказал он и протянул ей маленькую пластиковую трубочку. “Это новый крем. Это образец, примерно на четыре дня. Используйте его два раза в день, затем позвоните и сообщите нам, как у вас дела. Если это поможет, я выпишу тебе рецепт на большее.”

“Хорошо, доктор”. Она вздохнула. “Я надеюсь, что один из этих кремов сработает в один прекрасный день”.

“Этот должен быть очень сильным”, - торжественно сказал Рувим. Активный ингредиент, новый для человеческой медицины, был тесно связан с химическим веществом, которое ящерицы использовали для борьбы с тем, что они называли пурпурным зудом. Он не сказал этого миссис Кратц. Он решил, что она скорее обидится, чем обрадуется.

После того, как она ушла, вошел мужчина с кашлем. Рувим наморщил нос. “Сколько вы курите, мистер Садорович?” — спросил он; аромат, исходивший от одежды парня, дал ему фору в вопросах этиологии.

“Я не знаю", ” ответил мистер Садорович, кашляя. “Когда мне захочется. Какое это имеет отношение к чему-либо?”

Реувен прочитал свою стандартную лекцию о вреде табака, но мистер Садорович явно не поверил ни единому ее слову. Он тоже не хотел делать рентген, когда Реувен рекомендовал его сделать. Он не хотел делать ничего из того, что предлагал Рувим. Рувим удивился, какого дьявола он потрудился войти. Мистер Садорович удалился, все еще кашляя.

Снова вошла Йетта. “Вот миссис Радофски и ее дочь Мириам. Она здесь, чтобы дать Мириам противостолбнячную таблетку.”

“Хорошо", ” ответил Рувим. Затем он просиял: миссис Радофски была симпатичной брюнеткой примерно его возраста, в то время как Мириам, которой было около двух лет, одарила его мощной улыбкой маленькой девочки. “Привет", ” сказал Рувим ее матери. “Я боюсь, что сделаю ее несчастной на некоторое время. Ее рука может опухнуть и быть болезненной в течение нескольких дней, и у нее может быть небольшая температура. Если это что-то большее, верните ее, и мы посмотрим, что мы можем сделать”. Это было бы немного, но он этого не сказал.

Он протер руку Мириам ватным тампоном, пропитанным спиртом. Она хихикнула от ощущения холода, а затем взвизгнула, когда он сделал ей укол. Он вздохнул. Он знал, что она так и сделает. Он заклеил место укола квадратом марли.

Миссис Радофски обнимала и утешала свою дочь, пока та не забыла об ужасном унижении, которое только что перенесла. “Спасибо, доктор", ” сказала она. “Я ценю это, даже если Мириам этого не делает. Я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы она была здорова. Она — все, что у меня есть, чтобы помнить ее отца”. “О?” — сказал Рувим.

“Он получил… пойман во время беспорядков в прошлом году”, - сказала миссис Радофски — вдова Радофски. Когда Реувен выразил сочувствие, она спросила Йетту: “И сколько я тебе должна?” Рувим надеялся, что секретарша даст ей передышку по счету, но она этого не сделала.

Польский тосевит по имени Казимир с гордостью указал на порт шаттла. Он поклонился Нессерефу: не почтительная поза Расы, но, как она узнала, эквивалент, который часто использовали Большие Уроды. “Ты видишь, превосходящая женщина?” — сказал он, плохо говоря на языке Расы, но понятно. “Поле готово к использованию”.

“Я понимаю”. Нессереф старалась казаться счастливее, чем она себя чувствовала. Затем она сделала утвердительный жест. “Да, он готов к использованию. Это правда, и я очень рад это видеть".

Во время боевых действий немецкие войска сделали все возможное, чтобы сделать порт шаттла непригодным для использования. Судя по тому, что сказали мужчины из флота завоевания, их лучшие результаты были намного лучше, чем во время предыдущего раунда боя. Они забросали его бомбами с воздуха, как это могла бы сделать Раса. Некоторые из бомб были взрывателями бетона; другие были противопехотным оружием, и от них нужно было избавляться с большой осторожностью — они могли оторвать ногу мужчине или женщине Расы или, если уж на то пошло, Большому Уроду. Несмотря на все усилия Гонки, пара из них сделала именно это. Они прятались в сорняках по краям бетонной посадочной площадки порта. Нессереф не был до конца уверен, что от каждого из них уже избавились.

И из-за нехватки ресурсов после окончания боевых действий строительной бригаде Казимира пришлось ремонтировать посадочную площадку ручными инструментами, а не силовыми машинами. Нессереф никогда не представлял себе, как Большие Уроды забивают горячий асфальт в ямы и разбивают его лопатами. Это придавало порту шаттла странно пестрый вид и усиливало ее чувство неловкости по этому поводу.

У нее были и другие причины чувствовать себя неловко. Указывая, она сказала: “Ваши заплатки не так прочны, как бетон, который они заменяют, — разве это тоже не правда?”

“Так и есть, превосходящая женщина", — безграмотно признал Казимир. “Но заплатки будут достаточно хороши. В один из таких дней снова сделай всех красивыми. Довольно не важно. Аккуратность не имеет значения. Работа — это очень важно.”

“В том, что ты говоришь, есть доля правды”, - признал Нессереф.

“В том, что я говорю, много правды”, - ответил Казимир.

Нессереф не хотел этого признавать. Весь образ действий местных жителей показался ей небрежным. У них была привычка исправлять вещи достаточно хорошо, чтобы прожить какое-то время: так хорошо и не лучше. В результате они всегда чинили, мастерили, ремонтировали там, где Раса сделала бы все правильно с первого раза и избавила бы себя от множества неприятностей.

Иногда работа, которая была быстрой и небрежной, работа, которая длилась какое-то время, но не слишком долго, была достаточно хороша. Нессереф подозревал, что здесь дело обстоит именно так. Придет время лучшего ремонта, но они могут подождать. На данный момент порт шаттла был пригоден для использования.

Мужчина этой Расы помахал Нессерефу из здания управления, стоявшего с одной стороны залатанного бетона. Она бросилась к нему, даже не повернув глазную башенку обратно к Казимиру. Она не была бы так груба с представителем Расы, но эта мысль не приходила ей в голову, пока она не ушла далеко от Большого Урода. Она пожала плечами и побежала дальше. Это не было похоже на то, что он был особым другом, каким был Мордехай Анелевич.

“Ну что, пилот шаттла, мы готовы?” — спросил мужчина. “Все ли соответствует вашему одобрению?”

“Старший портовый техник, я полагаю, что да”, - ответил Нессереф. “Поле — это еще не все, чем оно могло бы быть, но его можно использовать для операций”.

”Хорошо", — сказал техник. “Это тоже было мое мнение, но я рад, что его подтвердил тот, кто действительно будет управлять шаттлом”.

“Было бы хорошо, если бы шаттлы тоже входили и выходили снова”, - сказал Нессереф. “Этот субрегион слишком долго был отрезан от прямого контакта с нашим космическим флотом. Воздушный транспорт — это все очень хорошо, но мы не прилетели в Тосев-3 на самолете".

”Действительно", — сказал техник шаттла. “Неограниченный доступ к космосу и его ресурсам, а также мобильность, которую он нам дает, являются нашими главными оставшимися преимуществами перед Большими Уродами”.

“Я полагаю, вы правы, но если это так, то это действительно удручающая мысль”, - сказал Нессереф. Техник только пожал плечами. Может быть, это означало, что он не находил это удручающим. Скорее всего, это означало, что он знал, но не знал, что Раса может с этим поделать. Нессереф пожал плечами. Она тоже не знала, что Раса может с этим поделать.

Первый шаттл, прибывший в западную Польшу после прекращения боевых действий, приземлился на следующий день. Он выпустил нового регионального субадминистратора, чтобы заменить Бунима, который теперь был всего лишь радиоактивной пылью. Женщина, которую звали Орсев, огляделась с неодобрением, граничащим с ужасом. “Какое жалкое место для того, чтобы оказаться в нем”, - сказала она. “Здесь всегда так холодно?”

Слушая ее??карпа, Нессереф начал понимать, почему самцы из флота завоевания жаловались на самцов и самок из флота колонизации. Нессереф, конечно, сама была женщиной из колонизационного флота, но даже она могла видеть, что Орсев не склонен давать Польше справедливый шанс.

И она знала то, чего не знал Орссев. “Превосходная женщина, — сказала она, — это конец периода относительно хорошей погоды в этом районе. Большую часть года нас ждет по-настоящему плохая, по-настоящему морозная погода — я имею в виду год Дома.”

“Скажи мне, что ты шутишь", — сказал Орсев. “Пожалуйста, скажи мне об этом. Что я сделал, чтобы заслужить такую судьбу?”

Нессереф тоже не знал ответа на этот вопрос, и ему было не очень интересно это выяснять. Орсев явно была выдающейся женщиной, иначе у нее не было бы звания регионального заместителя администратора. Но она вполне могла получить свой пост здесь, потому что обидела кого-то еще более выдающегося; погода в Польше была не из тех, к которым тянет администраторов. И Нессереф не мог солгать по этому поводу. “Мне очень жаль, но я сказала правду”, - сказала она. “Зима в этом субрегионе крайне неприятна".

“Я буду протестовать перед флотоводцем Реффетом", — сказал новый региональный субадминистратор. “Меня используют с незаслуженной жестокостью”.

“Я желаю вам удачи”, - сказала Нессереф так нейтрально, как только могла. Она не хотела прямо говорить и называть Орсева идиотом, запутавшимся в своей яичной скорлупе; оскорблять видного редко было хорошей идеей. Но, какой бы выдающейся она ни была, Орсев не отличалась особым умом. Мужчины флота завоевания, а не из флота колонизации, твердо держали административные назначения в своих когтях. В этом был смысл; они знали Больших Уродов лучше, чем колонисты. Нессереф не думал, что командующий флотом колонизационного флота сможет изменить назначение Орсева, даже если бы он был склонен это сделать.

Орсев вошла в здание управления, предположительно, чтобы начать дергать за все возможные провода, чтобы попытаться покинуть Польшу. Пилот шаттла, который сбил ее, также вошел в здание управления, что означало, что шаттл не должен был вылетать снова прямо сейчас. Нессереф надеялась, что это также означало, что ей будет поручено доставить его туда, куда ему нужно будет отправиться дальше.

Техники суетились над шаттлом, осматривая и настраивая его. Выкатывались грузовики и пополняли свои водородные и кислородные баки. Никто не выкрикивал имя Нессереф и не говорил ей, чтобы она была готова в кратчайшие сроки. Она пришла к выводу, что может вернуться в свою квартиру и собраться, прежде чем ее снова вызовут на дежурство.

Подготовка состояла в основном в том, чтобы убедиться, что у Орбита достаточно еды и воды, чтобы он был счастлив, пока ее не будет. Ционги бежал в своем колесе. Он пробежал в нем достаточно, чтобы он заскрипел. Нессереф считала это предосудительным; это больше походило на небрежное производство Больших Уродов, чем на то, что она ожидала от Гонки. Она обрызгала ступицу колеса для упражнений смазкой. Орбите не понравился запах, он выскочил и хлестал хвостом, пока он не уменьшился.

Не успел Нессереф убрать контейнер со смазкой, как зашипел телефон. “Я приветствую вас", ” сказала она.

“И я приветствую тебя, Пилот шаттла”, - ответил мужчина из порта шаттла. “Пришло ваше первое задание”.

“Я готова", — ответила она — единственно возможный ответ пилота. “Куда мне идти?”

“Эта континентальная масса, восточный субрегион, известный как Китай", — сказал мужчина. “Параметры и время горения уже заложены в компьютер шаттла. Предполагаемое время запуска — ” Он назвал момент.

“Я буду там”, - сказал Нессереф. “У меня есть пассажир, или я полечу на эту миссию один?”

“У вас есть пассажир”, - ответил мужчина в порту. “Она врач по имени Селана. Ее специальность — кожные грибки: бактерии и вирусы тосевита нас не беспокоят, но некоторые из этих организмов находят нас вкусными. Эта проблема, по-видимому, более остра в Китае, чем где-либо еще”.

“Очень хорошо”, - сказала Нессереф, которая поблагодарила духов прошлых императоров за то, что такие грибы никогда ее не беспокоили. Она схватила маленькую сумку, которую всегда брала с собой в полеты на шаттлах — поскольку она не пользовалась тканевыми обертками, ее потребности во время путешествия были меньше, чем у Большого Урода в аналогичных обстоятельствах.

Толчок ускорения, последовавшая за ним невесомость казались старыми друзьями, которых не было слишком долго. Как только началась невесомость, у нее появилась возможность немного поболтать с Селаной. “Почему эти кожные грибки так распространены в Китае, старший врач?” — спросила она.

“Я полагаю, что это удивительное количество экскрементов в повседневном использовании там”, - ответила другая женщина. “Местные Большие Уроды используют его в качестве навоза и топлива, а иногда, смешанного с грязью, также в качестве строительного материала. Средства для дезинфекции телесных отходов, как вы можете себе представить из этого, для всех практических целей не существуют.”

“Я сожалею, что спросил”, - сказал Нессереф. Невесомость не вызывала у представителей Расы тошноты, как это иногда бывало у тосевитов, но отвращение могло сделать свое дело. Ей пришла в голову еще одна мысль. “Как выживают тосевиты, выросшие в такой среде? Их бремя болезней, должно быть, намного тяжелее нашего.”

“Это так, и очень многие из них не выживают”, - сказала Селана. “Это возвращает меня к самым примитивным дням Расы, на самом заре древнейшей истории. Когда-то мы жили примерно так, хотя большее изобилие воды в Китае создает более антисанитарную ситуацию, чем мы когда-либо знали на такой обширной территории”.

Нессереф не хотел верить, что Раса когда-либо жила в такой тесной связи с грязью. Такая мысль повредила бы чувству превосходства, которое она испытывала по отношению к Большим Уродам. Она сказала: “Хвала Духам Императоров прошлого за то, что мы больше не живем в таких ужасных условиях".

“Правда", ” сказала Селана и добавила выразительный кашель. “Но здесь, на Тосеве-3, мы вынуждены это делать, потому что так поступают местные жители. Это создает свои собственные трудности".

“Старший врач, — сказал Нессереф, — Большие Уроды только и делают, что создают трудности“. Селана не стала с ней спорить.

Добравшись до Грайфсвальда, Йоханнес Друкер скорее пожалел об этом. Город, в котором он жил со своей семьей, не пострадал от взрыва металлической бомбы, но за него велись ожесточенные бои. А близлежащие Пенемюнде, Штральзунд и Росток получили множество попаданий из взрывоопасного металлического оружия, поэтому уровень радиоактивности оставался высоким.

Мало кто еще жил среди руин. Те, кто это сделал, возможно, ускользнули назад во времени на несколько сотен лет. Вместо угля или газа они сжигали древесину из разрушенных зданий вокруг них. У них не было водопровода. Они воняли, как и весь город.

Район, где жили Дракеры, был еще более разрушенным, чем весь остальной город. В наши дни там, похоже, никто не жил; банды мусорщиков рыскали по обломкам в поисках всего, что могли найти. Никто не признался, что слышал о Друкере или его семье.

“Попробуй в приютах Красного Креста, приятель", — сказал ему один тяжеловооруженный фуражир. “Может быть, тебе там немного повезет”.

“Попробуй на кладбищах", ” добавил приятель фуражира. “В наши дни там живет много новых людей”. Он рассмеялся. Так же поступил и его товарищ.

Друкер хотел убить их обоих. У него тоже был пистолет, утешительный груз на правом бедре. Но хулиганы выглядели очень настороженными. Он коротко кивнул и пошел прочь по усыпанным щебнем улицам.

Проверка убежищ Красного Креста на самом деле была хорошей идеей. Друкер делал это каждый раз, когда проезжал мимо одного из них по долгой дороге из Нюрнберга. Но, даже сделав это, он слишком хорошо знал, что, возможно, скучал по своей семье. Он не мог проходить через бесконечные палатки и хижины одну за другой в поисках Кэти, Генриха, Клаудии и Адольфа. Ему приходилось полагаться на записи в штаб-квартире каждого лагеря, и записи были в самом шокирующем состоянии беспорядка — любому, кто ожидал обычной немецкой эффективности, как он, не повезло.

Это война, подумал он. Наконец — и впервые с тех пор, как Бисмарк и кайзер Вильгельм I объединили Германию, Рейх столкнулся с катастрофой, слишком масштабной, чтобы справиться с ней. Выживание изо дня в день имело приоритет над хранением файлов, что значительно облегчило бы управление государством в долгосрочной перспективе. Друкер понимал это, но ему это не нравилось. Это делало его жизнь слишком трудной, чтобы ему это нравилось, даже немного.

Проверка кладбищ тоже была не самой плохой идеей в мире, мрачно осознал он. Или этого бы не было, если бы так много тел не было снесено бульдозером или просто брошено в братские могилы без каких-либо надгробий — и если бы так много других все еще не лежали под обломками, и если бы так много просто не испарилось.

Кто-то проехал мимо на велосипеде — так обстояли дела сейчас, признак процветания. Этот человек тоже знал, насколько ценен этот велосипед; за спиной у него висела штурмовая винтовка, и он выглядел чрезвычайно готовым ее использовать. Друкер окликнул его: “Извините, но где ближайший к городу приют Красного Креста?”

“Север", ” ответил мужчина. “По дороге в Штральзунд, не совсем на полпути туда, недалеко от лагеря проклятых Ящериц”. Он начал крутить педали, но затем неохотно добавил еще несколько слов: “Я надеюсь, вы найдете того, кого ищете”.

“Спасибо", ” сказал Друкер. “Я тоже”.

Он поплелся вверх по дороге. Справа от него серая, уродливая Прибалтика накатила на плоский, грязный пляж, а затем снова угрюмо отступила. Он почувствовал запах соленой воды, несвежих водорослей и дохлой рыбы: запахи дома. И когда он добрался до приюта ближе к вечеру, он почувствовал запах нечистот и немытого человеческого тела, ту же вонь, которую он знал в каждом лагере и в каждом городе по пути из Баварии.

Вокруг этого убежища Красного Креста бродило больше солдат-ящеров, чем он видел в большинстве других. Они выглядели более нервными и настороженными, чем самцы, которых он тоже видел в других местах. Он подошел к одному из них и сказал: “Я приветствую вас” на языке Расы.

“И я приветствую тебя”, - ответила Ящерица. Это было не слишком похоже на приветствие; мужчина выглядел готовым сначала выстрелить, а потом задавать вопросы, если вообще будет. “Чего ты хочешь?” Его шипящий голос был жестким от подозрения.

“Я ищу свою пару и детенышей, с которыми я давно разлучен”, - сказал Друкер. Ответ и беглость, с которой он использовал язык Расы, заставили Ящерицу немного расслабиться. Он продолжил: “И мне также любопытно, почему вы так пристально наблюдаете за беженцами в этом конкретном лагере”.

"почему? Я скажу тебе почему", — сказал мужчина. “Потому что здесь много немецких солдат, мужчин, против которых мы сражались в Польше. Мы им не доверяем. У нас нет особых причин доверять им”.

”Я понимаю", — медленно сказал Друкер. Он кивнул. До сих пор он сталкивался с оккупационными войсками: ящерами, которые пришли в Рейх после капитуляции и которые до этого не участвовали в боевых действиях. Но мужчины здесь были боевыми солдатами. Неудивительно, что они никому и ничему не доверяли. Друкер рискнул задать еще один вопрос: “Где находится административный центр этого лагеря?”

“Туда, где развевается флаг”, - ответил Ящер, указывая дулом своего оружия. “Вы можете продолжать".

“Я благодарю вас", ” сказал Йоханнес Друкер. Ящерица не пожелала ему никакой удачи в поисках его семьи. Отчасти это, без сомнения, объяснялось тем, что ящерицы не мыслили категориями семей. А остальное? Он был врагом. Зачем мужчине этой Расы тратить на него свое сочувствие?

Он как раз подходил к большой палатке, над которой развевался флаг Красного Креста, когда к ней подъехал на велосипеде мужчина примерно его возраста. У этого парня была впечатляющая коллекция смертоносного оборудования. Он спрыгнул с велосипеда, крякнул, потянулся и направился к палатке.

Женщина, стоявшая у входа, воскликнула: “Вы не можете этого сделать! Это запрещено!”

“Очень жаль”, - ответил мужчина по-немецки, приправленный польским и чем-то еще. “Я не собираюсь, чтобы его украли. Если тебе это не нравится, это грубо.”

“Он прав”, - сказал Друкер. “Здесь негде приковать его цепью, и он исчезнет без следа, если он просто оставит его”. “Очень необычно", — фыркнула женщина. Похоже, она не понимала, что в наши дни в рейхе все по-другому. Но, еще раз взглянув на оружие, украшавшее другого парня, она перестала спорить.

“Спасибо, приятель", ” сказал незнакомец Друкеру. “Ценю это. Некоторым людям трудно проникнуть в их тупые головы мыслью о том, что времена изменились.”

Через мгновение Друкер определил вторичный акцент этого человека. Он слышал это раньше, раньше, в Польше и Советском Союзе, еще до того, как приземлились Ящеры. Идиш, вот и все. “Ты еврей", — выпалил он.

С ироничным поклоном другой мужчина кивнул. “А ты немец. Я тоже тебя люблю, — сказал он. “Мордехай Анелевич, к вашим услугам. Я пытаюсь найти свою семью после того, как некоторые из вас, нацистских ублюдков, вывезли их из Польши”.

Все, что сказал Друкер, было: “Я тоже пытаюсь найти свою семью. Они были в Грайфсвальде, но их больше нет, и от города мало что осталось. — Он сделал паузу, пристально глядя на другого мужчину. “Мордехай Анелевич? Иисус: Я знаю тебя. Миллион лет назад” — на самом деле, еще в первом раунде борьбы с Расой — “Я был водителем танка полковника Генриха Ягера”. Он назвал свое собственное имя.

“А ты был?” Глаза Анелевича сузились. “Готтенью, может быть, так оно и было. А если бы и был, то, может быть, ты все-таки не совсем нацистский ублюдок. Может быть. Моего младшего сына назвали в честь Генриха Ягера.”

“Мой старший сын такой”, - сказал Друкер. “Что с ним случилось после того, как русский пилот увез его в Польшу?” Он не упомянул о том, как он и его товарищи по танковому экипажу убили нескольких эсэсовцев, чтобы сделать возможным побег Ягера.

“Он женился на ней”, - ответил еврей. “Теперь он мертв. Вы знаете взрывчатую металлическую бомбу, которую Скорцени пытался взорвать в Лодзи? Мы остановили это, он, Людмила и я. Мы все тоже вдохнули немного нервно-паралитического газа, делая это. Это ударило по нему сильнее всего; после этого он так и не пришел в себя и умер двенадцать-тринадцать лет назад.”

“Мне жаль это слышать, — сказал Друкер, — но спасибо, что рассказали мне. Он был хорошим человеком — одним из лучших офицеров, под началом которых я когда-либо служил, — и я всегда задавался вопросом, что с ним случилось, когда он сбежал”. “Он был одним из лучших”. Мордехай Анелевич посмотрел на Друкера. “Тогда ты водил танк. Чем ты занимался с тех пор?”

“Я остался в вермахте”, - ответил Друкер. “Я оказался на верхней ступени А-45. Ящеры схватили меня после того, как я выпустил две ракеты по одному из их звездолетов. Если бы они не сбили их обоих с ног, я не думаю, что они потрудились бы взять меня живым, но они сделали это. В конце концов они высадили меня в Нюрнберге. Мне потребовалось чертовски много времени, чтобы добраться сюда, но я справился. Теперь, если бы мне удалось найти свою жену и детей…”

Анелевич посмотрел на него так, как будто он провалил тест. “Вы служили под командованием Генриха Ягера и остались в вермахте? У него хватило ума сбежать.”

“Не будь таким высокомерным со мной", ” огрызнулся Друкер. “Я кое-что знаю о том, что Рейх делал с евреями. Я ничего этого не делал. На самом деле, это сделали со мной.”

“Это сделали с тобой?” Анелевич зарычал. “Ты, сукин сын, ты“, — выругался он на идише и польском, — ”что ты об этом знаешь?" Он выглядел готовым схватить одно из своих ружей и начать стрелять. Друкер считал его опасным человеком поколение назад и не видел причин менять свое мнение сейчас. Он сдвинул ноги в положение, из которого ему тоже было удобнее открывать огонь.

Но вместо того, чтобы схватиться за пистолет, он ответил Анелевичу тихим, настойчивым голосом: “Я расскажу вам, что я знаю об этом. Эсэсовцы схватили мою жену, потому что пронюхали, что у нее бабушка-еврейка, вот что”. Он никогда не думал, что расскажет это кому-нибудь, но кто в Рейхе когда-либо представлял, что разговаривает с евреем?

И это сработало. Мордехай Анелевич расслабился, внезапно и полностью. “Тогда ладно", ” сказал он. “Ты действительно кое-что знаешь". Он склонил голову набок. “Из того, что ты сказал, ты вернул ее. Как тебе это удалось? Я кое-что знаю об СС.”

“Как?” Друкер невесело усмехнулся. "Я же говорил тебе — я был пилотом А-45. У меня были связи. Моим командиром был генерал Дорнбергер — теперь он фюрер, где бы он ни был, черт возьми. У меня было достаточно сил, чтобы снять его. Официально у Кэти чистая родословная.”

“Если у вас есть тяга, вы должны ее использовать”, - согласился Анелевич. Его лицо снова омрачилось. “В далекие 1940-е годы было ужасно много евреев, у которых их не было".

Друкер не знал, что на это ответить. Все, что он мог сделать, это кивнуть. Он мало думал о евреях и не испытывал к ним особой симпатии, пока у Кэти не возникли проблемы с чернорубашечниками. Наконец он сказал: “Единственное, что я хочу сейчас сделать, это выяснить, жива ли моя семья, и вернуть их, если они живы”.

“Достаточно справедливо. Там мы в одной лодке, независимо от того, как нас туда занесло. — Анелевич указал на Друкера. “Если вы знаете фюрера, почему вы сейчас не используете свое влияние, чтобы он помог вам найти ваших родственников?”

“Полагаю, две основные причины”, - ответил Друкер после небольшого раздумья. “Я хотел сделать это сам, и… Я не уверен, что здесь есть кого искать.”

“Да, знание того, что они мертвы, было бы довольно окончательным, не так ли?” Голос Анелевича был мрачен. “И все же, если у тебя осталась карта для игры, не думаешь ли ты, что пришло время ее разыграть?”

Друкер задумался, затем медленно кивнул. Он приподнял бровь. “И если я попытаюсь выяснить это сам, может быть, мне стоит попытаться выяснить это и для тебя тоже?”

“Эта мысль действительно приходила мне в голову”, - признался Мордехай Анелевич. “У меня самого есть связи с Ящерицами. Может, поменяемся?” Друкер снова задумался, но ненадолго. Он протянул руку. Анелевич пожал ее.

Сэм Йигер и представить себе не мог, что тюрьма может быть такой удобной. Место его заключения не было похоже на тюрьму. Это выглядело и было похоже на фермерский дом где-то в… никто не сказал ему точно, где он находится, но это должно было быть в Колорадо или Нью-Мексико. Он мог смотреть телевизор, хотя ни одна станция не подходила по-настоящему хорошо. Он мог читать газеты Денвера и Альбукерке. Он мог делать почти все, что хотел, — кроме как выходить на улицу, писать письма или пользоваться компьютером. Его охранники были очень вежливы, но очень тверды.

“Почему ты держишь меня здесь?” — потребовал он у них однажды утром, примерно в пятисотый раз.

“Приказ”, - ответил тот, кто отвечал Фреду.

Йигер тоже слышал это примерно пятьсот раз. “Ты не можешь держать меня вечно”, - сказал он, хотя у него не было доказательств того, что это правда. “Что ты будешь со мной делать?”

“Все, что нам прикажут делать”, - ответил тот, кого звали Джон. “До сих пор никто не говорил нам ничего делать, кроме как держать тебя на льду". Он приподнял бровь. “Может быть, вам стоит посчитать это своим благословением, подполковник”.

Под этим он, без сомнения, подразумевал, что они могли бы похоронить Йигера во дворе за домом так, чтобы никто ничего не узнал. Вероятно, это было — нет, это определенно было — правдой. “Но я ничего не сделал”, - сказал Сэм, прекрасно зная, что он лжет. “И вы даже не попытались выяснить, сделал ли я что-нибудь”, что было Божьей правдой.

Фред посмотрел на Джона. Джон посмотрел на того, кого звали Чарли, который почти никогда ничего не говорил. Сейчас он тоже ничего не сказал — только пожал плечами. Джон, который, казалось, был боссом, ответил: “У нас тоже не было никаких приказов допрашивать вас. Может быть, они не хотят, чтобы мы знали то, что знаешь ты. Я не задаю вопросов. Я просто делаю то, что мне говорят".

“Но я ничего не знаю", — запротестовал Сэм, еще одна великолепная, громкая ложь.

Фред усмехнулся. “Тогда, может быть, они не хотят, чтобы мы поймали их на невежестве”. Из троих, присутствовавших в тот день, и из троих других, кто произносил их по буквам в еженедельные смены, он был единственным, у кого было хотя бы рудиментарное чувство юмора. Он указал на пустую чашку Сэма. “Хочешь еще кофе там?”

“Конечно", ” ответил Йигер, и агент? — снова налил полную чашку. Сделав пару глотков, Сэм попробовал задать вопрос, который раньше не задавал: “По чьему приказу вы держите меня здесь? В конце концов, я офицер армии США.”

На самом деле он не ожидал получить ответ. Чарли просто сидел с кислым видом. Фред пожал плечами, как бы говоря, что притворяется, будто не слышал вопроса. Но Джон сказал: “Чьи приказы? Я тебе скажу. Почему, черт возьми, нет? Вы здесь по приказу президента Соединенных Штатов, господин офицер армии США.”

“Президент?” Сэм взвизгнул. “Какое, черт возьми, президенту Уоррену дело до меня? Я ничего не сделал.”

“Он, должно быть, думает, что это сделал ты”, - сказал Джон. “И если президент думает, что ты что-то сделал, приятель, ты это сделал”.

Это, к сожалению, скорее всего, было правильно. И Сэм слишком хорошо знал, что эрл Уоррен мог подумать о том, что он сделал. Он тоже это сделал, даже если эти головорезы не знали или не хотели этого знать. Тем не менее, он должен был держаться смело. Если бы он этого не сделал, то был бы разорен. И поэтому он сказал: “Скажите президенту, что я хочу поговорить с ним об этом, как мужчина с мужчиной. Скажи ему, что это важно, чтобы я сделал. Не только для меня. Для страны.” Он вспомнил бумаги, которые отдал Страхе, и то, что сказал Барбаре и Джонатану. Это было важно, все верно.

”Дерьмо", — сказал Чарли — от него это была речь.

Джон сказал то же самое по-другому: “Президент Уоррен — занятой человек. С чего бы ему хотеть разговаривать с одним не особенно важным подполковником?”

“Почему он должен хотеть, чтобы один не особенно важный подполковник исчез?” Сэм вернулся.

“Это не для нас, чтобы беспокоиться об этом”, - ответил Джон. “Нам сказали положить вас на лед и держать на льду, и это то, что мы делаем”.

Йигер ничего не сказал. Он просто сидел и улыбался своей самой неприятной улыбкой.

Чарли этого не понял. Игер ничего другого и не ожидал. Джон тоже этого не понял. Это разочаровало Йигера. После нескольких секунд молчания Фред сказал: “Э-э, Джон, я думаю, он говорит, что большой босс, возможно, захочет его увидеть по той же причине, по которой он положил его на лед, что бы это ни было, черт возьми”.

”Бинго", — радостно сказал Сэм.

Джон не говорил и не выглядел счастливым. “Как будто меня волнует, что он говорит”. Он послал Сэму свой собственный неприятный взгляд. “Еще одна вещь, которую он все это время говорил, это то, что он не знает, почему его схватили. Если он лжет об этом, кто знает, о чем еще он лгал?”

Это означало, что Кто знает, что нам, возможно, придется попытаться выжать из него? В те времена, когда Сэм играл в бейсбол, он знавал немало мелких хулиганов из маленьких городков, людей, которые считали себя крутыми парнями. Прошло уже много лет, но порода, похоже, не сильно изменилась, даже если эти парни получали свои деньги от гораздо более важного босса.

В этот момент у Сэма было два собственных выбора. Он мог бы сказать что-то вроде: "Если со мной что-нибудь случится, ты пожалеешь". Или он мог бы просто сидеть тихо. Он решил сидеть смирно. Эти парни показались ему людьми, которые восприняли бы предупреждение как признак слабости, а не как признак силы.

Он задавался вопросом, решил ли Страха, что он действительно пропал без вести, и просмотрел ли бывший судовладелец бумаги, которые он ему дал. У Сэма были свои сомнения. Если бы Страха видел эти бумаги, разве он не передал бы их Ящерам в Каире так быстро, как только мог? Йигер держал пари, что так оно и будет. И если бы он это сделал, мех уже начал бы летать. Сэм был уверен в этом.

Возможно, его похитители ожидали, что он заговорит и предупредит их. Когда он сидел смирно, они, казалось, не знали, что с этим делать. Неужели они не привыкли к людям, которые могли торговаться с позиции силы? Или они просто были слишком глупы — и слишком низко стояли на тотемном столбе — чтобы понять, что у него есть некоторая сила в этом торговом поединке?

Фред был единственным, кто, казалось, имел ключ к разгадке. Он собрал двух других на глаз и сказал: “Я думаю, нам нужно поговорить об этом”.

Они не могли уйти в другую комнату и оставить Сэма без присмотра. Если бы они это сделали, он мог бы вылететь за дверь, как выстрел. Он не знал, где находится следующий ближайший дом — он пришел сюда ночью и понятия не имел, насколько велика эта ферма, — но он вполне мог усложнить жизнь этим парням. Конечно, они могли бы застрелить его, если бы догнали. Было бы слишком плохо, если бы они это сделали, слишком плохо для него и, очень возможно, слишком плохо для США и всего мира.

Он подумал, не сможет ли он выскользнуть отсюда, пока они будут разговаривать между собой. Как только эта идея пришла ему в голову, Джон сказал: “Даже не думай об этом, приятель”. Йигер удивлялся, как он выдал себя. Его глаза с тоской скользнули к двери? Каким бы ни был ответ, он сидел там, где был.

Через пару минут его охранники разошлись в стороны. “Скажу тебе, что мы собираемся сделать”, - сказал Фред, его голос был так полон сладкого разума, что Сэм мгновенно заподозрил неладное. “Мы собираемся сделать так, как вы говорите, подполковник. Мы передадим ваш запрос и посмотрим, что из этого выйдет. Если нам откажут, это не наша вина. Разве это справедливо?” Он просиял, глядя на Йигера.

“Я не думаю, что похищение меня в первую очередь было совершенно справедливым", — ответил Сэм. “Кроме того, откуда мне знать, что я могу тебе верить? Вы можете сказать, что передадите это дальше, а потом просто забудете об этом. Откуда мне знать, что ты говоришь правду?”

“Что ты хочешь, чтобы мы сделали?” — спросил Джон. “Изложить это в письменном виде?”

“Это было бы здорово", ” сухо сказал Игер.

Все засмеялись, как будто они были хорошими приятелями, сидевшими где-то вокруг и стрелявшими с ветерком. Никто не собирался ничего записывать. Если бы некоторые люди не изложили это, то и другое в письменном виде, Сэм не был бы там, где он сейчас. Во многих отношениях он хотел бы, чтобы это было не так.

Он решил немного надавить: “Когда вы передадите сообщение, возможно, вы захотите сообщить людям, что это уже может быть позже, чем они думают”.

“Дерьмо", ” снова сказал Чарли.

“Как скажешь”, - ответил Сэм. “Но я думаю, что для президента важно знать все, что происходит”.

“Теперь слушайте меня, подполковник", ” сказал Джон. “Вы находитесь не в самом лучшем месте, чтобы начинать указывать людям, что делать. С твоей семьей ничего не случилось — пока. Ты хочешь быть по-настоящему уверенным, что ничего не случится, понимаешь, что я имею в виду?”

"Ах ты, сукин сын…” Сэм вскочил на ноги.

Он сделал полшага вперед, но только полшага. Все три его сторожевых пса упаковали армейские пистолеты 45-го калибра. Все трое выхватили пистолеты и направили на его грудинку за меньшее время, чем он мог себе представить. Разница между этими парнями и мускулистыми жителями маленького городка, которых он знал в молодости, внезапно стала очевидной. Панки из маленького городка были второстепенными игроками лиги, такими же, как и он в те дни. Эти ребята тоже могли бы играть на стадионе "Янки" и каждый год попадать в команду всех звезд. Да, они были ублюдками, но они были чертовски хороши в том, что делали.

Очень медленно Йигер снова сел. Джон кивнул. “Умный мальчик”, - сказал он. Его 45-й калибр снова исчез. Как и у Фреда. Чарли держался за свой. Он выглядел разочарованным тем, что Сэм не дал ему шанса воспользоваться им. Джон продолжал: “Вы действительно не хотите, чтобы ваша задница подняла шум, подполковник, честное слово, вы этого не хотите. Мы сказали, что передадим вещи дальше, и мы это сделаем".

Сэм изучал его. “Говорить что-то легко. Действительно делать их — это что-то другое. Я говорю вам, президенту Уоррену нужно поговорить со мной. Он не знает, в какие неприятности может попасть, если не сделает этого.”

“Разговоры дешевы", ” сказал Джон.

“Это то, что я вам только что сказал”, - ответил Игер. “Но сколько законов вы, ребята, нарушаете, удерживая меня здесь вот так, не позволяя мне встретиться с моим адвокатом, не давая мне знать, в чем меня обвиняют, или даже есть ли какие-либо обвинения против меня?”

“Национальная безопасность”, - произнес Чарли нараспев, как будто читал Священное Писание.

Йигер мог бы догадаться, что он это скажет. Йигер, на самом деле, догадывался, что он это скажет. И у него был готов ответ: “Если окажется, что вы правы и все будет хорошо, вы, ребята, герои. Но если что-то пойдет не так, у кого в итоге будет яйцо на лице? Вы, ребята, так и сделаете, потому что тот, кто стоит над вами, чертовски уверен, что не будет сидеть сложа руки и брать вину на себя.”

“Это не для вас, чтобы беспокоиться об этом, подполковник”, - сказал Фред. ”Это нам стоит беспокоиться — и разве мы выглядим обеспокоенными?"

”Нет", — признался Сэм. “Но дело в том, что, может быть, тебе следует это сделать”.

“Дерьмо”, - сказал Чарли: человек с твердыми взглядами и ограниченным словарным запасом. Джон и Фред не стали ему перечить — и, черт возьми, они не выглядели обеспокоенными. Сэму оставалось надеяться, что он посеял семена сомнения… и это посеяние семян сомнения имело значение.

Из-за времени, которое он провел в космосе, Джонатан Йигер собирался окончить Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе на пару кварталов позже, чем в противном случае. Это было самым большим, о чем он думал, когда вернулся в Гардену, — пока его отец не исчез. Он и его мать оба знали или думали, что знают, почему исчез его отец. Если бы они попали в газеты, они могли бы поднять достаточно шума, чтобы освободить его отца. Они еще не сделали этого, пока нет. Вонь, которую они поднимут, может оказаться намного сильнее и грязнее, чем это.

И вот, теперь, когда занятия снова начались, Джонатан каждый день приезжал в Вествуд, чувствуя себя так, словно находился в подвешенном состоянии. Он не знал, где его отец, или когда — или если — он может вернуться. Предполагалось, что полиция разыскивает Сэма Йигера. Как и армия. Как и ФБР. Никому не везло. Джонатан тоже опасался, что никому не повезет.

Он тоже чувствовал себя в подвешенном состоянии в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Из-за того, что он отстал на пару четвертей, он не посещал так много занятий со своими друзьями — они пошли дальше, а он нет. То, чему он научился у Кассквита и у Гонки, было и будет для него чрезвычайно ценным, но это было не то, что вписывалось в университетскую учебную программу.

Это было у него на уме, когда он покинул свой класс современной политологии — современной, конечно, то есть со времен появления Ящериц — и направился на траву между Ройс-холлом и библиотекой Пауэлла, чтобы съесть бутерброд с ветчиной, апельсином и печеньем, которые он принес из дома. В коричневых пакетах это было дешевле, чем покупать обед в любой из жирных ложек кампуса, и его мама начала следить за каждым пенни с тех пор, как его отец не вернулся домой из Дезерт-центра. “В конце концов, — сказала она однажды, — никогда не знаешь, в следующий раз я могу исчезнуть”.

Он как раз садился, когда мимо прошла Карен. Прежде чем он понял, что делает, он помахал рукой. “Привет!" — сказал он. “У тебя есть несколько минут?”

Она сделала паузу, явно обдумывая это. Они были предметом — они были больше, чем предметом; они двигались к тому, чтобы пожениться, — пока он не поднялся на звездолет, чтобы проинструктировать Кассквита о сексуальных обычаях тосевитов. С тех пор… с тех пор все было напряженно, и тут уж ничего не поделаешь. Он знал, что так оно и будет, когда отправлялся на шаттле в космос. Он не знал, что война между Рейхом и Расой так надолго задержит его там, что только усилило напряженность между ним и Карен.

Наконец, хотя и нахмурившись, она кивнула. “Как дела?” спросила она, покидая дорожку, чтобы сесть рядом с ним. “Что-нибудь слышно о твоем отце?” В ее голосе звучало искреннее беспокойство. Они знали друг друга со средней школы, и она всегда хорошо ладила с его родителями.

“Ничего”, - ответил Джонатан с гримасой. “Ноль. Застежка-молния. Пшик. Молю Бога, чтобы так оно и было.”

“Прости", ” сказала она и откинула прядь рыжих волос с лица. Веснушки покрывали ее нос, щеки и плечи; она загорела, если посмотреть на нее сбоку. Несмотря на это, она надела короткий топ телесного цвета, чтобы продемонстрировать краску на теле, которая утверждала, что она специалист по военным коммуникациям: как и многие люди их поколения, она так же страстно интересовалась Ящерицами, как и Джонатан. Через мгновение она нашла еще один безопасный вопрос: “Как дела у Микки и Дональда?”

Она была там, когда они вылуплялись из яиц. Джонатан предположил, что это было нарушением безопасности, но в то время ему было все равно, и отец позволил ему выйти сухим из воды. “С ними все в порядке”, - ответил он. “Растут, как сорняки, и все время учат новые слова". Он поколебался, затем продолжил: “Ты знаешь, они всегда думают, что это круто, когда ты приходишь к ним”. “Правда?” Голос Карен не был горячим; он был холоднее, чем когда-либо бывала зима в Лос-Анджелесе. “Мне нравится на них смотреть. Мне тоже нравится видеть твою маму. Ты… это не сработало так хорошо с тех пор, как ты вернулся, и ты знаешь, что это не так.”

Забытый ланч Джонатана лежал рядом с ним. ”Полегче", — сказал он. “Я говорил тебе и говорил тебе — то, что там произошло, было не тем, что я думал, когда уходил”.

”Я знаю", — сказала она. “Это длилось дольше, так что тебе было веселее, чем ты предполагал, когда уходил. Но вы отправились туда, намереваясь повеселиться. В этом все и дело, не так ли, Джонатан?”

Он признал то, что едва ли мог отрицать: “Кое-что из этого есть, да. Но это еще не все. Это было почти то же самое, что дурачиться с настоящей Ящерицей. Мы оба многому научились из этого”.

“Держу пари, что так и было”, - сказала Карен.

“Я не это имел в виду, черт возьми", — сказал Джонатан. “Теперь она подумывает о том, чтобы спуститься сюда, чтобы посмотреть, на что похожа жизнь среди Больших Уродов, и все, что она когда-либо хотела сделать раньше, это остаться на звездолете и притвориться, что она Ящерица”.

“И что бы она сделала, если бы все-таки спустилась сюда?” — потребовала Карен. “Что бы это ни было, она бы сделала это с тобой?”

У Джонатана загорелись уши. Это не имело никакого отношения к погоде, хотя день, как и многие другие дни ранней осени в Лос-Анджелесе, был далеко за восьмидесятые. ”Я не знаю", — пробормотал он. “Это исследование, вот что это такое”.

“Это так ты это называешь?” — сказала Карен. “Как бы тебе понравилось, если бы я проводил подобные исследования?” Она произнесла это слово с презрением.

И Джонатан знал, что ему это ни за что не понравится. Он глубоко вздохнул. “Есть один способ, которым этого не произошло бы, даже если бы Кассквит спустился на Землю”, - сказал он.

"Конечно, есть — если она приземлилась в Москве", — сказала Карен.

“Я не это имел в виду”, - сказал Джонатан. “Даже близко нет. Она знает о браке — я не думаю, что она действительно понимает это, но она знает, что это значит. Вот почему, — он снова покраснел, — вот почему мой отец не был там, наверху, в качестве эксперимента, если вы понимаете, что я имею в виду.”

“И что же?” — сказала Карен.

"И поэтому…” Джонатан бросился: “Итак, если бы я был помолвлен с тобой, это было бы не то же самое, что жениться, но это было бы на пути к тому же, и она бы поняла, что это означало, что она и я больше ничего не могли делать”. Он произнес эти слова в быстром, почти отчаянном порыве.

Глаза Карен расширились — на самом деле расширились больше, чем Джонатан когда-либо видел. Очень медленно она спросила: “Ты просишь меня выйти за тебя замуж?”

“Да”. Джонатан кивнул, чувствуя себя так, как будто он только что сошел с высокой доски, не потрудившись посмотреть, есть ли вода в бассейне. “Я думаю, что это то, что я делаю. Сделаешь это?”

“я не знаю. Я не знаю, что тебе сказать. — Карен покачала головой, не в знак отказа, а в замешательстве. “Если бы ты спросил меня до того, как поднялся на звездолет в последний раз, я бы сказал "да" через минуту. Теперь…? Теперь это больше похоже на то, что ты просишь меня выйти за тебя замуж, чтобы дать тебе повод не дурачиться с Кассквитом, чем по какой-либо другой причине, и я не думаю, что мне это очень нравится.”

“Это не поэтому”, - запротестовал Джонатан, хотя для него это тоже звучало как "почему". Он сделал все возможное, чтобы это прозвучало как-то по-другому: “Это был единственный способ, который я мог придумать, чтобы сказать тебе, что я сожалею о том, что там произошло, и что нет никого, кроме тебя, с кем я хотел бы провести свою жизнь”. Его мать не одобрила бы, если бы он заканчивал предложение предлогом. Прямо в эту минуту ему было все равно, одобрила бы это его мать или нет.

И на этот раз он сказал правильные вещи или что-то близкое к этому. Выражение лица Карен смягчилось. “Это… очень мило, Джонатан, — сказала она. “Я долгое время думал, что однажды мы могли бы это сделать. Как я уже сказал, раньше мне нравилась эта идея, но все изменилось, когда ты поднялся туда. Мне придется с этим разобраться.”

“Мы не были помолвлены или что-то в этом роде”. Джонатан подумал о том, чтобы добавить, что он использовал некоторые вещи, которым Карен научила его с Кассквитом. Но, не будучи склонным к самоубийству, он этого не сделал.

“Нет, не совсем, — сказала Карен, — но мы были так близки, что это не имеет значения — во всяком случае, я так думала”.

У которого были зубы, острые. Джонатан подумал о том, чтобы еще раз объяснить, как он сделал все, что сделал с Кассквитом, исключительно в духе научного исследования. И снова он передумал. То, что он сказал, было столь же подстрекательским, хотя в то время он этого не осознавал: “Если подумать, может быть, тебе лучше не выходить за меня замуж. Это может быть небезопасно для вас”. “Что вы имеете в виду под "небезопасно"?” — спросила Карен. “Я знаю, что ты сумасшедший, но я никогда не думал, что ты особенно опасен”.

"Спасибо… я думаю”. Он пожалел, что не держал рот на замке. Он не сказал ей об этом, когда узнал об этом после того, как вернулся со звездолета. Он никому не сказал. Сын офицера, он знал, что секреты могут просочиться, если ты начнешь болтать языком. Но он боялся, что его отец исчез из-за того, что он знал. Разве это не означало, что он, Джонатан, обязан был позаботиться о том, чтобы тайна не была уничтожена? И на Карен можно было положиться. В конце концов, она знала о детенышах, не так ли?

Чем больше вы смотрели на вещи, тем сложнее они становились. Его отец настаивал на этом столько, сколько он себя помнил. Здесь, как и в других местах, его старик, похоже, был прав.

“Ты все еще не сказал мне, что ты имел в виду”, - напомнила ему Карен.

"Ну…” Джонатан изо всех сил старался тянуть время. “У меня есть некоторое представление о том, почему мой отец исчез, и это связано с тем, что он знал, и с тем, что он мне сказал”.

“Что-то, что он знал?” — эхом повторила Карен, в то время как люди, не беспокоящиеся ни о чем, кроме занятий и обеда, ходили взад и вперед всего в нескольких футах от нее. “Ты имеешь в виду то, что он знал, чего не должен был знать? Звучит как что-то из шпионской истории.”

“Я знаю, что это так. Мне очень жаль, — ответил Джонатан. “У тебя могут быть неприятности только потому, что ты меня знаешь. Мне очень жаль.” Он понял, что повторяется. Он также задавался вопросом, как, черт возьми, разговор так быстро ушел так далеко от его предложения.

Карен сказала: “Ты что-то знаешь?” Это был обычный вопрос; она подождала, пока он покачает головой, прежде чем продолжить: “Тебе придется сказать мне сейчас. Если ты хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж, я имею в виду. У тебя не может быть такого большого секрета от того, за кем ты замужем”. “Эй! Это несправедливо. Ты даже не знаешь, о чем просишь, — запротестовал Джонатан. “Ты тоже не знаешь, в какие неприятности можешь попасть. Помнишь парня, который пытался взорвать наш дом? Насколько мы смогли выяснить, с ним никогда ничего не случалось.”

Карен только скрестила руки на груди — поверх этого смехотворно неприкрытого топа — и ждала. Она сказала одно слово: “Говори”.

И Джонатан увидел, что, зайдя так далеко, он не мог ничего делать, кроме как говорить. Он наклонился к ней поближе, чтобы никто из проходящих мимо счастливых, беззаботных студентов не услышал ничего необычного. Рассказ о том, что он знал, не занял много времени. Когда он закончил, он сказал: “Вот. Вы удовлетворены?”

“Боже мой", ” тихо сказала Карен. “О, Боже мой”. Она оглядела яркий, залитый солнцем кампус Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, как будто никогда раньше его не видела. “Что нам теперь делать?”

“Это то, что я пытался понять”, - ответил Джонатан. “У меня все еще нет ответов, которые мне нравятся. И, говоря об ответах, ты все еще должен мне один за вопрос, который я задал тебе некоторое время назад.”

«Что? Ах, это. ” Голос Карен оставался далеким. “Я побеспокоюсь об этом позже, Джонатан. Это более важно".

Джонатан подумал, не следует ли ему оскорбиться. Он подумал, не следует ли ему разозлиться. Он обнаружил, что не может сделать ни того, ни другого. Беда была в том, что он согласился с ней.

Мордехай Анелевич представлял себе множество вещей в своих поисках своей семьи. Однако присутствие рядом немца, немца, который был заинтересован в том, чтобы помочь ему, ни разу не приходило ему в голову. Но у Йоханнеса Друкера тоже была пропавшая семья. Анелевичу всегда было трудно представить немцев как людей. Как они могли быть людьми и сделать то, что сделали? Но если мужчина, отчаянно разыскивающий свою жену, сыновей и дочь, не был человеком, то кем он был?

Что было забавно, в ужасном, жутком смысле, так это то, что то, что Друкер думал о евреях, в значительной степени отражало то, что он сам думал о нацистах. “Я никогда не забивал себе голову врагами рейха”, - сказал он Мордехаю однажды вечером. “Если мои лидеры говорили, что они враги, я выходил и разбирался с ними. Это была моя работа. Меня никогда не заботило, правильно это или неправильно, пока Кэти не попала в беду.”

“Ничто не сравнится с личным подходом”. Голос Анелевича был сух.

“Вы думаете, что шутите", — сказал немецкий космонавт.

“Нет, черт возьми, я не шучу”. Теперь Мордехай не мог не показать часть своего гнева. “Если бы у каждого второго немца была еврейская бабушка или дедушка, ничего из этой убийственной чепухи не случилось бы”.

Друкер вздохнул и оглядел маленькую таверну, в которой они пили пиво и ели довольно отвратительное тушеное мясо. Смотреть было особо не на что; только камин давал свет и тепло. “Трудно сказать, что ты ошибаешься”, - признал он, а затем без особого юмора рассмеялся. “Трудно представить, что я сижу здесь и разговариваю с евреем. Я не могу вспомнить, когда я делал это в последний раз.”

"ой? А как насчет вашей жены?” — едко спросил Анелевич. Он наблюдал, как немец покраснел. Но, возможно, это было не совсем справедливо; опять же, у него было ощущение, что один из них смотрит из зеркала на другого.

Друкер сказал: “Я не это имел в виду, черт возьми. Я имел в виду с кем-то, кто действительно верит.”

“Какое это имеет значение?” Сказал Мордехай. “Порча в крови, а не в вере, верно? Иначе они бы не заботились о вашей жене. Они бы не заботились о новообращенных. Они бы не стали… аааа!” Он издал звук отвращения. “Почему я трачу свое время впустую?”

Он сделал еще один глоток пилснера из своей кружки. Он был жидким и кислым, красноречиво свидетельствуя о бедах рейха. Через стол от него Йоханнес Друкер закусил губу. “Ты не делаешь это легким, не так ли?”

”Должен ли я?" — ответил Мордехай. “Насколько легко нам было, когда вы удерживали Польшу? Насколько легко нам было, когда вы снова вторглись в Польшу этой весной? Бомбы с взрывчатым металлом, отравляющий газ, танки — что мы сделали, чтобы заслужить это?”

“Ты встал на сторону Ящериц, а не человечества”, - ответил Друкер.

В этом было достаточно правды, чтобы ужалить. Но это была не вся правда и не что-то близкое к ней. “О, конечно, мы это сделали”, - сказал Анелевич. “Вот почему я пришел искать вашего полковника Ягера, потому что я все время был на стороне Ящеров”.

Друкер снова вздохнул. “Хорошо. Все было не так просто. Вещи никогда не бывают простыми. Просто то, что я попал сюда или пытался это сделать, научило меня этому.”

Евреи, думал Анелевич, родились, зная это. Он не сказал этого немцу — какой в этом смысл? Что он действительно сказал, так это: “Мы оба прошли через это. Если мы сейчас начнем воевать друг с другом, это не принесет нам никакой пользы, и нам не будет легче найти наши семьи".

“Если они там”, - сказал Друкер. “Каковы шансы?” Он вылил остатки пива в пару долгих, унылых глотков.

“Я потянул за ниточки, за которые знаю, как тянуть, в поисках своей семьи”, - сказал Мордехай. “Мне не повезло, но я вытащу их снова для тебя. И я помогу вам связаться с вашим фюрером” — я действительно это говорю? он удивился: “Значит, ты можешь потянуть за свои провода для своей семьи”.

“И для тебя”, - сказал Друкер.

"да. И для моего.” Анелевич задался вопросом, стал бы Рейх утруждать себя ведением учета евреев, похищенных во время боевых действий в Польше. С кем угодно, только не с немцами, у него были бы свои сомнения. На самом деле, у него все еще были свои сомнения, большие сомнения. Но возможность оставалась. Он видел немецкую эффективность и немецкую бюрократию в действии в Варшавском гетто. Если бы какая-нибудь потрепанная, избитая, отступающая армия следила бы за пленными, с которыми она отступала, то вермахт был бы этой силой.

На следующее утро, после завтрака, такого же неприятного, как и ужин, Анелевич повел Друкера в маленький гарнизон, который Раса использовала для наблюдения за лагерем беженцев. Там он столкнулся с бюрократией Ящериц, которая оказалась такой же негибкой, как и немецкая разновидность. “Нет”, - сказал мужчина, которому он адресовал свою просьбу. “У меня нет полномочий предпринимать какие-либо подобные действия. Мне очень жаль.” В лучших традициях бюрократов, независимо от вида, в его голосе не было ни малейшего сожаления.

Пытаясь скрыть свое раздражение, Мордехай спросил: “Хорошо, у кого есть полномочия, и где мне его найти?”

“Здесь никого нет”, - ответила Ящерица. Опять же, как и любому хорошему бюрократу, ему, казалось, доставляло удовольствие мешать тем, кто был до него.

Йоханнес Друкер доказал, что свободно владеет языком Расы: “Вы не полностью ответили на вопрос еврейского боевого лидера. Где мы можем найти кого-то с такими полномочиями?” Он использовал религию Анелевича не как оскорбление, а как подстрекательство, напоминая Ящерице, что он не помогает союзнику.

Это тоже прошло. С возмущенным шипением мужчина сказал: “Ближайшие офицеры, уполномоченные вести переговоры с высшими эшелонами рейха, базируются недалеко от места под названием Грайфсвальд". Он немного изменил произношение, но это имя было нелегко спутать с каким-либо другим.

Анелевич повернулся к Друкеру. “Вернемся туда, откуда мы начали. У меня есть сиденье сзади на моем велосипеде.”

“Должно быть, около двадцати километров", ” ответил Друкер. “Мы можем разделить кручение педалей”.

“Я не буду спорить”, - сказал Мордехай. Друкер был недалеко от своего возраста, и, скорее всего, у него были более сильные ноги. В любом случае, скорее всего, он никогда не вдыхал нервно-паралитический газ.

Они вернулись в Грайфсвальд ранним вечером, пройдя по самой плоской и скучной местности, которую Мордехай когда-либо видел. Воронки от бомб придавали ему большую часть того облегчения, которое у него было. Ни один из них не был от бомбы с взрывчатым металлом, но он все еще задавался вопросом, сколько радиоактивности он улавливает. Он задавался этим вопросом с тех пор, как приехал в Германию. Если уж на то пошло, он задавался этим вопросом еще в Польше. Он попытался заставить себя перестать удивляться. Он ничего не мог с этим поделать.

Друкер крутил педали, когда они въезжали в лагерь Ящериц. Обернувшись через плечо, он сказал: “Как ты думаешь, эти самцы тоже дадут нам от ворот поворот?”

“Надеюсь, что нет”, - вот и все, что смог сказать Анелевич. Если Ящерицы решили быть трудными, он тоже ничего не мог с этим поделать.

Но они этого не сделали. Один из мужчин в их отделе связи, как оказалось, сражался бок о бок с некоторыми еврейскими бойцами, которыми командовал Мордехай. “Ваши мужчины несколько раз помогали спасать мое подразделение", ” сказал он, принимая почтительную позу. “Все, что вам нужно, вам нужно только попросить”.

“Я благодарю вас", ” ответил Мордехай, немного ошеломленный таким искренним сотрудничеством. Он представил Друкера и объяснил, почему немецкий космонавт должен быть связан с лидером того, что осталось от Рейха.

“Это будет сделано”, - сказала Ящерица. “Я не совсем понимаю это дело близкого родства, но я знаю о его важности для вас, тосевитов. Пойдем со мной. Я организую этот звонок.”

Друкер уставился на Анелевича с чем-то близким к изумлению. “Это слишком просто”, - сказал он по-немецки. “Что-то пойдет не так”.

“Тебе лучше быть осторожным”, - ответил Мордехай на том же языке. “Ты продолжаешь говорить подобные вещи, и люди начнут думать, что ты сам еврей”. Друкер рассмеялся, хотя Анелевич снова не шутил.

Но ничего не пошло не так. Через пару минут Ящерица разговаривала с мужчиной этой Расы во Фленсбурге, не слишком радиоактивном городке недалеко от датской границы, из которого генерал Дорнбергер управлял разрушенным рейхом. Через пару минут после этого на экране появилось изображение Дорнбергера. Он был старше, чем ожидал Анелевич: старый, лысый и, судя по всему, смертельно уставший.

“А, Друкер", ” сказал он. “Я рад видеть, что ты жив. Не многие из тех, кто поднимался на орбиту, снова спускались вниз.”

“Сэр, мне повезло, если вы хотите это так назвать”, - ответил космонавт. “Если бы я убил свой звездолет вместо того, чтобы потерпеть неудачу, я уверен, что Ящеры убили бы и меня тоже”.

“Нам нужен каждый человек, которого мы должны восстановить”, - сказал Вальтер Дорнбергер, и это чувство показалось Анелевичу почти слишком разумным, чтобы исходить из уст немецкого фюрера. Дорнбергер продолжал: “Кто это с тобой, Ганс?”

Анелевич говорил сам за себя: “Я Мордехай Анелевич из Лодзи". Он подождал, какую реакцию это вызовет.

Все, что сказал Дорнбергер, было: “Я слышал о вас”. Гитлер пришел бы в ярость при мысли о разговоре с евреем. Гиммлер, без сомнения, был бы в тихой ярости. Дорнбергер просто спросил: “И что я могу сделать для вас двоих?”

“Мы ищем наши семьи”, - ответил Анелевич. “Друкер пропал из Грайфсвальда, а мой был похищен из Видавы отступающими немецкими войсками”. Он повторял это так много раз, что это причиняло меньше боли, чем раньше. “Если кто-то и может заказать проверку немецких записей, чтобы помочь нам их найти, то это вы”. Он сам себя испугал; он чуть было не добавил "сэр".

Рука Дорнбергера на мгновение исчезла с экрана. Она вернулась с сигарой, которую он затянулся. “Как получилось, что вы двое стали друзьями?”

“Друзья?” Мордехай пожал плечами. “Это может зайти слишком далеко”, - сказал он, на что Друкер кивнул. Еврейский боевой лидер продолжал: “Но мы оба знали, и нам обоим нравился танковый офицер по имени Генрих Ягер”.

“Ты знал и любил…” Выражение лица Уолтера Дорнбергера заострилось. “Ягер. Дезертир. Предатель.”

“Сэр“, — теперь Анелевич действительно сказал это, — "он спас Германию от получения в 1944 году того, что вы получили в 1965 году. Он также спас мне жизнь, но вы, вероятно, подумали бы, что это мелочь”. “Это может быть правдой”, - ответил Дорнбергер. “Это не делает его менее дезертиром или предателем”.

“Сэр, он был дезертиром, — сказал Друкер, — но предателем — никогда”.

“И ту, Скотина?” — пробормотал немецкий фюрер. Его взгляд вернулся к Мордехаю. “И если я тебе не помогу, я полагаю, ты расскажешь своим друзьям о Ящерицах на мне”.

“Сэр, это моя семья", — натянуто сказал Анелевич. “Я сделаю все, что в моих силах, все, что в моих силах, чтобы вернуть их. А ты бы не стал?”

Дорнбергер вздохнул. “Без сомнения. Очень хорошо, джентльмены, я сделаю все, что в моих силах. Я не знаю, сколько это будет стоить. При существующем положении вещей наши записи находятся в немалой степени в хаосе. До свидания.” Его изображение исчезло.

“Надеюсь”, - сказал Мордехай, когда они с Друкером вышли из палатки, из которой они разговаривали с новым фюрером.

“Я знаю”, - сказал Друкер. “Это благословение или проклятие?” Он склонил голову набок. “Что это за странный звук?”

Если бы он не спросил, Анелевич, возможно, даже не заметил бы тихий свистящий звуковой сигнал. Но когда это повторилось, волосы у него на руках и на затылке встали дыбом. “Боже мой", ” прошептал он. “Это беффел”.

“Что такое беффел?” — спросил Друкер. Но Мордехай не ответил. Он уже начал бежать.

Страха наблюдал, как его водитель увозит машину по поручению, которое должно было задержать его по меньшей мере на час. Бывший судовладелец удовлетворенно зашипел. Он поспешил в ванную и стер краску с тела спиртом, как сделал бы, если бы собирался ее переделать.

Но вместо того, чтобы перекрасить себя в мужчину третьего по рангу ранга во флоте завоевания, он выбрал гораздо более простую модель пилота шаттла. Работа, которую он выполнял, была не из лучших, но она сослужит хорошую службу. Ни Большие Уроды, ни ему подобные вряд ли узнали бы его сразу.

Вынося из парадной двери своего дома атташе-кейс тосевитского производства, он повернул одну глазную башенку обратно к зданию, задаваясь вопросом, увидит ли он его когда-нибудь снова и будет ли оно все еще стоять через несколько дней. Значительная часть его души желала, чтобы Сэм Йигер никогда не возлагал на него это бремя.

Но Йигер сделал это, и Большой Уродец, должно быть, знал о возможных последствиях этого. Вздохнув, Страха прошел до конца квартала, повернул направо и прошел еще два квартала. Перед небольшим продуктовым магазином стоял телефон-автомат в будке из стекла и алюминия.

Страха никогда раньше не пользовался тосевитским общественным телефоном. Он прочитал инструкции и последовал им, издав облегченное шипение, когда был вознагражден звуковым сигналом после того, как вставил мелкую монету. Он набрал номер, который запомнил еще в доме. Телефон прозвонил три раза, прежде чем кто-то снял трубку. “Компания Желтого такси”.

"да. Спасибо”. Страха говорил по-английски как можно лучше: “Я нахожусь на углу Райен и Зелза. Я хочу поехать в центр города, в консульство Расы.”

Он подождал, гадая, придется ли ему повторяться. Но женщина на другом конце провода просто повторила ему: “Райен и Зельза. Да, сэр. Около пяти минут.”

“Я благодарю вас", ” сказал Страха и повесил трубку.

Такси ехало примерно в два раза дольше, чем предполагалось, но не настолько долго, чтобы заставить Страху нервничать еще больше, чем он уже нервничал. Водитель выскочил и открыл для него заднюю дверцу. “Привет!" — сказал Большой Уродец. “Не подцепляй мужчину своей Расы каждый день". Когда он заговорил снова, это было на языке Страхи: “Я приветствую вас, господин начальник”.

“И я приветствую вас”, - ответил Страх на том же языке. “Как много ты знаешь на моем языке?”

“Не так много. Не очень хорошо, ” ответил тосевит. “Мне нравится пробовать. Куда ты хочешь пойти?” Его акцент действительно был сильным, но понятным.

“В консульство”. Страха повторил это по-английски, чтобы убедиться, что его не поняли неправильно, и тоже назвал адрес по-английски.

“Это будет сделано", — сказал водитель и приступил к делу. Страха считал своего постоянного водителя тосевитом, который меньше заботился о безопасности на дороге, чем мог бы. Рядом с этим парнем другой Большой Уродливый мужчина был образцом добродетели. То, как водитель такси прибыл в консульство на своем автомобиле без повреждений, сбило Страху с толку, но это был факт. “Вот мы и приехали”, - весело заметил он, подъезжая к зданию.

“Я благодарю вас”, - ответил Страх, хотя он чувствовал что угодно, только не благодарность. Он дал Большому Уроду двадцатидолларовую купюру, которая с лихвой покрывала проезд и чаевые. Американские деньги никогда не казались ему вполне реальными, и шансы были велики — так или иначе — ему больше никогда не придется беспокоиться об этом.

Пара тосевитов, напомнивших Страхе его постоянного водителя, стояла у консульства. Они взглянули на него, когда он вошел внутрь, но больше ничего не сделали. Он задавался вопросом, обнаружил ли его водитель пропажу. Если так, то Большие Уроды искали бы судовладельца, а не пилота шаттла. Страха поспешил к стойке регистрации.

“Да?” — спросил мужчина за этим столом, бросив взгляд в его сторону. “Чем я могу вам помочь, пилот Шаттла?” Он тоже видел только то, что ожидал увидеть, то, что Страха хотел, чтобы он увидел.

Теперь, с большим удовольствием, Страха сбросил маскировку. “Я не пилот шаттла”, - ответил он. “Я командир корабля: командир корабля Страх, командующий — ну, в прошлом командующий — 206-м Императорским флотом завоевания”.

Его рот распахнулся в смехе, когда секретарша испуганно дернулась. Другой мужчина довольно быстро пришел в себя, сказав: “Если вы тот, за кого себя выдаете, вы должны знать, что есть и был приказ о вашем аресте”.

“Я тот, за кого себя выдаю”, - ответил Страха. “Я уверен, что у вас есть база данных с включенными в нее рисунками чешуи моей морды и ладони. Вы можете взять у меня эти образцы и сравнить их”. “Чтобы проверить такое зажигательное утверждение, мы, конечно, должны были бы это сделать”, - сказала секретарша. “Но если вы тот, за кого себя выдаете, зачем вам подвергать себя аресту и определенному наказанию после стольких лет измены?”

Страха поднял атташе-кейс. “То, что у меня здесь есть, защитит меня от наказания. Как только он увидит это, как только он поймет, что это значит, даже Атвар поймет это". Ему было бы лучше, подумал Страха. Даже его злоба против меня не могла противостоять этому… могло ли это быть? Половина его хотела сбежать из консульства. Но он уже зашел слишком далеко для этого. Теперь у него были проблемы не только с Расой, но и с американцами.

“Я ничего об этом не знаю”. Секретарша не назвала ему его настоящий титул, но разговаривала по телефону, подключенному к компьютеру. Через мгновение он повернул свои глазные турели в сторону Страхи. “Пожалуйста, пройдите в офис службы безопасности на втором этаже. Там будет установлена ваша личность.”

“Это будет сделано”, - сказал Страха.

Когда он добрался до офиса службы безопасности, то обнаружил, что мужчины и женщины там чуть не выпрыгивают из своих шкур. Их хвосты дрожали от возбуждения. Большинство из них и близко не подходили к Тосеву 3, когда он устроил свое эффектное дезертирство, но все они знали об этом. “Это не займет много времени”, - сказал старший офицер службы безопасности, надвигаясь на него с парой подносов, полных воскового зеленоватого пластика. “Я должен снять отпечатки, а затем отсканировать узоры в компьютере”.

“Я знаком с процедурой, уверяю вас”, - ответил Страха. Он позволил офицеру прижать пластик к его морде и левой ладони, затем подождал, пока тот закончит сканирование и сравнение. По тому, как офицер напрягся, когда на мониторе появились данные, Страха понял, что доказал, что он был самим собой. Он сказал: “Теперь, пожалуйста, будьте так добры, отведите меня к здешнему консулу. Я полагаю, что его зовут Цайцанкс — это неправильно?”

Офицер службы безопасности рассеянно сделал утвердительный жест. “Это будет сделано”. Он казался ошеломленным. “Хотя, возможно, мне следует сначала официально арестовать вас”.

"Нет. Нет, пока у меня есть это. ” Страха помахал атташе-кейсом. “Если Цайтсанкс не владеет письменным английским языком, было бы разумно пригласить мужчину или женщину — я полагаю, мужчину из флота завоевания, — который свободно говорит с нами”.

“Консул действительно читает на местном языке, да", — сказал мужчина из службы безопасности. Он приказал паре своих подчиненных сопроводить Страху в кабинет Цайтсанкса, как будто боялся, что бывший начальник корабля сделает что-то гнусное, если ему позволят ходить по коридорам без присмотра.

Оказалось, что Цайтсанкс прибыл с флотом завоевателей, хотя Страха его не знал. Консул сказал: “Я всегда знал, что вы живете в моем районе: действительно, я разговаривал с мужчинами и женщинами, которые встречались с вами на мероприятиях, проводимых, э-э, более законными экспатриантами. Но я никак не ожидал познакомиться с вами здесь, и я не знаю, приветствовать вас или нет.”

“Вам лучше поприветствовать меня”. Страха открыл атташе-кейс и вытащил бумаги, которые дал ему Сэм Йигер. “Осмотрите это, если вы будете так добры. Уверяю вас, они подлинные. Меня бы здесь не было, если бы их не было. Они были даны мне одним из тех редких созданий, тосевитом с совестью".

“Я осмотрю их”, - ответил Цайцанкс. “Что у нас здесь есть…” Некоторое время он читал с большим вниманием. Затем, словно по собственной воле, его глазные башенки оторвались от лежащих перед ним бумаг и сосредоточились на Страхе. “Клянусь Императором, командир корабля, вы знаете, что означают эти бумаги?”

“Я точно знаю, что они имеют в виду, консул. Вот именно, ” сказал Страха. “Меня бы здесь не было, если бы я этого не сделал”.

”Я верю в это". Цайцанкс вернулся к своему чтению, но ненадолго. “Есть ли у меня ваше разрешение отсканировать эти документы и передать их в Каир?”

“У вас есть”. Страх был уверен, что консул сделал бы это без его разрешения, если бы он отказался от него, но он был благодарен за то, что его спросили.

Отправив документы по электронной почте, Цайтсанкс сказал: “Это подводит меня к следующему вопросу: что делать с вами, судовладелец. Я не могу просканировать вас и передать в Каир.”

“Было бы удобно, если бы вы могли”, - сказал Страха. “Очень скоро Большие Уроды поймут, что я пропал без вести. Они могут не знать почему. На другой развилке языка они могут. И это обязательно будет одним из первых мест, где они будут искать.”

К этому времени Нессереф уже несколько раз прилетал в Лос-Анджелес. По ее мнению, это было одно из лучших тосевитских сооружений для приема шаттлов. Если уж на то пошло, она предпочла бы приземлиться там, а не в Каире. Никто никогда не стрелял в нее, когда она спускалась к аэропорту Лос-Анджелеса, который также выполнял функции порта для шаттлов.

“Шаттл, ваш спуск номинальный во всех отношениях”, - передал ей по рации Большой Уродец из местного центра управления. “Продолжайте движение по траектории и приземлитесь в обычном районе”.

“Это будет сделано”, - ответил Нессереф. “Я надеюсь, что скорая помощь ждет, чтобы доставить больного мужчину прямо в шаттл”. Если бы она имела дело с себе подобными, она бы предположила, что это так. С Большими Уродцами никогда нельзя было сказать наверняка.

Но тосевит на другом конце радиосвязи сказал: “Пилот шаттла, эта скорая помощь ждет здесь, в терминале. Как и водород и кислород для вашего следующего ожога. Как только вы заправитесь, вы получите разрешение на запуск, так что вы можете доставить этого самца в соответствующие медицинские учреждения для вашего вида. Я надеюсь, что он полностью выздоровеет”.

“Я благодарю вас, — сказал Нессереф, — как за ваши добрые пожелания, так и за хорошо организованную подготовку, которую вы предприняли, чтобы помочь одному из моих видов”.

Выпущены тормозные ракеты. Торможение вдавило Нессереф в сиденье. Она посмотрела на радар и на свою скорость. Инженерия гонки была хорошей, очень хорошей. Большинство пилотов шаттлов — на самом деле почти все — прошли всю свою карьеру, ни разу не приблизившись к использованию ручного управления. Но пилот, который не был предупрежден о такой возможности, был тем, кто мог попасть в беду.

Не в этот раз. Электроника и ракетный двигатель функционировали со своим обычным совершенством. Посадочные опоры развернуты. Шаттл мягко приземлился на бетон аэропорта Лос-Анджелеса. К нему сразу же подкатили три машины: водородные и кислородные грузовики и еще одна с мигалками и красными крестами, нарисованными на ней в нескольких местах. Нессереф видел машины с такой символикой в Польше и узнал в этой машину скорой помощи тосевитов.

“Мужчине потребуется помощь, чтобы подняться на борт шаттла?” — спросила она, отпуская посадочную лестницу так, чтобы ее выдвижной сегмент достиг бетона.

“Мне дали понять, что он этого не сделает”, - ответил тосевит в диспетчерской вышке. “Говорят, что он слаб, но способен передвигаться самостоятельно”.

“Очень хорошо", ” сказал Нессереф. ”Я жду его". Ей не пришлось долго ждать. Ее внешняя камера показала мужчину, выходящего из машины скорой помощи через задние двери и двигающегося к посадочной лестнице поразительно быстрым шагом. Заметив краску на его теле, она слегка зашипела от удивления, когда он вскарабкался к кабине — никто не потрудился сказать ей, что он тоже пилот шаттла.

“Я приветствую вас”, - сказал он, скользнув в купе вместе с ней. Он сел на свое место и пристегнул ремни безопасности с привычной легкостью, которая показывала, что он действительно знаком с шаттлами.

“И я приветствую тебя, товарищ", ” ответил Нессереф. “Тебе больно? У меня есть анальгетики в аптечке первой помощи, и я буду рад дать вам все, что вам может понадобиться.”

“Я благодарю вас, но я нисколько не страдаю, кроме как от беспокойства”, - сказал мужчина. “Когда этот шаттл взлетит, я буду самым счастливым мужчиной на — или, скорее, над — поверхностью Tosev 3”.

Он определенно не казался немощным. Нессереф удивлялся, почему ее вызвали через полпланеты, чтобы отвезти его в Каир. Если уж на то пошло, она задавалась вопросом, почему бы ей не отвезти его в соседний город Иерусалим, который мог похвастаться более специализированными медицинскими учреждениями. Какого рода притяжение у него было? Она была поражена, обнаружив пилота шаттла, обладающего хоть какой-то силой.

Она сказала: “Мы никуда не пойдем, пока Большие Уроды не дадут нам водород и кислород”.

“Я понимаю это”, - сказал он с ноткой резкости в голосе.

Кем ты себя возомнил? " — подумал Нессереф с некоторым раздражением. Прежде чем она успела позвонить ему по этому поводу, тосевит в башне передал по рации: “Пожалуйста, откройте порт вашего водородного бака. Я повторяю, к вашему водородному баллону.”

“Это будет сделано”, - сказал Нессереф. “Я открываю порт для моего водородного баллона. Повторяю, к моему водородному баллону.” Тосевиты разумно приняли процедуры дозаправки в Гонке, которые сводили к минимуму вероятность ошибки. Пальцы Нессерефа вошли в соответствующую контрольную щель. Резервуар с водородом покатился вперед и доставил свое сжиженное содержимое. Как только Нессереф сказал: “Я полон”, шланг отсоединился, и грузовик тронулся.

“Теперь открой порт своего кислородного баллона. Я повторяю, к вашему кислородному баллону”, - сказал ей Большой Уродец в диспетчерской вышке.

“Это будет сделано”, - повторил Нессереф. Она еще раз повторила ритуал. Элемент управления, активирующий этот порт, был далеко не таким, как для водородного порта, опять же, чтобы убедиться, что их не приняли друг за друга. После того, как кислородный грузовик закончил наполнять ее бак, он также отсоединился и отъехал от шаттла.

“Теперь я готов к взлету?” — спросил Нессереф. “Я хочу как можно быстрее доставить этого мужчину на лечение”.

“Я понимаю, пилот Шаттла", — ответил Большой Уродец в диспетчерской вышке. “Будет пятиминутная задержка. Вы понимаете пять минут, или мне перевести их в вашу систему времени?”

“Я понимаю”, - сказала Нессереф, когда мужчина рядом с ней издал громкое испуганное шипение. “В чем заключается трудность?”

“У нас есть авиалайнер, заходящий на посадку с небольшим запасом топлива”, - ответил тосевит. “Из-за короткого уведомления о вашем прибытии мы не смогли перенаправить его в другой аэропорт. Как только он опустится, вы будете освобождены.”

“Очень хорошо. Я понимаю. — Нессереф не знала, что еще она могла сказать. Другой пилот шаттла, мужчина, извивался и извивался, как будто у него был пурпурный зуд. Нессереф повернул к нему тревожную глазную башенку. Она надеялась, что он этого не сделал. Пурпурный зуд был очень заразным; она не хотела, чтобы здесь стерилизовали каюту.

“Поторопись", — продолжал бормотать мужчина себе под нос. “Пожалуйста, поторопись”.

После не очень долгой задержки для Нессерефа — но той, которая, должно быть, показалась этому мужчине вечностью, — Большой Уродец в диспетчерской вышке передал по радио: “Шаттл, вы готовы к взлету. Еще раз приношу извинения за задержку, и я надеюсь, что ваш пациент полностью выздоровеет”.

“Я благодарю вас, Управление Лос-Анджелеса”. Глазные турели Нессереф повернулись, когда она в последний раз проверила приборы. Убедившись, что все читается как надо, она сказала: “Контроль, я начинаю обратный отсчет со ста. Я начну с нуля".

Обратный отсчет, конечно, был электронным. Когда он приблизился к нулевой отметке, ее палец завис над кнопкой зажигания. Если бы компьютер не запустил двигатель шаттла, она бы это сделала. Но, опять же, все прошло так, как должно было. Возгорание началось точно по расписанию. Ускорение раздавило ее.

Он раздавил и другого пилота шаттла тоже. Несмотря на это, он издал ликующий крик сквозь рев ракеты: “Хвала Императору и духам прошлых Императоров, я наконец свободен!”

Нессереф не задавал ему никаких вопросов, пока ускорение не прекратилось и они не оказались в невесомости, а шаттл не затих. Затем она сказала: “Не могли бы вы рассказать мне, как вы можете звучать так радостно, несмотря на болезнь?”

“Пилот шаттла, у меня нет болезни”, - ответил мужчина, что к тому времени было не самым большим сюрпризом, который когда-либо испытывал Нессереф. Он продолжал: “Изменения в моей внешности происходят из-за макияжа, который заставляет меня выглядеть немощным, а также маскирует меня. И, должен признаться, я не разделяю вашего ранга. Меня зовут Страха. Возможно, вы слышали обо мне”.

Если бы Нессереф не держала ее пристегнутой, ее испуганный рывок заставил бы ее парить по каюте. “Страха-предатель?” — выпалила она.

“Так они меня называют”, - ответил мужчина. Нет, он не был пилотом шаттла; он был командиром корабля, причем высокопоставленным, прежде чем перейти к Большим Уродам. Он продолжил: “Нет, так вот, они позвонили мне. Теперь я искупил свою вину".

“Как?” — спросил Нессереф с искренним удивлением, задаваясь вопросом, что могло заставить Расу снова приветствовать Страху. Что-то должно было быть, иначе ей не приказали бы лететь в Лос-Анджелес, и никто там не помог бы ему замаскироваться, чтобы добраться до шаттла.

Он ответил: “Мне очень жаль, но мне лучше не говорить вам этого. До тех пор, пока власти не решат, что делать с этой информацией, она не должна широко распространяться”.

“Неужели это так чувствительно?” — спросил Нессереф, и Страха сделал утвердительный жест. И снова она не очень удивилась. Если бы он не узнал чего-то важного, Гонка ничего бы для него не сделала.

Затем по радио пришло управление Каира, чтобы сообщить, что траектория шаттла соответствует расчетам. “Но ваш отъезд был поздним", — сказал офицер контроля с некоторым раздражением. “Нам пришлось поставить два самолета в режим ожидания, чтобы обеспечить вашу посадку".

“Мои извинения", ” сказал Нессереф. “Большие Уроды задержали меня, потому что один из их самолетов приземлялся на объекте, и ему не хватало топлива, чтобы перейти в режим ожидания”.

“Неэффективность", ” сказал офицер контроля. “Это главный недостаток тосевитов. Единственное, в чем они эффективны, — это сбивать нас с толку”.

“Правда”, - сказал Нессереф, в то время как Страх широко раскрыл рот от удивления. Несмотря на то, что это была не ее вина, Нессереф чувствовала себя неловко из-за неудобств, причиненных самолету, посадка которого задерживалась. Однако, поскольку она ничего не могла с этим поделать, она выбросила это из головы и сосредоточилась на том, чтобы убедиться, что посадка прошла идеально. На своем радаре она заметила не только эти два самолета, но и боевые вертолеты, патрулировавшие вокруг посадочной площадки.

Страха тоже увидел их и понял, что они означают. “Я должен быть польщен”, - сказал он. “Атвар не хочет, чтобы этот шаттл был сбит с неба”.

“Я тоже очень рад, что командующий флотом так думает”, - ответил Нессереф. “Я пару раз попадал под обстрел Больших Уродов, когда приземлялся здесь, и я не хочу делать это снова. На этой планете слишком много уголков, где наше правление гораздо менее безопасно, чем должно быть.”

“Если бы мне удалось опрокинуть Атвара в первом раунде боя…” — начал Страх, но затем осекся и снова рассмеялся, на этот раз с покачиванием нижней челюсти, что свидетельствовало о кривом веселье. Он закончил: “Вполне возможно, что все могло бы выглядеть так же, как и раньше, за исключением того, что вы прилетели бы сюда, чтобы увидеть меня, а не наоборот. Мне нравится думать, что это было бы не так, но у меня нет гарантии, что то, что мне нравится думать, будет правдой”.

Взревели тормозные ракеты. Шаттл приблизился к бетонной посадочной площадке. К огромному облегчению Нессерефа, никакие фанатичные Большие Уроды не открыли по нему огонь. Он опустился на поверхность Tosev 3 так же плавно, как это могло бы быть на обучающем видео.

Навстречу шаттлу вышла не просто механизированная боевая машина, а лязгающий "лендкрузер" с каменными бортами. “Командующий флотом очень серьезно относится к вашей безопасности”, - сказал Нессереф Страхе. “Меня здесь не встречал лендкрузер с тех пор, как я впервые приехал в этот город”.

“Возможно, он беспокоится о моей безопасности, — ответил Страха, — и, возможно, он просто хочет обезопасить меня”. Он вздохнул. “У меня нет выбора, кроме как выяснить это. Ты, по крайней мере, Пилот Шаттла, наверняка останешься свободным.” Нессереф размышляла об этом, когда она и командир корабля-отступника покинули шаттл и направились к массивной бронированной машине, ожидающей их.

Внутри административного центра Гонки, в том, что когда-то было известно как отель Шепарда, Атвар ожидал прибытия "лендкрузера", следующего через Каир с шаттла, со всем радостным предвкушением, с которым он столкнулся бы с поездкой в больницу для серьезной операции. “Я надеялся, что Страха останется в Соединенных Штатах навсегда”, - сказал он Кирелу и Пшингу. “Пока он оставался вне моей юрисдикции, я мог притворяться, что его не существует. Поверьте мне, такое притворство нисколько не огорчило меня.”

“Это понятно, Возвышенный Повелитель Флота”, - ответил Пшинг. “Дезертирство Страхи, его измена причинили нам гораздо больше вреда, чем любой из мятежей, которые обычные солдаты подняли во время первого раунда борьбы с Большими Уродами”.

“Истина”. Атвар послал своему адъютанту благодарный взгляд. “И теперь, с тем, что он дал нам, я не совсем уверен, что смогу наказать его вообще, не говоря уже о том, чего он заслуживает за это предательство”.

“То, что он дал нам, — сказал Кирел, “ это, одним словом, неприятности. Я бы не был совсем встревожен, если бы это знание, как и сам Страх, оставалось далеко-далеко. Нам придется самым тщательным образом просчитать наш ответ".

“Нам всегда приходилось самым тщательным образом просчитывать наши ответы Страхе и всему, что с ним связано”, - ответил Атвар, на что Кирел ответил утвердительным жестом. Они двое были единственными мужчинами во флоте завоевателей, которые превосходили Страху по рангу. Каков был бы сейчас ранг Страхи? Это, в данный момент, было наименьшей из забот Атвара. Но он больше не будет судоводителем — так он поклялся.

Он выглянул в окно на запад, в ту сторону, откуда должен был появиться "лендкрузер". И вот это было, как дурной сон, воплощенный в жизнь. Внешние бронированные ворота комплекса отодвинулись, чтобы впустить его. Как только он прошел, внешние ворота закрылись, а внутренние открылись. Эти два ворота никогда не открывались одновременно; это заставило бы Больших Уродов выстрелить из пистолета или запустить ракету через них. Как будто им нужно приглашение, чтобы создавать проблемы, подумал Атвар.

Из интеркома донесся голос: “Возвышенный командир флота, пассажир вошел в комплекс”.

“Я благодарю вас”, - ответил Атвар, и это была одна из самых больших лжи, которые он когда-либо вынашивал. Никому не было легко произносить имя Страхи на публике. Он был объектом упрека среди мужчин флота завоевания с тех пор, как сбежал к американцам, в то время как мужчинам и женщинам флота колонизации было трудно поверить, что такое отступничество могло иметь место; для них это казалось мелодрамой, действие которой разворачивается в древнейшей истории Дома, еще до того, как Империя объединила планету. В течение ста тысяч лет измена была невообразима — разве что для Страхи.

“Возвышенный Повелитель Флота, ах, что нам с ним делать теперь, когда он здесь?” — спросил один из мужчин у ворот.

Пристрели его, как только он выйдет из "лендкрузера", подумал Атвар. Но, как бы сильно его ни подмывало подражать диким и варварским Большим Уродам, он воздержался. “Пришлите его сюда, в мой кабинет”, - сказал он. “Нет — проводи его сюда. Он не будет знать дороги. В последний раз, когда он имел какое-либо отношение к делам флота завоевания, наша штаб-квартира находилась в космосе.”

“Будет исполнено, Возвышенный Повелитель Флота", — последовал ответ. Мужчина там, внизу, был должным образом послушен, должным образом подчинен. Атвар пожалел, что это было так.

Кирел задумчиво проговорил: “Интересно, что он скажет в свое оправдание. Что-то умное, что-то хитрое — в этом я не сомневаюсь.”

“Страхе известно все”, - сказал Атвар. “Если вы мне не верите, вам нужно только спросить его”.

Кирел и Пшинг оба рассмеялись. Затем, когда дверь в кабинет командира флота открылась, их рты захлопнулись. Вошел Страха, двое вооруженных пехотинцев-мужчин по бокам от него. Первое, что заметил Атвар, было то, что он не узнал бы Страху в толпе. Следующее, что он заметил, было то, что краска на теле Страхи была не такой, какой должна была быть. С иронией в голосе командующий флотом сказал: “Приветствую тебя, Пилот Шаттла”.

Страха пожал плечами. “Мне нужен был грим и фальшивая краска для тела, чтобы убежать от американских Больших Уродов. Они сработали.” Только тогда он склонился в почтительной позе. “И я приветствую тебя, Возвышенный Повелитель Флота, даже если ни один из нас не очень хочет видеть другого”.

“Что ж, это правда, и я не буду пытаться это отрицать”, - сказал Атвар. “Ты облегчаешь меня в одном, Страх: ты не претендуешь на дружбу или даже товарищество, как я опасался”.

“Вряд ли", ” сказал Страха и добавил выразительный кашель. “Как я уже говорил тебе, я сделал то, что сделал, не ради тебя. Я сделал это ради моего друга, Большого Урода. Однако, сделав это, я подумал, что здесь меня примут теплее, чем среди американских тосевитов”. Он махнул глазной башенкой в сторону Атвара. “Или я был неправ?”

“На самом деле, я действительно не уверен", ” ответил Атвар. “Ты знаешь, какой вред ты причинил Расе, когда дезертировал”.

Страха сделал утвердительный жест. “И я также знаю, какую услугу я только что оказал в Гонке с теми документами, которые я вам отправил”.

“Это что, услуга? Мне интересно.” Страха заговорил задумчивым тоном.

“Командующий флотом Реффет посчитал бы это одним из них", ” лукаво сказал Страха.

“Мнение командующего флотом Реффета…” Атвар сдержался. Он не хотел афишировать свою давнюю вражду с главой колонизационного флота. Тщательно подбирая слова, он продолжил: “Командиру флота Реффету было немного трудно адаптироваться к непредвиденным условиям, существующим на Tosev 3”.

Страха рассмеялся над этим. “Ты думаешь, что он такой же зануда, каким я всегда считал тебя”.

Атвар вздохнул. Очевидно, ему не нужно было афишировать эту вражду. “В этом есть доля правды”, - признал он. “Но мы только что вели одну войну, которая была сложнее и намного дороже, чем кто-либо думал. Мне говорили, что был Большой Уродец, который воскликнул: "Еще одна такая победа, и я погибну", после такого боя. Я понимаю ваши чувства. Я не только понимаю это, я согласен с этим. И поэтому я не очень рад получить эти документы, хотя не могу и не отрицаю их важности”.

“Тосев-3 тоже изменил тебя”, - удивленно сказал Страха. “На то, чтобы изменить тебя, ушло больше времени, чем на меня, но это удалось”.

”Возможно", — ответил Атвар, зная, что капитан-отступник был прав. “Tosev 3 меняет всех и все, к чему прикасается”.

Страха сделал утвердительный жест. “Мы обнаружили это еще до того, как совершили посадку на планету”, - сказал он. “Теперь, если бы это зависело от меня, что бы я сделал, так это…”

Атвар издал сердитое шипение. Прежде чем он смог превратить это шипение в связную речь, Кирел сказал: “Я вижу, что есть один способ, которым Тосев 3 совсем не изменил тебя, Страх: ты все еще хочешь отдавать приказы, даже когда ты не имеешь на это права”. “Правда”, - вставил Пшинг.

Страха проигнорировал Пшинг. Он не игнорировал Кирела. “Ты тоже не изменился: ты вылупился из яичной скорлупы Атвара прямо за ним”.

“И кое-что еще не изменилось”, - сказал Атвар: “Мы занимаемся ссорами, которые занимали нас до вашего бегства, как будто вы никогда не уходили. Это, если хотите, дань уважения силе вашей личности".

“За что я вас благодарю”. Да, Страх звучал самодовольно. Атвар был уверен, что так и будет.

Командующий флотом продолжал: “Но командир корабля Кирел прав. Вы продолжаете стремиться командовать там, где у вас нет полномочий. Возможно, — слова показались Атвару неприятными на вкус, — я говорю, возможно, что, предоставив эти документы Расе, вы сделали ненужным, чтобы мы наказывали вас за дезертирство”.

В шипящем вздохе Страхи не было ничего, кроме облегчения. “Ты скучный, Атвар, даже сейчас. Но у тебя действительно есть честность. Я так и думал, что ты это сделаешь. На самом деле я на это рассчитывал.”

“Не расточай похвалы слишком рано", ” предупредил Атвар. “Возможно, вам будет позволено еще раз пожить в землях, где правит Раса, воссоединиться с обществом вашего вида. Но, Страха, я собираюсь сказать тебе кое-что, что не только возможно, но и несомненно: ты будешь жить здесь как обычный гражданин, как гражданское лицо. Если вы хоть на мгновение подумаете, что вам будет возвращено ваше прежнее звание, вы совершенно и совершенно сбиты с толку. Ты меня понимаешь?”

Он наблюдал за мужчиной, который был так близок к тому, чтобы свергнуть его, наблюдал с величайшим и пристальным вниманием. Очень медленно, очень неохотно Страха сделал утвердительный жест. Но затем, все еще преисполненный чувства собственной важности, бывший командир корабля сказал: “Гражданское лицо, да, но, надеюсь, не обычное. Когда я перешел к американцам, они самым тщательным образом допросили меня по вопросам, касающимся Расы. Теперь, когда я так долго прожил в Соединенных Штатах, неужели вы не верите, что я буду знать об этих Больших Уродцах то, чему вы не смогли бы научиться в другом месте?”

“Что ж, это, несомненно, правда”, - согласился Атвар. “Мы действительно опросим вас, и, без сомнения, вы предоставите нам некоторые ценные сведения. Возможно, мы даже будем использовать вас в качестве консультанта, если возникнет такая необходимость". Он дал своему старому сопернику такую мазь для его гордости, какую только мог, прежде чем продолжить: “Но я повторяю: ни при каких обстоятельствах вы никогда не вернетесь в подчинение”.

“Считай, что тебе повезло, что ты пользуешься милостью повелителя флота", ” добавил Кирел. “Если бы его краска была на моем торсе, тебе бы так не повезло”.

“Если бы на твоем торсе была краска повелителя флота, Кирел, Большие Уроды правили бы всем Тосевом 3”, - сказал Страха.

Неподдельная ярость наполнила шипение Кирела. “Хватит!” — громко сказал Атвар и подавил выразительный кашель. “На самом деле, слишком много. Страха, тебе не мешало бы помнить, что твое дальнейшее благополучие зависит от нашей доброй воли. Например, известно, что вы пристрастились к имбирю. Возможно, в благодарность за оказанные вами услуги вам будет незаметно предоставлен запас травы. На другой развилке языка, возможно, этого не произойдет.”

Страха бросил на него злобный взгляд. “Может быть, я заговорил слишком рано, когда похвалил твою честность”.

“Может быть, ты и сделал”. Атвар жестом указал на охранников, которые сопровождали вернувшегося отступника в его кабинет. “Отведите его в службу безопасности. Пусть его допрос начнется прямо сейчас. Скажите тамошнему персоналу, что я хочу, чтобы его допросили конкретные эксперты по делам тосевитов. Я не хочу терять любую возможную информацию, которую мы могли бы получить от него”. “Это будет сделано, Возвышенный Повелитель Флота”, - сказал более старший из двух охранников. Он и его товарищи увели Страху прочь.

Едва за ними закрылась дверь, как Кирел сказал: “Насколько я понимаю, американцы были рады ему”. “Я согласен”, - сказал Атвар. “Но он здесь, и он дал нам ценную информацию”. Он сделал паузу на мгновение. “И, о, клянусь Императором и духами прошлых Императоров, как бы я хотел, чтобы он этого не делал!”

“Возвышенный Повелитель Флота, мы искали эту информацию в течение многих лет", — сказал Пшинг.

“Да, и теперь, получив его, нам придется действовать в соответствии с ним, так или иначе", — сказал Атвар. “Я не лгал, когда говорил Страхе, что эта война будет тяжелее, чем та, которую мы вели против Рейха. Американские Большие Уроды имеют большую площадь суши, больший промышленный потенциал, большее присутствие в космосе и, если отчеты верны, больше подводных лодок с ракетами, наполненных бомбами из взрывчатого металла. Мне не нравится перспектива сражаться с ними”. “Учитывая все это, как мы можем избежать борьбы с ними?” — спросил Кирел.

“Я тоже не знаю ответа на этот вопрос", — с несчастным видом сказал Атвар. “И я виню Страху за то, что он поставил меня в такое затруднительное положение”. Как только отступник вернулся, Атвар намеревался обвинять его во всем, во что только мог.

Томалсс не хотел снова спускаться на поверхность Тосева-3. Его визит в Китай застал его в плену у Больших Уродов. Его визит в Великий Германский рейх не представлял для него никакой физической опасности, но был крайне разочаровывающим, заставив его задуматься, действительно ли немцы были разумными существами. Безнадежная война, которую они развязали против Расы, показала ему, что у него тоже были веские причины задуматься.

Но когда командующий флотом флота завоевания лично приказал ему явиться в административный центр Расы в Каире, какой у него был выбор? Вообще никакого, и он это знал. И, он должен был признать, перспектива поговорить о Больших Уродствах с вернувшимся экспатриантом была интригующей.

Путешествия от порта шаттла до отеля Шепарда — по какой-то причине название "Тосевит" прижилось — было почти достаточно, чтобы вызвать у него приступ паники. Каир слишком сильно напоминал ему Пекин, где его похитили, своей удивительной теснотой и столь же удивительной смесью вони. О, здешние Большие Уроды носили разные виды одежды и говорили на другом языке — кусочки китайского, которые он помнил, не приносили ему никакой пользы, — но это, как он думал, были второстепенные вещи. Сущность этих двух мест поразила его тем, что они были слишком похожи.

Когда он впервые взглянул на административный центр, он воскликнул: “Когда-то это было место, куда Большие Уроды приходили ради удовольствия? Я знаю, что тосевиты помешаны, но даже в этом случае эта мысль кажется мне невероятной.”

Со смехом мужчина, который вел его, ответил: “Мы несколько улучшили оборонительный периметр, господин начальник".

“В некоторой степени, да”, - ответил Томалсс с тем, что он считал похвальным преуменьшением. “Я отмечаю двойную стену, пулеметные и ракетные позиции. Я уверен, что есть также много других вещей, которые я не замечаю”.

“Это было бы точным предположением, да, старший сэр”, - сказал водитель, когда первые бронированные ворота открылись для его автомобиля.

Когда за ним закрылись вторые ворота, Томалсс сказал: “Должен признаться, теперь я чувствую себя намного увереннее. Это может быть иллюзией — я знаю, что такие вещи часто происходят на Tosev 3, - но в любом случае это чувство нельзя презирать”.

Камера, в которую его определили, явно была построена с учетом Больших Уродств. Его пропорции — особенно высокий потолок — и сантехника свидетельствовали об этом. Но коврик для сна, мебель, компьютер в маленькой нише и система отопления, которая следила за тем, чтобы тосевитский холод не проникал в комнату, делали ее терпимой, возможно, даже лучше, чем терпимой.

Как только Томалсс уложил свои вещи (что не заняло много времени; он не был тосевитом, чтобы беспокоиться о бесконечных чемоданах, полных упаковок), он позвонил Страхе. Компьютер в комнате бывшего судовладельца сообщил, что его нет и с ним нельзя немедленно связаться, что раздражало Томалсса, пока он не понял, что не может быть единственным представителем Расы, допрашивающим Страху. Он записал сообщение и сел за компьютер, чтобы выяснить, что произошло в космосе и вокруг Тосева 3, пока он спускался со звездолета и пробирался через Каир.

Ни один из новостных каналов не упомянул о возвращении Страхи в яичную скорлупу Гонки или о подстрекательской информации, которая сделала возвращение возможным. Это показалось Томалссу мудрым; все было бы только хуже, если бы общественный шум затруднил принятие мудрого решения. Главной темой была консолидация неформального контроля Расы над субрегионом под названием Франция. Томалсс от всей души одобрил это. Неформальный контроль, похоже, не вызывал гнева Больших Уродов и имел хорошие шансы привести к формальному контролю в будущем.

Томалсс все еще узнавал подробности истории о Франции, когда телефонное соединение компьютера зашипело. “Я приветствую вас", ” сказал он.

“И я приветствую вас, старший научный сотрудник”. Мужчина, которого показывало окно экрана, был одет в краску пилота шаттла, а не командира корабля.

Это поставило перед Томалссом проблему. Назвав свое имя, он спросил: “Как мне к вам обращаться?”

“Превосходная неприятность, кажется, подходит”, - ответил Страх, и рот Томалсса открылся в испуганном смехе. Отступник продолжал: “Большой Уродец по имени Сэм Йигер уважает вашу работу, старший научный сотрудник, чего бы это вам ни стоило”.

“Похвала от того, кто сам делает хорошую работу, — это действительно похвала”, - сказал Томалсс. “Я встречался с Сэмом Йигером лишь мельком, но я знаю его детеныша, Джонатана Йигера, намного лучше. Он подает большие надежды. И я знаком с работами старшего Тосевита. Он проницателен.”

“Он более чем проницателен. Бывают моменты, когда я задаюсь вопросом, не вселился ли в него каким-то образом дух мужчины этой Расы по ошибке в тело Большого Урода”, - сказал Страха. “Когда я был в изгнании, он был моим лучшим другом, независимо от вида”.

“Я понимаю”. Томалсс задавался вопросом, что это говорит о Страхе и об экспатриантах из Расы в Соединенных Штатах.

“А ты знаешь?” Сказал Страха. “Я сомневаюсь в этом. Кто-нибудь говорил вам, что я сделал то, что сделал, не ради Расы, а ради Сэма Йигера, чтобы попытаться спасти его от трудностей, в которые он, похоже, попал с чиновниками правительства своей собственной не-империи?”

“Да, мне сообщили об этом”, - сказал Томалсс. “Меня это не особенно удивляет. Узы родства сильнее среди Больших Уродов, чем среди нас. Узы дружбы между нами крепче, чем между ними. Это свидетельствует о нашей более высокой степени цивилизации: индивид выбирает себе друзей, но не имеет никакого контроля над тем, кто его родственники. Тем не менее, дружба между представителями разных видов несколько необычна.”

“Сэм Йигер не обычный Большой Уродец, как вы уже признали”, - сказал Страха. “Я надеюсь, что он цел и невредим; тосевиты играют в политические игры более жестоко, чем мы”. Отступник сделал паузу. “Еще одна вещь, которую я отмечу, старший научный сотрудник, это то, что я не обычный представитель мужской Расы”.

“Вы не могли бы так усложнить себе жизнь, если бы это было так”, - ответил Томалсс.

“Истина”. Страха выразительно кашлянул. К счастью, он воспринял это замечание как похвалу, а не наоборот. “И я с гордостью отмечаю, что я оказался таким же трудным для тосевитов, как и для Гонки”. Он махнул одной глазной башенкой в сторону Томалсса. “И теперь, я не сомневаюсь, вы захотите поместить меня под микроскоп, как это сделали все эти другие ищейки”.

“Это мой долг”. Но Томалсс задавался вопросом, насколько Страху волнует долг. Он отказался сначала от Гонки, а затем от американских Больших Уродов, когда казалось, что целесообразность диктует такой курс. Такой безудержный индивидуализм был более типичен для тосевитов, чем для ему подобных.

“Что ж, тогда продолжай”. Страх внезапно зазвучал дружелюбно — так дружелюбно, что это заставило Томалсса заподозрить неладное.

Но у него было приглашение, и он сделает все возможное, чтобы извлечь из него максимум пользы. “Очень хорошо. Как получилось, что вы ставите благополучие тосевитского Йигера выше благополучия любого мужчины Расы?”

“Почему бы мне и нет?” Когда Страха ответил вопросом на вопрос, уверенность Томалсса в том, что его ждут трудные времена, укрепилась. Но затем бывший командир корабля снизошел до объяснения: “Я познакомился с ним ближе, чем с любым мужчиной Расы на Tosev 3. Он мне тоже нравится больше. Он одновременно умен и надежен. И он получил информацию, которую я отправил Атвару, со значительным риском для себя. Я даже не знаю, жив ли он сейчас. Если это не так, я более уверен, что духи прошлых Императоров будут лелеять его дух, чем духи многих мужчин той Расы, которую я мог бы назвать.”

Это был более подробный ответ, чем ожидал Томалсс. Страха проявлял большую враждебность по отношению к Расе, но вряд ли можно было ожидать, что перебежчик проявит что-то еще. Томалсс попытался задать соответствующий вопрос: “Считаете ли вы, что достоинства Йигера, как вы их описываете, отражают его как личность или не-империю, из которой он родом?”

“Вот это интересный вопрос", — сказал Страха. “Сразу видно, что вы настоящий исследователь-психолог, а не один из тех мужчин из Службы безопасности, чье зрение настолько узконаправлено, что с таким же успехом у них могло бы вообще не быть глазных башенок”.

“Я благодарю вас", ” сказал Томалсс сухим голосом. “А теперь, вместо того, чтобы хвалить вопрос, не будете ли вы так любезны ответить на него?”

Страха рассмеялся. “Если мне вдруг захочется”, - сказал он. “Тебе нравится этот шанс нагрубить мужчине, чей должный ранг намного выше твоего собственного?”

Это был меткий коготь. Томалссу пришлось заглянуть внутрь себя, прежде чем ответить: “Да, возможно, я знаю”. После секундной паузы он добавил: “И вы все еще не ответили на вопрос”.

“Поскольку вы проявляете определенную элементарную честность, возможно, я так и сделаю”. В голосе Страхи все еще звучало веселье. “Однако я боюсь, что ответ будет более двусмысленным, чем вы могли бы предпочесть”.

“Жизнь полна двусмысленностей", — сказал Томалсс.

“Так, так. Мои поздравления, — сказал ему Страха. “Ты больше не вылупляешься. Ты стал взрослым".

Более чем наполовину насмешливо, Томалсс склонился в почтительной позе. “Еще раз благодарю вас", ” сказал он. “И, еще раз, вы не ответили”.

Он задавался вопросом, будет ли Страх продолжать играть с ним в словесные игры, но бывший судовладелец просто сказал: “О, очень хорошо. Отчасти это Йигер как Йигер, а отчасти Йигер как американец. Эта не-империя подчеркивает индивидуализм до такой степени, что Раса считает его непостижимым. Хорошие Большие Уроды действительно могут быть очень хороши при такой системе, и Йигер таков. У Плохих Больших Уродов есть полный простор для их зла, у неумелых — для их некомпетентности. В Соединенных Штатах много великих успехов и столько же ужасных неудач".

“Да, я что-то слышал об этом", ” сказал Томалсс. “На мой взгляд, это свобода, превращенная в вседозволенность”.

“Я думаю то же самое”, - сказал Страха. “Знаете ли вы, что вскоре после того, как корабли колонизационного флота были атакованы, я сказал американскому репортеру, что, по моему мнению, его не-империя совершила нападение? Он был полностью готов напечатать эту историю в ведущем периодическом издании, пока я не объяснил, что просто дергаю его за хвост”.

“Правительство Соединенных Штатов никогда бы не допустило появления такой истории", — сказал Томалсс.

“Я тоже так думал, старший научный сотрудник, но он заверил меня, что я ошибался. Другие американские Большие Уроды говорили мне то же самое”, - сказал Страха. “Американцы настаивают на том, что совершенно беспрепятственный поток информации приводит к наиболее быстрому прогрессу — их любимое слово для обозначения перемен. Если прогресс рассматривается как желательный, то трудно было бы с ними не согласиться".

“Удивительно", ” сказал Томалсс. Даже он не был уверен, имел ли он в виду нелепое отсутствие заботы американских тосевитов о безопасности или их поразительные темпы технологических изменений.

“Я надеюсь, вы согласитесь, что в моей нынешней ситуации есть определенная ирония”, - сказал Страха.

“О, действительно”, - ответил Томалсс. “Но тогда ваша ситуация в Соединенных Штатах была полна иронии почти с самого начала, не так ли? Большая часть того, что изменилось в последнее время, — это масштабы вещей”.

“Мне нравится, как вы это сформулировали: масштаб вещей", — сказал Страха. “Раньше Большие Уроды использовали меня, не особо доверяя мне, потому что я предал Расу. Теперь Раса будет использовать меня, не особо доверяя мне, потому что я предаю американцев. Из-за этого мне некуда идти, не к кому обратиться”.

Томалсс задавался вопросом, полностью ли Страха понимает свою собственную ситуацию. Услышав это, исследователь-психолог решил, что у него стало на одну вещь меньше поводов для беспокойства.

Из-за того, кого она знала, Кассквит обнаружила, что сидит на нескольких секретах, которые, когда они вылупятся из яиц, могут взорваться, как бомбы из взрывчатого металла. Первое электронное сообщение от Джонатана Йигера с просьбой помочь Гонке найти его отца пришло несколько дней назад.

"Я сделаю все, что в моих силах", — написала она в ответ. Я не знаю, сколько это будет стоить.

Ей достаточно хорошо понравился Сэм Йигер во время их пары встреч, и даже больше, чем достаточно хорошо в их электронной переписке. Но ее чувства к Джонатану Йигеру были главным фактором в ее стремлении помочь его отцу.

Прежде всего она позвонила в офис Реффета. Поскольку она обнаружила, что Сэм Йигер, дикий тосевит, бродит по электронной сети Расы, она подумала, что может быстро привлечь внимание командира флота. И, на самом деле, она так и сделала; он довольно быстро перезвонил ей. Когда она объяснила, чего она хочет и почему, он сказал: “На самом деле, это дело уже расследуется. Еще не принято решение о том, следует ли поднимать этот вопрос с соответствующими властями Тосевита”.

“Я… понимаю", ” сказал Кассквит, совсем ничего не видя. “Есть некоторая озабоченность безопасностью этого Большого Урода".

“Я понимаю это”, - сказал Реффет. “Я беспокоюсь не только о безопасности этого Большого Урода, уверяю вас”.

Это было все, что он мог сказать. Кассквит попыталась дозвониться до командующего флотом Атвара, но его адъютант не переадресовал ее звонок. Она сообщила о любопытных и не совсем удовлетворительных беседах Джонатану Йигеру.

А затем, почти без предупреждения, Томалсс отправился на поверхность Тосева 3. “Я должен помочь в допросе вернувшегося перебежчика, судовладельца, который провел почти все свое время на Tosev 3 в не-империи Соединенных Штатов”, - сказал он.

“Печально известный Страха?” — спросил Кассквит, и Томалсс сделал утвердительный жест. Мысли Кассквита всколыхнулись. “Имеет ли его прибытие какое-либо отношение к исчезновению Большого Урода по имени Сэм Йигер?”

Ей удалось удивить своего наставника. “Как ты мог это знать?” — потребовал Томалсс.

“Я, как вы помните, все еще поддерживаю связь с Джонатаном Йигером, — ответил Кассквит, — и я знаю, что Сэм Йигер и Страха знакомы. Эта связь показалась мне логичной.”

“Я… понимаю”, - сказал Кассквит, хотя Кассквиту пришлось перефразировать. “Это очень проницательно с вашей стороны. Мои данные показывают, что Сэм Йигер и Страха не просто знакомые, а друзья. Я надеюсь подтвердить это в ходе обсуждения со Страхой, — он сделал паузу. “Это замечание, на самом деле, было достаточно проницательным, чтобы заставить меня поверить, что вы заслуживаете носить раскраску вашего младшего научного сотрудника не только для того, чтобы показать, что вы мой подопечный и мой ученик, но и со всеми соответствующими правами и привилегиями. Хотите, я начну процесс утверждения, когда найду время?”

“Я благодарю вас, высокочтимый сэр”, - воскликнул Кассквит. “Это было бы очень великодушно с вашей стороны”. Это также дало бы ей собственное безопасное место в иерархии Расы, которое нельзя было презирать. И… “Как ваши коллеги, которые невзлюбили вас за то, что вы взялись вырастить Большого Уродливого детеныша, будут смущены, увидев, что этот детеныш займет место в их профессии”.

“Я не имею ни малейшего представления о том, о чем вы говорите”, - сказал Томалсс так буднично, что Кассквит почти не заметил иронии.

Затем он спустился на поверхность Тосева-3. Он поддерживал связь с Кассквитом посредством электронных сообщений и телефонных звонков. Джонатан Йигер также поддерживал с ней связь с помощью электронных сообщений. Дикий Большой Уродец, как она постепенно поняла, был вне себя от беспокойства за безопасность своего отца. Кассквит задавался вопросом, будет ли кто-нибудь когда-нибудь так сильно беспокоиться о ней. Она сомневалась в этом; такие вещи были не в стиле Расы. Отметив его напряженность, она пожалела, что так оно и было.

Вы знаете, почему исчез ваш отец? она написала ему.

"Конечно, знаю", — написал он в ответ. Он исчез, потому что знал слишком много. Он добавил условный символ Расы для выразительного кашля.

Слишком много о чем? — спросил Кассквит.

О вещах, о которых опасно знать, ответил Джонатан Йигер.

“Ну, конечно”, - сказала Кассквит, фыркнув, когда увидела это. Она написала: "Какие вещи?"

Я же говорил тебе: такие вещи знать опасно, — ответил дикий Большой Уродец.

Это заставило Кассквита раздраженно зашипеть. Джонатан Йигер намеренно скрывал это. Его отец играл в такие же игры с электронными сообщениями. Однако через мгновение ее раздражение улеглось. Разве вы не говорите более конкретно по причинам, связанным с безопасностью? — спросила она.

Именно так, ответил он. Мне очень жаль, но так обстоят дела. Если бы вы знали все, это могло бы подвергнуть вас опасности, и это могло бы подвергнуть меня большей опасности, чем я уже нахожусь.

Кассквит не подумал об опасности для Джонатана Йигера. Однако, как только она подумала об этом, в этом появился смысл. Если Сэм Йигер исчез из-за чего-то, что он знал, и если Джонатан Йигер знал то же самое, логика подсказывала, что он тоже может исчезнуть. Кассквит сделал одну попытку узнать больше, написав, что если эти знания опасны, возможно, вам следует передать их дальше, чтобы они не были потеряны, если с вами случится что-то неприятное.

Я благодарю вас, но я думаю, что мне лучше этого не делать, написал дикий Большой Уродец, который был ее любовником — английское слово, которое он использовал для описания отношений, с которыми Раса не была знакома. Я также думаю, что мой отец позаботился об этом вопросе, чтобы убедиться, что данные не исчезнут вместе с ним.

Кусочки головоломки, которые раньше не совсем подходили друг другу, теперь вдруг сошлись. Он передал данные судовладельцу Страхе, который привез их с собой в Каир, написал Кассквит. Она не включила условный символ для вопросительного кашля.

Джонатан Йигер на этот раз подождал дольше, прежде чем ответить, как будто обдумывал, каким должен быть его ответ. Когда это наконец пришло, оно было осторожным: я верю, что это правда, да. Чуть позже он прервал электронный разговор, возможно, из опасения, что может раскрыть слишком много.

Того, что он уже сказал, было достаточно — гораздо более чем достаточно — чтобы стимулировать всегда активное любопытство Кассквита. Страха был зловонием в обонятельных рецепторах Расы с тех пор, как он эффектно дезертировал. По возвращении в Каир его приняли благосклонно. Кассквит знал это от Томалсса. Он должен был узнать что-то важное, чтобы получить благосклонный прием от Атвара. Это укрепило мысль о том, что Сэм Йигер знал что-то жизненно важное и передал это капитану-отступнику.

В следующий раз, когда она разговаривала с Томалссом, она спросила его: “Какую впечатляющую информацию Страх узнал от Сэма Йигера?”

Ей было приятно, когда Томалсс не стал притворяться, что понятия не имеет, о чем она говорит. Что он действительно сказал, так это: “Мне лучше тебе не говорить. Информация настолько провокационная, что мне повезло — если это то слово, которое я хочу, в чем я сомневаюсь, — что мне доверили ее самому”.

“Кому бы я сказал?” — спросил Кассквит. “Кто из представителей Расы захочет чему-то у меня научиться? Пожалуйста, помните, высокородный сэр, я всего лишь Большой Уродец из осиротевшей семьи.” Метафора подходила несовершенно, но она была единственной, которая была у Расы. “Мало кто воспринимает меня всерьез. То, что ты мне скажешь, останется в безопасности и сохранности.”

Томалсс рассмеялся. “Вы изобретательны. Я не могу этого отрицать. На самом деле, я этому аплодирую. Мало кому из участников Гонки пришло бы в голову использовать статус изгоя в качестве оправдания для получения конфиденциальных данных. Но даже в этом случае, боюсь, я должен сказать вам "нет". Гриф секретности для этих данных слишком красен, чтобы у меня был другой выбор”.

“Клянусь императором!” — воскликнула Кассквит, раздраженная тем, что ее уловка провалилась. “Судя по тому, как ты все это излагаешь, завтра в это время мы можем оказаться в состоянии войны с другой тосевитской не-империей”.

”Правда", — сказал Томалсс. “Мы могли бы быть”. А затем, как и Джонатан Йигер до него, он закончил свой разговор с Кассквитом так быстро, как только мог.

“Клянусь Императором!” — снова сказала она и снова опустила глаза на пол своей кабинки, чтобы выразить почтение мужчине, которого она никогда не видела и никогда не увидит. “Неужели все так плохо, как это?” Почти наверняка так оно и было; Томалсс, как она знала по опыту своей жизни, был не из тех, кто паникует по пустякам.

Что мог знать Страха? Этот вопрос мучил ее, как зуд под чешуей. Она рассмеялась, когда сравнение пришло ей в голову, рассмеялась и провела рукой по своей гладкой, лишенной чешуи коже. Нет, язык Расы и ее образы не всегда хорошо подходили ей. То, что она могла смеяться вместо скорби, говорило о том, что она была в лучшем настроении, чем обычно.

Но смех не приблизил ее к истине, какой бы она ни была, где бы она ни лежала. Что мог знать Страха? Что мог знать Сэм Йигер? Как она должна была это понять, если она никогда не ступала на поверхность Тосев-3? Однако, что бы это ни было, это должно было быть как-то связано с Гонкой. Может быть, то, что она не ступила на Тосев-3, в конце концов, не имело значения.

"Я не должна гадать", — подумала она. Я должен знать. Все данные находятся передо мной. Некоторые из игр Гонки, в которые играли либо в группах, либо против компьютера, включали решение сложных головоломок, в которых все соответствующие части и многие другие, которые не были показаны вместе. Это было похоже на одну из тех игр, за исключением того, что она не была уверена, что может видеть все части.

Как и в тех играх, она могла сделать паузу и просмотреть доказательства. У нее не было доступа к разговорам, которые она вела с Сэмом Йигером, когда он посетил звездолет; Томалсс и другие исследователи-психологи бесконечно изучали эти записи на предмет того, что они рассказывали о том, как думают Большие Уроды. Но она могла просмотреть все электронные разговоры, которые у нее были с диким тосевитом — те, в которых он признавал свой вид, а также те, в которых он фигурировал как Регея и Маарги — вымышленные представители Расы, под именами которых ему удалось проникнуть в электронную сеть.

Кассквит обнаружила, что ей нравится просматривать эти сообщения. У Сэма Йигера был странный и интересный взгляд на мир. Отчасти это, конечно, объяснялось тем, что на самом деле он не принадлежал к мужской Расе. Его взгляды были чуждыми. Но частью, как она поняла из встречи с Джонатаном Йигером и немецким пилотом Йоханнесом Друкером, был сам Сэм Йигер. У него был странный и интересный взгляд на мир даже по сравнению с другими Большими Уродами.

У него также были широкие интересы, широкое любопытство. Это, как знал Кассквит, было более распространено среди тосевитов, чем среди Расы. Но даже для тосевита Сэм Йигер обладал чувством того интересного, что летало, металось и приземлялось в непредсказуемых местах.

Среди них… Кассквит сделал паузу и перечитал кое-что из того, что сказал Сэм Йигер под видом Регеи. Она издала тихое, задумчивое шипение, очень похожее на то, как если бы она действительно была женщиной той Расы, которой хотела себя видеть. Она не знала. Она не могла знать, не задавая некоторых вопросов, на которые она не получит ответов: Томалсс уже сказал ей, что эти ответы, какими бы они ни были, были слишком секретными, чтобы ей разрешили их узнать.

Нет, она не знала, не могла знать. Но у нее было то, что она считала довольно хорошей идеей. Она почти пожалела, что сделала это. Немцы подошли слишком близко к уничтожению этого звездолета и уничтожили слишком многое из того, что принадлежало Расе. Теперь, опасалась она, американцы могут получить свой шанс.

Глен Джонсон спал, когда внутри "Льюиса и Кларка" завыла сигнализация. Он дергался, бился и пытался выбраться из своего спального мешка, не расстегивая ремни, которыми он был в нем закреплен. Это не сработало. Ему пришлось подождать, пока его мозг полностью включится, прежде чем его руки смогли дотянуться до застежки и открыть ее.

“Пошел ты, бригадный генерал Хили”, - пробормотал он, когда настойчиво завыли сирены. Он понимал необходимость периодических тренировок. Он просто возмущался тем, что это его разбудило. Во всем, что его возмущало, он винил вспыльчивого командира космического корабля. Это казалось справедливым. Всякий раз, когда Хили находил что-то, что ему не нравилось, он обвинял Джонсона.

Пилот номер три только что оттолкнулся от двери в свою кабину, когда понял, что это была за тренировка. Те, которые Льюис и Кларк выполняли чаще всего, были тренировками по снижению давления, потому что это было наиболее вероятное несчастье. Не в этот раз. Этот набор сирен призывал экипаж космического корабля на боевые посты.

“Господи!” — пробормотал Джонсон, перебирая руками в рубке управления. Он не мог вспомнить, когда в последний раз на корабле проводились учения по боевым постам. Он не мог вспомнить никаких учений на боевых постах. Это заставило его задуматься, не была ли это учебная тревога.

"Если это не так, мы упадем, раскачиваясь", — подумал он. Это была не очень хорошая мысль, особенно когда они даже не убивали Ящериц во время боя. Машины Расы будут выполнять грязную работу.

Он чуть не столкнулся с Микки Флинном у входа в диспетчерскую. Они сыграли роль Альфонса и Гастона — после вас; нет, после вас — до того, как Флинн опередил его в нервном центре Льюиса и Кларка. Уолтер Стоун уже был там; это была его смена.

“Ну?” — спросил Флинн. “Мы что, радиоактивная пыль?”

“Газ", ” ответил Стоун. “Радиоактивный газ”.

“Я ранен", — заявил Флинн. Раненый или нет, он пристегнулся ремнями к своему креслу.

Джонсон сел на сиденье позади двух мужчин, которые были старше его. “Что, черт возьми, происходит?” он спросил. “Это тренировка, не так ли?” Пожалуйста, Боже, скажи мне, что это тренировка.

“Мы не подвергаемся нападению", — сказал Стоун. “Все корабли-шпионы Ящеров, которые мы идентифицировали, спокойно сидят там. Если есть кто-то, кого мы не опознали, они тоже тихо сидят там.”

Еще до того, как Джонсон закончил свой вздох облегчения, Флинн сказал: “Здесь, конечно, предполагается, что они не обязательно будут продолжать сидеть там спокойно. Я слышал предположения, которые мне нравились больше.”

“Теперь, когда вы упомянули об этом, я тоже”, - сказал Джонсон. “Они не проявляли враждебности с тех пор, как мы впервые заметили их. Почему мы вдруг забеспокоились?”

Позади него грубый голос произнес: “Ты всегда был любопытным сукиным сыном, не так ли, Джонсон?”

“Да, сэр, генерал Хили”, - ответил Джонсон. Что касается его, то бригадный генерал Чарльз Хили получил приз SOB из рук в руки. Он обернулся и улыбнулся в жесткое, с резкими чертами лицо коменданта. “Это сделало меня тем, кто я есть сегодня, сэр”.

Хили не любил принимать сарказм; он предпочитал выплескивать его наружу. Пробормотав что-то себе под нос, он сказал: “Ты здесь явно нештатный. Возможно, вашему посту следовало бы находиться в скутере, поражая цели с фланга.”

“Как скажете, сэр”. Джонсон пожал плечами. Это была даже неплохая идея. Он не думал, что это сильно поможет — он не думал, что что-то сильно поможет против решительной атаки Ящерицы, — но это тоже не повредит. Конечно, если бы что-то пошло не так, как должно было случиться, его ждала бы самая одинокая смерть в солнечной системе. “Скажи мне, куда идти, и я пойду туда”.

Он знал, что Хили бросится на удочку, как форель на муху. Но прежде чем Хили успел что-то сказать, Уолтер Стоун спросил: “Сэр, что, черт возьми, происходит?”

Стоуну могли сойти с рук подобные вопросы; комендант одобрял его. Бригадный генерал Хили нахмурился, вздохнул и ответил: “Ситуация накаляется между Каиром и Литл-Роком. Я точно не знаю, почему, — хмурый взгляд стал глубже; ему не нравилось не знать, — но они есть. Мы должны быть готовы ко всему, что произойдет”.

“Я слышал новости, которые мне понравились больше”, - заметил Микки Флинн.

”Я тоже", — согласился Стоун. “Что вызвало это, сэр? Президент Уоррен не сумасшедший, как нацисты. Он не мог угрожать Ящерицам.”

“Это не так”, - сказал Хили. “Они злятся на нас, и я не знаю почему. Я же тебе говорил. — Он покачал головой, раздраженный тем, что приходится повторяться.

“Если они захотят достаточно сильно, они могут стереть нас с лица земли прямо из пояса астероидов, и это с кораблем, полным джонни-пришедших-поздно", — сказал Джонсон. Хили бросил на него еще один ядовитый взгляд, предположительно за то, что он увидел правду и осмелился ее сказать.

“Если они захотят этого достаточно сильно, они могут стереть нас с лица Земли”, - сказал Флинн.

“Мы причиним им боль, если они попытаются это сделать”. Голос Хили был свирепым. “Мы причинили бы им гораздо больший вред, чем немцы. Начнем с того, что мы сильнее, а нацисты уже нанесли по своей обороне один хороший удар.”

Джонсон кивнул на это. Каждое слово, сказанное комендантом, было правдой. И все же… Ему не нужно было облекать "и все же" в слова. Уолтер Стоун сделал это за него:

“Микки прав, сэр. Я не говорю, что ты не прав. Мы бы причинили им боль. Мы бы им много навредили. Но если бы они захотели, они могли бы отбросить нас назад в каменный век".

“Они действительно должны были бы этого захотеть”, - сказал Джонсон. “В этом смысл всех бомб, ракет и подводных лодок. Они бы знали, что они дрались.”

“Еще несколько лет", ” пробормотал Хили. “Может быть, еще пару лет. Еще пара лет, и проклятые Ящерицы заговорили бы с другой стороны своих рыл. Вы, мальчики, все это знаете. Вот почему мы здесь.”

“Во всяком случае, одна из причин”, - сказал Флинн.

“Причина номер один, и ты знаешь это так же хорошо, как и я”, - выдавил Хили. Он хмуро посмотрел на Микки Флинна, призывая его не согласиться. Второй пилот "Льюиса и Кларка" хранил благоразумное молчание.

“Есть еще несколько вещей, которые происходят", — сказал Джонсон. “Добыча полезных ископаемых, колонии на каждой скале, где мы можем построить купол, — мы пришли сюда не только для того, чтобы вести войну. Мы здесь останемся, если сможем еще немного рассредоточиться, прежде чем Ящеры попытаются сбросить на нас молот.”

“Здесь много всего хорошего", ” согласился Стоун. “У Расы тоже нет никакого реального представления о том, сколько там вкусностей. Судя по тому, что они говорят, солнечные системы в их Империи более опрятные места, чем наша.”

“Солнца поменьше", ” сказал Микки Флинн. “Меньше оставшихся кусков породы после образования их планет". Бровь изогнулась. “Они не знают, чего лишаются”.

“Если они дадут нам время, в котором мы нуждаемся, мы не будем скучать по ним”, - сказал Джонсон. Бригадный генерал Хили бросил на него злобный взгляд. “Не нарушайте правила безопасности", ” огрызнулся он.

И это сделало свое дело. Джонсон вышел из себя. “Христос на костыле, сэр, дайте ему отдохнуть”, - сказал он. “Я не участвую в Гонке по радио, и мы все знаем, что происходит”. “Вы нарушаете субординацию”, - сказал Хили.

“Может быть, так оно и есть — и, может быть, сейчас тоже самое время”, - возразил Джонсон. “Кто-то должен был сказать тебе, чтобы ты пошел помочился на веревку еще до того, как мы покинули орбиту Земли. Если я тот, кто застрял с кошкой, ладно, я такой и есть, вот и все.”

“С тех пор как вы поднялись на борт этого космического корабля, от вас одни неприятности”, - сказал Хили. “Тогда мне следовало выставить тебя из воздушного шлюза”.

“О, от него есть польза, сэр", — сказал Флинн. “В конце концов, чьи бы деньги мы брали в карточных играх, если бы его здесь не было?”

Это была клевета; Джонсон более чем стоял на своем. Но это отвлекло коменданта — и Джонсона тоже. Стоун продолжил работу по смене темы: “Если Ящерицы достаточно злы на нас сейчас, то то, что мы сможем сделать через несколько лет, не имеет значения. Вспомни Германа Геринга.” Имитация Рейха "Льюис и Кларк" была разнесена на атомы во время последнего раунда боевых действий. Стоун продолжал: “Так почему же, черт возьми, Ящерицы тикают на нас?”

Бригадный генерал Хили покачал головой. “У меня нет такой информации. Я уже говорил тебе, что у меня его нет. Молю Бога, чтобы я это сделал.” Каждый дюйм его тела кричал о том, что он считал, что имеет право на эту информацию, и что он обвинял людей на Земле в том, что они утаили ее от него. “Ящерицы тоже играют в нее близко к своей чешуе, черт возьми. Можно было бы подумать, что они будут кричать с крыш домов, если поймают нас за тем, что мы не должны были делать, но это не так.”

Задумчиво Стоун сказал: “Похоже, они будут драться, если их подтолкнут, но они не хотят этого делать, если не решат, что должны”.

“Но они давят на нас”, - сказал Хили. “Вот что делает это таким запутанным беспорядком”.

“Они выдвигали нам какие-либо требования?” — спросил Флинн.

“Ничего такого, что я слышал". Голос коменданта звучал еще более разочарованно. “И я должен услышать, черт возьми, это к черту. Как я должен выполнять свою работу, если я не знаю, что, черт возьми, происходит?”

“Похоже, что если бы кто-нибудь признался, из-за чего поднялся шум, все тут же превратилось бы в дым”, - сказал Джонсон.

Бригадный генерал Хили кивнул, как будто они с Джонсоном не разговаривали несколько минут назад. Загадка, стоявшая перед ним, была большим источником раздражения, чем даже его пилот номер три. "Ты прав — и в этом тоже нет никакого смысла".

“Ничто не имеет смысла, если вы не знаете ответов”, - заметил Микки Флинн. “Люди, которые знают ответы, должны иметь или думать, что у них есть веские причины убедиться, что никто другой не узнает. Мы называем их бессмысленными. Они называют нас невежественными. Скорее всего, и мы, и они оба правы”.

“Им лучше не быть бессмысленными, иначе все мы — и очень много людей и Ящериц на Земле — окажемся в большой беде”, - сказал Джонсон.

“Это правда”, - согласился Флинн. “С другой стороны, я мог бы направить вас к покойному доктору Эрнсту Кальтенбруннеру — если бы он, конечно, не опоздал. Он был без чувств, а теперь он есть и навсегда останется без чувств”.

Джонсон поморщился и запротестовал: “Да, но нацисты были не в себе с тех пор, как Гитлер начал убивать евреев. Мы не такие. Мы всегда играли честно". Он колебался. “На самом деле, мы играли честно со всем, о чем я знаю, кроме Льюиса и Кларка”.

“Это не мы", ” сказал Хили. “Я был уверен в этом. Если бы это были мы, у Гонки было бы много шансов убрать нас с доски".

И это тоже было правдой. Затем Джонсон сказал: “Что, если мы не играли честно с вещами, о которых здесь никто ничего не знает?”

“Например, что?” — спросил Уолтер Стоун.

“Откуда мне знать?” Джонсон ответил. “Если бы я знал, это не было бы чем-то таким, о чем никто не знал”.

“ Элементарно, мой дорогой Ватсон, ” пробормотал Флинн.

“Что, если, что, если, что, если”, - прорычал бригадный генерал Хили. “Что нам нужно, так это факты. Единственный факт, который у нас есть, — это то, что Гонка опирается на Соединенные Штаты. Если он наклонится слишком сильно, мы должны дать отпор или сдаться. Мы не собираемся сдаваться".

“Ну, есть и еще один факт”, - сказал Джонсон. “Если США сейчас вступят в войну с Ящерами, мы проиграем. И сколько бы учений мы ни проводили, ”Льюис и Кларк" — это обед". Он ждал — он надеялся, — что Хили поспорит с ним. Комендант этого не сделал.

“С какой стати Ящеры готовятся к войне против Соединенных Штатов?” — спросил Рувим Русси своего отца за обеденным столом. “Неужели все в целом мире сошли с ума от мешугге?”

Мойше Русси сказал: “Я бы не удивился. Это единственное объяснение, которое имеет хоть какой-то смысл.”

“Вы говорили с командующим флотом?” — спросила сестра Реувена Джудит.

“Я звонил ему несколько раз", — ответил отец Реувена. “Большинство из них, он не хотел говорить со мной. Когда он был готов поговорить по телефону, ему особо нечего было сказать".

“Но что могли сделать Соединенные Штаты, чтобы так разозлить Гонку?” — спросил Рувим. “Что касается немцев, то у всех остальных было множество веских причин ненавидеть их. Но США просто сидели там и занимались своими делами. Что в этом плохого?”

“Я не знаю", ” сказал его отец. “Поскольку он на самом деле не хочет со мной разговаривать, мне тоже чертовски трудно это выяснить. Но я могу сказать вам вот что — Страха вернулась на территорию Расы, и это совсем не то, что я думал увидеть, пока был жив”.

Это также было чем-то, что очень мало значило для Рувима. “Страх?” Он вставил это имя в вопрос за полминуты до того, как это сделали его сестры.

Улыбка Мойше Русси была наполовину веселой, наполовину задумчивой. “Ты был всего лишь маленьким мальчиком, когда он перешел на сторону американцев, Реувен", — сказал он. “Эстер и Джудит, вас еще даже не представляли, не говоря уже о том, чтобы быть здесь. Он был кем-то вроде третьего или четвертого по рангу мужчины во флоте завоевания. Он попытался устроить какой-то переворот против Атвара, но это не сработало, и он сбежал.”

“Я не думаю, что вы сейчас собираетесь спрашивать командира флота о деталях”, - сказал Рувим.

Его мать рассмеялась. “Видишь, что делает для тебя твое модное образование?”

“Мама!” — сказал он с негодованием. Его отец постоянно устраивал подобные выходки. Его сестры делали их всякий раз, когда думали, что это сойдет им с рук. Для Ривки Русси сделать это тоже было похоже на предательство.

“Но дело в том, — сказал его отец, — дело в том, что он покинул Соединенные Штаты и приехал в Каир — я думаю, что он в Каире. Он должен был знать что-то важное, иначе его бы где-нибудь посадили в тюрьму, а его там нет.”

“И это, вероятно, как-то связано с Соединенными Штатами, раз он так долго там жил”, - сказал Реувен.

“Очень хорошо, Шерлок”. Это была Эстер, которая много читала Артура Конан Дойла в переводе на иврит. “Теперь все, что тебе нужно сделать, это выяснить, что он знает”.

Рувим посмотрел на своего отца. Мойше Русси пожал плечами и сказал: “Я уже сказал вам, что не знаю. Может быть, мы все узнаем об этом в один прекрасный день, но не слишком долго. Я надеюсь, что мы никогда этого не узнаем, потому что это будет означать, что беда миновала”.

“Я не думал об этом в таком ключе.” Рувим откусил еще один кусочек бифштекса. Он поднял свой бокал с вином. “Выпьем за невежество!”

Все выпили за тост. Среди смеха отец Реувена сказал: “Наверное, это первый раз, когда кто-то произносит этот тост в еврейском доме. Алевай, это тоже будет в последний раз.” Его лицо омрачилось. “Алевай, нам больше не придется произносить такие тосты”.

“Омайн”. Рувим и его мать заговорили вместе.

После ужина Реувен спросил своего отца: “Если Соединенные Штаты и Ящеры вступят в войну, что мы будем делать?”

“Вы имеете в виду, мы здесь, в Палестине?” — спросил Мойше Русси, и Реувен кивнул. Его отец вздохнул. “Примерно то же самое, что мы делали, когда Раса сражалась с немцами: сидеть смирно и надеяться, что американцам не удастся сбросить ракету на Иерусалим. Я думаю, что в этой битве это было бы менее вероятно, чем в войне с нацистами. Американцы не особенно ненавидят евреев, поэтому у них нет никаких серьезных причин для того, чтобы нацеливать ракету сюда — и большинство их ракет находятся дальше, чем те, которые немцы выпустили по нам”.

“Откуда ты это знаешь?” — спросил Рувим. “У них могут быть три подводные лодки, стоящие прямо у побережья. Откуда нам знать?”

“Мы бы не стали, пока что-то не случилось или не случилось”, - сказал его отец. “Я сказал тебе то, что считал вероятным. Если вам это не нравится, придумайте свои собственные ответы".

“Мне это прекрасно нравится. Я надеюсь, что ты прав, — сказал Рувим. “На самом деле, я надеюсь, что мы все ни о чем не беспокоимся и что войны не будет”.

На этот раз его отец сказал: “Омайн!”

Когда они шли на работу на следующее утро, кто-то нарисовал новые черные свастики на нескольких стенах и фразу "Аллах акбар!" ими. Рувим рассмеялся, чтобы не выругаться. “Разве арабы не заметили, что эта фирма обанкротилась?”

“Кто может сказать?” Ответил Мойше Русси. “Может быть, они хотели бы, чтобы он все еще работал. Или, может быть, он все еще работает, но молчит об этом. Меня бы это не удивило. Как только некоторые твари вырвутся на свободу, их будет трудно убить.”

“Я думал, что Дорнбергер должен был быть относительно цивилизованным человеком", — сказал Реувен.

“По сравнению с Гитлером, по сравнению с Гиммлером, по сравнению с Кальтенбруннером — насколько это похвально?” — спросил его отец. “Он все еще немец. Он все еще нацист. Если он найдет какой-нибудь способ сделать Ящериц несчастными, не думаете ли вы, что он им воспользуется? Заставить арабов вспыхнуть — один из простых способов сделать это".

“И если он тоже настроит их против нас, тем лучше”, - сказал Реувен. Отец не стал ему перечить. Он жалел, что Мойше Русси этого не сделал.

Как только они добрались до офиса, Йетта показала им назначенные встречи. Рувим вздохнул. Когда он учился в медицинском колледже Мойше Русси, физиология человека и биохимия казались важными предметами. И они выглядели как увлекательные предметы. Видеть их воплощение в лицах своих пациентов было гораздо менее захватывающе. Многие ответы, которые он получал, были двусмысленными. Иногда он вообще не мог найти никаких ответов. И даже многие из тех, которые были совершенно ясны, были не очень интересными. Да, сэр, этот фурункул будет реагировать на антибиотики. Да, мэм, этот палец сломан. Нет, не имеет значения, наложим мы на него гипс или нет. Это будет делать то же самое в любом случае, и да, это будет больно в течение нескольких недель.

Он сделал укол от столбняка. Он извлек осколок металла, застрявший в ноге строителя. Он снял гипс со сломанного запястья, которое его отец наложил несколько недель назад. Он взял мазок из горла четырехлетней девочки, чтобы проверить, не подхватила ли девочка стрептококковую инфекцию. Он ввел местную анестезию и зашил порезанную руку. Все это нужно было сделать. Он сделал это хорошо. Но это было совсем не то, на что он представлял себе карьеру врача.

Он накладывал чистую повязку на порезанную руку, когда Йетта просунула голову в комнату и сказала: “Миссис Радофски только что позвонил. Ее дочь кричит изо всех сил — она думает, что это боль в ухе. Ты можешь ее пристроить?”

Кричащий малыш — как раз то, что мне нужно, подумал Рувим. Но он кивнул. “Так или иначе, я справлюсь".

“Это хорошо", ” сказала секретарша. “Я спросила твоего отца, но он сказал, что слишком занят, и велел мне вместо этого пойти к тебе”. Йетта была откровенна до неприличия, но в тот момент она выглядела почти комично удивленной. “Я скажу ей, что она может привести Мириам к вам через час, если вы не против”.

”Прекрасно", — сказал Рувим. Он чуть не спросил ее, что тут такого смешного, но в последнюю минуту сдержался, потому что увидел возможный ответ. Она думает, что мой отец пытается свести меня с хорошенькой вдовой, понял он. Это чуть не заставило его рассмеяться. Потом он задался вопросом, что в этом такого смешного. Когда Джейн уехала в Канаду, он был бы не прочь с кем-нибудь подружиться.

"Как будто миссис Радофски заботится о тебе о чем угодно, кроме того, сможешь ли ты помочь ее маленькой девочке почувствовать себя лучше", — подумал он. Это его не беспокоило. Так все и должно было быть.

Даже вернувшись в свой смотровой кабинет, он мог сказать, когда вдова Радофски привела свою дочь в кабинет. Шум, который поднимала Мириам, не оставлял никаких сомнений. Рувим смотрел на другую вдову, маленькую старушку по имени Голдблатт, у которой беспокоило варикозное расширение вен. “Гевальт!” — сказала она. “Этот не очень счастлив”.

“Нет, это не так”, - согласился Рувим. “Я собираюсь порекомендовать эластичную повязку на этой ноге, чтобы помочь вам контролировать эти вены. Я не думаю, что они настолько плохи, чтобы сейчас нуждаться в операции. Но если они будут беспокоить вас еще больше, возвращайтесь, и мы еще раз взглянем на них.”

“Хорошо, доктор, спасибо", ” сказала миссис Голдблатт. Рувим спрятал улыбку. Я учусь, подумал он. Если бы он прямо сказал ей, что она беспокоится из-за очень незначительных вещей, она бы ушла в раздражении. Как бы то ни было, она казалась достаточно довольной, хотя все, что он сделал, это приукрасил, по сути, одно и то же сообщение.

“Вы можете сейчас увидеть миссис Радофски и Мириам?” — спросила Йетта.

"почему нет?" Рувим поднял бровь. "Я слышу их — или Мириам, во всяком случае — уже некоторое время”. Секретарша фыркнула. Нет, ей не нравились ничьи шутки, кроме своих собственных.

Мгновение спустя молодая вдова внесла свою дочь в смотровую комнату. Мириам все еще выла во всю глотку и теребила мочку левого уха, пытаясь засунуть в нее палец. Это само по себе было бы диагностикой. Миссис Радофски слабо улыбнулась Реувену и попыталась заговорить сквозь шум: “Спасибо, что приняли меня так быстро. Она проснулась вот так в четыре утра.” Неудивительно, что ее улыбка была бледной.

Рувим схватил свой отоскоп. “Мы посмотрим, что мы можем сделать”.

Мириам не хотела позволять ему осматривать ее, по крайней мере, по той причине, что она этого не делала. Она завизжала: “Нет!” — любимое слово двухлетнего ребенка, как запомнил Рувим от своих сестер, — и попыталась схватить отоскоп и держать его подальше от уха.

“Не могли бы вы подержать ее, пожалуйста?” — спросил Рувим у ее матери.

“Хорошо", ” сказала вдова Радофски. Даже за короткое время своей практики Реувен обнаружил, что почти ни одна мать не будет держать своего драгоценного любимца достаточно крепко, чтобы принести врачу хоть каплю пользы. Он подумывал о том, чтобы вложить деньги в детские смирительные рубашки или даже изготовить их и сколотить состояние на благодарных врачах по всему миру. На этот раз он тоже рассчитывал сделать половину трюма сам.

Но его ждал сюрприз. Миссис Радофски загнала Мириам в тупик. Рувим хорошо разглядел красный, опухший слуховой проход. “У нее это есть, конечно же”, - сказал он. “Я собираюсь сделать ей укол пенициллина и прописать ей жидкость. У тебя есть холодильник, чтобы было холодно?” Большинство людей так и делали, но не все.

К его облегчению, мать Мириам кивнула. Она перевернула дочь на живот на смотровом столе, чтобы Реувен мог сделать ей укол в правую щеку. Это вызвало новую серию криков, почти сверхзвуковых пронзительных. Когда они утихли, вдова Радофски сказала: “Большое вам спасибо”.

“Не за что”. Рувиму тоже захотелось засунуть палец в ухо. “Она должна начать получать облегчение через двадцать четыре часа. Если она этого не сделает, приведи ее обратно. Убедись, что она выпьет всю жидкость. Это противно, но ей это нужно.”

“Я понимаю”. Миссис Радофски не нужно было кричать, потому что Мириам, окончательно выбившись из сил, пару раз икнула и заснула. Ее мать вздохнула и сказала: “Жизнь никогда не бывает такой простой, как нам хотелось бы, не так ли?” Она откинула назад выбившуюся прядь темных волос.

“Нет”, - сказал Рувим. “Все, что ты можешь сделать, это сделать все, что в твоих силах”. мать Мириам снова кивнула, а затем бросила на него острый взгляд. Она замечает меня, а не только мужчину в белом халате? он задавался вопросом и надеялся, что так оно и было.

“Квик и его переводчик здесь, товарищ Генеральный секретарь”, - сказал ему секретарь Молотова.

“Очень хорошо, Петр Максимович. Я иду". Это было не очень хорошо, и Молотов это знал. Он ненавидел Рейх, но скучал по нему теперь, когда он превратился в потрепанную тень самого себя. И Соединенные Штаты оказались в беде. Если бы Гонка нашла оправдание для разгрома США, как долго мог бы продержаться СССР после этого? Что бы ни говорила диалектика о неизбежной победе социализма, Молотов не хотел выяснять это сам.

Он поспешил в кабинет, отведенный для визитов посла Расы. Через пару минут его секретарша привела Квика и поляка, которые перевели его слова на русский. “Добрый день", ” сказал Молотов человеку. “Пожалуйста” передайте мои теплые приветствия вашему директору". Его слова были такими же теплыми, как мурманская метель, но он наблюдал за формами.

Поляк заговорил с Ящерицей. Ящерица зашипела и прыгнула на него. “Он передает вам такие же приветствия, товарищ Генеральный секретарь”.

Приветствия Квика были, вероятно, такими же дружелюбными, как и у Молотова, но советский лидер ничего не мог с этим поделать. Он сказал: “Я благодарю вас за то, что согласились встретиться со мной в такой короткий срок”.

“Это мой долг", ” ответил Квик. “Теперь, когда я здесь, я спрошу, зачем вы меня вызвали”. Его переводчик произнес это так, как будто Молотов оказался бы в беде, если бы у него не было веской причины.

Он думал, что знает. “Если это вообще возможно, я хочу воспользоваться своими добрыми услугами, чтобы помочь Расе и Соединенным Штатам прийти к мирному разрешению спора, возникшего между ними”. Он не знал, почему возник спор, что его бесконечно расстраивало, но это не имело значения.

Квик сделал жест рукой. Переводчик сказал: “Это означает, что он отвергает ваше предложение”.

Молотов не ожидал ничего столь прямолинейного. "почему?” — спросил он, стараясь скрыть удивление в голосе.

“Потому что этот спор между Расой и Соединенными Штатами", ” ответил Квик. “Вы действительно хотите включить свою не-империю и страдать от последствий этого?”

“Это зависит от обстоятельств”, - сказал Молотов. “Если бы Советский Союз встал на сторону Соединенных Штатов, вы сомневаетесь, что Гонка также понесла бы определенные последствия?”

Когда переводчик перевел это, Квик издал кипящие и булькающие звуки, которые он использовал, чтобы показать, что он несчастная Ящерица. Переводчик не перевел их, что, возможно, было бы и к лучшему. Примерно через полминуты посол Расы начал меньше брызгать слюной. Теперь поляк перевел свои слова на русский: “Вы бы уничтожили себя, если бы были достаточно безумны, чтобы попытаться сделать такое”.

“Возможно”. Даже для Молотова звучать бесстрастно, говоря о разорении своей страны, было нелегко, но он справился. “Если бы, однако, Раса напала сначала на Соединенные Штаты, а затем на миролюбивых крестьян и рабочих Советского Союза, наше уничтожение было бы еще более верным. Если вы думаете, что немцы причинили вам боль, вам лучше хорошенько подумать о том, что Соединенные Штаты и Советский Союз могли бы сделать вместе”.

“Вы угрожаете мне, товарищ Генеральный секретарь?” — спросил Квик.

“Ни в коем случае, посол”, - ответил Молотов. “Я предупреждаю тебя. Если вы исключите Советский Союз из своих расчетов, вы совершите серьезную ошибку. Это правительство не может быть, не является и не будет слепо относиться к опасности, которую Раса представляет для другой главной независимой человеческой силы, а следовательно, и для всего человечества”.

“Я уверяю вас, что, какой бы ни была опасность, в которой находятся Соединенные Штаты, это опасность, которую эта не-империя в изобилии заслужила”, - сказал Квик. “Я также заверяю вас, что это не ваше дело”.

“Если вы уверяете меня, что это не мое дело, у меня нет возможности проверить другие ваши заверения”, - сказал Молотов. “Следовательно, я должен считать их бесполезными”.

“Предполагайте все, что вам заблагорассудится", ” сказал Квик. “Мы не заинтересованы в ваших усилиях по посредничеству. Если мы когда-нибудь обратимся за посредничеством, мы обратимся к вам. А что касается ваших угроз, то вы обнаружите, что вам не удастся запугать нас.”

“У меня нет намерения запугивать вас”, - сказал Молотов, радуясь, что у него есть умение лгать с невозмутимым лицом. “Вы будете следовать своим интересам, а мы будем следовать нашим. Но я хотел убедиться, что вы поняли, что Советский Союз считает отвечающим его интересам”.

“Советский Союз не понимает, что в его интересах, если он не стремится к разрушению, как…” Переводчик прервался и принялся болтать с Квиком взад и вперед на языке Ящериц. Затем он вернулся к русскому: “Люди использовали бы выражение ”как мотылек, летящий в пламя"."

“Вполне возможно, что мы потерпим поражение”. Молотов знал, что это было так же почти наверняка, как и то, что Советский Союз потерпит поражение. Иногда, однако, продемонстрированная готовность сражаться делала борьбу ненужной. Швейцария никогда не становилась частью Великого Германского рейха. “Подумайте хорошенько, посол, хотите ли вы и Раса заплатить эту цену”.

“Я заверяю вас, товарищ Генеральный секретарь, что наши дискуссии будут вращаться вокруг этой самой темы”, - ответил Квик. “Я думаю, что теперь мы сказали все, что нужно сказать, один из нас другому. Разве это не правда?”

“Так и есть", ” сказал Молотов.

Квик поднялся. Так же поступил и переводчик — как хорошо обученная гончая, презрительно подумал Молотов. “Возможно, я увижу вас снова", ” сказал посол. “С другой стороны, возможно, и нет. Возможно, это уродливое здание прекратит свое существование в недалеком будущем. Это не было бы огромной потерей, если бы это произошло”.

“Мне нет дела до ваших взглядов на архитектуру”, - сказал Молотов. “И если это здание прекратит свое существование, если многие здания по всему Советскому Союзу прекратят свое существование, Раса и здания, которыми она дорожит, не останутся невредимыми”.

Обрубок хвоста Ящера задрожал — признак гнева. Но Квик ушел, не сделав больше никаких трещин, что, вероятно, было и к лучшему.

Как только дверь за посланником Расы и его переводчиком закрылась, Молотов поднялся со стула и прошел в комнату сбоку от кабинета. Там он переоделся, включая носки, обувь и нижнее белье. Раса могла создавать чрезвычайно крошечные мобильные устройства наблюдения; он не хотел рисковать, пронося их через Кремль.

Маршал Жуков ждал в кабинете Молотова. “Вы слышали, Георгий Константинович?” — спросил Молотов.

“О, да”. Жуков похлопал по громкоговорителю внутренней связи, который передавал ему разговор. “Я слышал. Вы справились примерно так же хорошо, как и любой другой, товарищ Генеральный секретарь. Теперь мы подождем и посмотрим, что произойдет”.

“Все ли готово для защиты родины?” — спросил Молотов.

Жуков кивнул. “Ракетные войска стратегического назначения готовы защищать Родину. Адмирал Горшков говорит мне, что наши подводные лодки готовы. Наши наземные силы рассредоточены; ящерам будет нелегко разбить большие армии одним оружием. Наши силы в космосе сделают все, что в их силах”.

“А наши противоракеты?” Молотов подавил надежду в своем голосе так же эффективно, как подавил страх.

По-крестьянски пожав плечами, Жуков ответил: “Они тоже сделают все, что в их силах. Насколько это вероятно, я понятия не имею. Мы можем сбить кое-кого с ног. Мы не будем сбивать достаточно, чтобы серьезно повлиять на ход боя".

“Сколько наших они собьют?” — спросил Молотов.

”Еще", — сказал Жуков. “Вы говорили точно. Мы можем причинить им вред. Вместе с Соединенными Штатами мы можем нанести им серьезный ущерб. Они могут сделать с нами то, что сделали с рейхом. Хотел бы я, чтобы вы узнали, как так быстро разразилась эта неприятность с США”.

“Я тоже”. Улыбка Молотова была московской зимой. “Как вы думаете, президент Уоррен сказал бы мне?”

“С американцами никогда не угадаешь, но я бы не стал задерживать дыхание”, - ответил лидер Красной Армии. Молотов кивнул; это тоже была его оценка. Жуков выругался. “Я не хочу сражаться с проклятыми Ящерами вслепую. Я вообще не хочу сражаться с ними, с американцами на моей стороне или без них”.

“Вы бы предпочли, чтобы они пришли и сразились с нами после победы над американцами? Похоже, это наш другой выбор”, - сказал Молотов.

“Ты был прав. Это еще хуже", — сказал Жуков. “Но это нехорошо. Я бы хотел, чтобы Ящерицы позволили тебе выступить посредником.”

“Квик не хотел посредничества", — мрачно сказал Молотов. “Квик, если я не очень ошибаюсь, хотел крови американцев".

“Это нехорошо, совсем нехорошо”. Жуков стукнул кулаком по столу Молотова. “Опять же, я думаю, что ты был прав”.

Зазвонил телефон. Молотов быстро поднял его, не в последнюю очередь для того, чтобы убедиться, что Жуков этого не сделает. На другом конце провода был Андрей Громыко. “Ну?” — спросил комиссар иностранных дел, одним словом сказав все необходимое.

Молотов ответил одним словом: “Плохо”.

“Что мы будем делать, товарищ Генеральный секретарь?” Голос Громыко звучал встревоженно. Когда Громыко звучал как угодно, дела обстояли серьезно, если не хуже. “Угроза, которую представляют Ящеры, делает угрозу гитлеровцев в 1941 году ничтожной по сравнению с ней”.

“Я болезненно осознаю это, Андрей Андреевич", ” ответил Молотов. “Я полагаю, что угроза от Гонки не уменьшится, если Ящерицам будет позволено грубо скакать по Соединенным Штатам, а затем преследовать нас. Маршал Жуков, который находится здесь со мной, согласен. Вы не согласны?”

“Нет, я этого не делаю. Хотел бы я это сделать", — сказал Громыко. “Все наши решения плохи. Некоторые могут быть хуже других.”

“Я полагаю, что наша лучшая надежда — убедить Расу в том, что еще одна волна агрессии обойдется им дороже, чем они могли бы надеяться получить взамен”, - сказал Молотов. “Поскольку это, очевидно, правда, мне не составило труда донести свою позицию, позицию Советского Союза, до Квика”.

Он говорил с большей уверенностью, чем чувствовал. Телефонные линии, ведущие в его офис, считались самыми безопасными в Советском Союзе. Но ящеры разбирались в электронике лучше, чем их советские коллеги. У него не было гарантии, что они не слушают. Если бы это было так, они не услышали бы ничего секретного, отличного от того, что он сказал чешуйчатому лицу их посла.

Громыко это понимал. “Конечно, Вячеслав Михайлович", ” сказал комиссар иностранных дел. Он был хорош. Никто, будь то человек или Ящерица, не сказал бы, что он использовал публичный голос, чрезмерно громкий голос, чтобы придать своим словам излишнее значение.

“У вас есть еще какие-нибудь предложения?” — спросил Молотов.

“Нет”, - ответил Громыко. “Я доволен тем, что оставляю все в ваших умелых руках”. Если бы Молотов не был уверен, что Громыко согласится на это, пост комиссара иностранных дел занял бы кто-то другой. Громыко добавил: “До свидания”, - и повесил трубку.

“Он согласен с вами?” — спросил Жуков.

Молотов кивнул. “Па. А ты?” Он хотел, чтобы это было открыто. Если бы Жуков не согласился, пост генерального секретаря занял бы кто-то другой.

Но маршал, хотя и неохотно, кивнул. “Как вы сказали, наша лучшая надежда. Но это не очень хорошая идея".

“Хотел бы я так думать", ” сказал Молотов. “Теперь нам остается только ждать”.

Рэнс Ауэрбах говорил по-французски медленно и с южным акцентом, совсем не похожим на тот, которым пользовались жители юга Франции. Но он довольно хорошо читал на этом языке. Все, что он видел в марсельских газетах, заставляло его желать оказаться по другую сторону Атлантики. “Господи, интересно, отпустили бы они меня обратно в армию, если бы я попросил их по-хорошему”.

Пенни Саммерс посмотрела на него с другого конца их комнаты в La Residence Bompard. Отель находился далеко к западу от центра города и поэтому пережил взрыв металлической бомбы без особых повреждений. Пенни сказала: “Что, черт возьми, ты пил прошлой ночью, и сколько ты выпил? Армия не взяла бы тебя обратно, чтобы отбиваться от нашествия бурундуков, не говоря уже о ящерицах.”

“Никогда не могу сказать наверняка", ” сказал он. “Тогда, когда Гонка впервые обрушилась на нас, они брали всех, кто дышал, и они тоже не проверяли это очень тщательно”.

“Ты сейчас едва дышишь ночью", ” парировала Пенни, что было жестоко, но не совсем неточно. “Я слышу” как ты хрипишь всю дорогу сюда".

Как и в ее предыдущем комментарии, в этом была прискорбная доля правды. Ауэрбах смотрел точно так же. “Ты хочешь быть здесь, если Ящеры попытаются вышвырнуть дерьмо из страны?”

“Я бы скорее была здесь, чем там, потому что они могут надрать нам задницу отсюда до воскресенья, и ты знаешь это так же хорошо, как и я”, - сказала Пенни.

Еще одна домашняя истина, без которой он мог бы обойтись. Сделав самое лучшее выражение лица, на какое только был способен, он сказал: “Мы спустимся вниз, раскачиваясь”.

“Это не принесет нам чертовски много пользы”. Пенни прошла мимо него к окну и посмотрела на север, на голубые-голубые воды Средиземного моря. Отель располагался на мысе к западу от залива, который побудил греческих колонистов высадиться в Марселе, что по земным меркам казалось очень давним. Повернувшись назад, Пенни продолжила: “Ты хочешь вернуться, иди вперед. Это не кожа с моего носа. Но ты не увидишь, как я это сделаю.”

Рэнс хмыкнул. Он просто баловался газом и знал это. Если бы он думал, что армия заберет его изуродованную тушу, он бы вернулся, даже если бы для этого ему пришлось переплыть Атлантику. Как все было… Как бы то ни было, он хотел выпить и хотел сигарету. Здешние сигареты были отвратительными вещами; на вкус они напоминали смесь табака, конопли и конского навоза. Он все равно закурил одну, что было таким же актом неповиновения, как и все остальное.

Он посмотрел на часы. “Уже половина одиннадцатого", ” сказал он. “Мы должны были встретиться с Пьером Говнюком в полдень. Нам лучше поторопиться.”

“В один прекрасный день ты назовешь его так в лицо и пожалеешь", — предсказала Пенни.

“Я все еще говорю, что именно так звучит его имя”. Рэнс еще раз быстро затянулся сигаретой, затем затушил ее. Он утолил свою тягу к никотину, и ему не нравился вкус ада.

Написав, что ему нужно, Ауэрбах попросил консьержа вызвать ему такси. Он появился через несколько минут: потрепанный "фольксваген". “Куда?” — спросил таксист. Он курил сигарету, похожую на ту, что была у Рэнса, но он сократил ее до крошечного окурка.

“Я бы хотел… пойти… в центр для беженцев… к северу… от города.” Ауэрбах говорил медленно и так осторожно, как только мог. Иногда местные жители понимали его, иногда нет.

На этот раз водитель кивнул. “Да, месье”, - сказал он и открыл дверь, чтобы Пенни и Рэнс могли сесть на заднее сиденье. Ауэрбах крякнул и поморщился, протискиваясь в узкое пространство. В итоге он оказался коленом к колену с Пенни, что было приятно, но не настолько приятно, чтобы не дать ему пожалеть, что у него больше места.

Дорога на север огибала Вье-Пон, залив в самом центре города. Он также обошел самые большие обломки бомбы. Рэнс зачарованно разглядывал руины. Он видел множество фотографий повреждений, наносимых взрывчатыми металлическими бомбами, но до сих пор никогда не видел ничего реального. Все выглядело так, словно было взорвано из центральной точки, что, как он предположил, было именно тем, что произошло. То же самое происходило и с обычными бомбами, но не в таких масштабах. Он задавался вопросом, сколько человек погибло, когда взорвалась бомба. Затем он задался вопросом, знает ли кто-нибудь, даже с точностью до десяти тысяч.

Но многие люди тоже остались очень живы. Палаточный городок к северу от города был огромен. Пенни сморщила носик. “Пахнет так, как будто только что открылся отстойник", — сказала она.

“Удивительно, что у них нет болезней", — Рэнс говорил с авторитетом бывшего офицера. “Они будут слишком скоро, если они не сделают что-нибудь со своей санитарией чертовски быстро”.

“Дикс-юит франков, месье”, - сказал водитель, останавливая "фольксваген". Восемнадцать франков равнялись примерно трем баксам — это было бы слишком дорого для поездки обратно в Штаты, но не настолько возмутительно. Ауэрбах порылся в кармане и нашел две блестящие десятифранковые монеты. Они ничего не весили, о чем можно было бы говорить; они были отштампованы из алюминия, что показалось ему деньгами для скряг. Однако водитель, казалось, был достаточно рад их получить. “Мерси бокуп", — сказал он Рэнсу.

Затем Ауэрбаху пришлось сказать ему то же самое, потому что парню и Пенни пришлось работать вместе, чтобы вытащить его с заднего сиденья "фольксвагена". Обычно Рэнс ненавидел вставать, из-за чего его поврежденная нога выдерживала больший вес, чем на самом деле хотелось. По сравнению с тем, чтобы быть втиснутым на это жалкое заднее сиденье, стоять было не так уж плохо. Он перенес столько веса, сколько мог, на свою палку и здоровую ногу.

К ним подошла коренастая маленькая женщина на несколько лет моложе Пенни. “Вы американцы?” — спросила она. Глаза Рэнса метнулись к ней в ту минуту, когда она начала говорить: если бы у нее не было голоса в спальне, он бы никогда его не слышал. Смотреть особо не на что, но в сырости она была бы чем-то вроде простыни.

Ему пришлось напомнить себе, что ему нужно ответить. “Да, мы американцы”, - сказал он на своем медленном парижском французском с техасским привкусом. “А ты?”

“Я Люси", ” сказала она ему. “Я друг Пьера. Пойдем со мной.”

Они пришли. Даже без водопровода в палаточном городке царил лучший порядок, чем Рэнс мог предположить по запаху по прибытии. Вдалеке виднелись канавы для отхожих мест. Просто слишком много людей, и они пробыли здесь слишком долго, подумал он. Он знал об этом; они с Пенни застряли в лагере беженцев на некоторое время после того, как закончился первый раунд боевых действий. Мимо пробежали дети в коротких штанишках, производя ужасный шум. Рэнс чуть не споткнулся о тявкающую маленькую собачку.

Палатка, в которой жили Люси и Пьер, была большого размера, полотно которой было выбелено солнцем и дождем. Нырнуть через полог палатки Рэнсу тоже было нелегко, но он справился, опираясь на палку. Когда он снова выпрямился, он сказал: “О, привет”, довольно глупо, по-английски, потому что в палатке с Пьером и Люси была другая женщина. Она была моложе торговца имбирем, но у них был семейный вид — хотя она выглядела лучше, чем когда-либо мечтал старый Пьер, Говнюк.

Она удивила его, ответив по-английски: “Привет. Я Моник Дютурд, сестра Пьера, его сестра.”

Он вернулся к своему собственному плохому французскому: “Как получилось, что вы говорите по-английски?”

“Я профессор римской истории”, - сказала она, а затем со вспышкой горечи добавила: “Профессор, слишком долго не занимавший никакой должности. Я читаю по-английски и по-немецки гораздо лучше, чем говорю на них. — Ее рот сжался в тонкую линию. “Я надеюсь никогда больше не говорить по-немецки”.

“Любой язык может быть полезен”, - сказал Пьер Дютурд сначала по-английски, а затем на языке Расы. Он продолжал на последнем языке: “Разве это не правда?”

За последние несколько лет Рэнс и Пенни провели слишком много времени в компании Ящериц. Они оба одновременно сделали утвердительный жест рукой Расы. Люси рассмеялась, отчего у Рэнса по рукам пробежала пара мурашек. Пенни бросила на него кислый взгляд; она, должно быть, знала, как действует на него голос француженки.

Люси подняла зеленую стеклянную бутылку. “Вино?” она спросила.

“Спасибо”, - сказал Ауэрбах, и Пенни кивнула. Рэнс предпочел бы либо настоящую выпивку, либо пиво, но это была Франция, так что что ты мог поделать?

Пьер Дютурд поднял свой бокал в знак приветствия. “Это лучшая встреча, чем наша предыдущая”, - сказал он.

“Аминь!” — воскликнул Рэнс и выпил. Он подыскивал слова. “Никаких нацистов с винтовками, никаких проблем, никакого страха". “Во всяком случае, меньше страха”, - сказал торговец имбирем. “Меньше проблем. Ящерицы — Ящерицы у власти — все еще не любят нас. С Францией в ее нынешнем виде это вызывает определенные трудности”.

“Но ты обходишь их стороной”, - сказала Пенни после того, как Ауэрбах перевел для нее. Он начал переводить это обратно на французский, но сестра Пьера справилась с работой быстрее и лучше, чем он мог бы.

“Да, это так". На этот раз Пьер Дютурд говорил на языке Расы. “Все ли мы понимаем эту речь?” Все так делали, кроме Моник, и она, казалось, не особенно огорчалась из-за того, что ее исключили. “Хорошо", ” сказал Пьер. “Итак, мне дали понять, что у вас есть немного травы, которую вы заинтересованы продать мне?”

”Правда", — сказала Пенни.

“Поздравляю с тем, что вы попали в эту не-империю", — сказал Дютурд. “В наши дни это сложнее. Чиновники вообще слишком дружелюбно относятся к Гонке. У некоторых из моих бывших поставщиков возникли проблемы, и это очень жаль: здесь много мужчин и женщин, которые жаждут попробовать.”

“Я надеюсь, что Бэзил Раундбуш — один из таких поставщиков”, - сказал Рэнс.

“На самом деле, так оно и есть”, - сказал Пьер. “Ты его знаешь?” Он подождал, пока Рэнс кивнет, затем продолжил: “Я полагаю, что сейчас он решает свои проблемы”.

“Я надеюсь, что он этого не сделает”, - сказал Ауэрбах и выразительно кашлянул.

“А?” Дютурд приподнял бровь, почуяв скандал.

“Общение с Пенни и мной будет означать, что вам меньше придется иметь дело с ним”, - сказал Рэнс. “Я намерен заняться его бизнесом, если смогу”. Он не стал дожидаться, пока торговец французским имбирем спросит, почему, а продолжил объяснять свою стычку с Раундбушем в Эдмонтоне и то, как англичанин преследовал Дэвида Голдфарба.

Пьер Дютурд слушал, но, похоже, не был сильно впечатлен. Бизнес есть бизнес для него, сукиного сына, подумал Ауэрбах. Но когда он упомянул имя Гольдфарба, Моник Дютурд оживилась. Они с братом быстро говорили по-французски, по большей части слишком быстро, чтобы Рэнс мог за ними угнаться. Он понял, что Пьер посвящал ее в то, что он сказал.

Затем она, казалось, намеренно замедлила шаг, чтобы дать Ауэрбаху возможность понять ее следующие слова: “Я думаю, что, если вы можете обойтись без англичанина и его рыжего, вам следует это сделать. Любой, кто послал бы еврея — и еврея, который не говорил ни слова по-французски, — к нацистам, не заслуживает доверия. Если у него будет шанс предать тебя, он им воспользуется.”

“Я защищал свою спину в течение многих лет, Моника”, - сказал Пьер с веселой нежностью. “Мне не нужно, чтобы ты указывал мне, как это сделать”.

Его сестра пристально посмотрела на него. Ауэрбах был уверен, что проиграл пьесу. Но потом Люси сказала: “Возможно, у Моники есть на то причины. Я тоже никогда не доверял этому Раундбушу. Он слишком дружелюбен. Он слишком красив. Он слишком высокого мнения о себе. На таких людей нельзя полагаться — и теперь у нас есть другой выбор”.

Рэнс пытался не отставать от перевода для Пенни, но он уловил это. Кивнув старому доброму Пьеру Какашке, он сказал: “C'est vrai. Теперь у тебя есть другой выбор.”

“Это может быть”, - сказал Дютурд. Ауэрбах старательно не улыбался. Он знал, что на крючке есть поклевка, когда чувствовал ее.

Моник Дютурд оторвала взгляд от письма, которое писала. Она задавалась вопросом, сколько заявлений она разослала в университеты по всей Франции. Она также задавалась вопросом, сколько из этих университетов все еще существует на данный момент, и сколько из них исчезло с лица земли в мгновение ока из взрывоопасного металла.

И она задалась вопросом, сколько писем, которые она отправила в еще существующие университеты, попали туда, куда они были адресованы. Ситуация с почтой в новой независимой Франции оставалась шокирующе плохой. Нацисты никогда бы не допустили такой неэффективности. Конечно, нацисты прочитали бы множество писем в почтовом потоке вместе с их доставкой. Моник осмеливалась надеяться, что чиновники Французской Республики не делают того же самого.

Она также смела надеяться, что председатели департаментов читали письма, которые она им отправляла. У нее было очень мало оснований для этой надежды. В палаточный городок под Марселем пришло всего три или четыре письма. Никто из них не проявил ни малейшего интереса к приобретению услуг нового романиста.

Поскольку никому не было дела до ее академической специальности, она осталась со своим братом и Люси. Ей хотелось бы сбежать, но деньги были у них — у них их было предостаточно. Они были великодушны, поделившись этим с ней: возможно, более великодушны, чем она была бы, если бы поменялась ролями. Но зависимость от пары торговцев имбирем раздражала.

Не в первый раз Моник пожалела, что не изучила что-нибудь полезное вместо латыни и греческого. Тогда она могла бы действовать самостоятельно, найти работу для себя. Как бы то ни было, ей пришлось остаться здесь, если только она не хотела провести остаток своих дней продавщицей или горничной на любой работе.

Пьер взглянул на нее и сказал: “Ты действительно думаешь, что я должен сказать англичанину, чтобы он пошел торговать своими бумагами? Мы с ним долгое время вели дела, и кто может быть уверен, что эти американцы надежны?”

“Ты спрашиваешь меня о своем бизнесе?” — сказала Моник, более чем немного удивленная. “Ты никогда раньше не спрашивал меня о делах, за исключением тех случаев, когда это было связано с тем кошоном из гестапо”.

“Я тоже много знал о нем, не спрашивая тебя”, - сказал ее брат. “Но он действительно доставил неприятности, когда соединил нас двоих”.

“Надоедливый сам по себе!” Теперь Моник приходилось бороться, чтобы не взорваться. Дитер Кун, возможно, и преследовал Пьера, но он не только преследовал Монику, но и подверг ее полномасштабному допросу в нацистском стиле, а затем ворвался к ней в постель. По ее мнению, единственной хорошей вещью в бомбе из взрывчатого металла, взорвавшейся в Марселе, было то, что она превратила Куна в радиоактивную пыль.

“ Неприятность, ” спокойно повторил Пьер. Моник пристально посмотрела на него. Он проигнорировал этот пристальный взгляд. Его мысли были твердо сосредоточены на нем самом, на его собственных делах. “Вы не ответили на то, что я спросил об американцах".

“Да, я думаю, тебе следует поработать с ними”, - ответила Моник. “Если у вас есть выбор между кем-то с совестью и кем-то без нее, не предпочли бы вы работать с той стороной, у которой она есть?”

“Наверное, ты прав”, - сказал Пьер. “Если у меня самого ничего нет, то людьми с совестью легче воспользоваться”.

“Невозможный человек!” — воскликнула Моника. “Что бы сказали наши мать и отец, если бы узнали, во что ты превратился?”

“Что бы они сказали? Мне нравится думать, что они сказали бы: "Поздравляю, Пьер. Мы никогда не ожидали, что кто-то в семье разбогатеет, а теперь ты взял и сделал это”. Брат Моники поднял бровь. “Похоже, что разбогатеть — это не то, что вам грозит серьезной опасностью. Когда ты преподавал, ты получал мало, а теперь ты даже не можешь найти работу”.

“Я делала то, что хотела”, - сказала Моник. “Если бы я не была твоей сестрой, я бы все еще делала то, что хотела”.

“Если бы ты не была моей сестрой, ты была бы мертва”, - холодно сказал Пьер. “Ты бы жил в своей старой квартире, и это было намного ближе к тому месту, где взорвалась бомба, чем мое место в Порт-д'Экс. В следующий раз, когда тебе захочется обозвать меня гадкими именами или спросить о наших родителях, пожалуйста, имей это в виду”.

Он был, что приводило в бешенство, обречен быть правым. Это не заставило Моник ненавидеть его меньше — наоборот. Но это заставило бы ее быть более осторожной в высказывании того, что было у нее на уме. “Хорошо”. Даже она могла слышать, как неохотно это прозвучало. “Но я потратил много времени, учась на историка. Я никогда не тратил время на изучение имбирного бизнеса.”

“Это все здравый смысл", — сказал ей брат. “Здравый смысл и хорошее чутье на то, что правда, а что ложь, и смелость не позволять никому обманывать вас. Люди — и Ящерицы — должны знать, что ты никогда никому не позволишь себя обмануть”.

Историку нужны были первые две черты характера. Третий… Моник задавалась вопросом, скольких людей убил Пьер и его приспешники. Он был достаточно готов — более чем готов — использовать своих друзей-Ящериц, чтобы попытаться устроить безвременную кончину Дитера Куна. Это не сработало; убийца-Ящерица, неспособный отличить одного человека от другого, по ошибке застрелил торговца рыбой. Конечно, эти усилия были в интересах Пьера так же, как и Моники. Она задавалась вопросом, делал ли он когда-нибудь что-нибудь не в своих интересах.

И ей не нравилось, как он сейчас на нее смотрит. Задумчивым тоном он сказал: “Если я пойду с американцами, сестренка, ты могла бы быть мне полезна — в конце концов, ты знаешь английский. Даже если я обнаружу, что с американцами ничего не получится, я вернусь к англичанину — и вы тоже могли бы быть полезны с ним”.

“Предположим, я не хочу быть… полезен?” Моник никогда — ну, никогда по эту сторону Дитера Куна — не слышала слова, звучание которого нравилось бы ей меньше.

Ее брат, как она уже видела, был безжалостным прагматиком. Пожав плечами, он ответил: “Я уже некоторое время ношу тебя на руках, Моник. Тебе не кажется, что тебе пора начать зарабатывать себе на жизнь, так или иначе?”

“Я пытаюсь сделать именно это”. Она подняла письмо, над которым работала. “Мне не повезло, вот и все".

“Так или иначе, я сказал". Пьер вздохнул. “Я восхищаюсь тобой за то, что ты пытаешься продолжать делать то, что ты сделал, действительно восхищаюсь. Вы даже можете продолжать пытаться это делать. У меня нет никаких возражений, и я поздравлю вас, если вы получите должность. Но если ты этого не сделаешь…” Его улыбка была грустной и странно очаровательной. “Если ты этого не сделаешь, ты можешь работать на меня”.

“Я просто подумала, что ты не был достаточно жесток, чтобы сказать мне что-то подобное”, - ответила Моник с горечью в голосе. Она щелкнула пальцами. “Вот и все для этого”.

“Тебе не обязательно принимать решение сразу”, - сказал Пьер. “Но помни, я потянул за провода, чтобы увести тебя от полиции очищения. Я надеялся, что вы захотите показать, что вы благодарны.”

Моника презрительно вскинула голову. “Если бы ты не был моим братом, ты бы использовал эту фразу, чтобы заставить меня лечь с тобой в постель”. Внезапно перспектива быть горничной на любой работе показалась не такой уж плохой.

“Спасибо, но нет. Мне было бы неинтересно даже тогда — я никогда не испытывал особой пользы от женщин, которые все время спорят и возражают, — ответил Пьер с оскорбленным достоинством. Моник задалась вопросом, насколько хорошо он знает себя. Люси была кем угодно, только не съежившейся фиалкой.

Но эта мысль мелькнула у нее в голове, а затем исчезла. Она хотела нанести ответный удар, ранить. “Я верю тебе”, - сказала она. “Единственный раз, когда вы хотели бы, чтобы они открыли рот, это проглотить что-нибудь — точно так же, как этот проклятый эсэсовец. Я удивлен, что ты не поспешил надеть свою собственную черную рубашку. В конце концов, они бы тебе хорошо заплатили, а что еще остается?”

Пьер удивил ее немедленным, решительным ответом: “Конечно, мне не говорят, что делать. В армии у меня было полно приказов. С тех пор я делал все возможное, чтобы не принимать их".

“Ты не хочешь их брать, это может быть”, - прорычала Моник. “Но ты не против отдать их, не так ли? Нет, ты ни капельки не возражаешь против этого.”

Ее брат развел руками в поразительно философском жесте. “Если кто-то не подчиняется приказам, то это потому, что он может их отдавать, не так ли? Вы видите какое-нибудь другое соглашение?”

“У меня была другая договоренность, пока то, что я была твоей сестрой, не перевернуло мою жизнь с ног на голову”, - сказала Моник. “Я преподавал на своих занятиях, а помимо этого изучал то, что хотел, то, что меня интересовало. Никто не заставлял меня это делать. Никто не был бы заинтересован в том, чтобы заставить меня что-то делать. Люди оставляют меня в покое. Вы понимаете, что это значит? Ты хоть представляешь, что это значит?”

“Это значит, что тебе очень повезло”, - сказал Пьер. “Если ты получишь другую должность, тебе снова повезет. Но если вам не так повезет, что тогда? Ну, тогда тебе придется зарабатывать на жизнь, как и всем остальным.”

“Есть разница между зарабатыванием на жизнь и игрой в шлюху”, - сказала Моник. “Может быть, ты этого не можешь понять, но немцы уже заставили меня изображать шлюху. Будь я проклят, если позволю своему брату сделать то же самое.”

Она бросила письмо — почему бы и нет? в любом случае, это было бесполезно — и выбежал из палатки. Она сбежала не только из палатки, но и из всего палаточного городка, как будто он был проклят. С таким же успехом это могло быть так, насколько она была обеспокоена. Если бы у нее была маленькая свинцовая табличка и она подумала, что, написав проклятие во имя богов, стерла бы это жалкое место с лица земли, она бы сделала это в мгновение ока. Как бы то ни было, все, что она могла сделать, это убежать.

В Марселе было полно бульдозеров, отбойных молотков, пил, обычных молотков и инструментов, для которых у нее даже не было названий. Разрушенные здания рушились. Строились новые здания. Предполагалось, что большинство этих новых зданий будут многоквартирными домами. Однако Моник не видела, чтобы палаточный городок уменьшался. Она довольно хорошо представляла, что это значит: у кого-то набились карманы.

Она не хотела смотреть на здания. Глядя на них, она вспомнила, что живет не в одном из них, что она не сможет позволить себе жить в одном из них. У них были вещи, которые она могла купить — если только Пьер не отнимет у нее все деньги. Что бы я тогда сделал? она задумалась. Смогу ли я выдержать его бизнес? Она сомневалась в этом. И все же…

Мужчина, курящий трубку, выкрикнул непристойное предложение. Моник повернулась к нему и голосом, который был слышен по всей площади, предложила ему попросить свою мать о такой же услуге. Он сильно покраснел. Он покраснел еще больше, когда люди насмехались над ним и подбадривали ее. Яростно пыхтя трубкой, он в беспорядке удалился.

“Отличная работа, профессор Дютурд”, - сказал кто-то позади Моник. “Такой грубиян заслуживает того, что бы с ним ни случилось”.

Она обернулась. Мир закружился вокруг нее. Там стоял штурмбанфюрер Дитер Кун. В гражданской одежде он выглядел как француз, но его акцент выдавал, кем и чем он был. “В таком случае, ты заслужил, чтобы тебя разнесло к дьяволу”, - огрызнулась она. “Я думал, что ты был. Я молился, чтобы ты был.”

Он улыбнулся улыбкой, которую, без сомнения, считал такой очаровательной. “Боюсь, мне не повезло. Меня отправили обратно в Фатерланд за два дня до того, как здесь упала бомба. Они собирались отправить меня в танковое подразделение, но рейх сдался раньше, чем они смогли это сделать". Он пожал плечами. “C'est ля ви”.

“Что ты опять здесь делаешь?” — спросила Моник.

“Ну, я, конечно, турист. У меня есть паспорт и виза, чтобы доказать это, — ответил эсэсовец с еще одной из своих не совсем очаровательных улыбок.

“И что ты здесь хочешь увидеть?” Волна Моники охватила руины и реконструкцию. “Здесь не так уж много осталось интересного”.

“О, но Марсель по-прежнему является родиной стольких замечательных трав”, - мягко сказал Кун. Господи, подумала Моник. Он все еще занимается имбирным бизнесом. Рейх все еще занимается имбирным бизнесом. Он будет искать Пьера. И если я начну работать на Пьера, он тоже будет искать меня.

Каждый раз, когда Дэвид Голдфарб переходил улицу, он не просто смотрел в обе стороны. Он сделал тщательные расчеты. Если бы машина внезапно ускорилась, смогла бы она его догнать? Или он мог бы вскарабкаться на тротуар и сделать что-нибудь близкое к безопасности? Ничто так не заставляет задумываться о таких вещах, как то, что тебя чуть не убили.

Конечно, тот парень, который пытался сбить его, был не первым водителем в Эдмонтоне, который чуть не убил его — просто первым, кто хотел это сделать. Дэвид всю жизнь смотрел сначала налево, прежде чем сойти с тротуара. Но канадцы, как и их американские собратья, ехали справа. Это был рецепт попытки самоубийства. Гольдфарб не пытался заниматься собой так часто, как после первого пересечения Атлантики, но это все равно случалось в моменты рассеянности.

Этим утром он добрался до реки Саскачеван, где работает виджет, невредимый ни потенциальными убийцами, ни водителями, которых он не заметил слишком поздно. — Привет, ” сказал Хэл Уолш. Как обычно, босс пришел раньше всех, кто на него работал. Он указал на самовар в русском стиле, который недавно установил. “Сделай себе чаю, смазывай свои мозги и отправляйся в город”.

Как обычно, Гольдфарб пожаловался на самовар: “Почему вы не могли оставить честный чайник? Эта чертова штука — языческое изобретение.”

“Ты прекрасно умеешь говорить о язычниках, приятель", — парировал Уолш. Время от времени он отпускал шуточки по поводу иудаизма Давида. При том, как обстояли дела в Британии, это заставляло Гольдфарба нервничать. Но Хэл Уолш, в отличие от Сина Освальда Мосли и ему подобных, не имел в виду ничего плохого. Он рассказал Джеку Деверо о том, что он франко-канадец, а также высмеял своих собственных англосаксонских и кельтских предков. Гольдфарб решил, что сможет с этим смириться.

Он действительно налил себе чашку чая. “Чертово чудо, что ты приготовил для него молоко”, - сказал он. “С этим хитроумным устройством, я думаю, вы хотели бы, чтобы мы пили его по-русски, только с сахаром. Мои родители так делают. Но только не я.”

“Вы аккультурированы", ” сказал Уолш. Голдфарб, должно быть, выглядел озадаченным, потому что его босс объяснил: “Англия была вашей родной страной, поэтому вы привыкли поступать так, как поступают англичане”. “Я поступил слишком правильно”, - сказал Голдфарб и объяснил, как он рисковал нанести себе травму каждый раз, когда пытался перейти улицу.

Уолш рассмеялся, затем резко замолчал. “Мой брат уехал в Лондон пару лет назад, и я помню, как он жаловался, потому что все время смотрел не в ту сторону. Я не подумал о том, что вы здесь в одной лодке.”

“Что это за лодка?” — спросил Джек Деверо. Он направился прямо к самовару и налил себе чашку чая. Его не беспокоило, что сверкающее устройство не было британским; он сам не был британцем по крови, хотя говорил по-английски гораздо беглее, чем по-французски. “Дэвид, ты летал на ”Титанике"?"

“Конечно, и вы глупы, если думаете, что мне не было весело потом устанавливать парус на айсберге, чтобы я мог закончить здесь”, - парировал Гольдфарб.

Деверо бросил на него насмешливый взгляд. “Что у тебя в этой чашке?” — спросил он, а затем, прежде чем Дэвид успел ответить, “Можно мне тоже немного?”

“Нам не нужны спиртные напитки, чтобы поднять себе настроение, — сказал Уолш, — иначе нам, черт возьми, лучше бы этого не делать”. Он не возражал против того, чтобы люди пили пиво за обедом — он сам пил пиво за обедом, — но неодобрительно относился ко всему большему, чем это. Он тоже подавал пример. Поскольку он работал сам, как загнанный раб, люди, которые работали на него, вряд ли могли жаловаться, когда он многого от них ожидал. Он наклонил свою чашку, чтобы осушить ее, затем спросил: “Что у нас на тарелке на сегодня?”

“Я все еще пытаюсь разобраться с ошибками в этом считывателе света скелкванка", ” ответил Деверо. “Если я смогу это сделать, у нас будет более быстрое и дешевое устройство, чем то, которым Ящеры пользуются с незапамятных времен. Если я не смогу…” Он пожал плечами. “Ты не выигрываешь каждый раз, когда ставишь”.

“Это правда, как бы тебе этого ни хотелось”, - сказал Уолш. “А как насчет тебя, Дэвид?”

“У меня есть пара идей, как улучшить считыватель телефонных номеров, — сказал Голдфарб, — но это всего лишь идеи, если вы понимаете, что я имею в виду. Если у меня будет возможность, я сделаю несколько рисунков и поиграю с оборудованием, но, скорее всего, я потрачу много времени на то, чтобы помочь Джеку. Я думаю, что он довольно близок к тому, чтобы попасть туда, куда он хочет попасть”.

“В отличие от того, чтобы попасть туда, куда ты хочешь, чтобы я пошел”, - сказал Деверо с усмешкой.

“Зимой там климат лучше, чем здесь, но, вероятно, не летом", — сказал Гольдфарб.

“Это было бы забавно, если бы только это было забавно”, - сказал Уолш. “Мы не случайно называем нашу футбольную команду эскимосами”.

Гольдфарб вообще не называл то, во что играли канадцы в футбол. Для него это была одна из самых необычных игр, какие только можно вообразить. Конечно, канадцы тоже не называли игру, к которой он привык, футболом. Для них это был футбол, и они смотрели на него свысока. Ему было все равно. Большая часть мира соглашалась с ним, чем с ними.

Уолш приготовил себе вторую чашку чая, затем сказал: “Давайте отправимся”.

Бывали времена, когда Дэвиду напоминали, что он был начинающим техником, а не должным образом подготовленным инженером. Сегодняшнее утро свидетельствовало о том, что это было одно из тех времен. Он продвинулся так далеко, только рассматривая чертежи устройства для считывания телефонных номеров, которое он изобрел. Затем, что-то бормоча, он вернулся к аппаратным средствам и начал возиться с ними. "Вырезать и пробовать" часто приводило его в замешательство больше, чем учеба. Он знал, что это может быть справедливо и для настоящих инженеров, но для него это казалось более очевидным.

Он не совсем пожалел, когда Джек Деверо поднял глаза и сказал: “Дэвид, а как насчет той руки, которую ты обещал?” Гольдфарб зааплодировал ему. Деверо застонал. “Полагаю, я сам напросился на это. Но это не значит, что я должен был его получить.”

“Конечно, это так”, - сказал Гольдфарб, но он решил поспешить, чтобы посмотреть, что он может сделать для — а не для — другого инженера.

Двигатели, которые вращали серебристые световые диски Ящериц— скелкванков — технологию, которую человечество широко скопировало, — все работали с одинаковой скоростью. Насколько знал любой человек, они работали с той же скоростью до тех пор, пока их использовала Раса. Это сработало. Это было достаточно быстро. Зачем меняться? Таково было отношение Ящериц в ореховой скорлупе или яичной скорлупе.

Люди, так вот, люди не были такими терпеливыми. Если бы вы могли заставить диски вращаться быстрее, вы тоже могли бы быстрее получать информацию с них. Видеть это было очевидно. Однако получить двигатель, близкий к такому компактному и надежному, как те, которыми пользовались Ящеры, было совсем другим вопросом. Ожидания в отношении качества возросли с тех пор, как Раса прибыла на Землю. Люди не были так близки к тому, чтобы настаивать на совершенстве, как Ящерицы, но поломки, которые они сочли бы само собой разумеющимися поколением ранее, в наши дни неприемлемы.

“Он работает нормально, ” сказал Деверо, — но он чертовски шумный”. Он впился взглядом в мотор, который действительно гудел, как рассерженный улей.

“Хм." Гольдфарб тоже посмотрел на мотор. “Может быть, вы могли бы просто оставить все как есть и звукоизолировать корпус”. Он знал, что это решение техника, а не инженера, но он выбросил его, чтобы посмотреть, что с этим сделает Деверо.

И Деверо просиял. ”Из уст младенцев", — сказал он благоговейно. “Давай сделаем это. Давайте посмотрим, сможем ли мы это сделать, в любом случае”.

“Какие измерения нам понадобятся для этого дела?” — спросил Дэвид и сам ответил на свой вопрос, измерив двигатель. “Позвольте мне разрезать немного листового металла. У нас здесь тоже должна быть какая-то изоляция. Это даст нам представление о том, будет ли это практично”.

Он привык выставлять напоказ то, то или другое в королевских ВВС. Резка листового металла по размеру была такой же рутиной, как заточка карандаша. Но когда он нес металл обратно к двигателю, его рука соскользнула. Он взвизгнул.

“Что ты сделал?” — спросил Деверо.

“Пытался отрезать свой чертов палец", ” сказал Гольдфарб. Это действительно было кроваво; он добавил: “Я истекаю кровью на ковре”, - и схватил свой носовой платок.

Хэл Уолш поспешил к нему. “Давай взглянем на это, Дэвид”, - сказал он командным тоном. Гольдфарб не хотел снимать носовой платок. Однако просачивающаяся кровь рассказывала свою собственную историю. Уолш прищелкнул языком между зубами. “С этим тебе понадобятся швы. В соседнем здании открылся новый кабинет врача, и сейчас это хорошо. Пойдем со мной.”

Дэвид не стал спорить. Он не мог вспомнить, когда в последний раз был таким неуклюжим. Он не хотел смотреть на свою руку. Всякий раз, когда он это делал, он чувствовал головокружение и шаткость. Кровь должна была оставаться внутри, а не вытекать повсюду.

ДЖЕЙН АРЧИБАЛЬД, доктор медицины, прочел табличку на двери. “Женщина-врач?” — сказал Гольдфарб.

“Я слышал, что она училась у Ящеров”, - ответил Уолш. “Она должна быть в состоянии подлатать тебя, не так ли?”

“Что здесь произошло?” секретарша спросила, когда Уолш привел Дэвида в офис. Затем она сказала: “Не бери в голову. Пройдемте со мной в смотровую, сэр. Доктор будет с вами прямо сейчас".

”Спасибо", — неопределенно сказал Дэвид. Едва заметив, что сделал это, он сел на стоявший там стул. Он тихо ругался про себя на идише, когда доктор поспешил в комнату. Он остановился в еще большем смущении, потому что не ожидал, что женщина-врач окажется такой декоративной. Медленнее, чем следовало бы, он осознал, что эта высокая, светловолосая, явно англосаксонская женщина вряд ли поняла бы его едкие замечания.

Но ее смех говорил о том, что она это сделала, и это смутило его еще больше. Мгновение спустя она была сама деловитость. “Давайте взглянем на это”, - сказала она с акцентом британца низшего класса или, возможно, австралийца. Дэвид снял импровизированную повязку. Доктор Арчибальд осмотрел рану и быстро кивнул. “Да, для этого потребуется несколько швов. Держите края вместе, пока я дам вам немного новокаина, чтобы вы не так сильно чувствовали другую иглу.”

“Хорошо", ” сказал он и сделал это. Когда она сделала ему укол, он спросил: “Ты действительно знаешь идиш? Как это произошло?”

"Просто кусочки и кусочки, мистер…?”Доктор — сказал Арчибальд, нанизывая кетгут на то, что в наши дни использовали для наложения швов, на иглу.

— Голдфарб. — Дэвид отвел взгляд. Ему было все равно, что будет дальше. “Дэвид Голдфарб”.

Она уставилась на него, широко раскрыв голубые глаза. “Не тот ли Дэвид Голдфарб, который связан с Мойше и Реувеном Русси?” Она была так поражена, что почти — но не совсем — забыла начать зашивать его.

И он был так поражен, что почти — но не совсем — забыл заметить, что его жалило, несмотря на новокаин. “Мои двоюродные братья", ” автоматически ответил он. “Откуда ты их знаешь?”

“Я училась в медицинском колледже Русси вместе с Реувеном", — ответила она. “Стойте спокойно, пожалуйста. Я хочу наложить еще пару швов.” Это было сказано тоном врача. Затем она вернулась к разговору, как к человеку: “Я могла бы выйти замуж за Реувена, но он хотел остаться в Палестине, и я больше не могла жить в условиях Расы, не после того, что они сделали с Австралией”. Ее тон снова изменился: “Вот. Это сделано. Позволь мне перевязать тебя.”

Когда она обмотала палец марлей и клейкой лентой, Гольдфарб сказал: “Я не встретил вас, когда был в Иерусалиме. Я бы запомнил.” Вероятно, это было больше, чем он должен был сказать. Он понял это слишком поздно. Ну, Наоми не нужно было знать об этом.

Доктор Арчибальд не рассердился. Она, вероятно, слышала подобные вещи с четырнадцати лет и старше. “Очень приятно познакомиться с вами сейчас”, - сказала она. “Я слышал о твоих неприятностях во Франции и о том, как ты уехал из Англии. То, что ты оказался здесь, в Эдмонтоне, вылетело у меня из головы. Вам нужно будет вернуться примерно через десять дней, чтобы снять швы. Встреться с Миртл у входа, чтобы договориться о встрече.” Она высунула голову из двери и позвала секретаршу:

“За это не взимается плата, Миртл. Старый друг семьи.”

Когда Дэвид вернулся к работе над Виджетами, Хэл Уолш повернулся к нему и сказал: “Я видел доктора. Старый друг семьи? Ты счастливая собака.” Дэвид улыбнулся, изо всех сил стараясь выглядеть как ледикиллер, которым он и близко не был.

У Феллесса слишком давно не было отпуска. Она не очень много работала после бегства из Марселя в новый город на Аравийском полуострове, но жизнь беженки сильно отличалась от жизни отдыхающей. Здесь, в Австралии, Раса тоже претендовала на эту землю как на свою собственную, даже более решительно, чем в Аравии. И, в отличие от Аравии, здесь не было фанатичных Больших Уродов, готовых, даже жаждущих умереть за свои суеверия, рыскающих по ландшафту, от которых нужно было защищаться.

Пейзаж в центральной части континента жутко напоминал Феллессу о Доме. Камни, песок и почва были почти идентичны. Растения были похожи по типу, хотя и различались в деталях. Многие из ползающих существ напоминали представителям Расы тех, кто жил Дома, хотя довольно удручающее число из них были ядовитыми.

Только пушистые животные, которые доминировали в наземной жизни на Тосеве 3, действительно сказали Феллесс, что она осталась в чужом мире. Даже они отличались от крупных животных на остальной планете; Австралия, по всем признакам, долгое время была экологически изолирована. Двуногие прыгающие животные, заполняющие экологическую нишу крупных травоядных в окрестностях, были настолько нелепы, что рот Феллесс открылся от удивленного смеха, когда она в первый раз повернула глазную башенку к одному из них. Но эти существа были очень хорошо приспособлены к окружающей среде.

Она видела меньше этого окружения, чем могла бы видеть в противном случае. Бизнес-администратор Кеффеш оказалась даже более щедрой, чем она надеялась, после того, как организовала освобождение заключенной Большой Уродины Моник Дютурд. Она привезла в Австралию много имбиря, и ей это нравилось.

Это требовало осторожности. Феллесс проводила один день в оргии дегустации, а следующий — в своей комнате в общежитии, ожидая, пока ее феромоны утихнут, чтобы она могла выйти на публику, не возбуждая всех мужчин, которые чувствовали их запах, до безумия спаривания. Доставка еды в номер вместо того, чтобы есть в столовой, обходится дополнительно. Феллесс разрешил это изменение без малейших колебаний.

Все люди, которые приносили ей еду, были женщинами. Как только она заметила закономерность, ей это показалось очень интересным. Были ли мужчины и женщины, которые управляли общежитиями, спокойно приспосабливались к неизбежному присутствию джинджер на Тосеве 3? Она не смогла бы этого доказать. Она не осмеливалась спросить об этом. Но предположение, безусловно, выглядело разумным.

В те дни, когда ее не было дома, она заметила, что имбирь действительно давал знать о своем присутствии в этих новых городах. Она не чувствовала запаха феромонов, которые испускала в свое время года; они предназначались для мужчин. Но она видела пару спариваний на тротуарах, и она видела больше, чем несколько самцов, спешащих в необычно прямой позе и с поднятыми чешуйками на гребнях. Это означало, что они учуяли женские феромоны и искали возможность спариться.

Как глупо они выглядят, подумала она. Вернувшись домой, она бы не увидела самцов, заинтересованных в спаривании, если бы сама не была в своем сезоне. Тогда она сочла бы их привлекательными, а не абсурдными. Как бы то ни было, она смотрела на них с холодной отстраненностью, непохожей ни на что, что она знала Дома.

Интересно, так ли относятся женщины-тосевиты к своим мужчинам? Это показалось ей интересной идеей. Это могло бы окупить дальнейшие исследования, когда она вернется во Францию. "Я могла бы даже спросить эту Монику Дютурд", — подумала она. Она у меня в долгу, и я знаю, что она была вовлечена по крайней мере в одну сексуальную связь.

Эта идея пришла ей в голову не в тот день, когда она пробовала имбирь, а в тот, когда она этого не делала, и когда она чувствовала мрачные последствия чрезмерного употребления травы. Она задавалась вопросом, что это значит. Предполагалось, что Джинджер делает женщину умной. Может быть, это только заставляло женщину думать, что она умна.

Эти размышления исчезли, когда ей позвонил посол Веффани. Без предисловий он сказал: “Старший научный сотрудник, я настоятельно рекомендую вам немедленно вернуться во Францию”.

“Почему, высокочтимый сэр?” — спросила Феллесс, изо всех сил стараясь скрыть смятение.

"почему? Я скажу тебе, почему.” Голос Веффани звучал совершенно мрачно. “Потому что существует серьезная опасность войны между Расой и не-империей, известной как Соединенные Штаты”.

“Клянусь императором!” Феллесс была так расстроена, что едва вспомнила, что нужно опустить глаза после того, как назвала своего повелителя. “Неужели все эти тосевитские не-империи сошли с ума в одно и то же время?”

“Может быть и так”, - ответил Веффани. “Существуют угрозы того, что, если мы будем сражаться с Соединенными Штатами, не-империя, называемая Советским Союзом, присоединится на стороне своих собратьев — Больших Уродов”.

“Это может быть почти к лучшему”, - сказал Феллесс. “Как только мы разобьем их обоих, Тосев-3 будет нашим без возможности спора”.

“Правда”, - сказал посол во Франции. — Во всяком случае, в какой-то степени это правда. Остается вопрос: какой ущерб могут нанести нам Большие Уроды, пока мы их разбиваем? По оценкам, каждая из этих не-империй сама по себе может навредить нам, по крайней мере, так же сильно, как это сделала Германия. Если они будут сражаться с нами вместе, они смогут сделать гораздо больше, чем это, потому что мы не сможем сосредоточить всю нашу военную мощь ни против одного из них”.

"ой." Феллесс растянул это слово. Как бы ей ни хотелось, чтобы этого не произошло, в этом был хороший логический смысл. Но ей в голову пришел новый вопрос: “Почему я должна прервать свой отпуск, чтобы вернуться во Францию? Разве там я не буду в такой же опасности, как и здесь?”

Веффани сделал отрицательный жест. “Я так не думаю, старший научный сотрудник. Австралия является частью территории, на которой действуют правила Гонки, и поэтому является законной мишенью как для США, так и для СССР, как это было для Рейха. Но Франция — независимая тосевитская не-империя. По правилам войны на Тосеве 3, это не является справедливой мишенью для них, если только оно не объявит себя находящимся в состоянии войны против них. Правительство Франции не проявляет никакого желания делать это”.

“Они неблагодарны после того, как мы вернули им независимость, которую они потеряли из-за Германии?” — возмущенно спросил Феллесс.

“Они самые циничные существа, которых я когда-либо знал”, - ответил Веффани. “Они знают, что мы освободили их от Deutsche не для их блага, а для нашего собственного. И наши усилия использовать Больших Уродов в качестве солдат против других Больших Уродов оказались гораздо менее успешными, чем нам бы хотелось. Позвольте им быть независимыми. Пусть они будут нейтральными. Пусть их не-империя станет безопасным убежищем. Этого не было во время борьбы с немецкими войсками".

“Что ж, это правда”, - сказал Феллесс, а затем: “Скажите мне, превосходящий сэр, в чем причина последнего кризиса с не-империей Соединенных Штатов? Я думал, что, за исключением таких особенностей, как подсчет морд, это было относительно цивилизованно".

“Я знаю ответ на ваш вопрос, старший научный сотрудник, но безопасность запрещает мне говорить вам”, - ответил Веффани. “Переговоры с США все еще продолжаются; есть некоторая надежда, что эту войну можно предотвратить. Это будет сложнее, если причины кризиса станут слишком широко известны. Даже мы не застрахованы от принуждения к действиям, которые в противном случае мы могли бы не предпринимать”.

“Но разве Большие Уроды США не будут вопить об этих причинах до небес?” — спросил Феллесс. “Эта не-империя печально известна тем, что рассказывает все, что должно оставаться в секрете”.

“Не всегда”, - сказал Веффани. “Американские Большие Уроды очень хорошо скрыли запуск своего космического корабля к поясу малых планет в этой солнечной системе. И у них есть больше причин скрывать это — поверьте мне, у них есть. — Он выразительно кашлянул. “Они не стали бы реветь, если бы не хотели войны с нами в следующее мгновение”.

“Я не уверена, что понимаю, господин начальник”, - сказала Феллесс, что было преуменьшением, потому что она была раздражена тем, что Веффани не доверил ей ту тайну, которую он знал, “но я подчинюсь и постараюсь вернуться в Марсель, как только смогу”.

“Ты поступила мудро, поступив так”, - сказал ей Веффани. “Теперь вы, колонисты, начинаете получать некоторое представление о прелестях, с которыми мы, члены флота завоевания, столкнулись, когда впервые прибыли на Тосев 3. Однако для вас эти прелести не являются неожиданностью”.

Он прервал связь прежде, чем Феллесс успел сказать ему, как сильно он ошибался. Все, что касалось Тосева-3, было ужасным сюрпризом для мужчин и женщин колонизационного флота. Феллесс вспомнила, как очнулась от холодного сна в невесомости, на орбите вокруг того, что, как она думала, будет новым миром Империи, и ей сообщили, что ничто из того, во что она верила, уезжая из Дома, не было правдой.

Я вернусь в Марсель, подумала она. Я вернусь в Марсель — после того, как еще раз получу здесь удовольствие. В ее багаже все еще было больше имбиря, чем она знала, что с ним делать. Нет, это было неправдой — она точно знала, что с этим делать. Она решила попробовать как можно больше за один день.

Обычно дегустатор имбиря переходил от возбуждения к депрессии и обратно. Намереваясь попробовать все, что она могла, Феллесс не стала ждать, пока один вкус исчезнет, прежде чем насладиться другим. Она оставалась напряженной настолько, насколько позволяла трава.

Когда женщина, которой она позвонила, чтобы договориться о скорейшем возвращении во Францию, указала на пару трудностей в ее пересмотренном расписании, Феллесс выкрикнула оскорбления. Другая женщина сказала: “Нет причин отрывать мне морду".

”Но…" — начал Феллесс. Казалось, у нее на кончиках пальцев было все расписание самолетов Гонки. Но когда она попыталась получить доступ к информации мыслящей частью своего разума, то обнаружила, что не может.

Да, джинджер заставляет тебя верить, что ты умна, напомнила она себе. На самом деле это не делает вас умнее, или не очень сильно. Это также делало ее гораздо более уязвимой для разочарования, чем она была бы в противном случае.

“Вот”. Женщина предложила другой график. “Это подойдет?”

Феллесс осмотрел его. “Да”, - сказала она, и другая женщина, со всеми признаками облегчения, исчезла с экрана. Феллесс попробовал еще раз. Она не была уверена, что время отправления будет достаточно поздним, чтобы к тому времени она перестала вырабатывать феромоны. С таким количеством имбиря, проходящего через нее, ей было все равно.

На следующий день ей стало не все равно. Во-первых, депрессия, последовавшая за ее запоем, была худшей из всех, что она когда-либо знала. Во-вторых, она не переставала выделять феромоны. Она совокуплялась в вестибюле отеля, в автомобиле, который доставил ее на аэродром, и в терминале, ожидая посадки на самолет.

“Хорошего отдыха", ” сказал последний мужчина, выразительно кашлянув.

И Феллесс ответил: “Правда”. Удовольствие от спаривания отличалось от удовольствия от травы, но этого было достаточно, чтобы частично вывести ее из тени, в которой она ходила с тех пор, как вынула язык из флакона с имбирем.

Она задавалась вопросом, снесет ли она кладку яиц. Если я это сделаю, то сделаю, подумала она, а потом, Но если я это сделаю, Веффани лучше не узнавать об этом. Посол был бы недоволен. Возможно, он даже разозлится настолько, что отправит ее обратно в Рейх.

К счастью, она смогла подняться на борт самолета, не подняв шума. Это могло быть опасно, особенно если бы в летном экипаже были мужчины. Но ее попутчики не обращали на нее особого внимания. Она приготовилась к долгому, скучному перелету в Каир, где ей предстояло сесть на другой самолет, чтобы вернуться в Марсель.

Не так уж плохо, подумала она. Ей хотелось, чтобы каникулы длились дольше. Это позволило бы ей попробовать больше. Но даже так она наверстала упущенное время. Может быть, она действительно была готова вернуться к работе.

Лю Хань и Лю Мэй сидели бок о бок в безумно переполненном вагоне второго класса, когда поезд, частью которого они были, с грохотом мчался на север. Дети завизжали. Младенцы кричали. Закудахтали куры. Утки крякали. Собаки, которые, скорее всего, направлялись к кастрюле с тушеным мясом, чем к легкой жизни домашнего животного, взвизгнули. Несколько молодых свиней издавали звуки еще более ужасные, чем те, которые издавали человеческие младенцы. Запахи были такими же отвратительными, как и шум.

“Мы можем подышать свежим воздухом?” — спросила Лю Мэй у своей матери.

“Я не знаю", ” ответила Лю Хань. “Я постараюсь”. Она сидела у окна. Ей пришлось напрячь все свои силы, чтобы заставить его хоть немного подняться. Когда это произошло, она не была уверена, что была рада этому. Двигатель был древней угольной горелкой, и по мере того, как выливалась вонь, внутрь начала попадать сажа.

Лю Мэй попала золой в глаз и отчаянно потерла его. Как только ей удалось избавиться от него, она сказала: “Может быть, тебе стоит закрыть это снова”.

“Я попробую", ” повторил Лю Хань. На этот раз ей не повезло. То, что поднялось вверх, отказывалось опускаться. Она вздохнула. “Мы знали, что эта поездка не будет веселой, когда отправлялись в нее”.

“Мы тоже были правы”. Лю Мэй кашлянула. Несколько человек закурили сигареты и трубки, чтобы им не приходилось обращать столько внимания на едкую атмосферу, которой они дышали. Их дым делал воздух намного гуще для всех остальных.

С одним из младенцев в карне — или, возможно, с одной из собак — произошел несчастный случай. Лю Хань вздохнула. “Мне бы не понравилось возвращаться пешком в Пекин, но и это мне не нравится. Ты, по крайней мере, идешь домой.”

Лю Мэй наклонилась к Лю Хань, чтобы она могла сказать ей на ухо: “Мы возвращаемся, чтобы снова начать революционную борьбу. Борьба ” это наш дом".

“Что ж, так оно и есть.” Лю Хань взглянула на свою дочь. Лю Мэй могла думать о борьбе как о доме. Она была молода. Лю Хань приближался к пятидесяти. Запертая в этой жаркой, вонючей, битком набитой машине, она чувствовала все свои годы. Бывали времена, когда ей хотелось поселиться где-нибудь в тихом месте и забыть о революции. Обычно она справлялась с этим, как только у нее появлялась возможность немного отдохнуть, но в последние дни это случалось все чаще и чаще.

Диалектика говорила, что пролетарская революция увенчается успехом. В течение многих лет это заставляло Лю Хань и ее товарищей работать над свержением империалистических маленьких чешуйчатых дьяволов, несмотря на все поражения, которые они потерпели. Это тоже придавало им уверенности в победе. Но теперь диалектика заставила Лю Хань задуматься по-другому. Если революция неизбежно увенчается успехом, разве она не увенчается столь же неизбежным успехом без нее?

Она ничего подобного не говорила Лю Мэй. Она знала, что это привело бы в ужас ее дочь. И она предполагала, что, как только она доберется до Пекина, огонь революционного пыла снова загорится в ее собственной груди. Так было всегда. И все же бывали моменты, когда она чувствовала себя очень усталой.

"Я старею", — подумала она. Ее кожа все еще была упругой, а в волосах было всего несколько серебряных нитей, но китайцы показывали свой возраст менее охотно, чем круглоглазые дьяволы. Она видела это во время своего визита в Соединенные Штаты. Но независимо от того, показывала она свой возраст или нет, она это чувствовала. Эта жалкая машина заставляла всех чувствовать себя ее ровесницей, да к тому же на двадцать лет старше.

Взвизгнув тормозами, поезд остановился в маленьком городке. Несколько человек вышли из ее машины. Еще больше людей пытались протолкнуться дальше. Никто не хотел освобождать место для кого-то еще. Мужчины и женщины толкались, кричали и ругались. Лю Хань достаточно поездил на поездах, чтобы знать, что так было всегда.

Торговцы проталкивались сквозь машины, продавая рис, овощи, фруктовый сок и чай. Они не занимались большим бизнесом; у большинства людей хватило ума взять с собой свои собственные припасы. Лю Хань и Лю Мэй, безусловно, были. Только те немногие наивные люди, которые впервые ехали на поезде, давали торговцам какую-либо торговлю.

Кондуктор тоже прошел мимо, крича разносчикам, чтобы они выходили или покупали билет — они собирались двигаться. Разносчики смеялись и издевались; они знали с точностью до секунды, когда поезд действительно отправится, и они также знали, что проводники всегда старались избавиться от них пораньше. Последний соскочил как раз в тот момент, когда поезд тронулся. Он насмешливо высунул язык.

“Это будет стоить ему дополнительных усилий в следующий раз, когда эта поездная бригада пройдет здесь”, - предсказал Лю Хань.

“Наверное, ты права”, - ответила ее дочь. “Но он все равно согласился на свою свободу. В своем маленьком роде он революционер”.

Скорее всего, он был вспыльчивым дураком, но Лю Хань не стал спорить с Лю Мэй. Вместо этого она снова принялась бороться с окном. Ей не повезло; он застрял, и, похоже, так и останется застрявшим. Дым, который валил внутрь, был густым и черным, потому что поезд ехал недостаточно быстро, чтобы рассеять его. Лю Хань кашлянул и выругался. Люди поблизости тоже кашляли и проклинали ее.

Дела пошли лучше по мере того, как поезд набирал скорость, но они никогда не становились очень хорошими. Насколько мог судить Лю Хань, "не очень хорошо" было примерно таким же хорошим, как когда-либо было железнодорожное сообщение в Китае.

А затем, менее чем через полчаса, поезд снова замедлил ход и остановился, но не на станции, а посреди сельской местности. “И что теперь?” — возмущенно спросила женщина позади Лю Хань.

“Неужели мы сломались?” Три или четыре человека одновременно задали один и тот же вопрос.

“Конечно, мы сломались”, - пробормотала Лю Хань Лю Мэй. “Маленьким чешуйчатым дьяволам все равно, хорошо ли работают поезда или даже работают ли они вообще, поэтому они не утруждают себя их поддержанием".

Но в кои-то веки она не могла винить в этом чешуйчатых дьяволов. Кондуктор просунул голову в вагон и крикнул: “Мы не можем ехать дальше, потому что бандиты взорвали рельсы перед нами. Мы пробудем здесь какое-то время. Возможно, нам придется вернуться и найти способ обойти ущерб.”

Это заставляло людей кричать и кричать на него и друг на друга. Он просто продолжал повторять то, что сказал в первый раз. Большинство несчастных пассажиров проклинали бандитов с одной стороны и с другой. Люди проклинали бы все, что заставляло их опаздывать.

Лю Мэй спросила: “Как вы думаете, Народно-освободительная армия саботировала трассу?”

“Это может быть", ” сказал Лю Хань. “Не все будут знать, что мы были в этом поезде. Но это мог быть и Гоминьдан тоже. Невозможно сказать.”

Солнце палило прямо на машину. Из-за того, что он стоял неподвижно, становилось все жарче и жарче. Люди начали открывать больше окон. Некоторые вообще не открывались. Люди начали их ломать. Это привело в ярость кондуктора, но ему пришлось бежать перед лицом гнева пассажиров.

“Кто бы это ни был, вероятно, хотел, чтобы поезд сошел с рельсов”, - сказал Лю Хань. “Это действительно нанесло бы ущерб”.

"Это причинило бы нам вред", — подумала она. Пускать поезда под откос было любимой игрой Народно-освободительной армии, а также Гоминьдана. Это научило людей тому, что правление маленьких чешуйчатых дьяволов оставалось ненадежным. Это также привело к большому количеству жертв. Она и Лю Мэй могли бы быть среди них так же легко, как и нет.

И, конечно, пулеметная команда, возможно, ждала, чтобы расстрелять поезд, как только он сойдет с рельсов, подумал Лю Хань. Это была еще одна игра, в которую играли и Народно-освободительная армия, и Гоминьдан. Так же поступали и независимые бандитские отряды, которые зарабатывали на жизнь грабежом. Но здесь никто не начинал стрелять.

После того, что казалось вечностью, поезд начал медленно пятиться назад. Поскольку он двигался задним ходом, дым из выхлопной трубы двигателя уносило в сторону от легковых автомобилей, а не в них. Ветерок, вызванный замедленным движением, был не очень сильным, но это было намного лучше, чем ничего. Пот начал высыхать на лице Лю Хань. Она сняла свою коническую соломенную шляпу и обмахнулась ею. Люди по всей машине делали то же самое. Они начали улыбаться друг другу. Пара младенцев и пара собак перестали выть. Это было самое приятное время в поезде, какое Лю Хань когда-либо знала.

Поезд откатился назад по стрелке. Затем он остановился, по-видимому, для того, чтобы пара человек с паровоза могла спуститься и с помощью ломов переключить переключатель и пустить поезд по другому пути. После этого поезд снова двинулся вперед и свернул на маршрут, которым раньше не пользовался.

Теперь, когда выхлоп снова вырвался наружу, машина наполнилась угольным дымом. Поскольку пассажиры разбили довольно много окон, они ничего не могли с этим поделать. Кондуктор посмеялся над ними. “Вы видите, вы, глупые черепахи? Это твоя собственная вина", — сказал он. Кто-то бросил в него мягкую сливу и попал прямо в лицо. Сок стекал по его униформе с медными пуговицами спереди. Он издал испуганный вопль и в беспорядке отступил. Все зааплодировали.

Но потом кто-то недалеко от Лю Хань сказал: “Поскольку мы едем по рельсам, по которым нам не положено, я надеюсь, что по ним к нам не поедет поезд”.

Это вызвало возгласы ужаса. “И-и-и!” — сказал Лю Хань. “Пусть десять тысяч маленьких демонов танцуют в твоих панталонах за то, что ты даже подумал о таких вещах”.

Ни один поезд не врезался в них лоб в лоб. Ни один участок путей на новой линии не был взорван. Убежденные партизаны часто совершали такие поступки, которые приводили к более чем двукратной задержке и обострению одного удара. В кои-то веки Лю Хань был рад, что эти налетчики не проявили должной осмотрительности.

Ее поезд должен был прибыть в Пекин ранним вечером. Даже в лучшие времена, даже при маленьких дьяволах, расписание железных дорог в Китае было скорее оптимистичными догадками, чем констатацией факта. Когда что-то пошло не так… Попытка заснуть, сидя на жестком сиденье, в воздухе, наполненном дымом, другими запахами и шумом, была пугающей перспективой. Лю Хань показалось, что она немного задремала, но она не была уверена.

Она была уверена, что наблюдала восход солнца над сельскохозяйственными угодьями на востоке за пару часов до того, как поезд наконец въехал на железнодорожную станцию в юго-западной части Пекина. На то, чтобы доползти до самой станции, ушло больше времени. Лю Хань возражал против этого меньше. Это позволило ей осмотреться в городе.

Лю Мэй делала то же самое. “Мы упорно боролись с ними. Мы боролись с ними всем, что у нас было, — сказала она, и в ее голосе зазвенела гордость.

“Так мы и сделали”, - согласился Лю Хань. Разрушенных зданий было больше, чем тех, что еще оставались целыми. Повсюду были рабочие с ведрами на плечах, которые убирали щебень. Лю Хань вздохнула. “Упорная борьба важна, но только до определенного момента. Важнее, даже гораздо важнее, это победа".

Маленькие чешуйчатые дьяволы выиграли эту битву и вернули Пекин себе. Лю Хань нашел свежее доказательство этого на станции. Вместе с другими пассажирами ей и ее дочери пришлось пройти через машину, которая могла определить, есть ли у них оружие. Они не были, и у них не было никаких проблем. В машине был кто-то еще. Китайская полиция, натравив собак на империалистических чешуйчатых дьяволов, увела его прочь. Лю Хань и Лю Мэй вышли со станции и направились в город. ”Домой", — сказала Лю Мэй, и Лю Хань пришлось кивнуть.

Хотя Атвар пообещал ему свободу, Страха оказался в Каире скорее пленником, чем в Лос-Анджелесе. “Так вот как ты меня вознаграждаешь?” он спросил одного из своих следователей, женщину по имени Зешпасс. “Я надеялся вернуться в общество Расы, а не быть изолированным от него навсегда”.

“И вы так и сделаете, господин начальник”, - успокаивающе сказал Зешпасс. Но Страху это не успокоило. Там, в США, даже Большие Уроды, которые его эксплуатировали, называли его Судоводителем. Кем бы он ни был здесь, он не был судоводителем и никогда им больше не будет. Зешпасс продолжал: “Как только кризис разрешится, будет принято окончательное решение о вашей ситуации”.

Это тоже звучало успокаивающе — пока Страха не повернул к нему глазную башенку. “Что ты только что сказала?” — потребовал он. “Что бы это ни было, это ничего не значило”.

“Конечно, так оно и было". В голосе Зешпаса звучало раздражение. Как и любой следователь, она считала свое собственное всеведение само собой разумеющимся и возмущалась, когда другие не поступали так же.

“Тогда ладно", ” сказал Страха. “Предположим, вы объясните мне, почему мое дело не может быть рассмотрено сейчас”.

Очень неохотно женщина сказала: “У меня нет такой информации”.

Страха посмеялся над ней. "я делаю. Атвар еще не придумал, что со мной делать, потому что он еще не решил, герой я или помеха, или и то, и другое сразу. Мое мнение таково, что я являюсь и тем, и другим одновременно, что неизбежно сделает меня еще более раздражающим для возвышенного повелителя флота.” По своей привычке он приправил титул Атвара как можно большим презрением.

Ее голос был жестким от неодобрения, Зешпасс сказала: “Не мне судить о причинах возвышенного повелителя флота. Это тоже не для тебя.”

“А если его никто не осудит, как кто-нибудь узнает, когда он совершит ошибку?” — спросил Страха. “Он уже сделал достаточно из них, по моему не столь скромному мнению. Как он может быть привлечен к ответственности за них?”

“Привлечен к ответственности? Он — повелитель флота.” Зешпасс звучал так, как будто Страха внезапно заговорил по-английски, а не на языке Расы.

Очевидно, мысль о том, что повелителя флота, как и любого другого смертного, нужно допрашивать и критиковать, когда он совершает ошибку, никогда не приходила ей в голову.

Знаете ли вы, что с вами случилось? — спросил себя Страха. И он действительно знал. Вы стали охотником за мордами, по крайней мере частично. Жизнь среди американских Больших Уродов так долго сказалась на тебе.

Конечно, он был невысокого мнения о способностях Атвара еще до того, как сбежал в Соединенные Штаты. Если бы он не был невысокого мнения о способностях Атвара, если бы он не попытался сам взять командование на себя, ему не пришлось бы бежать в США. Но годы, проведенные в стране, которая институционализировала подсчет морд и заставила его работать, сделали его еще менее уважительным к институтам Расы, чем он ожидал. "Мы скучный народ", — недовольно подумал он.

“Он может быть командующим флотом, — сказал Страха вслух, — но он не Император”.

“Это правда”, - признала Зешпасс, опуская свои глазные башенки. Страхе пришлось напомнить себе, что нужно сделать то же самое. Он не осознавал, как далеко зашли его привычки в изгнании, пока не вернулся в общество Расы. Зешпасс продолжил: “На самом деле, у Реффета, командующего флотом колонизационного флота, часто возникали разногласия с командующим флотом Атваром”.

“Я верю в это.” Голос Страхи был сухим. По его мнению, у любого, кто не был согласен с Атваром, должно было быть что-то не так с ним. “О каких вещах они разошлись во мнениях? Вы случайно не знаете?”

Получив возможность посплетничать, Зешпасс не заметила, как перешла от допрашивающего к допрашиваемому. “Я, конечно, знаю”, - сказала она. “Если вы можете себе это представить, Атвар предложил набрать солдат из числа мужчин и женщин колонизационного флота, чтобы создать то, что фактически будет постоянным Солдатским временем на Тосеве 3”.

“А у него есть?” Сказал Страха. Это показалось ему всего лишь здравым смыслом. Даже Атвар, как бы ни ненавидел это признавать вернувшийся отступник, не был глупым все время. Его голос звучал еще более задумчиво, когда он спросил: “И Реффет не одобряет это?”

“Конечно, он знает”, - ответил Зешпасс. “Мы пришли сюда, чтобы колонизировать этот мир, а не сражаться за него”.

“Я понимаю это”, - сказал Страха. “Но если Большие Уроды по-прежнему будут готовы сражаться против нас, что мы будем делать, когда мужчины флота завоевания начнут стареть и умирать?”

Это явно не приходило в голову Зешпассу. Немного подумав, она сказала: “Я полагаю, нам придется закончить завоевание до того, как это произойдет. Этот назревающий конфликт с Соединенными Штатами дает нам возможность сделать большой шаг в этом направлении”.

"Правда — но только до определенной степени", — сказал Страха. “Даже на землях, которые мы якобы завоевали, восстание продолжается. Должно быть, это одна из причин, по которой вы отказываетесь позволить мне отправиться в Каир и лично посмотреть, какое общество строит Раса.”

“Вы тоже сказали правду, господин начальник, но только до определенной степени", — ответил Зешпасс. “Большие Уроды, находящиеся под нашим правлением, получают оружие и поддержку от независимых тосевитских не-империй. Если бы больше не было независимых не-империй, как бы они могли продолжать борьбу против нас?”

Это был хороший вопрос. Страха не мог ответить на это сразу. Немного подумав, он ответил: “Я полагаю, что это возможно. Но, учитывая то, что мы, представители флота завоевания, видели в упрямстве и извращенности тосевитов, я считаю, что глупо предполагать, что все сопротивление умрет в течение одного поколения.”

“Мы, конечно, учтем ваше мнение”, - сказал Зешпасс. “Но мы не обязаны делать ничего большего, чем рассматривать их”.

“Я понимаю это." Страх вздохнул. “Своими собственными действиями я убедился, что никогда больше не буду помогать формировать политику Расы здесь, на Тосеве 3”. Его голос звучал смиренно, даже смиренно. Он не чувствовал себя смиренным или чем-то близким к этому. Он по-прежнему был убежден, что мог бы справиться с флотом завоевания лучше, чем Атвар. И если Реффет не видел необходимости в солдатах колонизационного флота, он был просто еще одним мужчиной с причудливой раскраской тела и песком между глазными башенками.

Страха скрестил первый и второй пальцы правой руки — жест, который иногда использовали американские Большие Уроды, когда говорили что-то, чего не имели в виду. Конечно, этот жест ничего не значил для Зешпасса. Для Зешпасса Большие Уроды были помехой, досадой, не более того. Несмотря на войну с немцами, она, похоже, не до конца понимала, насколько они могут быть опасны и, следовательно, насколько важно их изучать.

Этот жест также подытожил чувства Страхи по поводу его возвращения в Гонку. Чем кротче и мягче он казался, тем скорее его следователи и те, кто возглавлял Гонку в эти дни, позволили бы ему продолжать жить своей жизнью. Во всяком случае, он на это надеялся.

Но Зешпасс, хотя и был наивен в отношении тосевитов, ни в коем случае не был глуп в вопросах, связанных с Расой. Она сказала: “Когда вы предоставили свою информацию, господин начальник, этот акт помог сформировать нашу политику”.

“Я полагаю, что так оно и было, — признался Страха, — но я сделал это не поэтому. Как я уже говорил, я сделал это, потому что мой друг Сэм Йигер попросил меня сделать это”. “Дружба с Большим Уродом означает нечто большее, чем политические интересы Расы?” — сказал Зешпасс. “Несомненно, ваши приоритеты исказились за долгие годы вашего изгнания”.

“Я не согласен”. Страха использовал отрицательный жест и добавил выразительный кашель. “Сэм Йигер очень много сделал для меня, пока я был в изгнании. Действия руководства Расы были тем, что привело меня в изгнание. Естественно, пожелания Йигера и его благополучие были и остаются важными для меня”.

“Я запишу это", — сказал Зешпасс с видом судьи, выносящего приговор преступнику. Страха понял, что был слишком яростен, слишком откровенен, слишком самоуверен. Вот тебе и кротость и кротость, подумал он. Теперь, больше похожий на охотящегося зверя, чем на доверенное лицо, Зешпасс вернулся к допросу: “Значит, вы считаете, что для вас было законно заводить дружбу среди Больших Уродов?”

“Да, я знаю”, - ответил Страха. Конечно, я знаю, ты, глупое яйцо. “В конце концов, я верил, что проживу среди них всю оставшуюся жизнь”. Может быть, он все-таки смог бы вернуться к кроткому и мягкому образу жизни.

Зешпасс не собирался облегчать ему задачу. Голосом, резким, как подстриженные когти, она потребовала: “Значит, именно по этой причине вы поставили свои личные проблемы и проблемы этого вашего Большого Уродливого друга выше проблем Расы в целом?”

“Вид моего друга не имеет значения”, - сказал Страх, отталкивая ее от главного обвинения и обращаясь к чему-то меньшему. “Работевс и Халлесси являются гражданами Империи, не меньше, чем мужчины и женщины Расы. Если завоевание здесь в конце концов увенчается успехом, то же самое будет справедливо и для Больших Уродов”.

“Это вполне может быть правдой”. Зешпасс признала то, что она явно предпочла бы отрицать. Она должна была признать это; равенство видов перед законом и в загробной жизни было краеугольным камнем Империи. Она попыталась собраться: “Я заметила, что вы ничего не сказали о своем необузданном и неоправданном индивидуализме”.

Это было опасное обвинение, особенно с точки зрения членов колонизационного флота. Страха сказал: “Вы заметили, что мужчины флота завоевания проявляют больше индивидуализма, чем было бы принято Дома?”

”У меня есть", — ответил Зешпасс. “Все из колонизационного флота заметили это. Никто из колонизационного флота этого не одобряет. Мы считаем, что мужчины колонизационного флота были заражены причудливой идеологией тосевитов.”

“Мы сделали то, что нам нужно было сделать, чтобы выжить и процветать в мире дикого индивидуализма”, - сказал Страха. “Это, конечно, точка зрения Расы. Для Больших Уродов мы безнадежные реакционеры".

“Я не понимаю, почему взгляды местных варваров должны иметь какой-то особый вес”, - чопорно сказал Зешпасс.

“А ты разве нет?” Сказал Страха. “Я бы счел ответ довольно очевидным и продемонстрированным недавней войной с Германией, если бы он не был достаточно очевиден без этой демонстрации. То, что Большие Уроды думают о нас, имеет значение, потому что они могут причинить нам боль. Они могут сильно навредить нам. Почему тебе так трудно в это поверить?”

Зешпасс сказал: “Все было не так, как должно было быть, когда мы добрались до Тосева 3. Это не так, как нам говорили, все будет, когда мы доберемся до Тосева 3”.

“Но так обстоят дела”, - сказал Страха. “Если вы не видите этого, если вы не можете приспособиться к этому, усилия по колонизации столкнутся с серьезными трудностями”.

“Мы и есть Раса", — сказал Зешпасс. “Мы победим. Мы всегда побеждали. Мы можем сделать это снова".

“Мы можем, конечно”, - согласился Страха. “Независимо от того, будем мы это делать или нет… это уже другой вопрос. Если мы будем действовать так, как будто наш триумф гарантирован, это только усложнит задачу. Тосевиты представляют собой самую серьезную проблему, с которой мы когда-либо сталкивались. Отворачивая наши глазные башни от этой проблемы, действуя так, как будто ее не существует, мы сделаем ситуацию хуже, а не лучше. Вы можете быть уверены, что американские Большие Уроды, которых я знаю лучше всех, не верят, что их триумф гарантирован. В результате они неустанно работают над тем, чтобы подорвать нас".

“Работа — это одно. Успех — это другое”, - сказал Зешпасс. “Я утверждаю вам, высокочтимый сэр, что ваш взгляд на эти вопросы окрашен тем, что вы так долго жили среди американских тосевитов”.

“И я утверждаю, что ваше мнение окрашено тем, что вы не жили среди Больших Уродов, и вашим незнанием их”, - парировал Страх.

Они уставились друг на друга с совершенной взаимной ненавистью. “Время покажет, кто из нас прав”, - сказал Зешпасс, и Страха сделал утвердительный жест.

Было уже далеко за полночь, когда охранник по имени Фред разбудил Сэма Йигера. “Давай, приятель”, - сказал он, когда Йигер проявил признаки возвращения в реальный мир. “Ты спишь как убитый. Показывает, что у тебя чистая совесть. Молю Бога, чтобы я это сделал, поверь мне.”

Сэм зевнул и потер глаза. Подавив зевок, он спросил: “Что происходит такого, что не продлится до утра?” Без вставных зубов он казался мягким.

“Кое-кто хочет тебя видеть", ” ответил Фред. “Давай же”.

«да?» Йигер напрягся, жалея, что это прозвучало так сомнительно. Кому захочется видеть его посреди ночи? Может быть, охранники разбудили его, чтобы им было удобнее избавиться от него?

Фред мог прочитать его мысли. “Не делай глупостей, Йигер”, - сказал он, и его 45-й калибр появился, как по волшебству, в его правой руке. “Если бы я хотел заморозить тебя, я мог бы вышибить тебе мозги, не утруждая себя тем, чтобы разбудить тебя, верно? Никакой суеты, никакой суеты, никаких хлопот. Но я не выпускал дым тебе в задницу. Кое-кто хочет тебя видеть, и он ждет в гостиной.”

Йигер фыркнул. Из кухни донесся запах свежесваренного кофе. Как и слова Фреда, это убедило его в том, что охранник говорил правду. Он вставил зубные протезы и выскользнул из постели, спрашивая: “Кто там? И могу я сначала снять пижаму?”

“Не беспокойся о пижаме", ” ответил Фред. “Что касается того, кто, выходи вперед и посмотри сам”.

"хорошо." Сэм вздохнул. Кто бы там ни был, он был бы в униформе или, может быть, в деловом костюме. Встреча с ним в хлопчатобумажной пижаме в бело-голубую полоску только поставила бы Йигера в невыгодное положение. Что ж, он и так был в достаточно невыгодном положении. Его ноги скользнули в тапочки. “Пойдем”.

“Молодец”. Фред заставил пистолет исчезнуть так же плавно, как и вытащил его.

Иджер пошел вверх по коридору. Когда он вошел в гостиную, то не удивился, увидев Джона и Чарли уже там. С ними стояла еще пара мужчин, которых он раньше не видел. На них были почти одинаковые готовые костюмы, и оба выглядели нервными и настороженными, несмотря на поздний час. Сэм заметил в них это, но не более того, потому что его взгляд остановился на мужчине в кресле-качалке у дальней стены. Несмотря на пижаму, он хотел привлечь к себе внимание. Он этого не сделал, не совсем так. Вместо этого он кивнул и произнес как можно небрежнее: “Здравствуйте, господин президент”.

Эрл Уоррен кивнул в ответ. “Здравствуйте, подполковник Йигер", — ответил он. “Официально, да будет вам известно, этот разговор не состоится. Официально я нахожусь где-то в другом месте — тебе не нужно знать, где — и крепко сплю. Хотел бы я быть таким". Он взглянул на одного из незнакомцев в костюме. “Эллиот, почему бы тебе не принести Йигеру чашечку кофе? Я думаю, что он мог бы использовать один. Я знаю, что рад, что у меня есть свой.”

“Конечно", ” сказал сотрудник Секретной службы — по крайней мере, Сэм так его принял. — Вы берете сливки с сахаром, подполковник?

“Оба, пожалуйста. Около чайной ложки сахара, — ответил Йигер для всего мира, как будто это был совершенно нормальный разговор. Эллиот ушел на кухню.

“Садитесь, подполковник, пожалуйста”, - сказал президент Уоррен, и Сэм увидел, что все охранники оставили для него кресло напротив кресла-качалки. Единственная причина, по которой они были там, заключалась в том, чтобы убедиться, что он не задушил президента. Он попросил о встрече с Уорреном, на самом деле не ожидая, что кто-нибудь обратит на него внимание, но теперь Уоррен был здесь.

Эллиот принес ему кофе. Ни капли не упало с чашки на блюдце; у сотрудника Секретной службы были твердые руки. “Спасибо", ” сказал ему Сэм и получил короткий кивок в ответ. Он отхлебнул кофе. Он был горячим, крепким и вкусным.

Президент Уоррен позволил ему выпить примерно треть чашки, затем сказал: “Может быть, перейдем к делу?”

”Я согласен". Йигер указал на Фреда, Чарли и Джона. “Но эти ребята сказали, что не хотят знать, почему они держали меня здесь. Должны ли они подслушивать?”

Его охранники и сотрудники Секретной службы склонили головы друг к другу. Затем, к его удивлению, парни, которые напали на него табуном, вышли из гостиной и вышли из дома; он услышал, как за ними закрылась дверь. Президент Уоррен сказал: “Я думаю, Джим и Эллиот должны быть в состоянии обеспечить мою безопасность”. Йигер кивнул; они должны были быть вооружены. Даже если бы это было не так, любой из них мог бы разорвать его пополам. Вздохнув, президент спросил: “Ну, подполковник, что у вас на уме?”

Сэм сделал еще один глоток кофе, прежде чем ответить. Он тоже глубоко вздохнул. Теперь, когда он должен был высказать их, слова хотели застрять у него в горле. Ему хотелось, чтобы кофе был обогащен чем-нибудь покрепче, чем сливки и сахар. Но он сказал то, что должен был сказать: “Сэр, почему вы приказали атаковать флот колонизации?”

Оба сотрудника Секретной службы вздрогнули. Эллиот что-то пробормотал себе под нос. Он и тот, кого звали Джим, уставились на президента. Эрл Уоррен снова вздохнул. “Классический ответ таков: в то время это казалось хорошей идеей. И это действительно казалось хорошей идеей. Это был самый тяжелый удар, который люди когда-либо наносили по Расе, и Ящеры никогда по-настоящему не подозревали о Соединенных Штатах. Никто этого не сделал — кроме вас, подполковник. Рады ли вы осознать, что, оказавшись правым, вы, возможно, превратили свою страну в пламя?”

Это заставило Сэма сделать еще один глубокий, совсем не счастливый вдох. “Господин президент, я давным-давно решил, что тот, кто запустил ракеты по флоту колонизации, был убийцей”, - ответил он. “Клянусь Богом, я думал, что это нацисты или красные. Я никогда не думал, что след приведет к нам.”

“Но ты продолжал искать, не так ли?” Сказал президент Уоррен. “Ты не смог понять намека. Ты просто продолжал совать свой нос туда, где ему не место.”

“Намек, сэр?” — сказал Йигер в искреннем недоумении. “Какого рода намек?”

Уоррен снова вздохнул. “Разве вы не сказали бы, что несчастные случаи, которые почти происходили с вами и вашей семьей — которые произошли бы, если бы вы были менее настороже, — были намеком на то, что вы копали там, где вам не следовало быть? Мы даже пытались передать вам это сообщение, сначала через генерала Лемея, а затем через водителя Страхи.”

“Генерал Лемей говорил только о Льюисе и Кларке, — сказал Сэм, — и я не знал, о чем говорил водитель Страхи — во всяком случае, пока я не узнал, что случилось с флотом колонизации. А к тому времени было уже слишком поздно.”

“Возможно, для всех нас уже слишком поздно”, - тяжело произнес президент. “Что, черт возьми, заставило тебя дать Страхе распечатку того, что ты нашел?”

“Когда я нашел это, господин Президент, я внезапно понял, почему у меня были все эти проблемы”, - ответил Йигер. “Я думал о Страхе как о полисе страхования жизни — если бы что-нибудь случилось со мной или с моими родственниками, слух все равно вышел бы наружу. Я полагаю, так оно и есть?”

“О, так оно и есть, все в порядке”. Эрл Уоррен пристально посмотрел на него. “Эта проклятая Ящерица выскользнула из США в Каир, и, судя по всему, эти документы попали туда раньше него. И с тех пор Атвар угрожает войной Соединенным Штатам. Вы должны знать, что эту войну мы проиграем”.

“Да, сэр, я знаю это”, - сказал Сэм. “Я знал это с самого начала. Я думал, ты тоже так думаешь. Ящеры всегда говорили, что сделают что-нибудь ужасное, если когда-нибудь узнают, кто напал на колонизационный флот. Я полагал, что Германия или Россия заслужили бы это. Мне трудно думать, что мы этого не делаем. Извините, сэр, но мне кажется, что это так.”

“Знаете ли вы, в чем заключалось одно из главных требований Гонки?” — спросил президент, сердито тряхнув головой.

“Нет, сэр. Понятия не имею, — ответил Сэм. “В последнее время я мало что видел в новостях. С моей семьей все в порядке?” Они могли бы задержать его и сделать Бог знает что с Барбарой и Джонатаном. Охранники сказали, что они этого не делали, но все же… Это испортило бы эксперимент с Микки и Дональдом, но им, вероятно, было бы все равно. Они бы решили, что хранить тайну важнее.

Но теперь президент Уоррен кивнул. “С вашей женой и сыном все в порядке. Даю вам слово”. Йигер всегда считал свое слово хорошим. Теперь он знал, что это было не так, или не обязательно. Прежде чем он смог сделать что-то большее, чем осознать это, Уоррен продолжил: “Ящеры настаивают на том, чтобы вас отпустили невредимым и чтобы вашим родственникам не причинили вреда. Это условие, которое мы намерены выполнить”.

Боже, благослови Страху, подумал Сэм. Он так долго жил среди Больших Уродов, что получил некоторое представление о том, насколько важны для нас члены семьи. И, слава богу, ему удалось донести это до Ящериц в Каире. Вслух он сделал свой голос резким: “Это причина, по которой я все еще дышу? А моя жена и сын?”

“Это… одна из причин”, - ответил Уоррен. Йигер неохотно отдал должное президенту за то, что тот не отступил от этого вопроса. “Это также единственное условие, которое нам легко выполнить. Раса требует, чтобы мы либо позволили им сжечь один из наших городов бомбой из взрывчатого металла, либо пошли им на уступки, которые навсегда ослабили бы нас — не совсем до такой степени, до какой уменьшился Рейх, но что-то недалеко от этого”.

Йигер поморщился. Конечно же, Ящерицы не шутили. “А если ты скажешь им ”нет" по обоим этим пунктам, это будет война?"

“Это примерно то же самое, подполковник Йигер", — сказал президент. “Мы должны поблагодарить вас за это”.

Но Йигер покачал головой. “Нет, сэр. Вы были тем, кто отдал приказ о запуске. Раса рано или поздно узнала бы об этом, и через сто лет они были бы в такой же ярости, как и сейчас.”

“Мы были бы в более сильном положении, чтобы дать отпор через сто лет”, - сказал Уоррен.

“Может быть, — сказал Сэм, — но, может быть, и нет. Кто знает, что будет двигаться в этом направлении от Дома теперь, когда Ящерицы знают, что мы не слабаки?”

“В любом случае, мы должны иметь дело с тем, что происходит сейчас, — сказал президент, — то есть с тем, что вы сотворили. Русские могут поддержать нас. Мысль о том, что они могут это сделать, заставила Ящериц задуматься.”

“А они бы стали?” Сэм знал, что в его голосе прозвучало удивление. Однако после небольшого размышления это показалось менее неправдоподобным. “Если мы упадем, они будут знать, что они следующие, и у них нет шансов отбиться от Ящериц в одиночку”. Он не думал, что США и СССР вместе смогут победить в Гонке, но они, черт возьми, наверняка дадут Ящерам понять, что они дрались.

Большая голова президента Уоррена трезво поднималась и опускалась. “Я полагаю, что так рассуждает Молотов, да, хотя с русскими никогда нельзя сказать наверняка”.

За все свои дни Сэм Йигер и представить себе не мог, что будет судить президента Соединенных Штатов. Его голос был едва громче шепота, он спросил: “Что вы будете делать, сэр?”

“То, что я должен сделать”, - ответил Эрл Уоррен. “То, что кажется лучшим для Соединенных Штатов и для всего человечества. Это то, что я делал все это время”. То, что должно было быть улыбкой, приподняло только один уголок его рта. “Благодаря тебе все получилось не совсем так, как я ожидал”.

Сэм испустил долгий вздох. “Нет, сэр, я думаю, что нет”. Он хотел добавить: "Мне очень жаль", но это не сорвалось с его губ. Часть его была такой, но гораздо большая часть — нет.

Президент Уоррен сказал: “Я, конечно, позабочусь о вашем освобождении. Я был бы признателен за ваше публичное молчание и молчание всех близких, которых вы, возможно, проинформировали, пока нынешний кризис не закончится. Я не собираюсь это заказывать, но я был бы благодарен за это”. “Как я узнаю, когда это произойдет?” — спросил Сэм.

Президент посмотрел на него — посмотрел сквозь него. “Поверьте мне, подполковник, у вас не останется никаких сомнений”.

Пшинг подошел к Атвару и сказал: “Возвышенный Повелитель Флота, посол из не-империи Соединенных Штатов здесь, чтобы увидеть вас”.

Атвар сделал утвердительный жест. “Я увижу его. Проводи его внутрь. Нет, подожди. Сначала принесите стул, подходящий для задних конечностей тосевита. Я не собираюсь оскорблять его каким-либо тривиальным образом.”

“Это будет сделано, Возвышенный Повелитель Флота”. Пшинг поспешил прочь. Он принес сначала стул, а затем Большого Урода по имени Генри Кэбот Лодж.

“Я приветствую вас, Возвышенный Повелитель флота", ” сказал посол.

“И я приветствую тебя”, - ответил Атвар. “Вы можете сесть”. Насколько он был обеспокоен, дикий тосевит на самом деле не заслуживал такой привилегии, но повелитель флота привык к дипломатическим тонкостям с тех пор, как прекратился первый раунд боя. США и Раса теоретически были равны и не находились в состоянии войны — пока нет. Не предложить Лоджу стул было бы оскорблением: небольшим, но тем не менее оскорблением. Нет, Атвар не собирался наносить Соединенным Штатам никаких мелких оскорблений.

“Я здесь, Возвышенный командующий флотом, среди прочих причин, чтобы принести вам извинения правительства Соединенных Штатов за прискорбный инцидент, связанный с флотом колонизации”, - сказал Лодж.

“Я здесь, чтобы сказать вам, посол, что никакие извинения не являются адекватными", — ответил Атвар. “Никакие извинения не могут быть адекватными. Я здесь, чтобы сказать вам, что Гонка получит компенсацию за то, что сделали Соединенные Штаты”.

Голова Генри Кэбота Лоджа с седой гривой качнулась вверх-вниз, тосевитский эквивалент утвердительного жеста. “Я готов договориться о такой компенсации, если вы действительно этого требуете”.

“Если мы действительно нуждаемся в этом?” Атвар вскочил на ноги. Его рот открылся, но не в смехе, а так, что можно было предположить, что его предки были плотоядными животными. Он протянул руку так, что его пальцы были готовы порваться. Если бы он стоял прямо, а не наклонялся вперед, если бы его гребень поднялся, он выглядел бы готовым вступить в брачную битву. “С того момента, как произошло это безобразие, мы говорили, что потребуем его, как только узнаем, кто виновен. Вы можете быть благодарны за то, что мы еще не начали войну без ограничений".

Абстрактно говоря, он должен был восхищаться американским послом. Большой Уродец сидел так спокойно, как будто и не начинал свою тираду. Когда он закончил, Лодж сказал: “Одна из причин, по которой вы этого не сделали, конечно, заключается в том, что мы могли бы плохо охотиться на вас, если бы вы это сделали. Если русские присоединятся к нам — а мы в этом уверены не больше, чем вы, — ущерб Расе и землям, которыми она правит, будет еще больше”.

Он приводил меня в еще большее бешенство отчасти потому, что оставался спокойным, отчасти потому, что был, без сомнения, прав. Но Атвар не хотел признавать этого, каким бы очевидным это ни было. Он сказал: “Независимо от того, что вы можете сделать для нас, мы можем сделать гораздо больше для вас”. Это также было очевидной истиной. “И мы сделаем это, чтобы отомстить за убийство мужчин и женщин в холодном сне, прежде чем у них когда-либо был шанс спуститься на поверхность Тосева 3”.

“Если только я не смогу договориться о каком-то другом решении, которое удовлетворило бы вас и мое правительство одновременно”, - сказал Лодж.

“Вы знаете, каковы наши требования”. Атвар сделал свой голос твердым, как камень, надеясь, что Большой Уродец поймет его тон. “Возвращение "Льюиса и Кларка" и нового корабля с их нынешнего местоположения среди малых планет. Никаких дальнейших экспедиций на эти планеты. Американские орбитальные форты должны убрать свое взрывоопасное металлическое оружие, чтобы предотвратить дальнейшие неспровоцированные нападения. Количество американских ракет наземного базирования должно быть сокращено. Американские ракеты подводного базирования должны быть уничтожены. Инспекторы Гонки должны отправляться в Соединенные Штаты, куда им заблагорассудится, когда им заблагорассудится, чтобы убедиться, что эти условия выполняются”.

”Нет", — сказал Генри Кэбот Лодж. “Мои инструкции на этот счет конкретны. Эти условия неприемлемы для Соединенных Штатов. Президент Уоррен не дал мне разрешения иметь с ними дело даже гипотетически".

“Вы также знаете другую альтернативу”, - сказал Атвар. “Позволить одному из ваших городов быть сожженным, как были сожжены наши колонисты”.

“Нет”, - снова сказал американский посол. “Это тоже неприемлемо”.

“Когда слабые что-то предлагают, сильные могут сказать, что это неприемлемо”, - сказал ему Атвар. “Когда сильный предлагает что-то, слабый может сказать только: "Это будет сделано". Кто здесь сильный? Кто слаб? Я предлагаю вам хорошенько подумать над этим, посол. Если вы отвергнете оба эти требования, у нас будет война. Независимо от того, какой вред это может нанести нам, это уничтожит вас. Ты понимаешь?”

“Я понимаю, Возвышенный Повелитель Флота", ” сказал Лодж все так же спокойно.

“Тогда я увольняю тебя", ” сказал Атвар. “Тебе лучше убедиться, что твой не-император понимает. Если он не выполнит справедливые требования Расы — а это справедливые требования, без малейшего сомнения, — мы обрушим гибель на его не-империю.”

Генри Кэбот Лодж встал и согнулся в талии — не поза уважения, но примерно настолько близкая к ней, насколько подходили дикие Большие Уроды. “Я передам ваши слова президенту Уоррену. Встретимся ли мы снова через два дня?”

Атвар впился в него взглядом. “Вы используете эту задержку, чтобы повысить готовность ваших вооруженных сил противостоять нам”.

“Нет, Возвышенный повелитель Флота." Лодж покачал головой. “Мы уже некоторое время находимся в максимальной готовности. Единственный способ, которым мы могли бы быть более готовыми, — это начать бой самим. Этого, уверяю вас, мы не собираемся делать

”. “Конечно, нет”, - прорычал Атвар. “Мы были бы готовы, если бы вы это сделали. На этот раз ты не смог нанести скрытый удар.”

Лодж снова поклонился и удалился, не сказав больше ни слова. Это заставило командира флота почувствовать себя слегка уязвленным. Как только тосевит ушел, Пшинг вошел в кабинет. “Есть какие-нибудь успехи, Возвышенный Повелитель Флота?” он спросил.

“Ни одного”. Атвар сделал отрицательный жест. “Вообще никаких”. Он вздохнул. “Нам повезет, если мы избежим еще одной войны, и эта война будет намного хуже той, в которой мы сражались против Германии. Американские Большие Уроды отказываются сдавать свои позиции в космосе, и они также, естественно, отказываются уступить город нашему гневу”.

“Вы ожидали, что они уступят один?” — спросил Пшинг.

”Нет", — ответил Атвар. “Я намеревался использовать эту угрозу, чтобы вывести их из космоса и сократить их вооружение, что позволило бы нам доминировать над ними в будущем, даже если они останутся номинально независимыми. Но они ясно видят долгосрочную опасность такого хода событий. Однако, если они откажут нам, опасность будет не долгосрочной, а краткосрочной”.

Его телефон зашипел. Пшинг поспешил ответить на звонок в прихожей. Мгновение спустя он позвал: “Возвышенный Повелитель Флота, это повелитель Флота Реффет”.

Атвар хотел поговорить с лидером колонизационного флота примерно так же сильно, как хотел, чтобы ему отрезали вросший палец без местной анестезии, но понял, что у него нет выбора. Еще раз вздохнув, он сказал: “Соедините его”.

Реффет выглядел сердитым. Это была первая мысль Атвара, когда он увидел своего противника из колонизационного флота. Реффет тоже казался сердитым: “Ну что, этот проклятый Большой Уродец уже уступил нашим требованиям?”

“К сожалению, нет”, - ответил Атвар.

“Тогда ладно", ” сказал Реффет. “Мы просто должны разнести его вонючее не-имперское-глупое имя на кусочек земли, если кто-нибудь хочет знать, что я думаю, — очистить поверхность Тосева 3. Эти тосевиты заслуживают того, что бы с ними ни случилось, после того, что они сделали с нами. Укус в спину, вот что это было. Ничего, кроме жалкого, предательского укуса в спину.”

”Правда", — согласился Атвар. “Однако, если мы сразимся с ними сейчас, они, без сомнения, несколько раз укусят нас спереди. Их не-империя намного больше и к тому же более густонаселенна, чем немецкая. Их военную готовность нельзя презирать. И если мы будем активно участвовать в борьбе с ними, русские действительно могут укусить нас в спину".

“И чья в этом вина?” Вопрос командующего флотом колонизационного флота был риторическим. Он был убежден, что знает, чья это вина: Атвара и никого другого.

Со вздохом — сколько раз он вздыхал на или на орбите вокруг Tosev 3? — Атвар ответил: “Если вам нужно кого-то винить, вините планировщиков, которые послали зонд в этот несчастный мир шестнадцать столетий назад и предположили, что это не изменится за это время. Исследование за сто лет до того, как мы отправились в путь, предупредило бы нас и избавило бы от многих огорчений. Я уже рекомендовал сделать это стандартной практикой при планировании любых будущих флотов завоевателей.”

”Замечательно", — сказал Реффет. “Конечно, сейчас это нам совершенно ни к чему”.

”Я согласен", — сказал Атвар. “У вас есть какие-нибудь конструктивные предложения, или вы позвонили просто для того, чтобы пожаловаться на все, что я делаю?”

Командующий флотом колонизационного флота пристально посмотрел на него. “Я уже высказал свое предложение: накажите этих Больших Уродов всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами”.

“Я просил вас о конструктивных предложениях”, - ответил Атвар. “Это разрушительное предложение. Насколько разрушительным это окажется, мы узнаем только после окончания боевых действий". Он поднял руку, прежде чем Реффет успел заговорить. “Вы скажете мне, что это более разрушительно для Больших Уродов. Опять же, я согласен. В любом случае, так и должно быть. Но это причинит боль и нам тоже. Как бы вам ни хотелось нацарапать на нем песок, это тоже остается правдой”.

Реффет зашипел в расстроенной ярости. “Значит, вы позволите этим тосевитам уйти без наказания за их преступление?”

“Ни в коем случае”. Атвар выразительно кашлянул. “Я пытаюсь организовать для них наказание, которое не повлечет за собой ущерба для Расы. Если я смогу это сделать, хорошо и хорошо. Если я не смогу… Я приму любые другие меры, которые сочту необходимыми”.

”Тебе лучше", — сказал Реффет. “Если вы потерпите неудачу здесь, попытка свергнуть вас, которую возглавил Страх, будет выглядеть как игра для детенышей”.

Атвар предположил, что ему не следовало удивляться подобной угрозе. Каким-то образом он все еще был таким. Пройдя через такое унижение однажды, действительно ли он хотел столкнуться с ним во второй раз? Был ли у него выбор? Если бы он действительно провалил эти переговоры с американцами, разве он не заслуживал бы того, чтобы его свергли? Он сказал: “Я слышу тебя, Реффет. Поскольку вы признаете, что у вас нет ничего конструктивного, чтобы внести свой вклад, я желаю вам доброго дня”.

”Я не признаю ничего из…" — начал Реффет. Атвар получил дикое удовольствие, прервав связь и прервав его на полуслове.

После этого ему пришлось иметь дело с мелочами: вечное восстание в Китае, столь же вечное восстание в Индии, новая вспышка в субрегионе южной части уменьшающейся континентальной массы, называемой Аргентиной. Все эти проблемы в конечном итоге будут решены, и ни одна из них, даже неразгаданная, не была чем-то большим, чем помехой для Расы. Атвар издавал директивы, уверенные в том, что, независимо от того, были ли они правильными или неправильными, мир будет продолжаться. У него было право на ошибку.

У него не было ничего общего с американскими Большими Уродами, и он знал это. Он должен был продолжать оказывать на них давление, и должен был делать это таким образом, чтобы противостоять давлению со стороны своих собственных экстремистов. Два дня спустя, как и было обещано, Генри Кэбот Лодж вернулся в свой офис. “У меня есть для вас предложение от президента Уоррена”, - сказал Лодж и изложил его.

Когда он закончил, Атвар сказал: “Вы уверены, что правильно его поняли? Уверен ли он в том, что делает?”

“Да и да, соответственно", ” ответил Лодж. “Он просит еще один пункт: личное предвидение — не много, но немного — точного времени. Ваши разведывательные ресурсы смогут убедиться, что Соединенные Штаты не используют это в каких-либо неблагоприятных целях”.

— Я не ожидал… — начал Атвар.

Лодж прервал его: “Это предложение встречает ваше одобрение или нет? Если нет, то я не вижу способа избежать войны".

Атвар никогда не представлял себе, что Большой Уродец может сжать его. Но сейчас он чувствовал себя зажатым. Он уставился на Лоджа. Тосевит сохранял очень спокойное выражение лица. Его впечатление после размышлений было таким же, как и при первом знакомстве: он никогда не получит лучшего предложения от американцев. Его левая рука изобразила утвердительный жест. “Я согласен", ” сказал он.

Джонатан Йигер никогда еще не был так рад сидеть на диване в своей собственной гостиной и смотреть бейсбольный матч. То, что его отец сидел рядом с ним, изменило весь мир к лучшему. Сэм Йигер сидел, скрестив ноги. Он сделал глоток из бутылки светлого пива "Лаки", затем вернул ее на прежнее место на верхней части колена. Она осталась там вполне счастливой; углубление на дне бутылки очень хорошо соответствовало изгибу его колена. Всякий раз, когда Джонатан пытался сделать что-то подобное, он проливал пиво или содовую себе на штаны.

Отбивающий из Канзас-Сити сделал дубль в разрыве в левом центре. Два бегуна забили гол. “Это делает счет 5:4 синим, так как КПЗ Янки снова подводит их", — крикнул Бадди Блаттнер со съемочной площадки.

“Они свергли отрезанного человека", — сказал отец Джонатана. “Если бы они этого не сделали, янки могли бы прибить Мантла, когда он занял второе место — он думал о тройном, но ему пришлось нажать на тормоза”.

Барбара Йигер сказала: “Вы разбираете игры с мячом так, как меня учили анализировать литературу”.

"почему нет?" — сказал отец Джонатана. “Меня учили попадать в защитника при броске с дальнего поля, несмотря ни на что. У меня не было таланта, чтобы пробиться в высшую лигу — особенно после того, как я повредил лодыжку, — но я всегда знал, что я там делаю”.

Прежде чем кто-либо успел сказать что-либо еще, бейсбольный матч исчез с экрана телевизора, сменившись слайдом со словами "СРОЧНЫЙ ВЫПУСК НОВОСТЕЙ". “Что это?” — спросил Джонатан.

Длинное, мрачное лицо Чета Хантли сменило слайд. Он выглядел еще длиннее и мрачнее, чем обычно. “В ходе нападения, по-видимому, начатого без какого-либо предупреждения властей США, Гонка взорвала большую взрывчатую бомбу над Индианаполисом, штат Индиана", — сказал он. “Жертвы, очевидно, пока неизвестны, но они должны исчисляться десятками, если не сотнями тысяч”.

Когда картинка с Хантли оборвалась, чтобы показать облако гриба, поднимающееся над тем или иным городом — возможно, это был Индианаполис, или это могли быть кадры со стока — Джонатан и его родители одновременно сказали одно и то же: “О, Иисус Христос!”

“Они отплатили нам тем же”, - добавил Сэм Йигер. “Это было так или убраться из космоса навсегда и отключить большую часть нашего оружия. Таковы были условия, установленные Атваром. Хотя я не думал, что мы сделаем это таким образом.” Он опустошил свое пиво парой долгих, судорожных глотков.

Снова появился Чет Хантли, но только для того, чтобы сказать: “Теперь мы едем к Эрику Севарейду в Литл-Рок за ответом администрации на это неспровоцированное нападение”.

Это не было неспровоцированным, как Джонатан слишком хорошо знал. И когда Севарейд появился на экране, его лицо, обычно такое же мертвое, как у любого репортера, было мокрым от слез. Он сказал: “Дамы и господа, президент Эрл Уоррен только что был найден мертвым в спальне Серого дома. Похоже, он умер от собственной руки.”

И снова Джонатан, его отец и мать одновременно сказали одно и то же: “О Боже мой!”

Эрик Севарейд сказал: “Пресс-секретарь президента имеет перед собой заявление, которое он зачитает нации. Мы также свяжемся с вице-президентом — извините, с президентом — Гарольдом Стассеном, как только его можно будет найти и проинформировать о двух трагедиях того дня. Вице-президент — извините меня еще раз, президент; к этому нужно привыкнуть — находится на рыбалке в своем родном штате Миннесота. А теперь, мистер Хагерти.”

Камера оторвалась от Севарейда и переместилась в комнату для брифингов Серого Дома. Джеймс Хагерти заморгал от яркого света. Он пару раз облизнул губы, затем сказал: “Как то, что, по-видимому, было его последним жизненным актом, президент Уоррен написал от руки заявление, которое я имею перед собой. Он положил его там, где его наверняка найдут, когда его будут искать после разрушения Индианаполиса. К тому времени он, к сожалению, уже умер. Таким образом, это последние слова президента Соединенных Штатов".

“Я никогда не думал, что он это сделает”, - сказал Сэм Йигер. Джонатан и его мать одновременно зашипели, чтобы он замолчал.

“Мои сограждане, к тому времени, когда вы услышите эти слова, я буду мертв", ” прочитал Джеймс Хагерти. “Требования, которые Раса предъявила Соединенным Штатам Америки, поставили меня в положение, когда я не мог с чистой совестью принять ни одно из них, но когда их отклонение привело бы к уничтожению нашей великой нации".”

Хагерти моргнул и снова облизнул губы. Джонатан понял, что он тоже получает все это в первый раз. Бедный ублюдок. Пресс-секретарь продолжил: “И все же в требованиях Расы к нам была справедливость, поскольку по моему приказу ракетные войска Соединенных Штатов запустили ракеты со взрывчатыми металлическими наконечниками против двенадцати кораблей колонизационного флота вскоре после того, как он вышел на орбиту Земли. Я и никто другой несу ответственность за этот приказ. Я все еще верю, что это было в интересах человечества в целом. Но теперь моя роль раскрыта, и мы с моей страной должны заплатить за это".

Отец Джонатана выругался и поморщился. Мать Джонатана похлопала его по плечу. Сам Джонатан этого почти не заметил. Он, как завороженный, уставился на экран телевизора.

“‘Повелитель флота Атвар поставил нас перед ужасным выбором”, - прочитал пресс-секретарь Эрла Уоррена. “Либо вывод нашего оружия и установок из космоса и значительное сокращение наших систем вооружения наземного и морского базирования — по сути, потеря нашей независимости — либо разрушение великого американского города. “Око за око, зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу”. Если ни то, ни другое, тогда война, война, которую мы не могли надеяться выиграть”."

Хагерти сделал паузу, чтобы вытереть глаза рукавом куртки. “Извините меня”, - сказал он миллионам зрителей. Затем он продолжил: “Я не мог, я бы не стал жертвовать нашим будущим, сокращая наши установки, как того требовала Гонка. И я не мог втянуть нас в войну, где, как бы сильно мы ни вредили врагу, Соединенные Штаты наверняка постигла бы участь Великого Германского рейха. Это не оставило мне другого выбора, кроме как пожертвовать Индианаполисом ради мести Расы”. “

Господи, ” пробормотал Джонатан. Он задавался вопросом, что бы он сделал на месте Уоррена. Дьявол и глубокое синее море…

“Приняв это решение, — продолжил пресс-секретарь, — я также решил, что я… не смогу жить, когда мужчины, женщины и дети, которыми я пожертвовал, были мертвы. Я надеюсь, что смогу найти прощение в сердцах живых и в глазах Бога. Прощайте, и да благословит Господь Соединенные Штаты Америки”.

Джеймс Хагерти поднял глаза с трибуны, как будто собирался добавить несколько собственных слов. Затем он покачал головой. Его глаза снова наполнились слезами. Сдерживая рыдание, он поспешил прочь. Камера задержалась на пустом подиуме, как будто не зная, куда еще пойти.

“С тобой все в порядке, дорогая?” — спросила мать Джонатана у его отца. На мгновение Джонатан понятия не имел, что она имела в виду. Но потом он увидел, что если кровь жителей Индианаполиса была на руках Эрла Уоррена, то она была и на руках его отца. Если бы Ящеры не узнали, кто напал на колонизационный флот, они бы не разрушили город. Он тоже с тревогой посмотрел на своего отца.

“Да, я в порядке, или почти в порядке, во всяком случае”. голос Сэма Йигера был резким. “Уоррен не мог жить после того, как ему пришлось бросить Индианаполис в огонь. Хорошо, но как насчет всех Ящериц, которых он убил? Он не потерял из-за них ни одной ночи сна, и они тоже никому ничего не сделали. Они не могли этого сделать — они сами были в холодном сне. Если ящерицы — не люди, о которых стоит думать, то кто же они такие?”

Джонатан медленно кивнул. “Истина", — сказал он на языке Ящериц.

Наконец телевизионный экран отделился от трибуны, за которой никого не было. Но когда это произошло, Джонатан пожалел об этом, потому что на нем были изображены руины Индианаполиса. Голос Чета Хантли прокомментировал: “Это окраина города. Мы не можем приблизиться к центру. Мы не совсем уверены, что безопасно подходить даже так близко”.

В поле зрения камеры появился мужчина. Правая сторона его лица выглядела нормально. Левая и его левая рука были ужасно обожжены. “Сэр, ” крикнул репортер за камерой, — что случилось, сэр?”

“Я поливал свой газон”, - сказал мужчина с наполовину нормальным лицом. “Поливаю свой газон", — повторил он. “Я поливал свой газон, и весь этот чертов мир взорвался”. Он покачнулся, как дерево на сильном ветру, а затем медленно повалился.

“Флэш, должно быть, поймал его”, - сказал отец Джонатана. “Если бы он был повернут в другую сторону, это была бы другая сторона его лица. Или если бы он смотрел прямо на это…” Его голос затих. Джонатану не составило труда сообразить, что бы тогда произошло. Его желудок скрутило. Камера охватила опустошение.

Зазвонил телефон. Он вскочил и побежал отвечать, как для того, чтобы отвлечься от изображений на экране телевизора, так и по любой другой причине. “Алло?”

“Джонатан?” Это была Карен. “Боже мой, Джонатан…” — Ее голос звучал так же опустошенно, ошеломленно, неверяще, как и у него.

“Да", ” сказал он, за неимением ничего лучшего. “Это то, на чем мы сидели”.

”Я знаю", — ответила она. “Я никогда не думал, что все так обернется”.

“Я тоже этого не делал. Я просто рад, что они отпустили папу, и он добрался домой в порядке”. Смотреть на какое-то крошечное частное благо посреди всеобщей катастрофы было очень человеческой чертой. Может быть, эта мысль подтолкнула к тому, что последовало дальше: “Карен, ты выйдешь за меня замуж, черт возьми?” Она не сказала "да" и не сказала "нет".

Это было неподходящее время. Худшего времени и быть не могло. Впрочем, возможно, лучшего времени и не могло быть, потому что она ответила: “Да, я думаю, мы должны это сделать”. А затем, прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, она повесила трубку.

Ошеломленный, он вернулся в гостиную. У него все еще не было возможности что-либо сказать, потому что его мать сказала ему: “Они догнали вице-президента-президента-Стассена”.

И действительно, там был Гарольд Стассен с надписью "ВОРОВСКОЕ ОЗЕРО, МИННЕСОТА", наложенной на его изображение. На нем был рыбацкий жилет с множеством карманов, широкополая шляпа и выражение лица такое же ошеломленное, как и у всех остальных. Джонатан подумал, что со стороны репортера было жестоко ткнуть ему в лицо микрофоном и рявкнуть: “В свете нынешней ситуации, господин президент, что вы намерены делать?”

Стассен дал, по мнению Джонатана, лучший ответ, который он мог дать: “Я собираюсь вернуться в Литл-Рок и точно выяснить, что произошло. После этого, с Божьей помощью, я попытаюсь снова продвинуть эту страну вперед. Сейчас мне больше нечего сказать.”

Несмотря на это последнее предложение, репортер спросил: “Господин Президент, знали ли вы, что Соединенные Штаты начали атаку на флот колонизации?”

“Нет”, - сказал Стассен. “Я не знал об этом, пока вы не сказали мне минуту назад. Некоторым офицерам придется кое за что ответить. Я рассчитываю выяснить, какие именно.”

“Вы можете начать с генерал-лейтенанта Кертиса Лемея”, - сказал отец Джонатана, а затем, скорее задумчиво, чем в гневе, “Интересно, хватит ли у него порядочности покончить с собой. Слишком на многое можно надеяться, если только я не ошибаюсь. И мне интересно, сколько из них знают. Не так уж много, иначе секрет не оставался бы в секрете так долго.”

“Папа, мама, — сказал Джонатан, — Карен только что сказала, что выйдет за меня замуж”.

“Это хорошо, сынок", ” сказал его отец.

“Поздравляю", ” добавила его мать. Но ни один из них не слышал его более чем вполуха. Почти все их внимание было приковано к экрану телевизора, который переключался с самых непритязательных изображений нового президента на новые сцены разрухи, без предупреждения охватившей Индианаполис. Джонатан разозлился бы на них еще больше, если бы его собственные глаза не притягивались к телевизору, как магнитом.

“Я был в орбитальном патруле, когда этот спутник запустили на кораблях флота колонизации", — сказал Глен Джонсон на камбузе "Льюиса и Кларка". “Я подумал, что это должны были быть нацисты или красные. Я никогда не думал, что Соединенные Штаты пойдут на такое".

“Теперь, когда вы знаете лучше, — сказала доктор Мириам Розен, — что вы думаете о том, что сделал президент Уоррен?”

“Ты имеешь в виду падение на его меч?” — сказал Джонсон. “Страна повесила бы его, если бы он этого не сделал”.

Но доктор покачала головой, отчего ее темные вьющиеся волосы заколыхались взад-вперед так, как это было бы невозможно при гравитации. “Нет, я не это имел в виду. Что вы думаете о том, что он пожертвовал городом вместо всего, что мы сделали в космосе?”

Прежде чем Джонсон успел ответить, Микки Флинн сказал: “Если Соединенные Штаты выживут как независимая держава, он войдет в историю как своего рода трагический герой. Если мы этого не сделаем, он, конечно, станет злодеем.”

Джонсон съел еще один кусок фасоли и нарезанный кубиками перец. Перец обеспечивал организм необходимыми витаминами. Они также были достаточно горячими, чтобы заставить его скосить глаза. В некотором смысле это было долгожданным изменением по сравнению с безвкусицей большей части того, что он ел на борту космического корабля. Однако другим, более непосредственным способом это заставило его выпить воды из пластиковой бутылки, прежде чем он смог заговорить. Когда он это сделал, он сказал: “Победители пишут историю, конечно же”.

У Флинна был еще один вопрос: “Что вы думаете о парне, который сообщил Ящерицам, что мы сделали?”

“Это забавно”, - сказал Джонсон. “Я видел, как взрывались эти корабли. Я не знаю, сколько тысяч или сотен тысяч Ящериц было в них. У них никогда не было шанса. Они даже не знали, что умерли, потому что никогда не просыпались от холодного сна. Если бы я знал, кто на них напал — немцы или русские, я бы сообщил об этом Гонке в самую горячую минуту. Я бы не стал расстраиваться из-за этого. Я бы подумал, что плохие парни получают по заслугам.”

“Совсем другое дело, когда обувь на вашей собственной ноге”, - заметил доктор Розен.

“Разве это не правда?” Согласие Джонсона было искренним, хотя и неграмотным.

”Если бы мне пришлось угадывать…" — начал Флинн.

Джонсон прервал его: “Если я знаю тебя, Микки, это означает, что ты проанализировал это семнадцатью способами с воскресенья".

”Не в этот раз", — с достоинством сказал второй пилот. “Недостаточно данных. Как я уже говорил до того, как меня так грубо прервали, если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что Уоррен застал Гонку врасплох, когда дал им Индианаполис вместо всего здесь и всего на Околоземной орбите”.

“Поздравляю", ” сказала Мириам Розен. “Повторное угадывание мертвеца с расстояния в пару сотен миллионов миль — это не просто мировой рекорд. Если это не рекорд солнечной системы, то он должен быть в ходу”.

Флинн серьезно наклонил голову, что, поскольку он парил перпендикулярно доктору, придавало ему нелепый вид. “Большое вам спасибо. Для меня большая честь иметь такого выдающегося судью. Теперь я все объясню.”

“Это значит "объясни", верно?” Спросил Джонсон — еще более беспокоящий огонь.

Но Флинн дал больше, чем получил, заметив: “Только морскому пехотинцу понадобилось бы объяснение объяснения. А теперь, если я могу продолжать?” Когда Джонсон, зализывая раны, не поднялся до этого, второй пилот продолжил: “На первый взгляд, отказ от установок — это простой, очевидный выбор. Это не стоит жизней, это не стоит денег — в краткосрочной перспективе это выглядит лучше. И Раса убеждена, что мы, тосевиты, живем в краткосрочной перспективе”. “Но в долгосрочной перспективе это разрушит Соединенные Штаты”, - сказал Джонсон. “Это отдало бы нас на милость Ящеров”.

“Вот именно”. Флинн снова кивнул. “В то время как потеря Индианаполиса приносит нам очень мало вреда в долгосрочной перспективе — если, конечно, кому-то не посчастливилось жить в Индианаполисе. Командующий Флотом, вероятно, использовал разрушение города в качестве стимула, чтобы заставить нас делать то, что он действительно хотел. Но когда президент Уоррен поднял его на эту тему, у него не было выбора на этой стороне войны, кроме как согласиться, и Соединенные Штаты являются и будут постоянной заботой в течение некоторого времени. Вот почему я говорю, что у президента Уоррена есть неплохие шансы на то, что его запомнят добрым”.

“Все это имеет большой смысл”, - сказал доктор Розен. “Что ты об этом думаешь, Глен?”

“В последний раз, когда вы спрашивали меня об этом, Микки встал на свой ящик для мыла”, - ответил Джонсон, на что Флинн бросил на него обиженный взгляд. Игнорируя это, Джонсон обнаружил, что кивает. “Но я тоже думаю, что в этом есть смысл. Уоррен сильно рискнул, его поймали, и он заплатил ту цену, которая меньше всего повредила стране. Продолжать жить после этого… Думаю, я понимаю, почему он бы этого не хотел.”

“Ему был бы объявлен импичмент и осужден, как только эта история разразилась”, - сказал доктор Розен. “Интересно, передали бы мы его Ящерам после этого? Может быть, это и к лучшему, что нам не нужно это выяснять.”

”Возможно", — сказал Флинн.

Джонсон тоже не мог с этим спорить. Он сказал: “Когда бы мы отдали его Ящерицам, он был бы покрыт смолой и перьями. Он чуть не испортил все, что строил — все, что мы строили — в течение многих и многих лет”.

"И все же…” — сказал Флинн задумчивым тоном, который он использовал всякий раз, когда собирался пойти против общепринятого мнения. “И все же я задаюсь вопросом, причинил ли им больший вред тот единственный удар, который он нанес колонизационному флоту до того, как Ящеры чего-то ожидали, чем потеря Индианаполиса причинила нам боль. Через пятьсот лет историки будут спорить об этом — но будут ли они нашими историками или мужчинами и женщинами Расы?”

“Быть или не быть, вот в чем вопрос", ” сказал доктор Розен.

“Я не шутил, Мириам", ” сказал Микки Флинн.

“Я тоже”, - ответила она.

Медленно Джонсон сказал: “Делая то, что он сделал, Уоррен позаботился о том, чтобы "Льюис и Кларк", а теперь и "Колумбус" остались здесь. Он позаботился о том, чтобы мы не потеряли все космические станции, которые мы построим на околоземной орбите, и оружие, которое у нас там уже есть. Гонка все еще должна относиться к нам серьезно. Это не самая маленькая вещь в мире. Через двадцать лет, через пятьдесят лет это может стать самой большой вещью в мире. Через пятьсот лет можно будет сказать, кто пишет книги по истории.” Он поднял свою бутылку с водой в знак приветствия. "Выпьем за Эрла Уоррена — я думаю".

Флинн и доктор Розен тоже выпили, почти с той же нерешительностью, с какой он произнес тост. Система громкой связи пробила час. Как будто он не мог в это поверить, Джонсон перевел взгляд на свои наручные часы. Он сказал то же самое, что и звонок.

Он тоже что-то сказал: “Я опаздываю. Уолт не будет очень счастлив со мной.”

“Я бы с гордостью сказал, что это преуменьшение”, - сказал Флинн. “Я тоже опаздываю — на свой период отдыха. Спать, может быть, видеть сны…”

“Может быть, замочишь голову”, - бросил Джонсон через плечо, оттолкнувшись, чтобы сложить посуду в коробки, прежде чем направиться в диспетчерскую. Ему показалось, что он видел, как Флинн и доктор выходили вместе через другой выход, но он слишком спешил, чтобы избежать гнева главного пилота, чтобы быть уверенным.

“Так мило с вашей стороны присоединиться ко мне, подполковник”, - холодно сказал Стоун, когда Глен влетел в диспетчерскую. “Конечно, было бы еще лучше, если бы вы присоединились ко мне четыре минуты и, э-э, двадцать семь секунд назад".

“Извините, сэр", ” сказал Джонсон. Затем он нарушил главное военное правило: никогда не оправдывайся за неудачу. “Микки, Мириам и я пытались понять, что, черт возьми, происходит на Земле, и я просто не обращал внимания на время”.

И, как ни странно, это сработало. Уолтер Стоун наклонился вперед в своем кресле и спросил: “Какие-нибудь выводы?”

“Либо Эрл Уоррен герой, либо бездельник, но никто не будет знать наверняка в течение следующих пятисот лет”, - ответил Джонсон; это, казалось, подводило итог разговору за обедом в одном предложении. Он добавил свой собственный комментарий: “Во всяком случае, только Бог или духи прошлых Императоров могут сказать сейчас”.

Стоун хрюкнул от смеха и сказал: “Правда" на языке Ящериц, подчеркнуто кашлянув для пущей убедительности. После пары секунд молчания он снова перешел на английский: “Он может быть героем за то, что он сделал, если вы так смотрите на вещи. Он может быть таким. Но я скажу тебе одну вещь, Глен — он самый большой бездельник со времен Бенедикта Арнольда за то, что позволил себя поймать. Если он собирался отдавать эти приказы, то каждый из них должен был быть устным. Если бы кто-нибудь что-нибудь записал, он должен был бы сжечь это в ту же секунду, как произошел запуск. Тогда потом не было бы ничего для Любопытных Паркеров. Я прав или я ошибаюсь?”

“О, вы правы, сэр. В этом нет никаких сомнений. Любопытные Паркеры…” Голос Джонсона затих.

Стоун подумал, что знает почему, и посмеялся над младшим пилотом. “Ты не думаешь, что это так смешно, потому что ты сам был Любопытным Паркером, и посмотри, к чему это привело”.

“Да". Но Джонсон оставался рассеянным. Он знал еще одного Любопытного Паркера, парня по имени Йигер из Калифорнии, которому было так же любопытно, что, черт возьми, происходит с космической станцией, которая стала Льюисом и Кларком, как и ему самому. И Йигер тоже был отличным экспертом по Гонкам. Если бы он вынюхивал, и если бы он нашел вещи, которые было бы лучше убрать, кто с большей вероятностью побежал бы и рассказал истории Ящерицам? Джонсон чуть было не заговорил, но он ничего не знал наверняка, и поэтому промолчал об этом. Вместо этого он сказал: “В такого рода бизнесе почти всегда есть бумажный след. Их не должно быть, но они есть.”

“Ну, я не буду говорить, что ты ошибаешься, потому что это не так”, - сказал Стоун. “Даже если так, можно подумать, что они были бы более осторожны с чем-то таким важным. Нам чертовски повезло, что нам не пришлось платить больше, чем в Индианаполисе".

“Да", — снова сказал Джонсон. “Это не значит, что мы потеряли важный город". Двое мужчин посмотрели друг на друга с полным пониманием. Они оба были из Огайо, где Индианаполис часто называли местом, где нет индейцев.

Стоун сказал: “Единственное, за что я действительно ставлю Уоррену высокие оценки, — это за то, что он держит нас в космосе. Вы знаете концепцию флота в бытии?”

“конечно”. Джонсон кивнул. “У нас достаточно вещей, чтобы они обращали на нас внимание независимо от того, делаем мы что-нибудь или нет”.

“Вот именно", ” согласился Стоун. “Если бы нам пришлось отказаться от всего, кем бы мы были? Огромная Новая Зеландия, вот что”. “Но теперь мы должны идти дальше”, - сказал Джонсон. “Это дорого нам обошлось. Это нам чертовски дорого обошлось. Но мы все еще в деле. И в один из этих дней…” Он посмотрел сквозь светостойкое стекло на кажущиеся бесчисленными звезды.

“В один из этих дней”. Как и он, Уолтер Стоун произнес эти слова так, как будто они были законченным предложением.

“Интересно, какие похороны они запланировали для Уоррена", — сказал Джонсон. “Большой модный, или просто выбросить его в мусорное ведро с торчащими ногами?”

“Я бы взял второго, и какой-нибудь бродяга мог бы украсть его ботинки”, - сказал Стоун. “Но он был президентом, так что, скорее всего, они сделают это по-коричневому”. Он сделал паузу. “Черт возьми”.

Последнее место на Земле, где Вячеслав Молотов хотел быть, было в Литл-Роке, штат Арканзас, на государственных похоронах. Он ненавидел летать, но Эрл Уоррен не собирался останавливаться, пока не сможет пересечь Атлантику на корабле. Он в какой-то мере отомстил, приказав Андрею Громыко пойти с ним.

К его досаде, комиссар иностранных дел реагировал скорее философски, чем с собственным раздражением. “Все могло быть и хуже”, - сказал он, когда они с Молотовым встретились в советском посольстве, прежде чем отправиться на собирающуюся процессию.

“Как?” Молотов был достаточно раздражителен, чтобы показать свое раздражение. Он совсем не спал в самолете, который доставил его в Америку, и даже долгая ночь в постели в посольстве оставила его тело неуверенным в том, сколько сейчас должно быть времени.

“Если бы это произошло пару месяцев назад, на улице было бы сорок градусов по Цельсию, а влажность была бы подходящей для купания", — ответил комиссар иностранных дел. “Вашингтон был плох в летнее время. Литл-Рок еще хуже.”

“Божемой!” Сказал Молотов. Хорошим коммунистам не полагалось упоминать Бога, но от старых привычек было трудно избавиться. Генеральный секретарь продолжал: “Мне дали понять, что Дорнбергер лично прибыл, чтобы представлять рейх, а Иден — из Англии. Тодзе тоже здесь?”

“Да", ” ответил Громыко. “Если бы Ящеры хотели навредить всем ведущим человеческим государствам, они могли бы бросить ракету в Литл-Рок".

“Хех", ” сказал Молотов. “Потеря Эдема, вероятно, помогла бы Англии. И Дорио, я замечаю, бросается в глаза своим отсутствием. Он сотрудничал с немцами так долго и так хорошо, что у него не было проблем с сотрудничеством с Ящерами, когда они стали ведущими иностранцами во Франции”.

Громыко хмыкнул. “Какой цинизм, Вячеслав Михайлович. Официально правительство Расы направило свои соболезнования правительству Соединенных Штатов, так что на этот счет все правильно”.

“Правильно!” Молотов поворачивался и крутился, пытаясь помочь своей спине восстановиться после сидения в кресле авиалайнера, казалось, целый месяц. Он уже не был молодым человеком. Он редко чувствовал, что вернулся в Москву на три четверти века назад; благодаря железной рутине один день обычно проходил так же, как и другой. Но когда его вырвали из привычной рутины, ему потребовалось гораздо больше времени на восстановление, чем двадцать лет назад. Ему пришлось сделать паузу и вспомнить, что он только что сказал, прежде чем продолжить: “Отношения наиболее правильные как раз перед началом стрельбы”.

“Уоррен, похоже, избежал этого", ” сказал Громыко. Понизив голос, он добавил: “За что мы все можем быть благодарны”.

“Да". Молотов выразительно кивнул. “Это был бы прекрасный выбор, не так ли? Мы могли бы присоединиться к Соединенным Штатам в проигранной войне против Расы, или мы могли бы подождать, пока Раса закончит пожирать США, а затем столкнуться с проигранной войной против Ящеров”.

“Откладывая все на потом и удерживая США в игре, человечество получило шанс”. Судя по тону Громыко, он не считал это очень хорошим шансом.

Частное мнение Молотова было почти таким же, но он не высказал бы себе своего частного мнения, если бы мог избежать этого. Он продолжал смело выступать перед Громыко: “Москва, казалось, была на грани того, чтобы пасть сначала перед немцами, а затем перед ящерами. Но серп и молот все еще развеваются над ним.”

Поскольку это было чистой правдой, комиссар иностранных дел не мог с этим не согласиться. Прежде чем у него появилась такая возможность, вошел сотрудник протокола и сказал: “Товарищи, лимузин ждет, чтобы отвезти вас в Серый дом”.

“Спасибо, Михаил Сергеевич”. Молотов взял за правило запоминать имя и отчество молодого человека; по всем данным, он был способен, даже если и склонен ставить форму выше сути. Что ж, если когда-нибудь и случалась ошибка сотрудника протокола, то это была она.

Лимузин был "кадиллаком". Увидев это, Молотов приподнял бровь. Громыко сказал: “Невозможно дорого ввозить наши собственные автомобили во все наши посольства. В Рейхе мы используем — использовали — Мерседес. Я не знаю, что мы там сейчас делаем.”

“Разве мы это сделали?” Молотов раньше не интересовался этим вопросом. Он пожал плечами, входя внутрь. Если бы он собирался беспокоиться об этом, то забеспокоился бы после того, как вернулся в Москву. На какое-то время он просто расслабится. Автомобиль был удобным. Но он не позволил бы этому усыпить его ложным чувством безопасности. Обращаясь к Громыко, он сказал: “Никаких предметных разговоров здесь нет. Кто может сказать, кто может подслушивать?”

“Ну, конечно, товарищ Генеральный секретарь”. В голосе комиссара иностранных дел звучала обида. “Я не краснеющая девственница, ты же знаешь”.

“Хорошо, Андрей Андреевич”. Молотов говорил успокаивающе. “Лучше говорить и не нуждаться, чем нуждаться и не говорить".

Прежде чем Громыко успел ответить, лимузин тронулся с места. Советское посольство находилось всего в нескольких кварталах от Серого дома. Одна вещь, которая поразила Молотова, заключалась в том, насколько маленьким на самом деле был город Литл-Рок и насколько новыми были все важные здания. До нашествия Ящеров, до того, как Вашингтон стал столицей страны, о нем и говорить было нечего — сонный провинциальный городок вроде Калуги или Куйбышева.

Что ж, если бы нацисты или Ящеры прорвались, Куйбышев тоже обрел бы величие. “Это место кажется достаточно приятным”, - сказал Молотов: примерно столько же похвалы, сколько он дал бы любому городу.

"О, действительно, достаточно приятно, если не считать лета", — сказал Громыко. “А с кондиционированием воздуха даже это меньшая проблема, чем было бы двадцать лет назад”. Почти бесшумно машина остановилась. Комиссар иностранных дел указал пальцем. “Там Стассен — президент Стассен, сейчас разговаривающий с генералом Дорнбергером”.

“Спасибо, что указали на него", — ответил Молотов. “Если бы вы этого не сделали, я бы его не узнал”. Как и Дорнбергер, Стассен был лысым. Но американец был моложе — вероятно, все еще на солнечной стороне шестидесяти — и, похоже, воспитывался в более мягкой школе. Возможно, у него не было никаких проблем в жизни с конца первого раунда боя до самоубийства Эрла Уоррена. Что ж, теперь у него будут проблемы.

Водитель открыл дверь, чтобы выпустить российских лидеров. “Мне вас представить?” — спросил Громыко. “Я достаточно говорю по-английски для этого”.

Его английский на самом деле был довольно хорош, хотя он предпочитал не демонстрировать это. Молотов кивнул. “Если бы ты мог. Я тоже никогда не встречался с Дорнбергером. Он говорит по-английски?”

“Я не знаю", ” сказал Громыко. “Мне никогда не приходилось иметь с ним дело. Но мы можем это выяснить.”

Он и Молотов обратились к американскому и немецкому лидерам. Стассен отвернулся от Дорнбергера и направился к ним. Он говорил по-английски. ”Чисто условно", — сказал Громыко. “Он благодарит вас за ваше присутствие и говорит, что рад с вами познакомиться”.

“Скажите ему то же самое”, - ответил Молотов. “Выразите мои соболезнования и соболезнования советского народа”. Когда Громыко заговорил по-английски, Молотов протянул руку. Новый президент Соединенных Штатов пожал ее. Его рукопожатие, крепкое, но короткое, ничего не говорило о нем, кроме того, что он пожимал много рук раньше.

Стассен заговорил по-английски. Громыко снова перевел: “Он надеется, что мы сможем жить в мире между собой и с Расой. Он говорит, что оставаться сильным поможет в этом”. “Хорошо. Значит, он не совсем дурак”, - сказал Молотов. “Переведи это последнее во что-нибудь дружелюбное и приятное”.

Как только комиссар иностранных дел сделал это, новый немецкий фюрер подошел и подождал, пока его заметят. Он был бедняком, ожидающим, когда богатые люди соизволят его увидеть: не слишком привычная позиция для немецкого лидера за последние девяносто пять лет. Когда Дорнбергер заговорил, это было по-английски. “Он говорит, что рад с вами познакомиться”, - сообщил Громыко.

“Скажите ему то же самое". Молотов тоже пожал руки немцам. “Скажите ему, что я счастлив встретиться с ним теперь, когда у рейха больше нет ракет, нацеленных на СССР”.

Через Громыко Дорнбергер ответил: “Да, у нас были такие, но мы больше нацеливались на Гонку”.

“Много хорошего они вам сделали", ” сказал Молотов. После неудач рейха ему не нужно было так сильно беспокоиться о дипломатии.

Дорнбергер пожал плечами. “Я не развязывал войну. Все, что я делал, это боролся с этим так хорошо, как только мог, как только люди, стоявшие надо мной, сделали это. Когда в живых не осталось никого из тех, кто был выше меня, я покончил с этим так быстро, как только мог”.

“Это было мудро. Не начинать это было бы разумнее". Молотов пожелал, чтобы больше российских генералов демонстрировали нежелание своих немецких коллег вмешиваться в политику. Жуков подошел вплотную. Но даже Жуков, хотя он и не хотел этого титула, хотел хотя бы немного власти, которая сопутствовала ему.

“Теперь я должен собрать осколки и собрать силы моей нации, насколько это возможно”, - сказал Дорнбергер. “Может быть, Советский Союз сможет помочь там, как это было после Первой мировой войны”.

”Может быть", — сказал Молотов. “Я не могу ничего обещать, даже если идея стоит того, чтобы ее изучить. Раса владеет шпионажем гораздо лучше, чем державы Антанты после той войны”. Он отвернулся от немецкого фюрера, который больше не руководил великой державой, и вернулся к американскому президенту, который все еще руководил. “Президент Стассен, я хочу быть уверен, что вы понимаете, каким храбрым был президент Уоррен, не бросивший вас на милость Ящеров ради временного политического преимущества”.

“Я знаю", ” ответил Стассен. “Я также понимаю, что он оставил меня на милость демократов, потому что отдал Ящерицам Индианаполис. Я не ожидаю, что меня переизберут в 1968 году". Он улыбнулся. “Только на мгновение, и совсем немного, я завидую вашей системе".

Если бы он подумал об этом, Молотов позавидовал бы американской традиции мирного правопреемства, когда Берия организовал свой переворот против него. Он бы не признался в этом, несмотря ни на что. Прежде чем он успел что-либо сказать, американец начал взывать к собравшимся высокопоставленным лицам. “Их сотрудник по протоколу", ” сказал Громыко. “Он говорит нам, как выстраиваться в очередь”.

Церемония была не такой грандиозной, как это было бы в Советском Союзе — как это было, когда умер Сталин, — но в ней была своя особая впечатляющесть. Шесть белых лошадей тянули повозку, на которой лежал задрапированный флагом гроб с останками эрла Уоррена. За ним, приятный штрих, солдат вел черную лошадь без всадника с пустыми сапогами, перевернутыми в стременах.

Вдова президента Уоррена, его дети, их супруги и дети шли позади лошади. Затем появился новый президент США и его семья, а затем собравшиеся иностранные высокопоставленные лица, с Молотовым в первом ряду. За ними маршировали военные оркестры и подразделения американских вооруженных сил, некоторые пешком, некоторые верхом.

Медленным маршем процессия прошла на восток по Капитолийской улице — Посольский ряд — более мили, затем повернула на юг к церкви на барже. Молотова все это мало заботило, за исключением тех случаев, когда у него начинали болеть ноги. Он испытывал сардоническое удовольствие от уверенности в том, что Уолтер Дорнбергер, носивший нацистские сапоги, страдает хуже, чем он.

Что действительно интересовало его, так это люди, которые толпились на тротуарах, чтобы посмотреть, как гроб катится мимо. Некоторые были молчаливы и почтительны. Другие кричали, как они не сделали бы в СССР. Громыко прошептал на ухо Молотову: “Некоторые из них говорят, что он должен был сильнее ударить по Ящерам. Другие проклинают его за то, что он вообще их ударил.”

“Кто-нибудь запишет имена этих людей”. Молотов говорил с большой уверенностью. Соединенные Штаты могли бы похвастаться свободой слова, которую они предоставили своим гражданам. Однако, когда они критиковали правительство, он был убежден, что они будут честной игрой.

Он выдержал религиозную службу на языке, которого не понимал. Громыко не стал утруждать себя переводом. Молотов знал, что скажет проповедник: Уоррен был важной персоной и был мертв. Однажды партийные функционеры скажут то же самое о Молотове. Он надеялся, что не скоро.

Феллесс уже собирался попробовать имбирь, когда зашипел телефон. Она тоже зашипела от разочарования и раздражения. Соскоблив траву с ладони и вернув ее обратно во флакон, она коснулась кнопки “Принять” и сказала: "Я приветствую вас".

На экране появилось изображение посла Веффани. “И я приветствую вас, старший научный сотрудник", — ответил он. “Надеюсь, у вас все хорошо?”

“Да, господин начальник, благодарю вас”. Феллесс была рада, что не попробовала, прежде чем ответить. Кто мог предположить, в какую беду она могла попасть? На самом деле, об этом было достаточно легко догадаться; степень была совершенно другим вопросом. “А ты?”

“Я здоров”, - сказал Веффани. “Я звоню, чтобы сообщить вам, что вас переводят на отдельное дежурство и переводят из Марселя в Каир”.

“Я… меня переводят в Каир?” Феллесс с трудом верила своим слуховым диафрагмам. “После неудачного инцидента с мужчинами из штаба командующего флотом флота завоевания?”

“После того, как они все спарились с тобой, да, как и я.” Веффани изо всех сил старался изложить подробности, которых Феллесс предпочел бы избежать. “Я надеюсь, что ты не пойдешь туда, набитый имбирем. Было бы прискорбно, если бы вы это сделали.” Он выразительно кашлянул.

“Это не составит труда, господин начальник", — сказал Феллесс, хотя это было бы так, если бы Веффани позвонил немного позже. “Я хотел бы знать причину, по которой меня вызывают в Каир, особенно в свете впечатления, которое, должно быть, произвел этот прискорбный инцидент”. Она бы не назвала это иначе.

“Причина проста", ” ответил Веффани. “Командующий флотом Атвар формирует комиссию для изучения причины, по которой американские Большие Уроды пожертвовали нам одним из своих городов”.

“Я думаю, это было бы очевидно, — сказал Феллесс, — чтобы удержать нас от опустошения их земель войной, как мы опустошили рейх”.

Веффани издал нетерпеливый звук. “Почему они предпочли пожертвовать городом, а не ослабить такие космические сооружения, которыми они обладают? На первый взгляд, это был более легкий выбор, а тосевиты — ничто иное, как поверхностность. Это был выбор, который мы ожидали от них сделать. Мы предложили другое в первую очередь по настоянию лорда флота Реффета. Теперь, когда они приняли это, они остаются крупной державой — и представляют для нас серьезную опасность".

“Я понимаю”. Феллесс сделала утвердительный жест, чтобы показать, что она это сделала. “Да, это достойная тема для рассмотрения. Кем будут мои коллеги?”

“Я знаю старшего научного сотрудника Томалсса и начальника службы безопасности Диффала, обоих из флота завоевания”, - ответил Веффани. “Ваше участие с ними и с теми, кто еще будет присутствовать, является явным комплиментом, поскольку вы так недавно пришли в Tosev 3”.

“Очень хорошо”, - сказала Феллесс; на этот раз она не могла спорить с послом. “Когда следующий рейс из Марселя в Каир?”

“Проверь свой компьютер", ” сказал он ей. “Выставьте счет административной системе, когда вы также дадите свой собственный идентификационный номер, она примет плату”.

“Это будет сделано“, — сказала она. “Я благодарю тебя за то, что ты не держишь прошлое против меня”.

“Я не имею к этому никакого отношения“, — ответил Веффани. “Атвар позвал тебя по имени, и я был не в том положении, чтобы отказать повелителю флота. Как и ты.” Его изображение исчезло.

Феллесс обнаружил, что рейс вылетает в тот же день. Она проверила: там были свободные места. Как и сказала Веффани, она могла списать свою бронь с административной системы. Она была в самолете. Никто не стрелял в него, когда он приземлился. В любом другом мире Империи это было бы само собой разумеющимся. На Tosev 3 Феллесс был готов воспринять это как нечто вроде триумфа.

Никто также не стрелял в ее бронетранспортер, когда он направлялся в отель Шепарда. “Большие Уроды, похоже, больше принимают наше правило”, - заметила она женщине, сидевшей рядом с ней, когда вторые бронированные ворота закрылись за машиной.

“Так они и делают, — ответила женщина, — по крайней мере, до тех пор, пока что-то другое не заставит их подпрыгивать, как капли масла на горячей сковороде”. Феллесс не ответил. Судя по всему, что она могла видеть, цинизм, который был присущ только мужчинам флота завоевания, теперь заражал и колонистов. Может быть, это облегчило бы мужчинам флота завоевания вписаться в общество. Может быть, это просто означало, что колонистам будет труднее в их усилиях по формированию стабильного общества в этом мире.

Томалсс ждал Феллесс, когда она вошла в вестибюль административного центра Гонки. “Я приветствую тебя, превосходящая женщина", ” сказал он. “Вы могли бы получить номер комнаты и карту с компьютерного терминала там, но это место похоже на лабиринт. Твоя комната через коридор от моей. Если хотите, я провожу вас туда.”

“Я благодарю вас, старший научный сотрудник. Это было бы любезно с вашей стороны, — ответил Феллесс. Когда они шли по коридорам — коридорам, которые показались ей слишком широкими и слишком высокими, — она спросила: “Кто, кроме Диффала, будет с нами в комиссии?”

“Единственный другой член, который еще не был выбран, — это Превосходная Неприятность Страх", — сказал Томалсс. Прежде чем Феллесс успел что-то сказать по этому поводу, он продолжил: “В наши дни это его собственный предложенный титул для себя. Исходя из моего опыта работы с ним, я должен сказать, что он хороший”.

“Работаешь с перебежчиком?” Феллесс начал злиться. Затем она одернула себя. “В конце концов, возможно, это не такой уж плохой ход. Он прожил дольше и более тесно общался с Большими Уродами, чем мы”.

“Ваша реакция отражает мою“, — сказал Томалсс. “Я допрашивал его, как вы, возможно, знаете. Когда я услышал, что он войдет в состав этой комиссии, я сначала пришел в ужас, но потом понял, как и вы, что его идеи окажутся ценными. И так оно и есть. Он обладает эмпирическими знаниями о тосевитах, с которыми мало кто из нас мог бы сравниться.”

“Достаточно хорошо", ” сказал Феллесс. “Следующий очевидный вопрос заключается в том, можем ли мы доверять его проницательности? Или он все еще в какой-то степени предан Большим Уродам, которые так долго его укрывали?”

Томалсс сделал отрицательный жест. “Его допрашивали под воздействием препаратов, раскрывающих правду. Его комментарии о власти в Соединенных Штатах, хотя и менее последовательные, чем когда он не употреблял наркотики, носят тот же сардонический оттенок. Единственная преданность тосевиту, которую он проявляет, — это личная преданность Сэму Йигеру, которого он действительно считает другом".

“Хорошо. Тогда мы можем это не учитывать, ” согласился Феллесс. “Жаль, что у нас нет таких лекарств, чтобы использовать их на Больших Уродах”.

“Мы попробовали кое-что во время первого раунда боя", — сказал Томалсс. “Они работали несовершенно, когда вообще работали. И из-за того, что мужчины слишком полагались на ложные результаты, которые они получали с собой, они оказались хуже, чем допрос без наркотиков вообще”.

“Это прискорбно”, - сказал Феллесс.

“Это часто оказывалось очень неудачным для вовлеченных мужчин", — сказал Томалсс. “Однако большинство из них могут объяснить свое несчастье только духам прошлых Императоров”. Он остановился. “Вот твоя комната. Моя, как я вам уже говорил, находится через холл. Непременно дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится. Я подозреваю, что мы будем встречаться слишком часто, чтобы позволить вам попробовать имбирь, не усложняя вашу жизнь и жизнь всех остальных. Я не имею в виду это как критику, просто как констатацию факта”.

“И в качестве предупреждения”, - сказал Феллесс. Томалсс сделал утвердительный жест. Феллесс вздохнул. “Я благодарю вас. От этой привычки трудно избавиться”. Особенно трудно было избавиться, когда она не хотела ее нарушать. Она спросила: “Когда состоится первая встреча?”

“Завтра утром, после завтрака”, - ответил Томалсс. “Это даст вам возможность расслабиться и восстановиться после полета".

“Достаточно хорошо", — снова сказал Феллесс. “Я благодарю вас за вашу помощь". Она вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Ее глазные башенки повернулись. Как и холл, комната была построена для тосевитов и поэтому показалась ей огромной. Кое-какая сантехника тоже осталась с тех времен, когда сюда приходили Большие Уроды. Но все остальное было модернизировано, и назначения вполне ее устраивали.

Когда она направилась в трапезную, то нашла еду довольно вкусной. Затем она заметила командира флота завоевания за столом в одном углу комнаты, оживленно беседующего с командиром корабля, чья раскраска тела была почти такой же сложной, как у него. Если бы командующий флотом ел здесь, еда была бы хорошей, или кто-нибудь услышал бы об этом в скором времени.

Завтрак на следующее утро тоже был хорош. Она использовала карту комплекса, чтобы найти конференц-зал. Диффал и Томалсс уже были там. Мужчина с раскраской пилота шаттла вошел прямо за ней. Томалсс сказал: “Старший научный сотрудник, я представляю вам вернувшегося перебежчика и бывшего судовладельца Страху”.

“Я приветствую вас", ” сказал Феллесс.

“И я приветствую вас, старший научный сотрудник", — легко сказал Страха. “Краска — это узор, который я использовал, чтобы сбежать из Соединенных Штатов. Мне было приказано не носить форму моего прежнего звания. Это расстроило бы слишком многих мужчин и женщин, Атвар главный среди них. Называй меня как тебе заблагорассудится. За эти годы многие мужчины называли меня по-разному.” Казалось, он извращенно гордился этим.

“Давайте перейдем к делу", ” сказал Томалсс. “Мы собрались здесь, чтобы проанализировать, почему такой явно успешный лидер, как Эрл Уоррен, после того, как его раскрыли в предательстве, пожертвовал городом, а не оружием, от которого мы ожидали, что он откажется

”. “Его действия не свидетельствуют о недостатке интеллекта с нашей стороны”, - сказал Диффал. Мужчина из службы безопасности продолжил: “Он принял решение самостоятельно, ни с кем не советуясь. Он не предложил нам никаких сигналов для перехвата.”

“Никто здесь вас не критикует", — сказал Феллесс.

“Мое мнение простое”, - сказал Страха. “Он никогда не ожидал, что его поймают за нападение на колонизационный флот. Когда он был там, он выбрал вариант, который меньше всего повредил Соединенным Штатам. Конец истории.”

“Это не может быть так просто”, - сказал Диффал.

"почему нет?" — спросил Страха. “Это не то, что сказал бы Дрефсаб, ваш предшественник".

“У Дрефсаба был дар мыслить как Большой Уродец. Мне этого не хватает. Я признаю это, ” сказал Диффал. “Но что дал ему его дар? Из-за этого его убили в бесполезной стычке, и ничего больше. Я все еще здесь, чтобы сделать все, что в моих силах”.

“Ты мужчина из Службы безопасности, поэтому повсюду видишь осложнения", — усмехнулся Страха.

“Осложнения повсюду", ” сказал Диффал.

“Ты сказал мне то же самое, Высшая Досада”. Томалссу, казалось, нравилось использовать титул, который Страха дал себе сам.

“Я сказал, что двусмысленности повсюду", — сказал Страха. “Есть разница”.

”Возможно", — сказал Томалсс.

Феллесс не уступил бы так легко. Она сказала: “Давайте вернемся к вопросу, который мы должны понять своими пальцами. Был ли Уоррен мужчиной со сложной личностью, или на него можно было положиться в том, что он делал очевидные вещи?”

“Встречаясь с ним несколько раз, я могу без страха противоречия заявить, что он был одним из самых очевидных самцов, когда-либо вылупившихся”, - сказал Страха.

Но Диффал сделал отрицательный жест. “Он хотел, чтобы его считали очевидным: это правда. Но ни один мужчина, который действительно был очевиден, не мог бы приказать напасть на флот колонизации и успешно скрывать это так долго. Ни один мужчина, который был бы очевиден, не смог бы отказаться от нашего требования ослабить его не-империю и вместо этого пожертвовать городом. Мы ищем тонкости под его чешуей".

“Любой мужчина, который умеет хранить тайну, держать рот на замке, всегда кажется вундеркиндом кому-то из службы безопасности”, - сказал Страха.

“Любой мужчина, способный хранить секреты, безусловно, должен казаться вам вундеркиндом”, - парировал Диффал. “Ты имеешь ценность только тогда, когда твой рот открыт”.

Страха зашипел от ярости. “Хватит, вы оба!” — крикнул Феллесс. “На самом деле, слишком много. Единственное, что показывает эта комиссия, — это наши собственные слабости, а не слабости тосевита, которые мы должны расследовать”. Она думала, что говорит очевидную правду, но остальные уставились на нее так, как будто она только что вынашивала чудо мудрости. Судя по тому, как шли дела, возможно, так оно и было.

К тому времени, как комиссия Уоррена собралась на несколько дней, Томалсс узнал о слабостях своих коллег больше, чем когда-либо хотел знать. Страха думал, что знает все обо всем. Диффал был убежден, что никто ничего ни о чем не знает. И Феллесс была убеждена, что сможет примирить двух других мужчин, независимо от того, насколько яростно они расходились во мнениях.

Что они узнали о нем? Во всяком случае, он склонялся к Диффалу. “Воображать, что мы будем уверены в причинах поведения любого Большого Урода, — это упражнение в самонадеянности”, - сказал он однажды утром, когда они были более злобными, чем обычно.

“Тогда что мы здесь делаем?” — потребовал Страха.

”Ищу вероятности", — ответил Феллесс. “Даже это лучше, чем полное невежество и дикие предположения".

“Предположения службы безопасности никогда не бывают дикими", — сказал Диффал. "Мы, однако, вынуждены анализировать дико противоречивые данные, которые…”

“Дает вам оправдание, когда вы ошибаетесь, как вы это часто делаете”, - вмешался Страха.

Томалссу захотелось укусить их обоих. Вместо этого он попытался сменить тему: “Давайте рассмотрим, почему Уоррен покончил с собой в то же время, когда он решил допустить разрушение американского города”.

“Мое мнение таково, что это была импульсивная реакция, предпринятая под влиянием момента”, - сказал Диффал. “Большие уроды редко способны предвидеть что-то более сложное”.

“Здесь я бы согласился", — сказал Феллесс.

Томалсс тоже согласился бы. Прежде чем он успел выразить свое согласие вслух, Страха рассмеялся оглушительным, разинутым смехом, смехом мужчины, впервые приехавшего из сельской местности в город. С огромным удовольствием он сказал: “Так случилось, что я знаю — знаю, говорю вам, — что вы оба ошибаетесь”.

“И откуда ты это знаешь?” Диффал сделал все возможное, чтобы соответствовать сарказму бывшего судовладельца.

Но у Страхи был сокрушительный ответ: “Потому что я поддерживал электронную связь с Сэмом Йигером, который лично общался с Уорреном до того, как покончил с собой. Йигер совершенно ясно дает понять, что Уоррен знал, что он делал, знал, чего это стоило, и не был готов жить после того, как нанес эту цену своей не-империи.”

“Это несправедливо!” — сказал Феллесс. “Вы знали ответ на вопрос до того, как он был задан”.

“Я так и сказал.” Голос Страхи был самодовольным. “Что бы вы предпочли сделать, узнать настоящую правду или сидеть и бесконечно спорить, пока не решите, какой, по вашему мнению, должна быть правда?”

Судя по возмущенному наклону их тел вперед, и Феллесс, и Диффал скорее потратили бы больше времени на дебаты. Ветеран бесконечных заседаний комитетов и заседаний комитетов, которые только казались бесконечными, Томалсс испытывал некоторую симпатию к их точке зрения, но только некоторую. Он сказал: “Истина, похоже, действительно установлена в этом конкретном интересе. Я предлагаю прерваться на сегодня, чтобы мы могли подойти к другим вопросам с освеженными мыслями”.

Никто не возражал. Комиссия распустилась на этот день. Диффал и Феллесс оба ушли в спешке. Страха остался злорадствовать: “Факты? Факты — уродливые вещи, старший научный сотрудник. Они пронзают самую смелую теорию насквозь и заставляют ее рухнуть на землю”.

“В некотором смысле, Превосходная Неприятность, ты стал очень похож на американского Большого Урода”, - сказал Томалсс. “Я полагаю, что это было неизбежно, но, похоже, это действительно произошло”.

Страха сделал утвердительный жест. “Я не особенно удивлен. Я давно наблюдаю за американцами, и это прописная истина, что наблюдатель и наблюдаемый влияют друг на друга. Полагаю, я тоже повлиял на них, но гораздо меньше: их много, а я только один”.

“Однако вы не единственный мужчина-экспатриант этой Расы”, - сказал Томалсс. “Мы изучили влияние экспатриантов на продвижение американских технологий вперед. Но мы на самом деле не рассматривали их влияние на общество не-империи в целом. У них должно быть немного.”

“Так они и должны”. Теперь Страха звучал скорее задумчиво, чем тщеславно. “Как я уже говорил вам, когда вы допрашивали меня, вы задаете интересные вопросы. Я думаю, вы могли бы даже ответить на этот вопрос, если бы вам было интересно это сделать. Большинство экспатриантов — в отличие от меня — могут свободно приезжать и уезжать между США и территорией по правилам гонки”.

Но Томалсс сказал: “Это не то, чего я хочу, или не большая часть того, чего я хочу. Я хотел бы понять точку зрения американцев на влияние экспатриантов — это кажется мне более важным. И вполне возможно, что экспатрианты влияют на американцев способами, о которых ни одна из групп не знает".

“Все это правда, каждая из них", — согласился Страха. “Я уверен, что все они тоже заслуживают расследования. Я не уверен, что американцы сами делают что-то подобное”.

Мысль о том, что американцы могут делать что-то подобное, не приходила Томалссу в голову. Он сказал: “Вы испытываете большое уважение к этим Большим Уродам — разве это не еще одна правда? И для Уоррена, их лидера?”

“Да обоим", ” сказал Страха. “Уоррен был очень великим лидером. В отличие от Дойче, он нашел способ причинить нам вред при относительно низких затратах для своей не-империи. Если бы ему повезло немного больше — если бы у него не было мужчин в его не-империи, на которых уже повлияла Раса, — он мог бы причинить нам вред без каких-либо затрат”.

“Вы говорите так, как будто хотели бы, чтобы он преуспел”, - заметил Томалсс.

К своему ужасу, Страха обдумал это, прежде чем ответить: “В целом, нет. В конце концов, именно его неудача позволила мне вернуться в общество Расы, и я должен признать, что стремился сделать это вскоре после моего дезертирства, и особенно с момента прибытия колонизационного флота.”

“Это самое эгоцентричное отношение, которое я когда-либо слышал”, - сказал Томалсс. “А как насчет мужчин и женщин на борту уничтоженных кораблей?”

“Они были в холодном сне и поэтому понятия не имели, что они умерли”, - сказал Страха. “Учитывая все обстоятельства, это конец, которому можно позавидовать — лучший, чем вы или я можем ожидать”.

“Софистика. Ничего, кроме софистики.” Томалсс был в ярости и не пытался этого скрыть. “А как насчет Больших Уродов в Индианаполисе и его окрестностях, многие из которых все еще страдают в результате забастовки?”

“Они всего лишь Большие Уроды”, - сказал Страха с леденящим равнодушием. Но потом он одернул себя. “Нет, старший научный сотрудник, в этом вы правы, и я должен это признать. Знаете ли вы, что тосевиты склонны говорить о мужчинах и женщинах, погибших при нападении на колонизационный флот? ‘Они всего лишь ящерицы”. — Последнее слово было по-английски. Страха объяснил это: “Это жаргонный термин, который тосевиты используют для нас, точно так же, как мы называем их Большими Уродами, когда их нет рядом, чтобы услышать”.

“Иногда смотреть на них все равно, что смотреть в зеркало — мы видим самих себя, только задом наперед”, - сказал Томалсс, и Страха сделал утвердительный жест. Томалсс продолжил: “Однако в других случаях мы видим себя в кривом зеркале — на ум приходит случай их сексуальности”.

Страха рассмеялся. “Это может быть правдой в отношении того, как обстояли дела Дома. С джинджер это не соответствует тому, как обстоят дела здесь, как ты очень хорошо знаешь.”

"Запреты на траву…” — начал Томалсс.

“Бесполезны”, - перебил Страха. “В своей бесконечной щедрости возвышенный повелитель флота намекнул, что мог бы позволить мне продолжать использовать траву в благодарность за услугу, которую я оказал Расе, но он бы этого не сделал, если бы я не был должным образом послушным мужчиной. Угроза сначала встревожила меня, но мне понадобилось около полутора дней, чтобы найти собственного поставщика, и я далеко не единственный в этом комплексе, кто пробует. Ты никогда не улавливал запах женских феромонов?”

”У меня есть", — признался Томалсс. “Я хотел бы сказать, что я этого не делал, но я сделал”.

“Всякий раз, когда самка пробует там, где самцы могут ее учуять, велика вероятность, что она спарится”, - сказал Страха. “Всякий раз, когда самка спаривается не по сезону, всякий раз, когда самки подстрекают самцов к спариванию, наша сексуальность становится больше похожей на Больших уродов". Это правда, или я лгу и обманываю вас?”

“Это правда”, - сказал Томалсс. “Без сомнения, это также худшая социальная проблема, с которой сталкивается Раса на Tosev 3”.

“Это проблема только в том случае, если мы настаиваем на том, чтобы называть ее таковой”, - сказал Страха. “Если мы этого не сделаем, это станет интересным, даже приятным”.

“Это отвратительно", — сказал Томалсс с большим достоинством. Страха посмеялся над ним. Ему было все равно. Он поднялся на ноги и вышел из конференц-зала. Открыв дверь, он повернул глазную башенку обратно к бывшему судоводителю и добавил: “Когда мы снова поговорим, я надеюсь, что мы сможем сделать это без таких отвратительных комментариев”. Страха не сказал ни слова, но продолжал смеяться.

Томалсс кипел от злости, когда шел по коридору к своей комнате — безопасному убежищу от разврата Страхи. Ему пришлось сдерживать огонь своего гнева, чтобы найти дорогу в извилистом лабиринте коридоров, из которых состоял отель Шепарда. Это было запутанное место, когда им управляли Большие Уроды, и дополнения к Гонке, благодаря соображениям безопасности, часто ухудшали ситуацию, а не улучшали.

Когда определенный запах достиг обонятельных рецепторов Томалсса, он издал тихое шипение и начал ходить быстрее… и немного более прямолинейно. Он едва замечал, что делает это, пока не добрался до своего собственного коридора. К тому времени чешуйки гребня на его голове тоже встали дыбом — верный признак того, что самец готов к спариванию, а также готов бороться за спаривание, если придется. Тогда он не назвал бы слова Страхи отвратительными. Часть его разума понимала это, но только малая часть.

Дверь через коридор от его собственной была открыта. Оттуда исходили восхитительные феромоны. Томалсс поспешил внутрь. Он чуть не столкнулся с другим мужчиной, который уходил. “Продолжай", — радостно сказал другой парень. “Я с тобой не поссорюсь. Я уже спарился.”

Феллесс стояла посреди комнаты. Она начала выпрямляться из позы спаривания, но вид выпрямленной позы и гребня Томалсса — его демонстрация спаривания — заставил ее вернуться в нее. Даже когда ее обрубок хвоста дернулся в сторону, чтобы его клоака могла присоединиться к ее, она пробормотала: “Я не хотела, чтобы это произошло”.

“То, что вы намеревались, не имеет значения”, - ответил Томалсс. Шипение, которое он издал, когда удовольствие пронзило его, было каким угодно, только не мягким. Он мог бы снова соединиться с ней, но теперь желание сделать это казалось менее настоятельным. Вместо этого он отвернулся и пошел в свою комнату. Даже когда он покинул комнату Феллесса, другой возбужденный самец спешил к ней.

В своей комнате, когда дверь за ним закрылась, он едва уловил запах феромонов. Вернулась рациональная мысль. Он никогда не пробовал имбирь, ни разу. Но трава все равно протянула руку и коснулась его жизни. Может быть, Страха не так уж сильно ошибался, как бы грубо он ни выражался.

Томалсс вздохнул. Он хотел поговорить с бывшим судовладельцем о мертвом лидере Соединенных Штатов. Каким-то образом разговор зашел о сексуальности. Через джинджер, вспомнил он. Страха, казалось, совсем не был недоволен тем, что пристрастился к нему. Томалссу было бы стыдно. Может быть, когда-то давным-давно Страхе было стыдно. Но Tosev 3 разрушил стыд, как он разрушил все остальное, что делало Гонку такой, какой она была. Томалсс напомнил себе, что не стоит говорить Кассквиту, что он снова спаривался с Феллесс.

Мордехай Анелевич изучал ферму с невысокого холма. Он мог бы быть офицером, разрабатывающим наилучший план атаки. На самом деле, это было именно то, чем он был. Он повернулся к отряду Ящериц позади себя и заговорил на их языке: “Я благодарю вас за вашу помощь в этом вопросе”.

Их лидер, младший офицер по имени Отейшо, пожал удивительно по-человечески плечами. “Нам приказано помогать вам. Вы помогли Гонке. Мы платим наши долги".

"Так и есть", — подумал Мордехай. Ты справляешься с этим лучше, чем большинство людей. Вслух он сказал: “Нам лучше всего продвигаться в открытом порядке. Я не думаю, что этот Густав Клюге откроет по нам огонь, но я могу ошибаться.”

“Он будет очень жалким немецким мужчиной, если попытается”, - заметил Отейшо: наполовину профессиональная оценка, наполовину предвкушение. Мужчины той Расы, которые сражались с немцами в Польше, не испытывали к ним любви. Отейшо повернулся и отдал приказы пехотинцам своего отделения. Они рассредоточились, держа оружие наготове. Отейшо жестом указал на Анелевича. “Веди нас”.

“Я так и сделаю”. Он не мог сказать: "Это будет сделано", не тогда, когда он был главным. Он надеялся, что не ведет их по ложному следу. На мгновение он задумался, что за Ящерицы гнались за Домом вместо диких гусей. Но затем он снял винтовку с плеча и направился к ферме Клюга.

Люди работали в полях. Этого и следовало ожидать, учитывая приближающееся время сбора урожая. Чего нельзя было ожидать, так это того, что другие люди — все мужчины — стояли на страже в полях, чтобы убедиться, что никто из рабочих не сбежал. Охранники были вооружены и выглядели настороженными. Сколько ферм в Германии использовали рабский труд до этого последнего раунда боевых действий? Сколько из них продолжали делать это даже после того, как рейх превратился в пыль? Очевидно, довольно много. С точки зрения фермеров, почему бы и нет? Германия оставалась независимой от ящеров; кто собирался сказать им, что они больше не могут этого делать?

“Да, клянусь Богом", ” пробормотал Мордехай. Отейшо повернул один глаз в его сторону. Когда он больше ничего не сказал, младший офицер Ящерицы расслабился и сосредоточил свое внимание на своих самцах. Они были ветеранами; Анелевич мог видеть это по тому, как они вели себя. Тем не менее, он задавался вопросом, взял ли он с собой столько же огневой мощи, сколько было у Густава Клюге на ферме. Люди Клюге тоже могли быть ветеранами: демобилизованными солдатами, ищущими работу, которая позволила бы им прокормиться.

Один из охранников, в гражданской рубашке и, конечно же, в серых полевых брюках вермахта, направился к Анелевичу и Ящерицам. В уголке рта у него была сигарета, а за спиной висела штурмовая винтовка. Держа руки подальше от оружия, он задал неизбежный вопрос: “Был ли это лос?”

“Мы ищем некоторых людей", ” ответил Анелевич. Он старался говорить по-немецки, а не на идише. Люди Клюге все равно не любили бы его; они любили бы его еще меньше, если бы — нет, когда — они узнали, что он еврей.

“В наши дни многие люди таковы”. Охранник немного наклонился вперед, являя собой воплощение наглости. “Почему мы должны их отпускать, даже если ты их найдешь? Если у них есть трудовые контракты, приятель, они здесь на весь срок, и если тебе это не нравится, ты можешь подать на это в суд”.

“Это моя жена и дети", — натянуто сказал Анелевич. “Берта, Мириам, Дэвид и Генрих — вот их имена”. Он не назвал своей фамилии; это сказало бы слишком много.

“А ты кто такой, черт возьми?” — спросил охранник. Вопрос прозвучал не так неприятно, как мог бы прозвучать. Следующее предложение объясняло, почему: “Вы, должно быть, кто-то, если привели с собой ручных ящериц”.

Один из пехотинцев, как оказалось, немного говорил по-немецки. “Мы не ручные", — сказал он. “Двигайся неправильно. Ты увидишь, какие мы не ручные". Его голос звучал так, словно он надеялся, что охранник сделает неверный шаг.

Из фермерского дома вышел дородный седовласый мужчина, который шел с тростью и странной, раскачивающейся походкой, что означало, что он потерял ногу выше колена. Охранник повернулся к нему с чем-то похожим на облегчение. “Вот герр Клюге, босс. Ты можешь рассказать ему свою историю.” Он отошел в сторону и позволил фермеру говорить самому.

У Клюге были одни из самых холодных серых глаз, которые Анелевич когда-либо видел. “Кто ты, и что ты делаешь, приходя на мою землю с солдатами-Ящерами за спиной?”

“Я ищу свою жену и детей”, - ответил Мордехай и назвал их имена, как и положено охраннику.

“У меня нет работников с такими именами”. Клюге говорил с полной уверенностью — но тогда, как рабовладелец, он бы так и сделал.

“Я собираюсь посмотреть”, - сказал Анелевич. “Если я найду их после того, как ты скажешь мне, что их здесь нет, я убью тебя. Никто не скажет об этом ни слова. Вы можете отнести это в банк — или в Жемчужные врата. Ты меня понимаешь? Ты мне веришь?”

Немец либо у вашего горла, либо у ваших ног. Так гласила поговорка. Мордехай наблюдал, как фермер рушится у него на глазах. Клюге был на вершине в течение целого поколения — вероятно, с тех пор, как оправился от раны, которая стоила ему ноги. Он больше не был на вершине, и ему не понадобилось много времени, чтобы понять это. Внезапно охрипшим голосом он спросил: “В любом случае, кто вы такой?”

Теперь пришло время сбросить маску. Мордехай улыбнулся улыбкой, в которой были одни острые зубы. “Кто я?” — повторил он, позволяя себе соскользнуть с немецкого на идиш. “Я Мордехай Анелевич из Лодзи, вот кто я такой. И если ты думаешь, что я не пристрелю тебя, как только посмотрю на тебя, то ты, черт возьми, не в своем уме.”

“Жид!” — воскликнул охранник, из-за чего его чуть не убили на месте.

Вместо этого Анелевич просто снова улыбнулся. “Да, я жид. И как вы думаете, сколько я должен Третьему рейху после всего этого времени? Я могу забрать маленький кусочек этого прямо сейчас. Говори, Клюге, если захочешь когда-нибудь снова увидеть свою фрау.”

Если бы его жены и детей здесь не было, это громовое бахвальство не принесло бы Мордехаю никакой пользы. Даже если бы у Клюга хватило смелости, это могло бы не принести ему никакой пользы. Но фермер указал мимо большого дома, где его жена и дети, без сомнения, жили в комфорте, несмотря на бедствие, обрушившееся на их страну. “Там, на том поле ржи. Я обнаружил, что объединение семей помогает мне извлечь из них максимальную пользу”.

“А у тебя есть?” — бесцветно сказал Мордехай. “Какой ты классный парень. Веди меня к ним. Если ты лжешь, то с этого момента кому-то другому придется махать за тебя хлыстом. А теперь пошевеливайся и скажи своим приятелям с винтовками, чтобы они не становились милыми, иначе у них будет один слишком взвинченный босс.”

Клюге повернулся и начал кричать во всю глотку. После этого Анелевича больше всего беспокоило то, что охранник попытается убрать нескольких Ящериц, и ему будет наплевать на то, что случилось с парнем, который платил ему зарплату. Но этого не произошло. Медленным, тяжелым шагом Клюга они направились по тропинке к тому полю ржи.

Сердце Мордехая билось все быстрее и быстрее. Прежде чем они ушли очень далеко, он начал выкрикивать имя своей жены и своих детей. У него не было легких, которые могли бы сравниться с легкими немецкого фермера. Но ему не пришлось кричать больше пары раз, прежде чем на поле появились головы. А затем четыре фигуры, три довольно больших размера и одна поменьше, побежали через поле к нему.

“Зерно…” — сказал Клюге страдальческим тоном. Он мог умереть прямо там; Анелевич начал поворачивать дуло своей винтовки в его сторону. Но еврейский боевой лидер остановил это движение, и немец продолжил: “Вы увидите, что с ними не обращались плохо”.

”Я бы лучше", — прорычал Мордехай. Потом он тоже побежал.

Его первой мыслью было, что его жена, сыновья и дочь болезненно худы. Следующим его замечанием было то, что они были одеты в лохмотья. После этого он на некоторое время перестал думать. Он обнимал их, целовал и говорил столько глупостей, сколько требовалось, и с восторгом слушал, как они тоже говорили глупости. Наблюдающие Ящерицы, несомненно, ничего не понимали.

А затем, когда к нему вернулись крупицы здравого смысла, он спросил: “С тобой все в порядке?”

“Могло быть и хуже”, - ответила его жена. Берта Анелевич кивнула Дэвиду и Генриху. “Он, конечно, знал, что мы евреи. Но он все равно кормил нас — ему нужна была от нас работа”.

“Он купил нас”, - возмущенно сказал Дэвид. “Он купил нас за большую кучу хлеба у солдат, которые нас держали. Сначала он посмотрел на мамины зубы. Клянусь, он это сделал. Она могла бы быть лошадью, ему было все равно.”

К ним подошел Густав Клюге. “Все так, как я вам говорил”, - сказал он Анелевичу, настолько близко к прямому вызову, насколько это не имело значения. “Они здесь. У них все хорошо. С ними не обращались плохо. Я обращался с ними так же, как и со всеми остальными, кто работает на меня”.

Даже несмотря на то, что они евреи. Это повисло в воздухе, хотя он этого и не сказал. Мордехай не смог удержаться от собственного замечания: “Я не уверен, что эти последние две вещи — одно и то же — я совсем не уверен”. Но немецкий фермер — владелец плантации, подумал Анелевич, вспомнив "Унесенные ветром", — не солгал слишком экстравагантно.

“Возьми их. Если они твои родственники, забери их”. Клюге сделал толкающие движения рукой, не сжимающей трость, как бы говоря, что он хотел, чтобы семья Мордехая покинула его ферму как можно быстрее.

Отейшо и другие Ящерицы тоже подошли. Они все еще держали свое оружие направленным на Густава Клюге. Младший офицер спросил Анелевича: “Все хорошо? Ты нашел свою пару и детенышей?”

“Это очень хорошо. Я благодарю вас. — Мордехай принял почтительную позу. “Да, это моя пара. Это мои детеныши.”

Генрих Анелевич изучал язык ящериц в школе в Лодзи, еще когда там была школа, еще когда была Лодзь. Он тоже склонился в почтительной позе. “И я благодарю вас, высокочтимый сэр”, - сказал он.

Это, казалось, забавляло и радовало пехотинцев. Рты трех или четырех из них открылись от смеха. Серьезно Отейшо ответил: “Детеныш тосевита, добро пожаловать”.

Генрих вернулся к польскому языку и спросил: “Отец, ты что-нибудь знаешь о Панчере? С ним все в порядке?” Ящерицам он объяснил: “У меня есть беффел. Я назвал его в честь лендкрузера на моем языке.” Это снова заставило солдат рассмеяться.

Мириам сказала: “Не приставай сейчас к своему отцу из-за этого глупого животного".

Но Мордехай сказал: “Это не проблема. Собственно говоря, Пансер вернулся в мою палатку. Он был у офицера Расы. Я услышал, как он пищит, и начал задавать вопросы о том, где его взял самец, и это помогло привести меня сюда”.

Генрих издал торжествующий возглас, доказывающий, что с ним все в порядке. “Ты видишь? Пансер снова помог спасти нас, даже когда заблудился.”

Дэвид сказал: “Где мы будем жить? Что мы будем делать? Лодзи больше нет.”

“Я не знаю", ” ответил Мордехай. “Я был на поле боя еще до того, как начались боевые действия, и я искал тебя с тех пор, как они закончились”. Он покачал головой. У него кружилась голова, он был пьян, хотя не пил ничего крепче воды. “И знаешь, что еще? Меня это не очень волнует. Мы снова вместе. Это все, что действительно имеет значение".

“Мы можем сейчас пойти куда-нибудь, где есть настоящая еда?” — спросил Дэвид.

Это красноречиво говорило о том, как обстояли дела на ферме. Анелевич бросил на Густава Клюге еще один ядовитый взгляд. Но он должен был сказать: “В эту минуту в Германии не так уж много настоящей еды. Мы сделаем все, что в наших силах".

“Мы снова свободны", — сказала его жена, что тоже говорило о многом. Она продолжила: “Кроме этого, ничто другое на самом деле не имеет значения”.

Мордехай обнял ее одной рукой, другой — Мириам. Его сыновья обняли их. “Правда!” — сказал он. Все они добавляли выразительный кашель.

Не в первый раз Кассквит чувствовал себя заброшенным и обделенным вниманием. Она знала, что была на пороге великих событий, но не смогла подойти ближе, чем к краю. Лишь с опозданием она узнала, что отец Джонатана Йигера был диким Большим Уродом, который предоставил Расе информацию, необходимую для того, чтобы показать, что его не-империя была ответственна за нападение на флот колонизации.

Она отправила Сэму Йигеру электронное сообщение со словами "Поздравляю". Благодаря вам Раса смогла отомстить так, как того требовала.

Это правда, написал он в ответ, но это правда с высокой ценой. Мужчина, который был прекрасным лидером, за исключением его нападения на флот колонизации — что было неправильно — покончил с собой, и большой город в моей не-империи был разрушен. Посмотрите на месть, прежде чем злорадствовать над ней.

Вызвать видеоизображения руин Индианаполиса было достаточно просто. Раса широко транслировала их, чтобы показать мужчинам из флота завоевания, а также мужчинам и женщинам из флота колонизации, что нападение Больших Уродов действительно было отомщено. Разрушенные здания были разрушенными зданиями; автомобили, наполовину расплавленные в асфальте, по которому они ехали, свидетельствовали о мощи бомбы из взрывчатого металла, разорвавшейся над городом.

Это были изображения, которые Гонка показывала снова и снова. Но были и другие, обугленные мертвые или наполовину обугленные тосевиты, желавшие смерти, о которых не так много говорили. Кассквит понимал почему: они вызывали отвращение, даже когда принадлежали к другому виду. И, конечно же, для нее они не принадлежали к другому виду. Если бы она вылупилась — нет, родилась — там, с ней могло случиться то же самое. Одно мгновение довольный, а в следующее — с новым солнцем в небе.… Это не стоило обдумывать в мельчайших деталях.

Мужчины и женщины в холодном сне не знали, что их поразило. Многие Большие Уроды, те, что недалеко от центра города, тоже не могли знать. Но многие так и сделали. Это была сторона мести, которую Раса не афишировала так широко. Кассквит, наблюдая за этим, мог понять почему.

Ей нужно было время, прежде чем она снова напишет Сэму Йигеру. Знали ли вы, что такое случится с вашей не-империей? она спросила.

Когда я начал искать ответы, я думал, что это случится с другой не-империей, — ответил он. Я был убежден, что рейх или СССР заслужили бы это. Как же тогда я мог сказать, что моя собственная не-империя этого не сделала?

Это имеет совершенный логический смысл, писал Кассквит. Правильно ли я понимаю, что вы все равно недовольны этим?

Да, он написал в ответ. Не-империя — это продолжение своей пары и детенышей. Когда ужасные вещи случаются с членами твоей собственной не-империи, ты более несчастен, чем был бы, если бы эти ужасные вещи происходили в другой не-империи. Он использовал условный символ для выразительного кашля.

Это заставило Кассквита задуматься, насколько сильную эмоцию он испытывал. Не-император США покончил с собой после того, как позволил разрушить этот город. Она надеялась, что Сэм Йигер не будет чувствовать себя таким же обязанным. Однако расспросы об этом могли вызвать у него желание, и поэтому она воздержалась.

И тогда Джонатан Йигер написал ей: "Я должен сообщить вам, что собираюсь заключить постоянное брачное соглашение с женщиной по имени Карен Калпеппер, о которой я время от времени упоминал, когда был на борту звездолета. Я говорил тебе, что это может случиться. Я рад, что это наконец произошло. Я очень надеюсь, что вы тоже будете рады за меня.

Кассквит смотрел на это, как ему показалось, очень долго. Наконец, ее пальцы двигались скорее сами по себе, чем под руководством ее воли, она написала: "Я поздравляю вас. Она уставилась на слова, удивляясь, как они оказались на экране. По крайней мере, они заменили те, что прислал ей Джонатан Йигер. Все еще не очень много думая — все еще стараясь не думать слишком много — она отправила свое сообщение.

Она читала, что солдаты могут быть ранены в пылу сражения, иногда серьезно ранены, и не замечать этого до тех пор, пока позже. Она всегда предполагала, что реакция, присущая только этой Расе, не свойственна Большим Уродам; всякий раз, когда ей причиняли боль, она всегда знала об этом. Теперь она начала понимать. Она знала, что была ранена здесь, ранена до глубины души. Но почему-то она ничего не почувствовала. Это было так, как будто все ее тело окунули в хладагент.

Нет, не совсем все ее тело. Из каждого глаза скатилось по слезинке и покатилось по ее щекам. Она не знала, что там были слезы, пока они не упали. Когда эти первые двое сделали это, они как будто открыли шлюзы. Слезы текли по ее лицу. Слизь потекла из ее маленькой тупой мордочки; она всегда ненавидела это.

Она, спотыкаясь, подошла к диспенсеру для салфеток, схватила одну и попыталась вытереть лицо и вытереть слизистую слизь. Чем больше она вытирала себя, тем больше капало слез и тем больше текло слизи. Наконец она сдалась и позволила своему телу делать то, что оно будет делать, пока оно наконец не решило, что с него хватит.

Это заняло удивительно много времени. Когда спазмы наконец прекратились, она немного наклонилась, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Она ахнула в ужасе и тревоге. Она действительно не знала, что ее мягкая, лишенная чешуи кожа может так опухнуть и обесцветиться вокруг глаз, или что белая часть этих глаз может стать такой красной. Она всегда была уродливой по сравнению с мужчинами и женщинами этой Расы, но сейчас она выглядела необычайно отвратительно.

"Но Джонатан Йигер сказал, что я не уродина", — подумала она. Он сказал, что я сексуально привлекательна для диких тосевитов, и доказал это тем, что испытывал ко мне влечение.

Мысли о Джонатане Йигере вызвали новый приступ слез и выделения слизи из носа. К тому времени, как она закончила, она выглядела еще уродливее, чем раньше, и она бы не поверила, что такое возможно.

Наконец, второй спазм закончился. Кассквит с отвращением отшатнулся от зеркала. Она снова и снова умывалась водой. Это кое-как уменьшило отек, но недостаточно. Она полагала, что ее кожа в конце концов придет в норму. Но сколько времени это займет?

"Прежде чем мне снова придется идти в трапезную, пожалуйста", — подумала она, обращаясь с молитвой к духам прошлых Императоров. Поскольку Томалсс спустился на поверхность Тосева-3, ей вряд ли придется кого-нибудь видеть до тех пор. Кто искал младшего, очень младшего психолога, отличающегося от любого другого гражданина Империи на Тосеве 3 или вокруг него?

Ей хотелось, чтобы у нее было место, где можно было бы спрятаться даже от самой себя. Еще больше ей хотелось, чтобы у нее было место, где можно было бы спрятаться от электронного сообщения Джонатана Йигера. Не то чтобы он сказал в этом какую-то неправду. Он этого не сделал. Он упомянул, что, вероятно, заключит соглашение о постоянном спаривании, как только вернется на поверхность Тосева 3. Однако Кассквит не ожидал, что он сделает это так скоро.

“Это несправедливо”, - сказала она вслух. Джонатан Йигер продолжал бы потакать нормальной сексуальности тосевитов. Он спарился бы с этой женщиной Карен Калпеппер, когда бы ни захотел, на долгие годы вперед. Он совсем забудет о ней, Кассквит, а если и вспомнит, то лишь на короткие мгновения удовольствия.

Ярость заполнила ее вместо отчаяния. Чего ей ждать в ближайшие годы? Эта каморка. Ее собственные пальцы. Воспоминания о кратком, слишком кратком контакте с другим представителем ее вида. Как долго, как часто она могла прокручивать эти воспоминания в уме, прежде чем они начали стираться или истончаться?

“Это несправедливо”, - повторила она, на этот раз совершенно другим тоном. Гнев горел в ней. Она добавила выразительный кашель.

Если бы перед ней был Джонатан Йигер, она бы высказала ему часть своего мнения — большую, с зазубренными краями. Он поднялся сюда, получил с ней сексуальное удовольствие, а затем спустился на поверхность Тосева-3, чтобы возобновить свою обычную жизнь? Как он посмел?

Она задавалась вопросом, была ли когда-нибудь какая-нибудь Большая Уродливая женщина предана так, как она была, с тех пор, как вид развил такой интеллект, как у нее. Она сомневалась в этом. Джонатан Йигер, несомненно, изобрел уникальный способ сыграть на чувствах того, кто был, кто не мог не быть наивным.

Она поспешила к компьютеру, чтобы точно сообщить ему, что она о нем думает, но в последнюю минуту воздержалась. Во-первых, она не хотела доставлять ему удовольствие, зная, что ему удалось ранить ее. Во-вторых, она все еще уважала его отца. Она не хотела, чтобы Сэм Йигер читал неприятное сообщение, предназначенное для его детеныша. В том, что сделал его детеныш, не было его вины. Он, конечно, никогда бы не сделал такого с женщиной — или с женщиной.

Но что это оставило ей? Ничего, кроме угрюмого согласия. Ничего, кроме жизни воспоминаниями. Этого было недостаточно.

Кассквит щелкнула пальцами. Джонатан Игер научил ее делать это. Пока она игнорировала это, наслаждаясь тихим звуком ради него самого. “Я могу поднять еще одного мужчину с поверхности Тосева-3. Я могу получать свое собственное удовольствие.”

"Мне придется поговорить об этом с Томалссом", — подумала она. Ему тоже лучше не говорить мне "нет".

Тем не менее, она задавалась вопросом, будет ли это то же самое. Поскольку Джонатан Йигер был первым, он был тем, с кем она сравнивала всех последующих посетителей. И она безоговорочно отдала ему свою привязанность; она не знала, что делать дальше. Сделает ли она это снова? Сама по себе ее рука сформировала отрицательный жест. Я бы не поступил так глупо дважды.

Она пнула ногой металлический пол своей кабинки. Если бы она воспитывала мужчину только для сексуального удовольствия, если бы не было никакой привязанности, что бы он мог дать ей такого, чего не могли дать ее пальцы? Что, кроме предательства?

“С меня хватит предательства", — сказала она. Окажутся ли другие Большие Уроды мужского пола такими же коварными, коварными, как Джонатан Йигер? В этом не было ничего невозможного.

Это вернуло ее к тому, с чего она начала: в одиночестве, только с ее собственной рукой для компании. Она не возражала против этого — слишком сильно — до встречи с Джонатаном Йигером. Он показал ей кое-что из спектра сексуальных эмоций тосевитов… и теперь он расточал их этой женщине Карен Калпеппер.

Кассквит снова посмотрел в зеркало. К ее облегчению, пятна и припухлости начали исчезать. Скоро они уйдут. Никто не смог бы заметить на ней никаких внешних признаков расстройства. Но страдание было налицо, независимо от того, было оно видимым или нет.

“Что мне делать?” — спросила она у металлических стен. Там она получила не больше ответа, чем где-либо еще.

"Возможно, мне было бы лучше вообще никогда не встречаться с дикими Большими Уродами во плоти", — подумала она. Я, конечно, мог бы сделать лучше, если бы никогда не вступал в сексуальные отношения с одним из них. Я мог бы продолжать делать все возможное, чтобы подражать женщине этой Расы. Я бы не знал о некоторых эмоциях, доступных Большим Уродам, эмоциях, для которых у Расы нет реальных эквивалентов. У меня не было реальных эквивалентов, только смутное осознание того, что я чувствовал то, чего не чувствовал Томалсс. Теперь я понимаю гораздо больше, теперь эти области открылись в моем сознании — и я не могу их использовать. Не лучше ли было бы, чтобы они оставались закрытыми?

На это у нее не было реального ответа. Она не могла вернуться в яичную скорлупу, которая держала ее раньше. Но она не могла пользоваться новыми районами, наслаждаться новыми районами, пока была одна. Даже если бы на звездолет поднялся новый Большой Уродливый самец, даже если бы он был всем, чем был Джонатан Йигер, и даже больше… Рано или поздно он вернулся бы на Тосев-3, и она снова осталась бы одна, отрезанная.

“Что мне делать?” — повторила она. И снова никакого ответа.

“Поздравляю", ” сказал Йоханнес Друкер Мордехаю Аниелевичу. “Поздравляю”, - повторил он семье Анелевича. Жена, двое мальчиков, девочка — до боли похожая на его собственную семью, хотя девочка Анелевича была старшей, а его Клаудия была зажата между Генрихом и Адольфом.

Они не особенно походили на евреев или на то, как он представлял себе евреев. Он подозревал, что немецкая пропаганда преувеличивает носы, губы и подбородки. Они просто выглядели как… люди. Берта Анелевич, жена Мордехая, была некрасива, пока не улыбнулась. Но когда она это сделала, то стала очень хорошенькой. Когда она была моложе, она, наверное, была великолепна, когда улыбалась.

“Я надеюсь, что ты тоже найдешь свою жену и детей", — сказала она ему. Она говорила на идише, а не по-немецки. Гортанные звуки были резкими, а гласные звучали странно, но он понимал достаточно хорошо.

“Спасибо", ” сказал он. Услышав идиш, он вспомнил, как странно было стоять у приюта Красного Креста — еще одного приюта Красного Креста — недалеко от Грайфсвальда и разговаривать с пятью евреями. До этой последней войны это не было бы странным; это было бы невозможно, невообразимо. Многое из того, что несколько месяцев назад было бы невообразимо, теперь казалось обычным делом. “Что вы будете делать?” — спросил он Анелевичей, изо всех сил стараясь не завидовать их удаче. “Пойти домой?”

Мордехай рассмеялся. “Домой? У нас его нет, по крайней мере сейчас, когда Лодзь стерта с лица земли. Я думаю, мы найдем что-нибудь там, в Польше. Прямо в эту минуту я понятия не имею, что именно. Что-то.”

“Я уверен, что вы это сделаете”, - согласился Друкер. Нет, держаться подальше от ревности было нелегко. “Ты поможешь собрать осколки там, сзади. И я помогу собрать осколки здесь… так или иначе.” Он не хотел зацикливаться на этом. Держаться за надежду было нелегко.

Анелевич положил руку ему на плечо. Часть его хотела избавиться от этого, но он позволил этому остаться. Еврейский боевой лидер сказал: “Не уходи, вот и все. Никогда не сдавайся.”

Он мог позволить себе сказать это. Теперь он мог уволиться — он нашел свою иголку в стоге сена. Но он тоже не ошибся. Если бы он не прочесал этот уголок Пруссии, он никогда бы не появился со своей женой, сыновьями и дочерью. “Я знаю”, - сказал Друкер. “Я продолжу. Мне пришлось. Что еще я могу сделать? Покончить с собой, как американский президент? Маловероятно.”

Он попытался представить, как Адольф Гитлер покончит с собой, столкнувшись с какой-нибудь катастрофой. Вряд ли это снова прозвучало в его голове. Первый фюрер наверняка схватил бы маузер какого-нибудь солдата и продолжал бы стрелять в своих врагов, пока, наконец, не упал. Самоубийство было выходом для труса.

Генрих Анелевич — как и собственный Генрих Друкера, названный в честь Генриха Ягера, которым они оба восхищались, — держал своего питомца беффеля. Маленький зверек из Дома повернул одну глазную башенку в сторону Друкера. Он открыл пасть. “Звуковой сигнал!” — сказал Пансер, почти как если бы это была игрушка для выжимания. Уголки рта Друкера невольно приподнялись на несколько миллиметров. Это действительно был один из самых нелепо дружелюбных звуков, которые он когда-либо слышал.

Генрих Анелевич почесал беффеля между глазными башенками и под подбородком. Пансеру это понравилось, и он снова сказал: “Бип!”. Мальчик заговорил с ним по-польски. Друкер понятия не имел, что он сказал; он никогда не знал больше нескольких слов на этом языке, и он давно забыл их. Затем Генрих Анелевич перешел на идиш и обратился к нему: “Знаете, если бы не Пансер, нас, возможно, никогда бы не нашли".

“Да, я действительно знаю это. Я был с твоим отцом, когда он услышал его, — ответил Друкер. “Я не знал, что это был за шум. Но он сделал это.”

“Ты мог бы сбить меня с ног пером”, - сказал Мордехай Анелевич. “Это была удача, ничего больше. Но иногда, когда у тебя больше ничего нет, тебе улыбается удача.”

“Ты не можешь просто взять это. Если ты его получишь, хватай его обеими руками", — сказал Друкер, и в нем заговорил солдат. Если бы там не было Берты и Мириам Анелевич, он мог бы выразиться более приземленно.

”Послушайте", — сказал Мордехай Анелевич. “Я разговаривал с тем мужчиной по имени Горппет, у которого был Пансер. Он знает, что я Большой Уродец”, - он использовал язык Расы, чтобы сказать это, — “Ящерицы хотят быть счастливыми. Я попросил его оказать вам любую возможную помощь. Он тоже офицер разведки, так что все, что они услышат, он может прибрать к рукам. Надеюсь, это принесет тебе хоть какую-то пользу.”

“спасибо”. Друкер кивнул. “Это… чертовски мило с твоей стороны, учитывая все обстоятельства”.

“Учитывая все обстоятельства”. Анелевич смаковал эту фразу. “Здесь многое нужно обдумать, хорошо, герр полковник. Вот рейх, за который вы сражались. Но есть еще твоя жена и твои дети. И вы освободили Ягера из СС, говорите вы мне, и если бы вы этого не сделали, Лодзь поднялась бы в 1944 году, а не этой весной. Мы с Бертой были бы мертвы, и первый раунд борьбы мог бы продолжаться и закончиться разрушением всего мира. Так что я не провел много бессонных ночей, беспокоясь об этом”.

“Спасибо", ” снова сказал Друкер. Этого, казалось, было недостаточно. Он протянул руку. Анелевич пожал ее. Берта Анелевич обняла его, что застало его врасплох. Ни одна женщина не делала этого с тех пор… с тех пор, как он в последний раз видел Кэти, до того, как началась драка. Слишком долго. Боже, слишком долго. Грубо он сказал: “Я сейчас иду в лагерь”. “Удачи”, - хором сказали они позади него.

Он уже повидал слишком много лагерей беженцев, чтобы этот мог преподнести какие-то сюрпризы. Палатки. Люди в поношенной одежде. Еще больше потрепанной одежды, развешанной в качестве белья. Запах уборных и немытых тел. Унылый, апатичный взгляд мужчин и женщин, которые не думали, что все когда-нибудь станет лучше или может когда-нибудь снова стать лучше.

В центре лагеря, как и во всех этих лагерях, стояла палатка с развевающимся над ней флагом Красного Креста. Мужчины и женщины — в основном это были бы женщины — в нем были бы чисты. У них была бы чистая одежда, свежая одежда, одежда, которую они могли бы сменить. Им бы не понравился любой, кто вошел бы в их царство, не отдав им всего должного.

Когда он нырнул за полог палатки, то услышал ритмичное постукивание. У кого-то там была пишущая машинка. Это был не компьютер, но все равно верный признак превосходства посреди лагеря беженцев. Несколько женщин — конечно же, все они были вычищены до блеска — оторвались от своих важных дел, которыми они занимались, чтобы окинуть его взглядом. Судя по выражению их лиц, он не прошел проверку. Они, вероятно, приняли его за одного из тех людей, которым они должны были помочь.

“Да?” — сказал один из них. "что это?" Судя по ее тону, это не могло быть таким срочным, как бланки, которые она заполняла. Да, она, должно быть, приняла его за здешнего заключенного.

“Я здесь, чтобы найти свою семью. Моя жена. Мои сыновья. Моя дочь. Друкер. Катерина-Кэти. Генрих. Адольф. Клаудия.” Друкер оставался вежливым и деловым.

"ой. Один из тех.” Женщина кивнула. Теперь она знала, в какой ячейке ему место. Она вытащила бланк из коробки на столе позади себя и сказала: “Заполните это. Заполните его очень тщательно. Мы будем искать. Если мы найдем их в наших записях, вы будете уведомлены".

“Когда вы начнете поиски? Когда я буду уведомлен?” — спросил Друкер. “Почему бы тебе не поискать сейчас? Теперь я здесь.” Судя по всем признакам, ей нужно было напомнить об этом.

Медленный румянец окрасил ее щеки. Это было не смущение, это был гнев. “У нас здесь много важных обязанностей, сэр”, - сказала она голосом, похожим на зиму на русском фронте. “Когда у нас будет возможность, мы поищем для вас записи”. Это может произойти через двадцать лет. С другой стороны, это может быть никогда. “Пожалуйста, заполните форму". Форма была важной. Семью, которую он представлял? Это может иметь значение, но, скорее всего, этого не произойдет.

Друкер уже видел такое отношение раньше. У него было оружие для борьбы с этим. Он достал из бумажника телеграмму и передал женщине желтый листок. “Вот. Я предлагаю вам прочитать это".

На мгновение ему показалось, что вместо этого она попытается его скомкать. Он бы предотвратил это — силой, если бы это было необходимо. Но она действительно читала. И ее глаза, тускло-голубые и белые, как у дешевого фарфора, становились все больше и больше по мере того, как она читала.

“Но это из Фленсбурга”, - сказала она, и все остальные женщины Красного Креста воскликнули, когда она упомянула новую столицу. Даже машинистка перестала печатать. Благоговейным шепотом женщина продолжила: “Это от фюрера, от самого фюрера. Он говорит, что мы должны помочь этому человеку”.

Все они столпились вокруг, чтобы рассмотреть и воскликнуть над специальным телеграфным бланком с орлом со свастикой в когтях. После этого Йоханнес Друкер обнаружил, что все идет гораздо более гладко. Вместо того, чтобы быть клиентом и, следовательно, очевидным подчиненным, он был человеком, известным фюреру — самому фюреру, кисло подумал Друкер, — и, следовательно, очевидным начальником.

“Хельга!" — рявкнула голубоглазая женщина. “Немедленно проверьте записи герра оберстлейтенанта. Друкер. Кэти. Генрих. Адольф. Клаудия. Немедленно!” Брови Друкера поползли вверх. Она слушала. Она просто не хотела ничего с этим делать. Для него это делало все хуже, а не лучше — ленивая, кислая сука.

Хельга сказала: “Джавол!” — и на бегу бросилась к ящикам с файлами — так быстро, что прядь ее светлых волос вырвалась из заколок, которыми она ее заколола. Она схватила нужный, даже не глядя, и пролистала бланки в нем. Затем, на случай, если что-то пошло не так, она прошлась по коробкам с обеих сторон. Сделав это, она посмотрела на Друкера и сказала: “Извините, сэр, но у нас здесь нет записей о них”. Поскольку он был известен фюреру, в ее голосе действительно звучало сожаление, а не скука, как могло бы быть в противном случае.

Не то чтобы Друкер не слышал этого раньше, слишком много раз. Однако в последнее время он добавил новую тетиву к своему луку. “Посмотрите, нет ли у вас кого-нибудь, кто жил на Пфордтенштрассе в Грайфсвальде”. Может быть, сосед что-нибудь знает. Может быть.

“Хельга!” — снова прогремела женщина, державшая телеграмму. Пока Хельга подходила к другому набору ящиков с файлами, Друкер вернул драгоценный лист желтой бумаги. Ему бы это понадобилось, чтобы внушать людям благоговейный страх где-нибудь в другом месте.

Сортировка этих коробок заняла больше времени. Минут через пятнадцать или около того Хельга подняла глаза. “У меня есть Андреас Бауриедль, на Пфордтенштрассе, 27”.

“Клянусь Богом!” — воскликнул Друкер. “Андреас шляпник! Он живет — жил — всего в трех дверях от меня. Вы можете привести его сюда?”

Они могли бы. Они это сделали. Полчаса спустя маленький тощий Андреас, на десять лет старше Друкера, поспешил пожать ему руку. “Рад тебя видеть, Ганс!” — воскликнул он. “Не знал, что ты сделал это".

“Я здесь”, - ответил Друкер. “А как насчет моей семьи? Ты что-нибудь знаешь?”

“Они дали Генриху винтовку, как и мне, и отправили его в батальон фольксштурма", ” ответил Бауриедль. “Это было, когда Ящерицы приближались к Грайфсвальду, вы знаете. Если ты был мужчиной и дышал, тебе давали винтовку и надеялись на лучшее. Это было довольно плохо.”

Мальчики и старики, подумал Друкер. Все остальные уже пошли бы в вермахт. Он задал вопрос, который должен был задать: “Вы знаете, что с ним случилось?”

Бауриедль покачал головой. “Я не мог сказать тебе, Ханс. Его вызвали за пару дней до меня, и в другое подразделение. Мне жаль. Жаль, что я не могу рассказать тебе больше.”

Друкер вздохнул. Во всяком случае, он кое-чему научился. “А как насчет Кэти и других детей?”

“Они уехали из города сразу после того, как вошел Генрих. Забрался в ”фольксваген" и уехал." Бауриедл нахмурился. “Что-то о дяде Лотаре? Дядя Людвиг? Я шел по улице, когда она проезжала мимо. Она окликнула меня на случай, если я тебя увижу. Я бы сказал вам больше, но через несколько минут они взорвали квартал. У них есть Эффи, черт бы их побрал. Мы были в разных комнатах, и…” Он поморщился. “Я пошел в фольксштурм, надеясь, что меня тоже убьют. Нет такой удачи.”

"мне жаль." Друкер надеялся, что его слова прозвучали искренне. Он слышал так много подобных историй. Но в нем тоже горело возбуждение. ”У Кэти есть, — он заставил себя использовать настоящее время, — дядя в Ной-Стрелице. Я думаю, что его имя начинается на букву ”Л". Я скажу вам одну вещь — я собираюсь это выяснить." Новый Стрелиц был не так уж далеко, не тогда, когда он уже шел пешком из Нюрнберга. Но, может быть, ему не придется идти пешком. Теперь у него были связи, и он намеревался ими воспользоваться.

Горппет обнаружил, что ему нравится работа в разведке. Это было для мужчин с недоверчивым складом ума. Это было также для мужчин, которые хотели большего, чем просто получать приказы. Он должен был думать сам, не становясь объектом подозрений.

Он писал отчет о том, что, как он подозревал, было подпольной деятельностью среди немецких, когда в палатку вошел Большой Уродец и сказал: “Я приветствую вас, господин начальник. Я Йоханнес Друкер, друг Мордехая Анелевича.”

“И я приветствую вас”. Тосевит назвал себя, что Горппет счел тактичным. Даже после стольких лет на Тосеве 3, даже после его впечатляющего захвата этого маньяка Хомейни, он все равно обнаружил, что большинство Больших Уродов выглядят одинаково. Поскольку этот Друкер объявил, кто он такой, Горппет мог перейти к следующему очевидному вопросу: “И чего ты хочешь от меня сегодня?”

“Превосходящий сэр, есть ли у Расы гарнизон в городе Ной Стрелиц?”

“Понятия не имею", ” ответил Горппет. “Произнеси имя еще раз, чтобы я мог ввести его в наш компьютер и выяснить”. Друкер так и сделал. Как мог, Горппет превратил странные звуки немецкого языка в знакомые символы Расы. На экране появилась карта рейха, на которой мигал город к югу от Грайфсвальда. То, что отображаемый город мигал, означало, что компьютерная система не была уверена в идентификации. Горппет показал на город языком. “Ты имеешь в виду это место?”

Йоханнес Друкер наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть монитор. Его голова поднялась и опустилась в утвердительном жесте Больших Уродов. “Да, господин начальник, это правильное место”.

“Очень хорошо”. Горппет заговорил с компьютером. Индикатор, указывающий на Ной Стрелиц, перестал мигать. Горппет запросил систему передачи данных, затем снова повернулся к тосевиту. “Нет, в настоящее время у нас в этом городе нет мужчин. Ты же знаешь, мы не можем быть везде.” Это была правда, которая беспокоила его. Дойч вполне мог вынашивать проблемы под носом у Расы — просто не хватало мужчин, чтобы наблюдать за всем сразу. Но он ничего не сказал об этом Друкеру: нет смысла давать бывшему немецкому офицеру идеи. Вероятно, у него и так их было слишком много. Горппет действительно спросил: “Почему вы хотите это знать?”

“Моя пара и двое моих детенышей могут быть там", — ответил Друкер. “Я надеялся, что, если бы в Расе действительно были мужчины в этом месте, я мог бы поехать туда на одном из ваших транспортных средств”. Время от времени он забывал об этом глаголе до конца предложения. Многие немцы делали это, когда говорили на языке Расы. Вздох Большого Уродца был удивительно похож на вздох мужчины этой Расы. “Теперь я должен идти”.

”Подожди". Горппет крепко задумался. Мордехай Анелевич был тосевитом, которого Раса должна была поддерживать счастливой. Это означало, что его друг тоже должен быть счастлив — особенно когда дело касалось родственников. Сам Анелевич был почти безумен от радости после того, как нашел своих собственных детенышей и пару. И то, что бывший немецкий офицер задолжал Гонке долг благодарности, возможно, тоже не самое худшее в мире. На самом деле это может оказаться очень полезным. Горппет сказал: “Позвольте мне сделать пару телефонных звонков, и я посмотрю, что я могу сделать”.

“Я благодарю вас", ” сказал Друкер. “Вы не возражаете, если я на землю сяду? Я плохо вписываюсь в эту палатку".

Конечно же, ему пришлось немного наклонить голову вперед, чтобы не удариться о ткань крыши — неестественная и неудобная поза для Большого Урода. “Продолжайте", ” сказал Горппет и сделал утвердительный жест. Пока Друкер сидел, Горппет заговорил по телефону. Если бы он все еще был обычным пехотным офицером, он был уверен, что квартирмейстер, которого он вызвал, рассмеялся бы ему в лицо. Парень более серьезно отнесся к офицеру службы безопасности. Горппету почти не пришлось повышать голос. Когда квартирмейстер прервал связь, Горппет повернул глазную башню обратно к Большому Уроду. “Вот. Я все устроил". “А ты?” — нетерпеливо спросил Друкер. “Я так и думал, но когда ты говоришь быстро, мне трудно следить”.

“Действительно, у меня есть”. Горппет казался самодовольным. Он заслужил немного самодовольства. “Пройдите три палатки и одну палатку”, - он жестом показал направление в лагере Гонки, — “и вы найдете автомобиль, ожидающий вас. Водитель отвезет вас в это заведение на Ной-Стрелиц.”

“Я благодарю вас", ” снова сказал Большой Уродец, на этот раз выразительно кашлянув, чтобы показать, как сильно. “Вы великодушны по отношению к мужчине, который был вашим врагом”.

“Я не совсем бескорыстен", ” сказал Горппет. Друкер, рассудил он, был достаточно умен, чтобы понять это сам. И действительно, тосевит снова кивнул. Горппет продолжал: “Вы, немцы, и мы, представители Расы, должны стараться жить вместе как можно спокойнее теперь, когда война закончилась”.

“Это всегда легче сказать победителю, чем проигравшему”, - ответил Йоханнес Друкер. “Тем не менее, я также думаю, что это правда. И Раса сражается с честью — я не могу этого отрицать. Я чуть не убил ваш звездолет, но ваш пилот принял мою капитуляцию и не убил меня. А теперь это. Это очень любезно с вашей стороны”.

“Продолжай. Вы не захотите заставлять водителя ждать, иначе он будет раздражен”, - сказал Горппет. Водитель, несомненно, в любом случае был бы раздосадован необходимостью куда-то везти Большого Урода, но Горппет об этом не упомянул. Он действительно сказал: “Я надеюсь, ты найдешь свою пару и своих детенышей”.

“Я тоже”, - сказал Друкер. “Ты понятия не имеешь, как много я делаю". Это должно было быть буквально правдой, учитывая различные эмоциональные и сексуальные особенности тосевитов и представителей Расы.

Друкер поднялся на ноги. Он согнулся в неловкой версии позы уважения, затем поспешил из палатки.

Хоззанет, мужчина, который нанял Горппета в службу безопасности, вошел в палатку сразу после ухода Друкера. “Заводишь дружбу с Большими Уродами?” спросил он сухим голосом — но, с другой стороны, его голос обычно был сухим.

“На самом деле, да, господин начальник”. Горппет объяснил, что он сделал и почему. Он подождал, чтобы выяснить, не подумает ли Хоззанет, что он переступил черту.

Но другой мужчина сказал: “Это хорошо. На самом деле это очень хорошо. Чем больше у нас связей с тосевитами, тем нам будет лучше и тем легче будет это занятие”. “Моя мысль точна", — сказал Горппет. “По всем признакам, единственное, что удерживает дойче от восстания против нас, — это уверенность в том, что они проиграют".

“Я согласен", ” сказал Хоззанет. “Наши начальники тоже согласны. Они действительно очень серьезно относятся к идее неприятностей со стороны Deutsche. Вы были правы, и я был прав — эти Большие Уроды прячут оружие против дня восстания. Недавно мы обнаружили двойную десятку ”лендкрузеров" вместе с припасами, спрятанных в галереях заброшенной угольной шахты."

“Хорошо, что мы их обнаружили”, - воскликнул Горппет. “Я пропустил этот отчет. Другой интересный вопрос заключается в том, что мы не смогли обнаружить? И узнаем ли мы об этом только тогда, когда будет слишком поздно?”

“Да, это всегда интересный вопрос”. Хоззанет пожал плечами. “Однажды мы сделали это место радиоактивным. Мы всегда можем снова сделать его радиоактивным. Во всяком случае, я не думаю, что немецким властям удалось спрятать какое-то большое количество взрывоопасного металлического оружия.”

“И у них наверняка не осталось систем доставки на большие расстояния”, - сказал Горппет. “Что бы у них ни было, они могут использовать это только против нас здесь, на территории рейха”. Он криво усмехнулся. “Как обнадеживающе”.

“Обнадеживает для Гонки", — сказал Хоззанет. “Не так обнадеживающе для здешних мужчин — это я вряд ли могу отрицать”. Он повернул глазную башенку в сторону Горппета. “Знаешь, все могло быть хуже, если бы ты остался в пехоте. Тогда вы могли бы попытаться пробиться наверх в не-империю, называемую Соединенными Штатами.”

“Я так же рад, что мы избежали этой драки, большое вам спасибо”, - сказал Горппет. “Я не думаю, что мы приятно провели бы время, пытаясь пробиться с юга по фронту, который становился все шире, чем дальше мы продвигались — видите ли, я изучал карты”.

“Это то, что ты должен сделать. Вот почему они попадают в базы данных", — сказал Хоззанет. “Но я не думаю, что на меньшем континентальном массиве было бы так много наземных сражений, как здесь. Здесь немецкие войска вторглись на нашу территорию, так что нам пришлось сражаться с ними на земле. Против США мы, вероятно, использовали бы ракеты, чтобы заставить не-империю подчиниться, а затем собрали бы осколки с помощью пехоты”.

Горппет задумался. “Да, это звучит разумно. Но они бы тоже применили ракеты против нас, как это сделала Германия. Это было бы… неприятно. Как хорошо, что войны не случилось".

Он ожидал, что Хоззанет скажет: "Правда! Но другой мужчина колебался. ”Интересно", — сказал он. “Конечно, мы надеялись, что американские Большие Уроды откажутся от своих космических установок. Когда вместо этого они отказались от города, это не уменьшило их способности к озорству. Рано или поздно нам придется иметь с ними дело".

“Я полагаю, что да.” Горппет вздохнул. “Этот мир творит ужасные вещи со всеми нами. Когда я приехал в один из новых городов, которые разбежались колонисты, я там совсем не вписался, хотя и вылупился из домашнего яйца. Мне надоело быть солдатом, но я понятия не имею, что еще я мог бы сделать со своей жизнью. И если мы, члены флота завоевания, перестанем быть солдатами, что колонисты будут делать против Больших Уродов?”

Хоззанет тоже вздохнул. “Как мне дали понять, это обсуждается на более высоких уровнях, чем наш собственный. На мой взгляд, у колонистов есть два варианта: они могут научиться быть солдатами или научиться жить под властью Больших Уродов”.

“О, хорошо", ” сказал Горппет. “Я тоже не вижу другого выбора. Мне было интересно, сделал ли ты это.” Он встал от монитора компьютера. “Может быть, мы направимся в палатку трапезной? Мои внутренности пусты.”

“Мой тоже", ” согласился Хоззанет.

В трапезной подавали ребрышки азвака. Горппет упал с усилием воли. Он привык есть тосевитскую пищу еще до того, как появился колонизационный флот. Некоторые из них ему понравились, особенно свинина. Но домашнее мясо, без сомнения, было лучше.

Поев, он вернулся к работе. День подходил к концу, когда зашипела телефонная трубка. Когда он ответил, на мониторе появилось лицо квартирмейстера. Он сказал: “Автомобиль, который я отправил с Большим Уродом, не вернулся”.

“Так и должно было быть”, - ответил Горппет. “Это место Ной Стрелиц не очень далеко отсюда".

“Ну, этого проклятого колодца не было", — ответил квартирмейстер. “Я беспокоюсь о своем водителе. Чинносс — хороший самец. Что ты можешь сказать в свое оправдание?”

“Что-то пошло не так”. Это было все, что Горппет мог придумать, чтобы сказать. Друкер предал его, или кто-то предал Друкера?”Нам лучше выяснить, что именно.”

Дэвид Голдфарб оторвал взгляд от своей работы, когда Хэл Уолш, выйдя на обед, неторопливо направился обратно на завод по производству виджетов на реке Саскачеван. Гольдфарб почесал в затылке. Его босс был человеком высокого давления, если таковой вообще существовал. До последних двух недель Дэвид никогда не видел, чтобы он прогуливался; он повсюду передвигался так, как будто ему нужно было добраться туда позавчера. Это мечтательное выражение на его лице тоже было новым.

Увидев это, над головой Голдфарба зажглась лампочка. “Ты снова пошла на ланч с моим доктором”.

К его изумлению, Уолш покраснел, как школьница. “Ну, да, на самом деле, я так и сделал”, - сказал он. “У Джейн… нечто особенное.”

“Не могу с вами спорить", ” сказал Гольдфарб совершенно искренне. “Если бы я был на десять, пятнадцать лет моложе и одинок, я бы дал тебе шанс заработать твои деньги. Может быть, даже если бы я не был на десять-пятнадцать лет моложе.”

“В следующий раз, когда я увижу Наоми, я скажу ей, что ты это сказал”, - сказал Уолш.

“Мне разрешено смотреть”, - ответил Гольдфарб. “Мне позволено думать. Мне также разрешено держать свои руки при себе, если я хочу держать их на концах своих рук”.

“Звучит как разумное соглашение", ” сказал его босс. “О, и кстати о твоих руках, Джейн попросила меня спросить тебя, как поживает твой палец с тех пор, как она сняла швы”.

Согнув указанную цифру, Дэвид сказал: “Это не так уж и плохо. Все еще немного болит, но не так уж плохо, — он посмотрел на Хэла Уолша. “Я так понимаю, она думает, что у тебя будет возможность передать это ей довольно скоро?”

Уверенный, как дьявол, Уолш снова покраснел. “Это верно”. Он пару раз кашлянул, затем продолжил: “Знаешь, порезать этот палец, возможно, было лучшим, что ты когда-либо делал для меня”.

“Мне это нравится!” — сказал Гольдфарб с притворным раздражением. “Мне это очень нравится. Вот я даю вам считыватель телефонных номеров, и за что я получаю кредит?” Он ухмыльнулся. “За то, что проработал мой палец до кости, вот что”. Он снова поднял его.

Уолш застонал и поднял другой палец. Они оба рассмеялись. В этот момент в кабинет вошел Джек Деверо. Он увидел поднятый палец своего босса. “И тебе того же, Хэл", ” сказал он и сделал тот же жест.

“Ты даже не знаешь, почему ты это сделал", — сказал Уолш.

“Любое оправдание в шторм", ” ответил Деверо.

“Королевские ВВС никогда не были такими”, - сказал Гольдфарб. Единственный раз, когда он знал что-то даже близкое к такой неформальности в Королевских ВВС, было в те дни, когда он работал под командованием капитана группы Фреда Хиппла, отчаянно пытаясь узнать все, что мог, о радарах Ящериц и реактивных двигателях. Он с нежностью вспоминал те дни — до тех пор, пока Бэзил Раундбуш, который тогда работал с ним, не вернулся в его жизнь.

В последнее время он ничего не слышал ни от Раундбуша, ни от кого-либо из канадских коллег Раундбуша. И в последнее время никто не пытался его убить. Он одобрил это. На самом деле ему было бы трудно придумать что-нибудь, что он одобрял бы больше, чем то, что его не убили. Он был бы еще счастливее, если бы знал, что Раундбуш сдался навсегда. К сожалению, он ничего подобного не знал. А Раундбуш был не из тех, кто легко сдается.

Но каждый день без неприятностей был еще одним выигранным днем. Он думал так во время войны, сначала во время Битвы за Британию, когда никто не знал, вторгнутся ли нацисты, а затем после того, как пришли Ящеры, пока они не вторглись. С возвращением мирного времени он снова смог заглянуть дальше в будущее. Но неприятности заставили его вернуться к подсчету дней по одному.

Уолш сказал: “Может быть, мы посмотрим, сможем ли мы получить что-то более полезное, чем странный непристойный жест, сделанный сегодня?”

“Мой не был странным", ” сказал Деверо. “Я все сделал правильно”.

“Благодаря долгой практике, я не сомневаюсь”, - ответил его босс. Гольдфарб ожидал, что франко-канадский инженер снова продемонстрирует этот жест, но Деверо воздержался. Уолш выглядел слегка разочарованным. Деверо поймал взгляд Дэвида и подмигнул. Голдфарб ухмыльнулся, затем кашлянул, чтобы дать себе повод прикрыть лицо рукой, чтобы Хэл Уолш этого не заметил.

В конце концов, они все-таки приступили к работе. У Дэвида было такое чувство, что это будет один из тех дней, когда ничего особенного не будет достигнуто. Он тоже оказался прав. У него было много таких вечеров в королевских ВВС, гораздо меньше с тех пор, как он приехал в Канаду. Причину этого было нетрудно понять: британское правительство могло позволить себе их гораздо легче, чем завод по производству виджетов на реке Саскачеван. Но они случались время от времени.

Он был, как всегда в эти дни, насторожен, когда шел домой. "Ничто так не заставляет тебя обращать внимание на маньяков на шоссе, как то, что тебя чуть не убили", — подумал он. Но никто не пытался сбить его с ног. Все маньяки в больших американских автомобилях были маниакальными из-за своей врожденной глупости, а не потому, что они хотели уничтожить одного Дэвида Голдфарба.

“Что-то вкусно пахнет”, - сказал он, открывая дверь.

Из кухни Наоми ответила: “Это жареная курица. Он будет готов примерно через полчаса. Не хотите ли сначала бутылочку пива?”

“Не могу придумать ничего, чего бы я хотел больше”, - ответил он. Она сорвала верхушки с пары Лосиных голов и вынесла их в переднюю комнату. “Спасибо", ” сказал Гольдфарб и поцеловал ее. Поцелуй продолжался некоторое время. Когда она сломалась, он сказал: “Ну, может быть, я смогу придумать что-нибудь, что мне понравилось бы больше. Что сейчас делают дети?”

“Домашнее задание”. Наоми искоса посмотрела на него и выдала еще одно слово: “Оптимист”.

“Мы добрались сюда, в Эдмонтон, не так ли?” Дэвид сказал, а затем, что было не совсем понятно, добавил: “Дети рано или поздно должны лечь спать”. Какими бы большими они ни становились, это тоже говорило о том, что он оптимист.

Он сел на диван и отхлебнул пива. “Это неплохо”, - сказал он. “Это не соответствует тому, что вам даст настоящий паб, прямо из бочки, но это неплохо. Ты можешь это выпить. — Он сделал еще один глоток, как бы желая доказать это.

“Что нового?” — спросила его жена.

“Вот что я вам скажу: мой босс встречается с врачом, который зашил мне палец”, - сказал он. “Я тоже скажу, что на нее стоит посмотреть”. Мило улыбаясь, Наоми ткнула его локтем в ребра. “Осторожнее там", ” воскликнул он. “Из-за тебя я чуть не пролил свое пиво. Теперь мне нужно решить, говорить ли что-нибудь об этом в следующий раз, когда я напишу Мойше в Иерусалим”.

“Почему бы тебе не сказать…? О, — сказала Наоми. “Это тот доктор, который шел с Реувеном Русси, не так ли?”

Дэвид кивнул. “Это верно. Она не хотела оставаться в стране, которой правили Ящеры, а ему не хотелось эмигрировать, и поэтому…” Он пожал плечами. Он подозревал, что если бы он был близок к тому, чтобы жениться на Джейн Арчибальд, и она сказала бы ему, что хочет переехать в Сиам, он бы начал изучать сиамский язык. Уже получив один удар локтем в ребра, он не сказал об этом Наоми.

Вместо очередного локтя он получил приподнятую бровь. Они были женаты двадцать лет. Иногда он мог попасть в беду, не сказав ни слова. Похоже, это был один из тех случаев.

“Я собираюсь проверить цыпленка", ” сказала она. Он никогда раньше не слышал, чтобы это звучало как угроза, но сейчас это прозвучало так.

Она как раз открыла дверцу духовки, когда зазвонил телефон. “Я открою”, - сказал Дэвид. “Кто бы это ни был, он все испортил — он должен был попытаться позвонить нам во время ужина”. Он поднял трубку. “Привет?”

“Привет, Голдфарб”. Лед и пламя пробежали по спине Дэвида: это был Бэзил Раундбуш. Голдфарб посмотрел на считыватель телефонных номеров. Это указывало на происхождение звонка из Соединенного Королевства, но не более того: блокирующее устройство Раундбуша все еще работало.

“Какого дьявола тебе нужно?” Голдфарб зарычал.

“Я позвонил, чтобы сказать вам, что вы можете отозвать своих собак, вот что”, - ответил Раундбуш. Он казался на десять лет старше, чем в последний раз, когда беспечно угрожал уничтожением Голдфарба, или, может быть, просто в кои-то веки его голос утратил свою веселость.

“О чем, черт возьми, ты говоришь?” — спросил Дэвид. Он говорил тихо, чтобы не встревожить Наоми. Этого, конечно, было достаточно, чтобы вывести ее из кухни и выяснить, что происходит. Он одними губами произнес имя Раундбуша. Ее глаза расширились.

“Я же говорил вам — отзовите своих собак”, - сказал офицер Королевских ВВС и торговец имбирем. “Я получил сообщение, поверьте мне, я его получил. Я больше не буду вас беспокоить, так что вам больше не нужно беспокоиться на этот счет.”

“Откуда мне знать, что я могу верить хоть одному слову из этого?” Голдфарб все еще не имел ни малейшего представления, о чем говорил Бэзил Раундбуш, но ему понравилось, как это прозвучало. Показывать, что он невежествен, не показалось ему хорошей идеей.

“Потому что я чертовски не хочу, чтобы мне оторвало голову, вот как", — взорвался Раундбуш. “Твои маленькие друзья дважды подошли слишком близко, и я знаю, что рано или поздно они справятся с этим должным образом. Хватит, этого достаточно. В моей книге мы квиты.”

Если бы он не говорил правду, ему следовало бы стать киноактером. Гольдфарб знал, что он хорош, но не думал, что он настолько хорош. “Посмотрим", ” сказал он, как он надеялся, подходящим угрожающим тоном.

“Я сказал все, что собирался сказать”, - сказал ему Раундбуш. “Насколько я понимаю, ссора закончена".

“Не очень нравится, когда туфля на другой ноге, а?” — спросил Гольдфарб, все еще пытаясь понять, что, черт возьми, происходит. Примирительный Бэзил Раундбуш был таким же маловероятным предметом, как хихикающий белый медведь.

“Кровавым нацистам нечем заняться теперь, когда рейх спустился в унитаз”, - с горечью сказал Раундбуш. “Я действительно не думал, что ты из всех людей сможешь потянуть за эти провода, но в наши дни никогда нельзя сказать наверняка, не так ли?” Он повесил трубку, прежде чем Дэвид смог найти еще хоть слово, чтобы сказать.

“Ну?” — потребовала Наоми, когда Голдфарб тоже медленно повесил трубку.

“Я не знаю", ” ответил он. “Я действительно не знаю. Он сказал, что собирается оставить меня в покое, и что я должен отозвать от него своих собак. Он сказал, что они дважды чуть не убили его. Он сказал, что они тоже были нацистами.”

“Он мешугге", ” воскликнула Наоми. Для пущей убедительности она добавила выразительный кашель Ящерицы.

“Я тоже так думаю", ” сказал Дэвид. “Должно быть, он каким-то образом поссорился с немцами и думает, что за этим стою я. И знаете что? Если он хочет так думать, меня это вполне устраивает.”

“Но что произойдет, если эти люди, кем бы они ни были, продолжат преследовать Раундбуша?” — спросила Наоми. “Разве он не обвинит тебя и не позовет сюда своих друзей, чтобы они снова пришли за тобой?”

“Он мог бы”, - признал Гольдфарб. “Хотя я не знаю, что я могу с этим поделать. Кто бы ни охотился за этим мамзером, я не имею к этому никакого отношения. — Он закатил глаза. “Нацисты. Единственными нацистами, которых я когда-либо знал, были те, кого я видел с помощью радара во время боевых действий”.

“Как ты думаешь, что мы должны делать?” — спросила Наоми.

Гольдфарб пожал плечами. “Я не знаю, что мы можем сделать, кроме как продолжать в том же духе, в котором мы шли. Пока мы будем осторожны, головорезам дорогого Бэзила в любом случае будет нелегко добраться до нас. — Одна бровь поднялась к линии роста волос. “И кто знает. Может быть, эти парни, кто бы они ни были, в конце концов заплатят ему. Я бы не проронила ни слезинки, вот что я тебе скажу”. “Я бы тоже”, - сказала Наоми.

Теплое средиземноморское солнце лилось с ярко-голубого неба. Вода была такой же голубой, только на два тона темнее. Чайки и крачки кружили над головой. Время от времени один из них нырял в море. Иногда он выходил с рыбой в клюве. Иногда — чаще, подумал Рэнс Ауэрбах, — этого не будет.

Он закурил сигарету. Это была французская марка, и довольно мерзкая, но американский табак, даже когда его можно было достать, здесь был невероятно дорогим. Конечно, американский табак тоже вызвал бы у него кашель, так что он не мог винить в этом лягушек. Он отхлебнул немного вина. Он никогда не был большим любителем этого напитка, но французское пиво по вкусу напоминало мочу мула. Подняв стакан, он ухмыльнулся Пенни Саммерс. “Грязь в твоем глазу”. Затем он повернулся к штурмбанфюреру Дитеру Куну, который сидел с ними за одним столиком в приморском кафе. “Прост!”

Они все выпили. Эсэсовец говорил по-французски гораздо лучше, чем Рэнс или Пенни. На этом хорошем французском он сказал: “Я сожалею, что капитан группы Раундбуш, к сожалению, пережил еще одну встречу с моими друзьями”.

“Quelle dommage”, - сказал Рэнс, хотя на самом деле он не думал, что это было жалко. “Нужно будет попробовать еще раз”. Опять же, он сказал видер, потому что мог придумать немецкое слово, но не его французский эквивалент. В Вест-Пойнте он изучал французский и немецкий языки. Поскольку он использовал свой французский здесь, в Марселе, на нем было меньше ржавчины, чем на его немецком, но ни один из них не был тем, что кто-то назвал бы беглым.

“Жизнь странная штука”. Французский Пенни, как и у Ауэрбаха, основывался на штампах. Она продолжала: “В Канаде мы пытались разобраться с Раундбушем. Теперь мы попытаемся убить его.”

“Действительно странно”, - сказал Кун с улыбкой, которую он, вероятно, считал настоящим ледикиллером. “В последний раз, когда мы все были в Марселе, он был частью Рейха, и моим долгом было арестовать вас двоих. Теперь Французская Республика возрождается, и мы все здесь как простые туристы".

Никто не смеялся слишком громко. Это могло привлечь больше внимания, чем они хотели. Пенни сказала: “Теперь мы на одной стороне".

“В любом случае, у нас одни и те же враги”, - сказал Рэнс. Он не хотел думать, что эсэсовец на его стороне, даже если так обстояли дела.

“Да, одни и те же враги, но по разным причинам”, - сказал Дитер Кун. Может быть, он тоже был не в восторге от того, что встал в очередь с парой американцев. “Мы хотим, чтобы Пьер Дютурд захотел работать с нами, а не с Раундбушем и его партнерами, в то время как вы хотите помочь своему другу в Канаде”.

“Причины не важны", ” сказала Пенни. “Результаты важны”.

“Истина”. Ауэрбах и Кун сказали это одновременно, оба на языке ящериц. Они подозрительно посмотрели друг на друга. Ни один из них не кашлянул выразительно. Ауэрбах выпил еще немного вина, затем спросил немца: “Вы скажете своему начальству во Фленсбурге, что работаете с нами, чтобы помочь еврею?”

“Конечно, нет”, - сразу же ответил Кун. “Но я не думаю, что их это сильно волновало бы, не так, как сейчас. Говоря это, я не раскрываю никаких секретов. Для восстановления рейху нужны деньги. Мы можем получить деньги, продавая имбирь Ящерицам. Если Дютурд работает с нами, работает через нас, это помогает приносить деньги. И поэтому на данный момент меня не очень волнуют евреи. На данный момент важнее избавиться от англичанина и заставить Дютура подчиниться.”

Как обстоят дела сейчас. На данный момент. Рэнс посмотрел на штурмбанфюрера так, как посмотрел бы на гремучую змею. Кун — и, предположительно, боссы Куна — не сдавались. Удар в подбородок — черт возьми, выбывание с ринга — заставил их изменить свои приоритеты, но Ауэрбах не думал, что это заставило их передумать.

Он спросил: “Как идет восстановление? Насколько внимательно Ящерицы наблюдают за тобой?”

“Мерде алорс!” — воскликнул Кун с изысканным псевдогалльским отвращением. “Их глазные башни повсюду. Их морды повсюду. Человек не может зайти в писсуар и расстегнуть ширинку без того, чтобы Ящерица не увидела, как он повешен".

“Очень жаль", ” сказал Рэнс. Примерно половина его была искренна в этом. Баланс сил между Ящерами и человечеством качнулся в сторону Расы, когда Германия погрузилась в пламя. Другая половина Ауэрбаха, та часть, которая помнила дни до прихода Ящеров, дни, когда головорезы Гитлера были злейшими врагами в округе, надеялась, что нацисты никогда не встанут на ноги.

Может быть, немного этого отразилось на его лице. Или, может быть, Дитер Кун сам по себе был довольно неплохим игольщиком. Невозмутимо он спросил: “А как обстоят дела в Индианаполисе в наши дни?”

Ауэрбах пожал плечами. “Все, что я знаю, — это то, что я читал в газетах. Здешние газеты пишут, чего хотят Ящеры.”

“Французы — шлюхи”. Кун не потрудился понизить голос. “Они отдали рейху. Теперь они отдают Гонке". Он встал, бросил на стол достаточно звонких алюминиевых монет, чтобы покрыть счет, и зашагал прочь.

Пенни вернулась к английскому: “Это один несчастный парень, даже если он очень хорошо это скрывает”.

“Еще бы", — согласился Рэнс. “Я скажу тебе, он мне чертовски нравится намного больше в одиночестве, чем перед кучей солдат с автоматами”.

“Аминь!” — горячо воскликнула Пенни. “Знаешь что, Рэнс? Я чертовски устал от того, что люди наставляют на меня оружие, вот кто я такой”.

Закурив еще одну дурно пахнущую французскую сигарету, Ауэрбах посмотрел на нее сквозь клубы дыма, которые выпустил. “Знаешь, малыш, возможно, в этом случае ты выбрал не то направление работы”.

Она рассмеялась. “И почему, черт возьми, я об этом не подумал?”

“На этот раз у нас здесь все не так уж плохо”, - сказал Рэнс. “Лучше, чем я ожидал, я скажу это”.

Вместо того чтобы снова рассмеяться, Пенни притворилась, что падает в обморок. Это заставило Ауэрбаха рассмеяться, отчего он начал кашлять, отчего ему показалось, что его грудь разрывается на части. Пенни хлопнула его по спине. Это не очень помогло. Она сказала: “Не говори мне таких вещей. Мое сердце этого не выдержит.”

“Не волнуйся. Я не собираюсь превращать это в привычку. — Ауэрбах наполнил свой бокал из графина с красным вином, стоявшего на столе. “Это сложная сделка, ты знаешь? Мы должны оставаться на хорошей стороне Дютурда, потому что мы ведем с ним бизнес, и мы должны оставаться на хорошей стороне Куна, потому что мы тоже ведем с ним бизнес, и они не любят друг друга за бобы”.

“Было бы намного проще, если бы ты не имел ничего общего с этим чертовым нацистом”, - сказала Пенни. “Нам это не нужно, по крайней мере, в том, что касается денег”.

“О, я знаю", ” ответил Рэнс. “Но я сказал этому сукиному сыну Раундбушу, что собираюсь привязать консервную банку к его хвосту, и я, черт возьми, имел это в виду. Он смеялся надо мной. Никто не смеется надо мной и не выходит сухим из воды. Никому, слышишь?”

Пенни ничего не сказала сразу. Она сама закурила сигарету, затянулась, поморщилась и сделала глоток вина, чтобы избавиться от привкуса. Она изучала его сквозь дымовую завесу. Наконец, она произнесла слова: “Любой, кто взглянул бы на тебя или послушал тебя хоть немного, решил бы, что ты развалина”.

“Он тоже был бы прав”, - сразу же сказал Рэнс с некоторой извращенной гордостью.

Но Пенни покачала головой. Она снова затянулась сигаретой. “Черт возьми, я не знаю, почему я курю эти штуки, кроме того, что я становлюсь таким нервным, когда не курю”. Она сделала паузу. “На чем я остановился? О, да. Ты как старый лом, весь покрытый ржавчиной. Любой, кто посмотрит на это, решит, что может сломать его о колено. Но посередине сплошное железо. Этим ты можешь проломить кому-нибудь голову так же легко, как и нет.”

Ауэрбах хмыкнул. Он не привык к похвале — даже такой двусмысленной похвале — от нее. И ему нравилось чувствовать себя дряхлым; всякий раз, когда он в чем-то терпел неудачу, у него было встроенное оправдание. Он сказал: “Черт возьми, в наши дни мой собственный лом работает не так, как положено, в половине случаев”.

Пенни фыркнула. Затем она сказала: “Ты мешаешь с песком”, в чем была неприятная доля правды. “Ты хочешь вернуться в отель или хочешь пройтись со мной по магазинам?”

“Я вернусь в отель”, - сказал он без малейшего колебания. “Ты ходишь по магазинам так, как охотник на крупную дичь отправляется на сафари”. Это тоже было своего рода комплиментом.

Пенни отправилась противопоставлять свой плохой французский и наивность Среднего Запада торговцам Марселя. Рэнс взял такси и поехал в Ла-Резиденцию Бомпард. Он пробыл там недолго, прежде чем кто-то постучал в дверь. Приобретенный им "Люгер" был нелегальным, но многое из того, чем он занимался во Франции, было нелегальным. “Кто это?” — спросил я. спросил он, его скрипучий голос был резким от подозрения — он не ожидал компании.

К его удивлению, ответ пришел на английском: “Это я — Моник Дютурд”.

"ой." Он сунул пистолет в карман, прежде чем открыть дверь. “Привет”, - сказал он тоже по-английски. “Входи. Чувствуй себя как дома.”

”Спасибо". Она оглядела комнату, затем медленно кивнула. "да. Вот каково это — быть цивилизованным. Я помню. Прошло уже много времени.”

”Садись", — сказал Ауэрбах. “Могу я предложить тебе немного вина?” Она покачала головой. Он спросил: “Тогда что я могу для вас сделать?”

“Я хотел бы знать”, - ее английский был медленным и точным; ей приходилось думать между словами, как он делал с французским, хотя она говорила немного лучше, — “почему вы дружите с этим эсэсовцем, этим Дитером Куном”. После этого она произнесла несколько слов на безупречном французском, совсем не похожем на тот, который он изучал в Вест-Пойнте. Он не знал точно, что они имели в виду, но тон был безошибочным.

“Почему?” — спросил он. “Потому что у нас с ним один и тот же враг. Вы помните Гольдфарба, еврея, которого английский торговец имбирем прислал сюда, когда это место еще было частью рейха?” Он подождал, пока она кивнет, затем продолжил: “Я использую нациста, чтобы отомстить англичанину”.

”Я понимаю", — сказала она. “Если бы это был я, я бы использовал англичанина, чтобы отомстить нацисту, который сделал меня своей шлюхой. Это правильное английское слово, блудница?”

“Да, я понимаю это", — неловко сказал Рэнс. “Извините, мисс Дютурд, но мне кажется, что многие люди в имбирном бизнесе — ублюдки, и вы должны выбрать того, кто поможет вам больше всего в любой момент. Для меня прямо сейчас это Кун. Как я уже сказал, мне очень жаль.”

”Ты…" Она снова подыскивала слово. “Прямолинейный”. Рэнс улыбнулся. Он ничего не мог с собой поделать. Он никогда раньше не слышал, чтобы кто-то действительно говорил прямо. Он махнул ей, чтобы она продолжала, и она продолжила: “В этом ты похож на моего брата. Он тоже не извиняется за то, что делает.”

“Я не сожалею о том, что причинил Ящерицам вред любым возможным способом", — сказал Рэнс. “Превратить их в имбирных наркоманов не так хорошо, как застрелить их, но это сойдет”.

“Я не люблю Ящериц, но я отношусь к Бошам так же, как вы относитесь к ним… к ним”, - поправила себя Моник Дютурд.

“А как чувствует себя твой брат?” Ауэрбах не собирался упускать шанс собрать информацию о людях, с которыми он имел дело.

Он получил больше, чем рассчитывал. “Пьер?” Губы Моники Дютурд презрительно скривились. “Пока он может получить свои деньги, ему все равно, откуда они берутся”. Ауэрбах тоже нечасто слышал "откуда". Ему пришло в голову, что она выучила английский по книгам. Она добавила: “И если он не получит свои деньги, когда должен, то, возможно, произойдут неприятные вещи”.

Уверен, черт возьми, это стоило знать. И все же Рэнс, возможно, был бы счастливее, не услышав этого. Они с Пенни оставались мелкими рыбешками в аквариуме, полном акул.

Пекин был моим домом. Лю Хань не была уверена, когда впервые вернулась в город, но это было так. К своему настоящему удивлению, она даже обнаружила, что рада есть лапшу чаще, чем рис.

“Это очень странно”, - сказала она Лю Мэй, используя свои палочки для еды, чтобы взять полный рот гречневой лапши из их миски с бульоном и проглотить ее. “Лапша показалась мне иностранной едой, когда я впервые приехал сюда".

“Они хороши". Лю Мэй воспринимала лапшу как нечто само собой разумеющееся. Почему нет? Она ела их всю свою жизнь.

Говорить о лапше было безопасно. Эта маленькая забегаловка была не из тех, где собирались члены партии. Тощий мужчина за соседним столиком мог быть оперативником Гоминьдана. Толстяк с другой стороны, тот, кто выглядел так, как будто принес бы хорошую сумму, если бы превратился в жир, возможно, работал на маленьких чешуйчатых дьяволов. На самом деле это было довольно вероятно. Люди, которые работали на чешуйчатых дьяволов, зарабатывали достаточно, чтобы позволить им хорошо питаться.

“Трудные времена", ” сказал Лю Хань со вздохом.

Ее дочь кивнула. “Но грядут лучшие дни. Я уверен в этом”. Сказать это тоже было безопасно. Все стороны — даже маленькие дьяволы — думали, что их триумф означает лучшие времена для Китая. Лю Хань поднесла миску с лапшой к лицу и сделала еще один глоток. Она надеялась, что это скроет возмущение, которое она могла бы выказать, думая о том, что будет означать триумф маленьких чешуйчатых дьяволов.

Они закончили есть и встали, чтобы идти. Они уже заплатили — это было не то место, где владелец доверил бы людям оставлять деньги на прилавке. Когда они вышли на хутунг — переулок — перед небольшим продовольственным магазином, Лю Хань сказал: “Наконец-то у нас в городе достаточно чая”.

“Неужели мы?” — сказала Лю Мэй, когда мужчины и женщины, занятые своими делами, поспешили мимо. Хутунг был в тени; он был таким узким, что солнце должно было находиться под правильным углом, чтобы скользнуть в него. Человек, ведущий осла, нагруженного мешками с просом, заставил людей прижаться к стенам с обеих сторон, чтобы пропустить его. Лю Мэй не улыбнулась — она не могла, — но ее глаза заблестели от слов матери. “Это хорошо. Это заняло у нас достаточно много времени.”

Прежде чем Лю Хань успела ответить, на кончик ее носа села муха. Посмотрев на него скосив глаза, она помахала рукой перед лицом. Муха улетела. Конечно, это был всего лишь один из тысяч, миллионов, миллиардов. Они процветали в Пекине так же, как и в крестьянских деревнях. Другой, вероятно, приземлился бы на нее где-нибудь через минуту.

Она сказала: “Ну, вы знаете, это особый чай, а не просто обычный сорт. Потребовалось много времени, чтобы выбрать самое лучшее и привезти его с юга.”

“Слишком долго”. Лю Мэй была в одном из тех настроений, когда она все не одобряла. Лю Хань понимал это. Оставаться терпеливым было нелегко, особенно когда каждый день маленькие чешуйчатые дьяволы все глубже погружали свои когти в плоть Китая. Лю Мэй продолжала: “Нам придется вскипятить огонь очень сильно".

“По-другому хороший чай не заваришь”, - согласилась Лю Хань.

Они вышли из переулка на Ся Сие Чье, Нижнюю Наклонную улицу, в западной части Китайского города, недалеко от Храма Вечной Весны. Велосипеды, рикши, фургоны, пешеходное движение, автомобили, автобусы, грузовики — Нижняя Наклонная улица была достаточно широкой для всех них. Потому что это было так, и потому что все им пользовались, движение двигалось со скоростью самого медленного.

Чаще всего это вызывало раздражение. Маленькие чешуйчатые дьяволы в механизированной боевой машине, должно быть, так и думали; им пришлось ползти вместе со всеми остальными. Чешуйчатые дьяволы были нетерпеливыми созданиями. Они ненавидели необходимость ждать. Они жили своей собственной жизнью, так что ожидание было необходимо лишь в редких случаях. Однако, двигаясь по забитым китайскими улицам, какой у них был выбор?

Когда Лю Хань произнес это вслух, Лю Мэй сказала: “Они могли бы просто переехать людей или начать стрелять. Кто бы их остановил? Кто мог их остановить? Они — империалистические оккупанты. Они могут делать все, что им заблагорассудится.”

“Они могут, да, но они бы устроили беспорядки, если бы сделали это”, - сказал Лю Хань. “Они, большинство из них, достаточно умны, чтобы знать это. Они не хотят, чтобы мы волновались. Они просто хотят, чтобы мы вели себя хорошо, вели себя тихо, позволяли им управлять нами и не причиняли им никаких неприятностей. И поэтому они будут сидеть в пробке так же, как если бы они были людьми”.

“Но у них есть власть начать сбивать людей или начать стрелять”, - сказал Лю Мэй. “Они думают, что имеют право делать такие вещи, независимо от того, хотят они этого или нет. Вот в чем зло: они думают, что имеют на это право”.

“Конечно, это так”, - согласился Лю Хань. “Я не думаю, что люди могут что-то сделать с тем, чтобы маленькие чешуйчатые дьяволы были здесь, на Земле, с нами — для этого уже слишком поздно. Но заставить их думать, что они имеют право управлять нами — это совсем другое дело. Мы должны быть свободны. Если они этого не видят, им нужно перевоспитание”. Она улыбнулась. “Может быть, мы могли бы все вместе посидеть за чаем”.

Нет, ее дочь не могла улыбнуться: еще один балл, который нужно положить к ногам маленьких дьяволов. Но Лю Мэй кивнула и сказала: “Я думаю, что это было бы очень хорошо”.

Маленькая машина чешуйчатых дьяволов попыталась проскользнуть в пространство прямо впереди. Но мужчина на повозке, запряженной волами, протиснулся первым. Ему пришлось хлестнуть быка, чтобы заставить его двигаться достаточно быстро, чтобы обогнать бронетранспортер. Как только он очутился перед ним, он отложил хлыст и позволил быку идти своим собственным тяжелым шагом. Это действительно привело чешуйчатых дьяволов в ярость. Их машина издала громкое, ужасное шипение, как будто кричала: "Убирайся с дороги!" Человек в повозке, запряженной волами, мог бы быть глухим, несмотря на всю ту пользу, которая им принесла.

Люди — в том числе и Лю Хань — смеялись и аплодировали. Парень на повозке, запряженной волами, снял свою широкополую соломенную шляпу и помахал ею, приветствуя аплодисменты. Если бы маленькие чешуйчатые дьяволы поняли это, это, вероятно, разозлило бы их еще больше, чем когда-либо. Если только они не решат прибегнуть к насилию, они ничего не смогут с этим поделать.

Затем раздалось еще больше смеха. Он начался в паре кварталов вверх по Нижней Косой улице и быстро распространился в сторону Лю Хань и Лю Мэй. Лю Хань стояла на цыпочках, но не могла видеть поверх голов окружающих ее людей. “В чем дело?” — спросила она свою дочь, которая была на несколько дюймов выше.

Лю Мэй сказал: “Это отряд дьявольских мальчиков, которые режут каперсы и ведут себя как дураки”. В ее голосе звучало неодобрение. Молодые мужчины и — иногда — молодые женщины, которые подражали маленьким чешуйчатым дьяволам и перенимали их обычаи, были анафемой Коммунистической партии. Они выучили язык маленьких дьяволов; они носили обтягивающую одежду, украшенную знаками, похожими на краску для тела; некоторые из них даже побрили головы, чтобы больше походить на инопланетных империалистов. В Соединенных Штатах тоже были такие молодые люди, но Соединенные Штаты все еще были свободны. Возможно, люди там могли позволить себе роскошь восхищаться чешуйчатыми дьяволами и их повадками. Китай не мог.

Но тут Лю Мэй ахнула от удивления. “О!" — сказала она. “Это не обычные дьявольские мальчики”.

“Что они делают?” — раздраженно спросила Лю Хань. “Я все еще ничего не вижу”. Она снова встала на цыпочки. Это все равно не помогло.

Раздражая ее еще больше, все, что сказала ее дочь, было: “Подожди немного. Они идут сюда. Вы сможете сами убедиться в этом через минуту.”

К счастью для Лю Мэй, она была права. И к тому времени, когда Лю Хань смогла разглядеть, крики и одобрительные возгласы толпы дали ей некоторое представление о том, что происходит. Затем, заглянув через плечо дочери в просвет в толпе перед ними, она действительно увидела — и, как и все вокруг, начала смеяться и подбадривать себя.

Лю Мэй также была права, говоря, что это был не обычный отряд дьявольских мальчиков. Вместо того чтобы рабски подражать маленьким чешуйчатым дьяволам, они разыгрывали их. Они притворялись смешанной группой самцов и самок, все принимали имбирь и все неистово спаривались.

“Плесните на них водой!” — крикнул один потенциальный остряк рядом с Лю Хань.

"нет! Дайте им еще имбиря! — крикнул кто-то еще. Это вызвало еще больший смех.

И тогда Лю Хань тоже начал кричать: “Тао Шэн-Мин! Ты немедленно приходи сюда!”

Один из мальчиков-дьяволов удивленно поднял глаза, услышав, как его окликнули по имени. Лю Хань помахала ему рукой. Ей было интересно, насколько хорошо он ее видит. Она также задавалась вопросом, узнал бы он ее, даже если бы мог видеть. Они не встречались больше трех лет, и она не думала, что он знает ее имя.

Знал он об этом или нет, но он поспешил туда, когда она позвонила. И он действительно узнал ее; она видела это в его глазах. Или, может быть, он просто узнал Лю Мэй, которая, будучи намного ближе к его возрасту и намного красивее, скорее всего, застряла в его сознании. Нет — когда он заговорил, то обратился к Лю Ханю: “Здравствуйте, леди. Я приветствую вас". Последние три слова были на языке Расы.

“И я приветствую вас", — ответила она на том же языке. Затем она вернулась к китайскому: “Я рада видеть, что вы благополучно прошли через все неприятности, которые пережил Пекин с тех пор, как мы столкнулись в последний раз”.

“Я справился”. Судя по его тону, он привык справляться с подобными вещами. Его усмешка была кривой, веселой, старше его лет. “И я рад видеть, что с вами тоже все в порядке, с вами и вашей хорошенькой дочерью”. Да, он помнил Лю Мэй, все верно. Он послал эту ухмылку в ее сторону.

Она оглянулась, как будто он был чем-то отвратительным, что она нашла на подошве своей туфли. Это только сделало его ухмылку шире, что разозлило Лю Мэй и позабавило Лю Хань. Она задала вопрос, который нужно было задать: “Вы когда-нибудь ходили навестить Старого Линя в парчовый магазин Ма?”

Если бы Тао Шен-Мин навестил Старого Линя, его бы завербовали в Коммунистическую партию. Если бы он этого не сделал, то хорошо, что он не знал имени Лю Хань. Но он кивнул. Его глаза загорелись. “О, да, я сделал это”, - сказал он. “Сейчас я знаю о товариществе больше, чем когда-либо прежде. Должен ли я сказать вам, что, — он понизил голос, — Мао говорит о четырех характеристиках войны за независимость Китая?”

“Не бери в голову", ” сказал Лю Хань. “До тех пор, пока вы их знаете”. Он бы не стал, если бы сам не был коммунистом. "Или если он не приманка для ловушки", — подумала Лю Хань. Но она покачала головой. Если бы маленькие чешуйчатые дьяволы знали, что она прибывает в Пекин, они бы схватили ее. Они бы не стали возиться с ловушками.

Ухмылка Тао вернулась. “О, да. Я их знаю. Я знаю столько вещей, о которых никогда не думал, что узнаю. Мне есть за что тебя винить — я имею в виду, за что тебя благодарить.”

Он может быть коммунистом. Но он тоже все еще был дьявольским мальчиком. Ему нравилось быть возмутительным. Глупая сценка, которую он и его товарищи разыгрывали, доказала это. “Тебе там было весело, заставляя маленьких дьяволов выглядеть смешными в глазах масс?” — спросила его Лю Хань.

Он кивнул. “Конечно, я это сделал. В этом и был смысл всех этих выходок. Хорошая пропаганда, тебе не кажется?”

“Очень хорошо", ” согласился Лю Хань. “Мне придется немного поговорить с Центральным комитетом”, - это заставило глаза Тао Шен-Мин расширились, как она и надеялась, — “но я думаю, что вы и ваши дьявольские мальчики можете оказаться еще более полезными в продолжающейся революционной борьбе”.

“Как?” Тао сгорал от нетерпения.

Лю Хань улыбнулась Лю Мэй. “Ну, в том, что касается особого чая, который привозят с юга, конечно”. Лю Хань рассмеялся. Лю Мэй этого не сделала, но кивнула. Тао Шен-Мин выглядел крайне заинтригованным. Лю Хань снова рассмеялась. Конечно же, она знала, как заставить дикость дьявольского мальчика служить Вечеринке.

“Справедливости нет”. Моник Дютурд говорила с большой уверенностью и в то же время с большой горечью.

Ее брат брился опасной бритвой, небольшим количеством мыла и ручным зеркалом. Пьер остановился с начисто выскобленной правой стороной лица, а левая все еще была покрыта пеной и бакенбардами. Все, что он сказал, было: “Теперь скажи мне то, чего я не знала”. “О, заткнись", — прорычала она. “Ты не против снова поработать с этим нацистом, что бы он со мной ни сделал".

Пьер Дютурд вздохнул и поднял подбородок, чтобы побриться под ним. Какая-то маленькая частичка Моники надеялась, что он перережет себе горло. Конечно, он этого не сделал. Он управлял бритвой с легким, отработанным мастерством. Он не разговаривал, пока брил гортань. Но когда он начал с левой щеки, он сказал: “Никто в этом бизнесе не святой, сестренка. Нацист трахал тебя. Англичане трахались с кем-то другим — с тем евреем, сказал американец.”

“Никто не является святым?” Моник закатила глаза. “Ну, если бы я этого уже не знал, ты бы это доказал”.

“Мерси бокуп”. Пьера было трудно вывести из себя, что было одной из самых бесящих черт в нем. Он закончил бриться, сполоснул и высушил бритву, затем умыл лицо водой, оставшейся в эмалированном тазу. Он вытерся насухо полотенцем и осмотрел себя в зеркале. Только после самодовольного кивка он продолжил: “Вы знаете, что, если вы станете слишком несчастны здесь, вы всегда можете отправиться в другое место. Бывают моменты, когда я бы сказал, что ты можешь отправиться куда угодно.”

Ха! Моник задумалась. Я действительно задел его за живое, даже если он не хочет этого показывать. Но Пьер тоже задел за живое, и больно. Монике все еще некуда было больше идти, и она это знала. Она получила еще пару писем из университетов, переживших боевые действия. Казалось, никому не был нужен римский историк, чей университет теперь превратился в развалины, от которых щелкал счетчик Гейгера.

Она сказала: “Вы можете быть уверены, что, когда представится шанс, я им воспользуюсь”. Каждое слово, казалось, было отколото ото льда.

“Тем временем, однако, тебе было бы разумно не кусать руку, которая тебя кормит”, - продолжал ее брат, как будто она ничего не говорила. “Вы также поступили бы мудро, если бы стали кому-то чем-то полезны”.

“Полезно!” Моник произнесла это ругательство. “Разве ты не рад, что ты полезен Ящерицам?”

“Конечно, это так”, - ответил он. “Если бы это было не так, мне пришлось бы работать гораздо усерднее большую часть своей жизни. Люди, которые мне не нравятся, сказали бы мне, что делать, гораздо больше, чем они делают сейчас. Да, все могло быть лучше, но могло быть и намного хуже.”

Он был непроницаем. Моник выбежала из палатки. В последние дни она делала это все чаще и чаще. На этот раз она чуть не столкнулась с Ящерицей, которая собиралась войти. “Извините меня”, - сказал он на шипящем французском. Моник прошла мимо него, не сказав ни слова.

Она как раз добралась до края палаточного городка, когда мимо нее промчалась двойная горстка Ящериц. Все они были вооружены. Она не была большим экспертом по многочисленным рисункам краски для тела, которые использовала Раса, но она думала, что все они — которые были похожи друг на друга — имели отношение к правоохранительным органам.

О-о, подумала она. Она повернулась и посмотрела назад. Конечно же, они тоже направлялись к палатке, которую она только что покинула. И она ничего не могла с этим поделать. Они двигались быстрее, чем она могла. Она была слишком далеко, чтобы крикнуть предупреждение своему брату. И, после этого последнего взрыва, она все равно не была склонна выкрикивать предупреждение.

Она ждала. И действительно, Ящерицы появились не только с той, которая ушла до них, но и с ее братом, находящимся под стражей. Они вывели своих заключенных из лагеря — провели их прямо мимо Моник, хотя Пьер ее не заметил, — затолкали их в ожидающий автомобиль с мигающими оранжевыми огнями и увезли.

"Ну, — подумала Моник, — что мне теперь делать?" Она не хотела искать работу в магазине. Это было бы равносильно признанию того, что она никогда не найдет другую академическую должность. Пока она могла жить с Пьером и Люси, она могла тешить себя этими надеждами. Когда вы больше не могли тешить свои надежды, что вы сделали? Если бы у тебя была хоть капля здравого смысла, ты бы успокоился и продолжал жить своей жизнью.

Поскольку ее брат был пленником Расы, ей придется продолжать жить своей жизнью, если она хочет продолжать есть. Продавщица, судомойка… все, что угодно, кроме продажи себя на улице. Дитер Кун заставил ее сделать что-то слишком близкое к этому. Никогда больше, поклялась она себе. Лучше прыгнуть со скалы и надеяться, что она приземлилась на голову. Тогда все было бы кончено в спешке.

Достигнув здесь дна, осознав, что ей придется искать работу, которая не имела бы ничего общего с ее дипломом, возможно, почувствовала бы то же самое. Это могло бы быть, но этого не произошло. Вместо этого это было странно освобождающим. Ладно, она не могла быть профессором — или, по крайней мере, она не могла быть профессором прямо сейчас. Тогда она была бы кем-то другим.

Она вышла из лагеря и направилась к восстанавливающемуся городу Марселю. Она не успела уйти далеко, как столкнулась с Люси, возвращавшейся из города. В отличие от своего собственного брата, Люси узнала ее. Конечно, Ящерицы тоже не просто схватили Люси.

Моник испытывала искушение отпустить ее обратно в палатку. Может быть, Ящерицы оставили какую-то сигнализацию, чтобы они могли снова напасть, когда она вернется. Но любовница Пьера не доставила Монике неприятностей. На самом деле с Люси было легче ладить, чем с ее собственным братом.

И поэтому она сказала: “Будь осторожен. Ящерицы только что схватили Пьера.”

“О, ради всего святого!” Сказала Люси. “Это была та машина, которую я видел, спускающейся с холма в сторону города?”

“Это верно”. Моника кивнула. “Мы с Пьером снова поссорились. Я только что вышел, когда Ящерица — я имею в виду клиента — вошла. И не успел я продвинуться намного дальше, как ворвался целый отряд Ящеров и схватил Пьера, а заодно и клиента-Ящера.”

Люси сказала что-то значительно более едкое, чем "О, ради всего святого!" Она продолжила: “Кефеш боялся, что они следят за ним. Пьер был дураком, позволив ему прийти в палатку.”

“Что ты собираешься делать?” — спросила Моник.

Люси поморщилась. “Мне нужно будет найти, где остановиться. Я был бы идиотом, если бы вернулся туда сейчас. Тогда мне придется сделать несколько телефонных звонков. Мне нужно предупредить кое-кого и Ящериц, и я должен задать несколько вопросов. Если мне понравятся ответы, которые я получу, я сам займусь бизнесом. Я долгое время был правой рукой Пьера и парой пальцев его левой руки. Мои связи так же хороши, как и у него, и я осмелюсь сказать, что я намного лучше умею быть осторожным, чем он когда-либо был.”

Все это застало Моник врасплох. Она не знала, почему это должно было случиться. Она знала римскую историю. Что знала Люси? Продаю имбирь. С сожалением Моник призналась себе, что спрос на торговцев имбирем, похоже, был выше, чем на романистов.

Любовница ее брата, возможно, думала вместе с ней. “А как насчет тебя, Моник?” — спросила она. “Что ты будешь делать?”

“Ищи работу", ” ответила Моник. “Я имею в виду любую работу, а не должность в университете. Мне нужно поесть. И”, - она вздохнула, — “Полагаю, я посмотрю, что я могу сделать, чтобы вытащить Пьера из тюрьмы”. Она заметила, что Люси ничего не сказала об этом.

Любовница Пьера тоже вздохнула. “Да, я думаю, нам придется подумать об этом, не так ли? Но это будет нелегко. Чиновники Ящериц — смерть джинджеру. Вам нужны связи, чтобы иметь возможность добраться с ними куда угодно. У тебя есть что-нибудь?”

“Я могу", ” ответила Моник, что, казалось, застало Люси врасплох. “И я уверен, что ты это делаешь”.

“Может быть". Да, Люси звучала недовольно. Если бы Пьер вышел из тюрьмы, у нее было бы больше проблем с самостоятельным бизнесом.

Моник мрачно сказала: “Одна из связей, которая может быть у нас обоих, — это Дитер Кун. Если мы решим, что нам нужно использовать его, вам придется быть тем, кто сделает этот подход. Я не могу этого сделать, даже ради своего брата.”

“Я не думаю, что нам придется беспокоиться об этом", ” сказала Люси. “Когда Ящерицы будут допрашивать Пьера, он запоет. Он будет петь, как соловей. Это, пожалуй, единственное, о чем я могу думать, что могло бы заставить их относиться к нему помягче. Тебе не кажется, что они были бы рады, если бы он мог вручить им симпатичного, сочного нациста? Это могло бы позволить им выжать из немцев несколько новых уступок.”

Моник посмотрела на нее с внезапным уважением. Люси не была дурой. Нет, она вовсе не была дурой. А контрабанда имбиря была сетью, которая связывала весь мир воедино. Неудивительно, что любовница Пьера так быстро соображала в терминах геополитики.

“Если Пьер споет, — медленно произнесла Моник, — он тоже споет об американцах”.

“Но, конечно", ” сказала Люси. “И что с того? Я никогда не видел смысла иметь с ними дело. Американцы.” Ее губы скривились. “Они заслужили, чтобы город взорвали. До сих пор им было легко. Большинство из них все еще так делают.”

“Они люди", ” сказала Моник. “Я не хочу отдавать их Ящерицам”.

“Я уверен, что не знаю, почему бы и нет”. Люси пожала плечами. “Будь по-твоему. Я не собираюсь терять из-за них сон, говорю вам, и пальцем ради них не пошевелю. Они не сделали бы этого для меня”. Каким бы широким ни было ее мировоззрение, Люси все равно была на первом месте в ее собственных глазах.

Моник отправилась дальше в Марсель. Она не осмелилась вернуться в палатку даже за своим велосипедом. Ящерицы тоже могут вернуться за ней. Кеффеш видел ее с Пьером и Люси, и она переводила Пьеру, когда он разговаривал с американцами. В глазах Расы этого, вероятно, было более чем достаточно, чтобы осудить ее.

Добравшись до окраины города, она нашла телефон-автомат и скинула в него пару франков. Она позвонила в отель, где остановились Рэнс Ауэрбах и Пенни Саммерс. Телефон зазвонил несколько раз. Она была на грани того, чтобы сдаться, когда мужчина ответил: “Алло?”

Акцент Ауэрбаха был смехотворно плохим. Моник выбрала английский, чтобы убедиться, что он не поймет ее неправильно: “У Ящериц есть Пьер. Ты знаешь, что это значит?”

“Держу пари, что да”, - ответил он, что она приняла за утвердительный ответ. “Это значит, что у меня чертовски много неприятностей. Спасибо.” Он повесил трубку.

Для пущей убедительности Моник тоже вытерла телефон рукавом от отпечатков пальцев после того, как повесила трубку. Она предположила, что Ящерицы будут прослушивать телефон Ауэрбаха и что они смогут отследить звонок до этого. Но пусть они попробуют доказать, что это сделала она.

И, сделав одну из вещей, которые ей нужно было сделать, она могла продолжить заботиться об остальном. Она вошла в магазин одежды, подошла к мужчине, похожему на менеджера, и спросила: “Извините, но не могли бы вы использовать другую продавщицу?”

Нессереф была рада, что наконец-то снова может выходить на Орбиту для прогулок, не слишком беспокоясь об остаточной радиоактивности. Ционги тоже был рад. Он использовал колесо для упражнений в ее квартире, но это было не то же самое. Теперь он мог выйти на улицу, увидеть новые достопримечательности, понюхать новые запахи и снова расстроиться, когда птицы-тосевиты улетели как раз в тот момент, когда он собирался их поймать.

Он все еще выглядел нелепо возмущенным каждый раз, когда пернатые существа ускользали от него. Казалось, он думал, что они жульничают, улетая. В этом мире было гораздо больше разнообразных летающих зверей, чем Дома. Местные хищники, вероятно, воспринимали такие побеги как должное. Что касается Орбиты, то они нарушили правила.

Беффлем, бегающий без поводка, тоже нарушал правила. Как и Дома, в новых городах на Тосеве 3 существовали правила, запрещающие выпускать беффлема на свободу. Как и Дома, здесь эти правила ничего не стоили. Беффлемы были гораздо более склонны делать то, что они хотели, чем то, что хотела от них Раса. Если бы у них было больше мозгов, они могли бы послужить образцами для Больших Уродов.

Если бы Орбит мог достать своим ртом и когтями беффеля, он бы быстро справился с этим. Но беффлем казался достаточно умным, чтобы понять, что он был на поводке, а они — нет. Они пищали так яростно, как только могли, приглашая его погнаться за ними. И он сделал бы это точно так же, как он охотился за птицами. Поводок в руке Нессерефа каждый раз останавливал его.

“Нет”, - сказала она ему в третий раз на прогулке. Внутри квартиры он знал, что означает это слово. Он подчинялся ему большую часть времени. Выйдя на свежий воздух, он сделал все возможное, чтобы забыться.

“Бип!" — сказал беффел в полуквартале отсюда. Орбита еще раз попыталась броситься за ним. И снова Нессереф не позволил ему. Орбит повернул к ней глазную башенку в том, что должно было быть упреком. Другую турель он держал неподвижно на беффеле, который сидел там, почесываясь, а затем снова сказал: “Бип!”.

“Нет!” — повторил Нессереф, когда ционги снова попытался последовать за ним. Она выразительно кашлянула. Для Орбиты это ничего не значило, даже если и доставляло ей небольшое удовлетворение.

Продолжая пищать, "беффель" рванул задолго до того, как Орбита приблизилась достаточно близко, чтобы быть опасной. К тому времени Нессереф уже начала задаваться вопросом, не вытащил ли ее питомец руку из сустава. Кто здесь выполняет упражнение? подумала она, свирепо глядя на ционги.

Вскоре после этого ни один из них не занимался физическими упражнениями. Орбита села на тротуар и отказалась двигаться. Его позиция, казалось, была такой: если мне не позволено делать то, что я хочу, я не собираюсь делать то, что хотите вы. Цион-ю были гордыми животными. Оскорбляешь их достоинство, и у тебя случаются неприятности.

Но Нессереф знал цион-гю и знал, как вывести их из дурного настроения. Она полезла в мешочек, который носила на поясе, и вытащила лакомство. Она слегка подбросила его перед собой. Конечно же, он забыл, что дулся. Он подбежал и схватил его. После этого он снова пошел пешком. Нессереф дал ему еще одно угощение, чтобы он двигался.

Некоторые цонгю в конце концов сообразили, что частая постановка дуться принесет им больше, чем их доля удовольствий. Орбита была еще молода и не приобрела такой двуличности. Как и цонгю, он тоже был добродушным зверем и не имел привычки садиться за работу.

Он попытался поймать пару птиц на обратном пути в квартиру, но беффлем больше не мучил его, за что Нессереф опустила свои глазные башенки и пробормотала несколько слов благодарности духам прошлых Императоров. Как всегда, лифт, который поднял ее и Орбиту на этаж, на котором стояла ее квартира, очаровал ционги. Глазные турели Орбиты разлетелись во все стороны, прежде чем снова остановиться на Нессерефе. Ей было интересно, что происходит у него в голове — возможно, что она только что исполнила особенно хороший фокусный трюк.

Оказавшись в квартире, Орбит вскочил за руль и помчался так, как будто за ним по пятам гнался беффел размером с автобус. “Ты очень глупое животное”, - строго сказал Нессереф. Орбита не обращала на это никакого внимания. Нессереф не ожидал от него этого и поэтому не был разочарован.

Она вошла в свою спальню и проверила, нет ли у нее каких-нибудь электронных сообщений. Она не нашла ни одного, на которое требовалось ответить сразу, и парочку, которые она немедленно удалила. Почему мужчины и женщины, которых она никогда не встречала, думали, что она переведет деньги на их счет за услуги, которые ей не нужны, и которые они, казалось, вряд ли будут выполнять, было выше ее понимания. Она предположила, что они находили клиентов здесь и там в электронной сети; для нее это только доказывало, что ста тысяч лет цивилизации было недостаточно, чтобы создать утонченность.

Эти сообщения отправились в электронную мусорную кучу. Нессереф только что увидел, как они исчезли, когда зашипел телефон. “Пилот шаттла Нессереф — приветствую вас”, - решительно сказала она, задаваясь вопросом, было ли это новым заданием.

Но изображение, появившееся на экране, было не начальником с орденами, а Большим Уродом. “Я приветствую тебя, Пилот Шаттла", ” сказал он. “Я знаю, что мужчинам и женщинам этой Расы трудно отличить одного тосевита от другого, поэтому я скажу вам, что я Мордехай Анелевич”.

“И я приветствую тебя, мой друг", ” ответил Нессереф. “Я скажу вам, что вы единственный тосевит, который, скорее всего, позвонит мне домой. Как твои дела? Были ли ваши поиски вашей пары и детенышей успешными?”

Слишком поздно она пожалела, что сказала это. Слишком вероятным ответом было "нет". Если бы это было "нет", она бы опечалила Большого Урода. Друзьям не пристало огорчать друзей.

Но Анелевич ответил: “Да!” — и выразительно кашлянул. Он продолжал: “И знаете что? Пансер беффель, питомец моего детеныша Генриха, помог привести меня к ним.”

“Неужели он?” — воскликнул Нессереф. ”Скажи мне, как — и я обещаю не говорить моему ционги". По тому, как кратко Анелевич изложил ей свою историю, она догадалась, что он уже рассказывал ее несколько раз. Когда он закончил, она сказала: “Тебе очень повезло".

“Правда”, - согласился он. “Я буду благодарить Бога” — это слово не на языке Расы — “до конца моей жизни". Он сделал паузу. “Вы бы назвали это моим суеверием и вместо этого поблагодарили духов прошлых Императоров”.

“Я понимаю”. Нессереф тоже сделал паузу, затем осторожно прокомментировал: “Вы, тосевиты, очень серьезно относитесь к своим суевериям. Когда мы открыли святилища для духов императоров прошлого здесь, в Польше, вряд ли кто-либо из тосевитов — либо из ваших суеверий, либо из поляков — вошел в них”. После последнего раунда боевых действий немногие из этих святынь все еще стояли. Она подозревала, что однажды они будут восстановлены, но Гонку занимали более насущные проблемы.

Мордехай Анелевич громко рассмеялся тосевитским смехом. “Сколько мужчин и женщин Расы поклоняются Богу в святилищах тосевитов?”

“Ну, конечно, никаких”, - сказал Нессереф. Мгновение спустя она добавила: “Оу. Я понимаю.” Большие Уроды продолжали считать себя равными и равноценными представителям Расы. Такие модели мышления не были естественными для Нессерефа. Она могла считать Мордехая Анелевича своим другом, но большинство Больших Уродов были для нее всего лишь варварами — опасными варварами, но все равно варварами.

“Может быть, и так”, - сказал Анелевич, снова смеясь. “Но я позвал вас не для того, чтобы обсуждать суеверия. Надеюсь, я вас не побеспокоил, но я позвонил, чтобы попросить вас еще об одном одолжении, если вы будете так добры.”

“Друзья могут просить друзей об одолжении", ” сказал Нессереф. “Это одна из вещей, определяющих дружбу. Спросите. Если это в моей власти, ты получишь это”.

“Я благодарю вас". Анелевич добавил еще один выразительный кашель. “Друзья — это все, что у меня сейчас есть. За исключением моей пары и детенышей, я полагаю, что все мои родственники погибли во время бомбежек Лодзи и Варшавы.”

“Мне жаль это слышать”, - сказал Нессереф. “Я понимаю, что среди тосевитов отношения занимают то место, которое хорошие друзья занимают среди Расы”. Она понимала это умом, а не печенью, но предполагала, что Анелевич тоже это понимает. “Как я уже говорил, спрашивай. Если я смогу тебе помочь, я это сделаю”.

“Очень хорошо”. Анелевич сделал паузу, затем сказал: “Сейчас мы остаемся в центре для беженцев. Мы жили в Лодзи, а Лодзь, конечно, уже не город. Можете ли вы предложить каких-нибудь чиновников в Пинске, с которыми мы могли бы поговорить, чтобы помочь нам найти жилье, настоящее жилье?”

"конечно. Пожалуйста, подождите, пока я проверю, кто с наибольшей вероятностью сможет вам быстро помочь”. Она воспользовалась клавиатурой компьютера, чтобы получить доступ к таблице организации гонки в Пинске. Назвав Анелевичу три или четыре имени, она сказала: “Если хотите, подождите день или два, прежде чем звонить им. Сначала я поговорю с ними и дам им знать, кто вы и что вам нужно”.

“Это было бы замечательно”, - сказал ей тосевит. “Многие из ваших администраторов также новички в Польше, заменив мужчин и женщин, погибших в боевых действиях и которые были более знакомы со мной”.

“Именно поэтому я и сделал это предложение”, - сказал Нессереф. “Тогда позволь мне сделать это сейчас”.

“хорошо”. Анелевич даже понял, что она имела в виду, что разговор окончен. Очень многие представители Расы продолжили бы болтать после такого намека, но он прервал связь.

Первый звонок, который Нессереф сделал в Пинск, был офицеру, отвечающему за связь между вооруженными силами Расы и силами Больших Уродов в Польше. Нигде больше на Tosev 3 у Расы не было бы такого офицера связи. То, что здесь был один, все еще казалось Нессереф неестественным, но она использовала мужчину.

И он, к ее облегчению, знал, кто такой Мордехай Анелевич. “Да", ” сказал он. “Я получил сообщения о его поисках своих кровных родственников от мужчины из Службы безопасности Рейха. Все, кажется, удивлены тем, что ему удалось их найти, особенно учитывая, что немецкий язык так враждебен тем, кто придерживается его суеверий".

“Я, конечно, был, когда он только что позвонил мне”, - сказал Нессереф. “Я также был удивлен, узнав, что самец, оказавший Гонке так много важных услуг, должен жить в центре для беженцев, потому что он не может найти жилье для себя, своей пары и своих детенышей”.

“Это прискорбно", ” согласился офицер связи. “Я благодарю вас за то, что вы обратили на это мое внимание. Возможно, мне следует поговорить с кем-нибудь из жилищного управления.”

“Я бы хотел, чтобы ты это сделал”, - сказал Нессереф. “Я намеревался сделать то же самое сам, но они, скорее всего, послушают мужчину из флота завоевания, чем пилота шаттла без каких-либо больших связей”.

“Иногда мне кажется, что бюрократы, особенно из колонизационного флота, не обращают внимания ни на кого, кроме самих себя”, - сказал офицер связи. “Но то, что я могу сделать, я сделаю: уверяю вас в этом”.

“Я благодарю вас", ” сказал Нессереф. “Я думаю, что я тоже буду делать эти телефонные звонки сам. Возможно, я смогу подкрепить вас. Я считаю Мордехая Анелевича своим другом, и я рад сделать для него все, что в моих силах”. “Ну, конечно, если он друг”, - ответил мужчина из флота завоевания. “У меня самого есть друзья-тосевиты, так что я понимаю, что ты чувствуешь”.

“О, хорошо. Я очень рад это слышать", — сказал Нессереф. “Это вселяет в меня надежду, что, несмотря ни на что, мы все еще сможем жить бок о бок с Большими Уродами на долгосрочной основе”. Она колебалась. Скорее защищаясь, она добавила: “Мы можем”. Офицер связи не смеялся над ней. Однако она опасалась, что это скорее означало, что он был вежлив, чем то, что он согласился с ней.

“Рувим!” Мойше Русси позвонил из компьютерно-телефонного подразделения Ящеров. “Подойди сюда на минутку, не мог бы ты? Возможно, вы сможете оказать мне некоторую помощь. Я надеюсь, что ты сможешь, в любом случае — мне бы не помешало немного.”

“Я иду, отец”. Рувим поспешил в переднюю комнату. “Что случилось?” спросил он, а затем удивленно остановился, увидев Шпааку, одного из ведущих врачей-ящеров в Медицинском колледже Росси, смотрящего на него с экрана монитора. Он перешел на язык Расы: “Я приветствую вас, превосходящий сэр”.

“И я приветствую тебя, Реувен Русси", ” ответил Шпаака. “Приятно видеть вас снова, даже если вы решили, что ваше суеверие помешало вам закончить учебу у нас”.

“Я благодарю вас. Я тоже рад тебя видеть.” Встреча со Шпаакой напомнила Реувену, как сильно он скучал по медицинскому колледжу, о чем он старался не думать большую часть времени. Стараясь не думать об этом сейчас, он спросил: “Чем я могу помочь?”

Его отец пару раз кашлянул. “Я думаю, что позволю Шпааке объяснить это вам, как он начал объяснять это мне”.

”Очень хорошо", — сказал Шпаака, хотя по его тону это было совсем не очень хорошо. Он выглядел примерно так же неуютно, как Рувим когда-либо видел мужчину этой Расы. "Это как-то связано с сексом", — подумал он. Так и должно быть. И, конечно же, врач-Ящерица сказал: “Я позвонил твоему отцу, Реувену Русси, чтобы обсудить случай извращения”.

Это заставило Мойше Русси заговорить: “Было бы лучше, доктор, если бы вы обсудили сам случай и позволили нам сделать оценочные суждения, если таковые имеются”.

“Очень хорошо, хотя мне трудно быть здесь беспристрастным", — сказал Шпаака. “Проблема касается пары из колонизационного флота, женщины по имени Ппуррин и мужчины по имени Вакса. Они были лучшими друзьями Дома, и они возобновили эту тесную дружбу после приезда в Тосев-3. К сожалению, после приезда в Тосев-3 они оба также пристрастились к имбирю, этой самой вредной из всех трав.”

“О-о", — сказал Рувим своему отцу. “Знаю ли я, что будет дальше?”

“Может быть, половина", ” ответил Мойше Русси. “Это примерно то, о чем я догадывался".

Шпаака сказал: “Могу я продолжить?”, как будто они разговаривали вне очереди во время одной из его лекций. Когда они снова посмотрели на монитор, он продолжил: “Как вы можете себе представить, они начали спариваться друг с другом, когда Пуррин попробовал имбирь. И из-за этих повторяющихся спариваний у них возникла страсть друг к другу, совершенно неподходящая для представителей Расы. В конце концов, во время правильного брачного сезона, чем один партнер сильно отличается от другого?”

“Вы понимаете, господин настоятель, что мы, тосевиты, относимся к таким вещам несколько иначе”. Рувим изо всех сил старался, чтобы его голос звучал бесстрастно. Он не использовал выразительный кашель. Он тоже не расхохотался.

“Я сказал то же самое”, - заметил его отец.

“Конечно, я это понимаю”, - нетерпеливо сказал Шпаака. “Именно поэтому я и консультируюсь с вами. Видите ли, Пуррин и Вакса настолько откровенны в своем извращенном поведении, что стремятся к формальному, эксклюзивному соглашению о спаривании, как это принято среди вашего вида.”

“Они хотят пожениться?” — воскликнул Рувим. Сначала он сказал это на иврите, чего Шпаака не понял. Затем он перевел это на английский, язык, который врач-ящерица знал довольно хорошо.

И, конечно же, Шпаака сделал утвердительный жест. “Это именно то, что они хотят сделать. Можете ли вы представить себе что-нибудь более отвратительное?”

Прежде чем ответить ему, Реувен быстро обратился к отцу: “Что ж, ты был прав. Я об этом не подумал”. Затем он вернулся к языку Расы и сказал: “Господин начальник, я так понимаю, вы не просто наказываете их за то, что они используют имбирь”.

“Мы могли бы это сделать, — признался Шпаака, — но оба они, если не считать этого сексуального извращения, очень хорошо выполняют свою работу. Тем не менее, санкционирование постоянных союзов такого рода, несомненно, окажется разрушительным для хорошего порядка. Почему, следующее, что вы узнаете, они, вероятно, захотят сами вырастить своих детенышей и научить их такому же отвратительному поведению”.

На этот раз Рувим действительно рассмеялся. Он ничего не мог с этим поделать. Он заставил себя снова стать серьезным, сказав: “Знаете, мы, тосевиты, не считаем ни одно из упомянутых вами поступков отвратительным”.

“Я бы согласился. Это не отвратительно — для тосевитов”, - сказал Шпаака. “Мы, представители Расы, сочли это отвратительным в тебе, когда впервые узнали об этом, но это было некоторое время назад. Мы пришли к выводу, что это нормально для вашего вида. Но мы не хотим, чтобы наши мужчины и женщины подражали этому, так же как вы не хотели бы, чтобы ваши мужчины и женщины подражали нашим обычным практикам”.

“Некоторые из наших самцов могли бы наслаждаться вашими брачными сезонами, пока их выносливость сохранялась”, - сказал Мойше Русси. “Большинство наших женщин, я согласен, не одобрили бы этого".

“Ты ведешь себя неуместно", ” строго сказал Шпаака. “Я надеялся на помощь, а не на насмешки и сарказм. За исключением их наркотической зависимости и извращенного влечения друг к другу, Пуррин и Вакса, как я уже сказал, являются отличными представителями Расы”.

“Тогда почему бы просто не игнорировать то, что они делают наедине?” — спросил Рувим.

“Потому что они отказываются держать это в секрете", ” ответил Шпаака. “Как я уже говорил вам, они запросили официального признания их статуса. Они гордятся тем, что они делают, и предсказывают, что благодаря джинджер большинство мужчин и женщин Расы на Tosev 3 в конечном итоге найдут постоянных, эксклюзивных сексуальных партнеров".

“Миссионеры за моногамию", “ пробормотал Мойше Русси.

Рувим кивнул. “А что, если они правы?” — спросил он Шпааку.

Его бывший наставник в ужасе отшатнулся. “В таком случае колонисты на Тосеве 3 станут изгоями Империи, когда правда станет известна Дома”, - ответил он. “Я думаю, что вполне вероятно, что в результате духи прошлых Императоров отвернутся от всего этого мира”.

Он говорит серьезно, понял Рувим. Ящеры отвергли его религию как суеверие. Иногда он делал то же самое с их детьми. Здесь это было бы ошибкой.

Он сказал: “Если вы не хотите наказывать их и хотите заставить их замолчать, почему бы не предложить им эмигрировать в одну из независимых не-империй? — возможно, в Соединенные Штаты. Джинджер там законна, и, — по необходимости он перешел на английский, — они тоже могли бы пожениться.”

“Это хорошая идея”. Мойше Русси выразительно кашлянул. “Это очень хорошая идея. Это тоже вывело бы эту парочку из-под твоей чешуи, Шпаака, чтобы они больше не могли агитировать среди колонистов.”

“Возможно”. Шпаака повернул глазную башенку в сторону Реувена. “Я благодарю тебя, Реувен Русси. Во всяком случае, это идея, о которой мы сами не подумали. Мы рассмотрим это. Прощай”. Его изображение исчезло с экрана.

“Ящеры, которые хотят жениться!” Рувим повернулся к отцу. Теперь он мог смеяться столько, сколько хотел, и он смеялся. “Я бы никогда в это не поверил”.

“Они заставили людей сильно измениться с тех пор, как они попали на Землю”, - сказал Мойше Русси. “Они только начинают понимать, насколько сильно они тоже изменились. С их точки зрения, менять нас — это нормально. Но им не очень нравится, когда туфля на другой ноге. Никто не знает.”

“Если бы они могли уничтожить джинджер, они бы сделали это за минуту”, - сказал Реувен.

“Если бы мы могли искоренить алкоголь, опиум и многое другое, многие из нас тоже сделали бы это”, - сказал его отец. “Нам это никогда не удавалось. Я тоже не думаю, что им будет легко избавиться от джинджера.”

“Наверное, вы правы, тем более что мы так часто используем его в еде”, - ответил Рувим. “Однако в один прекрасный день они могут попытаться — я имею в виду, серьезно попытаться. Это будет интересно.”

— Для этого есть одно слово, — подмигнул Мойше Русси. “Если эти Ящерицы действительно поженятся, кто отдаст невесту?”

Прежде чем Рувим успел ответить, зазвонил обычный телефон. Он подошел и поднял его. “Алло?”

“Доктор Русси?” Женский голос, в котором слышалась боль. “Это Дебора Радофски. Извините, что беспокою вас, но я только что случайно пнул стену и, боюсь, сломал палец на ноге.”

Рувим начал рассказывать ей, что врач мало что может сделать со сломанным пальцем ноги, несмотря ни на что, — новость, которая всегда радовала его пациентов. Он начал говорить ей, чтобы она пришла в офис утром, если она действительно хочет его осмотреть. Вместо этого он услышал, как сам говорит: “Напомни мне свой адрес, и я подойду и посмотрю на него”. Его отец моргнул.

"Ты уверен?" — спросила вдова Радофски. Рувим кивнул, что было бесполезно делать по телефону без видеозаписи. После того, как он заверил ее, что она может слышать, она дала ему адрес. До него было не более пятнадцати минут ходьбы; Иерусалим был важным городом, но не из-за его размеров.

“Вызов на дом?” — спросил Мойше Русси, когда Реувен повесил трубку. “Я восхищаюсь твоей энергией, но ты делаешь это не очень часто”.

“Это миссис Радофски", ” ответил Рувим. “Она думает, что сломала палец на ноге”.

“Даже если она это сделает, ты не сможешь ей сильно помочь, и ты это прекрасно знаешь”, - сказал его отец. “Я не понимаю, почему ты просто не сказал ей прийти в офис завтра утром…” Его голос затих, когда он собрал кусочки воедино. “О, миссис Радофски. Вдова Радофски. Что ж, тогда продолжай.”

Схватив свою докторскую сумку, Рувим был рад выйти из дома. Его отец не возражал против того, чтобы он нанес профессиональный визит симпатичной вдове. Его мать, вероятно, тоже не стала бы возражать, если бы отец рассказал ей об этом. Что сказали бы близнецы… Нет, он не хотел об этом думать. В романтические пятнадцать лет они считали его дураком за то, что он не поехал в Канаду с Джейн Арчибальд. Примерно три дня в неделю он тоже считал себя дураком.

Ему не составило труда найти маленький домик вдовы Радофски. Когда он постучал в дверь, ему пришлось немного подождать, прежде чем она открыла ее. То, как она прихрамывала после того, как он вошел внутрь, показало почему. ”Садись", — сказал он ей. “Дай мне взглянуть на это”.

Она так и сделала, сидя в мягком кресле под лампой и подняв правую ногу. Она вздрогнула, когда он снял с нее тапочку. Ее четвертый палец на ноге распух вдвое и стал фиолетовым от основания до кончика. Она зашипела, когда он прикоснулся к ней, снова зашипела и покачала головой, когда он спросил ее, может ли она пошевелить ею. “Я сломала его, не так ли?” — сказала она.

“Боюсь, что да”, - ответил Рувим. “Я могу наложить на него шину, или я могу оставить его в покое. В любом случае все заживет одинаково.”

”О", — сказала она несчастно. “Это похоже на это, не так ли?”

“Боюсь, что так”, - повторил он и попытался заставить ее подумать о чем-то, кроме его неспособности помочь: “Что делает ваша дочь?”

“Она пошла спать”, - ответила вдова Радофски. Ее нелегко было отвлечь. “Зачем ты потрудился прийти сюда, если знал, что мало что сможешь сделать? Ты мог бы сказать мне подождать до утра.”

“Все в порядке — возможно, это был просто неприятный синяк. Это не так, но могло бы быть и так.” Рувим поколебался, затем добавил: “И — надеюсь, вы не возражаете, если я так скажу — я тоже был рад возможности увидеть вас”.

“А ты был?” После некоторой паузы она сказала: “Нет, я не возражаю”.

“Скутер вызывает Колумбус. Скутер вызывает Колумбус”, - передал по рации Глен Джонсон, приближаясь ко второму американскому космическому кораблю с постоянным ускорением, чтобы достичь пояса астероидов. “Входи, Колумбус”.

“Давай, Скутер", ” сказал радист на борту "Колумбуса". “Вы у нас на радаре. Вам разрешен доступ к воздушному шлюзу номер два. Огни будут направлять вас”. “Спасибо, Колумбус. Будем делать. Вон.” Огни на борту космического корабля уже некоторое время направляли его. Вряд ли ему была нужна эта болтовня. Но дежурным радистом "Колумбуса" была женщина с приятным, дружелюбным голосом. Ему нравилось слушать ее, и поэтому он говорил больше, чем мог бы в противном случае.

Он понятия не имел, понравится ли ему смотреть на нее; они никогда не встречались лично. Он знал, что ему нравится смотреть на "Колумба". Это все делает правильно, подумал он. "Льюис и Кларк" начинали как космическая станция, и ее пришлось расширить и доработать, прежде чем покинуть околоземную орбиту. Да, он достиг окрестностей Цереры и сделал то, что должен был сделать, как только добрался сюда, но это не означало, что он не был космическим эквивалентом мусорной шлюпки.

В отличие от этого, "Колумб" был спроектирован и построен как межпланетный космический корабль изнутри наружу. Это было не такое элегантное инженерное сооружение, как звездолет Ящериц, но оно было на правильном пути. Это была серия сфер: одна для экипажа, затем стрела, еще одна сфера для реакционной массы, затем вторая стрела и, наконец, в одиноком великолепии, ядерный двигатель, который нагревал и разряжал массу. Это была лучшая работа практически во всех отношениях, чем у Льюиса и Кларка. А космический корабль, пришедший после "Колумба", был бы еще лучше. Человеческая технология не была статичной, как у Расы.

Используя глазные яблоки и радар скутера, Джонсон снизил почти всю свою скорость относительно "Колумбуса" и двинулся вперед со скоростью, лучше измеряемой в дюймах в секунду, чем в футах. Он сделал еще несколько мелких регулировок своими маленькими маневренными ракетами, когда скользнул в шлюз номер два, который был достаточно большим, чтобы вместить скутер. “Колумбус, я полностью внутри", ” доложил он. “Скорость… ноль.”

“Вас понял". Ответил не радист, а офицер воздушного шлюза, мужчина. Наружная дверь закрылась за скутером. Как только она надежно закрылась, внутренняя дверь скользнула в сторону. Офицер воздушного шлюза сказал: “Мы оказываем на вас давление, подполковник Джонсон. Ты можешь открыть крышку и выйти ненадолго.”

”Спасибо", — сказал Глен. “Не возражаю, если я это сделаю”. Ему пришлось выровнять давление, прежде чем оторвался купол; "Колумбус" поддерживал внутреннее давление немного выше, чем "Льюис и Кларк" или "скутер". Когда Джонсон все-таки появился, на его лице была ухмылка. “Всегда приятно увидеть незнакомое лицо”.

“Я верю в это”, - сказал офицер воздушного шлюза. “Черт возьми, я рад тебя видеть, а я застрял в этом сумасшедшем доме всего на несколько месяцев”.

“Вы не знаете, что такое сумасшедший дом", ” сказал Джонсон, преданно клевеща на своих товарищей по кораблю.

“Ну, может быть, ты и прав”, - признал другой парень. “У вас, ребята, даже был безбилетник, не так ли? Я имею в виду кого-то, кого не должно было быть на борту.”

“Мы, конечно, сделали это”. Глен Джонсон с гордостью выпрямился бы, но не видел особого смысла в невесомости. “На самом деле, вы смотрите на него”. “О", ” сказал офицер воздушного шлюза. "мне жаль. Без обид.”

“Не беспокойся об этом", ” легко сказал Джонсон. “После всего того, как бригадный генерал Хили называл меня по-разному за последние пару лет, тебе было бы трудно вывести меня из себя”. Он оттолкнулся от скутера и схватился за ближайший поручень. Коридоры "Колумбуса", как и коридоры "Льюиса и Кларка", были спроектированы так, чтобы люди могли выдавать себя за шимпанзе.

“Доктор Харпер должен появиться с минуты на минуту”, - сказал офицер воздушного шлюза.

“Все в порядке. Я не очень тороплюсь, — ответил Джонсон. “У нас еще нет регулярных рейсов — с этим придется подождать некоторое время. Трафика тоже недостаточно, чтобы нам приходилось об этом беспокоиться. Как только он доберется сюда, я отвезу его туда, куда ему нужно.”

“Она. Ее, — сказал парень из "Колумбуса". “Доктор Крис Харпер определенно придерживается женских убеждений”.

"Ладно. На самом деле лучше, чем хорошо, — сказал Джонсон. “Я подумал, что любой, кто является доктором электротехники, имеет шансы быть парнем, даже если Крис — одно из тех имен, которые могут пойти в любом случае. Хотя мне не жаль узнать, что я ошибаюсь.”

“Мы привезли с собой как можно более однородную смесь, как это сделали Льюис и Кларк”, - ответил офицер воздушного шлюза. “Это не пятьдесят на пятьдесят, скорее шестьдесят на сорок”.

“Это лучше, чем наша смесь — мы ближе к двум к одному”, - сказал Джонсон. Он задавался вопросом, изменит ли большее число вновь прибывших женщин социальные правила, сложившиеся на борту "Льюиса и Кларка". Время покажет, подумал он с глубокой неоригинальностью.

Из того, что сказал офицер шлюза, он ожидал, что доктор Крис Харпер окажется красивой блондинкой, которая могла бы пойти в кино вместо электротехники. Она не была; у нее были светло-каштановые волосы, довольно коротко подстриженные, и ее нельзя было назвать красивой. Милое было слово, которое пришло Джонсону на ум: опять же, что-то не совсем оригинальное. “Рад познакомиться с вами", — сказал он и протянул руку, которую не использовал, чтобы держаться.

“И тебе того же, я уверена”, - сказала она. “Ты должен был отвезти меня в Купол 22, не так ли?”

”Угу", — сказал он. “Они там как раз почти готовы тебя принять. Они, вероятно, могли бы добиться успеха сами, но мы сможем сделать вдвое больше — может быть, более чем в два раза больше — с большим количеством людей, делающих это ”.

“В том-то и идея”, - сказал доктор Харпер. Она указала на скутер. “И что я должен здесь делать?”

“Садись, садись на заднее сиденье и пристегни ремень”, - ответил Джонсон. “Стоимость проезда составляет семьдесят пять центов, ящик для оплаты проезда находится справа. Из-за политики компании вашему водителю не разрешается принимать чаевые.”

Она фыркнула и ухмыльнулась. “Они продолжали говорить нам, что люди, которые вышли на Льюиса и Кларка, были немного странными. Я вижу, что они были правы.”

Прежде чем Джонсон получил возможность отрицать все с таким притворным возмущением, на какое был способен, офицер шлюза указал на него и сказал: “Он безбилетник”.

Глаза доктора Харпер расширились. “Ты имеешь в виду, что он действительно был? Когда мы услышали об этом, я подумал, что это похоже на гаечный ключ для левой руки или полосатую краску — то, что они натянули на новых людей ”. Она снова переключила свое внимание на Глена Джонсона. “Почему ты спрятался? Как тебе удалось спрятаться?”

“Я не совсем, — сказал он, — я летал в орбитальном патруле и поднялся на борт ”Льюиса и Кларка“ — космической станции, она все еще была тогда, — когда мой главный двигатель не загорелся”. Он сам устроил неполадку с двигателем, но никому об этом не рассказывал и не собирался начинать здесь. “Я добрался туда как раз перед тем, как корабль собирался покинуть околоземную орбиту, и комендант не хотел, чтобы кто-то, кто не был посвящен в секрет, возвращался вниз и говорил то, чего не должен был, давая Ящерам знать, что случилось. Поэтому он оставил меня на борту, и я поехал с ним.”

“О”, - сказала она. “Это не так захватывающе, как прятаться в туалете или что-то в этом роде, не так ли?”

“Боюсь, что нет”, - ответил Джонсон. Теперь он указал на скутер. “Может быть, нам пора идти?” Он оттолкнулся от стены и скользнул к маленькой кабине пилота. Доктор Харпер сделал то же самое. Она была хороша в невесомости, но все равно не воспринимала это как должное, как члены экипажа "Льюиса и Кларка". Она забралась следом за ним и пристегнулась.

Он запечатал купол, дважды проверил, чтобы убедиться, что он запечатан, и помахал офицеру воздушного шлюза, чтобы показать, что он готов идти. Офицер кивнул и нажал кнопку. Внутренняя дверь на замок закрылась. Насосы откачали большую часть воздуха обратно в "Колумбус". Наружная дверь открылась. Используя крошечные ожоги своими маневровыми двигателями, Джонсон вывел скутер из воздушного шлюза. Наружная дверь закрылась за ним.

“У тебя хорошо получается”, - заметил Крис Харпер.

“Лучше бы так и было”, - ответил Джонсон, поворачивая нос скутера в направлении Купола 22. Как только он это сделал, он решил, что ему следует немного подробнее остановиться: “Я был пилотом истребителя, когда Ящеры прибыли сюда, а затем, как я уже сказал, я много патрулировал орбиту. И я тоже уже давно здесь. Так что у меня было больше практики в такого рода вещах, чем у кого бы то ни было”.

“Мне всегда нравится наблюдать за кем-то, кто знает, что он делает, что бы это ни было”, - сказала она. “Ты знаешь. Это заметно.”

“Рад, что ты так думаешь", ” сказал он. “Теперь я должен быть особенно уверен, чтобы от нас не отскочили какие-нибудь маленькие камешки или что-нибудь в этом роде глупое”.

Купол 22 был установлен на астероиде диаметром около полумили в самом толстом месте. “Это тот, который они собираются использовать в качестве теста, не так ли?” — спросил Крис Харпер, когда они приблизились к дрейфующему куску камня и металла.

“Да, я так думаю”, - ответил он. “Вот почему ты пришел, не так ли? Бросить последний взгляд, чтобы убедиться, что все идет так, как должно?”

“Примерно так оно и есть”, - согласился доктор Харпер. “Как ты думаешь, Ящерицы заметят, когда мы проведем тест?”

“Все предполагают, что они это сделают или, по крайней мере, заметят начало”, - сказал он. “Конечно, они могут перестать обращать какое-либо внимание на этот астероид, как только мы закроем купол и уберем всех. Мы надеемся, что это то, что они делают, но не ставьте на это ничего, что вы не можете позволить себе потерять ”.

“Справедливо”, - быстро сказала она, а затем, к его удивлению, похлопала его по плечу. “Я знаю, ты сказала, что давать водителю чаевые против правил, но у меня есть кое-что для тебя, если ты этого хочешь”.

Ему было интересно, что она имела в виду. Кабина скутера не была идеальным местом для некоторых вещей, которые приходили ему в голову, особенно когда они подъезжали так близко к куполу. “Ну, конечно”, - сказал он настолько нейтральным тоном, насколько мог. В конце концов, он мог ошибаться.

И он был таким. Она сказала: “Тогда держи", — и протянула ему пару вещей. Они были достаточно малы, чтобы оба поместились у него на ладони: рулон "Спасателей" и пачка мятной жевательной резинки "Ригли". Они не были ее достаточно светлым белым телом, но он все равно воскликнул: “Спасибо!”.

“Не за что", ” ответил доктор Харпер. “Я предполагал, что у вас, людей, вероятно, закончились подобные вещи некоторое время назад”.

“И ты тоже права”, - сказал он. “Что касается зубов и тому подобного, то из-за этого нам, вероятно, будет лучше, но это не значит, что я не буду наслаждаться этим до чертиков. Вишневые спасатели… Иисус".

Теперь он был достаточно близко к астероиду, чтобы видеть все строительство, которое велось рядом с Куполом 22. Он сжал в кулаке конфету и жвачку. В некотором смысле, в этом и заключалась суть строительства: чтобы США могли продолжать делать такие легкомысленные вещи. Он посмеялся над собой. Если вы не похожи на кого-то из фильма о вербовке, то что же это значит?

“Водород, кислород — кому нужно что-нибудь еще?” — сказал он, а затем, в качестве уступки своему пассажиру, добавил: “Немного инопланетной инженерии тоже не повредит”.

“Большое вам спасибо", ” сказал Крис Харпер. Они оба рассмеялись.

Штаргард был одним из городов северо-восточной Германии, который вермахт и фольксштурм защищали до последнего человека и последней пули. Ящеры не израсходовали на него бомбу из взрывчатого металла; они разбили его броней и ударами с воздуха, а затем перешли к более крупным, более важным центрам сопротивления. Как только рейх сдался, они не потрудились разместить гарнизон в городе между Грайфсвальдом и Ной-Стрелицем.

Йоханнес Друкер не винил Ящериц за это. На их месте он бы тоже не стал выставлять гарнизон в Старгарде. Какой в этом смысл? До того, как война прокатилась по маленькому городу, в нем могло проживать сорок или пятьдесят тысяч человек — примерно столько же, сколько в Грайфсвальде. В наши дни? В наши дни он был бы удивлен, если бы хотя бы четверть из этого числа попыталась здесь заработать на жизнь. Он точно знал, что руин и пустых домов намного больше, чем населенных.

Все это делало Старгард идеальным местом для несогласных. Друкер задавался вопросом, сколько других разрушенных городов по всему рейху содержали подразделения вермахта или бандитов размером от роты до батальона — иногда грань между ними было нелегко провести — которые иногда ускользали и делали все возможное против оккупантов Рейха.

Он сомневался, что когда-нибудь найдет ответ на этот вопрос. Он действительно знал, что в Старгарде есть такое подразделение. И в данный момент несогласные удерживали его. Ящерицы, которая везла его в Ной-Стрелиц, больше не было среди живых. Если бы пара пуль из пулеметной очереди, которая разрушила автомобиль и убила водителя, прошла на несколько сантиметров левее или правее их фактического курса, Друкера тоже больше не было бы среди живых.

Как бы то ни было, он по-прежнему не был уверен, как долго пробудет среди живых. Несогласные держали его в подвале, второй этаж которого получил пару прямых попаданий из пушки "лендкрузера". Он не сгорел, но и жить там наверху тоже никто не захотел бы.

Со скрежетом ржавых петель дверь подвала открылась. Два охранника спустились по лестнице. Один нес керосиновую лампу, которая давала больше света, чем свечи, которые несогласные дали Друкеру. У другого была штурмовая винтовка. Он направил его на живот Друкера. “Пойдем с нами", ” сказал он.

“Хорошо”. Друкер встал с койки, на которой он лежал. Альтернативой, очевидно, был расстрел на месте. “Куда мы направляемся?” он спросил. Они пару раз выводили его на допрос, что позволило ему немного увидеть Старгард, хотя там было не так уж много интересного.

Но у парня с лампой сегодня был другой ответ: “В Народный суд, вот куда. Они дадут тебе то, что ты заслуживаешь, паршивый предатель.”

“Я не предатель”. Друкер говорил то же самое с тех пор, как они схватили его. Если бы несогласные поверили ему, они бы отпустили его. Если бы они полностью ему не поверили, они бы застрелили его, когда убили его водителя. Они почти сделали это. “Что вы имеете в виду, Народный суд?” — спросил он, подходя к лестнице.

Охранники оба попятились. Они не собирались подпускать его достаточно близко, чтобы схватить винтовку или фонарь. Тот, что держал винтовку, сказал: “Народный суд, чтобы вершить правосудие для народа”.

“Чтобы дать сотрудникам то, чего они заслуживают”, - добавил другой парень.

Друкер устало сказал: “Я тоже не коллаборационист". Он тоже повторял это снова и снова. Если бы он просто сказал это, это не принесло бы ему никакой пользы. Но у него также была в бумажнике телеграмма от Вальтера Дорнбергера. Личное послание фюрера заставило задуматься даже несогласных.

Когда Друкер вышел на улицу, он был удивлен, увидев, что было раннее утро. Внизу, в подвале без окон, он потерял счет дням и ночам. Он тоже потерял счет тому, какой сегодня был день. Он думал, что пробыл в плену пару недель, но в любом случае мог освободиться на несколько дней.

Только несколько человек вышли на улицу в такую рань. Никто из них, казалось, не находил зрелище человека, идущего под дулом пистолета, каким-либо примечательным. Друкер задавался вопросом, что произойдет, если он позовет на помощь. На самом деле, он не задавался вопросом; у него была довольно хорошая идея. Никто бы ничего для него не сделал, а юнец со штурмовой винтовкой проделал бы в нем все дыры. Он молчал.

”Сюда", — сказал парень с фонарем. При дневном свете, даже при тусклом, облачном дневном свете Старгарда, это было бесполезно.

Здесь когда-то была табачная лавка. Витрина с зеркальным стеклом в передней части магазина была разбита. Друкер был морально уверен, что внутри не осталось ни грамма табака. Он потерял тягу к звездолету Ящеров, и она никогда не была слишком сильной — курить на верхней ступени А-45, находясь на околоземной орбите, было крайне непрактично. Однако, если бы не разбитое окно, табачная лавка выглядела почти нетронутой.

В задней комнате, вероятно, хранились товары, которые не были выставлены на всеобщее обозрение. Теперь там стоял стол и восемь или десять стульев, которые не подходили друг другу. Трое мужчин сидели по одну сторону стола. Друкер уже видел двоих из них раньше. Они допросили его. Третий, сидевший посередине, был одет в китель майора вермахта. Он был молод, но у него было лицо, похожее на стальной капкан: все острые края и углы, без юмора, без милосердия. Друкер удивлялся, почему он не служил в СС, а не в армии. Какова бы ни была причина, он боялся, что здесь его не ждет справедливый суд.

“Мы, народ рейха, представляем обвиняемого предателя Йоханнеса Друкера перед здешней коллегией правосудия", — сказал майор.

Друкера не пригласили сесть. Он все равно сел. Охранники зарычали. Майор сердито посмотрел на него, но ничего не сказал. Друкер сказал: “Все, что я когда-либо хотел сделать, это найти свою семью. Это не измена. Я тоже не сделал ничего, что можно было бы назвать изменой.”

Один из его следователей сказал: “Ящерица оказала вам услугу. С чего бы Ящерицам оказывать тебе услугу, если бы ты не был предателем?”

“Мы уже обсуждали это раньше”, - сказал Друкер так терпеливо, как только мог. “Они знали, кто я такой, потому что я летал на верхней ступени самолета А-45. Они захватили меня в космосе и держали там до тех пор, пока битва не закончилась. Я полагаю, они помогали мне, потому что фюрер был моим старым комендантом в Пенемюнде. Он был достаточно великодушен, чтобы послать мне эту телеграмму. Я слышал, что кое-кто из моей семьи может быть в Ной-Стрелице, поэтому попросил Ящериц подвезти меня. Я прошел пешком от Нюрнберга до Грайфсвальда. Если бы мне не пришлось снова ходить пешком, я бы этого не хотел. Это все. На самом деле все просто.”

Это было не так просто. Он ни слова не сказал о Мордехае Анелевиче. Если бы несогласные узнали, что он общался с евреем, он был бы покойником.

Судя по глазам молодого майора с суровым лицом, в любом случае он мог оказаться покойником. Офицер — очевидно, лидер этой группы несогласных — сказал: “Вы общались с врагом. Ни один настоящий гражданин рейха не должен иметь ничего общего с Ящерами ни при каких обстоятельствах.”

Друкер впился в него взглядом. “О, ради Христа”, - сказал он уже не так терпеливо. Возможно, потеря самообладания была ошибкой, но он ничего не мог с этим поделать. “Я начинал в вермахте, когда ты был в коротких штанишках. Я был водителем танка. Если бы я тогда не стрелял по наземным крейсерам Ящеров, тебя бы сейчас здесь не было, чтобы назвать меня предателем.”

“То, что ты делал в прошлом, ушло”. Майор щелкнул пальцами. “Ушел вот так. То, что вы делаете сейчас, когда рейх в опасности, — вот что имеет значение. И вы не отрицали, что были схвачены в компании Ящерицы.”

“Как я мог это отрицать?” — сказал Друкер. “Я сидел рядом с ним, когда ваши люди застрелили его. Что я действительно отрицаю, так это то, что мое сидение рядом с ним делает меня нелояльным рейху. Я так же предан фюреру, как и любой другой человек здесь. Где ваша телеграмма от генерала Дорнбергера, герр майор?”

Это должно было быть пробкой. К сожалению, Друкер увидел, что это не так сильно заткнуло пробку, как он надеялся. Конечно же, глаза молодого майора могли бы сойти с призывного плаката СС: они были серо-голубыми, как лед, и такими же холодными. Он сказал: “Ни в коем случае нельзя быть уверенным, что фюрер не является предателем рейха. Он слишком рано уступил Гонке, и он слишком много уступил в условиях того, что он называет миром, но на самом деле это всего лишь умиротворение”.

Более царственный, чем король, подумал Друкер. Вслух он сказал: “Если бы он не уступил, каждый квадратный миллиметр Германии был бы сейчас покрыт радиоактивным стеклом. Тебя бы не было в живых, если бы ты рассказал мне эту чушь. Возможно, я все еще был жив, потому что был в космосе. Но я бы не поехал кататься с этой Ящерицей, потому что знал бы, что все члены моей семьи мертвы”.

“Если вы поддерживаете бесхребетность фюрера, вы осуждаете себя своими собственными устами”, - ответил лидер несогласных таким же холодным голосом, как и его глаза.

Друкеру захотелось стукнуться головой об стол. “Если вы не следуете политике своего собственного фюрера, фюрера рейха, как вы можете больше называть себя солдатами рейха? Вы не солдаты. Вы просто бандиты.”

“Мы солдаты истинного Рейха, чистого Рейха, Рейха, за возрождение которого мы боремся, Рейха, у которого будет достойный этого фюрер, а не коллаборационист”. Слегка изменив тон, майор предположил, что рейху, возможно, не придется заглядывать слишком далеко, чтобы найти такого фюрера. И, судя по лицам двух мужчин, которые допрашивали Друкера раньше, они согласились с ним.

Что касается Друкера, то все они были не в своем уме. Конечно, девятьсот девяносто девять человек из тысячи в Мюнхене в 1921 году сказали бы то же самое о Гитлере и его горстке последователей. Но сколько потенциальных гитлеров было тогда в Германии? Сотни, конечно. Скорее всего, тысячи. Каковы были шансы, что этот парень был подлинной статьей? Стройный. Очень, очень стройный.

Подлинная статья или нет, но здесь у него была рука с хлыстом. И он явно намеревался этим воспользоваться. “Властью, данной мне как офицеру Рейха — истинного Рейха, неповрежденного Рейха, — я сейчас выношу вам приговор за измену этому рейху”, - сказал он. “Приговор будет…”

Прежде чем он успел сказать Друкеру, что это будет, один из его юных хулиганов вошел в заднюю комнату табачной лавки со свертком в руке. Майор сделал паузу. Друкер удивлялся, почему он беспокоится. Он задавался вопросом, зачем майору вообще понадобилась вся эта чепуха, когда он явно решил казнить Друкера во имя того, что он называл народным правосудием.

Его хулиган послал Друкеру любопытный взгляд. Парню было лет семнадцать или восемнадцать, с пушистыми зачатками бороды. Рука Друкера потянулась к собственному подбородку; за то время, что он пробыл в плену, у него выросла более густая поросль, чем у этого ребенка.

Рука замерла на полпути к его лицу. Парень тоже уставился на него. “Генрих?” — прошептал Друкер в то же время, когда мальчик-хулиган говорил: “Отец?” Друкер вскочил со стула, совершенно забыв о майоре с суровым лицом и о своем собственном надвигающемся смертном приговоре. Он и его сын бросились друг другу в объятия.

“Что здесь происходит?” — потребовал майор.

“Что здесь происходит, сэр?” Генрих Друкер потребовал в ответ. “Я знал, что мы взяли пленного, но я не знал, кого”. Судя по выражению его лица, он был готов сражаться со своим командиром и всеми остальными в мире. Друкер был таким же в том же возрасте. С угрозой в голосе Генрих продолжил: “Это был суд по делу о государственной измене?”

“Теперь, когда вы упомянули об этом, да", — сказал Друкер. Ему пришлось схватить сына, чтобы тот не вцепился майору в горло.

”Возможно, — сказал лидер несогласных, — в свете этих новых доказательств…”

“Доказательства, не так ли?” Генрих зарычал.

“В свете этих новых доказательств, — повторил майор, — возможно, мы сможем оправдать отсрочку приговора на некоторое время. Возможно”. Учитывая то, что с ним должно было случиться, Друкер даже не возражал против квалификации.

Феллесс был рад сбежать из Каира и вернуться в Марсель. Она никогда не думала, что подумает такое, но, тем не менее, это оставалось правдой. Она сама убедилась, что не может избавиться от своей привычки к имбирю. Создание еще одного скандала прямо под наблюдением командующего флотом флота завоевания, несомненно, привело бы к тому, что ее отправили бы в худшее место, чем Марсель. В этой не-империи под названием Финляндия, недавно попавшей под влияние Расы, должна была быть отвратительная погода даже по тосевитским стандартам.

Она зашипела от облегчения, что вызвала только одно небольшое брачное безумие в Каире, и это известие не дошло до Атвара. Ей нужно было поблагодарить за это Томалсса. Ей не нравилось быть в долгу перед другим исследователем-психологом, но она прекрасно понимала, что так оно и есть. Если в один прекрасный день ему что-то от нее понадобится, она не представляла, как сможет удержаться, чтобы не дать ему это.

По крайней мере, она не была серьезной — или она так не думала. Во всяком случае, это избавило меня от одного беспокойства, связанного с сексуальностью, вызванной имбирем. И поэтому она смотрела из маленьких иллюминаторов своего самолета на голубую воду внизу — так много воды в этом мире — и ждала посадки на поле за пределами Марселя.

Как только самолет остановился, она вышла и организовала транспортировку в новое здание консульства. Формальности были минимальными; французы, в отличие от немцев, не старались изо всех сил усложнять Гонку.

"Лучше бы им этого не делать", — подумала она. Они должны нам гораздо больше, чем я должен Томалссу. Конечно, по всем признакам, Большие Уроды беспокоились о своих долгах гораздо меньше, чем Раса.

Все автомобили у здания аэровокзала были тосевитского производства, и за рулем их сидели Большие Уроды. Она села в одну из них и сказала: “В консульство”. Она говорила на своем языке, так как не знала другого.

“Это будет сделано”, - сказал водитель. Он четыре раза разжал и сжал ладони. “ Двадцать франков. Франки, как она знала, были тем, что местные Большие Уроды использовали в качестве денег. У нее было несколько маленьких металлических дисков. Они различались по стоимости, в зависимости от их размера и дизайна. Где-то на них, без сомнения, были тосевитские цифры. Феллесс никогда не утруждала себя их изучением, но она знала, какой размер стоит десять франков. Она дала водителю две из них. Он сделал утвердительный жест Расы. “Я благодарю вас”.

К тому времени, как он отвез ее в консульство, Феллесс отнюдь не была уверена, что поблагодарила его. Она видела, что многие тосевиты ездили так, как будто им было все равно, жить им или умереть. Этот французский самец, казалось, активно ухаживал за смертью. Он вел машину так, как будто его автомобиль был ракетой, и направлял ее в крошечные отверстия, даже в воображаемые отверстия, бросая вызов всем вокруг. Вернувшись домой, самцы некоторых видов животных использовали такие вызовы для создания территорий во время брачного сезона. Какой цели они здесь служили, было выше понимания Феллесса.

Она выскочила из машины, как будто бежала из тюрьмы — хотя ей было трудно представить тюрьму такой опасной, как поездка с аэродрома, — и побежала в консульство. Обменявшись приветствиями с некоторыми присутствовавшими там мужчинами и женщинами, она вернулась в свою комнату. Комната, которую она занимала в отеле Шепарда, была вполне подходящей, но это был ее дом.

Ей захотелось попробовать имбиря, чтобы отпраздновать то, что она пережила встречу с маниакальным Большим Уродом, но воздержалась. Приближалось время ужина, и она знала, что ей захочется спуститься в трапезную: по какой-то традиции, возможно, более древней, чем объединение Дома при Империи, в самолетах никогда не подавали полноценную еду. Время для травы придет, сказала она себе. Рано или поздно она всегда находила возможность попробовать.

Когда она все-таки пошла в трапезную, ей было трудно найти время, чтобы поесть. Она была слишком занята, приветствуя друзей и знакомых и рассказывая им сплетни из Каира и о своей работе со Страхой. Все обратили внимание, когда она заговорила об этом; бывший командир корабля очаровал ветеранов флота завоевания, а также мужчин и женщин из числа колонистов. Он тоже очаровал Феллесса; его рассказ о непослушании и дезертирстве выходил далеко за рамки обычного поведения Расы.

Поскольку Феллесс потратила так много времени на разговоры, ей потребовалось некоторое время, чтобы заметить, что еда не соответствовала качеству того, что она ела в Каире. Она пожала плечами — чего можно было ожидать в таком провинциальном месте, как Франция? Ей также потребовалось некоторое время, чтобы заметить, что одного знакомого лица не хватает. “Где бизнес-администратор Кефеш?” — спросила она женщину, сидящую рядом с ней.

“Разве вы не слышали?” — удивленно воскликнула другая женщина. “Но нет, вы не могли этого сделать — вы были в Каире. Как глупо с моей стороны. Что ж, боюсь, Бизнес-администратор Кеффеш теперь Заключенный Кеффеш. Его поймали на торговле имбирем с известным тосевитом. Трава — такая досадная помеха.” Она говорила с самодовольным превосходством человека, который никогда не пробовал.

“Правда: трава действительно неприятна", — сказал Феллесс глухим голосом. Если Кефеш был заключенным, его, по-видимому, допросили, и он, по-видимому, признался и рассказал все, что знал, в надежде добиться снисхождения. Феллесс задавалась вопросом, считал ли он свои отношения с ней достаточно важными, чтобы сообщить об этом властям.

Так или иначе, она скоро все узнает. Либо ничего не произойдет, либо она получит еще один неприятный телефонный звонок от посла Веффани. Или, возможно, Веффани не стал бы утруждать себя звонком. Возможно, он просто пошлет сотрудников правоохранительных органов обыскать ее комнату и арестовать, если они обнаружат какой-либо незаконный имбирь — избыточность, если таковая вообще существовала.

Но затем она сделала отрицательный жест под столом. Веффани мог приказать обыскать ее комнату, пока она была в Каире. Если бы он сделал это, то, без сомнения, передал бы по радио приказ о ее аресте в административный центр Гонки. Поскольку он этого не сделал, возможно, Кеффеш все-таки не впутал ее в это дело. Во всяком случае, она могла надеяться, что он этого не сделал.

Она потягивала ферментированный фруктовый сок, который сопровождал ее еду. Алкоголь был удовольствием, знакомым по Дому, и она не возражала против вкуса этой конкретной тосевитской вариации на эту тему. Однако по сравнению с имбирем алкоголь казался довольно бледной штукой. "Я попробую снова", — яростно подумала она. Я сделаю это, клянусь императором.

Когда она опустила свои глазные башенки, ирония клятвы ее повелителя при созерцании незаконной травы поразила ее. Она пожала плечами. Император не знал, чего ему не хватает. Пройдет много лет, прежде чем он узнает об этом, если вообще узнает.

Узнав новости о Кеффеше, выйти из трапезной и вернуться в свою комнату было похоже на побег, почти так же, как выбраться из машины дикого Большого Уродца. Но этот французский мужчина не мог преследовать ее здесь. Телефон, этот опасный инструмент, мог — и сделал. Она вздрогнула, когда он зашипел. “Старший научный сотрудник Феллесс", ” сказала она. ”Приветствую вас".

Как она и опасалась, на ее мониторе появилось изображение Веффани. “И я приветствую вас, старший научный сотрудник", — ответил он. “Добро пожаловать домой. Надеюсь, ваше путешествие из Каира прошло хорошо?”

“Я благодарю вас, высокочтимый сэр. Да, все прошло достаточно хорошо.” Феллесс был рад придерживаться вежливых общих мест. “Во всяком случае, все шло достаточно хорошо, пока я не приземлился здесь, в Марселе”. Ей не составило труда разыграть негодование, рассказывая о выходках своего водителя.

И Веффани проявил там сочувствие, хотя в других местах проявил себя гораздо хуже. “Это проблема здесь, и это проблема во многих частях Tosev 3, где мы правим напрямую”, - сказал он. “До того, как мы приехали в Тосев-3, Большие Уроды даже не оборудовали свои автомобили ремнями безопасности. Они убивают друг друга десятками тысяч и кажутся совершенно равнодушными к этой бойне".

“Я считаю, что мне повезло, что я не был среди убитых сегодня утром”, - сказал Феллесс.

“Я рад, что тебя там не было”, - сказал Веффани. “Я не получил ничего, кроме прекрасных отчетов о вашей работе в Каире, и мне доставляет немалое удовольствие сообщать вам об этом”. “Это очень хорошие новости, господин начальник", — ответил Феллесс. Ты даже не представляешь, как это хорошо. Если бы у вас действительно была такая идея, вы бы сказали мне что-то совершенно другое. И вы тоже получили бы от этого немалое удовольствие. “Это был очень интересный опыт, и я многому научился”.

“Правильно ли я понимаю, что ваша комиссия пришла к выводу, что тосевит Уоррен действовал так, как он действовал по политическим соображениям, а не по прихоти или от отчаяния после того, как его обнаружили в его усилиях против нас?” — спросил Веффани.

“Да, таково общее мнение”, - ответил Феллесс. “Благодаря данным, полученным Страхой из частных тосевитских источников, никакой другой вывод не казался возможным”.

“Очень жаль”, - сказал Веффани. “Я бы предпочел считать его дураком, но он хорошо служил своей не-империи”.

“Он был кровожадным варваром, и я рад знать, что он мертв и больше не представляет опасности для Расы”, - сказал Феллесс.

“Я согласен с каждым словом из того, что вы сказали”, - ответил Веффани. “Однако ничто из этого никоим образом не противоречит тому, что я сказал".

“Нет, я полагаю, что нет”. Феллесс сделал паузу и задумался над тоном посла. “Вы восхищаетесь им, высокочтимый сэр. Разве это не правда?” Она знала, что это прозвучало обвиняюще. На самом деле ей нравилось, что это прозвучало обвиняюще. Она потратила много времени, выслушивая обвинения Веффани, которые обычно были слишком хорошо обоснованы. Теперь она могла вернуть что-то свое.

“Может быть, и так", — признался Веффани. “Вы никогда не восхищались каким-нибудь особенно искусным противником в игре?”

“Конечно, у меня есть". Феллесс сделала свой голос жестким от неодобрения. “Но я бы вряд ли назвал нашу продолжающуюся борьбу с Большими Уродами игрой”.

“Нет? Не так ли, старший научный сотрудник?” — сказал Веффани. “Тогда что же это еще такое? Для меня это самая крупная, самая сложная игра, в которую когда-либо играли, а также игра с самыми высокими ставками. Едва ли можно не уважать Больших Уродов, которые хорошо это сыграли”.

“Они играют в это с нашими жизнями”, - сердито сказал Феллесс.

“Ну, так они и делают”, - сказал Веффани. “Мы тоже играем в это с их жизнями. И если вы собираетесь взглянуть на методы, то они сделали с нами мало того, чего мы не сделали с ними. Они приберегают свои худшие ужасы для себе подобных.”

“И я полагаю, что вы будете извинять их в следующий раз”, - сказал Феллесс.

Посол сделал отрицательный жест. “Я ничего не извиняю. Но я также не умаляю заслуг тосевитов и их достижений. Это недостаток, с которым слишком часто сталкиваются мужчины и женщины колонизационного флота. Большие Уроды — варвары, да. Они не дураки". Он выразительно кашлянул. “Относитесь к ним как к дуракам, и вы пожалеете об этом”. Это вызвало еще один выразительный кашель.

“Я понимаю, превосходящий сэр", — сказала Феллесс, что было далеко от того, чтобы сказать, что она согласна.

С безумным терпением Веффани сказал: “Опыт в конечном итоге научит вас тому же самому, старший научный сотрудник”. Феллесс подумал, что тогда он скажет "прощай". Вместо этого он добавил: “Опыт также должен научить вас с осторожностью относиться к тому, каких мужчин вы выбираете в качестве своих знакомых. Хорошего дня.” Тогда его образ действительно исчез.

Феллесс уставился на монитор даже после того, как Веффани ушел. Он знает. Она вздрогнула. Возможно, он знает недостаточно, чтобы обвинять меня, но он знает. Что мне теперь делать?

Пенни Саммерс уперла руки в бока и пристально посмотрела на Рэнса Ауэрбаха через весь их гостиничный номер. На ней было бежевое платье с цветочным принтом. Это почти заставило ее исчезнуть в обоях, которые тоже были бежевыми и цветочными. Она сказала: “Я не знала, что мы создаем благотворительную организацию. Я считал, что мы занялись этим бизнесом, чтобы зарабатывать деньги, а не спасать бедных и угнетенных”.

“О, мы могли бы заработать на этом немного денег”, - ответил Рэнс. Он знал, что Пенни рассердится. Он не думал, что она будет так зла, как сейчас.

“Но ты делаешь это не поэтому", ” огрызнулась она. “Ты делаешь это, потому что считаешь эту маленькую француженку милой”.

Ого, подумал он. Так вот оно что. На самом деле, он действительно считал Моник Дютурд милой, но дать Пенни понять, что это не показалось ему самой умной идеей, которая когда-либо приходила ему в голову. Он сказал: “Да, и я помог Дэвиду Голдфарбу, потому что он был просто самым красивым существом, которое я когда-либо видел”. Он закатил глаза и вздохнул, как будто действительно так думал.

Пенни изо всех сил старалась не злиться, но у нее ничего не получалось. “Черт бы тебя побрал", ” сказала она нежно. “Ты — кусок работы, не так ли?”

“Должен быть, чтобы не отставать от тебя", — сказал он. Это была лесть, но лесть с большой долей скрытой правды. Он продолжил: “Кроме того, с Пьером, Какашкой в Ящерице, заниматься нашим обычным бизнесом не так просто, как раньше. Мы должны благодарить Бога, что он не сдал нас. Так что мы попробуем что-нибудь другое на некоторое время, хорошо? И его сестра предупредила нас, что Ящерицы поймали его.”

Пенни все еще не выглядела счастливой. “Я знаю, когда со мной сладко разговаривают, Рэнс Ауэрбах. Я тоже знаю, когда меня обманывают. И если это не один из тех случаев…”

“Тогда это что-то другое", — сказал Ауэрбах. “Это то, что я пытался тебе сказать, если бы ты только выслушал меня”.

“Ты пытался рассказать мне о самых разных вещах", — кисло сказала Пенни. “Я не слышал многого из того, что я бы назвал правдой. Но ты обязана и полна решимости попробовать это, не так ли?” Она подождала, пока Рэнс кивнет, затем кивнула сама. "Ладно. Если это сработает, отлично. Если этого не произойдет, или если ты начнешь дурачиться за моей спиной, то не найдется места достаточно далеко, чтобы ты мог спрятаться.”

Рэнс снова кивнул. “Мне нравятся безнадежные дела. Я должен. Я приютил тебя некоторое время назад, не так ли? Или тебе удалось забыть об этом?”

Изумление отразилось на ее лице, когда она поднесла руку к щеке. “Теперь ты ушел и заставил меня покраснеть, и я не знаю, когда, черт возьми, я делал это в последний раз. Ладно, Рэнс, иди и сделай это, и мы посмотрим, что произойдет. Но тебе лучше тоже запомнить, что я сказал об этой француженке.”

“Я вряд ли забуду”, - сказал он. “Ты хочешь пойти со мной и подержать меня за руку?”

“Я должна была сказать "да", ” ответила Пенни. “Но ты тот, кто говорит по-французски, а я тот, кого Пьер, скорее всего, передал Ящерицам, если бы он пошел и кого-нибудь облапошил. Продолжать. Просто будь осторожен, вот и все.”

“Я так и сделаю”. Ауэрбах задавался вопросом, какую помощь он получит от Пенни, если что-то действительно пойдет не так. "Еще одна вещь, которую я не хотел бы выяснять", — подумал он.

Он встретил Монику Дютурд в маленьком кафе недалеко от магазина одежды, где она нашла работу после ареста своего брата. “Бонжур”, - сказал он, а затем по-английски: “Вы готовы?”

“Я так думаю”, - сказала она. “Я надеюсь на это.” Она встала, осушив бокал с вином, стоявший перед ней.

“Тогда пошли", ” сказал он. “Все в порядке. Меня ждет такси снаружи.”

Такси, естественно, было "Фольксвагеном". Рэнс терпеть не мог садиться и вылезать из маленьких глючных пережитков Рейха. Пребывание колено к колену с Моникой на заднем сиденье отчасти компенсировало это, как и в случае с Пенни, но этого было недостаточно. Моник была единственной, кто обратился к водителю: “Консульство Гонки, пожалуйста”.

“Это будет сделано", — сказал он на языке ящериц и завел "фольксваген” с ужасным лязгом передач.

Выйти из такси, как обычно, Ауэрбаху было еще труднее, чем сесть в него. Он расплатился с водителем; судя по тому, что он видел, Моник не купалась в деньгах. Они вместе вошли в консульство. Ящерица оторвалась от того, чем он — или, может быть, она — занимался, и заговорила на шипящем французском: “Да? Вопрос — се, чего ты хочешь?”

“Мы хотим увидеть женщину по имени Феллесс”, - ответил Рэнс на языке Расы. Он плохо говорил по-английски, но решил, что здесь это будет полезно.

Во всяком случае, это привлекло внимание секретарши. “Я спрошу”, - сказала Ящерица. “Назовите мне свои имена".

“Это будет сделано", — сказал Рэнс, как и водитель такси до него. Как только он назвал себя и Моник, он добавил: “Я благодарю вас”. Когда он имел дело с официальными лицами Ящериц, он старался быть вежливым.

“Пожалуйста”, - сказала эта Ящерица, так что, должно быть, она принесла какую-то пользу. “Теперь, пожалуйста, подождите". Поговорив по телефону, Ящерица повернула глазную башенку обратно к Ауэрбаху и Монике. “Старший научный сотрудник Феллесс скоро будет здесь".

“Я благодарю вас", ” снова сказал Рэнс. Моника кивнула. Он перешел для нее на французский: “Может быть, это сработает”.

“Это может быть", ” эхом отозвалась она. Затем, всего на мгновение, она положила руку ему на плечо. “Большое вам спасибо за попытку. Больше никому до этого не было никакого дела.”

“Мы посмотрим, что мы можем сделать, вот и все”, - сказал он по-английски. “Если ты не сделаешь ставку, ты не сможешь выиграть”. Он не был уверен, что смог бы перевести это на французский. Она снова кивнула, чтобы показать, что поняла.

Ауэрбах начал было говорить что-то еще, но в коридоре из задней части консульства появилась Ящерица. Администратор указал своим — ее? — языком. Вновь прибывшая Ящерица подошла к нему и Моник и сказала: “Я приветствую вас. Я — Феллесс. Кто из вас кто?”

“Я Ауэрбах", ” сказал Рэнс на языке ящериц. Затем он представил Монику, добавив: “И мы приветствуем вас”. Он хотел посмеяться над неспособностью Феллесса отличить их с первого взгляда, но не стал. Если бы Моник не сказала ему, он бы не знал, что Феллесс — женщина, так почему бы не сработать по-другому?

“Чего ты хочешь от меня?” — спросил Феллесс. Узнала ли она имя Моник? Рэнс не мог сказать. Он не думал, что она услышала бы его раньше. Наверное, это было и к лучшему.

Он сказал: “Мы можем найти какое-нибудь уединенное место, чтобы поговорить?” Вероятно, это было предупреждением — это определенно было предупреждением, если бы у нее была хоть капля мозгов, — но он не видел, что еще он мог сделать. Он точно не хотел говорить о делах здесь, в фойе.

Феллесс отступила назад и заколебалась, прежде чем заговорить. У нее были мозги, все в порядке; она знала, что что-то было подозрительно, даже если она не знала, что именно. После этого мгновенного колебания она сказала: “Очень хорошо. Пойдем со мной. — Резко она повернулась и пошла по коридору, из которого пришла. Рэнс и Моник последовали за ним.

Он не знал, чего ожидал: возможно, того, что она отведет двух людей обратно в свои покои. Она этого не сделала. Комната, в которую она их привела, была очевидным ящерским эквивалентом земного конференц-зала. Рэнсу не очень нравились стулья Ящериц, которые были слишком маленькими и имели слишком большую форму для существ без особых ягодиц. Однако с его больной ногой стоять ему нравилось еще меньше. Он сел. Как и Моник.

Феллесс, со своей стороны, расхаживала взад и вперед. Когда она заговорила, ему показалось, что он услышал горечь в ее голосе: “Теперь ты скажешь мне, чего ты хочешь. Я не сомневаюсь, что это будет как-то связано с джинджер.”

“Не напрямую", ” сказал Ауэрбах. “Мой друг здесь — ученый. Она благодарна вам за то, что вы спасли ее из французской тюрьмы.” Он сделал беглый перевод для Моник, в основном на английском, немного на французском.

“Добро пожаловать”, - сказал Феллесс. “В чем смысл всего этого? Вы сказали, что это напрямую не связано с джинджером. Как это косвенно связано?”

“Когда бомба с взрывчатым металлом разрушила большую часть Марселя, она также уничтожила университет Моники”, - ответил Рэнс. “Теперь у нее нет должности. Она хочет работать в том, в чем разбирается, а не в продаже упаковок другим тосевитам.”

“Как мило”, - сказал Феллесс с вежливой неискренностью. “Но я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне”.

“Мы надеялись, что вы сможете использовать свои связи и свой высокий ранг как представительницы Расы, чтобы помочь ей получить должность где-нибудь во Франции”, - сказал Ауэрбах. “Когда говорит представительница Расы, особенно высокопоставленная представительница Расы, тосевиты должны быть внимательны”.

“Тосевиты, судя по всему, что я видел, ничего ”не должны" делать", — ответил Феллесс. “И в любом случае, почему я должен снова помогать ей?”

Прежде чем ответить ей, Рэнс обратился к Монике по-английски: “Теперь мы видим то, что видим”. Он вернулся к языку Расы: “Потому что вы помогли ей раньше из-за бизнес-администратора Кефеша”.

Феллесс вздрогнула. Ауэрбах спрятал улыбку. Женщина спросила: “Что вы знаете о Бизнес-администраторе Кефеше?”

“Я знаю, что у него проблемы из-за Джинджер”, - сказал Рэнс. “Я знаю, что вы не хотите, чтобы представители Расы знали, что вы оказали ему услугу”.

“Это…” Феллесс использовал слово, которого он не знал. Он предположил, что это означало шантаж. Она продолжала: “Почему я должна делать что-то подобное, и откуда мне знать, что ты не предашь меня, даже если я это сделаю?”

Теперь Рэнс действительно улыбнулся. Когда она так выразилась, он понял, что поймал ее. Он сказал: “Я не прошу денег". И все же, подумал он. “Я прошу помощи для друга, не более того. Она заслуживает помощи. Она хороший ученый. У нее должна быть возможность работать в том, чему ее учили”. “А чему вас учили работать, Рэнс Ауэрбах?” — потребовал Феллесс.

Он снова улыбнулся, даже если она, возможно, не совсем поняла, что означало это выражение. “Война", ” сказал он.

“А ты был?” — сказал Феллесс. “Почему я не удивлен? И если я вам откажу, вы сообщите моему начальству о моих неудачных связях.”

“Мы не хотим этого делать", — сказал Рэнс. “Мы хотим, чтобы вы помогли нам”.

“Но если я тебе не помогу, ты сделаешь это”, - сказал Феллесс.

Рэнс пожал плечами. “Я надеюсь, что в этом нет необходимости. Вы ученый. Разве вы не хотите помочь другому ученому?”

“Что за ученый эта тосевитская женщина?” — спросил Феллесс.

Когда Ауэрбах спросил Моник, как она хочет ответить на этот вопрос, она сказала: “Скажите ей, что я изучала — и хочу продолжать изучать — историю Римской империи”. Он перевел ее слова на язык Расы.

Феллесс фыркнула. “Я нахожу странным, что вы, тосевиты, говорите об империях. Вы на самом деле не знаете значения этого слова. Есть только одна истинная Империя — Империя Расы.”

“Очень интересно, — сказал Рэнс, — но это не имеет никакого отношения к тому, о чем мы здесь говорим. Вы поможете моему другу, или нам необходимо поставить вас в неловкое положение?”

“‘Смущать’ — не то слово”. Феллесс вздохнул. “Очень хорошо. Я помогу. Как вы сказали, это относительно небольшое дело.” Ее голос звучал так, словно она пыталась убедить в этом саму себя.

После того, как Ауэрбах перевел это для Моник, он сказал: “Что ты думаешь?”

“Я думаю, что это замечательно, если это правда”, - ответила она по-английски. “Однако я поверю, что это правда, когда увижу это”.

“Если это неправда, нам просто придется поговорить с властями Ящериц”, - сказал Рэнс, тоже по-английски. Затем он перевел это на язык Расы в интересах Феллесса. По тому, как она поморщилась, она не думала, что это принесло ей особую пользу. Улыбка Рэнса стала шире. Это не было его заботой. Все это принадлежало ей.

К своему удивлению, Моник Дютурд обнаружила, что ей нравится продавать платья. В свои академические годы она научилась общаться с людьми без паники. Теперь это сослужило ей хорошую службу. Она также научилась прилично одеваться, не тратя ни руки, ни ноги: на профессорскую зарплату она едва могла позволить себе потратить обрезки ногтей. И поэтому она могла помочь другим женщинам выглядеть так хорошо, как они могли, не помогая им разориться, делая это.

Ее боссом был парень по имени Чарльз Буало. После того, как она проработала в магазине одежды пару недель, он сказал: “У меня были сомнения насчет того, чтобы нанять вас, мадемуазель Дютурд. Я думал, что вы либо слишком образованны, чтобы работать с клиентами, либо не сможете освоить бизнес. Я был неправ в обоих случаях, и я не слишком горд, чтобы признать это”. “Большое вам спасибо”. Моник была довольна и, опять же, удивлена, признавшись в этом самой себе. “Я рад, что ты думаешь, что я подхожу”.

Буало кивнул. “Я знал, что ты знал, что делал, когда уговаривал мадам дю Канж снять это зеленое платье, не оскорбляя ее и не заставляя стыдиться собственного суждения”.

“Мне пришлось, сэр, хотя продажа, которую мы получили, была немного дешевле”, - сказала Моник. “Мадам дю Канж — женщина… внушительных очертаний”. Ее жест сказал то, чего она не сказала бы: что клиент, о котором идет речь, был ужасно толстым. “Если бы она купила это платье, она была бы похожа не на что иное, как на огромную лайму с ногами”.

Ее босс был трезвомыслящим человеком. Он боролся — и проиграл — битву со смехом. “Я бы так не выразился, — сказал он, — но я не скажу вам, что вы ошибаетесь”.

“И если бы она это сделала, — серьезно сказала Моник, — это плохо отразилось бы на ней, и это плохо отразилось бы на нас. Люди бы спросили: "Где ты взяла это платье?" Она бы тоже сказала им — она бы сочла это комплиментом. И никто из тех, кому она сказала, никогда бы больше сюда не пришел.”

“Я не думаю, что это было бы не так уж плохо, — сказал Буало, — но ваше отношение делает вам честь”.

Ее отношение оказалось гораздо большим, чем это. Когда в конце недели она получила зарплату, в ней было лишних пятьдесят франков. Этого было недостаточно, чтобы сделать ее богатой. Этого было даже недостаточно, чтобы сделать ее кем угодно, кроме очень сомнительного представителя среднего класса. Но каждый из этих франков был желанным и более чем желанным.

Она нашла себе крошечную меблированную комнатку в паре кварталов от магазина одежды. Там была плита и раковина. Ни плиты, ни туалета, ни ванны, ни телефона. Туалет и ванна находились в конце коридора. Во всем здании только у хозяйки был телефон и плита.

После приготовления пищи в палатке у Моник не возникло проблем с приготовлением пищи на горячей плите. И она обнаружила, что не пропустила ни одного телефонного звонка. Дитер Кун не мог позвонить ей, предполагая, что он все еще в Марселе. Люси тоже не могла до нее дозвониться. Рэнс Ауэрбах тоже не мог, но она всегда могла связаться с ним по общественному телефону, когда ей это было нужно.

Она все ждала новостей о том, что Феллесс удалось убедить университет предоставить ей должность. Новости так и не пришли. Однажды, когда она позвонила, Ауэрбах спросил: “Может быть, мы сдадим ее сейчас?”

Но Моник, не без сожаления, сказала: “Нет. Она помогла мне выбраться из тюрьмы. Я не хочу предавать ее, если только не будет совершенно ясно, что она предает нас.”

”Хорошо", — сказал Ауэрбах — они говорили по-английски. “Я все еще думаю, что ты чертовски мил для своего же блага, но ладно”.

Моник пришлось точно сообразить, что это значит по-французски. Когда она это сделала, то решила, что это комплимент. “Все могло быть хуже", ” сказала она. Вспомнив Дитера Куна, она слегка вздрогнула. “Да, все могло быть гораздо хуже. Поверь мне, я знаю.”

“Хорошо", ” снова сказал Рэнс Ауэрбах. “Тебе лучше знать, чего ты хочешь. Я просто пытаюсь помочь.”

"я знаю. Я благодарю вас. ” Моник повесила трубку и почесала в затылке. Она видела, что Ауэрбах неравнодушен к таким жестам. Он помог Дэвиду Голдфарбу, даже если это означало обратиться к нацистам, чтобы оказать давление на англичанина, который доставлял Голдфарбу неприятности. Так что неудивительно, что американец сжал бы уязвимую Ящерицу, чтобы помочь ей.

Был ли у него скрытый мотив? С большинством мужчин это сводилось к тому, хотел ли он лечь с ней в постель? Она бы не удивилась, но если бы он это сделал, то не был бы противен. Он не делал это "услуга за услугу", как сделали бы многие мужчины. Кун определенно сделал это, черт бы его побрал — если бы она отдала ему свое тело, он удержал бы своих коллег-головорезов СС от допроса ее. Хуже всего было то, что она все еще чувствовала, что заключила там наилучшую возможную сделку, как бы она ни ненавидела штурмбаннфюрера.

Может быть, ей не следовало думать о Куне на обратном пути в свою комнату. Может быть, если бы она этого не сделала, он бы не сидел на крыльце и не ждал ее. Моник остановилась так резко, словно увидела там ядовитую змею. Насколько она была обеспокоена, так оно и было.

“Привет, милая”, - сказал он на своем французском с немецким акцентом. “Как ты себя чувствуешь сегодня?”

”Уходи", — прорычала она. “Убирайся. Я больше никогда не хочу тебя видеть. Если ты сейчас же не уйдешь, я позову полицию.”

“Продолжайте", ” ответил Кун. “Я всего лишь турист, и у меня есть документы, подтверждающие это”.

“Ты чертов эсэсовец, что бы ни писали в твоих бумагах”, - парировала Моник. Ее рот искривился в горькой усмешке, которая не была улыбкой. “У тебя есть маленькая татуировка, чтобы доказать это. Я должен знать. Я видел это слишком часто.”

Его улыбка была далека от очаровательной. “Продолжай. Скажи им, что ты трахалась с эсэсовцем. Если ты этого не сделаешь, я сделаю это — и тогда посмотрим, как тебе будет весело”.

Смех ему в лицо доставил Монике почти такое же удовольствие, какое она когда-либо испытывала в постели, — конечно, гораздо большее, чем когда-либо с ним. “Продолжай. Посмотрите, сколько пользы это вам принесет. Я уже сидел за это в тюрьме и тоже вышел оттуда. Я доказал, что ты заставил меня это сделать. Уходи прямо сейчас и не возвращайся, или я позову полицию".

“Ты бы скорее трахнул этого американца, калеку", — презрительно сказал Кун.

“В любой день", ” сразу же ответила она. — Дважды по воскресеньям. Уходи”. Она сделала глубокий вдох. Она действительно собиралась кричать во все горло.

Дитер Кун, должно быть, заметил это, потому что поднялся на ноги с плавной грацией спортсмена. “Хорошо", ” сказал он. “Я пойду. Переспать с американцем. Спи с Ящерицами, мне все равно. Но я говорю вам вот что: с рейхом еще не покончено. Ящеры еще не слышали о нас в последний раз. Как и ты. — Он ушел, высокомерный, как всегда.

Моник ухватилась за железные перила и с облегчением прислонилась к ним. До этого второго раунда боевых действий она прожила всю свою взрослую жизнь в стране, находящейся под каблуком нацистов, в стране, где гестапо могло делать все, что ему заблагорассудится. Она так долго жила, что привыкла считать это само собой разумеющимся. Теперь, впервые, она увидела, что значит жить в своей собственной стране, независимой стране. Если бы она позвала полицию, они могли бы арестовать Куна вместо того, чтобы подчиняться ему.

Она поднялась по лестнице и вошла в комнату. Поднимаясь в свою комнату, она поняла, что все не так просто. Отряд по очищению из ее собственной независимой страны тоже арестовал ее и бросил в тюрьму. Ее брат вытащил ее не потому, что ее дело было хорошим или ее дело справедливым. Он вытащил ее, потому что натянул провода с Ящерицами. Франция была почти так же обязана делать то, что они хотели, как и делать то, чего хотели немцы.

”Почти", — пробормотала Моник. Разница была огромной, насколько она могла судить. Во-первых, ящеры формально уважали французскую свободу. И, во-вторых, они не были нацистами. Одно это имело значение для всего мира.

Она жарила печень с луком на горячей плите, когда поняла, что должна сделать больше, чтобы помочь Пьеру выбраться из тюрьмы Ящериц. В конце концов, он потянул за провода для нее. Но у нее не было никаких проводов, за которые можно было бы потянуть, на самом деле нет. Рэнс Ауэрбах мог бы, но он уже тянул их от ее имени. Как она могла просить его сделать больше? Ответ, к сожалению, был прост: она не могла.

Если бы она подкупила его своим телом, помог бы он ей с Пьером? Сердито она перевернула печень лопаточкой и швырнула ее на сковороду. Она никогда бы не начала так думать, если бы не Дитер Кун. И ей никогда не пришлось бы беспокоиться о Куне, если бы она не была сестрой Пьера. Это показалось ей веской причиной позволить брату остаться там, где он был.

Пару вечеров спустя она писала еще одно письмо с заявлением — кто мог догадаться, подойдет Феллесс или нет? — когда кто-то постучал в дверь. Она не колеблясь ответила на него, как сделала бы до того, как нацистам пришлось покинуть Францию. Единственное, о чем она беспокоилась, так это о грабителях, а грабители, рассуждала она, должны были знать, что есть более выгодные цели, чем комната на верхнем этаже в дешевом пансионе.

Открыв дверь, она изумленно уставилась на него. Ее брат кивнул ей. “Ты не собираешься спросить меня, хочу ли я войти?” — спросил Пьер Дютурд.

“Войдите", ” автоматически сказала Моник. Так же автоматически она закрыла за ним дверь. Затем, понемногу, ее разум начал работать. Она задала первый вопрос, который пришел им в голову: “Что вы здесь делаете?”

“Я пришел поблагодарить вас”, - ответил Пьер так серьезно, как она когда-либо слышала, чтобы он говорил. “Я не собираюсь спрашивать тебя, что тебе пришлось сделать, чтобы заставить Дитера Куна помочь мне выбраться из этой проклятой камеры. Я, наверное, не хочу знать. Ты, наверное, не хочешь мне говорить. Я уверен, что это было не то, что ты хотел сделать — я знаю, что такое Кун. Но ты все равно это сделал, хотя и должен думать, что я скорее помеха, чем брат. Так что спасибо вам от всего сердца, — его кивок был почти поклоном.

И теперь во взгляде Моники было полное замешательство. “Но я ничего не сделала”, - выпалила она. ”Он приходил сюда на днях — вынюхивал меня, не имея к тебе никакого отношения — и я сказал ему, чтобы он шел к черту".

“У него есть связи даже сейчас”, - сказал Пьер. “Он использовал их. Я думал, это из-за тебя. Если я ошибаюсь…” Он пожал плечами, его лицо превратилось в застывшую маску. “Если я ошибаюсь, я больше не буду вас беспокоить. В любом случае, это, вероятно, подошло бы вам лучше всего. До свидания.” Прежде чем Моник нашлась, что сказать, он вышел за дверь. Он даже не потрудился захлопнуть ее за собой.

Моник опустилась на один из двух потрепанных стульев в комнате. Она не могла поверить, что Дитер Кун сделал это, чтобы завоевать ее расположение. У него должен был быть какой-то собственный мотив, и то, что это могло быть, казалось довольно очевидным. Чем больше проблем у Ящериц будет с джинджером, тем меньше проблем они смогут доставить рейху. Тем не менее, она задавалась вопросом, придет ли штурмбаннфюрер в поисках награды героя. Если он это сделает, подумала она, он этого не получит.

Но тем, кто пришел в себя несколько дней спустя, был Рэнс Ауэрбах. Он ждал возле ее магазина одежды, когда она ушла домой. Сердце Моники заколотилось. Она ничего не могла с этим поделать. “Ну?” — требовательно спросила она.

Он ухмыльнулся. Он знал, что она нетерпелива. Он тоже не был зол. “Как звучит Университет Тура?” он спросил.

“Экскурсии?” она сказала. Это было на севере, к юго-западу от Парижа, но все же, несомненно, север — скорее атлантический, чем средиземноморский город. Она отправила туда письмо — она посылала письма повсюду. Она не получила ответа. Теперь у нее был один. “Они хотят меня?” — прошептала она.

“Они заберут тебя”, - ответил он.

Это было не совсем одно и то же, но сойдет. “Спасибо!” — сказала она. “О, спасибо вам!” Она поцеловала его. Если бы он хотел чего-то большего, она, вероятно, поднялась бы с ним в свою комнату прямо в ту минуту. Но все, что он сделал, это ухмыльнулся шире, чем когда-либо. Боже милостивый на небесах, подумала она. У меня снова есть моя жизнь. И что мне теперь с этим делать?

Атвар изучал ежедневные сводки новостей, когда наткнулся на нечто новое и необычное. Он позвал своего адъютанта, чтобы тот посмотрел. “Вот то, что ты не увидишь каждый день, Пшинг”, - сказал он.

“В чем дело, Возвышенный Повелитель Флота?” — спросил Пшинг.

“Поверни глазную башню в эту сторону”, - ответил Атвар. “Фотографии — обязательно, фотографии с большого расстояния, с большим увеличением — крупного метеоритного удара по бесполезной четвертой планете”.

“Похоже, что там упала большая бомба из взрывчатого металла", — сказал Пшинг.

“Судя по тому, что говорят астрономы, удар был намного более энергичным”, - сказал Атвар.

“Солнечная система Тосева — неопрятное место, особенно по сравнению с той, в которой вращается Дом", — сказал Пшинг. “Представьте себе, если бы такой камень ударил в Тосев 3 вместо никчемного Тосева 4. Это было бы крайне прискорбно, особенно в населенном пункте или вблизи него.”

“Такая бомбардировка является фактом жизни в этой солнечной системе”, - сказал Атвар. “Посмотрите на любое из тел здесь. Единственным, у кого нет очевидных доказательств этих воздействий, является Tosev 3, и это потому, что он настолько геологически активен ”.

“Атмосфера должна в какой-то степени защищать этот мир”, - сказал Пшинг.

“Без сомнения. Но один такого размера прошел бы, — сказал командир флота. “И, как вы заметили, результаты были бы плачевными".

“Действительно”. Пшинг сделал утвердительный жест. “А теперь, Возвышенный Повелитель Флота, если вы извините меня…” Он вернулся к своему столу.

Бросив последний взгляд на новый кратер на Тосеве 4, Атвар перешел к другим вопросам, которые его сотрудники сочли достойными его внимания. Северная Индия сталкивалась со все новыми и новыми беспорядками по мере того, как растения из Дома распространялись по тамошним полям. Климат этого субрегиона был идеальным для их размножения, и они сокращали запасы продовольствия Больших Уродов, которые в этой части Тосев-3 были не лучше, чем в лучшие времена.

Конечно, необходимо сделать Тосев-3 как можно более уютным, написал эколог. Поступая таким образом, однако, мы можем привести к такому же количеству жертв среди Больших Уродов из-за изменения окружающей среды, как и в ходе боевых действий. Это прискорбно, но кажется неизбежным.

Атвар вздохнул. Если завоевание в конце концов увенчается успехом, он опасался, что историки отнесутся к нему недоброжелательно. Если бы он не получил прозвище, как Атвар Жестокий, он был бы удивлен. Но он не знал, что делать с тосевитами в Индии, после подавления их беспорядков. Теперь он не смог бы избавиться от растений из Дома, даже если бы захотел. Они будут процветать в этом субрегионе; там было достаточно тепло и достаточно сухо, и у них там не было естественных врагов. Местная экосистема будет преобразована, и не в пользу тосевитов.

Он задавался вопросом, может ли он переместить некоторые из Больших Уродств из пострадавших районов в те, где экология тосевитов осталась более или менее нетронутой. Но как только эта мысль пришла ему в голову, стали очевидны определенные трудности. Тосевиты северной Индии, возможно, не захотели бы, чтобы их переселяли; Большие уроды в этом смысле были реакционерами. Куда бы он их ни переселил, нынешние обитатели, скорее всего, окажутся не слишком приветливыми. Возможно, у них также не было избытка продовольствия; сельское хозяйство тосевитов было в лучшем случае недостаточно эффективным. И экологические изменения произойдут во многих других районах планеты, даже если этого еще не произошло.

Он снова вздохнул. У некоторых проблем просто не было четких, аккуратных решений. Дома это было бы неприемлемой идеей. Сто тысяч лет объединенной имперской истории доказывали, что Раса может решить все, что угодно. Но Большие Уроды и их мир представляли собой проблемы, отличные и худшие, чем те, которые знала Раса со времен своей древнейшей истории — и, возможно, хуже, чем те, которые она знала тогда.

Командующий флотом перешел к следующему пункту ежедневного брифинга. Это заставило его зашипеть в тревоге. Суеверные фанатики из основной континентальной массы отправились в меньшую континентальную массу и предприняли атаку на крепость, где был заключен этот маньяк Хомейни.

“Клянусь императором!” — воскликнул Атвар и испустил еще один вздох, на этот раз с облегчением, когда обнаружил, что атака провалилась. “Разве это не было бы катастрофой — Хомейни снова на свободе!” Несомненно, в этих районах произошли бы восстания, если бы преобладали мусульманские суеверия… включая сам Каир. Атвар видел достаточно подобных беспорядков — на самом деле их было слишком много.

"Я воздаю должное мужчинам, которые предотвратили побег Хомейни", — написал он. Я также воздаю должное сотрудникам полиции Тосевита, которые сражались бок о бок с нашими мужчинами. И я особенно воздаю должное человеку, который додумался заключить Хомейни в тюрьму в регионе, населенном Большими Уродами с суевериями, отличными от его. Это помогло заручиться лояльностью местных чиновников по охране окружающей среды.

Следующим на повестке дня было примечание о том, что с двумя космическими кораблями в поясе малых планет американские тосевиты быстро распространялись и были заняты на стольких объектах, что зонды наблюдения Расы не могли отслеживать все, что они делали. Должны ли мы позволить им продолжать оставаться незамеченными, будучи более или менее уверенными, что они не смогут найти способ причинить нам вред с такого расстояния? — спросил руководитель группы наблюдения. Или нам следует потратить ресурсы на то, чтобы продолжать следить за тем, чтобы турель была повернута в их сторону?

Атвар не колебался. "Если нам нужно больше зондов, мы должны послать больше зондов", — написал он. Американцы пожертвовали городом, предпочтя уйти из космоса. Из этого следует, что они рассчитывают извлечь некоторую выгоду из своего дальнейшего присутствия среди этих малых планет. Возможно, эта выгода будет только экономической. Возможно, это будут военные, или они думают, что так и будет. Мы не смеем рисковать тем, что они окажутся ошибочными.

Его хвост дрожал от волнения, которое он не мог скрыть. Комиссия, которую он назначил для изучения мотивации Эрла Уоррена, пришла к выводу, что Большой Урод точно знал, что делал, и только что имел несчастье — с его точки зрения, хотя и не с точки зрения Расы — быть пойманным. Это было то, что Атвар меньше всего хотел услышать. Он бы предпочел поверить, что лидер тосевитов сошел с ума. Это сделало бы Уоррена менее опасным. Но доказательства, вынужден был признать Атвар, были на стороне комиссии.

Он читал дальше и обнаружил еще больше жалоб от оккупационных чиновников рейха на то, что немцы не сдают свое уцелевшее оружие, а делают все возможное, чтобы спрятать оружие от возможного будущего восстания. Это заставило его хвост снова задрожать, на этот раз от дикой ярости.

Все еще находясь во власти этой ярости, писал он, Передайте их не-императору, что их города остаются заложниками их хорошего поведения. Если они откажутся сдать оружие, как обещали при капитуляции, один из этих городов исчезнет так же внезапно, как и Индианаполис. Если это не привлечет их внимания, другой город исчезнет. Они и так бьют по нам слишком сильно и слишком часто. У них больше не будет шансов.

Подобный приказ тоже заставил бы его запомнить как Атвара Жестокого. Дома это было бы невозможно. Любой, кто попытался бы издать там такой приказ, был бы сочтен кровожадным варваром и немедленно уволен. Здесь, на Тосеве 3… Атвар даже не чувствовал себя виноватым, особенно после всего, что дойче сделал с Гонкой. Здесь, на Тосеве 3, приказ был просто здравым смыслом.

Осталась только пара предметов. Он надеялся, что они окажутся несущественными. Жалкая надежда, он знал. Несущественные предметы решались на уровнях гораздо более низких, чем у него. По большей части он так и не узнал о них. До него дошло то, что его подчиненные по какой-то причине чувствовали, что не могут справиться сами.

Конечно же, следующий отчет был посвящен Китаю. Не в последнюю очередь из-за своей протяженной границы с СССР и фанатиков, разделявших политические доктрины независимой не-империи, этот субрегион отказался оставаться умиротворенным. По последним слухам, эти фанатики замышляли очередное восстание. Всякий раз, когда они пытались подняться, Раса сокрушала их. Казалось, они не верили, что не смогут победить. Время от времени они делали еще одну попытку.

Атвар испытывал искушение отдать приказ о применении взрывоопасного металлического оружия и там. С некоторой неохотой он воздержался. Это разозлило бы СССР, а у него в последнее время было достаточно проблем с тосевитской не-империей. А теперь у Японской империи тоже было оружие из взрывоопасных металлов, и с ним нужно было обращаться более осмотрительно. До сих пор обычных средств было достаточно, чтобы сдерживать Китай. Вероятно, они будут продолжать делать это еще некоторое время.

Прежде чем он успел проверить последний пункт дневного брифинга, Пшинг позвонил: “Возвышенный Лорд Флота, у меня на телефоне лорд флота Реффет”.

“Скажите ему, что я сбрасываю кожу и меня нельзя беспокоить”, - сказал Атвар, но затем, сжалившись над своим адъютантом, смягчился: “Соедините его”. Когда командующий флотом колонизационного флота появился на мониторе, он изо всех сил старался быть вежливым. “Я приветствую тебя, Реффет. Что я могу для вас сделать сегодня?”

Вежливость оказалась напрасной. Без предисловий Реффет сказал: “Вы, несомненно, самый высокомерный, своевольный мужчина в истории Расы. Как вы смеете — как вы смеете — в одностороннем порядке объявлять Солдатское время и начинать подготовку к призыву членов колонизационного флота в армию?”

“Как обычно, ты задаешь неправильный вопрос", ” ответил Атвар. “Правильный вопрос в том, как я мог так долго ждать? В условиях борьбы с немцами, в условиях близкого конфликта с американцами становится все более очевидным, что нам придется иметь возможность сражаться в течение следующих поколений. Вы бы предпочли полагаться на наемников тосевитов, чтобы противостоять независимым не-империям?”

“Ну, нет, — сказал Реффет, — но…”

“Если ответ отрицательный, но у меня нет никаких "но"", — сказал Атвар. “Вы откладывали и сопротивлялись каждый раз, когда я предлагал этот курс. У нас больше нет времени на промедление и сопротивление. Нам нужны колонисты, способные защитить себя. В связи с этим я начал предпринимать шаги, необходимые для обеспечения того, чтобы они у нас были”. “У вас есть какие-либо идеи о том, как это повлияет на экономику Гонки на Tosev 3?” — потребовал Реффет. “Воевать невыгодно. Борьба — это противоположность прибыльности”.

“Выживание выгодно", ” ответил Атвар. “Что касается экономики, то нет, я не знаю, насколько сильно это ее подорвет. Проигрыш в войне с Большими Уродами разрушил бы ее еще больше. Я действительно знаю это. И я знаю, что мы можем получить от наших подданных тосевитов многое из того, что произвели бы представители Расы, ставшие солдатами”.

“Мы уже получаем от наших подданных тосевитов и от диких Больших Уродов слишком много того, что мы должны делать для себя”, - сказал Реффет. “Это также дестабилизирует и деморализует. Вы знаете, мы не предвидели промышленной конкуренции".

“В этом случае у представителей Расы, которые должны производить, но не производят, теперь будет возможность оказывать услуги другого рода”. Атвар придал своему голосу бодрость: “Видишь? Преимущества со всех сторон”.

— Я вижу самца, который превысил свои полномочия, — прорычал Реффет.

— Вы видите самца, делающего то, что нужно делать, — ответил Атвар. — Я понимаю, что это может быть для вас зрелищем новым. Тем не менее, я буду идти вперед. Я стремлюсь сохранить Расу на Тосеве 3, независимо от того, как сильно вы хотите вернуть всю планету Большим Уродам.

Как он и надеялся, это заставило Реффета прервать связь. В кабинете воцарилась тишина, и Атвар вернулся к работе.

Горппет повернул глазную башенку в сторону Хоззанета. “Извините меня, господин начальник, но какую именно часть Великого Германского рейха на самом деле контролирует Раса?”

“А". Хоззанет пошевелил собственной глазной башенкой: ироничное одобрение. “Я вижу, ты начинаешь понимать. Как вы думаете, какую часть Рейха мы контролируем?”

“Насколько мы можем видеть”, - сразу же ответил Горппет. “Не на толщину чешуи больше. Куда бы ни попадали наши глаза или наши разведывательные фотографии, я убежден, что немецкие власти поступают так, как им заблагорассудится. И то, что им нравится, — это все, что может причинить нам вред".

“Я должен привлечь больше пехотинцев в службу безопасности”, - заметил Хоззанет. “У вас нет проблем увидеть то, что кажется невидимым для многих, чья раскраска тела намного сложнее вашей”.

“Почему я не удивлен?” — сказал Горппет. “Мужчины высокого ранга никогда не выходят, чтобы посмотреть своими глазами. Они полагаются на отчеты других людей, и в отчетах обычно говорится, что все в порядке. И обычно все в порядке… где мы, как известно, ищем. В другом месте — я не буду отвечать за другое место”.

“Я думаю, что вы поступаете мудро, не делая этого”, - ответил Хоззанет. “Вот вам еще один вопрос: что единственное, что удерживает дойче от восстания против нас?”

“Уверенность в том, что мы разобьем их вдребезги, если они попытаются”, - сказал Горппет. “Я имею в виду, разбить их пополам. Я почти желаю, чтобы они взбунтовались, чтобы дать нам повод сделать это”.

“В этом вы не одиноки”, - сказал Хоззанет. “На самом деле, только для ваших слуховых диафрагм, я скажу, что было некоторое обсуждение того, чтобы поднять восстание в Германии, чтобы дать нам повод снова наказать этих Больших Уродов и взять под полный контроль этот район”.

“Но с одной трудностью я бы хотел, чтобы мы это сделали”, - сказал Горппет.

“Я знаю, что ты собираешься сказать”, - сказал ему Хоззанет. “Вы собираетесь сказать что-то вроде: "Где мы возьмем мужчин для гарнизона Рейха?’ Прав я или ошибаюсь? Это было то, что ты собирался сказать, или нет?”

“На самом деле, так оно и было, господин начальник", — признал Горппет. “У нас и так достаточно проблем с поиском мужчин для гарнизона этой не-империи сейчас. Где бы мы могли найти больше, независимо от того, насколько сильно мы в них нуждаемся?”

К его удивлению, Хоззанет сказал: “Возможно, у меня есть для вас ответ. Мне дали понять, что мы действительно можем начать обучать членов колонизационного флота сражаться. Это дало бы нам дополнительных солдат, в которых мы нуждаемся”.

“Так и было бы”, - согласился Горппет. “Однако я поверю в это, когда увижу, и ни мгновением раньше. Мы должны были сделать это, как только сюда прибыл колонизационный флот. Когда мы не сделали этого тогда, я предполагал, что мы никогда этого не сделаем, что колонисты проделали такую хорошую работу, суетясь и жалуясь, что им никогда не придется начинать зарабатывать себе на жизнь”.

“Ты циничный парень”. Хоззанет говорил с заметным восхищением. “И здесь я снова признаю, что у вас были на то некоторые причины. Но я думаю, что на этот раз вы ошибаетесь. В конце концов, как бы нам этого ни хотелось, мы не собираемся оставаться здесь вечно. Рано или поздно колонистам придется защищаться от Больших Уродов. Если они этого не сделают, то кто сделает это за них?”

“До сих пор они не беспокоились об этом”, - сказал Горппет. “Почему они должны беспокоиться сейчас?” Кое-что еще пришло ему в голову; он начал смеяться. “Хотел бы я быть младшим офицером, обучающим их. Думаю, мне бы это понравилось”.

“Да, многие мужчины будут искать возможность показать колонистам, насколько они невежественны в том, как все устроено на Тосеве 3”, - согласился Хоззанет. “У нас не будет недостатка в добровольцах для выполнения этой обязанности”.

Горппет сделал утвердительный жест. Затем его осенила еще одна новая мысль. “Они намерены учить мужчин и женщин быть солдатами или просто мужчинами? Раньше это имело бы значение только во время брачного сезона. С джинджер, однако, это имеет значение все время. Кто-нибудь удосужился подумать об этом?”

“Я не знаю", ” сказал Хоззанет. “Меня бы не удивило, если бы наши лидеры сделали все возможное, чтобы забыть об этой траве ”. “Они были бы дураками, если бы сделали это”, - сказал Горппет. “Конечно, это может их не остановить. Но я далеко не уверен, что военная дисциплина и брачное поведение могут стоять бок о бок. Кто-то должен указать им на это”. “Правда", ” сказал Хоззанет. “Давай". “Я?” Теперь Горппет сделал отрицательный жест. “Никто не обратил бы на меня никакого внимания. Мне вообще повезло, что я офицер".

“Ваше мастерство сделало вас офицером. Удача тут ни при чем”, - сказал Хоззанет. “Составьте проект меморандума. Я одобрю это и передам по очереди".

“Это будет сделано, высокочтимый сэр”. Горппет больше ничего не мог сказать. Он подумал: "Посмотри, во что тебя втянул твой длинный язык на этот раз". Через мгновение он добавил: “Некоторые представители Расы, вероятно, скажут, что это делает нас похожими на Больших Уродов, которые также обычно исключают своих женщин из боя”.

“Некоторые представители Расы — дураки", — ответил Хоззанет. “Я подозреваю, что вы сами это заметили. Большие Уроды сексуально диморфны в большей степени, чем мы, и лишь короткое время практиковали механизированную войну. До недавнего времени для их боя была необходима грубая сила, поэтому неудивительно, что их женщины обычно исключались. Это не проблема для нас, но контроль над нашей сексуальностью — это проблема. Можете ли вы представить, что сделали бы с нами немецкие солдаты, распылив имбирь над полем боя, на котором были как мужчины, так и женщины?”

“Я могу, но я бы предпочел этого не делать”. Горппет содрогнулся при этой мысли. “Очень хорошо, высокочтимый сэр. Я подчеркну этот момент, когда буду писать”.

Ему не нравилось составлять меморандум. Ему нечасто приходилось заниматься подобными вещами, когда он был пехотинцем, а затем младшим офицером. Риски боя были знакомы: боль, увечья, смерть. Риски здесь были более тонкими, но тем не менее реальными: смущение, насмешки, унижение. Он не был писателем и болезненно осознавал свои собственные недостатки. Он боялся, что все остальные, кто видел меморандум, тоже будут болезненно осведомлены о них.

С некоторым — более чем некоторым — трепетом он показал Хоззанету документ, как только закончил его. Другой офицер прочитал статью, не сказав ни слова. Горппет был уверен, что он не произвел ничего, кроме разбитого яйца. Наконец, когда Хоззанет отвернул один глаз от монитора и посмотрел на него, ему удалось спросить: “Ну что, господин начальник?” Его голос звучал несчастно. Справедливо — он чувствовал себя несчастным.

“Я сделаю то, что сказал”, - ответил Хоззанет. “Я одобрю это и отправлю нашим начальникам в надежде, что это принесет какую-то пользу. Я думаю, что это очень эффективно — очень ясно, очень прямолинейно. Вы приводите веские доводы. Вы, безусловно, убедили меня. Некоторым офицерам, стоящим над нами, конечно, трудно видеть дальше кончиков собственных морд. Может быть, они проигнорируют это. Но, может быть, с другой стороны, это поможет им увидеть дальше. Нам остается только надеяться, а?”

“Да, превосходящий сэр". Теперь Горппет казался ошеломленным. Восторг пронзил его, почти как если бы он попробовал имбирь. “Ясно? Прямолинейный? Моя работа? Я благодарю вас, высокочтимый сэр!”

“Не за что”, - сказал Хоззанет. “Мы действительно очень рады вам. Ты сделал свою работу. Я просто одобряю его качество, которое должно быть — и, я думаю, будет — очевидным для всех”.

“Я благодарю вас", ” повторил Горппет, еще более ошеломленный. Это было лучше, чем имбирь, потому что удовольствие затянулось. Оно не исчезло, чтобы его сменил мрак, по крайней мере, такой же сильный.

“Как я уже сказал, вы заслужили похвалу”, - сказал ему Хоззанет. “Я бы не удивился, если бы в один прекрасный день назвал вас ”превосходящий сэр"."

Это, насколько мог видеть Горппет, было нелепой экстравагантностью. Он этого не сказал; противоречить Хоззанету было бы невежливо. Но он тоже не воспринял эту идею всерьез. Его многолетняя служба ниже офицерского звания убедила его в том, что выжить в любом случае важнее, чем продвигаться вперед.

Работа продолжалась, пока он ждал ответа своего начальства на меморандум. Многолетняя служба ниже офицерского звания убедила его в том, что они тоже будут приятно проводить время по этому поводу. Однажды днем он издал удивленное шипение. Хоззанет бросил взгляд в его сторону и спросил: “Что-то интересное?”

“Да, высокочтимый сэр", ” ответил Горппет. “Помнишь того тосевитского самца по имени Друкер, который направлялся в Ной Стрелиц на поиски своей пары и детенышей?”

Хоззанет сделал утвердительный жест. “Я вряд ли забуду его. Эта поездка стоила нам хорошего мужчины и автомобиля. Проклятые немецкие бандиты. Почему? Что с ним теперь?”

“Он был положительно идентифицирован в Ной-Стрелице”, - сказал Горппет. “До сих пор предполагалось, что он тоже погиб во время нападения, даже если его тело не было найдено”.

“Предположения обычно имеют вес в имбире", — сказал Хоззанет, что заставило Горппета рассмеяться. Другой мужчина продолжил: “Как вы думаете, он мог бы рассказать вам правду о том, что произошло, если бы вы отправились в Ной Стрелиц и спросили его?”

“Превосходящий сэр, я не знаю", — ответил Горппет. “Отчасти это, я полагаю, будет зависеть от того, что действительно произошло и насколько тесны его связи с бандитами. Даже если он мне кое-что задолжал, Большие Уроды считают родство более важным, а дружбу — менее важной, чем мы.”

“Я понимаю это”, - сказал Хоззанет. “Я должен был бы, на этом жалком комке грязи. Продолжать. Делай все, что в твоих силах.”

“Это будет сделано”, - сказал Горппет — опять же, какой у него был другой выбор?

Когда он добрался до Ной-Стрелица, то обнаружил, что это еще один небольшой город, которому во время боевых действий был нанесен значительный ущерб. Дойче делали все возможное, чтобы снова навести порядок. Они были энергичны и трудолюбивы, что почти пугало.

“Вот!” — сказал информатор, чья наводка вернулась к нему — желтоволосая женщина-тосевитка по имени Фридли. Она говорила на языке Расы плохо, но понятно. “Видишь ты его, идущего туда?”

“Да”. Горппет нашел один вопрос, который нужно было задать, прежде чем отправиться за Друкером: “Почему вы отдаете его нам?”

“Он, мой друг, угрожал и предал”, - ответила она. “А теперь хватай его!”

Родство, а не дружба, подумал Горппет. Он помчался по улице вслед за Йоханнесом Друкером. Когда он догнал меня, то сказал: “Я приветствую вас”.

Немецкий мужчина остановился и уставился на него сверху вниз. “Горппет?” сказал он, и Горппет сделал утвердительный жест. “Что ты здесь делаешь?”

“Я пришел задать вам тот же вопрос”, - сказал Горппет. “Как ты избежал засады, в которой погиб Чинносс? Ты нашел свою пару и своих детенышей?”

Друкер поколебался, прежде чем ответить. В этот момент колебания Горппет убедился, что он ничему не научится. И он был прав. Большой Уродец ответил: “Мне очень жаль, но я действительно не могу рассказать вам, что произошло в тот день. Я потерял сознание, когда машина перевернулась, так что я ничего не знаю.”

“Я тебе не верю”, - прямо сказал Горппет.

“Я сожалею", ” повторил Друкер. “Мне повезло, что меня не убили”.

“Это была не удача", ” сказал Горппет. “Тебя не убили, потому что ты не принадлежишь к мужской Расе”.

Йоханнес Друкер пожал плечами. “Я должен идти. Вы меня извините?”

“Предположим, я вместо этого арестую вас?” — потребовал Горппет, его гнев разгорался.

“Ты можешь попробовать". Большой Уродец снова пожал плечами. “Я сомневаюсь, что вы добьетесь успеха, не здесь, в городе без гарнизона”.

К сожалению, он был почти уверен в своей правоте. Горппет бросил на него укоризненный взгляд, хотя вряд ли кто-нибудь из тосевитов распознал бы его как таковой. Он сказал: “Я думал, мы друзья, ты и я”.

Друкер удивил его, использовав отрицательный жест рукой Расы. “Мы с тобой не враги. Это истина. Но твой народ и мой не друзья, и это тоже правда. А теперь я должен попрощаться.” Он пошел дальше по улице.

Горппет мог бы пойти за ним. Горппет мог бы поднять свое оружие и начать стрелять. Вместо этого, вздохнув, он вернулся к своей машине. Нет, сдерживать дойче будет нелегко или что-то близкое к этому. "Как будто я уже столько не знал", — с горечью подумал он.

Сэм Йигер недоумевал, зачем его вызвали в Литл-Рок. Он не хотел приезжать в столицу. Его жена и сын тоже не хотели, чтобы он уезжал; Барбара использовала фразу "сунуть голову в пасть льву". Но он оставался офицером армии США. Если он не хотел сложить с себя полномочия, он должен был следовать приказам. И он не хотел отказываться от этого; он слишком усердно работал, чтобы добиться того, чего добился. Уйти в отставку было бы все равно что признать, что все, через что он прошел, было тем, что он каким-то образом заслужил. Будь он проклят, если бы сделал это.

Не трите. Он выучил этот код в лигах буша. Не дай этим ублюдкам понять, что они причинили тебе боль. Питчер, который только что воткнул вам быстрый мяч в ребра, может заподозрить, что вы не слишком этому рады. Но не тереться было все равно, что не позволять другим парням знать, что ты чувствуешь, или что ты что-то чувствуешь.

И вот, внешне спокойный, он сидел в приемной в Сером доме, читал "Ньюсуик" и притворялся, что все было просто рутиной. Через некоторое время к нему подошел лакей и сказал: “Президент сейчас примет вас, подполковник”.

"хорошо." Йигер отложил журнал и поднялся на ноги. Высокопоставленный представитель Серого Дома провел его в кабинет президента. Увидев Гарольда Стассена за большим письменным столом, я вздрогнул. Йигер тоже не хотел этого показывать. Он вытянулся по стойке смирно и отдал честь. “Докладываю, как было приказано, сэр”.

“Садитесь, подполковник", ” сказал президент Стассен. В его голосе и близко не было той властности, которая была у Эрла Уоррена. Но Уоррен исчез, умер и похоронен. Король мертв; да здравствует король. Стассен спросил: “Не хотите ли кофе или что-нибудь еще?”

“Нет, спасибо, сэр", — ответил Сэм.

“Хорошо”. Президент посмотрел вниз на то, что, вероятно, было записями. “Я понимаю, что вы и ваша семья несете ответственность за воспитание пары детенышей Ящериц, как если бы они были людьми”.

“Совершенно верно, господин Президент”. В Йигере расцвела надежда. Может быть, Стассен позвал его сюда, чтобы поговорить о Микки и Дональде. Они были важны, без сомнения. Если бы он был здесь из-за этого, возможно, Уоррен никому ничего не сказал бы о своей роли в свержении президентства и уничтожении города с лица земли. "Может быть, я единственный, кто знает всю историю", — подумал Сэм. Господи, я надеюсь, что это так.

Президент Стассен спросил: “А как сейчас поживают детеныши?”

“Они в порядке, сэр", — сказал Сэм. “Знаете, сейчас они совсем малыши: растут, как сорняки, и каждый день учатся чему-то новому. Они говорят намного больше, чем обычные детеныши ящериц того же возраста.”

Стассен перетасовал бумаги — заметки, конечно же. “Я понимаю, что ящерицы имеют большое преимущество перед нами в такого рода исследованиях”.

“Это правда, но мы ничего не могли с этим поделать”, - сказал Йигер. “У них появился детеныш — э-э, человеческий детеныш — сразу после окончания первого раунда боя. Мы даже не могли подумать о том, чтобы провести подобный эксперимент, пока флот колонизации не доставил сюда представительниц этой Расы.”

"конечно." Президент кивнул. “Теперь ты встретил девочку, которую Ящеры воспитывают как одну из своих”. Он подождал, пока Сэм тоже кивнет, затем спросил: “Что ты о ней думаешь?”

“Сэр, Кассквит… боюсь, довольно странный”, - ответил Йигер. “Я не знаю, как еще это выразить. Учитывая то, как она была воспитана, я не думаю, что это большой сюрприз. Наверное, это Божье чудо, что она не стала еще более сумасшедшей, чем есть на самом деле.”

"Означает ли это…” Стассен снова посмотрел вниз. “Означает ли это, что Микки и Дональд тоже могут оказаться в затруднительном положении?”

“С точки зрения Расы, вы имеете в виду, сэр?” Сэм вздохнул. “Боюсь, что так оно и есть. Я не знаю, что с этим делать. Я не думаю, что с этим можно что-то сделать. Иногда я чувствую себя плохо, но для нас важно знать, насколько похожими на людей они могут стать”. Он снова вздохнул. “Томалсс, Ящерица, которая вырастила Кассквита, вероятно, чувствует то же самое в обратном порядке”.

“Я понимаю”. Стассен что-то нацарапал в блокноте. “Перейдем к другому вопросу: насколько серьезно вы относитесь к распространению растений и животных с родной планеты Ящеров здесь, на Земле?”

Знал ли Стассен, что Йигер был схвачен во время расследования этого самого дела? Если он и знал, то не показал этого. Сэм решил предположить, что он этого не сделал, и ответил: “Это будет проблемой, да, господин президент. Возможно, это не слишком большая проблема здесь, в Штатах, потому что я не думал, что слишком много домашних животных смогут выдержать зиму на большей части территории страны. Но в тропиках, особенно в пустынях, я бы поспорил, что найдутся оптовые замены. Ящеры собираются попытаться переделать Землю под себя. Мы бы, наверное, сделали то же самое, если бы туфля была на другой ноге”.

“Я бы не удивился". Стассен написал себе еще одну записку. “Ваше мнение полностью совпадает с мнением других экспертов, с которыми я консультировался”.

“Я рад это слышать, сэр”. Сэм вздохнул немного легче. Это был просто бизнес. Если повезет, он сможет вернуться домой и продолжить выращивать детенышей Ящериц — и, скорее всего, более чем случайно, готовиться к свадьбе Джонатана. Он поерзал на стуле, собираясь встать. “Есть что-нибудь еще?”

“Еще кое-что, подполковник”. Президент переключил передачу: “Как вы относитесь к своей роли во всем, что произошло за последние несколько месяцев?”

Йигер хмыкнул, но сделал все возможное, чтобы лицо его стало серьезным. Не трите. “Сэр, я сделал то, что, по моему мнению, должен был сделать”, - сказал он. “Я не знаю, что еще тебе сказать”. “И у тебя нет проблем с потерей Индианаполиса?” — спросил Стассен.

“Никаких проблем?” Сэм покачал головой. “Я бы так не сказал, господин президент. Я бы вообще так не сказал. Не проходит и дня, чтобы я не думал об этом. Но чаши весов, насколько я понимаю, балансируют. Как вы думаете, президент Уоррен потерял сон из-за Ящериц из колонизационного флота?”

“Честно говоря, я не знаю”, - сказал Стассен. “До недавних трагических событий я понятия не имел, что он имеет к ним какое-то отношение”. Его смешок был невеселым. “Как вы, возможно, знаете, вице-президент в основном имеет примерно столько же пользы, сколько червеобразный отросток”.

“Если вы не возражаете, если я так скажу, сэр, вы должны были знать, что он сделал”, - сказал Йигер. “В наши дни так обстоят дела, что вице-президент должен быть в состоянии приступить к работе, если вдруг узнает, что он президент. И это случалось пару раз в последнее время — ну, Корделл Халл не был вице-президентом, когда он вступил в должность, но вы понимаете, что я имею в виду.”

“Я знаю, что вы имеете в виду”, - согласился президент. “Халлу, вероятно, было легче взять власть в свои руки, чем мне, потому что он принимал большее участие в принятии решений, чем я. Президент Уоррен поступил так, как считал нужным. Теперь я должен сделать то же самое".

Он начал было говорить что-то еще, но сдержался. Однако у Сэма было довольно хорошее представление о том, что бы это было. Все было бы хорошо, если бы только ты не совал свой большой нос в самую гущу событий. Это было правдой даже для тех, кто не думал о Ящерах как о людях. Эрл Уоррен этого не сделал, по крайней мере там, где это имело значение.

“Есть что-нибудь еще?” — снова спросил Сэм.

На этот раз Гарольд Стассен покачал головой. “Это все, подполковник. Хотя я действительно хотел встретиться с тобой. Я думаю, вы понимаете причины моего любопытства.”

“Да, сэр, я так думаю”. Теперь Йигер был тем, кто не сказал всего, что думал. Если бы не я, ты бы сейчас не был президентом. Он никогда не мечтал о таком влиянии на события. Он тоже никогда этого не хотел. Но то, что ты хотел, и то, что ты получил, — это две разные вещи. В этом году ему исполнилось пятьдесят восемь. Какое-то время там, в том доме, где-то недалеко от Четырех Углов, он задавался вопросом, увидит ли он когда-нибудь другой день рождения.

“Тогда ладно", ” сказал ему Стассен. “Ты можешь идти".

“Благодарю вас, господин Президент”. Но прежде чем он покинул офис, Сэм сказал: “Могу я спросить вас кое о чем, сэр?”

“Продолжайте", ” сказал президент. “Но я не обещаю отвечать. Я думаю, вы тоже понимаете причины этого.”

Никто никогда больше не доверит тебе ничего по-настоящему важного, пока ты жив. Вот что имел в виду президент, даже если он был слишком вежлив, чтобы сказать это. Сэм сохранял невозмутимое выражение лица. Не трите, как бы сильно это ни было больно. Он тоже старался говорить небрежно: “Разве это не был ужасно большой метеорит, который врезался в Марс? В компьютерной сети Расы было несколько довольно впечатляющих снимков с их космических телескопов.”

“Да, я видел некоторых из них", — сказал Гарольд Стассен. “Насколько я понимаю, астрономам предстоит назвать новый кратер. Марс, к счастью, в значительной степени представляет собой бесполезную недвижимость.”

“Хорошо, что камень такого размера не упал на Землю", ” согласился Сэм. “Это было бы хуже, чем бомба с взрывчатым металлом, судя по тому, что говорят ящерицы”. “Вы, вероятно, правы — или мои офицеры-инструкторы говорят мне то же самое, во всяком случае”, - сказал Стассен. “Итак, что это был за вопрос, который вы хотели задать?”

“Не берите в голову, сэр", — сказал Сэм. “Вы, наверное, просто сказали бы мне, что я снова сую свой нос туда, куда ему не следует, и я не вижу в этом особого смысла. На этот раз я буду держать рот на замке с самого начала.”

“Это, наверное, очень хорошая идея", — сказал президент. “Добрый день, подполковник, и благополучного полета обратно в Лос-Анджелес”.

“Благодарю вас, господин Президент”. Йигер пожалел, что Стассен так сказал. Теперь он собирался волноваться до тех пор, пока шасси самолета не коснутся взлетно-посадочной полосы в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Президент или близкие к нему люди не стали бы устраивать крушение авиалайнера, чтобы избавиться от одного овода… будут ли они? Сэму не хотелось так думать, но он знал, что были люди, которые хотели видеть его мертвым.

Если бы что-то подобное произошло, у Ящериц было бы много острых вопросов к американским властям. Если им не нравились ответы, которые они получали, они могли совершить эффектную месть. Сэма это не слишком волновало — его не было бы рядом, чтобы увидеть это. Но мысль о такой мести могла бы заставить передумать любого, кто хотел, чтобы его семья обналичила его полис страхования жизни.

Когда Йигер вернулся на улицу, он заметил, что некоторые деревья меняли цвет с зеленого на желтый и красный. Он был слишком обеспокоен встречей, чтобы обратить на это внимание, когда пришел в Серый дом. Теперь это зрелище заставило его улыбнуться. Живя в Калифорнии, как он жил в эти дни, он редко получал такие сильные напоминания о переходе от одного сезона к другому.

Он сделал глубокий вдох, затем выдохнул. Я сделал это, подумал он. Если мой самолет домой не разобьется, значит, я все равно добрался. Он на самом деле не верил, что это произойдет. Если бы Стассен хотел избавиться от него, его рейс, направлявшийся в Литл-Рок, тоже мог потерпеть крушение. Все будет хорошо. Иногда ему удавалось заставить себя поверить в это на целых две-три минуты за раз.

“Я скоро вернусь на звездолет", — сказал Томалсс с монитора. Кассквит наблюдал за ним с чем-то меньшим, чем восторг. Он, как это слишком часто случалось в последние дни, не обращал на это внимания. Звуча более жизнерадостно, чем у него было какое-либо разумное дело, он продолжил: “И тогда, я надеюсь, ваша жизнь сможет вернуться к чему-то, приближающемуся к нормальному, после того напряженного времени, которое вы пережили”.

“Как вы определяете "нормальный", господин начальник?” — спросил Кассквит.

“Ну, как все было до того, как ты связался с Большими Уродами, конечно”, - ответил Томалсс. “Это ваша настройка по умолчанию, так сказать. Разве возвращение к таким условиям не было бы желанным?”

"Он не понимает", — подумал Кассквит. И он понятия не имеет, как много из моей внутренней жизни он либо неправильно понимает, либо вообще упускает. В конце концов, он был мужчиной этой Расы. И она… не была представительницей этой Расы, независимо от того, насколько сильно он пытался превратить ее в копию представительницы той Расы.

Тщательно выговаривая слова, она ответила: “Если бы я могла забыть воспоминания о том времени, когда Джонатан Йигер был здесь, возможно, это было бы возможно, господин начальник. Однако, как бы то ни было, я узнал, что значит быть частью вида с постоянно активной сексуальностью. Это знание в какой-то степени помогает мне переосмыслить нормальность".

А внутри термоядерной реакции довольно тепло, и прогулка от Тосева-3 до дома заняла бы много времени. Кассквит почувствовала в животе размер преуменьшения, которое она только что дала своему наставнику.

Томалсс, однако, воспринял это как буквальную истину без преуменьшения. Он сказал: “Я подозреваю, что время создаст определенный эффект дистанцирования. Ваши эмоции больше не будут казаться такими острыми, как сейчас”.

Это сделало это. Кассквит огрызнулся: “Разве ты не видишь — разве ты не видишь — что я не хочу, чтобы эти эмоции исчезали? Я хочу сохранить их. Я хочу чувствовать других такими же, как они. Они ближе к тому, чтобы сделать жизнь достойной жизни, чем все, что я когда-либо знал на борту этого звездолета”. “О, — бесцветно сказал Томалсс.

Кассквит знал, что она ранила его. Часть ее была слишком зла, чтобы беспокоиться. Остальная часть ее помнила то время, когда он был далеко и далеко самым важным человеком в ее вселенной. Это было совсем недавно. Это только казалось вечностью. Ее руки сжались в кулаки. Она вела войну внутри себя. Она боялась, что останется такой до конца своих дней.

Собравшись с духом, Томалсс сказал: “Услужить вам в этом отношении будет нелегко, вы знаете. Я должен сказать вам, что даже среди тосевитов регулярные сексуальные отношения не обязательно гарантируют счастье. Литература, музыка и движущиеся картины, создаваемые тосевитами, демонстрируют это без малейших сомнений”.

“Я верю в это”, - сказал Кассквит. “Пожалуйста, поймите, что я ищу не только сексуального удовольствия. Я могу, в какой-то степени, обеспечить это для себя. Но общение с Джонатаном Йигером доставляло мне удовольствие наряду с сексуальным удовольствием… Я очень скучаю по этому”. Она вздохнула. “Как бы сильно я ни хотела быть одной из них, я не являюсь и не могу быть представительницей этой Расы. Я, в какой-то степени, безвозвратно Большой Уродец”.

У нее тоже была эта мысль до того, как она встретила диких тосевитов. Тогда это приводило ее в ужас и вызывало отвращение. В какой-то степени это все еще было так. Но она не могла отрицать, что хотела узнать больше о тех чувствах, которые испытывала, когда Джонатан Йигер был с ней на борту звездолета.

Томалсс сказал: “В нескольких тосевитских языках есть слово, обозначающее эмоциональное состояние, которое вы описываете. Джонатан Йигер использовал язык, называемый английским, разве это не правда? В английском языке этот термин означает…” Он сделал паузу, чтобы свериться с компьютером, затем сделал утвердительный жест, показывая, что нашел то, что хотел. “Этот термин — любовь”.

По природе вещей он мог иметь только интеллектуальное понимание эмоции, которую он назвал. Но он не был дураком; он действительно определил чувство, которого жаждал Кассквит. Она тоже сделала утвердительный жест. “Джонатан Йигер научил меня этому слову", ” согласилась она. “И, как вы должны знать, он сообщил мне, что вступает в постоянное брачное соглашение с дикой самкой Большой Уродины — что, по сути, он любит кого-то другого. Мне было трудно принять это с невозмутимостью".

Там. Она превзошла свое собственное предыдущее преуменьшение. Она не думала, что сможет.

“Вы знали, когда Джонатан Йигер прибыл на звездолет, что его отношения с вами будут лишь временными”, - напомнил ей Томалсс. “Это был такой же эксперимент с его точки зрения, как и с вашей — эксперимент, затянувшийся из-за боевых действий, которые разразились против Deutsche. Возможно, было бы лучше, если бы эксперимент не затянулся.”

“Да, возможно, так бы и было”, - сказал Кассквит. “Но я ничего не могу с этим поделать, кроме как попытаться как можно лучше приспособиться к последствиям того, что произошло. Научиться испытывать эту чрезвычайно приятную эмоцию, а затем избавиться от нее было непросто”. Еще одно прекрасное преуменьшение.

“Я уже спрашивал вас раньше, хотите ли вы, чтобы я нашел вам другого мужчину-тосевита”, - сказал Томалсс. “Если вы хотите, чтобы я сделал это, я сделаю все возможное, чтобы предоставить вам того, кто будет вам приятен”.

“Я благодарю вас, превосходящий сэр, но это все еще не то, чего я хочу”, - сказал Кассквит. “Во-первых, у меня нет уверенности в том, что я получу удовольствие, которое получил от Джонатана Йигера, удовольствие как сексуальное, так и эмоциональное. Во-вторых, предположим, я должен это сделать. Эта связь также обязательно была бы временной, и после ее окончания я впал бы в очередной приступ депрессии. Из того, что мне дали понять, это скорее похоже на эмоциональный цикл, который испытывают дегустаторы имбиря ”.

“Возможно, так оно и есть. Я не могу говорить там по личному опыту, и я рад, что не могу”, - сказал Томалсс. “Я могу сказать, что некоторые дегустаторы имбиря, похоже, наслаждаются циклом между удовольствием и унынием, в то время как другие хотели бы избежать этого и отказаться от употребления травы”. “Но что мне делать?” — спросила Кассквит, хотя Томалсс вряд ли был в состоянии ответить ей.

Он указал на это: “У вас два выбора: остаться таким, какой вы есть, и сожалеть об одних сексуальных и эмоциональных отношениях, которые у вас были, или вступить в другие, а затем тоже пожалеть об этом. Я был бы первым, кто признал бы, что ни то, ни другое не кажется мне идеальным”. “Они оба кажутся мне катастрофическими”. Когти у Кассквита были короткими, широкими и тупыми. Даже так они впивались в мягкую плоть ее ладоней. “И все же, высокочтимый сэр, я тоже не вижу других”.

“Мы сделаем для тебя все, что в наших силах, Кассквит. В этом я даю вам слово, — сказал Томалсс. Кассквит задавался вопросом, сколько будет стоить его слово и будет ли оно чего-нибудь стоить. Но она верила, что он попытается. Он продолжал: “Скоро я увижу вас лично. Я с нетерпением жду этого. А пока прощай.”

“Прощай”, - эхом повторил Кассквит, и изображение Томалсса исчезло с монитора.

Она оглядела свою кабинку и снова вздохнула. Большую часть своей жизни это маленькое пространство было ее убежищем от мужчин — а позже и женщин — Расы, которая презирала ее. Теперь это гораздо больше походило на ловушку. Что она могла здесь делать одна? Что она могла здесь делать одна? И как среди мужчин и женщин этой Расы она могла когда-либо чувствовать себя так, как будто она не одна? Ее рука изобразила отрицательный жест. Это было невозможно.

Сформировав этот жест, она почесала в затылке. Она была шершавой и немного зудела. Ей следовало бы побрить их накануне, но ей не хотелось утруждать себя. Однако в следующий раз, когда она будет мыться, ей придется это сделать.

Зачем беспокоиться? она задумалась. Ответ пришел ей в голову, как только сформировалась мысль: больше походить на представителя Расы.

Кассквит подошел к встроенному зеркалу в кабинке. Как всегда, ей пришлось немного наклониться, чтобы увидеть себя в нем; оно было создано для представителя Расы, а не для Большого Урода. Она посмотрела на свое плоское, вертикальное, коротконосое, мягкокожее, безглазое лицо с мясистыми звуковыми рецепторами по обе стороны.

“Какая разница, что будут делать волосы?” — сказала она вслух. Как бы она ни старалась, она никогда не будет выглядеть как представительница Расы. Затем ей в голову пришла новая мысль. “Работевс и Халлесси тоже не похожи на представителей Расы, но они граждане Империи. Я тосевитский гражданин Империи. Если я захочу, я могу выглядеть как тосевит.”

Дикие Большие Уроды — за исключением таких, как Джонатан Йигер, который также имитировал Расу, — позволили своим волосам расти. Даже Джонатан Йигер сбрил только волосы на голове и лице, а не на остальной части тела. И, судя по тому, что он сказал, большинство женщин, даже среди тех, кто имитировал Расу, позволяли волосам расти на их скальп.

У той самки, с которой он будет спариваться, у этой Карен Калпеппер, вероятно, есть волосы, подумал Кассквит. Поначалу это показалось ей веским аргументом в пользу бритья. Но потом она заколебалась. Возможно, волосы повышали сексуальную привлекательность точно так же, как у представителей этой Расы поднятый чешуйчатый гребень самца помогал самке спариваться с ним.

Я Большой Урод. Я не могу не быть Большим Уродом. Даже после того, как этот мир станет частью Империи, граждане Империи-тосевиты, вероятно, продолжат отращивать волосы. Почему бы мне не сделать то же самое? Я не могу быть женщиной этой Расы, но я могу быть женщиной-тосевитом, которая является гражданкой Империи. На самом деле, я не могу быть никем другим.

Она провела рукой по голове, гадая, сколько времени потребуется волосам, чтобы вырасти до приличной длины. Затем она позволила этой руке скользнуть вниз между ее ног. Там у нее тоже вырастут волосы, и под мышками тоже. Она задавалась вопросом, следует ли ей продолжать брить эти участки, даже если она оставит кожу головы в покое. Затем она пожала плечами. Джонатан Йигер тоже не брился ни вокруг интимных мест, ни под мышками. Она решила отпустить волосы. Если она решит, что ей это не нравится, она всегда сможет избавиться от этого позже.

Волосы на ее голове быстро стали заметны. После того, как она игнорировала бритву всего несколько дней, исследователь по имени Тессрек заговорил с ней в трапезной: “Ты пытаешься выглядеть как дикий Большой Урод? Если это так, то вы преуспеваете".

Она никогда ему не нравилась, даже когда была детенышем. Он ей тоже не нравился, ни капельки. Она ответила: “Почему я не должна выглядеть как тосевит, господин начальник? Как ты никогда не устаешь повторять, это то, что я есть”.

“Тебе тоже давно пора это признать, вместо того, чтобы пытаться вести себя как копия представителя Расы”, - сказал он, но осторожно — она уже доказала, что может постоять за себя в войне умов.

“Цивилизация не зависит от формы или внешнего вида”, - сказала она сейчас. “Цивилизация зависит от культуры. Вы, безусловно, доказываете это".

“Я благодарю вас”, - сказал он, прежде чем понял, что она не имела в виду это как комплимент. Пара мужчин, сидевших с ним за столом, сообразили быстрее. Их смех сказал Тессреку, что он выставил себя дураком. Он вскочил на ноги и сердито бросился прочь. Кассквит провела рукой по своей теперь уже пушистой голове. Это немного зудело. Как и ее подмышки и интимные части тела. Тем не менее, она думала, что могла бы научиться получать удовольствие от волос.

Когда отец Джонатана Йигера положил трубку, он был готов разразиться смехом. “Что смешного, папа?” — спросил Джонатан.

“Мы купили себе что-то совершенно новое, вот что”, - ответил его отец. “Мы собираемся принять пару Ящериц — и я действительно имею в виду пару во всех смыслах этого слова, — которые не просто политические беженцы. Они тоже сексуальные беженцы. Сексуальные преступники, можно даже сказать.”

“Преступники?” Это заинтриговало Джонатана, как, должно быть, и предполагал его отец. "почему? Что они сделали?” Он попытался представить, какое сексуальное преступление могла совершить Ящерица — нет, две Ящерицы. Воображение, к сожалению, подвело его.

Ухмыляясь, Сэм Йигер сказал: “Они влюбились и хотят пожениться. И поэтому Ящерицы выбрасывают их прямо со своей территории и позволяют нам беспокоиться о них. Они бы тоже обмазали их дегтем и перьями и поехали бы на них из города по железной дороге, только они думают, что перья — это так же странно и неестественно, как влюбляться.”

Джонатан не считал, что влюбляться — это неестественно. Ему это нравилось. Но ему не приходило в голову, что ящерицы могут делать то же самое. “Как, черт возьми, это произошло?” он спросил. Прежде чем его отец смог ответить, он поднял руку. “Это как-то связано с джинджер, не так ли? Это должно было бы произойти.”

“Конечно же”. Его отец кивнул. “Самка Ящерицы и ее друг-самец спаривались всякий раз, когда она пробовала имбирь, и она пробовала много. Через некоторое время — судя по тому, что я только что услышал по телефону, они были лучшими подругами до того, как у нее появилась эта привычка, — они решили, что хотят все время оставаться вместе. И боже, неужели у них были неприятности, когда они сказали своему местному мэру или кому бы то ни было, что они сказали то, что хотели”.

“Держу пари, они бы так и сделали”, - воскликнул Джонатан. Он пытался смотреть на вещи с точки зрения чиновника-Ящера. Сделав это, он тихонько присвистнул. “Удивительно, что они не заперли их в тюрьме и не выбросили ключ”.

“Истина", — сказал его отец на языке Расы и добавил выразительный кашель. “Может быть, они решили, что эта пара будет оказывать плохое влияние даже в тюрьме. Я ничего об этом не знаю. Что я точно знаю, так это то, что Раса позволила им просить убежища здесь, в Соединенных Штатах, и мы его предоставили. Собственно говоря, они рассчитывают обосноваться в Калифорнии.”

“У нас, вероятно, самое большое сообщество экспатриантов в стране — либо в Лос-Анджелесе, либо в Фениксе”, - сказал Джонатан.

Его отец снова рассмеялся. “Не так уж много из них переезжают в Бостон или Миннеаполис”, - согласился он. “Им не очень нравится погода в таких местах, как эти. Я вырос не так уж далеко от Миннеаполиса. Мне тоже не очень нравится тамошняя погода.”

Прожив большую часть своей жизни в Лос-Анджелесе, Джонатан с трудом представлял себе, какая погода бывает в Миннеаполисе. Он не стал тратить свое время на попытки. Вместо этого он спросил: “Могу я рассказать об этом Карен? Она тоже подумает, что это забавно.”

“Конечно, продолжай", — ответил его отец. Он пересек кухню и положил руку Джонатану на плечо. “И спасибо, что спросили, прежде чем вы тоже поговорили с ней. Это дело не засекречено, но могло бы быть.”

“Я знаю, что лучше не болтать языком, папа”, - праведно сказал Джонатан. Однако через мгновение он признался: “Я действительно рассказал ей о том, что ты узнал, но только после того, как эти головорезы схватили тебя. Оглядываясь назад, я не думаю, что оказал ей какую-то большую услугу.”

“Нет, я тоже так не думаю”, - сказал его отец. “Но вы пытались убедиться, что людям не сойдет с рук то, что они сделали с Гонкой. И, кстати, ты пытался спасти мою шею, так что, думаю, я прощу тебя”. “Хорошо”. Джонатан подошел к телефону. “Я собираюсь позвонить ей сейчас, если ты не против. Люди, с которыми она работает, тоже подумают, что это забавно.”

Из-за его пребывания на космической станции у него все еще оставалась пара четвертаков в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. После окончания учебы Карен устроилась на работу в фирму, которая адаптировала технологию Ящериц для использования людьми. Джонатан набрал ее рабочий номер. Когда она ответила, она не пошла, говорит инженер Борогов — Карен Калпеппер, как и накануне. Что она действительно сказала, так это: “Привет, Джонатан. Как ты сегодня?”

“Я в порядке”, - автоматически ответил он. Затем он моргнул. “Как ты узнал, что это был я? Я ничего не сказал.”

“У нас только что появился новый гаджет — мы сублицензируем его у канадской компании”, - ответила она. “Он считывает номера телефонов для звонков, которые вы получаете, и отображает их на экране”.

“Это горячо”, - сказал Джонатан. “У кого-то там была действительно хорошая идея. В любом случае, причина, по которой я позвонил…” Он повторил историю, которую слышал от своего отца.

Когда он закончил, Карен разразилась булькающим смехом. “О, мне это действительно нравится”, - сказала она. “Это забавно, Джонатан. Интересно, что теперь будет думать о нас Раса? Соединенные Штаты Америки, место, где они могут сбросить своих извращенцев".

”Да". Джонатан тоже засмеялся, но ненадолго. “Знаешь, это может быть не так уж хорошо. Если они начнут смотреть на нас таким образом, это может заставить их тоже начать смотреть на нас свысока”.

“Может быть, тебе стоит сказать что-нибудь об этом своему отцу”, - сказала Карен.

“Я думаю, что так и сделаю”, - ответил он. “Ты все еще хочешь пойти сегодня вечером на ужин к Хелен Ю?”

“Конечно", ” сказала Карен. “Сегодня пятница, так что мы тоже можем что-нибудь сделать потом — нам не нужно вставать утром. Зайди за мной около половины седьмого, хорошо? Это позволит мне запрыгнуть в душ, когда я вернусь домой.”

"Ладно. Увидимся в шесть тридцать. ”Пока". Он повесил трубку и повернулся к отцу. “Папа…”

“Я знаю, чего ты хочешь от меня”. Сэм Йигер вытащил бумажник из заднего кармана. “Двадцать баксов сделают эту работу?”

«спасибо. Это было бы здорово. — Джонатан взял купюру и сунул ее в свой карман. “Но это было не единственное, что я имел в виду".

Отец посмеялся над ним. “Это фраза, которую ты должен использовать с Карен, а не со мной”. Уши Джонатана горели. Иногда его отец мог быть очень грубым. Сэм Йигер продолжал: “Я укушу. Что так важно, кроме денег?”

“Кое-что Карен сказала”, - ответил Джонатан и объяснил ее реакцию на то, что Раса может подумать об Америке, приютившей двух Ящериц, которые хотели пожениться.

“Это интересно”, - сказал его отец. “Но мы свободная страна, и мы продолжаем становиться все свободнее понемногу. Если мы сможем начать хорошенько встряхивать наших собственных негров, я ожидаю, что мы сможем найти место для нескольких Ящериц, которые делают странные вещи. Раса уже думает, что мы слишком свободны для нашего же блага”.

“Хорошо", “ сказал Джонатан. “Если ты не собираешься беспокоиться об этом, я тоже не буду”.

“В любом случае, я полагаю, что сейчас у тебя на уме другие вещи”, - сказал его отец. Джонатан изо всех сил старался выглядеть невинным. Его отец еще немного посмеялся, так что его лучшее выступление, вероятно, было не очень хорошим.

Он остановился перед домом Карен ровно в шесть тридцать. Поскольку они были помолвлены, он мог даже быстро поцеловать ее в присутствии ее родителей. Когда они добрались до дома Хелен Ю на Роузкранс, недалеко от Вестерна, на стоянке пустовало всего несколько мест. Джонатан схватил один. Yu's был одним из старейших и самых популярных китайских ресторанов в Гардене — на самом деле, сразу за чертой города.

Они ели суп из яичных цветов и кисло-сладкие свиные ребрышки, чау-майн и хрустящую лапшу и пили чай, чего никто из них не делал за пределами китайского ресторана. Через некоторое время Карен сказала: “Интересно, что бы Лю Мэй подумала о здешней еде”.

“Она бы, наверное, сказала, что это хорошо”, - ответил Джонатан. “Я не знаю, насколько по-китайски она бы это восприняла”. Этот вопрос приходил ему в голову и раньше. Он благоразумно держал рот на замке по этому поводу. Когда Лю Мэй приехала в Штаты со своей матерью, он был в нее чем-то влюблен. Карен тоже это знала и была не очень рада этому. Но теперь, когда она задала вопрос, он мог спокойно ответить на него.

После печенья с предсказанием и миндального печенья Джонатан заплатил за ужин. Они вышли к машине. Его рука скользнула вокруг талии Карен. Она прислонилась к нему. “Который час?” — спросила она.

Джонатан посмотрел на часы. “Чуть больше восьми", — ответил он. “Следующее шоу в "драйв-ин" начинается в 8:45. Мы можем это сделать, если тебе так хочется”. “Конечно”, - сказала Карен, и Джонатан поехал на восток по Роузкрансу в Вермонт, а затем на юг мимо Артезии к въезду. Там было не очень многолюдно. Фильм — триллер о торговле имбирем, действие которого происходило в Марселе до того, как он сгорел в радиоактивном огне, — шел там уже пару недель и скоро закроется. Джонатан не возражал. Он нашел место подальше от большинства других машин, под фонарным столбом с потухшей лампой.

Карен хихикнула. “Сколько мы будем смотреть фильм?” — спросила она.

“Я не знаю", ” ответил он. “Мы это выясним. Может, мне сходить за кока-колой?”

”Конечно", — сказала она. “Хотя не беспокойся о конфетах или попкорне — во всяком случае, не для меня. Я довольно сыт.”

"Ладно. Я тоже. Сейчас вернусь.” Джонатан вышел из машины и подошел к киоску. Когда он вернулся к машине с газировкой, то обнаружил Карен, сидящую на заднем сиденье. Его надежды возросли. Они, вероятно, не посмотрели бы большую часть фильма. Он скользнул рядом с ней. “Вот”. Он протянул ей одну из банок с колой. “Нам лучше быть осторожными, чтобы не пролить это позже”.

Она посмотрела на него. “Я не знаю, о чем ты говоришь”, - сказала она, что заставило их обоих так сильно рассмеяться, что они чуть не пролили кока-колу.

Они действительно уделили некоторое внимание первым нескольким минутам фильма, но даже тогда они уделяли гораздо больше внимания друг другу. Джонатан обнял Карен за плечи. Она прижалась к нему. Он так и не выяснил, кто из них начал первый поцелуй. Кто бы это ни был, поцелуй продолжался и продолжался. Карен положила руку ему на затылок, чтобы притянуть к себе.

Он погладил ее грудь через ткань блузки. Она издала звук глубоко в горле — почти рычание. Воодушевленный таким образом, он расстегнул две пуговицы блузки и запустил руку в чашечку ее лифчика. Ее плоть была мягкой, гладкой и теплой.

Очень скоро ее блузка и лифчик были сняты. Теперь, когда они были связаны, казалось, не было особого смысла в играх "остановись и начни", в которые они играли, пока встречались. Она тоже потерла его через брюки. Он надеялся, что не взорвется.

Он скользнул рукой ей под юбку, к соединению ее ног. “О Боже, Джонатан", ” прошептала она, когда он погладил ее.

“У меня в бумажнике есть резинка", ” сказал он. Она колебалась. Они все еще не прошли весь путь. Но потом она откинулась на спинку сиденья. Джонатан попытался снять с нее трусики, спустить брюки достаточно далеко и надеть резинку, и все это одновременно. Наконец он справился со всеми тремя. “Я люблю тебя”, - выдохнул он, неуклюже нависая над ней.

Резина помогла. Без этого он был уверен, что кончил бы сразу же, как только начал. Как и в случае с Кассквитом, он обнаружил, что для Карен это был первый раз. Поскольку это было не его, у него было лучшее представление о том, что делать, чем на звездолете. Карен все еще вздрагивала, когда он пронзал ее.

Даже с резиной он долго не продержался. Задыхаясь от восторга, он спросил: “Ты в порядке? Все было в порядке?”

“Было больно”, - ответила она. “Я знаю, что все должно стать лучше. Прямо сейчас мне больше нравятся твоя рука и твой рот. Это нормально?” В ее голосе звучала тревога.

“Думаю, да”, - ответил Джонатан. Ему нравилась ее рука и особенно ее рот, по крайней мере, так же хорошо. Но в этом была окончательность, с которой ничто другое не могло сравниться. Он поцеловал ее. ”Я люблю тебя“. ”Я

тоже тебя люблю", — сказала Карен. “Верни мне мой топ, ладно?” Через пару минут они снова были полностью одеты — как раз вовремя для большой автомобильной погони. Джонатан не мог придумать фильма, который бы ему понравился больше.

Томалсс задавался вопросом, не было ли все то время, которое он потратил на воспитание Кассквита, напрасным. Каждый раз, когда он смотрел на нее, у него сжималась печень.

Ее волосы с каждым днем становились длиннее, делая ее все больше и больше похожей на дикую Большую Уродину. Ее дух тоже с каждым днем все больше походил на дикого Большого Урода.

В чем-то близком к отчаянию он набросился на нее: “Ты тоже будешь смывать краску с тела и надевать повязки?”

“Нет, я не вижу в этом необходимости”, - ответил Кассквит с безумным спокойствием. “Но если я тосевитский гражданин Империи, разве я не должен следовать тосевитским обычаям там, где они не причиняют вреда? Я не думаю, что шевелюра очень вредна”.

“В любом прямом смысле, вероятно, нет", — признал Томалсс. “Но ваше взросление кажется пощечиной Расе, которая потратила столько усилий на то, чтобы воспитать вас и приобщить к культуре”. “Вы сделали меня существом, инструментом, вещью, которую нужно использовать”, - сказал Кассквит. “Мне потребовалось много времени, возможно, слишком много, чтобы понять, что я могу быть чем-то большим. Если я гражданин Империи, у меня должно быть столько же свободы, сколько и у любого другого гражданина. Если я решу быть эксцентричным, я могу.” Она провела рукой по своей темной волосатой голове.

“Если ты решишь сделать себя уродливым, ты имеешь в виду”, - сказал Томалсс.

Но Кассквит сделал отрицательный жест. “Для тосевитов, и особенно для женщин-тосевитов, волосы, по-видимому, способствуют привлекательности. Я бы предпочел, чтобы меня там судили по стандартам моего собственного биологического вида. Мне надоело, что меня считают отвратительно уродливой имитацией представительницы этой Расы. Поверьте мне, высокочтимый сэр, с меня этого более чем достаточно, — она выразительно кашлянула.

Томалсс вздрогнул. Он знал кое-что из того, что говорили Тессрек и другие самцы, когда он воспитывал Кассквита. Он никогда по-настоящему не задумывался о том, какое влияние могут оказать подобные вещи на молодую особь, изолированную от всех окружающих из-за ее внешности и биологии. Вероятно, было много вещей, о которых он никогда не думал, воспитывая Кассквита. Некоторые из них выходили из тени, чтобы укусить его сейчас.

Медленно он сказал: “Наказание меня за ошибки, которые я совершил в прошлом, не служит никакой полезной цели, которую я вижу”.

“Я не наказываю тебя. Это совсем не входит в мои намерения”, - сказал Кассквит. “Я, однако, утверждаю свою собственную индивидуальность. Любой гражданин Империи может сделать то же самое.”

“Это правда”, - сказал Томалсс. “Другая истина, однако, заключается в том, что большинство граждан Империи подавляют значительную часть своей индивидуальности, чтобы лучше вписаться в общество, частью которого они являются”.

Кассквит снова провел рукой по ее волосам, а затем по ее гладкому, без чешуи, прямому телу. Даже когда она склонилась в почтительной позе, она заговорила с ядовитой вежливостью: “Как именно, господин начальник, я должна подавлять свою индивидуальность? Ты не можешь превратить меня в представительницу Расы. Ты не представляешь, сколько раз я желал, чтобы ты мог. Поскольку я не могу быть женщиной этой Расы, что я могу сделать лучше, чем быть лучшей женщиной-тосевитом, какой я только могу быть?”

Ее довод был болезненно убедителен. Но у Томалсса был свой аргумент: “Вы культурно не подготовлены к тому, чтобы быть женщиной-тосевитом”.

“Конечно, я не такой”, - сказал Кассквит. “Ты был тем, кто сказал мне, что я был первым тосевитским гражданином Империи. Теперь вы отрицаете эти слова, потому что я научился видеть, что я действительно тосевит и не могу подражать Расе всеми мыслимыми способами?”

“В данный момент вы, кажется, делаете все возможное, чтобы не имитировать Гонку любым мыслимым способом”. Томалсс не пытался скрыть свою горечь.

“Я провел всю свою жизнь, имитируя Гонку", — сказал Кассквит. “Разве я не имею права потратить немного времени на то, чтобы выяснить, что означает биологическая часть моей индивидуальности и как я могу наилучшим образом приспособиться к ее требованиям?”

“Конечно, это так”, - ответил Томалсс, жалея, что не может сказать "нет". “Но я действительно хотел бы, чтобы вы не бросались в это путешествие открытий с такой болезненной интенсивностью. Это не принесет тебе никакой пользы".

“Без сомнения, вы были надлежащим судьей в таких вещах, когда я был птенцом”, - сказал Кассквит. “Однако теперь, когда я взрослый, я буду прокладывать свой курс так, как считаю нужным, а не в соответствии с чьими-либо взглядами”.

“Даже если этот курс окажется катастрофической ошибкой?” — спросил Томалсс.

Кассквит сделал утвердительный жест. “Даже если этот курс окажется катастрофической ошибкой. Вы, конечно, высокочтимый сэр, ни разу не допустили ни единой ошибки за все те дни, что прошли с тех пор, как вы выбрались из своей яичной скорлупы.”

В данный момент Томалсс думал, что самой катастрофической ошибкой, которую он когда-либо совершал, было решение вырастить детеныша тосевита. Он думал об этом раньше, когда ужасная китаянка по имени Лю Хань похитила его в отместку за то, что он пытался вырастить ее детеныша так же, как ему удалось вырастить Кассквита. Но даже его успех здесь оказался полон шипов, которых он никак не ожидал.

“Каждый мужчина, каждая женщина совершают ошибки”, - сказал он. “Мудрые, однако, не совершают ненужных ошибок”.

“Что есть что, судить мне, господин начальник”, - сказал Кассквит. "А теперь, если вы меня извините…” Она не стала ждать, чтобы узнать, извинит ли он ее. Она просто повернулась и вышла из его комнаты. Если бы дверь была такого типа, как на Тосев-3, она бы ее захлопнула. Как бы то ни было, она могла уйти только в раздражении.

Вздохнув, Томалсс приступил к остальной части своей работы, ко всему, что накопилось, пока он был в Каире, работая с другими членами комиссии над Эрлом Уорреном. Он изучил отчет о посещении тосевитами святилищ, посвященных духам прошлых императоров. Поскольку создание этих святилищ было его идеей, к нему, естественно, приходили отчеты.

Ему хотелось бы видеть цифры больше, чем они были на самом деле. Несколько Больших Уродов в регионах, где их местные суеверия были особенно сильны, пытались изменить эти суеверия. Это было прискорбно, потому что это были те области, где Томалсс больше всего надеялся изменить поведение и убеждения тосевитов.

“Терпение", — сказал себе Томалсс. Терпение было фундаментом, на котором Гонка построила свой успех. Но дома это казалось большим достоинством, чем здесь, на Тосеве-3.

Томалсс удивленно зашипел, заметив, что святыни с наибольшей посещаемостью находились вовсе не на территории, которой управляла Раса, а в не-империи Соединенных Штатов. Он задавался вопросом, что это значит, и задавался вопросом тем более, что американцы дошли до крайности, уничтожив свой собственный город, чтобы помешать Расе получить влияние на них.

Дальнейшее исследование этого очевидного парадокса вполне может оказаться полезным, писал он. Затем он заметил, что Атвар договорился отправить двух извращенцев, которые вызвали столько скандала, в Соединенные Штаты. Аминь-банки, по-видимому, смирились бы с чем угодно, каким бы странным оно ни было.

Телефон зашипел. “Старший научный сотрудник Томалсс", ” сказал он. “Я приветствую вас”.

“И я приветствую вас”. Изображение, появившееся на мониторе, принадлежало Тесснеку, который испытывал зуд под чешуей Томалсса с тех пор, как начал пытаться вырастить детенышей тосевита. С ним мне тоже приходится мириться с чем угодно, подумал Томалсс. Тесснек продолжал: “Знаете ли вы о последнем отвратительном поведении вашего питомца Большого Уродца?”

“Она не мой питомец", — сказал Томалсс. Как бы сильно Кассквит ни приводил его в уныние, Тессрек был последним мужчиной, перед которым он мог бы это показать. “Она гражданка Империи, как я и как ты”.

“Она, безусловно, может похвастаться тем, что она одна из них, — сказал Тессрек, — но ее поведение вряд ли делает хвастовство чем-то таким, чем она или Империя могут гордиться”.

“Под этим, я полагаю, вы подразумеваете, что снова попытались подразнить ее и оказались недовольны результатом”, - сказал Томалсс. “Тебе действительно стоит поучиться, Тессрек. Это случалось раньше, и это будет продолжаться до тех пор, пока вы отказываетесь признавать, что она взрослая и разумное существо". Сам он не слишком стремился признать Кассквита взрослым, но и Тессреку в этом не признался бы.

Тесснек презрительно зашипел. “Я не имею в виду обычную грубость Большого Урода. Я смирился с этим". Он лгал, как знал Томалсс, ради морального преимущества. Прежде чем Томалсс успел сообщить ему об этом, он продолжил: “Я имею в виду отвратительный рост волос, которые она выращивает на макушке. Это действительно вызывает у меня отвращение. Я хочу отворачивать свои глазные башенки каждый раз, когда вижу ее”.

“Вы никогда не жаловались на волосы, которые растут у Больших Уродов, — ответил Томалсс, — поэтому я думаю, что вы выделяете ее из-за чрезмерного, несправедливого внимания”.

“Но эти другие Большие Уроды, как вы заметили, дикие”, - сказал Тесснек. “И вы, и Кассквит болтали о том, что она является законным гражданином Империи. У добропорядочных граждан Империи не растут волосы.”

“Я не знаю ни одного закона или постановления, запрещающего гражданам Империи отращивать волосы”. Томалсс повернул обе глазные башни в сторону Тессрека и рассудительно произнес: “На самом деле, вы могли бы попробовать сами. Это может сотворить чудеса с твоей внешностью.”

Тессрек снова зашипел, на этот раз в настоящей ярости. Томалсс прервал связь посреди шипения. Если повезет, Тессрек не будет беспокоить его в течение некоторого времени. Рот Томалсса открылся в смехе. Он не получал такого удовольствия с тех пор, как… С момента спаривания с Феллесс, подумал он. Но затем он сделал отрицательный жест. Удовольствия от спаривания совершенно отличались от других видов.

Он вернулся к работе с более легкой печенью. Мгновение спустя, однако, он тоже зашипел от досады и смятения. Он оттолкнул аргументы Кассквита от рыла Тесснека. Они оказались на удивление убедительными, когда он использовал их против мужчины, которого давно недолюбливал.

Конечно, когда Кассквит использовал эти аргументы против него, он счел их абсурдными. Что это значило? Он был достаточно ученым, чтобы увидеть одну возможность, которую раньше сразу отвергал. Клянусь Императором, подумал он и опустил свои глазные башенки. Что, если она права?

Однажды завоеванные, работевы и халлесси вскоре отказались почти от всего своего культурного багажа и были ассимилированы в более крупную, более сложную, более утонченную культуру, которой была Империя. И их случаи всегда были моделями Гонки для того, что произойдет на Tosev 3.

Но что, если модель была неверной? С точки зрения биологии, Большие Уроды намного больше отличались от Расы, чем Работевы на Халлесси. И с точки зрения культуры они были гораздо ближе к Расе, чем работевы на Халлесси. Оба эти фактора утверждали, что они будут аккультурироваться медленнее и в меньшей степени, чем любой из других видов, завоеванных Расой.

Даже если бы Тосев-3 был окончательно завоеван полностью, тосевиты могли бы продолжать отращивать волосы и носить повязки. Они могли бы продолжать говорить на своих родных языках и исповедовать свои собственные суеверия. Это сделало бы жизнь — не говоря уже об управлении — более трудной для Расы.

Томалсс задавался вопросом, знали ли в своей собственной истории Большие Уроды какие-либо ситуации, аналогичные этой. Он знал об истории тосевитов меньше, чем следовало бы. Так же поступила и Раса в целом. Это казалось неуместным. Но, может быть, так оно и было. "Интересно, как мне связаться с тосевитским историком", — подумал он. Может быть, Феллесс знает способ там, внизу, на поверхности Тосева-3.

“Нет”, - сказал Пшинг Страхе, когда тот попытался позвонить Атвару. “Флитлонд занят важными делами и отдал приказ, чтобы его нельзя было беспокоить”.

“Значит, я больше не являюсь важным вопросом?” — сердито потребовал Страха. “Если бы не я, вы бы до сих пор понятия не имели, какая тосевитская не-империя нанесла удар по флоту колонизации”.

“Я сожалею, суп…” адъютант Атвана осекся. Ранг Страхи оставался предметом двусмысленности. Он больше не был кораблестроителем, ни для кого, кроме самого себя. Кем он был? Никто толком не знал. Очевидно, недостаточно для Пшинга, чтобы называть его превосходящим сэром. “Мне очень жаль”, - повторил Пшинг. “Флитлонд отдал мне четкие приказы, и я не могу их ослушаться”.

Страха задавался вопросом, был ли он единственным мужчиной Расы на Тосеве 3, который когда-либо представлял себе неповиновение приказам. После минутного раздумья он понял, что это не так. Во время первого раунда боевых действий были мятежи — всего несколько, но они случались. Судя по всему, что он смог выяснить, у немногих из них были счастливые последствия для мятежников.

Имело ли его собственное отступничество счастливые последствия для него? Он все еще пытался понять это. Могло быть и хуже. Он действительно знал это. Он мог бы, например, перебежать в СССР. Он содрогнулся при этой мысли. Он мог бы это сделать. Тогда он не знал ничего лучшего.

“А теперь, если вы меня извините…” — сказал Пшинг и прервал связь.

Страхе стало интересно, что произойдет, если он попытается войти в офис Атвара, несмотря на то, что ему не рады. Безусловно, наиболее вероятным результатом было бы его изгнание. Он вздохнул. Как бы ему ни нравилось раздражать флитлонда, здесь он получал больше раздражения, чем выдавал.

"В Соединенных Штатах я был свободнее", — подумал он. На мгновение ему пришла в голову мысль о переосмыслении. Но он сделал отрицательный жест. После разрушения Индианаполиса американцы не стали бы его приветствовать.

С другой стороны, Раса тоже не приветствовала его. Он все еще был Страхой-предателем, насколько это касалось мужчин и женщин здесь, в Каире. То, что он знал, было полезно. Он сам? Они хотели бы забрать его знания и оставить его в покое. С таким же успехом они могли бы быть американцами.

Он снова сделал отрицательный жест. В этом отношении Раса была хуже американцев, потому что его соплеменники были более самодовольными и ханжескими. И он понял, что у него больше вкуса к свободе, к тому, чтобы делать то, что он хотел делать, когда он хотел это делать, чем это было до того, как он переехал в Соединенные Штаты.

Кто бы в это поверил? он подумал. Идеология Больших Уродов нарисовалась на мне. Это было неправдой в какой-то огромной степени — он все еще думал, что американский репортер, который напечатал бы его мнение о том, что Соединенные Штаты несут ответственность за нападение на флот колонизации, был сбит с толку. Мужчине не было никакого дела до того, чтобы делать что-то подобное.

А затем рот бывшего судовладельца открылся в испуганном смехе. Когда он высказал репортеру это мнение, он подумал об этом не более чем как о шутке, способе проникнуть под чешую тосевита — нет, под его кожей была английская идиома, потому что у Больших Уродов не было чешуи. Но, в конце концов, он сказал парню правду.

Ну и что? он подумал. Даже если бы это было правдой, это не имело никакого отношения к появлению в газете. Может быть, я не так влюблен в свободу, как думал. Но он снова сделал отрицательный жест. По сравнению с американцами он был реакционером. По сравнению с себе подобными он был радикалом, и еще худшим радикалом, чем был до бегства в США.

И было много мужчин — и, к настоящему времени, очень вероятно, что некоторые женщины тоже, — которые были намного более радикальными, чем он. Сообщество экспатриантов в Соединенных Штатах процветало. Некоторые самцы даже были готовы благосклонно отнестись к подсчету морд и предложить институционализировать его и для Гонки. Это все еще казалось Страхе смешным.

Однако то, что представители Расы могли придерживаться таких идей, приводило в замешательство. Все говорили о том, как Раса влияла на Тосев 3 и тосевитов. И не без оснований: влияние Расы на планету и ее народ было глубоким. И влияние Расы на тосевитов было предвидено с тех пор, как первый зонд, посланный в этот мир, обнаружил, что он пригоден для жизни.

Никто — по крайней мере, никто из представителей Расы — не проявлял особого интереса к разговорам о том, каким образом Тосев-3 и тосевиты оказывали влияние в другом направлении. Никто не ожидал, что у Больших Уродов будут какие-то идеи, достойные изучения. Зонд, отправленный в этот мир, показал не все, что стоило показать, — или, скорее, Тосев-3 и тосевиты изменились гораздо быстрее, чем кто-либо на Родине мог себе представить. Ведущие цивилизации здесь были сильны как в интеллектуальном, так и в технологическом плане.

И сам Tosev 3 влиял на Гонку. Большая банка имбиря стояла на полу рядом со спальным ковриком Страхи. Он подошел и попробовал. Сколько мужчин, сколько женщин позволяли себе это всякий раз, когда у них появлялась такая возможность? Он мог свободно сделать это — небольшая милость от Атвара, который, казалось, не был склонен даровать какие-либо большие милости.

Однако для Расы в целом, и особенно для женщин, имбирь оставался незаконным, и к тем, кто его употреблял, применялись суровые наказания. Но самцы и самки продолжали дегустировать. Брачный сезон как короткое отдельное время ушел в прошлое. Колонисты все еще были новичками на Тосев-3. Они еще не полностью приспособились к переменам; многие из них продолжали пытаться притвориться, что этого не произошло. Но как все будет выглядеть через пару поколений?

Страха слышал скандальную историю о двух извращенцах, которые стали такими же сексуально зависимыми друг от друга, как и физически зависимыми от травы. Учитывая все обстоятельства, Страха предположил, что Атвар поступил мудро, сослав их в США, где Большие Уроды считали такие увлечения нормальными.

“Но у Атвара все воображение, как у грязной лужи”, - сказал Страха. Он был уверен, что за его комнатой следят, но ему было все равно; его мнение о флитлонде было настолько далеким от тайны, насколько это возможно. Атвар, без сомнения, считал этих двух извращенцев отклонением от нормы. Может быть, так оно и было. Страха бы на это не поставил. Для него они казались гораздо более вероятными в форме грядущих событий.

Телефон зашипел. “Говорит бывший судовладелец и нынешняя неприятность Страха", — сказал Страха. ”Я приветствую вас“. "И я приветствую вас". На мониторе появилось изображение Атвана. “Вы хорошо назвали себя”.

“За что я более или менее благодарю вас”. С Джинджер, заставляющей каждый нерв дрожать, Страхе было все равно, что он сказал.

“Пшинг сказал мне, что ты пытался дозвониться", — сказал Атван. “Я был занят. Меня больше нет. Что тебе надо? Если это что-то разумное, я постараюсь достать это для вас”. “Это больше, чем вы говорили в течение некоторого времени”, - ответил Страх. “Что я больше всего хочу знать, так это то, извлекли ли вы наконец весь желток из моего яйца. Если да, то я бы хотел жить где-нибудь еще, кроме отеля Шепарда.”

“Да, ваш опрос, похоже, завершен”, - ответил Атвар. “Но что вы будете делать, если вас выпустят на свободу против участников Гонки здесь, на Тосеве 3? Как вы будете содержать себя? Должность судовладельца давалась с оплатой. Положение неприятности, хотя в остальном и выдающееся, этого не делает.”

С неподдельным любопытством Страха спросила: “Где ты научился такому сарказму? Ты так не говорил, когда я был судоводителем.”

“Возможно, дело с командующим флотом Реффетом имеет к этому какое-то отношение”, - сказал ему Атвар. “Общение с Большими Уродами тоже может иметь к этому какое-то отношение. По-разному они сводят с ума разумного мужчину.”

Это предполагало, что он был благоразумен. Страха не сделал такого предположения. Но он умолчал о тех предположениях, которые сделал. Атвар держал свою судьбу в своих когтях. Все, что он сказал, было: “Ты не совсем тот мужчина, которым был”.

“Никто, кто приходит на Тосев 3, не остается неизменным", — сказал Атвар. “Но вы не ответили на мой вопрос. Есть ли у вас какие-нибудь планы зарабатывать на жизнь, если вам разрешат войти в высшее общество Расы?”

“На самом деле, у меня есть", — сказал Страха. “Я подумывал о том, чтобы написать свои мемуары и жить на доходы от публикации. Я, как я понимаю, пользуюсь дурной славой. Я должен быть в состоянии использовать это ради прибыли".

“Никто, кто приходит на Тосев 3, не остается неизменным", — повторил Атвар. “Когда ты был судоводителем, ты бы никогда так себя не унизил”.

“Возможно, и нет”, - сказал Страха. “Но опять же, кто знает? У меня был уникальный опыт. Почему другим не должно быть интересно узнать о них?”

“Потому что они были незаконными?” — предположил Атвар. “Потому что они были постыдными? Потому что ваши описания их могут быть клеветническими?”

“Все эти вещи должны привлечь интерес к моей истории", — весело сказал Страха. “Никому не захочется читать мемуары клерка, который всю свою жизнь только и делал, что сидел перед монитором”.

“Никто не будет читать ваши мемуары, если они клеветнические", — сказал Атвар. “Ты же знаешь, что ты больше не в Соединенных Штатах”.

“Возвышенный повелитель флота, мне не нужно быть клеветником, чтобы быть интересным”, - сказал Страха.

“Я буду судить об этом, когда мы с моими помощниками увидим рукопись, которую вы подготовите”, - сказал Атвар.

Если бы Страха был Большим Уродом, он бы улыбнулся. “Вы и ваши помощники будете не единственными, кто будет судить об этом. Я уверен, что лорд флота Реффет и многие колонисты были бы рады узнать все подробности того, что произошло до того, как они попали сюда. И, как я уже сказал, я сомневаюсь, что мне нужно было бы каким-либо образом искажать правду, чтобы развлечь их и заставить их трепать языками”.

Он подождал, чтобы посмотреть, как Атвар воспримет это. Он презирал Реффета почти так же сильно, как Атвар, но если бы он мог использовать командующего флотом флота колонизации в качестве рычага против командующего флотом флота завоевания, он бы не только сделал это, он бы наслаждался этим. И, конечно же, Atvar сказал: “Ты хочешь сказать, из кожи вон лезешь, чтобы смутить меня и надеюсь, что Реффет будет достаточно результатов, чтобы позволить вам идти вперед и опубликовать его.”

“Это не совсем то, что я сказал, экзальтированная Fleetlord,” страха протестовал, хотя это было именно то, что он имел в виду.

“Предположим, я позволю тебе уйти с этим", ” сказал Атвар. “Предположим, я притворюсь, что не замечаю того, что вы, возможно, скажете обо мне. Включите ли вы в свои мемуары отрывки, указывающие на необходимость длительного пребывания солдат здесь, на Тосеве 3, чтобы помочь прекратить бесконечное ворчание колонистов? В конце концов, Гонка важнее любого из нас”.

Страха тоже этого не ожидал. Да, Атвар изменился за эти годы. В какой-то степени это делало его более неприязненным, но только в какой-то степени. Страха сделал утвердительный жест. “Я думаю, мы заключили сделку".

“Представьте себе мой восторг”. Атвар прервал связь. Нет, в конце концов, его было не так уж трудно не любить.

Когда Реувен и Мойше Русси шли из своего дома в офис, который они теперь делили, отец Реувена спросил его: “А как сейчас палец на ноге миссис Радофски?”

Его тон был слишком нарочито небрежным, чтобы быть достаточно убедительным. “Кажется, все идет очень хорошо”, - ответил Рувим. Прислушиваясь к себе, он обнаружил, что его слова звучат слишком нарочито небрежно, чтобы быть достаточно убедительными.

“Я рад это слышать", — сказал Мойше Русси. “И каково ваше мнение о тех частях тела миссис Радофски, которые расположены к северу от ее сломанного пальца ноги?”

“Мое медицинское заключение таково, что в остальном миссис Радофски вполне здорова”, - ответил Реувен.

Его отец улыбнулся. “Я не верю, что спрашивал ваше медицинское заключение”.

“Ну, это то, что ты получишь”, - сказал Реувен, что заставило Мойше Русси громко рассмеяться. Сделав еще несколько шагов, Реувен добавил: “Я думаю, что она очень хороший человек. Ее дочь — милая маленькая девочка.”

“Да, это всегда хороший знак", — согласился Мойше Русси.

“Хороший признак чего?” — спросил Рувим.

“Этот кто-то — хороший человек", — сказал его отец. “У хороших людей обычно бывают хорошие дети”. Он искоса взглянул на собственного сына. “Конечно, время от времени случаются исключения”.

“Да, я полагаю, что у несносного отца мог бы быть хороший сын”, - мягко сказал Рувим. Его отец снова рассмеялся и хлопнул его по спине.

Они оба все еще посмеивались, когда вошли в кабинет. Йетта, секретарша в приемной, добралась туда раньше их обоих. Она послала им неодобрительные взгляды. “Что нас ждет сегодня, Йетта?” — спросил Мойше Русси. У них с Реувеном уже было довольно хорошее представление о запланированных встречах, но Йетта начинала нервничать, если они не уважали то, что она считала своей прерогативой.

Иногда, как сейчас, она все равно становилась суетливой. “Ни у кого из вас нет достаточно времени, чтобы занять себя”, - пожаловалась она. “Я не знаю, как вы собираетесь оплачивать счета, если у вас больше нет пациентов”.

“У нас все хорошо”, - сказал Рувим, что было правдой и более чем правдой.

“Ну, у тебя не будет все хорошо, если не заболеет больше людей”, - огрызнулась Йетта. Рувим посмотрел на своего отца. Его отец смотрел на него. От этого им обоим было труднее удержаться от смеха. Каким-то образом им это удалось. Они прошли мимо неодобрительно смотрящей Йетты и направились в свои кабинеты. Ни у одного из них не было назначено свидание до десяти часов, до которого оставалось полтора часа. Рувим занялся бумажной работой — бесконечной борьбой — и просматривал медицинский журнал Ящериц, когда ему позвонил отец.

“Что случилось?” — спросил Рувим.

“Я слышал, что Пуррин и Вакса действительно уехали в Соединенные Штаты”, - ответил Мойше Русси.

“А у них есть?” — сказал Рувим. “Ну, тогда это одна проблема, решенная для старого Атвара, и некоторая заслуга для нас, потому что мы придумали эту идею для него”. “Заслуга для нас, да", — сказал его отец. “Проблема решена? Я не знаю. Я бы не стал на это ставить, хотя в настоящее время, я думаю, Атвар думает, что ему больше не придется беспокоиться об этом”.

“Что вы имеете в виду?” — сказал Рувим. “Американцы позволят этим Ящерицам остаться. Они могут быть извращенцами для Расы, но не для нас.”

“Я уверен, что американцы позволят им остаться, да”. Его отец кивнул. “Проблема не в этом, во всяком случае, не в том, как я это вижу”.

Рувим почесал в затылке. “Тогда что же это такое? Прости, отец, но я тебя совсем не понимаю.”

Нет? Мойше Русси ухмыльнулся. “Хорошо. Давайте скажем так: как вы думаете, Пуррин и Вакса будут единственной парой тех, кого Ящерицы называют извращенцами, которые у них будут? Многие ящерицы пробуют имбирь на вкус.”

”О“, — сказал Рувим, а затем совершенно другим тоном: ”О". Он бросил на отца восхищенный взгляд. “Ты думаешь, что эти двое — только верхушка айсберга, не так ли?”

”А ты нет?" — ответил его отец. “В конце концов, колонисты пробыли здесь не так уж долго, и это уже начинает происходить. Как все будет, когда ты будешь в моем возрасте? Как все будет, когда ваши дети будут в моем возрасте?”

В большинстве случаев Реувен с некоторым жаром отметил бы, что в настоящее время у него нет детей. Однако сегодня он задумчиво кивнул. “Им придется многое изменить, чтобы приспособиться к этому, не так ли? Я имею в виду, если они действительно начнут образовывать постоянные пары.”

“Начни влюбляться и жениться", — сказал Мойше Русси, и Реувен кивнул, принимая поправку. Его отец продолжал: “Им будет так же трудно привыкнуть к мысли о том, что пары будут жить вместе, как и нам было бы трудно привыкнуть к мысли о том, что мы все время ведем беспорядочную половую жизнь”. Он погрозил пальцем своему сыну. “И сотри эту грязную ухмылку со своего лица”.

“Кто, я?” — сказал Рувим так невинно, как только мог. “Я не понимаю, о чем ты говоришь”.

“Это довольно забавно”, - сказал Мойше Русси. “А теперь расскажи мне еще что-нибудь”.

”Нет." Рувим покачал головой. Он осторожно выглянул за дверь, затем все равно понизил голос: “Как ты думаешь, кто я, Йетта или кто-то еще?”

Его отец закатил глаза. “Она хорошо выполняет свою работу. Что касается остального…” Он пожал плечами, а затем почти шепотом продолжил: “Мы могли бы найти кого-нибудь, кто является занозой в шее и плохо выполняет свою работу. Я могу мириться с плохими шутками.”

“Я полагаю, что да”. Рувим вернулся мыслями к текущему делу. “Ты действительно думаешь, что мы увидим день, когда Ящерицы начнут спариваться тысячами, а не только по одной паре за раз? Это сделало бы этот мир отличным от всех остальных в Империи в некоторых очень важных отношениях.”

“Я знаю”, - сказал Мойше Русси. “Я не уверен, что Раса действительно еще не разобралась во всем этом. И пройдут годы, прежде чем другие планеты Империи узнают, что здесь делает джинджер, даже если она сделает то, что я думаю. Между звездами всегда будут годы, если говорить о радио, и еще больше лет между ними, если говорить о путешествиях. Раса более терпелива, чем мы. Я не думаю, что мы могли бы построить империю, которая держалась бы вместе, несмотря на все задержки в отдаче приказов и выполнении задач”.

“В этом ты наверняка прав”, - сказал Рувим. “Кто-то, кто был губернатором на одной планете, решил бы, что хочет быть королем или президентом, или как бы он себя ни называл, и он перестал бы подчиняться приказам и создал свое собственное правительство или же начал гражданскую войну”. “Вот как мы”, - согласился его отец. “Здешние Ящерицы тоже это знают. Интересно, что они думают о нас Дома?”

“Я тоже”, - сказал Рувим. “Что бы это ни было, оно должно устареть на десять лет”.

”Я знаю", — рассмеялся Мойше Русси. “И к тому времени, когда Хоум отвечает, он устарел на двадцать лет. Атвар только сейчас выясняет, что император думает о перемирии, которое он заключил с нами, Большими Уродами.”

“А что думает император?” — спросил Рувим. “Атвар сказал?” Он собирался использовать связи своего отца с Расой во что бы то ни стало.

“Он мало что сказал”, - ответил его отец. “Я так понимаю, Император знает, что Атвар — человек, э-э, Ящерица на месте, и поэтому он должен делать то, что считает лучшим. Хорошо, что император не приказал ему вернуться к войне со всеми нами, и вам лучше поверить, что это правда.” Он говорил на иврите, но все равно выразительно кашлянул.

“Ты действительно думаешь, что он сделал бы это, если бы император приказал ему?” — спросил Рувим. Эта неприятная возможность не приходила ему в голову.

Но его отец кивнул. “Если бы император сказал Атвару воткнуть шампур в Землю и бросить его в огонь, он бы это сделал. Я не думаю, что мы можем даже представить, насколько хорошо Ящеры подчиняются Императору.”

“Я полагаю, что нет". Рувим знал, что мужчины той Расы, с которыми он имел дело на протяжении многих лет, не понимали, что заставляло его нервничать. Он был готов поверить, что это работает в обоих направлениях.

Входная дверь открылась. “Здравствуйте, мистер Краузе", ” сказала Йетта. Она повысила голос: “Доктор Русси, мистер Краузе здесь.”

“Он мой”, - сказал отец Реувена. В мягкой форме он добавил: “Если бы он сбросил двадцать килограммов и бросил пить и курить, он бы добавил двадцать лет к своей жизни”.

Рувим сказал: “Он, наверное, думает, что это будут двадцать скучных лет”. Он встал и вернулся в свой кабинет, пока его отец все еще ломал голову над этим. Если бы мистер Краузе был здесь, его собственный первый пациент тоже довольно скоро вошел бы в дверь.

Прежде чем Йетта объявила о прибытии первого пациента, Реувен поднял телефонную трубку и позвонил. После того, как телефон зазвонил пару раз, кто-то на другом конце линии, женщина, сняла трубку. “Алло?”

“Миссис Радофски?” — сказал Рувим.

“Нет, она на работе. Это ее сестра, — ответила женщина. “Кто звонит, пожалуйста?” На заднем плане Мириам что-то лепетала — сестра, несомненно, присматривала за ней.

“Это доктор Русси", ” ответил Рувим. “Я звоню, чтобы узнать, как поживает ее сломанный палец”.

Он задавался вопросом, не скажет ли сестра ему просто и не повесит ли трубку. Вместо этого она сказала: “О, большое вам спасибо, доктор Русси. Позвольте мне дать вам ее номер.”

Она так и сделала. Рувим записал это. После того, как он попрощался, он позвонил. “Мебель из Золотого льва", ” сказала женщина.

На этот раз Рувим узнал голос миссис Радофски. Он назвал себя, а затем спросил: “Как поживает твой палец на ноге в эти дни?”

“Все еще болит, ” ответила вдова Радофски, — но становится лучше. Она уже не такая опухшая, как была, и болит не так сильно, как раньше.”

“Я рад это слышать”, - сказал он для всего мира, как будто он, в отличие от течения времени, имел какое-то отношение к ее выздоровлению.

“Большое вам спасибо за звонок”, - сказала она. “Я уверен, что большинство врачей не сделали бы этого для своих пациентов”.

Рувим был уверен, что не сделал бы этого и для большинства своих пациентов. У него также было довольно хорошее представление о том, что вдова Радофски была уверена в этом. Тем не менее, он нервно забарабанил пальцами по столу, прежде чем спросить: “Не хотели бы вы, э-э, поужинать со мной в один из этих вечеров, чтобы отпраздновать улучшение самочувствия?”

Тишина на другом конце провода. Он приготовился к отказу. Если бы она сказала "нет", если бы в ее сердце все еще был ее покойный муж и никто другой, как он мог винить ее? Он не мог. Если уж на то пошло, если она просто не интересовалась им по множеству других причин, как он мог винить ее? И снова он не смог.

Но, наконец, она сказала: “Спасибо. Я думаю, мне бы это понравилось. Позвони мне домой, почему бы тебе не позвонить, и мы обо всем договоримся.”

“Хорошо", ” сказал он. Йетта выбрала этот момент, чтобы выкрикнуть его имя. Его первый пациент все-таки появился. Рувим попрощался и повесил трубку. Он улыбался. Пациент ждал достаточно долго.

Маршал Жуков обладал или мог обладать большей властью, чем Вячеслав Молотов. Молотов тоже это знал. Но из-за своей партийной должности он обладал определенной моральной властью над маршалом — до тех пор, пока Жуков предпочитал признавать это, что он и делал.

Молотов воспользовался этим сейчас. Он сказал: “Я предполагаю, что наша поддержка Народно-освободительной армии будет совершенно тайной, Георгий Константинович. Во всяком случае, так будет лучше.”

“Если это не так, товарищ Генеральный секретарь, то для меня это будет, по крайней мере, таким же большим сюрпризом, как и для вас”, - ответил Жуков.

Это, без сомнения, было задумано как шутка. Как обычно, Молотов не одобрял шуток. Все, на что они годились, по его желтушному мнению, — это затуманивать проблему. Он не хотел, чтобы этот вопрос был затуманен. Он не хотел здесь никакой двусмысленности. “Если нас обнаружат, товарищ маршал, это приведет к очень печальным последствиям. Рассмотрим Рейх. Рассмотрим Соединенные Штаты”.

“Я действительно рассматриваю их. Я рассматриваю их каждый день", — сказал Жуков. “Насколько известно Народно-освободительной армии, наша помощь не была обнаружена. Насколько известно ГРУ, он не был обнаружен. Насколько известно НКВД, он не был обнаружен. Мы в безопасности настолько, насколько это возможно”.

Его губы скривились, когда он вообще снизошел до того, чтобы назвать НКВД. Партийная служба шпионажа и безопасности, в отличие от службы Красной Армии (которой она часто была), переживала трудные времена после неудачного переворота Берии. Отчасти это было по настоянию Молотова, отчасти по настоянию Жукова — НКВД шпионил за Красной Армией так же, как и за остальным миром. Оно нуждалось в очищении от приспешников Берии и получило его.

Тем не менее, Молотов хотел бы, чтобы НКВД работал на более высоком уровне эффективности, чем сейчас. ГРУ было хорошей службой, но в первую очередь оно было предано Армии, а не Партии: Жукову, а не ему. И он хотел иметь более чем одну точку зрения на свой образ действий. Необходимость полагаться только на ГРУ заставляла его чувствовать себя одноглазым человеком.

Разумеется, он ничего не сказал об этом Жукову. Это вызвало бы подозрения маршала, а у Жукова их было предостаточно, даже когда они не были вызваны. Он мог бы подумать, что Молотов пытается восстановить независимую политическую позицию. Он тоже был бы прав.

Вслух Молотов был мягок, как и должен был быть: “Тогда будем надеяться, что оценки верны. Учитывая немецкое оружие, которое мы смогли поставить Народно-освободительной армии, как вы думаете, есть ли у них серьезные шансы сбросить иго Расы в Китае?”

“Вероятно, нет, но они могут доставлять себе огромные неудобства, и когда Мао когда-либо был хорош для чего-то большего?” — ответил Жуков, доказывая, что Молотов не обладал исключительной привилегией цинизма среди советских лидеров. “Кроме того, даже если китайцы, похоже, на грани изгнания Ящеров, у Расы есть бомбы из взрывчатого металла, а у Народно-освободительной армии их нет”.

“Во всяком случае, не от нас”, - согласился Молотов. “Но теперь, когда они есть у японцев, жизнь становится все сложнее и сложнее”.

Жуков кивнул. “У них были империалистические планы в отношении Китая до того, как появились Ящеры. Они тоже не забыли. Они все еще думают об этом как о своей законной сфере влияния”.

“Это часть дела, Георгий Константинович, но только часть”. Молотов был рад, что маршал действительно оставил ему контроль над внешней политикой. Жуков был далек от глупости, но он не всегда замечал тонкости. “В остальном Раса также может дольше колебаться, прежде чем использовать оружие из взрывоопасных металлов, теперь, когда им приходится относиться к японцам более серьезно”.

— Может быть. ” Голос Жукова звучал неубедительно. “Ящерам было наплевать на то, что мы думали, когда они расправлялись с нацистами. Мы будем беспокоиться о последствиях в странах Балтии, Белоруссии и Западной Украине в ближайшие годы”.

“Не все эти осадки — от бомб Ящеров", — сказал Молотов. “Кое-что из этого происходит от тех, которые немцы использовали в Польше”.

“Не имеет значения", — настаивал маршал Жуков. “Суть в любом случае одна и та же: они будут делать то, что, по их мнению, необходимо, а обо всем остальном они будут беспокоиться позже. Если повстанцы в Китае будут выглядеть победителями, их города начнут превращаться в дым". Он махнул рукой. “До свиданья, Мао".

Молотов задумался. Может быть, он искал тонкости и упустил часть общей картины. “Это может быть", ” признал он.

“Бывают времена, когда я бы не скучал по нему, поверьте мне, бывают”, - сказал Жуков. “Он такой же высокомерный, каким когда-либо был Сталин, но Сталин сделал многое, чтобы заслужить это право. Мао — не что иное, как выскочивший главарь бандитов, и многое из этого происходит только в его собственном воображении”.

Больше, чем глупая шутка ранее, это заставило Молотова улыбнуться. Это также заставило его нервно оглядеться по сторонам. Он заметил, что Жуков делает то же самое. “Мы оба боимся, что Иосиф Виссарионович подслушивает", — сказал он.

“Он мертв двенадцать с лишним лет”, - сказал Жуков. “Но если кто-то и мог все еще слушать после стольких лет, так это он”.

“Это правда", ” согласился Молотов. “Тогда очень хорошо. Сделайте все возможное, чтобы доставить китайцам еще больше оружия. Если они собираются досаждать Ящерицам, мы хотим, чтобы они делали это с размахом. Чем больше внимания Гонка уделяет Китаю, тем меньше она сможет уделять чему-либо еще, включая нас".

“И чем меньше внимания Раса уделяет нам, тем больше нам это понравится”. Жуков кивнул; он видел желательность этого так же ясно, как и Молотов. Еще раз кивнув, он поднялся на ноги. “Хорошо, товарищ Генеральный секретарь. Мы продолжим следовать намеченным курсом". Ухмылка расплылась по его широким крестьянским чертам. “И если хоть немного повезет, вина ляжет на нацистов".

“Да, это разбило бы мне сердце”, - сказал Молотов, что заставило Жукова громко рассмеяться. Приветствие маршала было необычайно искренним. Он ловко развернулся и вышел из кабинета генерального секретаря.

Молотов почесал подбородок. Мало-помалу он восстанавливал или думал, что восстанавливает часть власти, которую ему пришлось уступить маршалу Жукову после того, как Красная Армия сокрушила неудачный переворот Берии. На самом деле он не пытался проявить это; он мог ошибаться. Однако в один прекрасный день ему, возможно, придется попытаться. Он не будет жить вечно. Он не хотел, чтобы его преемник был так же предан армии, как и он сам. Конечно, то, чего он хотел, могло в конечном итоге не иметь никакого отношения к тому, как все обернулось.

Его секретарша просунула голову в кабинет. “Ваше следующее назначение здесь, товарищ Генеральный секретарь”, - сказал он. ”Это…"

“Я знаю, кто это, Петр Максимович", — отрезал Молотов. “Я действительно слежу за этими вещами, ты же знаешь. Пригласите его”. “Да, товарищ Генеральный секретарь”. Его секретарь поспешно ретировался, что и имел в виду Молотов.

В кабинет вошел Дэвид Нуссбойм. “Добрый день, товарищ Генеральный секретарь”.

“Добрый день, Давид Аронович", ” автоматически ответил Молотов. Тогда даже его легендарная бесстрастность дала трещину. “Садись. Не принимайте это близко к сердцу. Вот, я принесу тебе чаю.” Когда он поднялся, чтобы сделать это, он добавил: “Как ты себя чувствуешь?”

“Я был лучше”, - признал Нуссбойм. Его голос звучал так же измученно, как и выглядел. В последний раз, когда Молотов видел его — когда он дал Нуссбойму разрешение на въезд в Польшу, — еврей из НКВД был худым, лысым и невзрачным. Теперь он похудел: худой, как скелет. И он был еще лысее: у него не было ни волоска на голове, ни даже брови или ресницы. Ни у одной ящерицы не могло быть меньше волос, чем у него. И он тоже больше не был неописуемым: с его бледно-желтовато-белой кожей любой, кто его видел, запомнил бы его надолго, хотя, возможно, и хотел бы, чтобы он этого не делал.

“Вот”. Молотов подал ему чай, в который он насыпал много сахара. “Не хотите ли вы тоже сладкой булочки?”

“Нет, спасибо, Вячеслав Михайлович”. Нуссбойм покачал головой. Даже такое маленькое движение, казалось, отняло у него все силы. “Боюсь, у меня все еще нет особого аппетита”. Его ритмичный польский акцент придавал его русскому языку видимость жизненной силы, лишенной правды.

“Я слышал, что вы страдаете от лучевой болезни, — сказал Молотов, возвращаясь к своему столу после необычного проявления заботы, — но я понятия не имел…”

Пожатие плечами Нуссбойма тоже выглядело напряженным. “Судя по всему, что мне говорят врачи, я должен был умереть от дозы радиации, которую принял”. Он снова пожал плечами. “Я все еще здесь. Я намерен пробыть здесь еще некоторое время. Они говорят, что сейчас у меня гораздо больше шансов заболеть раком позже, но я тоже ничего не могу с этим поделать. Кто знает? Может быть, я еще раз превзойду шансы.”

“Я надеюсь на это”, - сказал Молотов в целом искренне. Нуссбойму не нужно было вытаскивать его из камеры, в которую его заточил Берия, но он сделал это. Впоследствии сотрудник НКВД проявил разумность в вознаграждении, которое он просил. И поэтому Молотов действительно желал ему добра. В конце концов, он был полезен.

“Спасибо", ” сказал Нуссбойм. “А пока я служу Советскому Союзу”.

"хорошо." Молотов одобрительно кивнул. “Говорит как Старый большевик”. Сталин, конечно, уничтожил большинство Старых большевиков, людей, которые совершили русскую революцию. При необходимости Молотов всегда мог убрать Нуссбойма. Осознание этого было обнадеживающим. Генеральный секретарь продолжал: “Расскажите мне о ситуации в Польше”.

“У вас будет — или вам лучше — больше актуальной информации, чем я могу предоставить”, - ответил Нуссбойм. “Я провел большую часть последних нескольких месяцев на спине с воткнутыми в меня иглами и трубками”.

Молотов всегда был тощим, даже хилым, маленьким человечком — что вполне могло помочь ему в безопасности во время правления Сталина, поскольку Иосиф Виссарионович тоже не был слишком крупным. Однако, несмотря на то, что он выглядел совсем не крепким, он всегда был здоров. Мысль о том, чтобы лечь в больницу — доверить свое физическое благополучие врачу, которого он не мог полностью контролировать, — вызывала у него озноб. Изо всех сил стараясь не думать об этом, он сказал: “Вы были на месте в течение некоторого времени, и вы пережили боевые действия, чего не сделали многие из наших оперативников. И, конечно же, вы уроженец Польши. Тогда ваши впечатления о том, что там происходит, будут иметь для меня особую ценность”. “Вы слишком добры, товарищ Генеральный секретарь”, - пробормотал Дэвид Нуссбойм, казавшийся искренне тронутым. “Из того, что я видел, евреи твердо стоят за Расой, которая понимает это и использует это. Многие поляки выступают за независимость, но они тоже — все, за исключением нескольких фашистских безумцев или прогрессивных коммунистов — предпочитают Ящеров либо Рейху, либо Советскому Союзу”.

Это хорошо согласуется со всем, что Молотов уже слышал. Он спросил: “Как вы думаете, насколько большой ущерб, нанесенный Польше в результате боевых действий, заставит поляков и евреев возненавидеть Расу?”

“Боюсь, здесь я не смогу рассказать вам многого”. Нуссбойм одарил советского лидера костлявой усмешкой. “Я сам получил серьезные повреждения слишком рано в ходе боевых действий, чтобы иметь свое мнение. Однако, если хотите, я вернусь, чтобы провести расследование.”

“Я подумаю об этом”, - сказал Молотов. “Во-первых, однако, вам явно нужно больше времени на восстановление”. Если бы человек из НКВД поспорил с ним, он бы сразу отправил Нуссбойма обратно в Польшу — нет инструмента лучше, чем тот, который активно хотел быть использованным. Но Дэвид Нуссбойм не стал спорить. Это немного разочаровало Молотова, хотя он показал это не больше, чем все остальное.

Мордехай Анелевич поднял бокал сливового бренди в знак приветствия. “Л'чайм”, - сказал он, а затем добавил: “И за жизнь всей семьей”.

”Омайн", — сказала его жена. Его сыновья и дочь подняли бокалы — даже Генрих сегодня выпил рюмку сливовицы. Мордехай выпил. Так же поступили Берта и их дети.

Генрих до этого пил сливовый бренди не чаще одного или двух раз. Затем он сделал крошечные глотки. Сегодня вечером, подражая своему отцу, он отбил весь удар сразу. Он захлебнулся, слегка поперхнулся и сильно покраснел. “Я отравлен?” он захрипел.

“Нет”. Мордехай изо всех сил старался не рассмеяться. “Поверь мне, тебе нужно выпить гораздо больше сливовицы, чем это, чтобы как следует отравиться”.

“Мордехай!” — укоризненно сказала Берта Анелевич.

Но Анелевич только ухмыльнулся своей жене — и Генриху, чей цвет лица возвращался к норме. “Кроме того, если вы действительно пьете слишком много, вы обычно не знаете, насколько вы отравлены, до следующего утра. Ты еще не выпил достаточно, чтобы беспокоиться об этом.”

Его жена послала ему еще один укоризненный взгляд. Он притворился, что не видит этого. Они были женаты достаточно долго, чтобы ему время от времени сходили с рук подобные вещи. Взгляд, который его жена послала ему за то, что он проигнорировал первый, предупредил его, что такие вещи не могут сходить ему с рук слишком часто.

Его дочь Мириам была достаточно взрослой, чтобы регулярно знакомиться со Сливовицем, но у нее хватило здравого смысла не жадничать с тем, что он ей дал. Теперь она подняла свой бокал, в котором все еще оставалось много сливового бренди. “И выпьем за Перемышля, за то, что он принял нас".

Все выпили за это — все, кроме Генриха, которому больше нечего было пить. Город на юге Польши, недалеко от границы со Словакией, не слишком сильно пострадал в ходе боевых действий. И он сохранил свою многочисленную еврейскую общину. Еще в 1942 году СС собирались отправить евреев в лагерь уничтожения, но местные чиновники вермахта не позволили этому случиться — евреи выполняли за них важную работу. А потом Ящеры изгнали нацистов из Польши, и евреи Перемышля выжили.

Размышления о людях вермахта, которые были если не порядочными, то, по крайней мере, прагматичными, заставили Мордехая также подумать о Йоханнесе Друкере. Он сказал: “Интересно, нашел ли немецкий космический пилот когда-нибудь своих родственников”.

“Я надеюсь на это”, - сказала его жена. “В конце концов, его жена и дети тоже частично евреи”.

“Неважно, как мало им это нравится”. Это был Дэвид, старший сын Мордехая.

“Он был не худшим из парней”, - сказал Анелевич. “Я знавал множество немцев и похуже, поверьте мне”. Он выразительно кашлянул.

“Его собственная семья помогла напомнить ему, что значит быть человеком”. В пятнадцать лет Дэвид был убежден, что все бывает одного из двух цветов: черного или белого. Однако в том, что он сказал здесь, вероятно, было много правды.

Берта Анелевич сказала: “Он пойдет своим путем, мы пойдем своим, и, если повезет, мы никогда больше не будем иметь ничего общего друг с другом. В любом случае, шансы хорошие”. В этом тоже, вероятно, было много правды.

Прежде чем Мордехай успел это сказать, Пансер подошел к нему и сказал: “Бип!” Беффель потянулся к нему, вытянув передние лапы так далеко, как только мог. Это, как он понял, означало, что оно хотело, чтобы его поцарапали. Он подчинился. Возможно, беффель и вылупился Дома, но с людьми он ладил лучше, чем с Ящерицами.

“Мы должны были выпить тост за Панчера”, - сказал Генрих. “Если бы не он, мы бы все сейчас здесь не были”.

Мордехай поднял бутылку сливовицы. “Вот, сынок. Хочешь еще выпить? Ты можешь взять один.” Генрих поспешно покачал головой. Ухмылка Анелевича скрыла его облегчение. Он бы дал мальчику еще одну рюмку бренди, но ему было так же приятно, что Генрих этого не хотел.

“Я скажу вам, за что я бы выпила тост, — сказала Мириам, вскинув голову, — и это квартира побольше”.

“Это не так уж плохо", — сказал Мордехай. “По сравнению с тем, что было в Варшаве до прихода Ящеров, это рай”.

“И в Лодзи”, - согласилась его жена. Их дети не знали, как обстояли дела в созданных нацистами гетто. Это тоже было только к лучшему.

Мириам не видела преимуществ невежества. “Я устала спать на раскладушке здесь, в гостиной", — сказала она и снова тряхнула головой.

“Мы все спим на раскладушках”, - отметил Мордехай. “Твои братья в одной спальне, мы с твоей матерью в другой, а у тебя здесь есть эта комната. Единственные другие места, где ты можешь спать, — это под душем или на кухонном столе.”

”Я знаю это", — нетерпеливо сказала Мириам. “Вот почему нам нужна квартира побольше".

“Это не имеет большого значения", — сказала Берта Анелевич. “Все, что у нас было раньше, превратилось в дым. Я бы хотел, чтобы этого не было — я бы солгал, если бы сказал что-то другое, — но мы справимся, пока мы есть друг у друга”.

Мириам начала что-то говорить, но потом явно передумала. Анелевич задавался вопросом, что бы это было. Может быть, ему было лучше не знать.

Но его жене не нужно было удивляться. Она знала. Она погрозила дочери пальцем. “Ты собирался сказать, что у нас слишком много общего друг с другом, не так ли? Но это тоже не так. Просто вспомни, как обстояли дела в казармах на ферме того нациста. По сравнению с этим, это тоже рай”.

“Однако там у нас не было никакого выбора”, - сказала Мириам.

“Здесь у нас тоже нет выбора, не сейчас”, - сказала Берта Анелевич. “Но потерпи немного, и мы это сделаем. Если бы твой отец не выследил нас, у нас никогда не было бы там никакого выбора.”

“И если бы Пансер не подал звуковой сигнал, когда он это сделал, так что отец услышал его, он, возможно, никогда бы нас не выследил". Генрих почесал своего питомца. Чешуйчатое маленькое животное извилисто пошевелилось.

Мириам закатила глаза. “Если бы вы были гоем, вы бы сказали, что беффеля следует канонизировать”.

“Пансер заслуживает этого больше, чем некоторые святые, о которых я могу думать”, - парировал Генрих.

”Хватит об этом", — резко сказал Мордехай Анелевич. “Гои могут позволить себе шутить над нами — они превосходят нас численностью в десять раз. Мы не можем позволить себе шутить над ними. Даже с Ящерицами, на которых можно опереться, это слишком опасно.”

Его дети тоже выглядели готовыми поспорить об этом. Они меньше, чем он, осознавали, насколько опасным может оказаться принадлежность к небольшому меньшинству. Но прежде чем начался спор, зазвонил телефон. Берта была ближе всех к этому. “Я принесу", ” сказала она и сделала это. Мгновение спустя она протянула трубку Анелевичу. “Для тебя. Член Расы.”

“Нессереф?” — спросил он, и его жена пожала плечами. Он взял телефонную трубку. “Я приветствую вас", ” сказал он на языке Ящериц.

“И я приветствую тебя”, - ответил Ящер. “Я Одоттосс, офицер связи между вооруженными силами Расы и вашими силами тосевитов здесь, в Польше. Мы уже говорили об этом раньше.”

“Правда", ” согласился Анелевич. “Пилот шаттла Нессереф был достаточно любезен, чтобы назвать мне ваше имя. Я благодарю вас за помощь, которую вы смогли оказать моей паре, моим детенышам и мне”. “Добро пожаловать”, - ответил Одоттосс. “Вы и ваши бойцы хорошо послужили Гонке. Будет справедливо, если вы получите какое-то вознаграждение за эту услугу".

“Еще раз, я благодарю вас. А теперь, господин начальник, что я могу для вас сделать?” Он ни на мгновение не поверил, что представитель этой Расы позвонил только для того, чтобы бросить в него букеты.

И он был прав, потому что Одоттосс спросил: “Знаете ли вы местонахождение бомбы из взрывчатого металла, которую вы, евреи, утверждали, что имеете после окончания первого раунда боевых действий?”

“На данный момент я этого не знаю, нет”, - признался Мордехай. “После недавних боевых действий против Рейха я был озабочен другими вещами. До сих пор никто не упоминал о каких-либо проблемах с этой бомбой из взрывчатого металла".

“Я не знаю, есть ли они вообще”, - сказал Одоттосс. “Но я тоже не знаю, что их нет. Насколько смогла определить Раса, бомба находится не там, где мы думали раньше. Вы отдали приказ о его передаче?”

“Есть ли у меня лично? Нет, — сказал Анелевич. “Но это не значит, что другие еврейские бойцы, возможно, не отдавали такого приказа. Если уж на то пошло, мы никогда не хотели, чтобы Раса знала, где мы его храним”.

“Я понимаю ваши причины для этого”, - сказал Одоттосс. “Я надеюсь, вы поймете, почему мы ищем эти знания”.

“Полагаю, да”. Анелевич старался, чтобы в его голосе не звучало недовольство, но это было нелегко.

“Тогда очень хорошо", ” сказал Ящер. “Если эта бомба была перемещена тайно, вы также поймете нашу озабоченность по поводу того, где она сейчас находится и как ее можно использовать”. Нелегко было тайно переместить бомбу из взрывчатого металла. Мордехай задался вопросом, насколько хорошо Одоттосс это понимал. Устройство весило около десяти тонн. Немцы только учились делать такие бомбы в 1944 году. С тех пор им стало лучше.

Но даже это старое, примитивное оружие было бы разрушительным, если бы оно сработало. Анелевич не был уверен, что он может взорваться. Он также не был уверен, что это невозможно. Он понял, что было слишком много вещей, в которых он не был уверен. “Я сделаю все возможное, чтобы выяснить, что здесь происходит, господин начальник”, - сказал он.

“И тогда вы будете отчитываться передо мной?” — спросил Одоттосс.

“Я не могу дать вам много подробностей”, - сказал Мордехай. “Если я обнаружу, что ничего особенного не произошло, но бомба была перемещена по соображениям безопасности во время боевых действий, я бы предпочел, чтобы ее местонахождение оставалось в секрете от Гонки”.

“Я понимаю”, - ответил Одоттосс. “Я не одобряю, заметьте, но я понимаю. Договоренности в Польше так долго были настолько нерегулярными, что еще одна нерегулярность, вероятно, не сильно повредит. Но я был бы признателен, узнав, что бомба в безопасности и находится в ответственных руках".

“Это выгодная сделка", — сказал Анелевич. “Если я узнаю это, я скажу тебе. Прощай”.

После того, как он повесил трубку, Берта спросила: “Что все это значит? Ты говоришь на языке ящериц намного лучше, чем я”. Как только Мордехай объяснил, она сказала: “Ты тоже не знаешь, где бомба? Это нехорошо — терять.”

“Я знаю.” Мордехай начал тянуться к телефону, затем одернул себя. “Мне лучше не звонить отсюда. Если Ящерицы знают, где я, я должен предположить, что они прослушивают линию. Зачем облегчать им жизнь?”

Ему понадобилось несколько дней, прежде чем он смог связаться с Ицхаком, одним из евреев в Глоно, который отвечал за бомбу, по линии, которую он считал безопасной. Они потратили пару минут, поздравляя друг друга с тем, что остались живы. Затем Ицхак сказал: “Я полагаю, вы звоните по поводу посылки”. Даже по защищенной линии он не хотел сразу говорить о бомбе из взрывчатого металла.

Мордехай не винил его. “Да, на самом деле, так оно и есть”, - ответил он. “Кто-то беспокоится, что его могут доставить не по тому адресу. Почта в последнее время пошла ко дну, и все это знают.”

“Что ж, это правда. На самом деле, я боюсь, что это может случиться.” Ицхак был точен до суетливости. Если он сказал, что боится, значит, так оно и было. “Люди, которые взяли на себя ответственность за это во время неразберихи, довольно беспечны, и они могут попытаться доставить это сами”.

“Ой!” Это была худшая новость, которую Мойше мог себе представить. У кого была бомба во время боевых действий? Может быть, кто-то из приспешников НКВД Дэвида Нуссбойма переправил его в Россию, или какие-нибудь горячие еврейские головы попытаются нанести Великому Германскому рейху последний удар, пока он рушится? Мордехай сформулировал вопрос несколько иначе: “Он направился на восток или на запад?”

“Я думаю, на Запад”, - ответил Ицхак.

“Ой!” — повторил Анелевич. Если бы сейчас в Германии взорвалась бомба, посчитали бы нацисты себя преданными и попытались бы отомстить? Осталось ли у них что-нибудь, чем они могли бы отомстить? Он подозревал, что они захотят и смогут. Вздохнув, он сказал: “Я полагаю, мы должны попытаться вернуть его". Он сделал паузу. “Черт возьми”.

Тао Шэн-Мин подошел к Лю Ханю и Лю Мэй с блестящей бритой головой и наглой ухмылкой на лице. “Я приветствую тебя, превосходящая женщина", — сказал мальчик-дьявол на языке маленьких чешуйчатых дьяволов. “Отдай мне приказ. О чем бы вы ни попросили, это будет сделано".

Лю Хань придерживался китайского: “Предположим, я прикажу тебе не быть таким абсурдным?” Но она покачала головой. "Нет. Это было бы глупо. Ни один хороший офицер не отдает приказ, зная, что его не выполнят.”

Тао поклонился, как будто она сделала ему большой комплимент. “Ты слишком высоко ценишь меня", — сказал он, все еще на языке чешуйчатых дьяволов. “Все, к чему я стремлюсь, — это быть как можно большей помехой”.

“Вы имеете в виду маленьких дьяволов или Народно-освободительную армию?” Голос Лю Хань был сух.

“Ну, конечно, и то, и другое", — ответил Тао Шен-Мин. “Жизнь была бы скучной, если бы мы все время делали именно то, что должны были делать”.

“Это правда”, - сказала Лю Мэй. “Немного непредсказуемости ” это преимущество". Она также использовала язык маленьких дьяволов, как бы в знак солидарности с Тао Шэн-Мином.

Лю Хань считала реакцию своей дочери вполне предсказуемой. Лю Мэй любила мальчика-дьявола. Лю Хань задавался вопросом, что из этого выйдет, если вообще что-нибудь получится. Из этого вообще ничего бы не вышло, если бы Тао не обращал больше внимания на то, что выходило у него изо рта, прежде чем он его открывал. “Если вы не будете точно выполнять приказы своего начальства, вы окажетесь вычищенным как ненадежный", — предупредила она его. “Это было бы прискорбно”.

“Я бы, конечно, так подумал”, - сказал Тао Шен-Мин. Ему было трудно воспринимать что-либо всерьез, даже Коммунистическую партию Китая.

Лю Мэй, возможно, и любила его, но она была преданной революционеркой. “Ты должен подчиняться диктату Партии, Тао", — серьезно сказала она. “Это наша единственная надежда против необузданного империализма маленьких чешуйчатых дьяволов”.

Он выпрямился, словно оскорбленный. “Я пришел в вашу квартиру не для того, чтобы спорить о политике”, - сказал он. “Я пришел, чтобы узнать, как идут дела, и что я могу сделать, чтобы помочь им уйти”.

“Неужели ты думаешь, что никто не скажет тебе, когда придет время?” — потребовал Лю Хань. “Неужели вы думаете, что вас оставят стоять на тротуаре, когда революционная борьба начнется заново?”

“Ну, нет”, - признался он, впервые заговорив по-китайски — возможно, от смущения. “Но я не фишка для игры в маджонг, чтобы в нее играл кто-то другой. Я сам по себе, и я хочу знать, что я делаю и почему”.

Лю Мэй обратилась к своей матери: “Он больше похож на американца, чем на настоящего китайца".

В этом была доля правды. Лю Хань предпочел не признавать этого. Она сказала: “Он звучит как глупый молодой человек, который думает, что он важнее, чем он есть на самом деле”. Она не хотела слишком сильно злить Тао Шэн-Мина, поэтому смягчила это, добавив: “Однако он важен в определенной степени, и он — я уверяю вас, он узнает то, что он должен знать, когда он должен это знать”.

Не смущаясь, Тао сказал: “Но я хочу знать больше, и я хочу знать раньше”.

“Я скажу вам то, что вам нужно знать, а не то, что вы хотите знать”, - сказал Лю Хань. “Что тебе нужно знать, так это то, что скоро мы восстанем против маленьких чешуйчатых дьяволов. Когда мы это сделаем, ты и твои собратья-дьяволы поможете заманить их на погибель. Они будут доверять вам больше, чем другим людям. Ты заставишь их заплатить за их ошибку".

"да!" Сказал Тао Шен-Мин и выразительно кашлянул. Его глаза светились предвкушением.

Лю Хань ожидал, что большинство мальчиков-дьяволов, которым было поручено ввести в заблуждение маленьких чешуйчатых дьяволов, заплатят за свой обман. Она ничего не сказала об этом. Если бы Тао Шэн-Мин не видел этого сам, он бы работал лучше из-за своего невежества.

Когда она думала о такой тактике, то иногда испытывала краткий стыд. Но это было недолго, потому что она по-прежнему была убеждена, что борьба с империалистическими маленькими дьяволами важнее судьбы любого человека.

“Мне нужно сказать тебе еще кое-что”, - сказал Тао. “Некоторые из чешуйчатых дьяволов начинают подозревать, что что-то может происходить. Они говорят о том, чтобы предпринять какие-то шаги. Мои друзья-дьяволы и я знаем об этом не так много, как хотелось бы, потому что они успокаиваются вокруг нас. Они знают, что многие из нас говорят на их языке, и они не хотят, чтобы мы подслушивали”.

“Это нехорошо”, - сказала Лю Мэй.

“Нет, это не так", ” согласилась Лю Хань. “У ножа два лезвия. Маленькие дьяволы доверяют мальчикам-дьяволам, потому что знают, что мальчики-дьяволы подражают их повадкам. Но они также знают, что дьявольские мальчики понимают, что они говорят. Нам нужно послать больше обычных китайцев, которые знают свой язык, и надеяться, что чешуйчатые дьяволы будут вести себя нескромно рядом с ними".

“Вы будете знать людей, которые могут это устроить. Я надеюсь, что вы все равно узнаете этих людей”, - сказал Тао Шен-Мин. “Я пытался рассказать об этом некоторым людям более высокого ранга, чем мой, но они не воспринимают меня всерьез. В конце концов, я всего лишь мальчик-дьявол. Я забавно выгляжу, и у меня странные идеи — и если вы мне не верите, просто спросите кого-нибудь из Народно-освободительной армии”. Он не пытался скрыть свою горечь. Что он сделал мгновение спустя, так это расхаживал с важным видом, как напыщенный генерал, у которого был круглый живот и пустая голова.

Лю Мэй рассмеялась и захлопала в ладоши. Лю Хань тоже рассмеялась; она ничего не могла с собой поделать. Она попыталась вложить упрек в свой голос, когда сказала: “Я из Народно-освободительной армии, Тао, и ты тоже”. Она попыталась вложить упрек в свой голос, да, но услышала, что потерпела неудачу.

“Мы в Народно-освободительной армии, да, но мы не старики, у которых не было новых мыслей с тех пор, как последний император правил Китаем”, - ответил Тао с готовым презрением молодежи. Лю Мэй энергично кивнула. Почему нет? Она тоже была молода.

Лю Хань была уже не так молода, как напоминало ей ее тело, а иногда и дух. Но она знала, каких людей имел в виду Тао Шен-Мин. Она надеялась, что не была одной из тех людей. “Я член Центрального комитета", ” сказала она. “Я могу заставить людей слушать меня”. Она понизила голос: “Кроме того, скоро что-то начнет происходить”. Лицо Тао просияло. Это были именно те новости, которые он хотел услышать.

У Лю Хань действительно был ранг, чтобы принять сообщение Тао к сведению. Она надеялась, что это принесет пользу делу. Единственное, что он сделал, — это снова сдвинул дату начала операции. Это заставило Лю Мэй еще раз хлопнуть в ладоши. Она хотела действий. Лю Хань тоже хотел действовать, но не ценой нанесения удара до того, как Народно-освободительная армия будет готова. Успех был маловероятен, даже если бы они нанесли удар, когда Народно-освободительная армия была готова. Все в Центральном комитете это понимали. Никто, казалось, не хотел признаваться в этом, по крайней мере вслух.

Когда в Европе началась Вторая мировая война, еще в смутные темные дни до прихода маленьких чешуйчатых дьяволов, немцы устроили пограничный инцидент, чтобы дать себе повод начать войну против Польши. Немцы, конечно, были фашистами, но Мао восхищался этой стратегией: она развязала вермахту руки именно тогда, когда этого хотели его лидеры.

Позаимствовав из книги немцев, Мао организовал инцидент на железнодорожных станциях в юго-западной части Пекина. Лю Хань был недалеко. Когда она услышала первые выстрелы после того, как внезапная провокация со стороны дьявольских мальчиков стала невыносимой, она произнесла одно слово в радио: “Сейчас”. Затем она выключила его и ушла в другое место, чтобы маленькие дьяволы не отследили передачу. Одно это слово послужило сигналом к тому, что беспорядки вспыхнули и вокруг железнодорожных станций, в тщательно выбранных местах.

Как и предполагали планировщики Народно-освободительной армии, китайские полицейские — орудия империалистических чешуйчатых дьяволов — примчались со всего Пекина, чтобы подавить эти вторичные беспорядки. И они бросились прямо под уничтожающий пулеметный огонь: эти огневые точки были расположены и укомплектованы в течение нескольких дней и прикрывали вероятные маршруты подхода.

Китайская полиция в смятении отшатнулась. Наблюдая за происходящим из окна третьего этажа, Лю Хань радостно обхватила себя руками. Бегущие собаки чешуйчатых дьяволов не были солдатами и не могли надеяться выстоять в бою против солдат. Теперь, когда они обнаружили, что не могут надеяться подавить мятежников, что они будут делать? "Конечно, вызови самих маленьких дьяволов", — подумала Лю Хань и снова обняла себя.

Как обычно, маленькие чешуйчатые дьяволы не теряли времени даром, отвечая. Они были солдатами, и притом грозными солдатами. Три их механизированных боевых машины, машины, идентичные той, на которой Лю Хань, ее дочь и Нье Хо-Тин покинули лагерь для военнопленных, прогрохотали мимо нее, направляемые к беде — и к гибели — парой дьявольских мальчиков. Но они гремели не очень далеко. Баррикады уже начали возводиться. Когда машины попытались отбросить их в сторону, оказалось, что у препятствий на удивление прочные сердцевины.

Китайцы выбежали из домов и витрин магазинов, чтобы швырнуть бутылки с горящим бензином в механизированные боевые машины. Лю Хань так и не узнал, почему их называли коктейлями Молотова, но так оно и было. Две машины быстро загорелись. Третий распылял смерть вокруг своей световой пушкой и чешуйчатыми дьяволами, стреляющими из огневых отверстий, установленных по бокам машины. Бойцы падали один за другим. Наконец, однако, третья машина тоже начала гореть, и маленьким дьяволам внутри пришлось выпрыгнуть или быть поджаренными. Они продержались всего несколько мгновений вне своей бронированной оболочки.

Столбы дыма начали подниматься в небо по всему Пекину. Лю Хань кивнула с трезвым удовлетворением, наблюдая, как они прорастают. Теперь маленькие чешуйчатые дьяволы действительно будут знать, что у них на руках восстание. Что они будут делать дальше, теперь, когда у их механизированных боевых машин возникли проблемы? "Конечно, пошлите сюда "лендкрузеры", — подумал Лю Хань. Сухопутные крейсеры были дубинкой, которую они использовали, чтобы вернуть Пекин после последнего прогрессивного восстания.

И действительно, вот появилась пара из них, а рядом с ними неслись пехотинцы, стреляя из пистолетов, чтобы потенциальные бросатели коктейлей Молотова не подобрались достаточно близко, чтобы причинить им вред. Некоторые из маленьких дьяволов, сражавшихся пешком, пали. Остальные остались с "лендкрузерами". Они были храбрыми. Лю Хань пожалела, что не смогла отказать им в этой добродетели — и во многих других.

Но "лендкрузеры" получили сюрприз вскоре после того, как они проехали мимо сгоревших корпусов механизированных боевых машин и отодвинули баррикады, которые остановили меньшие машины. Извергая огненные хвосты, противолодочные крейсерские ракеты производства Рейха врезались в их относительно тонкую боковую броню. Они заварились, пламя вырывалось из их башенок.

“Посмотрим, как тебе это понравится!” — крикнул Лю Хань. Русские не отдали бы ракеты, которые они сделали сами, но они были готовы поставлять их в большом количестве.

И когда над головой с грохотом пролетел вертолет, еще одна ракета сбила его с неба. Лю Хань снова завопил. Если маленькие чешуйчатые дьяволы думали, что они собираются сохранить Китай навсегда, если они думали, что им сойдет с рук правление народом, который жаждал править сам, то для них было необходимо некоторое перевоспитание. Народно-освободительная армия обеспечит это.

“Я даю вам возможность отказаться от этого полета, пилот шаттла”, - сказала женщина на мониторе Нессерефу. “Ракеты были выпущены по шаттлу, пытающемуся приземлиться в субрегионе, известном как Китай. Шаттлы были повреждены. Двое, с прискорбием сообщаю, были уничтожены.”

Нессереф задавался вопросом, сколько в этом правды. Если диспетчер признал, что два шаттла уничтожены, то сколько еще погибло в пылающих руинах? Тем не менее, она сказала: “Превосходная женщина, я приму эту миссию. Я видел последствия боевых действий здесь, в Польше. Мы должны сохранить контроль над районами Тосев-3, где мы сейчас правим”.

“Я благодарю вас за проявление общественного духа", — сказал диспетчер. “Многие из колонизационного флота, в частности, похоже, неохотно идут на какой-либо личный риск при сохранении нашей позиции на Тосеве 3”.

“Я нахожу это прискорбным”, - сказал Нессереф. “Это подтверждает правдивость пренебрежительных комментариев, которые, как известно, высказывают некоторые мужчины флота завоевания о нас, колонистах. Тосев-3 теперь тоже наш мир.”

“Именно так”. Другая женщина сделала утвердительный жест, затем повернула одну глазную башенку к монитору, отличному от того, на котором она разговаривала с Нессерефом. “Немедленно явитесь в порт вашего шаттла. Самец, которого вы перевозите в Китай, будет ждать вас там.”

“Это будет сделано”, - сказал Нессереф и прервал связь. Она не сразу покинула свою квартиру. Во-первых, она позаботилась о том, чтобы у него было достаточно еды и воды, чтобы продержаться до ее ожидаемого возвращения, и еще некоторое время после этого. “Веди себя прилично, пока меня не будет”, - сказала она ционги. Он зевнул с высокомерным презрением, как бы говоря, что она не имеет права указывать ему, что делать.

Она не могла дождаться регулярного рейса в порт шаттлов. Это означало, что ей пришлось нанять Большого Урода, чтобы отвезти ее туда. По ее опыту, тосевиты в автомобилях были более опасны, чем участники Гонки на шаттлах, но она пережила путешествие и дала своему водителю достаточно металлических дисков, которые местные жители использовали в качестве валюты, чтобы он был счастлив.

Один из мужчин, отвечающий за обслуживание шаттла, поспешил к ней. Он указал на машину, ожидающую на бетоне. “Вы полностью заправлены топливом, и ваш запас кислорода также полон. Мы тщательно проверили шаттл. Уверяю вас, все так, как и должно быть.”

“Я благодарю вас за вашу заботу". Как всегда, Нессереф сама проверяла, прежде чем позволить своему пальцу нажать на кнопку запуска. Она спросила: “Готов ли мой пассажир? Лучше бы ему так и было, учитывая, как срочно меня сюда послали.”

“Вот он идет”, - ответил техник, указывая языком в сторону блокгауза у широкого бетонного пространства посадочной площадки. И, конечно же, другой мужчина поспешил к технику и Нессерефу.

“Я приветствую вас, превосходящий сэр”, - сказал ему Нессереф, потому что его краска на теле была намного более яркой, чем у нее.

“И я приветствую тебя, Пилот Шаттла", — ответил он. “Я Релхост. У меня значительный опыт борьбы с Большими Уродами, как в полномасштабных боях с организованными силами, так и в битвах с нерегулярными формированиями. Мне дали понять, что ситуация в Китае сочетает в себе элементы обоих боевых режимов”.

“Хорошо, вышестоящий сэр”. Нессерефу не нужно было ничего знать об опыте Релхоста. Она предположила, что он у него был; если бы это было не так, его бы не послали в Китай. Она направилась к шаттлу. Релхост последовал за ним. Она поднялась по монтажной лестнице и заняла свое место в кресле пилота. Релхост пристегнулся к пассажирскому сиденью с фамильярностью, свидетельствовавшей о том, что он уже много раз летал на шаттле.

“Должны ли мы уведомить СССР о том, что будем пролетать над его территорией?” — спросил Релхост.

“Боюсь, что так, господин начальник", ” ответил Нессереф. “Разрешение — это обычная процедура, но Большие Уроды очень обидчивы, когда их информируют о наших рейсах. И мы обязаны относиться к их независимым не-империям так, как если бы они были нам равны”.

“Я понимаю”, - сказал Рейхост со вздохом. “Но СССР разделяет идеологию с китайскими Большими Уродами. Таким образом, повстанцы узнают о нашем полете, как только мы стартуем, если они еще не знают об этом. Они вполне могут ждать нас по прибытии.”

“С этим ничего не поделаешь, господин начальник”, - сказал Нессереф. Она связалась по рации с блокгаузом: “Мы готовы к запуску?”

“Так и есть, пилот шаттла”, - последовал ответ. Глазные турели Нессерефа повернулись, в последний раз проверяя все датчики. Все было так, как и должно было быть. Она была бы удивлена, если бы это было иначе, но она не хотела удивления такого рода. Ее коготь вонзился в панель управления запуском. Мотор под ней с ревом ожил. Ускорение толкнуло ее обратно на сиденье.

Конечно, это был всего лишь суборбитальный прыжок, возможно, четверть пути вокруг Тосева 3. После отключения двигателя — точно по расписанию — у них был короткий промежуток невесомости, прежде чем Нессереф должен был начать подготовку к посадке.

Релхост вздохнул. “Теперь посмотрим, какие новые ужасные трюки придумали Большие Уроды, чтобы свести нас с ума. Я командовал атакой на Чикаго, на малом континентальном массиве, еще в первую зиму боевых действий. Условия были ужасными, и американские Большие Уроды нанесли сильный удар по нашим флангам. Они отбросили нас назад. Именно тогда мы по-настоящему поняли, какая отчаянная борьба нам предстоит, прежде чем мы сможем сделать этот мир своим”.

“Мы все еще не сделали это по-своему”. Нессереф, возможно, была менее дипломатична, чем могла бы быть.

“Нет, мы этого не сделали”, - согласился Ретост. “Но что бы мы ни делали, мы не можем позволить мятежному району вырваться из-под нашего контроля. Это было бы открытым приглашением тосевитам по всей планете попытаться оторваться от нас”.

“Вероятно” это правда". Нессереф исправилась, прежде чем ее высокопоставленный пассажир успел ее поправить: “Нет, это, безусловно, правда”.

Из радиоприемника донесся голос тосевита: “Шаттл Гонки, это Управление Акмолинска. Ваша траектория приемлема. Вас предупреждают, чтобы вы не маневрировали над территорией миролюбивых рабочих и крестьян Советского Союза, иначе мы будем вынуждены энергично ответить на вашу агрессию”.

“Принято, управление Акмолинска”, - сказал Нессереф, а затем выключил передатчик с совершенно ненужной жестокостью. Обращаясь к Релхосту, она добавила: “Я очень устала от высокомерия, которое демонстрируют Большие Уроды”.

“Как и все мы, пилот шаттла”, - ответил офицер. “И они показывают меньше, чем чувствуют — в Акмолинске наше имя проклято, как и на большей части планеты. Они действительно верят, что они равны нам, как вы сказали. Для их перевоспитания потребуются поколения: подобно их нелепым суевериям, их политические идеологии глубоко укоренились среди них. Но рано или поздно мы добьемся успеха”.

“Да будет так", ” сказал Нессереф. “А теперь, господин начальник, если вы извините меня…” Она изучила график фактической траектории, измеренный по сравнению с запланированной, и разрешила компьютеру сделать небольшие ожоги, необходимые для приведения одной траектории в соответствие с другой. “Мы скоро должны приземлиться”.

Как бы в подтверждение этого, участник Гонки вышел на радио: “Шаттл, вы у нас на радаре. Траектория для порта шаттла за пределами Пекина приемлема.”

“Как мило”, - сказала Нессереф с кислотой в голосе. “Большие Уроды в СССР сказали мне точно то же самое".

“Радуйтесь, что они это сделали”, - ответил диспетчер в порту шаттла. “Они могут быть самыми трудными, даже опасными, если ваша траектория каким-либо образом отличается от запланированной. Вы, без сомнения, узнаете это сами. Но, говоря об опасном, я скажу вам то, чего не сделали Большие Уроды в СССР: будьте предельно бдительны в своем спуске. Повстанцы-тосевиты активны в этом районе и оснащены ракетами, наводящимися на радар и на тепловые выбросы вашего двигателя, когда вы тормозите для посадки”.

“И что мне делать, если они запустят в меня одну из этих ракет?” — спросил Нессереф.

“Ты делаешь все, что в твоих силах, пилот шаттла”, - ответил диспетчер. “В этом случае вы обнаружите, насколько вы действительно хороший пилот, и насколько хорошо вы изучили и практиковали ручные переопределения. Компьютеры шаттлов не запрограммированы на работу в предположении, что что-то пытается их сбить.”

“Здесь, на Тосеве 3, они должны быть”, - возмущенно сказал Нессереф.

“Как может быть, пилот шаттла", — сказал диспетчер. “Возможно, так оно и будет, когда-нибудь в будущем. А пока желаю удачи. Вон.”

Релхост иронично покачал глазной башенкой. “Удачи, Пилот Шаттла”.

“Я очень вам благодарен, господин начальник", — сказал Нессереф.

Ее собственные глазные турели перешли на ручное управление. Конечно, она бесконечно тренировалась с ними на тренажерах. Но насколько серьезно она восприняла это? Насколько хорошо она сможет управлять шаттлом самостоятельно? И если с ней что-то случится, кто позаботится о ней? Может быть, Мордехай Анелевич? Нет. У него был беффел. Эти два зверя не поладили бы друг с другом. Нессереф надеялась, что ей не придется искать ответы ни на один из своих вопросов.

Но даже когда компьютер активировал тормозную ракету для окончательного спуска в порт шаттла, она не сводила тревожного взгляда с экрана радара. И поэтому тревожный крик диспетчера по радио был не предупреждением, а всего лишь отвлекающим маневром. “Я вижу это”, - прорычала она. “А теперь заткнись”.

Ее коготь ткнул в кнопку ручного управления. Она не сразу отрегулировала горение, но посмотрела на радар и дисплеи вокруг него в поисках данных о характеристиках ракеты. Это было пугающе хорошо. Что бы она ни собиралась сделать, у нее не было на это много времени.

Релхост сказал: “Я предлагаю, пилот шаттла, чтобы вы не тратили время впустую”.

“Вы тоже заткнитесь", ” прошипел Нессереф, мгновение спустя рассеянно добавив: “Превосходящий сэр".

У нее будет только один шанс. Она видела это. Если она начнет маневрировать слишком рано, эта проклятая ракета последует за ней и собьет ее с ног. Если бы она маневрировала слишком поздно, у нее вообще не было бы возможности маневрировать. Она проверила свой топливный манометр. Об этом она тоже побеспокоится позже. Сейчас…

Теперь ее палец ударил по кнопке управления двигателем, придав ей максимальную тягу и, по сути, расслабив ее. Ракета только начала подниматься, когда взорвалась немного ниже шаттла. Осколки шрапнели посыпались с ее корабля. Некоторые из них не отскакивали — некоторые пронзали его. Загорелись сигнальные лампочки.

Нессереф вернул управление компьютеру. Она надеялась, что у нее хватит топлива, чтобы снова затормозить. Если бы она этого не сделала, Большие Уроды, запустившие ракету, победили бы, даже если бы они не вывели ее из строя. Она также всей душой надеялась, что у них больше нет ракет для запуска. Однажды ей повезло — она думала, что ей повезло. Она сомневалась, что смогла бы сделать это дважды.

“Молодец", ” сказал Релхост.

“Я надеюсь на это”, - ответил Нессереф. Сигнализация подачи топлива не шипела на максимальной громкости, так что, возможно, она смогла бы спуститься целой и невредимой. Она продолжала: “Вам лучше помочь подавить этих мятежников, господин начальник. В противном случае я буду очень разочарована в тебе. — Она позволила себе роскошь выразительно кашлянуть.

Когда Дэвид Голдфарб вошел в офис компании Saskatchewan River Widget Works, Ltd., он обнаружил там Хэла Уолша. В этом не было ничего необычного; он часто думал, что Уолш живет в офисе. Музыка, доносившаяся из проигрывателя скелкванковых дисков, была совсем другим делом. Это была песня квартета бритоголовых молодых англичан, которые называли себя, возможно, из-за своей внешности, Жуками.

По мнению Дэвида, они производили шум, а не музыку. Его боссу, большей частью на поколение моложе, это нравилось. Как и многие люди возраста Уолша; Жуки были, по предвзятому мнению Голдфарба, гораздо более популярны, чем они когда-либо были. Уолш подпевал во всю глотку, когда вошел Голдфарб.

Поскольку Уолш не мог нести мелодию в ведре, он не улучшал музыку, если это было так. У него хватило такта остановиться и даже выглядеть немного пристыженным. А еще лучше, по крайней мере, с точки зрения Дэвида, то, что он отказался от игрока.

— Доброе утро, — сказал он в наступившей таким образом относительной тишине.

“Доброе утро", ” ответил Гольдфарб. Если Уолш хотел играть музыку Beetles на максимальной громкости, Голдфарб знал, что ничего не сможет с этим поделать, кроме как поискать другую работу. Он не хотел этого делать, и его босс обычно не старался изо всех сил сделать офис для него несчастным.

“Я просто хотел, чтобы вы знали, что сейчас я самый счастливый человек в мире”, - сказал Хэл Уолш. “Прошлой ночью я попросил Джейн выйти за меня замуж, и она сказала, что согласится”.

“Поздравляю! Неудивительно, что ты поешь — если ты хочешь это так назвать. ” Дэвид протянул руку. Уолш накачал его. Голдфарб продолжал: “Это замечательная новость — действительно потрясающая”.

“Я так думаю”, - сказал его босс, выразительно кашлянув в стиле Ящерицы. ”И только подумай — если бы ты не порезал палец, я, вероятно, никогда бы ее не встретил".

“Жизнь в этом смысле забавна", ” согласился Гольдфарб. “Вы никогда не можете сказать, как то, что кажется незначительным, в конечном итоге изменит все. Если бы вы пропустили телефонный звонок, который вам в итоге позвонили, или не вышли из своей машины за пять минут до того, как пьяный разбил ее на металлолом…”

”Я знаю." Уолш энергично кивнул. “Это почти соблазняет вас задаться вопросом, работают ли большие вещи таким же образом. Что, если бы французы победили на равнинах Авраама? Или если бы Ящерицы не пришли? Или любая из дюжины других вещей, которые приходят мне в голову в мгновение ока?”

“Я не думал об этом в таком ключе”, - сказал Дэвид. Одна только мысль об этом заставила его широко раскрыть глаза. Думать об изменениях в своей жизни — это одно. Вы могли видеть, где, если бы все произошло по-другому или если бы вы выбрали по-другому, то, что произошло дальше, тоже не осталось бы прежним. Но попытка представить то же самое явление на более широком уровне, попытка представить, что весь мир изменился, потому что что-то произошло по-другому… Он покачал головой. “Слишком грандиозная идея для меня, чтобы так рано утром соображать”.

“Тебе следует читать больше научной фантастики”, - сказал Хэл Уолш. “На самом деле, это не самое худшее, что может сделать кто-то в нашей сфере деятельности. Это имеет большое значение для того, чтобы помочь людям мыслить левшами, если вы понимаете, что я имею в виду. Чем более гибок ваш разум, тем больше у вас шансов придумать что-то новое и странное, пока вы работаете с Lizard electronics”.

“Я полагаю, в этом что-то есть”, - признал Гольдфарб. “Я читал американский журнал под названием "Поразительный" еще до того, как появились Ящерицы. Но потом он перестал переправляться через Атлантику, и я потерял эту привычку.”

“Они все еще печатают это", — сказал Уолш. “Вы можете найти его на прилавке с журналами в любой здешней аптеке”. Это был американизм, к которому Дэвиду потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть; поскольку он так привык к "аптеке", новое слово показалось ему слегка зловещим. Его босс продолжал: “Проблемы довоенного времени стоили бы немалых денег, если бы у вас все еще были какие-нибудь из них”.

“Вряд ли", ” ответил Гольдфарб. “Где снега прошлых лет?”

“Здесь, в Эдмонтоне, они все еще могут быть сложены в странных местах, ожидая, когда их уберут”, - ответил Уолш. “И все же, тем не менее, я понимаю вашу точку зрения”.

Дверь открылась. Вошел прогуливающийся Джек Деверо. Он никогда не опаздывал, но и не выглядел так, будто торопился. “Всем привет", ” сказал он и пошел налить себе чашку чая. “Что у нас на повестке дня на сегодня?”

“Режь и пробуй", ” сказал Дэвид Голдфарб. “Много сквернословия, когда все идет не так, как мы хотим. Ничего особенного из ряда вон выходящего.” Он заметил, как Хэл Уолш глубоко вздохнул, и со злым умыслом опередил его: “О, и Хэл женится. Как я уже сказал, ничего важного.”

Это вызвало у него пристальный взгляд, который он надеялся получить от своего босса. Это также принесло ему приподнятую бровь от Деверо. «действительно?» другой инженер спросил Хэла Уолша.

“Да, действительно”, - сказал Уолш, все еще бросая на Дэвида кислый взгляд. “Я спросил Джейн, и она была достаточно опрометчива, чтобы сказать мне, что сделает это”. Это звучало так, как будто он сам делал какое-то упреждение.

“Что ж, это лучшая новость, которую я слышал сегодня утром”, - сказал франко-канадский инженер. “Конечно, до сих пор я не слышал много новостей этим утром, так что я не знаю точно, что это доказывает”.

“Большое вам спасибо", ” сказал Уолш. “Я буду помнить тебя в своих кошмарах".

Все еще услужливо клевеща, Гольдфарб сказал: “Он обвинял меня — и вас тоже, потому что я порезал палец об этот лист металла, когда помогал вам. Если бы я этого не сделала, ему не пришлось бы везти меня к врачу, и она все еще была бы счастливой женщиной сегодня".

Он предположил, что в один прекрасный день ему придется сообщить Мойше Русси, что бывшая подруга Реувена собирается связать себя узами брака. Ему было интересно, как Рувим воспримет это. Его троюродный брат, которого когда-то удалили, не захотел оставаться с доктором Джейн Арчибальд. Что касается Дэвида, то это означало очень плохое зрение у его младшего двоюродного брата, но он ничего не мог с этим поделать. Он задавался вопросом, нашел ли Реувен кого-нибудь еще после того, как доктор Арчибальд покинул Палестину. Может быть, Мойше скажет ему.

Между тем, у него здесь было много работы. Он и Деверо все еще дорабатывали дизайн этого скоростного нового проигрывателя дисков skelkwank-light. У него тоже был собственный побочный проект, который на данный момент представлял собой всего лишь несколько отрывочных заметок, но, как он надеялся, в один прекрасный день окажется важным. Хэл Уолш знал, что он там над чем-то работает, но еще не знал, над чем именно. Уолш был хорошим начальником. Он не настаивал на том, чтобы выяснить все до мельчайших подробностей о том, что было в головах его сотрудников. Гольдфарб надеялся, что его идея вознаградит доверие молодого человека к нему.

Между проигрывателем дисков и его собственной идеей — с перерывом на обед и случайными шутками в течение дня — его часы на заводе по производству виджетов на реке Саскачеван пролетели так быстро, что он был поражен, когда понял, что может идти домой. Он также был поражен, увидев, как стемнело к тому времени, когда он вышел на улицу, и каким холодным был северо-западный ветерок. Наступила осень. Зима не заставит себя долго ждать — а зима в Эдмонтоне, как он уже видел, имела больше общего с Сибирью, чем с чем-либо, что Британские острова знали под этим названием.

Наоми приветствовала его поцелуем, когда он вернулся домой. “Вам пришло письмо из Лондона”, - сказала она.

”Правда?" — спросил он. “От кого?”

“Я не знаю", — ответила его жена. “Не тот почерк, который я узнаю. Вот — посмотрите сами.” Она протянула ему конверт.

Он тоже не узнал почерк, хотя в нем было что-то дразняще знакомое. “Давайте выясним", ” сказал он и разорвал конверт. Его голос стал мрачным. Как и лицо Наоми. Она, должно быть, думала о том же, о чем и он: гадала, что Бэзил Раундбуш хотел ему сказать.

“О!” — воскликнули они оба одновременно. Наоми усилила это.

“Ты давно ничего не слышал о Джероме Джонсе”.

“Так что я этого не делал”, - согласился Гольдфарб. “Лучше он, чем некоторые другие люди, которых я бы просто предпочел не называть”.

“Намного лучше", ” согласилась его жена. “Мы бы все еще были в Северной Ирландии, если бы не его помощь, и я всегда думал, что он был довольно милым парнем, судя по тому, что я помню о нем во время первого раунда боя”.

“А ты сделал это?” — спросил Дэвид странным, бесцветным тоном.

“Да, я это сделал”. Наоми показала ему язык. “Но не так, как это". Она сделала вид, что хочет ткнуть его в ребра. “Что говорится в письме? Я ждал с тех пор, как почтальон принес его”. “Любопытство убило кошку”, - сказал Гольдфарб, на что его жена ткнула его в ребра. Он вскинул руки в воздух. “Сдавайся! Я сдаюсь. Вот, я прочту это. ”Дорогой Дэвид, — говорит он, — я надеюсь, что это застанет тебя, твою прекрасную жену и семью в добром здравии и процветании“. ”

Неудивительно, что он мне понравился", — заметила Наоми.

“Да, у него всегда была плавная линия. Многие девушки купились на это, — сказал Дэвид, что вызвало у него неприязненный взгляд. Он поднял письмо и продолжил: “У меня все хорошо, насколько можно ожидать от человека с таким распутным прошлым. Возможно, вам будет интересно узнать, что у одного вашего недоброжелателя было свое собственное неприятное прошлое или что-то в этом роде, догоните его — во всяком случае, так кажется".”

Он оторвал взгляд от страницы. Его жена сделала небольшие толкающие движения.

“Не останавливайся", ” сказала она. “Ради Бога, продолжай".

“Мне нравится, когда ты так со мной разговариваешь”, - сказал Дэвид, что заставило Наоми хорошенько подтолкнуть его — именно то, что он имел в виду. “О”, - продолжал он. “Письмо. Я думал, ты имел в виду что-то другое.” Он взглянул на нее сверху вниз. “На чем я остановился? О, да… "Определенный — часто очень определенный, по всем признакам — капитан группы Раундбуш находится в больнице и, как ожидается, не сможет выкарабкаться, тормоза его "Бентли" отказали, когда он преодолевал поворот на высокой скорости. Признаки того, что его тормоза были поощрены к отказу. “Высокопрофессиональная работа”, - пишет кто-то из Скотланд-Ярда в отчете, который случайно попал мне на стол”. “

Хотела бы я сказать, что мне жаль”, - сказала наконец Наоми.

“Я тоже”, - согласился Гольдфарб. “Но я не могу, потому что я не такой. Здесь есть еще кое-что: "Не все в целом недовольны таким развитием событий, потому что его фракция имела тесные связи с Рейхом, а Рейх, будучи в наши дни более радиоактивным, чем нет, больше не рассматривается как наш надежный оплот против Ящеров. Каким теперь будет наш надежный оплот против ящериц, я понятия не имею, но видеть, как Раундбуш поднимает свою собственную петарду с крючковатым крестом, несомненно, доставляет вам больше удовольствия. Как всегда, Джером". Гольдфарб поцеловал жену. “И знаешь что, милая? Он прав.” Он снова поцеловал ее.

Кассквит слегка наклонилась, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Она сделала утвердительный жест. Может быть, дикие тосевиты все-таки не были настолько глупы, чтобы позволить своим волосам расти. Ей нравилось, как они обрамляли ее лицо. Правда, это делало ее менее похожей на представительницу Расы, но она меньше беспокоилась об этом, чем до того, как начала встречаться с дикими Большими Уродцами. Она больше не видела смысла отрицать свое биологическое наследие. Это было частью ее самой, независимо от того, как сильно она все еще иногда сожалела об этом.

Она посмотрела на себя сверху вниз. У нее также росли волосы под мышками и на месте соединения ног. Этот последний патч все еще озадачивал ее. В давние времена такие маленькие пучки волос помогали полуразумным предкам тосевитов находить репродуктивные органы друг друга? Животные как Дома, так и здесь, на Tosev 3, часто использовали такие дисплеи. Может быть, это был еще один случай. Кассквит не мог придумать никакой другой цели, которой могли бы служить эти волосы.

Телефон зашипел, отвлекая ее. “Младший научный сотрудник Кассквит слушает", ” сказала она. “Я приветствую вас”. Иногда она пугала звонящих, которые знали, что она эксперт по Большим Уродствам, но не знали, что она сама тосевитского происхождения.

Но на этот раз изумление пошло другим путем. Изображение, появившееся на ее мониторе, было изображением Большого Урода — и не просто Большого Урода. “И я приветствую тебя, превосходная женщина", ” официально сказал Джонатан Йигер. Затем он скривил лицо в тосевитском выражении дружелюбия и продолжил: “Привет, Кассквит. Как твои дела? Рад снова тебя видеть".

Ее собственное лицо почти ничего не выражало. По природе вещей, это мало что могло показать. Учитывая, как она себя чувствовала, это, наверное, было и к лучшему. Ее голос, однако, был совсем другим делом. Она произнесла это так холодно, как только могла: “Чего ты хочешь?”

“Я хотел поздороваться”, - ответил он. “Я хотел сказать это с глазу на глаз. Боюсь, я огорчил вас, когда сказал, что собираюсь заключить постоянное брачное соглашение — пожениться, как мы говорим по-английски, — с Карен Калпеппер. Я договорился об этом звонке из консульства Расы здесь, в Лос-Анджелесе, чтобы извиниться перед вами.”

Внезапная надежда вспыхнула в ней. “Чтобы извиниться за то, что заключил это соглашение с женщиной-тосевитом?”

“Нет”, - ответил Джонатан Йигер. “Я не сожалею об этом. Но мне жаль, если я сделал тебя несчастной. Надеюсь, вы поверите мне, когда я скажу, что не собирался этого делать. — Он сделал паузу, затем указал на нее с экрана. “Ты отрастил волосы с тех пор, как я был с тобой на звездолете”.

“Да". Кассквит сделал утвердительный жест. Она забыла — ну, почти забыла — разозлиться на него, когда спросила: “Что ты думаешь?” Мнения представителей Расы о ее внешности мало что значили для нее: у них не было надлежащих стандартов сравнения. Джонатан Йигер, с другой стороны, так и сделал.

“Мне это нравится”, - сказал он сейчас и выразительно кашлянул. “Волосы обычно, кажется, добавляют привлекательности женщине — даже если ты и раньше была привлекательной".

“Но не настолько привлекательна, чтобы удержать тебя от поиска постоянного брачного соглашения с этой другой женщиной”. Кассквит не могла — и не потрудилась — скрыть свою горечь.

Американский Большой Урод, который был ее партнером по спариванию, вздохнул. “Я знаю Карен Калпеппер много лет. Мы вместе повзрослели. Мы происходим из одной и той же культуры”.

Кассквит, конечно, ни с кем не дорос до зрелости. Она понятия не имела, что это будет означать. Она подозревала, что из-за этого ей чего-то не хватает, но ничего не могла с этим поделать. Если уж на то пошло, она иногда подозревала, что из-за того, как ее воспитали, ей не хватало всех видов социального и эмоционального развития, которые большинство Больших Уродов считали само собой разумеющимся, но и с этим она ничего не могла поделать.

Она сказала: “Неужели ты счел бы невозможным остаться здесь и проводить все свое время со мной?” Она не спрашивала его об этом, пока он был на борту звездолета. Она не знала, как больно будет от его ухода, пока он не ушел — а потом было слишком поздно.

“Боюсь, что я бы так и сделал”, - ответил он. “Неужели вы сочли бы невозможным спуститься на Тосев-3 и проводить здесь все свое время?”

“Я не знаю", ” сказала она. “Откуда я могу знать? Я никогда не испытывал поверхность Tosev 3”. Она вздохнула. “Но я понимаю сравнение, которое вы проводите. Может быть, ты говоришь правду".

“Я благодарю вас за это", ” сказал Джонатан Йигер. “Я думаю, ты всегда был честен со мной. И я действительно старался быть честным с тобой.”

Может быть, так оно и было. Тогда, однако, она не понимала всего, что он имел в виду, по крайней мере, в глубине души она этого не понимала. Сделала ли она это сейчас? Как она могла быть уверена? Она не могла и знала это. Но сейчас она понимала больше, чем тогда. Она была уверена в этом. Еще раз вздохнув, она сказала: “Ты будешь делать то, что будешь делать, и я буду делать то, что буду делать. Это все, что я могу тебе сейчас сказать.”

“Это правда”, - сказал американский Большой Уродец, кивая, как и его сородичи, в знак согласия. “Я желаю тебе всего наилучшего, Кассквит. Пожалуйста, поверьте в это”. “И я… желаю вам всего наилучшего", — ответила она. Это было более правдиво, чем что-либо другое — самое большее, что она могла сказать об этом. Она сделала глубокий вдох. “Нам есть что еще сказать друг другу?”

“Я так не думаю”, - сказал Джонатан Йигер.

”Я тоже", — прервал связь Кассквит. Изображение Джонатана Йигера исчезло с ее монитора. Она сидела, уставившись на экран, ожидая бури слез. Они этого не сделали. Не плакать казалось почему-то хуже, чем если бы я плакал. Через мгновение она поняла почему: она наконец-то смирилась с тем, что Джонатан Йигер не вернется.

"Я должна идти дальше", — подумала она. Что бы я ни делал, это должно быть в этом контексте. Если я буду искать другого дикого Большого Урода для сексуального удовольствия, мне придется отвечать ему, а не моим воспоминаниям о Джонатане Йигере. Она задавалась вопросом, как она могла это сделать. Она задавалась вопросом, сможет ли она это сделать. Конечно, ты можешь. Ты должен. Ты только что сам это понял. Вы уже начали забывать?

Вероятно, так оно и было. Эмоциональные проблемы, возникающие в связи с сексуальными вопросами, были гораздо более сложными и гораздо более интенсивными, чем все, что она знала до того, как Джонатан Йигер вошел в ее жизнь. Это, как она опасалась, тоже было частью ее биологического наследия. Она сделала все возможное, чтобы притвориться, что наследия не существует. Теперь, — она провела рукой по волосатой голове, — она начинала принимать это. Она задалась вопросом, приведет ли это к какому-либо улучшению. Все, что она могла сделать, это посмотреть, что будет дальше.

Что произошло дальше, так это то, что телефон снова зашипел. “Младший научный сотрудник Кассквит слушает”, - снова сказала она, усаживаясь перед монитором. ”Я приветствую тебя“. "И я приветствую тебя, Кассквит”, - сказал Томалсс. “Как ты себя чувствуешь сегодня?”

“О, здравствуйте, вышестоящий сэр”. Кассквит проделал символическую работу, приняв уважительную позу — больше ничего не требовалось, пока она садилась. Томалсс могла бы задать этот вопрос как вежливую банальность, но она серьезно обдумала его, прежде чем ответить: “Учитывая все обстоятельства, я чувствую себя довольно хорошо”.

“Я рад это слышать”, - сказал Томалсс. “Я слушал ваш разговор с Джонатаном Йигером. Я думаю, что вы справились с этим с эмоциональной зрелостью, к которой многие дикие Большие Уроды могли только надеяться стремиться”.

“Я благодарю вас", ” сказал Кассквит. Затем, как только эти слова слетели с ее губ, она уже не была так уверена, что все-таки поблагодарила его. На этот раз она заговорила с большой осторожностью: “Господин начальник, я понимаю, почему вы так внимательно следили за моей жизнью, когда я была детенышем и подростком: в конце концов, я была объектом эксперимента. Но разве я не доказал, что ваш эксперимент в значительной степени удался?”

“Бывают моменты, когда я думаю, что у тебя есть”, - ответил ее наставник. “С другой стороны, бывают и другие моменты, когда я думаю, что, возможно, потерпел неудачу, несмотря на все мои усилия. Когда я вижу, как вы подражаете диким тосевитам, я действительно задаюсь вопросом, играет ли окружающая среда вообще какую-либо роль в формировании личности человека”.

“Я тосевит. С этим ничего не поделаешь, — сказал Кассквит, пожимая плечами. “Мне самому приходится смириться с этим. Но разве мы не установили, что я также являюсь гражданином Империи и способен оказывать важные и полезные услуги для Расы? На самом деле, могу ли я не предоставлять некоторые из этих услуг именно потому, что я одновременно гражданин Империи и Большой Урод?”

Она с нетерпением ждала, как он отреагирует на это, и ей захотелось зааплодировать, когда он сделал утвердительный жест. “Истина вылупляется из каждого твоего слова", — ответил он. “Я не могу выразить вам, как я рад узнать, насколько серьезно вы относитесь к своим обязанностям гражданина Империи”.

“Конечно, я отношусь к ним серьезно”, - сказал Кассквит. “В отличие от многих представителей Расы — если я могу судить по тому, что я видел, — я отношусь к ним серьезно, потому что не принимаю их как должное”.

“Это хорошо сказано", ” сказал ей Томалсс. Он выразительно кашлянул. “Ваши слова могли бы стать примером и источником вдохновения для многих мужчин и женщин нашей Расы”.

“Еще раз, высокочтимый сэр, я благодарю вас", — сказал Кассквит. “И я также рад иметь привилегии, которые приходят с гражданством в Империи”.

Она подождала еще раз. Томалсс сказал: “И хорошо, что ты можешь быть. Говорите, что хотите, о диких Больших Уродах, но вы являетесь частью более старого, более крупного, более мудрого, более утонченного общества, чем любое из них”.

“Я согласна, превосходящий сэр”. Кассквит не могла улыбнуться так, чтобы ее лицо знало об этом, как могла бы дикая Большая Уродина, но внутри она улыбалась. “И разве вы не согласитесь, господин начальник, что одной из привилегий гражданства является свобода от произвольного шпионажа?”

Томалсс открыл рот, закрыл его, а затем попробовал снова: “Вы не обычный гражданин Империи, вы знаете”.

“Разве я не такой, как все?” — спросил Кассквит. “Если да, то как я вообще могу быть гражданином?”

“Нет, ты не менее чем обычный”, - сказал Томалсс.

Прежде чем он смог что-то добавить к этому, Кассквит набросился: “Тогда почему вы имеете право продолжать слушать мои разговоры?”

“Потому что вы отличаетесь от обычного гражданина Империи”, - ответил Томалсс. “Вы вряд ли можете отрицать эту разницу”.

“Я этого не отрицаю", ” сказала она. “Но я действительно думаю, что придет время, если оно еще не пришло, когда это не перевесит мою потребность иметь возможность вести свою жизнь так, как я считаю нужным, а не так, как вы считаете лучшим для меня”. “Вот вы снова пытаетесь ранить меня”, - сказал Томалсс.

“Ни в коем случае”. Кассквит использовал отрицательный жест. “Ты мужчина, который вырастил меня. Ты научил меня большей части того, что я знаю. Но сейчас я вылупился из яйца незрелости. Если я гражданин, если я взрослый, у меня есть право на какую-то собственную жизнь”.

“Но подумайте о данных, которые потеряет Гонка!” — в смятении воскликнул Томалсс.

“Я важен для вас как личность или из-за данных, которые вы можете получить от меня?” Даже когда Кассквит задал этот вопрос, она задавалась вопросом, хочет ли она услышать ответ.

“И то, и другое”, - ответил Томалсс, и она подумала, что он мог бы сказать что-то значительно худшее. Но даже этого было недостаточно, уже нет.

“Превосходящий сэр, — сказала она, — если мы не сможем достичь взаимопонимания, я собираюсь воспользоваться привилегией гражданина и попытаться сохранить свою частную жизнь или ее часть законными средствами. И если я узнаю, что на самом деле я скорее подопытное животное, чем гражданин, мне придется сделать другой выбор. Разве это не правда?” Она закончила разговор прежде, чем Томалсс смог сказать ей, считает ли он это правдой или нет.

“Я думаю, что мы в деле”, - сказал Глен Джонсон. “Клянусь Богом, я действительно думаю, что мы в деле. Нам все сошло с рук, как по маслу.”

“Поздравляю", ” сказал Микки Флинн. “Вы только что выжали максимальный пробег из серии одного дела”.

“О, вы маловерный”, - сказал Джонсон.

“У меня есть большая вера — вера в то, что все может пойти не так в самый неподходящий момент”, - ответил Флинн. “Всегда помни, О'Рейли настаивал на том, что Мерфи был оптимистом”.

“Обычно так оно и есть", ” согласился Джонсон. “Обычно, но не всегда”.

Флинн пожал плечами. “Если ты думаешь, что заставишь меня поддаться безудержному оптимизму, можешь подумать еще раз. Либо так, либо ты можешь надеть уздечку и покататься верхом где-нибудь в другом месте.”

Фыркнув более чем по-лошадиному, Джонсон сказал: “Интересно, что произойдет, когда Ящерицы узнают”.

”Это зависит от обстоятельств", — серьезно сказал Микки Флинн.

“Большое вам спасибо”. Джонсон изобразил не выразительный кашель, а еще одно фырканье. “И от чего, скажи на милость, это зависит, о мудрец века?”

“Именительный падеж”, - сказал другой пилот с чем-то похожим на удивление. “Я не слышал звательного падежа, настоящего, живого, дышащего звательного падежа с тех пор, как много лет назад сбежал с последнего урока латыни". Джонсон никогда не слышал о звательном падеже, но будь он проклят, если бы признал это. Флинн продолжил: “Ну, это может зависеть от множества разных вещей”.

"В самом деле? Я бы никогда не догадался.”

“Тише”. Флинн отмахнулся от его сарказма, как взрослый отмахивается от пятилетнего ребенка. Он начал отсчитывать очки на пальцах: “Во-первых, это зависит от того, как скоро Гонка выяснит, что происходит”. “Хорошо. В этом есть смысл, — кивнул Джонсон. “Если они решат это послезавтра, у них будет больше шансов что-то с этим сделать, чем если они решат это через год”. “Точно”. Флинн просиял. “В конце концов, ты можешь видеть".

Теперь Джонсон проигнорировал его, настаивая на своем собственном ходе мыслей: “И все будет по-другому в зависимости от того, узнают ли они сами или нам придется ткнуть их в это носом”. “Это тоже верно”, - согласился Флинн. “Если последнее, то они, вероятно, будут пытаться утереть нам нос в одно и то же время. Это создает необходимость в частом мытье лица, иначе грязевая баня — я имею в виду, кровавая баня. Посмотрите, например, на покойный, не особенно оплакиваемый Великий Германский рейх”.

Джонсон поежился, хотя температура в "Льюисе и Кларке" никогда не менялась. Он чувствовал себя так, словно по его могиле прошелся гусь. “То, что случилось с Германом Горингом, могло случиться и с нами прошлым летом. Ящеры чертовски убедились, что нацисты не собираются закрепляться в поясе астероидов.”

“Это случилось не с нами, потому что это случилось с Индианаполисом", — сказал Микки Флинн. “Скоро День благодарения. Должны ли мы благодарить за это или нет?”

“Будь я проклят, если знаю”, - сказал Джонсон. “Но я расскажу тебе кое-что, что я слышал. Не знаю, правда ли это, но я все равно передам это дальше”. “Говори”, - настаивал Флинн. “Отдавай”.

“Я слышал, — сказал Глен Джонсон тихим, заговорщическим тоном, — я слышал, что на ”Христофоре Колумбе“ есть несколько индеек в глубокой заморозке, чтобы приготовить их для настоящего Дня благодарения. Индейка.” Его взгляд благоговейно устремился к небу, что не дало ему ничего, кроме проблеска светильников и алюминиевых панелей на потолке диспетчерской Льюиса и Кларка. “Ты помнишь, каково это на вкус? Я думаю, что знаю.”

“Я тоже так думаю, но я бы не прочь проверить свою гипотезу экспериментально”. Флинн поднял бровь, глядя на Джонсона. “Если бы ты знал, что проведешь остаток своих дней, питаясь бобами, свеклой и ячменем, ты бы не стремился так быстро спрятаться, не так ли?”

“Я не собирался прятаться, черт возьми”, - сказал Джонсон примерно в пятисотый раз. “Все, что я хотел сделать, это починить свою верхнюю ступень и отправиться домой, а наш любимый комендант похитил меня”. Он придерживался своей истории как приклеенный.

“Любой мог бы подумать, что у него были какие-то причины беспокоиться о безопасности", — сказал Флинн. “Абсурдная идея, на первый взгляд”.

“Я не собирался никому говорить, ради Бога”. Это тоже было частью истории Джонсона и, возможно, даже было правдой.

“Бригадный генерал Хили, в своей бесконечной мудрости, думал иначе”, - ответил Флинн. “Кто я такой, простой смертный, чтобы воображать, что комендант может когда-нибудь ошибиться?”

“Кто ты такой, один ирландец, чтобы доставлять неприятности другому?” Джонсон выстрелил в ответ.

“Показывает, что ты знаешь", ” сказал Флинн. “Ссориться между собой — это ирландский национальный вид спорта. Конечно, мы, как известно, откладываем это — время от времени, заметьте, — когда появляется Сассенах.” Он пристально посмотрел на Джонсона мягким и задумчивым взглядом, затем вздохнул. “И мы также были известны тем, что не откладывали это в долгий ящик, когда появлялся Сассенах. Если бы не это, я подозреваю, что история Ирландии была бы намного счастливее. К тому же в нем гораздо больше ирландского и меньше английского.”

Джонсон мало что знал об истории Ирландии или, если уж на то пошло, об истории Англии. Он знал историю Соединенных Штатов по урокам патриотизма, которые ему преподавали в средней школе, и с тех пор читал по военной истории. Он сказал: “Ирландцы не единственные, кто ссорится между собой. Мои прадеды носили синее. Вы послушаете некоторых здешних людей из Техаса или Каролины, и вам покажется, что Гражданская война закончилась позапрошлой неделей”.

“Мои прадеды тоже носили синее", — сказал Флинн. “Армия была единственным местом, которое в те дни могло дать им что-то близкое к честной встряске. Но за последние сто лет Америка стала скучным местом. Каждый раз, когда мы сражались, это было против кого-то другого”.

Прежде чем Джонсон успел ответить, интерком начал выкрикивать его имя:

“Подполковник Джонсон! Подполковник Глен Джонсон! Немедленно явитесь в комендатуру!”

“Вот, видишь?” — сказал он, отстегиваясь. “Хили снова шпионил за нами”. Он думал, что тот шутит, но не был до конца уверен.

Пройдя по коридорам Льюиса и Кларка и проскользнув мимо адъютанта бригадного генерала Хили, он сел на стул напротив стола коменданта, отдал честь и сказал: “Докладываю, как приказано, сэр”. “Да”. Бульдожье выражение лица Хили редко выглядело так, как будто оно что-то одобряло. Насколько Джонсон мог припомнить, комендант никогда не выглядел так, как будто одобрял его. Хили продолжал: “Вы когда-нибудь слышали об офицере по имени Сэм Йигер?”

“Да, сэр”, - ответил Джонсон. “Это тот парень, который в значительной степени написал книгу о ящерицах, не так ли?”

“Это тот самый человек”. Бригадный генерал Хили кивнул. Он наклонился вперед и сердито посмотрел на Джонсона. “Вы когда-нибудь встречались с ним?”

“Нет, сэр”, - ответил Джонсон. “В чем дело, если вы не возражаете, если я спрошу?”

Его собственный бугорок любопытства зачесался. Он никогда не встречался с Йигером, нет, но разговаривал с ним по телефону. Йигер был еще одним слабоумным человеком, человеком, которого нужно было знать. Джонсон иногда задавался вопросом, пытался ли эксперт по Ящерам выяснить, кто напал на корабли колонизационного флота. Он сказал Хили об этом ноль, ноль, ноль.

“Этот человек — нарушитель спокойствия”, - сказал комендант. “Ты тоже нарушитель спокойствия. Птицы из перьев, если вы понимаете, что я имею в виду”. “Сэр, это не птицы из перьев”, - сказал Джонсон. “Это погоня за дикими гусями”.

“Так ли это?” — сказал Хили. “Мне интересно. Что бы вы сделали, подполковник, если бы узнали, что именно мы атаковали колонизационный флот Ящеров?”

“Я не могу вам сказать, сэр, потому что я действительно не знаю", ” ответил Джонсон.

“Это неправильный ответ", ” прорычал бригадный генерал Хили, пронзая его вечно сердитым взглядом. “Правильный ответ: ”Сэр, я бы ни черта не сказал, пока ад не замерзнет“. "

Что, если бы я узнал, что это сделали русские или немцы, сэр?” — спросил Джонсон. “Разве я тогда не стал бы петь?”

“Это другое дело", ” сказал комендант. Прежде чем Джонсон успел спросить, чем это отличается, Хили объяснил: “Это они. Это мы. Тот, кто проболтался о Гонке, запятнал руки кровью Индианаполиса, а также кровью президента Уоррена. Если бы я знал, кто это был…” Он долгое время находился в невесомости. Вероятно, он никогда больше не сможет вернуться к гравитации. Если бы он мог, то, без сомнения, был бы постоянно ослаблен. Так или иначе, все это, казалось, не имело большого значения. Если бы он поймал рассыпающего бобы, то сделал бы с ним ужасные вещи.

“Сэр…” медленно произнес Джонсон, “вы хотите сказать, что думаете, что этот Йигер был тем, кто сказал Ящерам, что мы это сделали?” Это неприятно хорошо вписывалось в его собственные предположения. И у Хили был доступ к гораздо большему количеству секретной информации, чем у него.

“Я не знаю", “ ответил комендант, его голос был яростным, разочарованным рокотом. “Я просто не знаю, черт возьми. Никто не знает, а если кто и знает, то он молчит. Но многие люди хотят это выяснить — вы можете поставить на это свой последний доллар. Йигер — слабоумный. Я знаю это точно. Например, он пытался разузнать об этом месте. Это я тоже знаю точно.”

“Был ли он?” Джонсон чертовски хорошо знал, что Йигер был или был. Он задавался вопросом, не бросил ли генерал-лейтенант Кертис Лемей Йигера тоже на угли. Он едва мог спросить.

Но он думал, что все равно получил свой ответ, потому что бригадный генерал Хили продолжил: “Кто бы ни сбежал в рот, он тоже не просто стоил президенту шеи. Сейчас много хороших офицеров сидят в стороне. Они могли знать то или это, и они молчали, как им и полагалось. И какую благодарность они получили за это? Вот что я тебе скажу, — свирепо сказал Хили. “У них лихорадка бездельника, вот что. Это неправильно".

“Да, сэр”, - сказал Джонсон, а затем, набравшись смелости, спросил: “Сэр, вы знали что-нибудь о том, что происходило?”

Лицо бригадного генерала Хили было закрытой дверью. “Вы свободны, подполковник", ” сказал он и наклонился к бумагам, прикрепленным к его столу резинками.

Отдав честь, Джонсон оттолкнулся от стула и выскользнул из кабинета коменданта. Он напряженно думал. Хили сделал все возможное, чтобы свести его с Сэмом Йигером и заставить его сказать, что, по его мнению, Йигер был тем, кто дал Ящерам знать, что США напали на их звездолеты.

Джонсон покачал головой. “Будь я проклят, если скажу это”, - пробормотал он. Он бы не сказал этого, даже если бы думал, что это правда, по крайней мере, без определенных доказательств он бы этого не сказал. Однако он знал одно: он бы не хотел быть на месте Сэма Йигера, даже за весь чай в Китае.

Сэм Йигер коснулся губами губ жены и направился к двери. “Увидимся вечером, дорогая", — сказал он. “Не знаю, почему они хотят, чтобы я сегодня был в центре города, но они хотят. Повеселись с Микки и Дональдом.”

Барбара закатила глаза. “Я думаю, что так и сделаю. Они не обращают на меня столько внимания, сколько на тебя.”

“Я больше”, - сказал Сэм. “Это, вероятно, что-то значит. У меня тоже более глубокий голос. Это кое-что значило бы для людей. Я не уверен, насколько это важно для Ящериц. Может быть, нам стоит попытаться это выяснить.”

“Тебе не кажется, что мы должны относиться к ним в первую очередь как к детям, а во вторую — как к морским свинкам?” — спросила Барбара.

“Часть меня так и делает", — признался Йигер. “Другая часть — это та, которая видела Кассквита. Не имеет значения, говорим ли мы, что относимся к ним как к детям или как к подопытным кроликам. Они закончат тем, что станут морскими свинками. Они ничего не могут с этим поделать. Мы не знаем достаточно, чтобы воспитывать их так, как это сделала бы Раса”.

“Я не уверена, что Ящерицы вообще их растят, когда они такие маленькие”, - сказала его жена. “Они просто пытаются удержать их от поедания друг друга”.

“Возможно, ты прав”, - сказал Сэм. “Так это или нет, но мне все равно нужно ехать в центр”.

“Я знаю", — ответила его жена. “Будь осторожен”.

“Я так и сделаю. Я всегда такой. — Сэм похлопал по пистолету 45-го калибра на бедре. “Это часть моей униформы, и я ее ношу. Не так уж много людей знают о том, что произошло, и представляют опасность — по крайней мере, я надеюсь, что их нет. Но я не собираюсь рисковать в любом случае.” Прежде чем Барбара успела ответить, он закрыл дверь и вышел к машине.

Поездка в центр Лос-Анджелеса в утренний час пик напомнила ему о том, почему он не любил делать это очень часто. Пробиваясь к парковочному месту, как только он съехал с автострады, он усвоил урок до конца. И толпясь в лифте, чтобы подняться в офис, где он работал, когда не мог оставаться дома, добавил последний нежелательный восклицательный знак.

Просто быть здесь было достаточно, чтобы вызвать у него дрожь. Именно здесь генерал-лейтенант Лемей отчитал его за излишнее любопытство к космической станции, ставшей "Льюисом и Кларком". Если бы Лемей знал, что еще его интересует, генерал-лейтенант разжевал бы его намного сильнее.

Сэм поморщился и пошел немного прямее. Он все еще был здесь, в то время как Кертис Лемей больше не работал в армии США. Существовала небольшая группа высокопоставленных офицеров — бывших высокопоставленных офицеров, — которые больше не работали в армии США. Никто из них никогда ни словом не обмолвился в газетах о том, почему они больше не работают в армии. Йигер подозревал, что с ними случится что-то действительно ужасное, если они попытаются обратиться в газеты.

Он задавался вопросом, удалось ли Гарольду Стассену искоренить всех, кто участвовал в нападении на колонизационный флот. Он предполагал, что это возможно, но, тем не менее, сомневался. Стассен, вероятно, сделал ровно столько, чтобы Ящерицы не кричали слишком громко, и не намного больше.

“Доброе утро, Игер", — сказал полковник Эдвин Вебстер, начальник Сэма.

“Доброе утро, сэр”. Сэм отдал честь. Он бросил тоскующий взгляд на кофейник, но спросил: “В чем дело?” Долг превыше всего.

Вебстер заметил этот взгляд. “Налей себе немного джо, если хочешь, Йигер”, - сказал он. “Конец света не наступит из-за того, что ты найдешь время выпить чашечку кофе”.

“спасибо”. Йигер схватил один из стаканчиков из пенопласта, которые неуклонно вытесняли вощеный картон. Он подмешал в кофе сливки и сахар, затем вернулся к полковнику Вебстеру. Подув на кофе и сделав глоток, он сказал: “Готов, когда будете готовы, сэр”.

“Проходи в мой кабинет”, - сказал ему Вебстер, и Йигер послушно последовал за ним туда. Его начальник продолжал: “За последние пару месяцев у нас было чертовски много сообщений о животных и растениях из Дома на Юго-Западе и Юге. Я знаю, что это то, над чем вы работали, когда этим летом отправились туда на отдельное дежурство, поэтому мне показалось логичным позвать вас, чтобы взглянуть на них”. “Отдельное дежурство”, - повторил Йигер глухим голосом. “да”.

Он посмотрел на полковника Вебстера. Он был отстранен от своих обязанностей, все в порядке, отстранен от них парой парней, выступающих от имени правительства Соединенных Штатов и вооруженных пистолетами, чтобы поддержать свою игру. Он отправился в Дезерт-Центр. После этого он мог бы упасть с края света. Отдельный долг был легендой, которая могла подойти почти ко всему. Знал ли Вебстер больше, чем показывал? Если бы он и знал, Сэм не смог бы прочитать это по его лицу.

"Ты начинаешь искать людей, которые знают больше, чем говорят, и довольно скоро начнешь слышать голоса", — подумал он. Они придут за тобой с сетью и посадят в резиновую комнату. Конечно, если вы совсем не беспокоитесь о том, что с вами происходит, вы можете снова исчезнуть, и на этот раз, скорее всего, вы не вернетесь.

“Ты что-то хотел сказать о своем долге?” — спросил Вебстер.

“Э-э, нет, сэр", — ответил Сэм. “Я просто подумал, что рад вернуться в Калифорнию”.

“Хорошо", ” решительно сказал его начальник. “Давай. У меня есть отчеты, которые ждут вас. Это реальная проблема. Может быть, вы сможете понять, что с этим делать. Если ты сможешь, это позволит тебе далеко опередить всех остальных".

“Я не уверен, что мы можем что-то с этим поделать, сэр, — сказал Йигер, — по крайней мере, если вы имеете в виду остановить этих зверей. Возможно, нам придется посмотреть, сможем ли мы вместо этого сделать их полезными для нас. Иногда Бог дает вам лимоны. Если Он это сделает, тебе лучше научиться любить лимонад.”

— Может быть. ” В голосе Вебстера не было убежденности. “До сих пор никто не имеет ни малейшего представления о том, как сделать даже это”.

“Ну, азвака и зисуили могут быть довольно вкусными", — сказал Сэм. “Ящерицы едят их. Нет причин, по которым мы не могли бы.”

“Они уродливы, как грех”, - заметил полковник Вебстер.

“Как и свиньи, сэр", — ответил Игер. “Я вырос на ферме. Никто, кто когда-либо заботился о домашнем скоте, не думает, что это красиво. И людям, которые об этом не заботятся, обычно наплевать, как это выглядит. Все, что они увидят, — это мясо в витрине мясника, а не животных, от которых оно было получено”.

“У старого Макдональда была ферма, и-и-и-и-о, — пропел Вебстер удивительно мелодичным баритоном, — и на этой ферме у него была азвака, и-и-и-и-о. С шипением-шипением здесь и шипением-шипением там…”

Сэм уставился на птичьего полковника так, словно видел его впервые в жизни. “Вы в порядке, сэр?” — спросил он насмешливо.

“Откуда, черт возьми, мне знать?” Ответил Вебстер. “Делай ту работу, которую делаем мы, и с тобой будет что-то не так, если через некоторое время ты не начнешь немного нервничать. Или ты собираешься сказать мне, что я ошибаюсь?”

“Я бы об этом не подумал", ” сказал Йигер. “Вы хотите указать мне на эти отчеты сейчас?”

“Я обязательно это сделаю", ” сказал полковник Вебстер. “На данный момент я хочу, чтобы ты быстро их пролистал. Пройди как можно больше местности в ближайшие пару часов, затем возвращайся в мой кабинет, и мы еще немного поговорим”.

“Хорошо, я могу это сделать”, - сказал Сэм. У него здесь не было кабинета, хотя по своему рангу он имел бы на него право. У него был стол из листового металла в углу комнаты, заполненной в основном клерками и машинистками. Она даже не принадлежала исключительно ему; он делил ее с парой других странствующих офицеров, и его ключ открывал только два ящика. По очевидным причинам он никогда не помещал в это скудное пространство то, о чем беспокоился, что кто-то еще увидит.

”Вот, пожалуйста". полковник Вебстер указал на стопку бумаг в фанерной корзине в правом дальнем углу стола. “Просмотри это и возвращайся ко мне, о, в половине одиннадцатого. Идите вперед и отложите в сторону все, что, по вашему мнению, вам нужно будет изучить позже, но тогда я хочу получить от вас общий обзор.”

“правильно”. Йигер отдал честь, затем сел на вращающийся стул за столом. Вебстер направился обратно в свой кабинет. Сэм принялся за работу. Он кивнул сам себе и схватил отчет, лежавший поверх стопки. По крайней мере, его босс точно знал, чего он хочет. Сэм мало что ненавидел больше, чем расплывчатые приказы.

Он не имел большого отношения к распространению растений и животных из Дома с тех пор, как его похитили из Центра Пустыни. Теперь каждый отчет, который он читал, заставлял его брови подниматься все выше. Зисуили ели голую пустыню в Аризоне. Растения из дома были замечены за пределами Амарилло, штат Техас. Бесплодные места на юго-западе становились все более бесплодными. "Эти существа хуже козлов", — написал кто-то. Это заставило Сэма поджать губы и издать почти беззвучный свист. Он знал, какими плохими были козы. Никто из тех, кто когда-либо хранил их, не мог в этом усомниться. Представить себе зверей более разрушительных, чем они были, было нелегко. Но фотографии, сопровождавшие некоторые репортажи, по крайней мере, наводили на мысль о том, что этот писатель знал, о чем говорил.

А потом были беффлемы. Они ушли дальше от мексиканской границы и развели больше видов ада, чем все мясные животные Расы, вместе взятые. Они убивали кошек. Они тоже убили несколько собак. Они совершали набеги на курятники. Они воровали из мусорных баков. Они кусали людей. Они бегали очень быстро для существ с такими короткими ногами, и их бронированные туши делали их трудными для нанесения вреда.

“Что будет интересно, — сказал Сэм, вернувшись в кабинет полковника Вебстера, — так это посмотреть, как все эти животные — и растения, которые тоже распространяются, — переживут зиму. Я предполагаю, что холодная погода ограничит северный ареал для большинства из них, но это только предположение.”

“Однако будут места, где они смогут процветать круглый год", — сказал Вебстер. “Это один из них.” Он постучал по своему столу, как будто ожидал, что стадо ссефенджи наступит на него.

“Да, сэр, я так думаю”, - согласился Сэм. “Если я не ошибаюсь, нам придется научиться жить с ними как можно лучше”.

“Что нам делать, если их растения начнут вытеснять наши посевы?” — спросил Вебстер.

“Сэр, у меня нет на это хороших ответов", — сказал Йигер. “Я не думаю, что кто-то еще тоже так думает. Может быть, специалисты по пестицидам придумают что-нибудь такое, что убьет растения дома, но оставит наши вещи в покое. Что-то вроде этого может оказаться нашим лучшим шансом.”

Полковник Вебстер посмотрел на него с большим уважением. “Я случайно знаю, что над этим сейчас работают. Я не знаю, когда появятся результаты и даже придут ли они вообще, но над этим ведется работа”.

“Само собой разумеется", ” сказал Сэм. “Но знаете ли вы, в чем, по-моему, может быть настоящая проблема?” Он подождал, пока Вебстер покачает головой, затем продолжил: “Беффлем. Они могут быть такой же помехой, как крысы и дикие кошки, вместе взятые, и, похоже, у них здесь нет естественных врагов.”

“Холодная погода, как вы и сказали”, - предположил Вебстер.

Сэм пожал плечами. “Может быть. Но я просмотрел там пару отчетов, в которых говорится о нахождении их в берлогах с гнездами, так что, возможно, холод не будет беспокоить их так сильно, как некоторых других домашних животных ”.

Вебстер нацарапал записку. “Я рад, что позвал тебя, Игер. Я не думаю, что кто-то еще упоминал об этом. — Он сделал паузу, почесывая затылок. “Ящерицы держат беффлема в качестве домашних животных, не так ли? Может быть, мы могли бы сделать то же самое".

“Мы тоже держим кошек в качестве домашних животных — или они держат нас в качестве домашних животных, во-первых”, - ответил Йигер. “Это не значит, что они не доставляют неудобств во многих местах". Ему удалось криво ухмыльнуться. “Конечно, что касается Ящериц, то мы сами всего лишь досадные помехи, так что я не думаю, что мы получим от них много сочувствия”. “Чертовски плохо", — сказал Вебстер. Ухмылка Сэма стала шире. Он кивнул.

”Нет." Йоханнес Друкер покачал головой. “Я не думаю, что мы можем вернуться в Грайфсвальд. Там есть приличный гарнизон Ящериц, и этот самец по имени Горппет слишком хорошо меня знает. Мы бы оказались под микроскопом, если бы попытались.”

“Очень жаль”. Оба его сына и дочь заговорили одновременно.

Но его жена кивнула. “Я бы с таким же успехом остался здесь, в Ной-Стрелице, или отправился бы куда-нибудь, где никто вообще не имеет представления о том, кто мы такие, и начал бы все сначала. Слишком много людей в Грайфсвальде знают, почему они забрали меня на некоторое время.”

Друкер наблюдал за своим старшим сыном. То, что Генрих присоединился к группе несогласных в Старгарде, вероятно, спасло собственную шею Друкера; майор, который командовал ими, передумал стрелять в него. Но эти несогласные были, по крайней мере, столь же фанатичны в отношении партийной идеологии, как и любые 55 мужчин. Если бы они когда-нибудь узнали, что мать Генриха Друкера была или могла быть на четверть еврейкой…

Очень заметно, что Генрих сам это понял. Он подошел и положил руку матери на плечо. “Хорошо", ” сказал он. “Мы пойдем туда, где для тебя безопасно”.

Испустив тихий, тихий вздох облегчения, он не выказал этого, а Друкер вздохнул. Нацисты сделали героями детей, которые сдали своих родителей. Он не думал, что Генрих клюнет на такую чушь, но нельзя было быть уверенным, пока все не начнет происходить на самом деле.

Клаудия повернулась к нему и спросила: “Отец, если ты больше не сможешь летать в космос, чем ты будешь зарабатывать на жизнь?”

Это был хороший вопрос. На самом деле это был хороший вопрос. Друкер пожалел, что у него нет лучшего ответа на этот вопрос. Как бы то ни было, он сказал: “Я не знаю. Что-нибудь да подвернется. Что-то всегда происходит, если вы готовы работать. Полагаю, я могу быть механиком. Я могу заставить двигатель сесть и делать то, что ему говорят”.

“Механик?” Клаудия, похоже, не очень обрадовалась этому. Социальная разница между дочерью офицера вермахта и дочерью механика может быть измерена только в световых годах.

“Честная работа есть честная работа, — настаивал Друкер, — и механики зарабатывают довольно хорошие деньги". Клаудия выглядела совсем не убежденной.

Прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, кто-то постучал в парадную дверь дома дяди Лотара Кэти. Дракеры переполняли его до предела, но Лотар, вдовец, похоже, не возражал. Он был братом отца Кэти и не подавал виду, что ему что-то известно о возможности еврейской крови на другой стороне ее генеалогического древа. Никто не говорил об этом там, где дядя Лотар мог подслушать — лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, — резюмировал всеобщее отношение.

Теперь он вошел в заднюю спальню с хмурым выражением лица: крупный, костлявый мужчина лет шестидесяти, все еще физически сильный, но, как и многие другие, плохо ориентирующийся в этом новом, ослабленном рейхе. Кивнув Друкеру, он сказал: “Ганс, там солдат впереди хочет с тобой поговорить”. “Солдат?” Подозрение огрубило голос Друкера. “Что за солдат? Вермахт или Ваффен-СС?” Он совсем не был уверен, что хочет встретиться с эсэсовцем без штурмовой винтовки в руках.

Но дядя Кэти ответил: “Лейтенант вермахта, едва успевший побриться”.

“Я увижу его”, - сказал Друкер со вздохом. “Интересно, что он из меня сделает”. На нем была одна из старых рубашек Лотара, которая была ему великовата, и джинсовые брюки, видавшие лучшие времена. Этим утром он не брился.

Уверенный, как дьявол, этот лейтенант с мокрыми ушами, похоже, не верил своим глазам. “Вы полковник Йоханнес Друкер?” Казалось, ему пришлось напомнить себе, что нужно встать по стойке смирно и отдать честь.

Друкер ответил на приветствие, хотя совсем не был уверен, что сам остался в вермахте. “Правильно, сынок", ” ответил он, без сомнения, еще больше шокировав лейтенанта. “Что я могу сделать для вас сегодня?”

Явно сдерживая свой гнев, молодой офицер заговорил с изысканной вежливостью: “Сэр, мне приказано подвести вас к защищенной телефонной линии и соединить с фюрером во Фленсбурге”. Каждая линия его тела кричала о том, что он не имеет ни малейшего представления, зачем Уолтеру Дорнбергеру понадобилось разговаривать с таким изгоем.

“Защищенная телефонная линия?” — сказал Друкер, и лейтенант кивнул. “В безопасности от Ящериц?” он настаивал, и малыш снова кивнул. Друкер не знал, что такие линии сохранились где-либо в Рейхе, не говоря уже о сонном Ной-Стрелице. Может быть, ему все-таки не придется быть механиком. “Я приду”.

Он ожидал, что его отведут либо на телефонную станцию, либо в зал бургомистра. Вместо этого лейтенант повел его на пожарную станцию, где мужчины, игравшие в шашки, без особого любопытства смотрели на него, когда он проходил мимо.

Защищенный телефон выглядел как обычный прибор. Но за это отвечал другой офицер вермахта. Он тоже бросил на Друкера подозрительный взгляд. Когда лейтенант подтвердил личность Друкера, другой офицер позвонил. На это ушло пару минут. Когда это произошло, офицер сунул трубку Друкеру и сказал: “Продолжайте”.

“Говорит Йоханнес Друкер", ” сказал Друкер, чувствуя себя идиотом.

“Привет, Ганс. Рад тебя слышать". Это был голос Уолтера Дорнбергера, все верно.

“Здравствуйте, сэр”, - как только Друкер заговорил, он понял, что ему следовало позвонить Дорнбергеру майн фюреру. Теперь, когда бывший командир в Пенемюнде получил эту работу, насколько серьезно он к ней отнесся? Обидится ли он, если не получит того уважения, которого, по его мнению, заслуживает? Друкер рванулся вперед, пытаясь скрыть свою оплошность: “Что я могу для вас сделать? Я думал, что вышел на пенсию.”

“Никто из тех, кто еще дышит, не вышел на пенсию”, - ответил Дорнбергер. “Если ты дышишь, ты все еще можешь служить рейху. Вот почему я был так рад услышать, что ты появился в Ной-Стрелице. Я могу использовать тебя, клянусь Богом".

“Как?” — спросил Друкер в полном замешательстве. “Ящеры не позволят нам вернуться в космос. Если только…” Он сделал паузу, затем покачал головой. Поскольку радар следил за каждым квадратным сантиметром рейха, тайные запуски были невозможны. Не так ли? Надеясь, что он ошибается, он ждал ответа нового фюрера.

“Это правда — они этого не сделают”, - сказал Дорнбергер, что лишило его надежды до того, как она действительно родилась. Фюрер продолжал: “Но это не значит, что вы мне не нужны ближе к дому. Я собираюсь отправить тебя сюда, во Фленсбург, Ганс. Ты даже не представляешь, как мало у меня людей, которым я действительно могу доверять.”

“Сэр…” Голос Друкера затих. Дорнбергер держал его за короткие волосы, и он знал это. Конечно, новый лидер рейха мог доверять ему. Дорнбергер знал, почему гестапо схватило Кэт. Если Друкер доставит ему какие-нибудь неприятности, чернорубашечники всегда смогут снова схватить ее.

“У меня будет машина для вас — для всех вас — через пару дней”, - сказал Дорнбергер. Он не упомянул о мече, который повесил над головой Друкера. Зачем ему это? Плавнее не надо, намного плавнее. Фюрер продолжал: “Вы будете выполнять здесь важную работу — ни на мгновение не обманывайте себя по этому поводу. И у тебя тоже будет соответствующее звание. Генерал-майор звучит примерно так, по крайней мере для начала.”

“Генерал-майор?” Теперь голос Друкера был недоверчивым писком. Молодой лейтенант, который привел его в пожарную часть, уставился на него. Он тоже не выглядел так, как будто верил в это.

Но Уолтер Дорнбергер повторил: “Для начала. Мы посмотрим, как ты справишься с этой работой, когда приедешь сюда. Я надеюсь скоро увидеть тебя — и всю твою семью”. Он повесил трубку. Линия оборвалась.

“Сэр…” Лейтенант говорил со значительно большим уважением, чем до этого обращался к Друкеру. “Сэр, мне проводить вас обратно в ваш дом?”

“Нет, не бери в голову”. Друкер возвращался к дяде своей жены в каком-то оцепенении. Он не знал, что, по его мнению, должен был сказать ему Дорнбергер. Что бы это ни было, оно и близко не подходило к реальному разговору.

Когда он вошел в дом, дети, Кэти и ее дядя Лотар набросились на него. Дети воскликнули от гордости и восторга, когда он сообщил им эту новость. Лотар хлопнул его по спине. Кэти тоже поздравила его, но он увидел беспокойство в ее глазах. Она знала, какую власть Дорнбергер имел над ним через нее. Он пожал плечами. Он ничего не мог с этим поделать, кроме как надеяться, что все будет хорошо. Ему хотелось бы думать о чем-нибудь другом, но что еще оставалось?

Автомобиль, который приехал за ними, был огромным лимузином "Мерседес". Люди вверх и вниз по улице смотрели, как они набиваются в него. Друкер надеялся, что это не соблазнит какую-нибудь амбициозную банду несогласных на попытку угона. Он мурлыкал вдали от Ной Стрелиц в почти призрачной тишине.

Несколько часов спустя они были во Фленсбурге, в Шлезвиг-Гольштейне, недалеко от датской границы. “Это как другой мир”, - выдохнула Кэти, когда автомобиль остановился перед отелем "Фленсборг-Хус", где Рейх размещал их, пока они не нашли постоянное жилье. Так оно и было: мир, который не видел войны. В рейхе это делало его почти уникальным. Это была главная причина, по которой Вальтер Дорнбергер выбрал город на западной оконечности Фленсбургского брода, рукава Балтийского моря, выступающего в перешеек, ведущий в Данию.

Некоторые люди в отеле говорили больше по-датски, чем по-немецки. Над воротами красовалась монограмма датского короля Фридриха IV: он построил Фленсборг-Хус как сиротский приют в 1725 году.

В комнате, куда коридорный привел Друкера, его ждала форма генерал-майора. Он надел его с растущим чувством нереальности происходящего. После того, как он поправил фуражку с высоким козырьком под нужным углом, рука Генриха взметнулась в приветствии. “Ты выглядишь очень красиво", — преданно сказала Кэти. Если ее сердце не было в словах, как он мог винить ее?

На следующее утро лейтенант, который мог быть братом того, что был в Ной-Стрелице, отвел его к фюреру. Уолтер Дорнбергер работал в другом отеле, недалеко от морского музея в центре города. Слуга принес Друкеру маринованную селедку и светлое пиво. После того, как он поел и выпил, он спросил: “Что вы прикажете мне делать, сэр?”

“Мы должны перестроиться", — сказал Дорнбергер. “Мы должны как можно больше скрывать от Ящериц. И мы должны взять страну под полный контроль, подавить бандформирования вне закона или, по крайней мере, поставить их под контроль правительства. Пока мы не сделаем все это, мы ужасно уязвимы. Я собираюсь поручить тебе работу по сокрытию. Чем больше оружия мы сможем удержать от передачи Ящерам, тем лучше.”

“Что у нас осталось?” — спросил Друкер. “Бомбы из взрывчатого металла? Ядовитый газ?” Дорнбергер просто улыбнулся и ничего не сказал. Друкер нашел еще один вопрос: “Что мне делать, если Ящерицы найдут что-нибудь из этого?”

“Откажитесь от этого, конечно", ” ответил Уолтер Дорнбергер. “Мы не можем позволить себе делать что-то еще — пока не можем. В один из этих дней, однако…”

“Если Ящерицы терпеливы, мы тоже должны быть терпеливы”, - сказал Друкер.

“Именно так." Дорнбергер просиял ему. “Я думаю, тебе здесь будет очень хорошо”.

Клянусь Богом, может быть, я так и сделаю, подумал Друкер.

“Так, так”. Горппет оторвал взгляд от списка новых назначений правительства Германии. “Это может быть интересно”.

“Что ты нашел?” — спросил Хоззанет.

“Помните того мужчину по имени Йоханнес Друкер, с которым у меня были некоторые дела, потому что он был связан с Анелевичем?” Горппет подождал, пока его начальник сделает утвердительный жест, затем продолжил: “Он появился во Фленсбурге с повышением на два класса”.

“Это интересно”, - согласился Хоззанет. “Что он там делает, чтобы заработать такое внезапное, резкое продвижение?”

“Его титул в переводе звучит как ”комендант службы восстановления", — ответил Горппет, проверив монитор. “Это так расплывчато, что может означать все, что угодно”.

“Я всегда с недоверием отношусь к расплывчатым названиям", — сказал Хоззанет. “Обычно они означают, что Большие Уроды пытаются что-то скрыть”.

“Мы уже знаем, что немецкие власти пытаются скрыть от нас как можно больше”, - сказал Горппет.

"В самом деле? Я бы никогда не заметил", — сказал Хоззанет. У Расы не было ироничного кашля, который можно было бы поставить рядом с выразительным и вопросительным. Если бы у него был такой кашель, Хоззанет использовал бы его тогда.

“Здесь, однако, мы находимся в необычном положении, потому что этот Друкер довольно хорошо говорит на нашем языке и взаимодействовал с нами не враждебно”, - настаивал Горппет. “У нас есть некоторая надежда заставить его образумиться и сотрудничать с нами”.

«действительно?» — повторил Хоззанет, все еще звуча совсем не убежденно. “Разве этот Друкер не тот мужчина, который отказался вам что-либо рассказать о том, как мужчина, который отвез его в, э-э, Ной Стрелиц, оказался мертвым где-то на полпути туда?”

“Ну, да", ” сказал Горппет. “Но это было индивидуальное дело. Это относится к выживанию его не-империи. Если он увидит, что, отказавшись сотрудничать, он поставит под угрозу рейх, я думаю, он расскажет нам хотя бы часть того, что нам нужно знать”. “Мое мнение таково, что вы слишком оптимистичны, если не совсем сумасшедшие”, - сказал Хоззанет. “Но я вижу, что вы не намерены меня слушать. Тогда давай: позвони этому Друкеру. Однако я предупрежу вас об одной вещи — не принимайте ни одно из его опровержений без доказательств. Не доверяй им даже при наличии тщательных доказательств.”

“Вы можете думать иначе, если хотите, господин начальник, но я действительно должен заверить вас, что вчера я не вылупился из своей яичной скорлупы”, - сухо сказал Горппет. “Я знаю, что Большие Уроды будут лгать всякий раз, когда это будет в их интересах — и иногда, я думаю, просто ради спортивного интереса. И…” Его голос затих. Он не стал продолжать то, что собирался сказать. Что бы это ни было, на самом деле он совсем забыл об этом. Вместо этого он начал смеяться.

“И что в этом такого смешного?” — спросил Хоззанет. “Дайте мне что-нибудь, чтобы я тоже рассмеялся, если вы будете так добры. Мне бы не помешало хорошенько посмеяться, клянусь императором.” Он опустил свои глазные башенки.

Так же поступил и Горппет, который затем ответил: “Будет сделано, господин начальник. Мне только что пришло в голову: я верю, что у меня есть подходящий инструмент для того, чтобы убедить этого конкретного тосевита выслушать меня и выполнить мои приказы или что-то в этом роде”. “Скажи мне”, - настаивал Хоззанет. “Такое утверждение, как правило, тем лучше для доказательства. Я не думаю, что это может оказаться исключением из правила”.

“Я согласен, господин начальник", ” сказал Горппет. “Однако подумай. Когда мы впервые встретились с Друкером, в чьей компании он был? В чьей дружеской компании он был? Да ведь это Мордехай Анелевич.” Он осторожно произнес имя тосевита. “А кто такой Мордехай Анелевич? Лидер членов еврейского суеверия в субрегионе под названием Польша. Идеология начальства Друкера требует постоянной ненависти к представителям еврейского суеверия. Если бы эти начальники узнали от нас, что он нарушил их основное правило…”

Он ждал решения Хоззанета. Если бы он упустил что-то очевидное, другой мужчина получил бы сардоническое удовольствие, сообщив ему об этом. Но Хоззанет склонился в почтительной позе — очень весомый комплимент от вышестоящего к нижестоящему. “Это хорошо. Это очень хорошо, — сказал он и добавил выразительный кашель. “Во что бы то ни стало, сделайте свой телефонный звонок. Мы можем извлечь из этого значительную выгоду. Шантаж может оказаться более эффективным, чем дружба. В конце концов, это Тосев-3.”

“Я благодарю вас, высокочтимый сэр", ” сказал Горппет. Ему не составило труда позвонить во Фленсбург. Гонке часто приходилось это делать, чтобы указывать немецким чиновникам, что делать. Несмотря на то, что он не говорил ни на одном из местных языков Больших уродов, его быстро соединили с Йоханнесом Друкером: многие немцы, особенно те, кто занимается общением, могли использовать язык Расы. Линия была только для голоса, но он не возражал против этого; он не был хорош в интерпретации выражений лица тосевитов.

“Я приветствую вас, вышестоящий сэр”, - сказал Друкер, как только связь установилась. “Чем я могу вам помочь?”

Он, несомненно, имел в виду: "Чем я могу вам помешать?" Большие Уроды не были невосприимчивы к вежливому лицемерию. Горппет сказал: “Я поздравляю вас с повышением. И я полагаю, что я также должен поздравить вас с возвращением вашей пары и детенышей. Разве это не правда?”

“Да, это правда”, - ответил тосевит. “Нет ничего плохого в том, чтобы признать это сейчас".

“Надеюсь, с ними все в порядке?” — сказал Горппет.

“Да", ” снова сказал Друкер. “Я благодарю вас за то, что вы спросили”.

“Я полагаю, вы хотите, чтобы они оставались здоровыми?” — сказал Горппет. “Вы должны, после столь долгих и упорных поисков, найти их”.

На этот раз Друкер сделал паузу, прежде чем ответить. Горппет не считал его дураком. Когда он снова заговорил, то сказал следующее: “Мне все равно, как пойдет этот разговор. К чему вы клоните?”

“Я хочу сказать, что, надеюсь, мне не придется никому рассказывать о вашей недавней дружбе с Мордехаем Аниелевичем", — ответил Горппет. “Я считаю, что это было бы прискорбно для всех заинтересованных сторон. Вы не согласны?”

Молчание теперь тянулось гораздо дольше. Наконец Друкер сказал: “На языке Расы я не могу называть вас всеми мерзкими именами, которые я думаю на своем родном языке. я бы хотел. Чего ты хочешь от меня в обмен на свое молчание?”

Он быстро все понял, все в порядке. Горппет сказал: “Разве это не правда, что ваше правительство стремится скрыть оружие, которое должно было быть передано Расе?”

“Я понятия не имею, о чем ты говоришь”, - сказал Большой Уродец.

“Нет? Это, вероятно, будет означать, что мне придется сделать еще несколько телефонных звонков", — сказал Горппет.

Друкер заговорил на своем родном языке. Горппет не понял ни слова, но это звучало страстно. Затем Друкер вернулся к языку Расы: “Вы захотите, чтобы я предал свою собственную не-империю. Мне это очень трудно сделать”. “Выбор за вами”, - сказал Горппет.

Еще одно долгое молчание. “Вы будете время от времени получать от меня весточки", — сказал Друкер, нарушая молчание. “Вы не будете часто слышать обо мне, иначе я бы выдал себя”.

“Я понимаю", ” сказал Горппет. “Я думаю, что мы можем заключить сделку. Не забывайте о своих обязательствах, иначе сделка будет расторгнута. Я предупреждаю вас сейчас. Я не собираюсь предупреждать вас снова.”

“Я понимаю”, - сказал Друкер и прервал связь с тем, что показалось Горппету совершенно ненужным насилием.

Но это было ни здесь, ни там. Повернувшись к Хоззанету, Горппет сказал: “Я полагаю, что он завербован. Истинное испытание, конечно, будет заключаться в том, что он откроет. Если он подведет нас…” Он пожал плечами. “Если он подведет нас, он заплатит за это".

“Он тоже это заслужит", — сказал Хоззанет.

Прежде чем Горппет успел ответить, его телефон зашипел. Это была еще одна голосовая связь с тосевитом на другом конце. “Я приветствую вас", ” сказал Большой Уродец. “Здесь говорит Мордехай Анелевич”.

”И я приветствую вас", — сказал Горппет с некоторым удивлением. “Я как раз говорил о тебе, собственно говоря. Чем я могу вам помочь?”

“Вам нужно знать, что что-то пропало", — ответил еврейский лидер.

“Неужели я?” Горппет на мгновение задумался. “В таком случае, мне, вероятно, также нужно знать, что пропало — разве это не правда?”

“Да", ” сказал Анелевич. “Это правда”. Он выразительно кашлянул.

Когда Большой Уродец больше ничего не сказал, Горппет понял, что ему придется подсказать ему. Он сказал: “Вы скажете мне, что пропало, или вы позвонили по этому телефону, чтобы помучить меня?”

Мордехай Анелевич вздохнул — звук, очень похожий на тот, который мог бы издать мужчина этой Расы. “Я расскажу тебе. Полагаю, вы слышали, что польские евреи владеют бомбой из взрывчатого металла, захваченной у немцев много лет назад, в конце первого раунда боевых действий”.

“Да, я слышал об этом”, - ответил Горппет. “Я не знаю, правда это или нет, но я это слышал”. Его хвост хлестнул во внезапной тревоге. “Подожди. Ты хочешь сказать мне?..”

“Я говорю вам, что у нас действительно есть эта бомба”, - сказал Анелевич. “Или, скорее, я говорю вам, что мы действительно обладали им. На данный момент мы этого не делаем. Под "мы здесь" я подразумеваю организованную группу еврейских бойцов, которые удерживали ее все эти годы”.

У Горппета начала болеть голова. “Вы хотите сказать, что была украдена бомба из взрывчатого металла?” Это привлекло полное и испуганное внимание Хоззанета. “Если у вас его нет, то у кого он есть?” Это казалось хорошим вопросом, с которого можно было бы начать.

“В том месте, где он хранился, нет никаких признаков насилия”, - ответил тосевит. “Это наводит меня на мысль, что некоторые из моих собратьев-евреев приняли его, а не поляки, русские или немцы”.

“Я понимаю", ” сказал Горппет. “И что бы еврейские угонщики, скорее всего, сделали с бомбой из взрывчатого металла?” Он ответил на это сам: “Они, скорее всего, привезут его сюда, в Рейх, и попытаются использовать против немцев, против которых у них есть сильная мотивация для мести”.

“Это тоже мое убеждение”, - сказал Мордехай Анелевич. “Если у немцев все еще есть припрятанное собственное оружие из взрывоопасных металлов, их можно спровоцировать на использование его против вас — и против нас в Польше — если такая бомба разрушит один из их городов без предупреждения”.

”Так что они могли бы", — с несчастным видом сказал Горппет.

“Я приношу извинения за причиненные неудобства”, - сказал Большой Уродец. “Я не знаю наверняка, что бомба все еще может взорваться. Но я также не знаю наверняка, что это невозможно. Мы старались поддерживать его на протяжении многих лет. Он большой и тяжелый. По моим меркам, он весит около десяти тонн.” Он перевел это в единицы измерения Расы.

Горппет подумал, что, должно быть, совершил ошибку. "Ты уверен?" он спросил. “Это кажется невероятно большим весом”.

Но Анелевич ответил: “Да, я уверен. Тосевитская технология использования этого оружия в те дни была примитивной. С тех пор мы стали лучше. Это наш путь, вы помните.”

"да. Я припоминаю, — бесцветно сказал Горппет. Ему пришла в голову обнадеживающая мысль: “У вас, тосевитов, много разных языков. Разве евреи в Рейхе выдали бы себя тем, как они говорят?”

“Нет”, - сказал Анелевич. “Мне очень жаль, но нет. Идиш, наш язык, близок к немецкому языку как таковому, и многие евреи свободно владеют самим этим языком”.

“Великолепно”. Горппет повернул глазную башенку в сторону Хоззанета. “Клянусь духами прошлых императоров, господин настоятель, что нам теперь делать?”

“Они позволили кому-то уйти с бомбой из взрывчатого металла?” Атвар говорил тоном экстравагантного недоверия. Экстравагантное неверие было именно тем, что он чувствовал. Даже для Больших Уродов это показалось ему чрезмерным. “Они не знают, кто? Они не знают, когда? Они не знают, где? Они не знают, как это сделать?”

“Должно быть, это произошло во время боевых действий в Польше, Возвышенный командующий флотом”, - ответил Пшинг. “Тогда все было хаотично, вы должны признать”.

“На чьей ты стороне?” Атвар зарычал. “Я бы не возражал так сильно, если бы еще один немецкий город исчез с карты, но я боюсь, что Большие уроды Германии все еще могут отомстить нам. Независимо от того, что они утверждают, я нахожу маловероятным, что они сдали все свое оружие из взрывоопасных металлов”.

“Еще один раунд боевых действий приведет к вымиранию Германии”, - заметил его адъютант.

“Я бы хотел, чтобы они сейчас вымерли”, - сказал Атвар. “Но они были достаточно повреждены, чтобы не быть опасными в данный момент, и единственный набор достаточно надежных союзников-тосевитов, которые у нас были, евреи Польши, отвернулись от нас”.

“Они не собирались этого делать", — сказал Пшинг.

“Меня не волнует, что они собирались сделать”. Повелитель флота был в совершенной ярости. “Они позволяют своим личным, тривиальным распрям влиять на политику Расы. Это невыносимо — невыносимо, ты слышишь меня, Пшинг?”

“Да, Возвышенный Повелитель Флота", ” ответил Пшинг. “Но что ты будешь делать? Что мы можем сделать?”

Это был вопрос другого рода. Это болезненно напомнило командиру флота, что невыносимое слишком часто было обычным явлением на Тосеве 3, и что политика Расы здесь должна была уделять гораздо больше внимания прихотям и суевериям Больших Уродов, чем кто-либо мог себе представить до того, как флот завоевания отправился из Дома. “Мы должны попытаться вернуть бомбу", — ответил Атвар. “Это очевидно, но если мы потерпим неудачу, нам также придется убедить Deutsche в том, что мы его не взрывали”.

“Это будет трудно”, - сказал его адъютант. “Это также может не сильно помочь. Немцы не любят евреев так же сильно, как евреи не любят их”. “Оба эти пункта, к сожалению, являются истиной”, - сказал Атвар. “И не-император Германии наверняка обвинит нас во всем, что делают евреи”. У Большого Урода по имени Дорнбергер тоже были бы причины для этого, но командир флота решил не зацикливаться на этом.

“Вы предупредите немецких, что эта бомба может быть на их территории?” — спросил Пшинг. “Я понял из отчетов, что оружие совсем не незаметно”.

“Пока у нас не будет более определенной информации, я полагаю, что буду молчать", — ответил командующий флотом. “Еще одна истина заключается в том, что я не был бы совсем встревожен, если бы немецкие власти были наказаны еще больше, до тех пор, пока они не отомстят нам за себя. Это не значит, что они этого не заслуживают”. “Вопрос в том, сможем ли мы избежать их мести впоследствии”, - сказал Пшинг.

"да. Переменная, — согласился Атвар. Это был приятный, бескровный способ поразмыслить о том, могут ли тысячи, десятки тысяч или сотни тысяч представителей Расы превратиться в радиоактивную пыль из-за безрассудных действий горстки упрямых Больших Уродов. Он вздохнул. Ни у одного мужчины со времен объединения Империи не было забот, даже отдаленно похожих на его.

Он снова просмотрел отчет. Оккупанты тайно делали все, что могли, чтобы помочь евреям найти пропавшую бомбу. Сколько это было? Насколько это было секретно? В отчете об этом не говорилось. Командующий флотом воспринял это как плохой знак.

А потом зашипел телефон. “Если это флитлорд Реффет, скажи ему, что я только что выпрыгнул из окна”, - сказал Атвар Пшингу. “Скажи ему, что я присоединился к мусульманскому суеверию и нахожусь на молитве, поэтому меня нельзя беспокоить. Скажи ему что угодно. Я не хочу сейчас с ним разговаривать.”

“Это будет сделано, Возвышенный Повелитель Флота", — сказал Пшинг и отправился выполнять это. Атвар был одним из немногих представителей Расы, достаточно выдающихся, чтобы иметь другого человека, который мог бы блокировать от него неприятности. Большинству мужчин и женщин приходилось довольствоваться электроникой. Он издал самодовольное шипение, наслаждаясь привилегией.

Но оказалось, что это не командир флота колонизационного флота. Изображение Пшинга появилось на мониторе Атвара. “Возвышенный Повелитель Флота, это старший научный сотрудник Цалас”, - сказал адъютант Атвара. “Он утверждает, что вопрос, о котором он хотел бы поговорить с вами, имеет некоторую срочность. Мне соединить его с вами?”

“Да, конечно", ” ответил Атвар. “Цалас не из тех, кто начинает откладывать яйца после брачного сезона”. Он поморщился после этих слов. Это жаргонное выражение для того, чтобы волноваться из-за пустяков, было совершенно хорошо дома, но какое значение оно имело бы здесь, на Тосеве 3, через несколько поколений, если бы он не смог подавить торговлю имбирем?

Пшинг исчез с экрана, и его заменил пожилой, прилежно выглядящий мужчина. “Я приветствую тебя, Возвышенный Повелитель Флота", ” сказал Тсалас.

“И я приветствую вас, старший научный сотрудник", ” ответил Атвар. “Мой адъютант сказал мне, что произошло что-то срочное. В чем дело?” Он задавался вопросом, действительно ли он хотел знать. Срочные дела на Тосев-3 чаще всего приводили к неприятностям.

Но Цалас сделал утвердительный жест. Атвар приготовился к худшему. Это не пришло, по крайней мере, не сразу. Научный сотрудник сказал: “Вам, должно быть, сообщили о крупном метеоритном ударе на Tosev 4 не так давно?”

“О, да”. Атвар тоже использовал утвердительный жест. “Эта солнечная система, судя по всему, что я смог собрать, гораздо более неопрятна, чем у нас Дома. Кажется, это подходящее место для того, чтобы вылупились Большие Уроды.”

Тсалас рассмеялся. “В этом, без сомнения, есть большая доля правды, Возвышенный Повелитель Флота. Но есть данные, позволяющие предположить, что это воздействие не было полностью результатом случайности”.

”Я не понимаю", — сказал Атвар. “Что еще это могло быть?”

“Ни один из наших зондов в поясе малых планет между Tosev 4 и Tosev 5 не заметил ничего необычного среди американских Больших Уродов, работающих там”, - сказал научный сотрудник. “Но у нового зонда, направляющегося к этому поясу, работала передняя камера, и он поймал… это.”

Его лицо исчезло, сменившись видом космоса и звезд. Справа от экрана внезапно ожила новая звезда, не очень яркая. Понаблюдав за ним некоторое время, Атвар увидел, что он движется на фоне звезд на заднем плане. “Это ракетный двигатель!” — воскликнул он.

Дисплей мигнул и погас. Снова появился Тсалас. “Истина, Возвышенный Повелитель Флота", ” сказал он. “Это ракетный двигатель, причем значительной мощности, иначе зонд не заметил бы его на таком большом расстоянии. Я ускорил видео для вас, чтобы помочь вам быстрее понять его природу ”.

“Но что это за мотор?” — спросил командир флота. “Он не может принадлежать ни одному из двух американских космических кораблей, находящихся сейчас в поясе малых планет, иначе зонды, уже находящиеся там, увидели бы этот ожог. Что делают эти Большие Уроды?”

“Я не уверен", ” ответил Тсалас. “Никто не уверен — во всяком случае, никто, кроме американского тосевита. Но представляется вероятным, что двигатель ускорил большой кусок скалы со своей нормальной орбиты среди малых планет в направлении более внутренних областей этой солнечной системы. На самом деле кажется вероятным, что наш исходящий зонд случайно засек запуск этого куска скалы в направлении его возможного столкновения с Tosev 4”.

“Но Тосев-4 — совершенно бесполезный мир", — сказал Атвар. “Зачем кому-то, даже Большим Уродам, быть настолько сумасшедшим, чтобы бомбардировать его метеоритами?”

”Возможно, — мягко сказал Тсалас, “ чтобы дать им возможность попрактиковаться в поражении других, более ценных по своей сути целей”.

Это требовало мгновения, чтобы осознать. Когда это произошло, Атвар зашипел от неподдельного ужаса. “Вы говорите мне, что они могут обстрелять нас здесь, на Тосеве-3, из пояса малых планет”, - сказал он.

“Я полагаю, что да, Возвышенный Повелитель Флота”. Голос Тсаласа звучал ничуть не счастливее, чем чувствовал себя Атвар. “Я прошу прощения за то, что не довел это до вашего сведения раньше. Подключение нескольких явно несвязанных фрагментов данных заняло больше времени, чем следовало бы. С другой стороны, возможно, нам следует считать, что нам повезло, что связь вообще была установлена. Американские тосевиты явно намеревались держать это в секрете от нас.”

"да. Ясно, ” сказал Атвар. “И об этом нам тоже придется подумать. Действительно, мы так и сделаем. Я благодарю вас, старший научный сотрудник. Я верю, что вы вполне могли оказать Гонке большую услугу”. Какой-то небольшой частью слуховой диафрагмы он выслушал благодарность Цаласа, затем прервал связь и крикнул: “Пшинг!”

Его адъютант ворвался в кабинет. “В чем дело, Возвышенный Повелитель Флота?”

“Немедленно вызовите ко мне американского посла. Сию минуту, ты слышишь?” — сказал Атвар. “Мне все равно, что делает этот Большой Уродец. Мне все равно, ест он или нет. Мне все равно, спаривается он или нет. Мне все равно, если он стоит перед зеркалом и смотрит, как растут его волосы. Я хочу, чтобы он был здесь немедленно. Нельзя допускать никаких задержек, никаких оправданий. Ты меня понимаешь?”

“Да, Возвышенный Повелитель Флота. Это будет сделано, Возвышенный Повелитель Флота.” Пшинг сбежал.

Генри Кэбот Лодж прибыл довольно быстро, хотя и не так скоро, как хотелось бы Атвару. “Я приветствую вас, Возвышенный Повелитель Флота”, - сказал он с сильным, но понятным акцентом. “Что я могу для вас сделать сегодня? Я понял от вашего адъютанта, что дело срочное, каким бы оно ни было”. “Можно и так сказать”, - ответил Атвар. “Да, можно и так сказать. Как Соединенные Штаты осмеливаются готовиться к бомбардировке Тосев-3 из пояса малых планет между Тосев-4 и Тосев-5?”

Он задавался вопросом, хватит ли у Лоджа смелости отрицать это обвинение. Но Большой Уродец сказал: “Мы свободная и независимая не-империя. Мы имеем право предпринимать любые шаги, которые мы выберем, чтобы защитить себя. До тех пор, пока мы не находимся в состоянии войны с Расой, нам не нужно отчитываться перед вами в наших действиях”. “Вы помните, как близко вы подошли к тому, чтобы вступить в войну с Расой не так давно?” — потребовал командир флота.

"да. И я также вспоминаю цену, которую мы заплатили, чтобы избежать этого”, - ответил Генри Кэбот Лодж. “Просто тогда мы должны были заплатить, потому что мы были неправы. Но здесь мы не ошибаемся, Возвышенный Повелитель Флота, и вы не имеете права протестовать против наших законных исследований в космосе.”

Лодж никогда не был мужчиной, способным хвастаться и угрожать. Но здесь он звучал решительно. Даже Атвар, не большой знаток тосевитской интонации, мог бы сказать это. Он сказал: “Независимо от того, какие установки вы там изобретаете, посол, Раса по-прежнему способна много раз разрушать вашу не-империю”.

“Я понимаю это”, - твердо сказал Большой Уродец. “Однако теперь мы можем обращаться с вами на более равных условиях”.

И это, к сожалению, было большой, уродливой, неприятной правдой. “Мы могли бы разрушить всю эту планету, если потребуется, чтобы не дать вам, тосевитам, сбежать из вашей солнечной системы”. Атвар уже думал об этом раньше. Теперь, внезапно, это показалось гораздо более срочным — и к тому же гораздо более трудным для выполнения. Мог ли он отдать такой приказ, убив всех колонистов вместе с Большими Уродами? Он задумался.

Он или его преемники должны были бы сделать это сами, если бы кто-нибудь это сделал. К тому времени, когда он отправит запрос домой и будет ждать ответа со скоростью света, этот ответ придет слишком поздно, чтобы принести какую-либо пользу. Даже императоры не несли такой ответственности, по крайней мере, с тех пор, как Дом был объединен.

Генри Кэбот Лодж сказал: “Это безумие, и вы прекрасно это знаете”.

"Правда: это безумие", — согласился Атвар. “Но Tosev 3 — это мир безумия, так что кто знает, может быть, безумный ответ не будет лучшим?” На это американскому Большому Уроду не нашлось что сказать.

Бомбы взрываются в Пекине, сотрясая землю. На заседании Центрального комитета Лю Хань повернулся к Нье Хо-Тину и сказал: “На этот раз мы заставляем их работать намного усерднее”.

“Правда", ” ответил генерал Народно-освободительной армии на языке маленьких чешуйчатых дьяволов. Он вернулся к китайскому: “Благодаря ракетам, которые мы получили от Советского Союза, они не могут использовать свои наземные крейсеры, вертолеты или даже самолеты так свободно, как им хотелось бы”.

Мао взглянул на них через стол. “Мы удерживаем Пекин с тех пор, как началось восстание. Мы удерживаем довольно много городов здесь, на севере, и прилегающую к ним сельскую местность.”

Нье кивнул. “Оттуда до советской границы чешуйчатые дьяволы появляются только с большой опасностью для их жизни”.

“Если бы Молотов захотел, он мог бы законно признать нас правительством освобожденного Китая”, - сказал Мао. “Но сделает ли он это?” Он нахмурился и покачал головой. “Он не смеет, маленький пыльный червяк, из страха разозлить маленьких дьяволов. Сталин был в десять раз лучше, чем он есть. Сталин не знал страха".

Обращаясь к Лю Ханю, Нье пробормотал: “У любого, кто не боится маленьких чешуйчатых дьяволов, на крыше отвалилась черепица”.

“Ну, конечно", ” прошептала она в ответ. “Ты же знаешь, какой Мао. Молотов дал ему не все, что он хотел, так что, конечно, он будет разглагольствовать об этом. Он не удовлетворен, пока все не пойдет точно так, как он себе представлял”.

“Это делает его великим лидером”, - сказал Нье, на что она кивнула. Он добавил: “Это также может сделать его очень утомительным”, и Лю Хань снова кивнул.

Мао не обращал внимания на эту игру; Мао как можно меньше обращал внимания на все, что не касалось его самого. Он продолжал говорить. Когда Лю Хань снова начал обращать на него внимание, он сказал: “Возможно, было бы лучше потребовать признания от маленьких чешуйчатых дьяволов, чем от Советского Союза”.

Головы качались вверх и вниз вдоль стола. Чоу Энь-Лай сказал: “Я думаю, что есть некоторая надежда, что они могут дать это нам. Мы показали им, что полны решимости и с нами шутки плохи. Если мы пошлем к ним посольство, я думаю, они прислушаются. Им лучше выслушать, иначе они пожалеют.”

“Это верно. Это совершенно правильно”, - сказал Мао. Конечно, он думал, что любой, кто соглашался с ним, был прав. Он продолжил: “Они уже сожалеют. Мы можем послать им посольство под флагом перемирия. Если они прислушаются к нам, хорошо и хорошо. Если они этого не сделают, нам не станет хуже”. Его указательный палец взлетел вверх. “Товарищ Лю Хань! Ты и раньше торговался с чешуйчатыми дьяволами, не так ли?”

“Э-э… да, товарищ", ” сказал Лю Хань, застигнутый врасплох.

"хорошо." Мао улыбнулся ей, его лицо было круглым, как полная луна. “Тогда это решено. Мы отправим вас по нашей линии. Вы знаете, что вы должны требовать от них”.

“Наша независимость, конечно”, - ответила она.

“Это верно”. Он кивнул. “Да, действительно. В нашей стране больше нет империалистов. Мы видели слишком много — сначала круглоглазых дьяволов, потом японцев, потом маленьких чешуйчатых дьяволов. Больше нет, если только мы не будем достаточно сильны, чтобы выстоять против них.”

“А что, если они откажут нам в этом?” — спросила Лю Хань.

“Тогда, конечно, борьба продолжается”, - сказал Мао.

Но она покачала головой. “Мне очень жаль, товарищ. Я имел в виду, что если они предложат нам нечто меньшее, чем полная независимость, но больше, чем ничего? Что, если они предложат нам, скажем, какую-нибудь небольшую территорию, чтобы мы могли управлять самостоятельно, или если они предложат нам какой-то голос в делах, но не настоящую свободу?”

“Отсылай такие вещи обратно ко мне”, - сказал ей Мао. “Они тоже будут советоваться со своим начальством. Я в этом не сомневаюсь.”

“Хорошо”. Лю Хань кивнул. В том, что сказал Мао, был здравый смысл, хотя она задавалась вопросом, смогут ли маленькие чешуйчатые дьяволы вообще что-нибудь сказать представителю Народно-освободительной армии. Она мысленно пожала плечами. Народно-освободительная армия вступила бы в контакт с империалистическими угнетателями. Если бы они захотели поговорить после этого, они бы это сделали.

Следующие пару дней она провела, обсуждая возможности с Мао и Чжоу Эньлаем. Потом пришло известие, что маленькие дьяволы будут обращаться с ней. Она села в автомобиль с белым флагом, привязанным к радиоантенне. Водитель вывез ее из потрепанного Пекина в порт шаттлов чешуйчатых дьяволов. Бодрым голосом он сказал: “Предполагается, что эта дорога будет очищена от мин.”

“Если это не так, я буду очень недоволен тобой”, - сказал Лю Хань, что заставило парня рассмеяться.

Механизированная боевая машина, похожая на ту, что вывезла ее из лагеря для военнопленных маленьких чешуйчатых дьяволов, перегородила дорогу. Из него донесся усиленный голос на языке чешуйчатых дьяволов, а затем на китайском: “Пусть переговорщик выйдет один".

Лю Хань вышел из машины и направился к боевой машине. Двери-раскладушки в задней части автомобиля открылись. Она вошла внутрь. Три маленьких чешуйчатых дьявола уставились на нее. Все они были вооружены винтовками. “Я приветствую вас", — сказала она на их языке.

“Мы отведем вас к нашему переговорщику”, - ответил один из них — никакой вежливости, только бизнес.

Это было последнее, что они сказали, пока боевая машина не остановилась пару часов спустя. Лю Хань понятия не имела, где она находится. Ее окружение, когда она вышла из машины, ничего не прояснило для нее. Она оказалась в центре одного из лагерей маленьких дьяволов, полного серых палаток.

Чешуйчатый дьявол ждал ее. “Вы женщина Лю Хань?” — спросил он, как будто кто-то еще мог выйти из машины. Когда она призналась в этом, он сказал: “Пойдем со мной”, - и повел ее к одной из палаток.

“Я Релхост”, - сказал чешуйчатый дьявол, ожидающий внутри. “Мое звание — генерал. Я приветствую вас”. “И я приветствую вас”, - ответил Лю Хань, отвечая любезностью на любезность. Она назвала свое имя, хотя он уже знал его.

“Вы нас не любите. Вы нам не нравитесь. Это очевидные истины", — сказал Релхост. Лю Хань кивнул. Маленький дьявол сделал жест согласия своего вида, чтобы показать, что он знает, что это значит. Он продолжил: “Тем не менее, ваша и моя стороны заключили соглашения. Может быть, мы сможем сделать это снова”.

“Я надеюсь на это. Вот почему мы попросили о разговоре”, - сказал Лю Хань. “Мы освободили большую часть Китая от вашей империалистической хватки”.

Пожатие плеч Релхоста было удивительно похоже на мужское. “На данный момент”, - сказал он. Он не считал империализм оскорблением; для него это было скорее комплиментом. “Я ожидаю, что мы вернем всю территорию, которую вы у нас украли”, - он сделал паузу. Одна из его глазных башенок повернулась к небольшой переносной плите в углу палатки и к алюминиевой кастрюле, булькающей на ней. “Не хотите ли чаю?”

“Нет, спасибо". Лю Хань покачала головой. “Я пришел сюда не для того, чтобы пить чай. Я пришел сюда, чтобы обсудить с вами бой. Я думаю, что вы ошибаетесь. Я думаю, мы можем сохранить то, что взяли. Я думаю, мы можем взять больше”.

“В тяжелой битве обычно обе стороны думают, что они побеждают", — заметил Релхост. “Один из них оказывается неправильным. Здесь, я думаю — Раса думает — вы докажете, что ошибаетесь”.

“Очевидно, что мы не согласны с этим”, - сказал Лю Хань. “Мы можем подождать. Мы будем держаться. И мы можем обескровить тебя добела". Во всяком случае, именно так Лю Хань воспринял эту фразу; ее буквальное значение гласило: "Мы можем разбить все ваши яйца".

“Вы обошлись нам в определенную сумму", — признал Релхост, а затем смягчил это, добавив: ”Но не так много, как вы думаете. И я уверен, что мы причинили вам гораздо больше боли".

Это было правдой, ужасной правдой. Лю Хань совершенно не собиралась признаваться в этом. Вместо этого она сказала: “Мы можем позволить себе потерять гораздо больше, чем вы”. Она также знала, что это правда; это было основой стратегии Мао.

“Тогда что ты предлагаешь?” — спросил Релхост.

“Прекращение боевых действий. Вы признаете нашу независимость на земле, которую мы сейчас контролируем, и мы обещаем больше не пытаться завоевывать”, - сказал Лю Хань.

"Нет. Абсолютно нет.” Релхост использовал жест маленьких чешуйчатых дьяволов, который был эквивалентом человеческого покачивания головой. “Вы говорили о разбивании яиц. Ваши обещания не стоят разбитой яичной скорлупы. Мы уже видели это слишком много раз. Нас больше не одурачат". Он добавил выразительный кашель.

Лю Хань знал, что обещание Народно-освободительной армии тоже будет написано на ветру. Этого она тоже не признала бы. Она сказала: “Мы показали, что можем захватывать и править обширными территориями. Мы не держим других там, где мы все еще можем помешать вам. Возможно, вам лучше отказаться от этой земли. Ты не можешь его удержать".

“Мы можем. Мы так и сделаем.” Чешуйчатый дьявол еще раз выразительно кашлянул. “Вы думаете, что мы не готовы к долгой борьбе. Я здесь, чтобы сказать вам, что мы будем бороться до тех пор, пока это окажется необходимым. Если мы уступим вам здесь сейчас, то позже нам придется уступить другим тосевитам в другом месте. Это означало бы гибель Империи в этом мире. Этого не должно быть".

"Ты понимаешь, что потеряешь лицо", — подумал Лю Хань. Вы понимаете, что один этот камень вызовет лавину. Очень часто маленькие чешуйчатые дьяволы были наивны в отношении того, как работают люди. Не здесь, к несчастью. Здесь они понимали это слишком хорошо. Лю Хань пожалел, что они этого не сделали. Она сказала: “Возможно, удастся заключить еще одну сделку”.

“Я слушаю", ” ответил Релхост.

“Вы видели, что мы будем силой на земле еще долгое время”, - сказал Лю Хань. “Дайте нам долю в управлении Китаем. Вполне возможно, что вы могли бы контролировать иностранные дела. Но мы можем участвовать в управлении землей".

Но Релхост снова сказал: “Нет”. Он произнес это так же без колебаний, как и раньше. Он продолжал: “Вы хотите, чтобы мы признали, что у вас есть какое-то законное право быть частью правительства Китая. Мы никогда этого не сделаем. Эта земля наша, и мы намерены сохранить ее”. “Тогда борьба будет продолжаться", — предупредил Лю Хань.

”Правда", — сказал Релхост. “Борьба будет продолжаться. Она будет продолжаться, и мы ее выиграем. Вам было бы лучше принять это сейчас и жить в пределах Империи. Вы могли бы стать ценными партнерами в этом деле".

“Партнеры?” — сардонически спросила Лю Хань. “Партнеры равны. Вы только что сказали, что мы не можем быть равными.”

“Значит, ценные предметы”. Релхост казался сердитым из-за того, что она указала на противоречие.

“Мы не должны быть подданными на нашей собственной земле”, - сказал Лю Хань. “Мы не будем подданными на нашей собственной земле. Вот почему борьба продолжается. Вот почему это будет продолжаться".

“Мы победим”, - сказал маленький чешуйчатый дьявол.

Может быть, он был прав. Лю Хань все еще верила в историческую диалектику, но меньше, чем в молодости. И у чешуйчатых дьяволов была своя собственная идеология исторической неизбежности, которая поддерживала их. Они верили в то, что делали, так же сильно, как Народно-освободительная армия верила в свою миссию.

“Я отправлю вас обратно на вашу сторону под охраной”, - сказал маленький чешуйчатый дьявол, который был генералом. “Война будет продолжаться. Мы никогда не согласимся на вашу независимость. Мы никогда не согласимся на вашу автономию".

“Ты никогда не победишь нас”. Лю Хань уже не в первый раз задавалась вопросом, проживет ли она достаточно долго, чтобы выяснить, права ли она.

Квик, посол Расы в Советском Союзе, был в худшем настроении, чем обычно. “Вот, товарищ Генеральный секретарь”, - сказал он Вячеславу Молотову через своего польского переводчика, который, как обычно, казался довольным собой. “Я настаиваю, чтобы вы изучили эти фотографии”.

Молотов надел очки для чтения и посмотрел на них. “Я вижу несколько взрывов", — сказал он. “Ну и что?”

“Этот караван был перехвачен с воздуха как раз на китайской стороне границы с СССР”, - сказал Квик. “Эти взрывы, которые вы достаточно великодушны, чтобы заметить, доказывают, что он перевозил боеприпасы — очень большое количество боеприпасов”.

“Ну и что?” — повторил Молотов. “Китайцы восстают против вас. Почему удивительно, что они используют большое количество боеприпасов?”

“Судя по всему, что мы видели, китайцы неспособны производить многие из этих боеприпасов для себя", — сказал Квик. “Это приводит нас к выводу, что их поставляет Советский Союз”.

“У вас нет никаких доказательств этого”, - сказал Молотов. “Я отрицаю это, как я отрицал это всякий раз, когда вы выдвигали это обвинение".

”Эти фотографии доказывают…" — начала Ящерица.

“Ничего", ” вмешался Молотов. “Если они были сняты на китайской стороне — вашей стороне — границы, они ничего не доказывают о том, что делает моя страна”.

“Где еще бандиты и повстанцы в Китае могли изобрести такое современное оружие?” — сказал посол Ящериц. “Они не могут сделать это оружие для себя. Караван с оружием был перехвачен недалеко от границы СССР. Неужели вы всерьез ожидаете, что Раса хотя бы на мгновение поверит, что Советский Союз не имеет к ним никакого отношения?”

“Было ли какое-либо из этих видов оружия советского производства?” — спросил Молотов с некоторой опаской, потому что всегда существовала вероятность того, что Красная Армия, в своем рвении вооружить Народно-освободительную армию, могла проигнорировать его приказ о такой ошибке и добавить советское оружие к полученному от Рейха.

Но Квик сказал: “Нет. Они были сделаны немцами и американцами".

Молотов был уверен, что его облегчение не проявилось. Ничто не проявлялось, если он этого не хотел, а он никогда этого не хотел. И, собственно говоря, в последнее время СССР поставлял китайцам не так уж много американского оружия. Приятно знать, что мы действительно ни в чем не виноваты, подумал он. Это делает мои протесты еще более убедительными.

Он сказал: “В таком случае вам было бы лучше поговорить с немцами и американцами, не так ли, вместо того, чтобы выдвигать эти возмутительные ложные обвинения против миролюбивых рабочих и крестьян Советского Союза".

“Мы не обязательно считаем их ложными”, - сказал Квик. “Раса понимает, что далеко не невозможно получить оружие у нации, которая его изготовила, а затем передать его бандитам, которые поддерживают вашу идеологию”.

“На основании этой презумпции вы выдвинули эти провокационные обвинения против Советского Союза”, - сказал Молотов. “Принимая во внимание нестабильное состояние мира в прошлом году, не думаете ли вы, что было бы разумно избегать провокаций?”

“Тебе не кажется, что было бы разумнее не провоцировать нас?” — ответила Ящерица.

“Как я неоднократно говорил вам, я отрицаю, что мы делали что-либо подобное, и совершенно очевидно, что у вас нет никаких доказательств какой-либо вины с нашей стороны”, - сказал Молотов. Если бы у Расы было хоть какое-то такое доказательство, жизнь стала бы интереснее, чем он действительно хотел иметь дело. Он продолжал: “Вы могли бы также спросить о японцах, у которых были свои собственные империалистические амбиции в Китае до того, как Раса пришла на Землю”.

“Мы так и делаем”, - ответил Квик. “Но они отрицают какую-либо причастность к поддержке этих бандитов, которые, как они точно указывают, идеологически связаны с СССР, а не с Японией”.

“Они вполне могли бы поддержать их в любом случае, просто ради того, чтобы доставить вам неприятности”, - ответил Молотов. “Неужели эта концепция никогда не приходила вам в голову?”

“До того, как мы пришли на Тосев-3, этого, вероятно, не было бы”, - сказал Квик. “Вы, тосевиты, преподали нам несколько интересных уроков об использовании двуличия. Если сейчас мы менее доверчивы, чем были сразу после прибытия, винить вам следует только самих себя”.

В этом, без сомнения, было много правды. Но это не имело никакого отношения к текущему бизнесу. “У вас было доказательство против немцев, — сказал Молотов, — лучшее доказательство из всех: они напали на вас. У вас были доказательства против американцев из-за перебежчика. С доказательствами война становится оправданной. Угрожать войной без доказательств — безрассудство. Я настаиваю, чтобы вы передали мой самый решительный протест командующему флотом. Я требую официальных извинений от Гонки за эти необоснованные и необоснованные обвинения в адрес Советского Союза. Мы не сделали ничего, чтобы заслужить их”.

В его голосе звучала ярость, даже страсть. Квик заговорил на языке Ящериц. Переводчик казался подавленным, когда переводил: “Я передам вашу настойчивость и ваше требование командиру флота. Я не могу предсказать, как он отреагирует”.

Извинения, конечно, не стоили бы Атвару ничего, кроме гордости. Иногда это имело очень большое значение для Ящериц. Иногда казалось, что это вообще не имеет значения. Таким образом, они были менее предсказуемы, чем люди.

Но затем Квик продолжил: “Возможно, у нас нет доказательств того рода, которые вы описываете, товарищ Генеральный секретарь. Однако, несмотря на ваши протесты и ваше бахвальство, вы никогда не должны забывать, что у нас действительно есть множество косвенных доказательств, связывающих СССР с этим оружием. Если доказательства когда-нибудь станут более чем косвенными, Советский Союз заплатит высокую цену — и тем тяжелее будет наказать вас за ваш обман”.

“Как вы должны знать, миролюбивые рабочие и крестьяне Советского Союза готовы защищаться от империалистической агрессии со стороны любых врагов”, - ответил Молотов, снова подавляя неприятный укол страха. “Поколение назад мы учили этому и нацистов, и Расу. Наши средства защиты сейчас более грозны, чем были тогда. И точно так же, как мы были готовы стоять плечом к плечу с Соединенными Штатами, вы можете разумно ожидать, что США также будут стоять плечом к плечу с нами”.

Он понятия не имел, могли ли Ящерицы разумно ожидать чего-либо подобного. Гарольд Стассен будет действовать в том, что, по его мнению, отвечает интересам его нации, а Молотов плохо понимал это. Он также понятия не имел, будет ли Стассен переизбран в 1968 году; политические писатели в Соединенных Штатах, казалось, сомневались в его перспективах. Но Квик не мог с готовностью опровергнуть его утверждение.

И это, казалось, потрясло Ящерицу. На самом деле это потрясло его гораздо сильнее, чем предполагал Молотов. Квик сказал: “Вы сказали нам, чтобы мы не лезли не в свое дело в наших отношениях с вами. А теперь я советую вам не лезть не в свое дело в отношении наших отношений с Соединенными Штатами. С твоей стороны было бы мудро прислушаться и повиноваться.”

Так, так, подумал Молотов. Да, это был более интересный ответ, чем он ожидал. Он задавался вопросом, что произошло между Ящерами и американцами, чтобы побудить их к этому. Ни ГРУ, ни НКВД не заметили ни одного нового кризиса. НКВД, конечно, был уже не тем, чем был раньше. Черт бы побрал Берию в любом случае, подумал Молотов, как он делал всякий раз, когда эта неприятная правда обращала на себя его внимание.

Вслух он сказал: “Я говорил не о ваших отношениях с Соединенными Штатами, а о моей собственной стране. Я не контролирую то, как вы и американцы ведете дела между собой, не больше, чем вы контролируете то, как мы и американцы ведем дела между собой”. Он немного уступил там, или казалось, что уступил, не связывая себя никакими обязательствами.

Квик сказал: “Я рассказал вам все, что повелитель флота поручил мне передать. Для вашего же блага я повторю суть: не вмешивайтесь в дела Китая, иначе вы пожалеете об этом".

“Поскольку мы не вмешивались в дела Китая, я не понимаю, почему вы говорите нам не делать этого”, - ответил Молотов. “Вы никогда не могли доказать обратное".

“Вы остаетесь под очень сильным подозрением". Квик поднялся на ноги, и его переводчик тоже. Поляк выглядел несчастным. Он пришел в надежде увидеть Молотова смущенным, но не получил того, чего хотел. Вместо этого его собственный директор был подавлен, уходя. Когда Квик направился к двери, он добавил: “Иногда достаточно сильное подозрение так же хорошо, как и правда”.

Советский Союз действовал по точно такому же принципу. Тем не менее, Молотов изобразил возмущение, огрызнувшись: “Лучше бы этого не было. Если вы нападете на нас на основании подозрений, то огромное количество невинных людей и представителей Расы погибнет в результате вашей ошибки”.

Он подождал, чтобы посмотреть, что Квик скажет на это. Ящерица вообще ничего не сказала. Он вышел из кабинета, его переводчик тащился за ним, как бегущая собака, которой он и был. Когда Молотов поднялся со стула, с его подмышек капал пот. Он был хорош — возможно, лучше любого живого человека — в симуляции невозмутимости. Никто не мог понять, о чем он думал и беспокоился ли он. Но он знал. Он слишком хорошо все знал.

Бригада уборщиков начала пылесосить офис, где он встречался с Квиком, и коридор, по которому Ящерица и его переводчик приходили в этот офис и выходили из него. Молотов вернулся в кабинет, который он использовал для всех дел, кроме тех, которые были связаны с Гонкой. Там пили чай Андрей Громыко и маршал Жуков.

“Как все прошло?” — спросил комиссар иностранных дел.

“Достаточно хорошо, Андрей Андреевич", ” ответил Молотов. Он смаковал звучание этих слов, затем кивнул. “Да, достаточно хорошо. Возможно, даже лучше, чем достаточно хорошо. Квик пришел, полный обвинений…”

“Беспочвенные, конечно", ” вставил Жуков.

“Да, конечно, Георгий Константинович", — согласился Молотов: несмотря на лучшие советские меры безопасности, Раса все еще может подслушивать здесь. “Как я уже сказал, он пришел, дыша огнем, но я заставил его понять, что у него нет никаких доказательств его ложных утверждений, и что он не имел права угрожать без доказательств”.

“Это хорошо, Вячеслав Михайлович. Это очень хорошо", — сказал Жуков. “Ты действительно знаешь свое дело, в этом нет двух путей”.

“Я рад, что вы так думаете”, - сказал Молотов. Если бы Жуков так не думал, он был бы без работы и, вероятно, мертв. Он поднял указательный палец. “Я отметил одну вещь: Ящерицы в данный момент необычайно озабочены Соединенными Штатами. У вас есть какие-нибудь соображения почему, товарищ маршал?”

“Нет, товарищ генеральный секретарь”. Жуков сделал себе пометку. “И все же я попытаюсь это выяснить".

"хорошо. Непременно сделайте это”, - сказал Молотов, и Жуков кивнул в знак того, что, без сомнения, было послушанием. Жуков мог уничтожить Молотова. Красная Армия была, если бы он захотел ею воспользоваться, самым мощным инструментом в СССР. Но он, казалось, все больше соглашался следовать примеру партии и, особенно, ее генерального секретаря.

Молотов улыбнулся, но только внутри, где этого не было видно. Он через многое прошел. Он был убежден, что пережил больше, чем любой другой человек заслуживал страданий. Но до сих пор он одерживал верх, и теперь, несмотря ни на что, он думал, что сможет снова подчинить Красную Армию и ее командующего. Он пару раз постучал карандашом по своему столу. "Я еще одержу победу", — подумал он. Несмотря ни на что, я это сделаю, и Коммунистическая партия Советского Союза со мной.

“Вы хотите познакомиться с тосевитским историком?” — сказал Феллесс. “Почему вы стремитесь встретиться с таким человеком?”

“Мне не обязательно встречаться с Большим Уродом”, - ответил Томалсс. “Но я хотел бы посовещаться с историком, да. Раса сталкивается с гораздо большими трудностями в ассимиляции этого мира с Империей, чем мы ожидали.”

Феллесс издал насмешливое шипение. “Это стало болезненно очевидным”. На самом деле это было настолько очевидно, что она удивилась, почему Томалсс решил развить эту тему.

Он продолжил отвечать ей. “Из-за больших различий в биологии и относительно небольших различий в культурной утонченности, я думаю, что Большие Уроды будут цепляться за свои привычки гораздо более упорно, чем это делали Работевы или Халлесси. Если хотите, я могу вдаваться в подробности.”

“Пожалуйста, сделайте это”, - сказала Феллесс, теперь заинтригованная: это тоже было ее специальностью. И когда Томалсс закончил, она обнаружила, что почти против своей воли впечатлена. “Вы излагаете интересное дело", — признала она. “Но почему вы ищете тосевитского историка?”

“Меня интересуют примеры аккультурации и ассимиляции в прошлом на Tosev 3”, - ответил Томалсс. “Чем больше я разбираюсь в таких вопросах с точки зрения Больших Уродов, тем выше мои шансы — тем выше шансы Расы — успешно спланировать полное включение этого мира в Империю. И так… Знаете ли вы или знаете кого-нибудь из тосевитских историков?”

“На самом деле, да", — ответил Феллесс. “Я даже знаю одного, кто у меня в долгу”. Она действительно получила должность Моник Дютурд. То, что она сделала это в результате шантажа, она держала при себе. Она продолжала: “Единственный недостаток этой женщины-тосевитки заключается в том, что она не говорит на языке Расы, а только на французском”.

“Язык часто является проблемой при работе с Большими Уродами”, - сказал Томалсс. “Я подозреваю, что вы сможете найти мне переводчика. Пожалуйста, свяжитесь с этим историком, превосходная женщина, если вы будете так добры".

“Очень хорошо”, - сказала Феллесс с плохой грацией; она не была так уверена, что хочет снова иметь дело с Большим Уродом. Но долг был важнее всего на свете, кроме, возможно, Джинджер. “Это может занять некоторое время. Ее больше нет в Марселе.”

Томалсс сделал утвердительный жест. “Я понимаю. Однако, когда у вас будет время, я буду вам признателен”. Он был так благодарен и рассудителен, что Феллесс не нашла способа отказать ему. Это ее тоже раздражало.

Организовать звонок в Турс было непросто, тем более что ей нужен был переводчик. Она убедилась, что выбрала того, кто, как она знала, пробовал имбирь. Переговоры с тосевитом могли затрагивать темы, которые привели бы в ужас чопорного и порядочного мужчину или женщину: темы, о которых посол Веффани, например, никогда не должен был слышать. Даже с коллегой-дегустатором Феллесс знала, что рискует.

Звонок поступил в университетский офис Моники Дютурд в то время, когда она, скорее всего, была дома. И, конечно же, она сказала: “Алло?” — стандартное французское телефонное приветствие.

“Я приветствую вас”, - сказала Феллесс в ответ, и переводчик перевел ее слова на французский. “Здесь старший научный сотрудник Феллесс. Ты помнишь меня?”

“Да, очень хорошо”. Большой Уродец сразу перешел к делу: “И чего же ты от меня хочешь?”

“Ваш опыт историка", ” ответил Феллесс.

“Вы шутите”, - сказала Моник Дютурд. “Конечно, вы, должно быть, шутите".

“Вовсе нет”, - сказал Феллесс. “Мой коллега хочет обсудить с вами историю тосевитов. Он обращает внимание на аналогии между нынешней ситуацией в отношении Расы и вас, тосевитов, и возможными прошлыми ситуациями в вашей истории. Я не знаю, существуют ли действительно сопоставимые ситуации. И он тоже. Не могли бы вы обсудить этот вопрос с ним?”

“Это может быть", ” ответила женщина-тосевитка. “Возможно даже, что это было бы интересно. Это потому, что ваш коллега говорит по-французски?”

“К сожалению, нет”, - сказал Феллесс, думая, что это совсем не прискорбно, а вполне естественно.

“Какая жалость", ” сказала Моник Дютурд. “Я тоже не говорю на вашем языке. Если мы будем говорить о римлянах, нам понадобится переводчик, как у нас с вами здесь.”

В качестве отступления Феллесс спросил мужчину, говорившего по-французски: “Кто эти римляне?”

Он пожал плечами. “Какие-нибудь Большие Уроды или что-то в этом роде, я полагаю”. Он не был бы идеальным переводчиком для Томалсса; Феллесс мог это видеть.

Как и Моник Дютурд. Она сказала: “Было бы лучше, если бы переводчиком был тосевит, кто-то, кто сам был хотя бы немного знаком с народом и событиями, о которых он переводил”.

“Да, это действительно кажется разумным”, - согласился Феллесс. Моник Дютурд казалась умной — для Большой Уродины, добавила Феллесс про себя. Она спросила: “Значит, у вас есть на примете кто-нибудь конкретный, кто мог бы перевести для вас?”

“На самом деле, да", — ответила женщина-тосевитка. После этого переводчику Феллесс пришлось немного прибегнуть к околичностям: “Самец-тосевит, которого она имеет в виду, — это детеныш самца и самки, которые ее породили. Большие Уроды могут описать эти отношения одним словом, хотя мы не можем. Она уверяет меня, что он свободно говорит на нашем языке — настолько свободно, насколько это возможно для тосевита”.

“Большие уроды подчеркивают родство так же, как мы подчеркиваем дружбу”, - сказала Феллесс, и мужчина рядом с ней сделал утвердительный жест. Она продолжила: “Спросите ее, считает ли она, что этот мужчина-тосевит был бы готов выполнить работу по переводу, и какую плату она и он ожидали бы за работу с Ttomalss”.

“Я уверена, что Пьер согласился бы", — ответила Моник Дютурд. “Однако есть определенная трудность: Раса в настоящее время заключила его в тюрьму за контрабанду имбиря. Если вы можете сделать что-нибудь, чтобы его освободили, я был бы благодарен”.

“Я был бы не прочь увидеть, как Пьер Дютурд сам выйдет на свободу”, - заметил переводчик Феллесса. “Я купил у него много травы, и теперь ее труднее найти — не невозможно, но труднее”.

”Правда", — сказал Феллесс. “Но можем ли мы освободить его для этого проекта?”

“Я не могу", ” сказал мужчина. “Возможно, у вас лучшие связи, чем у меня”.

“Скажите Монике Дютурд, что я постараюсь организовать освобождение ее родственницы", — сказал Феллесс с большим, чем небольшим трепетом. “Скажи ей, что я ничего не могу гарантировать, потому что я не уверен, как далеко простирается мое влияние. Спросите ее, не согласится ли она обсудить эти вопросы с Томалссом, даже если я не смогу организовать освобождение этого другого Большого Урода".

У нее не было большой надежды на это. Она слишком хорошо знала, что тосевиты воспринимают оскорбление своих сородичей как оскорбление самих себя. Но, к ее удивлению, Моник Дютурд ответила: “Да, я бы хотела, хотя я благодарна вам за то, что вы приложили усилия, чтобы помочь ему”. “Я сделаю все, что смогу”, - сказала Феллесс, надеясь, что женщина-тосевитка не услышит ее облегчения. “Я надеюсь, что вы также будете искать других возможных переводчиков”.

“Это будет сделано”, - сказал Большой Уродец на языке Расы — это была одна фраза, которую знали очень многие тосевиты, даже если они знали не больше.

Поговорив по телефону с Моникой Дютурд, Феллесс крепко задумалась о том, чтобы проигнорировать ее обещание. Иметь какое-либо публичное отношение к Джинджер было слишком вероятно, чтобы у нее возникли проблемы с властями Расы. Но она бы тоже не возражала увидеть Пьера Дютура на свободе.

И поэтому, несмотря на дурные предчувствия, она позвонила послу Веффани. Он был так подозрителен, как она и предполагала. “Ты хочешь выпустить этого негодяя на свободу, чтобы он снова доставил неприятности Расе?” — потребовал он. “Сколько имбиря он даст тебе в обмен на эту свободу?”

“Я вообще с ним не разговаривал, господин начальник. Как я мог?” Феллесс попыталась изобразить из себя само воплощение праведности. “Его имя было упомянуто в качестве возможного переводчика тосевитским историком, с которым я связался по просьбе старшего научного сотрудника Томалсса. Вы можете подтвердить это с помощью Ttomalss, если хотите.”

“Поверьте мне, я так и сделаю”, - сказал Веффани. “Как получилось, что пресловутый контрабандист имбиря всплыл в разговоре с ученым-тосевитом? Мне трудно в это поверить.”

“Найдите его, как вам будет угодно, высокочтимый сэр”, - ответил Феллесс. — Так случилось, что у ученого и контрабандиста одни мать и отец. Ты же знаешь, какие Большие Уроды бывают в вопросах, касающихся родства.”

Веффани издал недовольное шипение. “Я действительно так думаю. Это такого рода трудность, не так ли? И я полагаю, что тосевитский ученый не будет иметь с нами ничего общего, если мы не освободим тосевитского преступника?”

Моник Дютурд ничего подобного не говорила. Феллесс не хотела откровенно лгать Веффани, но она действительно хотела достичь своих собственных целей, а также целей Томалсса. “Вы знаете, какие Большие Уроды”, - повторила она и позволила послу сделать свои собственные выводы.

“Так я и делаю", ” сказал Веффани со вздохом. “Что ж, возможно, мы сможем договориться об освобождении его на срок, достаточный для выполнения необходимой работы, а затем вернуть его в тюрьму”. Он спохватился прежде, чем Феллесс успел что-то сказать. “Нет, скорее всего, это не сработает. Позвольте мне поговорить с Томалссом и выяснить, насколько важна его работа. Если он попросит этого переводчика, я смогу отпустить Большого Урода с лучшей совестью”.

“Я благодарю вас, превосходящий сэр", — сказал Феллесс, который не ожидал получить даже столько от посла.

“Я почти не уверен, что вам здесь рады”, - ответил Веффани. “Как я уже сказал, я проконсультируюсь с Томалссом. Он пользуется уважением и восхищением командира флота — и никто не знает, что он пробовал имбирь.” Он прервал связь.

Феллесс впился взглядом в монитор. Нет, Томалсс не имел вкуса. Это не помешало ему соединиться с ней, когда она попробовала. Отсутствие вкуса тоже не помешало Веффани спариться с ней, когда она попробовала. Когда самки пробовали, они испускали феромоны, и самцы спаривались с ними. В этом, конечно, и заключалась проблема с травой.

Она задавалась вопросом, как поживают два зависимых от имбиря представителя Расы, которые искали эксклюзивный брачный контракт друг с другом среди варваров-тосевитов Соединенных Штатов. Она не одобряла того, что они сделали. Большие Уроды должны были перенять обычаи и обычаи Расы, а не наоборот. Нет, она этого не одобряла. Но даже так…

Джинджер, подумала она. Без травы Гонка прошла бы намного легче на Tosev 3. Легче, да, но далеко не так приятно. Желание попробовать его на вкус поднялось в ней. Она пыталась сопротивляться, но не очень сильно. И разве не так она обращалась с джинджер с тех пор, как впервые попробовала? Она поспешила к столу, достала флакон, высыпала немного измельченной травы на ладонь и высунула язык.

Восторг пронзил ее. Так же как и ощущение великолепия, всемогущества. Она на собственном горьком опыте убедилась, что это всего лишь чувство, а не реальность. Первое, что ей нужно было сделать с этим предполагаемым блеском, — это придумать причину оставаться здесь, в своей комнате, пока она больше не перестанет испускать феромоны. Если бы она там потерпела неудачу, с ней спаривались бы самцы — и у нее были бы бесконечные проблемы со стороны посла Веффани.

Ей было все равно. Нет, ей было не все равно — но не настолько, чтобы удержать ее от дегустации. Никогда не бывает достаточно, чтобы удержать ее от дегустации. Что она могла сделать, пока застряла здесь? Исследуй историю тосевитов, подумала она. Почему нет? Это внезапно стало актуальным, и я могу утверждать, что это то, что мне действительно нужно знать. В любом случае, кто такие или были эти римляне? Она начала понимать, что, если вообще что-то, могли сказать ей хранилища данных Расы.

Когда зазвонил телефон, Мордехай Анелевич надеялся, что это будет хозяин квартиры, с которым он разговаривал пару дней назад. В эти дни в Перемышле, как и по всей Польше, существовал рынок продавцов квартир. Но у него была надежда переехать в более просторное место, в котором, как он знал, остро нуждалась его семья. Он поспешил к телефону и нетерпеливо ответил: “Алло?”

Но это был не хозяин, а здоровенный грубоватый парень по имени Шимански. Вместо этого он услышал шипение и хлопки голоса Ящерицы: “Я говорю с Мордехаем Аниелевичем, лидером тех, кто следует еврейским суевериям в Польше?”

“Да”, - ответил Анелевич на языке Расы. “А могу я спросить, с кем я сейчас разговариваю?” Ему было трудно отличить голос одной Ящерицы от голоса другой.

“Вы действительно можете, Мордехай Анелевич", — ответила Ящерица. “Я Горппет, которого вы встретили за Грайфсвальдом и с которым вы разговаривали с тех пор. Я приветствую вас”.

“И я приветствую вас”, - сказал Мордехай. “Это будет иметь какое-то отношение к пропавшей бомбе из взрывчатого металла, если я не ошибаюсь в своих предположениях”.

”Правда — так и будет", — согласился Горппет. “Я хотел бы, чтобы вы оказали мне услугу, которая, я полагаю, сделает его восстановление более вероятным”.

“Я буду рад сделать это, — ответил Анелевич, — до тех пор, пока ничто не угрожает моим собратьям-евреям, за исключением тех, кто взял бомбу”.

“Я не верю, что это будет проблемой", — сказал Горппет.

“Тогда давай", ” сказал Мордехай. “Однако мне придется быть окончательным судьей в этом вопросе. Я предупреждаю вас сейчас, чтобы избежать недоразумений позже.”

“Я понимаю", ” сказала Ящерица. “Возможно, вам будет интересно узнать, что мы завербовали вашего знакомого, немецкого офицера по имени Йоханнес Друкер, чтобы он предоставлял нам информацию и работал с нами со своего нового поста во Фленсбурге”.

“А у тебя есть?” Сказал Мордехай. “Как тебе это удалось?” Ему было трудно представить себе Друкера, работающего с Расой. Но один из возможных способов добиться сотрудничества пилота ракеты пришел ему в голову. “Ты угрожал рассказать его начальству, что мы с ним некоторое время работали вместе, не пытаясь убить друг друга?”

“На самом деле, это именно то, что мы сделали”, - ответил Горппет. “Вы, должно быть, хорошо обучены двуличию, если так быстро сообразили это”.

“Может быть”. Мордехай восхищался Горппетом за то, что он подумал об этом. Не многие Ящерицы сделали бы это. “Как бы то ни было, что ты хочешь, чтобы я сделал?”

“Мы сообщили Deutsche, что эта бомба может находиться на территории их не-империи. Я узнал от Йоханнеса Друкера, что немецкая полиция считает, что он был спрятан недалеко от города Бреслау. Вы знакомы с городом Бреслау?” — сказал Горппет.

“Да, я знаком с этим", — ответил Анелевич. “То есть я знаю об этом. Я никогда не был внутри него. "Дойче" взорвал взрывчато-металлическую бомбу неподалеку от этого места во время первого раунда боевых действий.”

“Действительно. И Раса взорвала один из них в городе во время недавнего боя”, - сказал Горппет. “Сам Бреслау в настоящее время не заселен и не пригоден для проживания. Но окружающие города и деревни остаются густонаселенными. Если бы бомба взорвалась, это нанесло бы серьезный ущерб. Это может привести к новым боевым действиям, большая часть которых будет связана с Польшей”.

Это тоже показалось Анелевичу вероятным, и это было неприятно. “Я спрашиваю тебя еще раз: что ты хочешь, чтобы я сделал?”

“Мы, представители Расы, перебросили боевые группы в этот район”, - ответил Горппет. “Немецкие войска также перебросили боевые группы в этот район. Но никто не горит желанием пытаться вернуть бомбу. Неудача обойдется дорого.”

“Истина”. Мордехай выразительно кашлянул, чтобы показать, насколько это было правдой. Он продолжил: “Есть достаточно тосевитов с бомбой, чтобы вы могли — не ждать, пока они все уснут в одно и то же время?”

“Похоже, что так оно и есть, да", — сказал Горппет. “И поэтому мы надеялись, что вы могли бы отправиться в этот город близ Бреслау и попытаться убедить собратьев по вашему суеверию сдаться и вернуть бомбу. Мы готовы пообещать им безопасное поведение и свободу от наказания, и мы обеспечим соблюдение этого в Deutsche Bank”.

“Почему ты думаешь, что эти евреи послушают меня?” — спросил Мордехай. “Если бы они были из тех, кто послушал бы меня, они бы никогда не доставили бомбу в Рейх в первую очередь”.

“Если они не будут слушать тебя, то кого они будут слушать?” — спросила Ящерица в ответ. “Предложи имя. Мы были бы благодарны за это”.

Как он ни старался, Анелевич не мог придумать никаких имен. “Может быть, — сказал он с надеждой, — они не взорвали бомбу, потому что не могут, потому что она больше не взорвется”.

“Никто, похоже, не стремился экспериментировать в этом направлении", — сказал Горппет. “Вы приедете в окрестности Бреслау? Если вы решите сделать это, и Раса, и Дойче будут подчиняться вашим приказам".

“Я приду", ” сказал Анелевич.

”Хорошо", — ответил Горппет. “Собери все, что тебе нужно. Собирайся быстро. Транспортировка будет продолжена. Прощай”. Он повесил трубку.

“Что ты делаешь?” — воскликнула Берта Анелевич, когда Мордехай начал бросать одежду в дешевый картонный чемодан, который был единственным, что у них было. Он объяснил, продолжая собирать вещи. Это заставило его жену снова воскликнуть, громче, чем когда-либо.

”Я знаю", — сказал он. “А какой у меня есть выбор?”

Он надеялся, что она придумает что-нибудь для него. Она этого не сделала. Все, что она сказала, было: “Вы делаете это для немцев?”

Он покачал головой. “Я делаю это для того, чтобы война снова не обрушилась на Польшу. Если это поможет немцам…” Он пожал плечами. “Что ты можешь сделать?”

Кто-то постучал в дверь. Берта открыла ее. Мужчина заговорил по-польски: “Я здесь из-за Мордехая Анелевича”.

”Я иду", — сказал он и схватил чемодан. Он поцеловал свою жену на выходе, затем последовал за мужчиной вниз по лестнице к потрепанному автомобилю. Они вошли внутрь. Машина свернула в парк. Там ждал вертолет, вращая роторами. Он вскарабкался в нее. Он плохо подходил: он был сделан Ящерицами и для них. Вертолет с ревом взлетел на взлетно-посадочную полосу в нескольких километрах от Перемышля. Реактивный самолет сел на взлетно-посадочную полосу. Его двигатели уже работали. Как только Анелевич поднялся на борт и сел в одно из неудобных кресел, самолет взлетел. Полчаса спустя он был на окраине Бреслау.

Мужчина подошел к нему, когда он все еще размышлял, не забыл ли он захватить зубную щетку. “Я Горппет", ” сказала Ящерица. ”Я приветствую вас“. ”И я приветствую вас", — ответил Мордехай. “Что вы здесь делаете, если я могу спросить? Вы эксперт по взрывчатым металлическим бомбам?”

“Я?” Горппет сделал отрицательный жест. “Вряд ли. Но мое начальство решило, что я эксперт по Йоханнесу Друкеру и Мордехаю Аниелевичу. Именно этот опыт привел меня сюда, чтобы встретиться с вами. Разве я не счастливый мужчина?”

“Очень повезло", ” согласился Анелевич. Он не знал, как сказать "циник" на языке Расы, но подумал, что фотография Горппета могла бы проиллюстрировать словарное определение. “Как вы думаете, где поблизости от Бреслау спрятана бомба?”

“Где-то в городе под названием Кант. Где, мне еще никто не удосужился сказать”, - ответил Горппет — циник, конечно же. “В этой странной среде это может быть где угодно, и это правда. В целом в этом мире слишком много воды.”

Окрестности Бреслау не казались Анелевичу такими уж странными. Город раскинулся по обе стороны Одера и на многочисленных островах реки. Через Одер были перекинуты десятки мостов. В эти дни сам Бреслау превратился в развалины и ничего больше, кроме как благодаря бомбе из взрывчатого металла, разорвавшейся над городом. Учитывая то, что немцы посетили Польшу — и все остальное, чего могли достичь их бомбы, — Мордехаю было трудно испытывать сочувствие.

Он указал вперед. "Этот маленький городок здесь — Кант? — вряд ли здесь много тайников для бомбы.”

“Достаточно легко спрятать бомбу", ” ответил Горппет. “Труднее скрыть, что мы его ищем”.

И там, как сказала бы Раса, была еще одна истина. Ящеры устроили командный пункт за пределами Канта. Немцы установили еще один. Если бы там прятались евреи с десятитонной бомбой из взрывчатого металла, они вряд ли могли сомневаться, что их заметили.

“Что именно ты хочешь, чтобы я сделал?” — спросил Мордехай. “Пойти туда и попросить их выйти, не взрывая город?”

“Как я сказал вам по телефону, мы и Deutsche будем подчиняться вашим приказам здесь”, - ответил Горппет. “Это твои последователи. Предполагается, что вы лучше всех знаете, как с ними обращаться.”

Анелевич задавался вопросом, насколько хороша была эта самонадеянность. Любые его последователи, которые действительно следовали за ним, в первую очередь не скрылись бы с бомбой из взрывчатого металла. Но у него не было идей получше, и поэтому он сказал: “Нам обоим лучше выяснить, где, по мнению ваших лидеров, находится бомба”.

“Это будет сделано, высокочтимый сэр”, - сказал Горппет для всего мира, как если бы Мордехай был Ящерицей более высокого ранга. “Тогда пойдем со мной. Мы оба можем учиться.”

Внутри одной из палаток, которые установили Ящеры, на мониторе отображалась карта Канта. Карта была на немецком языке и, должно быть, скопирована с нацистского документа. На одной из улиц на окраине города мигал и гас красный квадрат. Анелевич указал на него. “Это то самое место?”

“Да, это то самое место”, - ответила Ящерица, чье тело было раскрашено так же, как у Горппета, но несколько более богато. Он продолжал: “Я Хоззанет. Вы тот мужчина по имени Анелевич?” По кивку Мордехая Хоззанет продолжил: “Что мы можем сделать, чтобы помочь вам разобраться с этими людьми?”

“Купи мне велосипед", ” ответил Мордехай. “Я не хочу идти весь этот путь пешком".

“Это будет сделано", — сказал Хоззанет, и это было сделано. Он понятия не имел, откуда у Ящеров взялся велосипед — насколько он знал, они позаимствовали его у нацистов, — но они его получили. У него заболели ноги, когда он начал крутить педали: неизменное наследие немецкого нервно-паралитического газа более двадцати лет назад. Почему я это делаю? он задумался. Почему я рискую своей шеей, чтобы спасти кучку ненавидящих меня немцев? Это был вопрос, который задала его жена. Теперь это казалось более срочным. Но ответ все равно пришел слишком ясно. Потому что эта банда идиотов может заставить нацистов нанести еще больший вред людям, которых я не ненавижу, людям, которых я люблю.

Люди в Канте смотрели на него, когда он катил по тихим, почти пустым улицам. Они знали, что что-то происходит, но понятия не имели, что именно. Если бы они начали убегать, что бы сделали люди с бомбой? Вероятно, попытаются привести его в действие, чтобы они могли убивать других людей, кроме самих себя. Анелевич играл роль террориста. Он знал, как думают такие люди.

Вот и улица. Вот и дом, с левой стороны. К нему был пристроен гараж, который, вероятно, был конюшней до начала века. В нем легко могла находиться бомба. Траву перед домом уже давно никто не подстригал, но на Улице это было далеко не уникально. С приближением осени к зиме большая часть травы стала серовато-желтой.

Мордехай прислонил велосипед к буку с парой пулевых отверстий в стволе. Когда он подошел к двери, то почувствовал, что изнутри на него смотрят. "Какой же я дурак, что пришел сюда", — подумал он и постучал потускневшим медным молотком.

Дверь открылась. Человек, который стоял там, нацелил пистолет-пулемет в живот Анелевича. “Ладно, проклятый предатель", — прорычал он на идише. “Тащи своих тукху внутрь! Прямо сейчас!” Мордехай вошел. Дверь за ним захлопнулась.

Томалссу не нравилось пользоваться телефоном только со звуком, но у Расы еще не было консульства в Туре, откуда он мог бы как следует поговорить с историком-тосевитом, которого Феллесс нашел для него. Сделав все возможное, он сказал: “Я приветствую вас, профессор Дютурд".

Большой Уродливый самец перевел свои слова на французский. Большая Уродливая женщина ответила, предположительно, на том же языке. Большой Уродливый самец заговорил на языке Расы: “И она приветствует вас”.

По крайней мере, историк и переводчик были на одной волне. Что касается тосевитской телефонной технологии, то это было немалым достижением. Томалсс сказал: “Профессор Дютурд, я полагаю, что римляне, которых вы изучаете, являются важным имперским народом среди тосевитов”.

Больше метаний туда-сюда между Большими Уродами. “Да, это правда”, - ответила Моник Дютурд через переводчика. Этот переводчик, как дали понять Томалссу, был печально известным торговцем имбирем. Но он также был родственником историка. Зная по горькому личному опыту, насколько тесными могут быть родственные узы тосевитов, Томалсс убедил посла Веффани разрешить его освобождение. Он надеялся, что поступает правильно. Он не хотел иметь дело с враждебно настроенным историком. Это сделало бы изучение того, что ему нужно было знать, еще более трудным.

“Я также понимаю, что эти римляне правили многими различными видами тосевитов, некоторые из которых принадлежали к культурам, сильно отличающимся от их собственной”, - сказал Томалсс. Если бы он оказался здесь неправ, ему пришлось бы попросить Феллесса найти ему другого историка.

Но Моник Дютурд сказала: “Да, это тоже правда”.

"хорошо." Томалсс знал, что в его голосе звучало облегчение. Он задавался вопросом, заметил ли это тосевитский переводчик. Сама идея разных культур была ему чужда до того, как он попал на Тосев-3. Родина была однородной вскоре после того, как Раса объединила планету. Работевы и Халлесси быстро переняли обычаи своих завоевателей. Он мог бы найти больше различий, пересекая реку в этом мире, чем при пересечении световых лет пространства между мирами в Империи.

“Что вы хотите знать о римлянах и других культурах?” — спросила Моник Дютурд.

“Я хочу узнать, как римлянам удалось включить их в свою империю и в свою культуру”, - ответил Томалсс.

“А, понятно", ” сказал тосевитский историк. “Это имеет отношение к вашей нынешней ситуации, разве это не правда?” Либо она, либо ее переводчик издали пару лающих смешков тосевитов. Через него она продолжила: “Среди нас есть те, кто говорит, что история ни к чему не имеет отношения. Я рад обнаружить, что Раса расходится во мнениях".

Томалсс знал, что множество мужчин и женщин этой Расы не только согласились бы, но и добавили бы выразительное покашливание к своему согласию. Он не упомянул об этом Большим Уродам на другом конце телефонной линии. Вместо этого он сказал: “Да, я, конечно, думаю, что это имеет отношение к делу. Я рад обнаружить, что вы тоже это делаете. Все, что вы можете мне рассказать, будет иметь ценность для Расы”.

“В таком случае, возможно, вы поймете, что я задаюсь вопросом, должна ли я вообще вам что-либо рассказывать”, - сказала Моник Дютурд.

“Если ты этого не сделаешь, это сделает кто-то другой”. Томалсс изо всех сил старался казаться равнодушным. “Или мы в конечном итоге получим информацию из ваших книг. Чем бы мы еще ни занимались, мы здесь не обсуждаем секретные вопросы.”

После паузы женщина-тосевитка сказала: “Да, это так. Очень хорошо, у вас есть на то причины. Я буду обсуждать эти вещи с вами”. “Я благодарю вас”. Томалсс сделал все возможное, чтобы обращаться с ней так, как он обращался бы с ученым своего вида.

Она сказала: “Прежде всего, включение в состав Римской империи предполагает римские военные победы. Я не думаю, что нам нужно говорить об этом”.

Томалсс обнаружил, что делает утвердительный жест, что не принесло никакой пользы при телефонной связи без видения. “Я бы согласился с вами”, - сказал он. “Наша военная технология сильно отличается от римской. И твоя тоже, в наши дни.” И Раса будет спорить о том, почему это так, в течение следующих поколений, подумал он. Никогда еще его расе не преподносили такого грубого сюрприза.

“Тогда ладно", ” сказала Моник Дютурд. “Как только регион был завоеван, римляне предоставили местную автономию городам и районам, которые не восстали против них. Они действительно жестко подавляли восстания там, где они возникали”.

“Это разумная политика", — сказал Томалсс. “В значительной степени мы следуем этому здесь". Проблема с тем, чтобы следовать ему, заключалась в том, что Большие Уроды, которые были поставлены на руководящие должности, часто использовали эту власть для себя и против Расы. Томалсс задавался вопросом, были ли у римлян подобные проблемы.

“За очень редкими исключениями, — продолжала Моник Дютурд, — римляне позволяли мужчинам и женщинам завоеванных субрегионов практиковать любые суеверия, которым они предпочитали следовать".

“Это тоже разумная политика", — сказал Томалсс. “Почему они сделали исключения?”

“Из-за суеверий, которые они считали опасными для своей империи”, - ответил тосевитский историк. “Я могу привести два примера. Одним из них было суеверие друидов, центр которого находился здесь, на территории нынешней Франции. Римляне опасались, что эти друиды, которые были лидерами суеверия, также приведут местных жителей к восстанию против них.”

“А другой?” — спросил Томалсс, когда Моник Дютурд не назвала его сразу.

“Другой, господин настоятель, назывался христианством", — ответила она. “Возможно, вы слышали об этом”.

“Да", — автоматически ответил он, прежде чем понял, что она иронизирует. Затем он спросил: “Но почему они пытались подавить это? И почему они потерпели неудачу? Это самое большое суеверие тосевитов в настоящее время".

“Они пытались подавить это, потому что христиане отказывались признавать какие-либо другие… духовные силы, — сказала Моник Дютурд, — и потому что христиане отказывались почитать духов римских императоров”.

«действительно?» удивленно сказал Томалсс. “В этом они очень похожи на современных последователей мусульманского суеверия в отношении духов прошлых Императоров — Императоров Расы, конечно”.

"да. И христианство, и ислам являются ответвлениями еврейского суеверия, которое не одобряет почитание чего-либо, кроме одной высшей сверхъестественной власти”, - сказала Моник Дютурд.

“А”. Томалсс сделал себе пометку. Он надеялся и предполагал, что Раса уже знала это, но он сам этого не знал. Он спросил: “Почему мусульмане в настоящее время гораздо более фанатично настроены против Расы, чем христиане?”

“Чтобы получить правильный ответ на этот вопрос, вам нужно спросить кого-то, кто знает об исламе больше, чем я”, - ответил историк-тосевит.

Ее ответ завоевал уважение Томалсса. Он видел очень много людей — как представителей Расы, так и Больших Уродов, — которые, будучи экспертами в одной области, были убеждены, что они также являются экспертами в других, обычно не связанных областях. Когда он сказал это, Моник Дютурд начала смеяться. “И что ты находишь смешным?” — спросил он с оскорбленным достоинством.

“Извините, господин настоятель, — сказала она, — но мне кажется странным, что вы приводите аргумент, подобный тому, который использовал знаменитый ученый-тосевит по имени Сократ, когда его судили за его жизнь почти двадцать четыреста лет назад”.

“Неужели я?” Томалсс задавался вопросом, кто такой этот Сократ. “Его доводы увенчались успехом?”

“Нет”, - ответила Моник Дютурд. “Он был приговорен к смерти”.

"ой. Как… неудачно”. Томалсс нашел другой вопрос: “Вы использовали там свои годы или мои?”

”Мой", — сказала она, и он мысленно удвоил цифру. Она добавила: “В то время римляне были всего лишь небольшой и незначительной группой. Позже они покорили греков, одна из подгрупп которых, афиняне, казнила Сократа. Греки были культурно более развиты, чем римляне, но не могли объединиться политически. Римляне завоевали их и впоследствии многому у них научились.”

”Я понимаю", — сказал Томалсс. Древнейшая история на Родине была полна подобных историй, одни правдивы, другие легендарны, и ученые расходились во мнениях, что есть что. Он спросил: “Какие преимущества давали римляне, чтобы удержать завоеванные субрегионы от восстания?”

“Защита от вторжения извне", ” ответила Моник Дютурд. “Безопасность от вражды со своими соседями также на римской территории. Местное самоуправление, как я уже говорил. Большая территория, единая в культурном отношении, а также единая в экономическом”.

“Я понимаю", ” повторил Томалсс. “Это, конечно, преимущества, которые вы, тосевиты, получите, став подданными Империи”.

“Ах, субъекты", ” сказал тосевитский историк. “Одна вещь, которую сделали римляне, которая сделала их необычными среди наших империй, заключалась в предоставлении полного гражданства все большему числу групп, которые ранее были подданными”.

“Вы могли бы ожидать того же от нас”, - сказал Томалсс. “Да ведь в Империи уже есть один тосевит с полным гражданством”.

“Как интересно”, - ответила Моник Дютурд. “Почему только один? Кто он такой?”

“Она", ” поправил Томалсс. “Это сложная история. Это связано с необычными обстоятельствами ее вылупления.” Он ни словом не обмолвился о продолжающемся споре с Кассквитом по поводу того, сохранил ли он право следить за ее деятельностью, если бы она была полноправной гражданкой Империи. Это тоже было сложно, и Моник Дютурд это не касалось. Вместо этого Томалсс спросил: “Если эти римляне были такими успешными правителями своей империи, почему она потерпела неудачу?”

“Ученые спорят об этом с тех пор, как это произошло”, - ответила женщина-тосевитка. “Нет единого ответа. Были болезни, которые сокращали численность населения. В результате этого пострадала экономика. Правители становились все более суровыми, а их бюрократия — все более удушающей. И были иностранные вторжения, самое главное, со стороны немцев, которые жили к северу от Римской империи”.

“Немецкий?” — удивленно воскликнул Томалсс. “Тот самый немец, которого Раса слишком хорошо знает?”

“Скорее, их предки”, - сказала Моник Дютурд.

“Да, конечно", ” нетерпеливо сказал Томалсс. “Как интересно. Это поражает меня как пример истинной исторической преемственности. Я не так уж много видел на Тосев-3.”

“Они здесь”, - сказала Моник Дютурд. “Если вы их не видели, то это потому, что вы их не искали — или, возможно, вы не знали, где искать”. “Да, я полагаю, что это может быть”, - признал Томалсс. “Не могли бы вы преподать мне больше истории тосевитов?”

“Это может быть", ” сказала Большая Уродливая женщина. “Конечно, возникнет вопрос об оплате”.

”Конечно", — сказал Томалсс. “Я уверена, что мы сможем прийти к какому-то справедливому соглашению по этому поводу”. “Оплата может не обязательно включать деньги, — сказала Моник Дютурд, — или не только деньги. Я бы хотел, чтобы мой родственник был полностью помилован, теперь, когда я сотрудничаю с Расой".

“Несмотря на его неприятные и сомнительные дела", ” сказал Томалсс.

"да. Независимо от них”. Томалсс отметил, что женщина-тосевитка не отрицала их. Она хотела, чтобы рыжего контрабандиста простили, несмотря на них. Он вздохнул. Родство, а не дружба, подумал он. Это, конечно же, свидетельствовало об исторической преемственности между Большими Уродами. Он вздохнул. Он мог бы пожелать — он действительно хотел — чтобы этого не произошло.

Моник Дютурд пожалела, что приехала в Тур, когда осень приближалась к зиме. Город показался ей не с лучшей стороны. Она была дитем теплого Средиземноморья; зима в Марселе почти всегда была мягкой, а снег — редкостью. Не здесь. Конечно же, Атлантический океан повлиял на климат Туров, и мороз приходил в город рано и часто. После завоевания Галлии Цезарем римские колонисты в древнем Цезародунуме были бы так же потрясены погодой, как и она сейчас.

Климат в университете также был гораздо менее теплым. Моник знала, что не получила бы должности, если бы Феллесс не потянул за нее провода. По всем признакам, каждый коллега на историческом факультете тоже знал об этом. Ее приветствие варьировалось от без энтузиазма до откровенно враждебного.

“Позвольте мне преподавать”, - сказала она своему заведующему кафедрой, седовласому парню по имени Мишель Кассон, который учился в университете с тех пор, как оправился от ранения, полученного при защите Вердена в 1916 году. “Позвольте мне опубликовать. Я покажу тебе, что мое место в этом месте”.

“У вас будет такая возможность”, - ответил Кассон, глядя на нее через очки для чтения, которые чрезвычайно увеличивали его глаза. “Мы не можем лишить вас такой возможности. Остается надеяться, что вы не нанесете слишком большого ущерба репутации университета тем, что вы с ним сделаете”.

Уши горели, Моник в спешке покинула его кабинет. То, что она может оказаться полезной для университета, явно никогда не приходило ему в голову. Ее ногти впились в ладони. "Я тебе покажу, клянусь Богом", — подумала она. Потеряв все свои заметки для статьи о культе Исиды в Галлии Нарбоненсис, которая занимала ее до того, как Марсель взорвался в ядерном огне, она делала все возможное, чтобы восстановить ее, несмотря на исследовательскую библиотеку, которая была далеко не так хороша, как полагали высокомерные профессора и библиотекари.

Вернувшись в Марсель, необходимость иметь дело с братом и нежелательное внимание Дитера Куна заставили ее пренебречь монографией. Здесь, в Туре, Кун ушел из ее жизни, за что она сердечно поблагодарила Господа, Пресвятую Деву и всех святых. Однако вместо этого ей пришлось иметь дело с Ящерицей по имени Томалсс. Он ничего не хотел от нее в постели. Он даже заплатил. Но руководство им по римской истории отняло у газеты время не меньше, чем подчинение менее интеллектуальным занятиям немца.

И ей все еще приходилось иметь дело с Пьером. Технически, она предположила, что он был условно освобожденным заключенным. Она старалась не иметь с ним ничего общего, когда он не переводил для Томалсс. Иногда она жалела, что вытащила его из тюрьмы Расы, чтобы он переводил для нее. Ее жизнь была бы проще, если бы она оставила его там гнить.

Но он мой брат. Кровь была гуще воды. Она задавалась вопросом, пойдет ли Пьер на десятую часть тех неприятностей ради нее, через которые она прошла ради него. У нее были свои сомнения. Пьер был для Пьера первым, последним и всегда.

Однажды, после того, как они поговорили по телефону с Томалссом, он сказал: “Жаль, что Ящерица такая прямая стрела. Если бы это было не так, у меня уже была бы прекрасная новая сеть джинджер.”

“Ты хочешь сказать, что у тебя его нет?” — спросила Моник с, как она надеялась, испепеляющим сарказмом.

Как и следовало ожидать, ее брат отказался увядать. “Конечно, знаю”, - сказал он. “Я имел в виду новую, которая проникла прямо в его звездолет. Это стоило бы устроить, если бы только я мог.”

“Неужели ты никогда не думаешь ни о чем, кроме имбиря и Ящериц?” — спросила она.

“Имбирь — это то, чем я зарабатываю на жизнь”, - невозмутимо сказал Пьер. “Ящерицы — мои клиенты. Неужели ты никогда не думаешь ни о чем другом, кроме тех древних римлян, которые были мертвы навсегда?”

”Иногда", — ответила Моник с кислотой в голосе. “Время от времени, например, мне приходится думать о том, как вытащить тебя из тюрьмы или о любых других неприятностях, в которые ты попадешь из-за джинджер”.

У ее брата даже не хватило такта выглядеть пристыженным. “На этот раз у тебя тоже ушло достаточно много времени”, - проворчал он. “Я думал, что буду гнить в этой проклятой камере вечно. Я вытащил тебя из французской тюрьмы быстрее, чем ты вытащил меня.”

Если бы он не добавил последнее, напомнив ей, что время от времени помогал ей, она подумала, что попыталась бы ударить его пепельницей по голове. Как бы то ни было, она сказала: “Меня бы никогда не отправили в тюрьму, если бы не Дитер Кун, и он бы вообще не заботился обо мне, если бы не ты”. Так или иначе, она собиралась свалить вину на Пьера.

Он сказал: “Вы бы предпочли, чтобы они отвезли меня обратно в тюрьму?”

“Какое я имею к этому отношение?” — сказала Моник. “Ты снова продаешь имбирь. Ты не утруждаешь себя тем, чтобы скрывать это от меня. Вряд ли ты потрудился спрятать его от кого-то. Конечно, Ящерицы заметят. Они не глупы. Ты думаешь, они не наблюдают за тобой? Рано или поздно ты разозлишь их настолько, что они схватят тебя и бросят в другую камеру. Тогда я, вероятно, тоже не смогу тебя вытащить.”

“Кто-нибудь это сделает”. Пьер говорил с сводящей с ума уверенностью. “Вот для чего нужны связи. Чем больше людей ты знаешь, тем больше у тебя людей, которые окажут тебе хорошую услугу, когда ты действительно в ней нуждаешься".

“И чем больше у тебя людей, которые предадут тебя, когда им что-то понадобится от Ящериц или фликов”.

Пьер уставился на нее с некоторым удивлением. “Где ты научился так думать?”

Моника рассмеялась над ним. “И люди говорят, что изучение истории никогда никому не приносит пользы!” — воскликнула она и выскочила из комнаты, прежде чем он смог придумать ответ.

Где-то к югу от города Тура франки отбросили ранее непобедимых арабов назад, потерпев поражение более тысячи двухсот лет назад. Моник знала это, но у нее не было никакого интереса искать поле битвы. Во-первых, никто точно не знал, где это находится. Во-вторых, у нее не было автомобиля, чтобы носиться по окрестностям. И, в-третьих, это поле битвы не очень интересовало ее: оно было на несколько сотен лет слишком современным. Это ее позабавило.

Когда она случайно упомянула об этом Томалссу, его это тоже позабавило. “Это разница во взглядах между Расой и людьми", — сказал он через ее брата. “Для нас разница в несколько сотен лет не имела бы большого значения”.

“Это странно”, - сказала Моник. “Я бы подумал, что хронологические рамки были важны как для ваших историков, так и для наших”.

“Ну да, — сказал Томалсс, — но все, что происходило до времен Империи, было для нас очень давно. Какая реальная разница, произошло ли что-то 103 472 года назад или 104 209? Я выбираю числа наугад, вы понимаете.”

В стороне Пьер добавил: “Когда Ящерицы говорят о годах, сократите все, что они говорят, пополам. Они насчитывают по два на каждого из наших, более или менее.”

«спасибо. Думаю, я уже знала это, — ответила Моник. Это все еще было пугающе. Она попыталась представить, как можно сохранить более чем пятидесятитысячелетнюю историю в чистоте. Может быть, в конце концов, Томалсс был прав. Даже здесь, на Земле, с историей, о которой нужно беспокоиться лишь в десятую часть, люди специализировались. Она сосредоточилась на римской истории. Факультет Турского университета также мог похвастаться историком доримского (не древнего; это слово историки не использовали с тех пор, как появились Ящерицы) Греция, тот, кто изучал средневековую Западную Европу, тот, кто специализировался на истории Византийской империи (что показалось даже Моник бесполезно загадочным), и так далее.

Тем не менее, она сказала: “Важно знать относительный порядок, в котором происходили события. В противном случае вы не сможете говорить о причинно-следственной связи в каком-либо значимом смысле”.

“Причинно-следственная связь?” Ее брат бросил на нее злобный взгляд. “Как, черт возьми, я должен сказать это на языке Ящериц?”

“Разберись с этим", ” сказала ему Моник. “Если Томалсс решит, что вы плохо справляетесь с работой, он попросит нового переводчика, и я ничего не смогу с этим поделать”.

Выражение лица Пьера стало еще более угрожающим, но он, должно быть, повзрослел, чтобы понять смысл, потому что Томалсс ответил: “Да, вы правы в этом: последовательность и относительная хронология должны быть сохранены. Абсолютная хронология может быть менее важной.”

Моник бы так не сказала, но у нее было меньше абсолютной хронологии, которую нужно было иметь в виду. И она обнаружила, что ей нравится давать и брать от обсуждения с Томалссом. Ящерица мыслила не как человек — да и с чего бы ему это делать? она подумала… Но он был далек от глупости. Ему было трудно понять, как люди работают как личности, хотя он и старался изо всех сил. Когда он имел дело с группами, у него получалось лучше.

“Я благодарю вас", — сказал он однажды. “Я многому учусь у вас. Вы оба умны и хорошо организованы. Эти черты менее распространены среди тосевитов, чем мне бы хотелось.”

После того, как Пьер перевел это, он добавил свой собственный комментарий из двух слов: “Любимчик учителя”.

Моник показала брату язык. Она сказала: “Скажи Томалссу, что я благодарю его и думаю, что он очень добрый”. Это была лесть, но лесть с долей правды. Это была также лесть с оттенком беспокойства. Чему именно он учился у нее, кроме римской истории? Что-то, что помогло бы Ящерам более эффективно править своей частью Земли? Сделало ли это ее предательницей человечества?

Не будь глупой, сказала она себе. Большинство людей не думают, что римская история имеет значение для нас в наши дни, так как же она может быть важна для Ящериц? Она расслабилась на некоторое время после того, как это пришло ей в голову. Но потом она подумала, что если Ящерицы думают, что это важно, то, может быть, так оно и есть.

Когда в ее квартире зазвонил телефон, она поспешила ответить. Она боялась звонка в Марселе: слишком вероятно, что это был Дитер Кун. Здесь, однако, у нее не было никаких проблем. “Алло?”

“Здравствуйте, профессор”. Даже если бы Рэнс Ауэрбах не говорил по-английски, она бы сразу узнала его надтреснутый, скрипучий голос. Он продолжал: “Как у вас там идут дела?”

“Все… очень хорошо, спасибо. Большое вам спасибо, — ответила Моник. Она также говорила по-английски и была рада возможности попрактиковаться в этом. Ауэрбах тоже торговал имбирем, но почему-то это беспокоило ее в нем меньше, чем в ее брате. Она сказала: “Может быть, я могу тебя кое о чем спросить?”

“Конечно. Продолжай”, - сказал он ей, и она изложила суть своих бесед с Томалссом и свои опасения по поводу того, чему училась Раса. Когда она закончила, Ауэрбах сказал: “Мир был бы лучше, если бы все проблемы были такими маленькими”.

“Спасибо”, - снова сказала Моник, на этот раз по-французски: глубокий вздох благодарности. Она чувствовала себя так, словно он был священником, который только что дал ей отпущение грехов и очень легкую епитимью после особенно грязной исповеди. “Ты даже не представляешь, как сильно ты меня там успокоил. Я хочу иметь возможность видеть себя в зеркале, не дрогнув".

Это вызвало долгое молчание. Наконец Ауэрбах снова заговорил по-английски:

"Да. Не так ли, как все мы?” Моник вдруг задалась вопросом, была ли она единственной, чья совесть беспокоила ее.

“Да, полковник Вебстер", ” говорил отец Джонатана Йигера в телефонную трубку. “Я думаю, что с нами все будет в порядке, если мы будем сохранять хладнокровие. Мы должны оставаться твердыми там, но мы не можем быть настойчивыми в этом, иначе мы заставим их нервничать. Мое профессиональное мнение таково, что все бы пожалели, если бы это случилось”. Он послушал мгновение, затем сказал: “Хорошо, сэр, я тоже изложу это в письменном виде для вас”, - и повесил трубку.

“Опять проблемы с двигателями на скалах в поясе астероидов?” — спросил Джонатан.

Его отец кивнул. “Еще бы. Они не могут винить меня за это, поэтому вместо этого спрашивают моего совета”. Смешок Сэма Йигера показался Джонатану кислым. “Черт возьми, сынок, я даже не знал, что это происходит, хотя должен тебе сказать, что у меня были подозрения с тех пор, как этот большой метеорит врезался в Марс”.

“А у тебя есть?” Джонатан приподнял бровь. “Ты никогда ничего не говорил об этом мне — или маме, насколько я знаю”.

“Нет”. Его отец покачал головой. “Нет особого смысла говорить о подозрениях, когда ты не знаешь наверняка. В последний раз, когда я возвращался в Литл-Рок, я действительно спрашивал об этом президента Стассена”. “А ты?” То, что его отец был в состоянии задавать вопросы президенту Соединенных Штатов, все еще иногда приводило Джонатана в замешательство. “Что он тебе сказал?”

“Не так уж много”. Его отец выглядел мрачным. “Я действительно не ожидал, что он это сделает. Он, наверное, боялся, что я побегу к Ящерам со всем, что услышу. Это чушь, но это чушь, с которой я застряну на всю оставшуюся жизнь”.

“Это нечестно!” — воскликнул Джонатан с готовым юношеским негодованием.

“Наверное, нет, но я застрял с этим, как я уже сказал”. Его отец пожал плечами. “Я мог бы продолжить и поговорить о том, каким уроком это должно быть для вас, и о том, что вы всегда должны следить за своей репутацией, несмотря ни на что. Но если бы я это сделал, ты бы, наверное, огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы ударить меня по голове.”

“Да, наверное", ” согласился Джонатан. “Ты не так уж плох в том, что касается лекций, но…”

“Большое спасибо”, - вмешался его отец. “Чертовски большое спасибо”.

Джонатан ухмыльнулся ему. “В любое старое время, папа”. Но ухмылка с трудом удерживалась на его лице. “Что собираются делать Ящеры там, в поясе астероидов? Если они попытаются что-нибудь предпринять, будем ли мы бороться с ними?”

“Это как я сказал Эду Вебстеру: если мы ничего не сделаем, чтобы заставить их нервничать, я думаю, мы сможем переждать бурю", — ответил его отец. “Но я также думаю, что они должны думать, что мы будем бороться, если они действительно попытаются что-то там сделать. В большинстве случаев тебе не придется драться, если ты покажешь, что готов к этому в крайнем случае”.

“Если бы мы действительно боролись в Гонке, мы бы проиграли, не так ли?” — спросил Джонатан.

“Сейчас? Конечно, мы бы сделали то же самое, что и прошлым летом, — ответил его отец. “Но дело не в этом, или это только часть дела. Другая часть заключается в том, как сильно мы причиним им боль, если упадем, раскачиваясь. Им не нравится то, что нацисты сделали с ними, и мы сделали бы больше и хуже”. Он вздохнул. “Если бы их исходящий зонд не заметил, как загорелась наша ракета, мы могли бы занять гораздо более сильную позицию в поясе астероидов до того, как началась Гонка”.

Прочное положение в поясе астероидов было для Джонатана чем-то менее важным. “Как ты думаешь, будет война или нет?” он спросил. “Вся идея борьбы с Гонкой кажется мне такой пустой тратой всего стоящего…”

“Я знаю, что это так”, - медленно сказал его отец. “Так кажется многим детям вашего поколения. Однако я вам кое-что скажу: когда Ящеры впервые пришли на Землю, они расстреляли поезд, в котором я ехал, и я пошел добровольцем в армию, как только добрался до города, куда они меня забрали. Как и Матт Дэниелс, мой менеджер, и тогда ему было примерно столько же лет, сколько мне сейчас. Они забрали и нас обоих тоже. Они даже не моргнули. Вот как все было в те дни".

Джонатан знал, что в те дни все было именно так. Он попытался представить это, попытался и почувствовал, что терпит неудачу. Немного запинаясь, он сказал: “Но на самом деле Гонка не так уж плоха. Ты знаешь, что это правда, папа.”

“Теперь я знаю, что это правда”, - сказал Сэм Йигер. “Тогда я этого не знал. Тогда этого никто не знал. Все, что мы знали, это то, что Ящерицы появились из ниоткуда и начали выбивать из нас все дерьмо. И если бы мы — и красные, и нацисты, и британцы, и японцы — не сражались как безумные ублюдки, Ящеры завоевали бы весь мир, и вы и ваши приятели не смотрели бы на них со стороны и не думали, какие они горячие. Вы бы смотрели на них снизу вверх, и у вас не было бы возможности выбраться из-под них".

"Ладно. Хорошо.” Джонатан не ожидал такой речи. Может быть, его отец тоже не ожидал, что его сделают, потому что он выглядел немного удивленным самим собой. Джонатан продолжал: “Я понимаю, что ты говоришь, честно. Однако мне все кажется по-другому. Я не могу притворяться, что они этого не делают.”

“Я знаю, что они это делают”. Смех его отца был печальным. “Вы принимаете Гонку, космические корабли, бомбы из взрывчатого металла и вычислительные машины как должное. Для вас они — часть пейзажа. Ты не старый дурак, который помнит дни до того, как они сюда попали.”

”Нет, не я." Джонатан покачал головой. Старые времена, как сказал папа, подумал он, а потом плохие старые времена. Тогда люди многого не знали.

Теперь его отец был тем, кто сказал: “Хорошо. Ты не можешь не быть молодым, так же как я не могу не быть… не так уж чертовски молод.” Он провел рукой по волосам, которые действительно начали редеть на макушке. Но даже если бы он не был так молод, даже если бы он начинал лысеть, в его глазах все равно мог появиться озорной огонек. “Конечно, если бы не Ящерицы, тебя бы здесь вообще не было, потому что я никогда бы не встретил твою мать, если бы они не пришли”.

"я знаю. Ты уже говорил мне это раньше. Мне не нравится думать об этом". Джонатану вообще не нравилось думать об этом. Представлять свое собственное существование в зависимости от прихоти судьбы было неудобно. Неудобно? Черт возьми, это было совершенно ужасно. Насколько он мог судить, он всегда был здесь и всегда будет здесь. Всему, что сотрясало такие устои, нельзя было доверять.

“О чем тебе нравится думать?” — лукаво спросил его отец. “Может быть, твоя свадьба? Или твоя брачная ночь?”

“Папа!” В голосе Джонатана прозвучал упрек. Его отец был стариком. Ему не следовало думать о подобных вещах.

“Просто подожди, пока у тебя не появятся дети”, - предупредил его отец. “Ты расскажешь им о том, что могло потребоваться, чтобы убедиться, что они не родились, и они тоже не захотят тебя слушать”.

“Я надеюсь, что я не пойду и не сделаю ничего подобного”, - сказал Джонатан. “Может быть, я вспомню, как сильно я ненавидел, когда ты делал это со мной”.

Его отец смеялся над ним, что только раздражало его больше, чем когда-либо. Сэм Йигер сказал: “Может быть. Но не ставьте на это ничего особенного, иначе вы пожалеете. Мне не нравилось, когда мой отец так поступал со мной, но это меня не останавливает. Как только вы достигаете определенного возраста и видите, что ваш ребенок ведет себя определенным образом, что ж, вы просто естественным образом начинаете вести себя определенным образом сами ”.

“А ты знаешь?” — мрачно сказал Джонатан. Ему хотелось думать, что он будет другим, когда станет стариком, но будет ли это так? Как он мог сказать это сейчас? Между ним и возрастом отца лежало много лет, и он не спешил проходить через них.

“Да, ты это сделаешь, — сказал его отец, — как бы сильно ты ни думал, что не сделаешь этого, пока не доберешься туда”. Он снова ухмыльнулся Джонатану, на этот раз менее любезно. Джонатан нахмурился. Его отец мог перехитрить его лучше, чем наоборот. Это тоже показалось Джонатану крайне несправедливым. Когда-то давно его отец был молод, и он все еще — иногда, вроде как — помнил, каково это было. Но Джонатан еще не состарился, так как же он должен был думать вместе со своим отцом?

Теперь он уступил: “Если ты так говоришь".

“Я чертовски хорошо знаю", ” сказал его отец. “Как ты продвигаешься с выяснением того, как завязать галстук-бабочку?”

Джонатан вскинул руки вверх в почти театральном отчаянии. “Я не думаю, что когда-нибудь получу его, чтобы он хорошо смотрелся с модным смокингом”.

Это заставило его отца рассмеяться. “Мне не о чем было беспокоиться, когда я женился на твоей матери. Я был в униформе, а она в синих джинсах. Этот великий мегаполис…”

“Чагуотер, Вайоминг", — хором повторил Джонатан вместе со своим отцом. Если он слышал о мировом судье, жующем табак, который однажды женился на его родне, он слышал о нем сто раз. Этот парень тоже был почтмейстером и шерифом. Отсутствие необходимости беспокоиться о смокинге придавало истории немного иной оттенок, но лишь слегка.

Взгляд его отца был устремлен куда-то вдаль. “Однако для нас с Барбарой все сложилось не так уж плохо”, - сказал он более чем наполовину самому себе. “Нет, совсем не так плохо". В течение пары секунд он не выглядел и не говорил как старик, даже для Джонатана. Возможно, он и сам с нетерпением ждал свадьбы, а не той, что была у него давным-давно.

“Чагуотер, Вайоминг”. На этот раз Джонатан произнес это нелепое имя другим тоном. “Должно быть, довольно жарко вспоминать, как мы поженились в таком забавном месте, как это. Я имею в виду, церковь, наверное, красивее и все такое, но все женятся в церкви”.

“Это была одна из тех сумасшедших вещей военного времени", — ответил его отец. “Никто не знал, смогут ли Ящеры захватить Чикаго, поэтому они собрали всех физиков и машинисток — твоя мама была одной из них — и военнопленных Ящеров, и переводчика — меня — и отправили всех в Денвер, где, как предполагалось, было безопаснее. Нас чуть не убили как раз тогда, когда мы собирались в путь. Корабль-убийца ящериц обстрелял наш корабль. Это был первый раз… — Он замолчал.

“В первый раз что?” — спросил Джонатан.

“Не бери в голову. Ничего.” Его отец покраснел. Джонатан почесал в затылке, гадая, что все это значит. Если бы он не знал лучше, то поклялся бы… Он покачал головой. Никому никогда не было комфортно думать о том, что его отец и мать делают это, особенно до того, как они поженились. Сэм Йигер продолжал: “Разве ты не мог бы заняться чем-нибудь полезным вместо того, чтобы стоять здесь и болтать со мной?” Судя по его тону, он тоже не хотел, чтобы Джонатан думал об этом.

“Например, что?” Джонатану тоже не хотелось делать ничего полезного. “О Микки и Дональде все позаботились”. Это была рутинная работа, о которой ему чаще всего приходилось беспокоиться. Не то чтобы ему не нравилось иметь дело с двумя маленькими Ящерицами — хотя теперь уже не такими маленькими. Он сделал. Но он не хотел, чтобы его согнали, чтобы заботиться о них. Это заставляло его чувствовать себя так, словно он сам еще маленький.

“Я не знаю", ” сказал его отец. “Может, мне что-нибудь придумать?”

“Не бери в голову”. Джонатан выбежал из кухни, задержавшись только для того, чтобы взять колу из холодильника. Он сделал ставку на то, что у его отца не будет времени придумать что-нибудь особенно неприятное — по его мнению, квалифицированное, — прежде чем он это сделает, и он выиграл свою игру.

Вернувшись в безопасность своей комнаты, он сделал большой глоток содовой и начал изучать свое задание по истории расы: ему предстояли экзамены. "Еще один семестр после этого, и тогда я смогу начать зарабатывать на жизнь с Ящерицами, как Карен", — подумал он. И, благодаря своему отцу, у него были одни из лучших связей во всем мире. Дружба очень много значила для этой Расы, и у его отца было больше друзей среди Ящеров, чем у любого человека по эту сторону Кассквита.

Бедный Кассквит, подумал он. Как бы ни очаровывала его эта Гонка, он не хотел бы узнать ее так, как узнала она. Мысли о ней заставляли его грустить и возбуждаться одновременно: он не мог не вспомнить, чем они занимались так много времени на звездолете. Мысль о том, чтобы сделать это с Кассквитом, заставила его подумать о том, чтобы сделать это с Карен, и об их свадьбе, и об их первой брачной ночи. Несмотря на все это, он очень мало занимался по-настоящему, но все равно хорошо провел время.

Рэнс Ауэрбах смотрел из окна отеля на воды Средиземного моря. Даже сейчас, когда осень скатывалась к зиме, они оставались невероятно теплыми и невероятно голубыми. О, Мексиканский залив проделал тот же трюк, но Марсель находился на той же широте, что и Бостон, более или менее. Это было похоже на обман.

“Мы должны устроить метель", — сказал он.

Пенни Саммерс покачала головой. “Нет, спасибо. Я видел слишком много проклятых метелей, когда рос. Я больше ничего не хочу.”

“Ну, я тоже не знаю", ” признался Рэнс. “Но такая хорошая погода в конце года просто не кажется подходящей”. Он закашлялся, затем прошептал проклятие себе под нос. Кашлять было больно. Так было всегда, с тех пор как его подстрелили. Так было всегда, вплоть до того дня, когда его похоронили. Это или что-то близкое к этому было у него на уме в эти дни. “Может быть, я просто нервничаю. Будь я проклят, если знаю.”

“Из-за чего тут нервничать?” — спросила Пенни. “У нас все отлично — намного лучше теперь, когда они набросились на старого доброго Пьера. Много бизнеса, много клиентов…”

”Да." Ауэрбах закурил сигарету. Это, вероятно, заставило бы его кашлять еще сильнее, но ему было все равно. Нет, это было неправильно. Ему было не все равно, но не настолько, чтобы заставить его уволиться. “Может быть, дело просто в том, что все идет слишком хорошо. Я все жду стука в дверь в три часа ночи.”

Пенни покачала головой. “Не в этот раз. Если они не схватили нас, когда добрались до Дерьма Пьера, они не собираются этого делать. Ты и я, милая, мы свободны дома.”

Теперь Рэнс смотрел на нее с более чем легкой тревогой. “Всякий раз, когда ты начинаешь так думать, ты становишься беспечным. Помнишь, что случилось, когда мы отправились в ту маленькую поездку в Мексику? Я не хочу, чтобы что-то подобное повторилось снова. Сейчас они должны нам гораздо больше, чем тогда”.

“Ты слишком много беспокоишься", ” сказала Пенни. “Все будет хорошо, подожди и увидишь".

“Ты недостаточно беспокоишься", ” ответил Рэнс. “Если вы будете вести себя так, как будто Ящерицы и французы нас не видят, вы поймете, что ошибаетесь. Тогда ты пожалеешь, и я тоже.”

“Я не из тех, кто в последнее время рискует”, - сказала Пенни. “Ты тот парень, который шантажировал эту Ящерицу, чтобы она нашла сестре старого доброго Пьера работу. Конечно, это было просто по доброте душевной. Да, конечно, так оно и было.”

“Увольте меня из-за этого, пожалуйста”. - устало сказал Ауэрбах. “Я никогда не связывался с ней, и ты не можешь сказать, что я это сделал, как бы сильно ты ни хотел повесить это на меня”.

“Если бы я могла, я бы ушла”, - ответила Пенни. “Я не остаюсь там, где меня не хотят видеть, поверь мне, я этого не делаю”. Она пристально посмотрела на него. “Но даже если бы ты ничего не сделал, я мог бы сказать, что ты хотел этого”.

“О, ради всего Святого." Рэнс закатил глаза. Он знал, что переигрывает, но ему нужно было немного переигрывать, потому что Пенни не ошиблась. Тщательно подбирая слова и надеясь, что эта забота не проявилась, он сказал: “Она не уродлива, но в ней нет ничего особенного. Я не знаю, из-за чего вы все взялись за оружие.”

“Прекрати нести чушь, Рэнс", ” решительно сказала Пенни. “Я не слепой, и я тоже не глупый. Я сказал, что ты ничего не сделал, но я знаю, как мужчина смотрит на женщину, и я тоже знаю, как мужчина ведет себя рядом с женщиной, которая ему нравится. Ты не из тех парней, которые бросаются наутек и делают большие одолжения кому попало.”

В этом было достаточно правды, чтобы причинить боль, если Рэнс присмотрится к ней повнимательнее. Он, прихрамывая, подошел к пепельнице и затушил сигарету. Вернув ему свирепый взгляд Пенни, он ответил: “Да, вот почему я вышвырнул тебя из твоей банки, когда ты позвонил мне с ясного голубого неба”.

“Ты знаешь, как я отплатил тебе, бастер”. Она потянула за юбку, как будто собираясь стянуть ее. “Какая-нибудь другая девушка могла бы сделать это точно так же”.

“После того, что Моник Дютурд пережила с этим проклятым нацистом, я не думаю, что она платит той монетой”, - сказал Ауэрбах, хотя ему было бы интересно выяснить, был ли он неправ. “И мы уже обходили этот сарай раньше, детка. Как я уже сказал, я натравил немцев на этот чертов Раундбуш, потому что хотел кусочек задницы Дэвида Голдфарба.”

Когда он использовал эту фразу раньше, он рассмешил Пенни. Не в этот раз. Она сказала: “Ты натравил нацистов на Раундбуша, потому что он тебя разозлил. Вот в чем дело, в общем и целом.”

В этом тоже была доля правды, но только доля. Он упрямо сказал: “Я сделал это, потому что мне не нравится видеть, как кто-то заключает грубую сделку. Это относится и к Голдфарбу, и к француженке тоже.”

“Да, рыцарь в сияющих доспехах", ” прорычала Пенни.

“Я уже говорил тебе однажды, я не вышвыривал тебя, когда ты звонил мне по телефону”, - прохрипел Ауэрбах. “Я скажу тебе еще кое-что — меня чертовски тошнит от того, что ты все время издеваешься надо мной. Тебе это не нравится, оставь мне половину наличных, сними себе отдельную комнату, веди свой собственный бизнес и оставь меня в покое, черт возьми".

”Я должна", — сказала она.

“Продолжай”, - сказал ей Рэнс. “Иди прямо вперед. Мы уже однажды расстались. Неужели ты думал, что на этот раз мы будем длиться вечно?” Он рвался в бой. Он мог это чувствовать.

“Это даст тебе повод, который тебе нужен, чтобы сесть на следующий поезд для экскурсий и твоего маленького профессора, не так ли?” Пенни вспыхнула.

Рэнс рассмеялся ей в лицо. “Я знал, что ты это скажешь. Черт бы побрал это к черту, я знал, что ты так и сделаешь. Но есть кое-что, чего ты не понимаешь, милая. Если я один, я не хожу на экскурсии. Если я один, я еду в аэропорт и сажусь на первый попавшийся самолет, который летит в Штаты".

Пенни тоже засмеялась, так же мерзко, как и он. “И ты продержишься около трех дней, прежде чем парни, нанятые тобой головорезы, узнают, что ты вернулся, и набьют тебе полные дыры, чтобы расплатиться”.

Он покачал головой. “Я так не думаю. Как только я окажусь дома, я снова смогу раствориться в деревянной отделке. Я делал это в течение многих лет, прежде чем ты ворвался и оживил ситуацию. Я полагаю, что смогу сделать это снова без особых проблем.”

“Вернуться в Форт-Уэрт и допиться до смерти? Покер на четверть лимита с ребятами в зале Американского легиона?” Пенни не скрывала своего презрения. “Ты думаешь, что сможешь выдержать это волнение?”

“Все было не так уж плохо”, - ответил он.

Прежде чем Пенни успела сказать еще что-нибудь гадкое, на тумбочке зазвонил телефон. Она стояла намного ближе к нему, чем Рэнс, поэтому подняла его. “Алло?” Это звучало по-французски, но в итоге больше походило на Канзас. Она слушала минуту или около того, затем сказала: “Минутку, пожалуйста”, - и протянула трубку Ауэрбаху. “Поговори с этим парнем, ладно? Я не могу разобрать больше, чем каждое второе слово.”

Это означало, что она понятия не имела, о чем говорил француз. Она немного говорила по-французски, но ей всегда было чертовски трудно понимать его, когда на нем говорили. Рэнс, прихрамывая, подошел и взял у нее телефон. “Алло?” Его собственный акцент был неважен, но он справился.

“Привет, Ауэрбах", — сказала лягушка на другом конце провода. “Удивительно, но отправление пришло раньше. Ты хочешь забрать его сегодня вечером, а не в пятницу?”

Теперь Рэнс сказал: “Минутку”. Он прикрыл рукой мундштук и обратился к Пенни по-английски: “Хочешь получить материал сегодня вечером?”

”Конечно", — сразу же сказала она. “Мы все еще занимаемся бизнесом?”

“В любом случае, тебе нужен я или кто-то, кто действительно может немного поговорить”, - ответил Ауэрбах. Она скорчила ему гримасу. Он снова перешел на французский: “С удовольствием”.

“Хорошо", ” сказал торговец имбирем. — В обычное время. Обычное место. Но сегодня вечером.” Линия оборвалась.

Ауэрбах повесил трубку и скрестил руки на груди. “Как я уже сказал, ты хочешь уйти от меня, иди прямо вперед. Посмотрим, кто из нас продержится дольше в качестве сольного исполнителя”.

“О, пошел ты”, - сказала она, а затем, наполовину смеясь, наполовину все еще сердясь, она продолжила делать именно это. Она вцепилась в него когтями и укусила за плечо так сильно, что пошла кровь. Когда он склонился над ней, он пытался причинить ей боль, по крайней мере, так же сильно, как и доставить ей удовольствие. Потом, задыхаясь и потная, она спросила его: “Где ты собираешься так трахаться со своим профессором?”

“Она не мой профессор, черт возьми", — сказал он. “Если бы ты слушал так же хорошо, как трахаешься, ты бы это знал”.

“Я не хочу слушать”, - сказала Пенни. “Чем больше ты слушаешь, тем больше лжи слышишь. Я уже слышал слишком много.” Но после этого она перестала мучить его из-за Моник Дютурд, за что он был более чем должным образом благодарен.

Они оделись и спустились вниз, чтобы поймать такси. “Мы хотим поехать на 7-ю улицу Флотов-Блю, в Анс-де-ла-Фосс-Монне”, - сказал Рэнс по-французски водителю потрепанного "Фольксвагена". По-английски он заметил: “Совсем как в Марселе — иметь район, названный в честь фальшивых денег”. Затем ему пришлось втиснуться на тесное заднее сиденье такси. “Еще одна причина ненавидеть проклятых нацистов”, - пробормотал он, когда его нога пожаловалась.

Анс-де-ла-Фосс-Монне лежал на южной стороне мыса, северная сторона которого помогла сформировать Старый порт Марселя. Находясь далеко к западу от центра города, он не сильно пострадал от бомбы с взрывчатым металлом. Местные жители вообще вряд ли считали себя жителями Марселя. Их не было до тех пор, пока немцы не построили дороги, соединяющие их маленькое поселение с основной частью города.

Как только Ауэрбах расплатился с таксистом, парень уехал быстрее, чем у "Фольксвагена" был какой-либо бизнес. Рэнса это не волновало. “Он не очень-то хочет быть здесь, не так ли?” — сказал он. “Следующий вопрос: что он знает такого, чего не знаем мы?” Отель находился не более чем в полутора милях отсюда, но фактически находился в другом мире — и, учитывая больную ногу Рэнса, очень далеком.

Пенни, как обычно, отказалась волноваться. “Мы уже были здесь раньше. На этот раз у нас тоже все получится, — сказала она и направилась к таверне, которая была их целью. Вздохнув, жалея, что у него нет с собой пистолета-пулемета, Ауэрбах последовал за ним.

Внутри рыбаки и проститутки оторвались от выпивки. Однако бармен уже видел двух новоприбывших раньше. Когда он указал большим пальцем на лестницу и сказал: “Восьмая комната”, все расслабились — даже если новички не выглядели так, как будто они принадлежали, их знали, ожидали и, следовательно, не сразу представляли опасность.

Нога Рэнса тоже жаловалась на лестницу, но он ничего не мог с этим поделать. Судя по стонам и тихим ударам, доносившимся из-за тонких дверей наверху, большинство этих комнат использовались не для сделок с джинджером, а для гораздо более старых сделок.

Рэнс постучал в дверь с потускневшей латунной цифрой 8. “Ауэрбах?” — спросил звонивший француз.

”Кто еще?" — спросил он по-английски. Он не думал, что лягушка что-то знает, но это не имело значения. Его испорченный голос опознал его так же уверенно, как фотография на паспорте.

Дверь открылась. Ослепительный свет ударил ему в лицо. Еще один пронзил Пенни копьем. Комната была полна Ящериц. Все они направили автоматические винтовки на американцев. Воображаемый пистолет-пулемет Рэнса не принес бы ему ни черта хорошего. “Вы арестованы за торговлю имбирем!” — крикнул один из Ящеров на своем родном языке. “Мы запрем тебя и съедим ключ!”

Человек заговорил бы о том, чтобы выбросить ключ. Когда Ауэрбах поднял руки над головой, он не был склонен придираться к различиям в сленге. Он всегда знал, что этот день может наступить. Он обнаружил, что меньше напуган, меньше разъярен, чем представлял себе, что был бы или мог бы быть, если бы это произошло. Повернув голову к Пенни, он сказал: “Я же тебе говорил”. “О, заткнись”, - ответила она, но он все еще думал, что последнее слово за ним.

Нессереф всегда проверяла свой телефон на наличие сообщений, когда возвращалась домой после прогулки по Орбите. Как правило, сообщения, которые она получала, были рекламными объявлениями, некоторые доставлялись реальными представителями Расы, читающими сценарии, некоторые — полностью электронными. Она удалила оба вида без малейшего колебания. Никто и никогда не собирался убеждать ее в том, что она может ступить на путь к богатству, ответив на телефонный звонок от кого-то, кто, скорее всего, будет стремиться к его выгоде, чем к ее собственной.

Сегодня, однако, у нее был один другого рода. На ее мониторе появилось усталое мужское лицо. “Я Горппет из Службы безопасности", ” сказал он. “Я звоню из Канта, недалеко от Бреслау, в Великогерманском рейхе. Мы оба знакомы с Большим Уродом по имени Мордехай Анелевич. Пожалуйста, перезвоните мне в удобное для вас время. Я благодарю вас”. Его записанное изображение исчезло.

В какую беду попал Анелевич сейчас? Нессереф задумался. Телефонный код Горппета был частью сообщения. Она позволила компьютеру ответить, задаваясь вопросом, придется ли ей, в свою очередь, записать сообщение для него. Но она поймала его. “Лидер группы Малых подразделений Горппет слушает”, - объявил он. ”Я приветствую вас“. "И я приветствую вас. Пилот шаттла Нессереф, отвечаю на ваш звонок.”

“Ах. Я благодарю вас за то, что вы так быстро отреагировали", — сказал Горппет.

“Мордехай Анелевич для меня не просто знакомый”, - сказал Нессереф. “Как вы, вероятно, знаете, он мой друг. Судя по вашему звонку, я предполагаю, что теперь он мой друг, попавший в беду. Как я могу ему помочь?”

“Он действительно друг в беде”. Горппет сделал утвердительный жест. “Он находится в заложниках у нескольких представителей еврейского суеверия здесь, в Канте. Они вполне могут убить его. Возможно даже, что они уже убили его.”

“Подожди!” — воскликнул Нессереф. “Вы, должно быть, ошибаетесь. Анелевич сам принадлежит к этому суеверию.”

“Я говорил правду”, - сказал Горппет. “Вы же знаете, что у этих евреев в Польше есть бомба из взрывчатого металла".

“Я знаю, что Анелевич утверждал, что у него есть один”, - ответил Нессереф. “Я никогда не знал, было ли это правдой или всего лишь выдумкой, призванной произвести на меня впечатление”.

“К сожалению, это правда”, - сказал ей Горппет. “И евреи, похоже, не более невосприимчивы к фракционным дрязгам, чем любые другие Большие Уроды. Группировка, которая хотела нанести максимальный ущерб ”Дойче", захватила контроль над бомбой во время поздних боев и переместила ее в этот район".

“Я… понимаю”. Нессереф видела слишком хорошо, и ей не нравилось ничего из того, что она видела. “Что будет делать Дойче, если среди них разорвется такая бомба? Что они могут сделать?”

“Никто точно не знает, кроме их собственных высокопоставленных офицеров”, - сказал Горппет. “Никто не горит желанием это выяснять. Мы исходим из предположения, что у них больше оружия, чем они нам сдали. Все свидетельства убедительно указывают на это. Вот почему Анелевич согласился попытаться убедить этих евреев сдаться".

“Чтобы помочь Расе? Чтобы помочь ”Дойче"?" — сказал Нессереф. “Это необычайно великодушно с его стороны." Она выразительно кашлянула.

Голос Горппета был сух: “Я сомневаюсь, что это были его главные мотивы. Я думаю, что он больше беспокоился о том, чтобы Польша, его родина, не приняла на себя основную тяжесть любой контратаки, которую может предпринять Германия”.

“Ах. Да, в этом действительно есть определенный смысл, — согласился Нессереф. “Но вы не ответили на первый вопрос, который я вам задал: как я могу ему помочь?”

“Я не придумал никакого прямого пути", — сказал Горппет. “Тем не менее, ты хорошо его знаешь и вообще хорошо знаешь Больших Уродов, особенно для женщины из колонизационного флота. Хотели бы вы войти в Рейх и стать частью команды, которая стремится восстановить контроль над этой бомбой?”

“При условии, что мое начальство одобрит, я был бы рад”, - сказал Нессереф.

“Я взял на себя смелость сделать эти приготовления, прежде чем говорить с вами”, - сказал Горппет. “Я скоро пришлю за вами транспорт".

“А у тебя есть? Сделаешь это?” Нессереф не мог решить, быть ему благодарным или раздраженным. "Как это… эффективно”. Она неохотно предоставила мужчине преимущество сомнения.

Он доказал, что сдержал свое слово. Нессереф только что приготовила еду и воду для Орбиты на случай ее собственного отсутствия, когда перед ее многоквартирным домом остановился служебный автомобиль. Водитель позвонил из машины, как будто не оставляя у нее никаких сомнений: “Я жду тебя, Пилот Шаттла”.

“Иду”. Нессереф поспешил к лифту, нетерпеливо подождал, пока он прибудет, а затем спустился в вестибюль. Когда она вышла к автомобилю, она спросила водителя: “Вы отвезете меня в этот город через Бреслау?”

“Нет, превосходная женщина”, - сказал он и повез ее из нового города туда, где вертолет ждал на желтоватой, умирающей траве луга. Она не любила вертолеты, считая их небезопасными. Но она поднялась на борт этого самолета не более чем с минимальными угрызениями совести. Он поднялся в воздух и полетел на запад.

Когда он приземлился, он приземлился недалеко от разрушенного и радиоактивного города Дойч, в лагере, почти таком же большом, как близлежащий тосевитский город Кант. Сначала Нессереф был удивлен, обнаружив, что в лагере находились немецкие тосевиты, а также представители этой Расы. Потом она поняла, что в этом есть здравый логический смысл. В конце концов, именно "Дойче" были наиболее тесно связаны с бомбой из взрывчатого металла.

“Да, это большое затруднение для нас”, - сказала Горппет, когда ее проводили в его палатку. “Евреи, в конце концов, Большие Уроды, которые, как предполагается, находятся под нашим контролем. То, что они так решительно действуют против наших интересов, заставляет нас выглядеть дураками в глазах Дойче”.

“И другим Большим Уродам”, - заметил Нессереф.

“И другим Большим Уродам”, - согласился мужчина из Службы безопасности. “Однако проблема, которую евреи ставят перед Дойче, в настоящее время является наиболее актуальной”.

“Эти евреи отказываются освободить Анелевича?” — спросил Нессереф.

Горппет сделал утвердительный жест. “Он пошел к ним, они схватили его, и с тех пор его никто не видел. Мы не можем доказать, что он все еще жив, но мы предполагаем, что это так, иначе Большие Уроды с бомбой, скорее всего, попытались бы ее взорвать”.

“Я… понимаю”, - сказала Нессереф, как и тогда, когда он позвонил ей. “У вас много оптимистичных предположений, основанных на очень небольшом количестве доказательств, по крайней мере, мне так кажется".

“Это вполне может быть так", ” сказал Горппет.

“Кто-нибудь нашел способ вытащить Анелевича из его затруднительного положения?” — спросил Нессереф.

Теперь Горппет использовал отрицательный жест. “Не без неприемлемого риска взрыва бомбы", — ответил он.

“Это было бы прискорбно”, - сказал Нессереф.

“Истина. И особенно для Анелевича.” Да, голос Горппета был сух. “Также рассматривается возможность такой острой и интенсивной бомбардировки, которая убила бы всех в доме, прежде чем кто-либо смог бы привести бомбу в действие”. “Это было бы замечательно, если бы это сработало”, - сказал Нессереф. “Как вы думаете, насколько вероятно, что это сработает?”

“Если бы мы или Дойче считали это вероятным, то уже предприняли бы попытку”, - ответил мужчина. “То, что никто не пытался это сделать, показывает, насколько это рискованно. То, что он остается на рассмотрении, показывает, насколько серьезно и мы, и Deutsche рассматривают эту ситуацию”.

“Я понимаю”, - сказал Нессереф. “Пришли ли вы к какому-нибудь лучшему представлению о том, как я могу помочь спасти Анелевича и предотвратить взрыв бомбы?”

“К сожалению, нет”, - сказал ей мужчина из службы безопасности. “Но, поскольку вы хорошо его знаете, я надеялся, что у вас могут быть идеи и идеи, которые не приходили мне в голову”. вошел другой мужчина. Его раскраска тела была немного более сложной, чем у Горппета. Обращаясь к нему, Горппет сказал: “Превосходящий сэр, вот пилот Шаттла Нессереф. Пилот шаттла, я представляю вам Хоззанета, моего начальника.”

“Я приветствую вас", ” сказал Нессереф.

“И я приветствую вас”, - ответил Хоззанет. “Добро пожаловать в зал ожидания, пилот Шаттла. Мы надеемся, что находимся достаточно далеко, чтобы избежать худших последствий взрыва и радиации. Мы также надеемся, что нам не придется пытаться выяснить это экспериментально".

“Я вижу, что ты мог бы". Нессереф перевел глазную башенку с Хоззанета на Горппета и обратно. “Неужели все мужчины из службы безопасности такие же циничные, как вы двое?”

“Возможно", ” ответил Хоззанет. “Это полезная часть нашего профессионального багажа. Вера в мужчин, женщин и Больших Уродов, за расследование которых мы отвечаем, только заманит нас в ловушку лжи”.

“С вашей точки зрения, я полагаю, это имеет смысл”, - сказал Нессереф. “У вас, должно быть, бесконечные проблемы с такими ненадежными и постоянно меняющимися обстоятельствами. Я рад, что имею дело с физической вселенной, с константами, а не с переменными".

Пара других мужчин в защитной раскраске протиснулись в палатку. Нессереф не обращал на них особого внимания, пока один из них не спросил: “Лидер Небольшой группы Горппет?” Когда Горппет сделал утвердительный жест, оба мужчины вытащили пистолеты и направили их на него. Тот, кто говорил раньше, сказал: “Вы арестованы по подозрению в торговле имбирем и насильственном нападении на Расу в субрегионе, известном как Южная Африка. Ваши сообщники-тосевиты были схвачены в не-империи Франции и дали полные признания.”

Нессереф уставился на него в изумлении. Горппет сказал: “Я все отрицаю". Его голос звучал убедительно. Но он только что показал, что, как и Хоззанет, верит очень немногому. Он звучал бы убедительно, независимо от того, говорил ли он правду.

Хоззанет обратился к мужчинам с пистолетами: “Мы здесь в чрезвычайной ситуации. Ради блага Расы я прошу вас разрешить моему подчиненному оставаться на свободе до тех пор, пока это не будет решено. Если дело разрешится удовлетворительно, он, вероятно, заслужит помилование. Если нет, — он пожал плечами, — мы все можем быть мертвы.”

Охранник, который до этого молчал, сказал: “У нас нет полномочий торговаться ни с вами, ни с ним”. “Тогда вам лучше взять немного”. Хоззанет был так же готов нарушить правила, как и Большой Уродец. “Продолжай. Я даю клятву именем императора, что он не сбежит.”

Пошептавшись друг с другом, охранники сделали утвердительный жест. “Да будет так на твоей морде", ” сказал один из них. Он ушел. Его напарник остался.

“Я благодарю вас, превосходящий сэр", ” тихо сказал Горппет.

“Я предупреждал вас, когда нанимал вас для службы безопасности, что мы не потерпим крупномасштабных террористических операций”, - сказал Хоззанет. “Но у вас есть шанс искупить свою вину даже там — если эта бомба не взорвется”.

“Если это произойдет, духи прошлых Императоров будут судить нас", — сказала Нессереф и опустила свои глазные башенки.

“Это правда”, - согласился Хоззанет. “И они будут судить строго — они никогда не слышали о джинджере”.

“Что вам нужно сделать, — сказал Нессереф, — так это вступить в контакт с Анелевичем и помочь ему убедить своих собратьев-евреев не взрывать бомбу из взрывчатого металла. Если нет…” Она обнаружила, что озадачена и встревожена. Она никогда не думала, что от торговца имбирем ей будет какая-то польза, но Горппет явно усердно выполнял свои настоящие обязанности, когда не был связан с травой. И он, похоже, не использовал это, как некоторые самцы, в качестве инструмента, чтобы заставить самок спариваться с ним.

Теперь он сделал утвердительный жест. “Это правда, превосходная женщина. Это то, что мне нужно сделать — или вам, если вы считаете, что Большой Уродец скорее прислушается к другу, чем к знакомому. Но есть ли у вас какие-нибудь идеи, как это сделать, не подстрекая других еврейских тосевитов взорвать бомбу?”

Желая, чтобы она могла сделать что-нибудь еще, но Нессереф использовала отрицательный жест.

Превод был превосходным писателем. Страха никогда бы не попросил ее сотрудничать с ним, если бы ему не понравились некоторые из ее работ, которые он видел. И, как он понял из прозы, которую они написали вместе, его мемуары были бы потрясением, которое заставило бы языки болтать годами… если бы они когда-нибудь были опубликованы. Он всегда ожидал, что Атвар окажется препятствием для публикации. Он не ожидал такой же проблемы от своего соавтора.

“Но, командир корабля, вы не можете так говорить!” — воскликнул Превод, уже не в первый раз, когда Страха рассказал об очередной ссоре, которая привела к его почти безуспешной попытке свергнуть Атвара с поста командующего флотом завоевания.

“А почему бы и нет?” — потребовал Страха. Ему понравилось, что она была достаточно вежлива, чтобы называть его командиром корабля, хотя он больше не имел права носить раскраску на теле, показывающую, что он третий по силе мужчина во флоте завоевания. “Это правда. Я никогда не переставал предупреждать его, что его полумеры приведут к неприятностям. Он продолжил их, и они действительно привели к неприятностям”.

“У вас есть документальные доказательства, подтверждающие это?” — спросил Превод.

“Я уверен, что такие доказательства существуют”, - сказал Страха. “Я давал этот совет не тайно, а на собраниях высокопоставленных офицеров флота. Эти записи были бы сохранены”.

“Можем ли мы получить к ним доступ?” — спросил Превод. “Или они скрыты от всеобщего обозрения в соответствии с правилами секретности?”

“Я бы заподозрил последнее”, - сказал Страха. “Атвар не хотел бы, чтобы его некомпетентность демонстрировалась на всеобщее обозрение”. Он колебался. Когда он продолжил, его тон был недовольным: “И, я признаю, даже сейчас мы, возможно, не хотели бы, чтобы Большие Уроды узнали, насколько разделенными и неуверенными мы были в те дни. Они могли бы подумать, что эта болезнь все еще поражает нас. И, — кислота вернулась в его голос, — поскольку Атвар все еще командует, они могут быть правы.”

Превод вздохнул. “Без документации, судовладелец, как я могу надеяться включить этот инцидент в книгу?”

Страха тоже вздохнул. “Знаете, я здесь не пишу учебник по истории. Сноски не являются обязательными.” Он изучал Превод. Она была молода, умна и очень искусна в обращении со словами. Когда он нанимал ее, он думал, что этого будет достаточно. На самом деле он думал, что этого будет более чем достаточно. Теперь он подумал: "Может быть, я ошибался". Бросив взгляд в ее сторону, он спросил: “Вы когда-нибудь испытывали желание бросить вызов авторитету?”

“Почему, нет, судовладелец”. В ее голосе звучало удивление от того, что он задал ей такой вопрос. “Те, кто старше меня, как правило, являются старшими по уважительной причине. Они знают больше, чем я, и у них больше опыта. Не должен ли я учиться у них, вместо того чтобы пытаться заменить их мнение своим низшим суждением?”

Это был ответ, который должна была дать женщина этой Расы. Это был ответ, который дало бы подавляющее большинство мужчин и женщин. Страха знал об этом. Но услышав это сейчас, он безмерно расстроился. “Если те, кто стоит у власти, совершают ошибку, разве вы не должны указывать на это? Если вы не укажете на это, не будут ли они продолжать делать это — и, возможно, совершать и другие ошибки?”

“Их собственное начальство — это те, кто должен их поправлять”, - ответил Превод. “Это неподходящая роль для подчиненного”.

“Кто был начальником Атвара?” — спросил Страха. “Он совершал ошибки. Он делал их огромными партиями. Кто должен был указать ему на них? Здесь у него не было начальства. У него до сих пор их нет — и он, вероятно, все еще совершает ошибки”.

“На мой взгляд, пересказ прошлого, которое невозможно изменить, не принесет вам много читателей”, - сказал Превод. “Вы создали бы гораздо более интересную и захватывающую книгу, сосредоточившись на слабостях Больших Уродов и вернувшись к Гонке с информацией о том, какая группа тосевитов атаковала флот колонизации. Помните, большинство из тех, кто прочитает эту книгу, прибыли сюда как члены флота колонизации, а не флота завоевания.”

“Я понимаю это”, - сказал Страха. “Значит, вы хотите, чтобы это были занимательные и захватывающие мемуары, а не важные?”

“Если никто не читает это, как это может быть важным мемуаром?” Сказал Превод.

Клянусь Императором, как я хочу попробовать имбиря, подумал Страха. Клянусь Императором, как мне нужен вкус имбиря. Он воздержался, хотя это было нелегко. Он знал, что ему было бы труднее смириться с Преводом, если бы он попробовал. Тщательно подбирая слова, он сказал: “Одной из так называемых слабостей, о которых вы упомянули, была такая тщательная честность, что мужчина, обладавший ею, дал мне информацию, которая нанесла бы вред его собственной не-империи и его собственному виду, потому что он решил, что это правильно. Сколько мужчин и женщин этой Расы могли бы надеяться сравниться с ним? Но, возможно, это не позабавило бы моих читателей настолько, чтобы быть интересным”.

Он намеревался произнести эти слова с сарказмом. Но Превод воспринял их буквально, сказав: “При таких обстоятельствах многие хорошо подумали бы о Большом Уродце. Появление сочувствующего тосевита может стать интересной новинкой.”

“Мы оба используем язык Расы, — сказал Страха, — но мне интересно, говорим ли мы на одном языке. Может быть, мне стоит продолжить по-английски". Последнюю фразу он произнес на тосевитском языке. Он не пользовался им с тех пор, как сбежал из Соединенных Штатов.

“Что ты только что сказал?” Теперь в голосе Превода звучал интерес. Когда он сказал ей, она продолжила: “Тебе обязательно было учить этот тосевитский язык? Неужели Большие Уроды были слишком невежественны, чтобы выучить наш?”

“Тебе действительно следовало бы знать лучше”, - сказал Страха. “Некоторые из них не только говорят на нем, но и довольно хорошо пишут". Именно тогда он понял, что потерял самообладание, потому что добавил: “На самом деле, примерно так же хорошо, как и ты”.

Обрубок хвоста Превода задрожал от гнева. Она сказала: “Это смешно".

“Так ли это?” Да, Страха вышел из себя. Он написал электронное сообщение Сэму Йигеру под именем Maargyees, которое Йигер использовал, чтобы обмануть компьютерную сеть Расы: Я пытаюсь убедить определенную — очень определенную — женщину в том, что вы грамотны на нашем языке.

Удача была на его стороне, потому что ответ пришел почти сразу: Извините, судовладелец, но я не могу написать это так же, как не могу произнести на нем.

Понятно, Страха написал в ответ. А почему бы и нет?

Потому что я, конечно, всего лишь Большой Уродец, — ответил Сэм Йигер. Как может у кого-то без хвоста быть хоть капля мозгов? Вот где их держит Раса, не так ли?

Я часто задаюсь вопросом, храним ли мы их где-нибудь", — писал Страха.

Что ж, в таком случае ты пропал даром как представитель мужской Расы, — ответил его друг-тосевит. Тебе действительно следовало бы превратиться в Большого Урода.

Рот Страхи открылся в испуганном смехе. Он отвел глазную башенку от монитора и снова повернулся к Преводу. “Вы понимаете, что я имею в виду?”

Хвост писателя дергался сильнее, чем когда-либо. “Если вы любите его так много писали, Shiplord”-сейчас она используется в качестве одного из упрекают, не уважают; он мог услышать разницу в ее голосе-“может быть, вы должны заставить его написать свои воспоминания с тобой.”

“Вы знаете,” страха-медленно ответил, “что это не худшая идея, которую я когда-либо слышал. Конечно, большинство худших идей, которые я когда-либо слышал, исходили прямо из уст Атвара.”

Он хотел пошутить, чтобы смягчить то, что сказал только что. Это не сработало. Превод вскочила на ноги. “Кого бы вы ни использовали, чтобы помочь вам написать свои мемуары, я не буду этой женщиной”, - сказала она. “Насколько я вижу, Раса была права, держа вас подальше — вы лучше вписываетесь в тосевитских варваров, чем в нас". Она подчеркнула это выразительным кашлем. И, прежде чем Страха успел что-либо сказать, она выскочила из его комнаты в отеле Шепарда и захлопнула за собой дверь.

“О боже", ” сказал Страх вслух. Затем он начал смеяться. Он вернулся к компьютеру и написал: "Ты все еще здесь, Сэм Йигер?"

"Нет, меня здесь нет", — ответил Игер. Однако я рассчитываю вернуться довольно скоро.

На первый взгляд это было абсурдно. Ни одному мужчине этой Расы не пришло бы в голову написать такие противоречивые предложения. И все же, как ответ на риторический вопрос, почему "нет" не так хорошо, как "да"? Страха вернулся к клавиатуре и написал: "Как бы вы хотели помочь мне собрать мои мемуары воедино?"

Что случилось с писателем, с которым вы работали? — спросил тосевит.

Ты сделал это, — ответил Страха.

На этот раз единственным символом, посланным Сэмом Йигером, был тот, который Раса использовала в качестве письменного эквивалента вопросительного кашля.

Это, к сожалению, правда, сказал ему Страха. Я сделал оскорбительное сравнение между ее писательскими способностями и твоими, и по той или иной причине она обиделась. Теперь я нахожусь без соавтора. Вы заинтересованы в том, чтобы стать одним из них? Вы знаете историю, которую я собираюсь рассказать. Вы должны: вы расспрашивали меня о многом из этого.

Большой Уродец некоторое время не отвечал. Когда он это сделал, то написал: "Извините за задержку". Я должен был выяснить, что значит “завистливый”. Ты, должно быть, шутишь, командир корабля.

Ни в коем случае, написал Страха и использовал этот символ для выразительного кашля.

"Что ж, если это не так, то ты должен быть таким", — написал в ответ Сэм Йигер. Я недостаточно хорошо пишу на вашем языке, чтобы мужчины и женщины этой Расы захотели прочитать мои слова. Они могли бы сказать, что я Большой Уродец. Ваши компьютеры вычислили, что это так, потому что я говорю так, как будто пишу по-английски.

Компьютеры не читают. Читатели читают, настаивал Страха. Ваша манера письма интересна и необычна, что бы это ни делало.

Я благодарю вас, командир корабля, — ответил Сэм Йигер. Я вам очень благодарен. Вы сделали мне большой комплимент. Но я не могу этого сделать. И ваши шансы на публикацию ваших мемуаров возрастут, если с вами будет писать участник Гонки, и вы пойдете со мной. Вы не можете сказать, что это неправда.

"Если какой-нибудь тосевит и является героем среди Расы, то ты — этот мужчина", — написал Страха. Ваше имя помогло бы мемуарам, а не повредило бы им.

Может быть, но, может быть, и нет, ответил его друг. И наличие моего имени в ваших мемуарах не помогло бы мне здесь, в Соединенных Штатах. Может быть, я и герой для Расы, но многие американцы все еще считают меня предателем.

Страха об этом не подумал. Он понял, что должен был это сделать. Тогда очень хорошо, написал он. "Прощай на сегодня", — написал в ответ Сэм Йигер. Барбара только что позвала меня ужинать. Удачи в поиске другого мужчины или женщины для работы.

“Удачи", ” печально сказал Страха. “Мне понадобится нечто большее, чем удача. Мне понадобится чудо. Несколько чудес, очень вероятно. И я не верю в чудеса. Я слишком долго пробыл в изгнании, чтобы верить в чудеса.”

Он был изгнанником из Расы, а теперь он был изгнанником среди Расы. Он не был дома в Соединенных Штатах, и он не чувствовал себя как дома теперь, когда ему удалось вернуться в общество, которое Раса строила на Тосеве 3. Я, наверное, не чувствовал бы себя как дома, если бы погрузился в холодный сон и полетел обратно Домой. Если бы он не вписывался в здешнюю Расу, каким бы ему показалось самодовольное и душное общество на родной планете?

Он подошел к банке с имбирем, которую ему дал Атвар. Он сделал большой глоток. Когда эйфория наполнила его, он ласково похлопал по банке рукой. С Джинджер, если нигде больше, он чувствовал себя как дома.

Дэвид Голдфарб бросил последний долгий взгляд на заметки, с которыми он дурачился последние несколько месяцев. Время дурачиться прошло. Теперь ему нужно было приниматься за работу. Он не собирался дальше уточнять свою концепцию на бумаге. Он должен был бы увидеть, что у него получилось, когда он превратил каракули и наброски во что-то реальное.

Часть его нервничала, сердце бешено колотилось от волнения. Когда он начнет работать по-настоящему, а не на бумаге, может оказаться, что он не сможет сделать ничего стоящего. Но остальная его часть, большая часть, была полна энтузиазма. Он изучал электронику — или то, что люди знали об электронике до появления Ящериц, — мастеря. Ему все еще иногда казалось, что он лучше думает руками, чем головой.

Он встал из-за стола. “Я отлучусь ненадолго", ” сказал он Хэлу Уолшу. “Мне нужно забрать пару вещей, которых у нас здесь нет”.

Его босс кивнул. "Ладно. Принесите квитанции тоже, и я вам все возмещу”. “Спасибо”, - сказал Голдфарб. “Я не уверен, что ты захочешь, когда увидишь, что у меня есть, но…” Он пожал плечами.

“Я не уверен, что мне нравится, как это звучит”, - сказал Уолш, но он ухмылялся.

Джек Деверо оторвал взгляд от схемы, которую паял. “Я почти уверен, что нет”, - сказал он, что заставило Уолша рассмеяться. Гольдфарб ухмылялся, надевая пальто. Хэл был довольно хорошим парнем для работы, в этом нет сомнений.

Его ухмылка сползла, когда он вышел на улицу. Эдмонтон в конце ноября был сырым и ветреным, ветер дул так, словно между Северным полюсом и улицей, по которой он шел, вообще ничего не было. Люди, казалось, воспринимали это спокойно. Дэвид не думал, что он когда-нибудь это сделает. Британские острова тоже лежали так далеко на севере, но Гольфстрим смягчил их климат. Ничто из того, что видел Гольдфарб, не смягчало здешний климат.

К счастью, нужный ему магазин находился всего в паре кварталов от завода виджетов на реке Саскачеван. Он купил то, что ему было нужно, и вернулся в магазин виджетов со своими покупками в большом бумажном пакете. Однако, прежде чем отправиться обратно, он убедился, что достал квитанцию из мешка и сунул ее в карман. Если все пойдет так, как он надеялся, Хэл Уолш отплатит ему тем же. Если бы они этого не сделали, его босс посмеялся бы над ним.

Он покачал головой. Хэл не стал бы смеяться. Не все получилось, и Уолш был достаточно умен, чтобы понять это. Но если бы это не сработало, он потерпел бы неудачу гораздо более впечатляюще, чем другие неудачные проекты на заводе виджетов. И, как подозревал Голдфарб, Джек Деверо никогда не позволил бы ему забыть об этом, даже если бы это сделал его босс.

Деверо и Уолш оба подняли глаза, когда Дэвид вошел с большим мешком в руках. “Пончики?” — с надеждой спросил Деверо.

“Это было бы много пончиков", ” заметил Хэл Уолш. Деверо кивнул, как бы говоря, что перспектива большого количества пончиков его ничуть не беспокоит.

“Извините, парни”. Гольдфарб перевернул мешок на своем рабочем столе. Оттуда вывалились четыре больших пушистых плюшевых мишки. Один пролился слишком далеко и оказался на полу. Он поднял его и положил рядом с остальными.

Заинтересованным тоном Деверо спросил: “Это для вашего второго детства или для первого детства ваших детей?”

“Если повезет, ни то, ни другое”, - ответил Гольдфарб. Как бы в доказательство этого он схватил точный нож и разрезал одного из медведей от шеи до промежности. Он начал вытаскивать начинку и бросать ее в мусорную корзину. Деверо издал испуганные звуки. Голдфарб оторвался от своей работы с, как он надеялся, подходящей безумной ухмылкой. “Не знал, что ты работаешь на стороне Потрошителя, Джек?”

Деверо издал еще больше ужасных звуков, на этот раз из-за каламбура, а не из-за резни, которую Дэвид учинил беззащитной игрушке. Хэл Уолш спросил: “Чем ты занимаешься, кроме того, что заваливаешь это место по щиколотку пухом?”

“Надеюсь, я играю доктора Франкенштейна”, - ответил Голдфарб, после чего Джек Деверо на негнущихся ногах прошелся по офису в одном из худших впечатлений Бориса Карлоффа, которые Дэвид когда-либо видел. Отказываясь позволить другому инженеру забрать свою козу или даже своего медведя, он кивнул. “Это верно, Джек. Без маленьких моторов и маленьких батареек, которые Ящерицы показали нам, как делать, не говоря уже об их компактных схемах, я никогда бы не смог себе этого представить. Как обстоят дела…”

“У тебя был шанс сойти с ума совершенно по-другому”, - сказал Деверо.

Дэвид пожал плечами. “Может быть. Я собираюсь попытаться это выяснить.”

“Доктор Франкенштейн?” Уолш посмотрел на него. Босс не был дураком. “Клянусь Богом, ты собираешься сделать анимированного плюшевого мишку, не так ли?”

“Я собираюсь попробовать", ” ответил Гольдфарб. “Раньше они делали такие вещи с шестеренками и часовым механизмом, но я пришел к выводу, что электроника намного более гибкая”.

Глаза Джека Деверо загорелись. “Это чертовски хорошая идея, Дэвид. Я не знаю, сможете ли вы заставить его ходить на двух ногах, но что-то, что двигает руками, двигает глазами и при этом остается милым, как и все остальные… Мы или кто-то другой могли бы продать их много”.

Еще раз кивнув, Голдфарб сказал: “Я думаю о том же самом. И еще кое-что, что говорит само за себя: эти звуковые чипы дешевы в изготовлении. И, может быть…” Он щелкнул пальцами в восторге от идеи, которой не было в его записях; черт возьми, работа его руками была вдохновляющей. “Мы могли бы спрятать маленький инфракрасный датчик прямо на носу этой штуки, так что никому не нужно было бы щелкать выключателем, чтобы включить ее”.

“Чем больше я слышу об этом, тем больше мне это нравится”, - сказал Уолш. “Я действительно хочу. Мы получаем патент на дизайн, затем лицензируем его на производство, и мы могли бы получить очень хорошие изменения, действительно очень хорошие изменения. Однако нам нужно дать им название. Как мы их назовем? Пушистики?” Он ударил по кусочку плюшевого мишки, плавающему в воздухе. “Как это звучит? Пушистики.” Он склонил голову набок, обдумывая аромат этого имени.

“Не пушистики", ” сказал Голдфарб. “Пушистые”.

“Дэвид прав”. Джек Деверо энергично кивнул. “Пушок находится внутри, там, где он не будет виден. Мех прямо там, на самом видном месте.”

Немного подумав, Уолш тоже кивнул. “Ладно, это Фурри. У нас есть имя. У нас есть идея. А теперь давайте сделаем это реальностью, — он просиял, глядя на Голдфарба. “Как бы ты хотел сесть за руль ”Кадиллака" в это время в следующем году?"

“Мне не нравится водить здесь что-либо”, - ответил Дэвид. “Мне все еще кажется, что я нахожусь не на той стороне чертовой дороги. Но если мне придется водить что-нибудь, то "Кадиллак" был бы неплох. По эту сторону танка я не мог бы получить больше железа вокруг себя".

“Это ставит машину впереди лошади — или, я бы сказал, перед Пушистым”, - отметил Деверо. “Как сказал Хэл, нам нужен настоящий, чтобы мы могли посмотреть, есть ли у нас что-нибудь стоящее”.

“Если бы вы не прервали меня на моей операции, я бы уже был на пути туда”. Гольдфарб подошел к ящику для запчастей, который тянулся вдоль одной стены кабинета, и начал рыться в них. Хотя он и не знал этого, на его лице была огромная улыбка. Мастерить делало его счастливым — да, действительно.

Как только у него появилась идея и детали, Фурри не представлял огромных технических проблем. Самым большим было поместить все компоненты в его брюхо и при этом сохранить достаточно начинки, чтобы его можно было обнимать. Плюшевый мишка, который не был бы мягким, рассуждал он, потерял бы половину своей привлекательности.

“А теперь что ты делаешь?” — спросил Деверо чуть позже. “Операция на мозге?”

Точно в руке, Дэвид кивнул. “Можно и так сказать. Мне пришло в голову, что у этого парня могут быть большие мигающие глаза вместо стеклянных пуговиц, с которыми он пришел. Но если он собирается их получить, я должен вскрыть ему голову".

Он использовал нож, чтобы нарезать полые пластиковые шарики, и раскрасил их ручками в кармане рубашки. Им требовался еще один маленький моторчик, на этот раз внутри головы. Джек Деверо прищелкнул языком между зубами, увидев результат. “Если бы я увидел что-нибудь с такими глазами, я бы убежал со всех ног”.

“Это прототип, черт возьми", — огрызнулся Голдфарб. “Это позволяет мне знать, что я могу делать, а что нет. Следующая будет красивее.”

Он установил инфракрасный датчик в нос Пушистика, несколько звуковых чипов и маленький динамик за ртом. Когда он направил инфракрасный луч на обновленного плюшевого мишку, тот произнес мутным голосом: “Вот, отвали”.

”Хм", — сказал Хэл Уолш. “Возможно, нам придется немного поработать над этим”.

Все засмеялись. Затем Уолш спросил: “Как вы думаете, вы можете заставить его двигать губами, когда он говорит, так же, как он двигает глазами?”

“Об этом я не подумал”, - ответил Гольдфарб. “Я могу попробовать. К тому времени, как мы закончим с этой чертовой штукой, она будет делать все, кроме приготовления чая.” Он сделал паузу. “Но, может быть, это не так уж плохо. Чем больше он может сделать, тем дольше Джуниору это наскучит".

Еще немного повозившись, Пушистый получил пластиковые губы, вырезанные из другого шара. Они двигались не очень похоже на жизнь, но они двигались. Уолш кивнул. “Так лучше — или, во всяком случае, занятнее”. “Я сам думаю, что он уродлив, как грех”, - сказал Джек Деверо.

Дэвид посмотрел на него. “Некоторые люди могли бы сказать то же самое о тебе, старина. Пушистый — это первая попытка. Он поправится.” Он не объяснил, что это значит. Деверо все равно скорчил ему ужасную рожу.

“Изуродуй еще одного плюшевого мишку, хорошо, Дэвид?” — сказал Хэл Уолш. “Посмотрим, сможешь ли ты сделать это аккуратнее. Я собираюсь позвонить и поговорить с парой известных мне производителей, а также с рекламным агентом. С помощью чего-то подобного мы хотим произвести как можно больший фурор”.

“Хорошо", ” сказал Голдфарб и принялся за работу. Несколько запоздало ему пришло в голову, что он мог бы заработать больше денег, если бы разработал этот проект самостоятельно, а не под эгидой Saskatchewan River Widget Works. Он пожал плечами, вспарывая брюхо второму плюшевому медведю. Уолшу не пришлось нанимать его, и он поддержал его во время его проблем с Бэзилом Раундбушем. Его босс заслуживал вознаграждения за это — и, если бы Фурри сделали хотя бы четверть того, о чем мечтали работники завода Виджетов, денег, вероятно, было бы предостаточно.

Уолш сказал: “Я тоже только что позвонил Джейн. Она может прийти и записать несколько более красивых фраз, чем та, которую ты там использовал”.

“Справедливо", ” ответил Дэвид. Голос Джейн Арчибальд был не таким сногсшибательным, как ее внешность, но это было улучшение по сравнению с его акцентом из нижнего среднего класса, лондонского Ист-Энда.

Он как раз приклеивал вторую пару пластиковых губ, когда вошла невеста Хэла Уолша. Люди из The Widget Works провели испытания обоих прототипов Фурри. Глаза Джейн расширились. “Каждая маленькая девочка в мире захочет такую”, - выдохнула она, а затем: “Если бы вы заставили их говорить что-то мужским голосом — и, возможно, если бы они были разных цветов — я думаю, вы тоже могли бы многое продать мальчикам”.

“Мне это нравится”, - сказал Гольдфарб и нацарапал записку.

Продавцу игрушек, который пришел на работу в магазин виджетов на следующий день, это тоже понравилось. Он в изумлении уставился на второй прототип Фурри — к тому времени первый уже благополучно скрылся из виду. “О, да”, - сказал он, как только увидел, как это происходит. “О, да, действительно. Я думаю, что мы сможем переместить очень многие из них, при условии, что производственные затраты не будут слишком высокими ”.

“Вот”. Хэл Уолш протянул ему лист бумаги. “Это моя лучшая оценка. Большинство деталей прямо с полки.”

“О боже”, - сказал джоббер, взглянув на него. “Что ж, я вижу, что мне будет очень, очень приятно иметь с вами дело, джентльмены”.

“Дэвид здесь получает похвалу за это”, - сказал Уолш; он, конечно же, был хорошим человеком, на которого можно было работать. Он погладил Пушистика по голове. “Дэвид получает кредит — и, если немного повезет, мы все получим наличные".

Рувен Русси задавался вопросом, когда он в последний раз так нервничал, стуча в дверь. Это было давно — он знал это. Когда он пришел сюда, чтобы взглянуть на палец ноги вдовы Радофски, это было делом. Теперь он шел, чтобы посмотреть на нее всю, и это было совсем не так.

Как долго он стоял здесь? Достаточно долго, чтобы начать беспокоиться? Он беспокоился еще до того, как ушел из дома, и “полезные” советы его сестер-близнецов не сделали ситуацию лучше или легче. Слышал ли его кто-нибудь здесь, внутри? Должен ли он постучать еще раз? Он как раз собирался это сделать, когда дверь открылась. "Привет, Рувим", ” сказала миссис Радофски.

“Привет, Дебора”, - ответил он, по крайней мере, так же осторожно; ему пришлось проверить офисные записи, чтобы узнать ее имя. “Привет, Мириам”, - добавил он дочери вдовы Радофски, которая вцепилась в юбку матери. Мириам не ответила. Вероятно, он ей не очень нравился; он был тем парнем, который давал ей лекарства, которые были противными на вкус, и уколы.

“Это моя сестра, Сара”, - сказала Дебора Радофски, кивая в сторону женщины немного моложе, которая была очень похожа на нее. “Она присмотрит за Мириам, пока нас не будет”.

”Привет", — сказал Рувим. “Я думаю, мы говорили по телефону”.

“Да, это верно, доктор", — сказала сестра вдовы Радофски. “Хорошо проведите время, вы двое. Иди сюда, Мириам. — неохотно подошла Мириам.

Дебора Радофски вышла на тротуар. “Мы должны идти?”

“Да, давайте", ” ответил Рувим. Он огляделся в поисках того, что сказать дальше, и кое-что нашел: “Как поживает твой палец на ноге?”

“Становится лучше”, - ответила она. “Это еще не совсем правильно, но становится лучше”. Они прошли еще несколько шагов. Ночь была ясной и прохладной. Это также было мирно; мусульмане в Иерусалиме и на Ближнем Востоке в целом в последнее время вели себя спокойно, чему Реувен был очень рад. Миссис Радофски тоже, казалось, искала, что бы еще сказать. Наконец она спросила: “Куда мы пойдем ужинать?”

“Я имел в виду Сэмюэля”, - ответил Рувим. “Ты был там? Еда всегда довольно вкусная.”

“Да, у меня есть”. Она кивнула. ”Но не с тех пор, как…" Ее голос затих. Не с тех пор, как мой муж был жив — это должно было быть то, чего она не говорила.

“Ты бы предпочел пойти куда-нибудь еще?” — спросил Рувим. “Если еда там сделает тебя несчастной…”

“Нет, все в порядке”. Вдова Радофски покачала головой. “Это не было особенным местом или чем-то в этом роде. Просто я почти никуда не выходила поесть с тех пор, как он… умер. Дела шли туго, особенно с Мириам.”

Рувим кивнул. "Сэмюэль" находился всего в четырех кварталах отсюда; ничто в Иерусалиме не было так далеко от чего-либо другого. У них не было проблем с поиском столика. Рувим заказал тушеные ребрышки, Дебора Радофски выбрала голубцы. Он тоже заказал графин вина, взглянув на нее, чтобы убедиться, что она не возражает.

Вино появилось раньше еды. Рувим поднял свой бокал. “Л'чайм!”

“Л'чайм!” — эхом повторила Дебора. Они оба выпили. Она поставила свой бокал на белую льняную скатерть. Через мгновение она сказала: “Вы не возражаете, если я вас кое о чем спрошу?”

“Продолжайте", ” ответил он.

Ее улыбка замерцала, как будто она не была уверена, загореться ли ей. Она сказала: “Ты сын важного человека — даже знаменитого человека. Вы сами врач. Почему вы не были женаты уже много лет?”

“А”. Рувим ожидал чего-то подобного, хотя, возможно, и не столь прямолинейного. Но за прямоту она нравилась ему больше, а не хуже. Он сказал: “До тех пор, пока я не окончил медицинский колледж, я был очень занят — слишком занят, чтобы много думать о таких вещах. Какое-то время я встречался кое с кем в колледже, но она эмигрировала в Канаду, как только закончила, а я не хотел покидать Палестину. У меня есть двоюродная сестра в том же городе, куда она переехала. Он говорит, что она скоро выходит замуж.”

"ой." Вдова Радофски взвесила его слова. “Что ты об этом думаешь?”

“Я надеюсь, что она счастлива", — ответил Рувим гораздо более искренне, чем нет. “Она всегда делала то, что хотела, и я не думаю, что сейчас будет по-другому”. Он поднял глаза. “А вот и ужин”. Даже если он не желал Джейн ничего плохого, ему было не совсем удобно говорить о ней с Деборой Радофски.

Она тоже принялась за голубцы. Какое-то время они оба были слишком заняты едой, чтобы разговаривать. Затем она нашла еще один сбивающий с толку вопрос: “Как вам нравится выводить одного из ваших пациентов?”

“Пока все в порядке”, - сказал он, возвращая невозмутимый взгляд, которому научился у своего отца.

Она не совсем понимала, что с этим делать; он мог видеть то же самое. Сделав глоток вина, она спросила: “Ты часто это делаешь?”

“Это делает один раз”, - сказал Рувим, все еще не двигаясь с мертвой точки. Он задал свой собственный вопрос: “Как вам нравится встречаться со своим врачом?”

“Это первый раз, когда я с кем-то встречаюсь с тех пор, как Джозеф… умер", — сказала миссис Радофски. “Я бы солгал, если бы сказал, что это не показалось мне немного странным. Это не кажется более странным, потому что ты мой доктор, если ты это имеешь в виду.”

“Хорошо”. Теперь Рувим попытался улыбнуться. Оно подходило к его лицу лучше, чем он думал. “Мне нравится твоя маленькая девочка”.

Это тоже заставило Дебору Радофски улыбнуться. “Я рад. Кто-то в мебельном магазине попросил меня пойти с ним на свидание несколько недель назад, но он передумал, когда узнал, что у меня есть ребенок.” Она вонзила нож в следующий кусок фаршированной капусты, как будто это был ее коллега.

“Это глупость”, - сказал Рувим. “Жизнь не всегда бывает чистой и простой. Раньше я думал, что все было намного проще, когда я еще учился в медицинском колледже. Однако чем больше реальной практики я вижу, тем сложнее все выглядит”. “Жизнь никогда не бывает простой”. Вдова Радофски говорила с большой убежденностью. “Ты узнаешь это в ту минуту, когда у тебя родится ребенок. А потом однажды утром Джозеф ушел на работу, начались беспорядки, и он не вернулся домой, а через два дня у нас были похороны. Нет, жизнь никогда не бывает простой.”

“Что он сделал?” — тихо спросил Рувим.

“Он был токарем”, - ответила она. “Он тоже был хорошим парнем. Он много работал и бывал в разных местах. Его босс тоже так думал. И затем…его больше не было.” Она в спешке осушила свой бокал с вином. Когда Рувим поднял графин, она кивнула. Он снова наполнил ее бокал, затем налил еще вина и себе.

Когда они закончили ужин, он спросил: “Не хотите ли пойти посмотреть этот новый фильм — ну, во всяком случае, новый здесь — о контрабанде имбиря в Марселе? Мне это интересно больше, чем было бы в противном случае, потому что моего двоюродного брата — того, кто сейчас в Канаде, — заставили торговать там имбирем, когда он служил в Королевских ВВС”. “Вей из мира!” — воскликнула Дебора Радофски. “Как это произошло?”

“Его начальник был в большом бизнесе, а Дэвид был евреем, а это означало, что ему было трудно сказать ”нет", если только он не хотел, чтобы с ним случилось что-то похуже", — ответил Реувен. “Конечно, нацисты арестовали его, и трудно представить себе ситуацию намного хуже, чем эта. Мой отец устроил Гонку, чтобы потянуть за ниточки, чтобы вытащить его оттуда.”

“К счастью для него, твой отец смог”, - сказала она, а затем, через мгновение, “Марсель — одно из мест, которые подверглись бомбардировке, не так ли?”

Рувим кивнул. “Очевидно, что фильм был снят до начала боевых действий. Иначе здесь не было бы ничего, кроме руин. Там тоже должно быть несколько захватывающих автомобильных погонь.”

“Я приду", ” сказала Дебора Радофски. “Мириам не будет слишком сурово относиться к Саре. Она ляжет спать, а моя сестра сможет посмотреть телевизор или найти что-нибудь почитать.”

“О, хорошо”. Следующим вопросом Реувена было бы, было ли это слишком большой проблемой для ее сестры.

Театр тоже был недалеко. Это было то самое место, куда пришли Рувим и Джейн Арчибальд в ту ночь, когда они впервые занялись любовью. Он взглянул на вдову Радофски. Он не думал, что сегодня ночью они будут спать в одной постели. Он пожал плечами. Он знал Джейн задолго до того, как они стали любовниками. Он не собирался беспокоиться о том, чтобы торопить события здесь.

“У вас есть около пятнадцати минут, чтобы подождать, прежде чем начнется это шоу”, - сказал ему продавец билетов, когда он положил свои деньги.

“Это неплохо”, - сказала Дебора Радофски. Рувим кивнул. Они вошли в вестибюль. Рувим принес им обоим немного бобов гарбанзо, обжаренных в оливковом масле, и стаканы кока-колы. Они как раз вытирали руки, когда люди начали выходить из фильма.

Реувен слышал арабский, иврит, идиш и что-то, что могло быть русским или польским. Фильм будет снабжен субтитрами на первых двух языках; диалоги, как он знал, в основном на английском. А потом, к его удивлению, оттуда вышла пара Ящериц. Они болтали на своем родном языке.

“О чем они говорили?” — спросила миссис Радофски.

“Им было интересно, сколько в этой истории было правдой, а сколько выдумкой”, - ответил Реувен. “Что мне интересно, так это были ли они из Службы безопасности, или они сами были контрабандистами имбиря. Держу пари, одно или другое. Хотел бы я получше рассмотреть их раскраску для тела".

“Если бы они были в безопасности, разве не было бы разумно носить краску для тела, которая говорила бы, что это не так?” — заметила она.

“Мм, наверное, ты прав”, - сказал Рувим. ”Давай — давай войдем и займем лучшие места, какие только сможем".

Фильм не был рассчитан на века, но и не был плохим, и сцены погони были, по крайней мере, такими же впечатляющими, как рекламировалось. У Реувена не было проблем с английским языком; это был наиболее широко используемый человеческий язык в Медицинском колледже Мойше Русси. Он увидел, как глаза вдовы Радофски опустились к нижней части экрана, чтобы прочитать субтитры на иврите.

После последнего взрыва, после того, как герой-полицейский схватил злодеев за шиворот, зажегся свет. Рувим и Дебора Радофски встали и направились к выходу. Они только что снова вышли в вестибюль, когда он взял ее за руку. Ему было интересно, что бы она сделала, что бы сказала. Она бросила на него короткий испуганный взгляд, затем слегка сжала его руку, как бы давая ему понять, что все в порядке.

“Я надеюсь, ты хорошо провела время”, - сказал он, когда они приблизились к ее дому.

“Я сделал”. Если бы она казалась немного удивленной самой себе, он мог бы притвориться, что не заметил. И он мог ошибаться.

Надеясь, что это так, он спросил: “Не хотели бы вы сделать это снова в ближайшее время?”

“Да, я думаю, мне бы этого очень хотелось”, - сказала вдова Радофски. Она улыбнулась ему, когда они подошли к ее входной двери.

”Хорошо", — сказал Рувим. “Я бы тоже” Он обнял ее, не слишком крепко, и коснулся губами ее губ. Затем он отступил назад, ожидая, что она будет делать по этому поводу.

К его облегчению, она все еще улыбалась. Она достала ключи из сумочки и открыла дверь. “Спокойной ночи, Рувим", ” сказала она.

“Спокойной ночи, Дебора”, - ответил он и повернулся, чтобы уйти. Он надеялся, что она перезвонит ему, чтобы он зашел с ней внутрь. Она этого не сделала. Она закрыла дверь; он услышал, как щелкнула задвижка. Пожав плечами, он направился домой. Он тоже хорошо провел время. Может быть, будет еще лучше, когда они снова выйдут на улицу.

В лагере за пределами маленького городка Кант Горппет ждал и волновался. Каждый день, который проходил без взрыва бомбы из взрывчатого металла, был чем-то вроде триумфа, но нет гарантии, что проклятая штука не взорвется на следующий день — или, если уж на то пошло, в следующее мгновение. И одна из вещей, о которых он беспокоился, заключалась в том, что лагерь мог находиться недостаточно далеко от Канта. Если бомба взорвется, он, скорее всего, взлетит вместе с ней.

“Можем ли мы ничего не сделать, чтобы разгромить этих тосевитов?” — спросил его Нессереф. “Можем ли мы ничего не сделать, чтобы заставить их освободить моего друга?”

Горппет попросил ее приехать в Кант именно потому, что она была подругой Мордехая Анелевича. Теперь он задавался вопросом, не делало ли это ее больше раздражающей, чем полезной. Стараясь скрыть сарказм в своем голосе, он сказал: “Я открыт для предложений, пилот шаттла".

“Мы еще не пробовали вести переговоры с этими еврейскими Большими Уродами?” сказала женщина. Прежде чем Горппет успела заговорить, она сама ответила на свой вопрос: “У нас нет”.

“Это правда", ” согласился Горппет. “Следующий признак готовности, который они проявят к переговорам, будет первым”.

“Возможно, нам не следует ждать, пока они проявят признаки. Возможно, нам следует самим начать переговоры". Нессереф помахал ему глазной башенкой. “Возможно, вам следует самим начать переговоры. Вы можете позволить себе потерпеть неудачу здесь даже меньше, чем в Гонке”.

С нарочитой грубостью Горппет отвернул от нее обе глазные башни. К сожалению, то, что он был груб, не означало, что она была неправа. Если Гонка здесь преуспеет — и особенно если Гонка преуспеет благодаря его усилиям, — у Хоззанета может оказаться достаточно сил, чтобы уравновесить это с его деловыми отношениями с джинджером в Южной Африке. Если нет…Если нет, то ему предстояло провести остаток своих дней в очень неприятных местах.

Нессереф сказал: “Может быть, вы могли бы использовать этого немецкого Большого Урода, этого Друкера, в качестве посредника. Я знаю, что он знаком с Анелевичем, а тосевиты знают друг друга лучше, чем мы можем надеяться узнать их”.

“Нет”. Горппет не только использовал отрицательный жест, он добавил выразительный кашель. “Помните, Большие Уроды с бомбой — евреи. Они были бы более склонны слушать одного из нас, чем немецкого мужчину”.

“Ах. Что ж, без сомнения, вы правы. В таком случае, возможно, одному из нас следует пойти и поговорить с ними", — сказал Нессереф. “При нынешнем положении вещей я не вижу, как это может повредить”.

“А ты разве нет?” — глухо сказал Горппет. Он слишком хорошо представлял, как это может ранить: пули, ножи, тупые инструменты, любые другие орудия пыток, которые могла изобрести изобретательность тосевитов — всегда слишком плодородная в таких областях.

Но Нессереф тоже был прав. Нужно было что-то делать. Чем дольше Гонка и Deutsche ждали, тем больше вещей могло пойти не так. Что еще более важно, что касается Горппета, то чем дольше ждала Гонка, тем больше вероятность того, что дисциплинарные работники схватят его и заберут, придя к выводу, что он не помогает в нынешней ситуации.

И поэтому, без энтузиазма, но и без чего-либо, что он считал выбором, он подошел к Хоззанету на следующее утро и сказал: “Господин начальник, если вам нужно, чтобы кто-то подошел к дому, где остановились террористы-тосевиты, я вызываюсь на дежурство”.

“Я не уверен, что нам нужно что-то в этом роде”, - ответил Хоззанет. “Любой, кого мы предложим этим Большим Уродам, скорее всего, будет схвачен в качестве заложника, как Мордехай Анелевич”.

“Я понимаю это, господин начальник", ” сказал Горппет. “Я готов рискнуть. Вы поймете, почему я готов рискнуть. Больше, чем любой другой представитель мужской Расы здесь на данный момент, я — расходный материал".

“Ни один мужчина не является расходным материалом”, - сказал Хоззанет. “Вы надеетесь, что станете героем, если добьетесь успеха там, где мало кто из мужчин даже попытался бы, и что это будет сопоставлено с вашими нынешними трудностями?”

“Да, высокочтимый сэр. Это именно то, на что я надеюсь”, - ответил Горппет.

“Что ж, возможно, вы правы", — признал Хоззанет. “Конечно, может также случиться так, что Большие Уроды будут мучить вас или убьют, и в этом случае вы ничего не выиграете и потеряете то, что невосполнимо”.

“Поверьте мне, господин начальник, я понимаю, что это азартная игра", — сказал Горппет. “Это, повторяю, то, что я готов сделать”.

“Я сам не могу дать вам разрешение на такой опрометчивый поступок”, - сказал Хоззанет. “Мне придется проконсультироваться с моим начальством".

Горппет сделал утвердительный жест. “Продолжайте, высокочтимый сэр. Я надеюсь, что они быстро примут решение. Разве вы не согласны с тем, что у нас может быть не так много времени?”

Хоззанет не сказал, согласен он или не согласен. Он просто отмахнулся от Горппета и начал звонить по телефону. Позже в тот же день он снова вызвал Горппета к себе. Не звуча особенно радостно, он заговорил формально: “Очень хорошо, руководитель группы Малого подразделения. Вы уполномочены вести переговоры с Большими Уродами на любом уровне близости, который окажется необходимым”. Он особым образом повернул глазную башенку. “Постарайся, чтобы тебя не убили, пока ты все это делаешь”.

“Я благодарю вас, высокочтимый сэр", ” сказал Горппет. “Это будет сделано”.

”Подожди", — сказал ему Хоззанет. “Это еще не будет сделано. Сначала мы собираемся сделать вас немного более полезными.”

И вот, когда Горппет подошел к дому в Канте, из которого не вернулся Мордехай Анелевич, он носил несколько маленьких подслушивающих устройств, приклеенных к его весам. Они были покрыты искусственной кожей, чтобы их было как можно труднее обнаружить Большим Уродам.

Конечно, подумал он, подходя к дому, они могли бы просто пристрелить меня сейчас, и в этом случае мое начальство в лагере не услышит ничего полезного. Но выстрелов не раздалось. Он поискал у двери громкоговоритель, с помощью которого мог бы заявить о себе. Дом не мог похвастаться подобными удобствами. Немногие тосевитские дома так поступали. Не зная, чем заняться, он постучал в дверь.

Большие Уроды внутри должны были знать, что он там. Они, конечно, могли видеть, что у него не было оружия (и они так же точно не могли видеть маленькие участки фальшивой кожи). Почему они его не впустили? Во всяком случае, он дал им еще одного заложника. Они не знали бы, что многие представители Расы — все, кто особенно ненавидел джинджера, — не пожалели бы, увидев его мертвым.

Но никто не подошел к двери. Неужели ему придется уйти с пустыми руками? Он не собирался делать ничего подобного. Он постучал еще раз. “Я пришел с миром!” — крикнул он на своем родном языке. Он мог бы сказать то же самое по-арабски, но никто в этой части Тосева 3 не говорил на этом языке. Он не знал ни одного из языков, на которых говорили немцы и евреи.

Наконец дверь открылась, хотя и не очень широко. Большой Уродец махнул штурмовой винтовкой — заходи внутрь. Горппет повиновался. Он пришел сюда не для того, чтобы сделать что-то меньшее. Дверь за ним захлопнулась.

“Я приветствую вас", ” сказал он, как будто пришел с дружеским визитом. “Ты понимаешь мой язык?”

“Нет, ни слова”, - ответил Большой Уродец — на языке Расы.

Это могло бы быть забавно, если бы у тосевита не было этой винтовки и если бы он не был так явно готов ее использовать. Как бы то ни было, Горппет сказал: “Я благодарю вас за то, что позволили мне войти сюда”.

Пожав плечами, тосевит сказал: “Вы пришли в этот дом. Мы можем задержать тебя здесь. Вы не можете доставить нам никаких хлопот.”

“Как вы все еще держите Мордехая Анелевича?” Горппет произнес это столь чуждое ему имя с большой осторожностью: он не хотел, чтобы его неправильно поняли.

А он им не был. Кивнув, еврейский Большой Уродец ответил: “Да, мы держим его; это правда. Но ты не будешь иметь с ним ничего общего. Ничего, ты меня понимаешь? Вы двое не должны строить козни вместе. Я знаю, что вы наши враги”.

“Я сражался бок о бок с мужчинами вашего суеверия, и…” — начал Горппет.

“Это не суеверие”, - отрезал тосевит. “Это правда”.

“Мы не согласны”, - сказал Горппет, задаваясь вопросом, не приведет ли это к тому, что его застрелят в следующее мгновение. “Но, как я уже сказал, я сражался бок о бок с еврейскими тосевитами против немцев. Мордехай Анелевич привел вас. Как ты можешь говорить, что мы твои враги?”

“Потому что это правда", ” сказал Большой Уродец. “Теперь вы, представители Расы и Германии, работаете вместе против нас. Ты не хочешь, чтобы мы отомстили так, как заслуживаем.”

“Мы не хотим еще одного раунда боевых действий ни при каких обстоятельствах”, - сказал Горппет. “Что хорошего это может принести?”

“Спустись по этой лестнице”, - сказал еврей-тосевит. Горппет ушел. Большой Уродец держался достаточно далеко позади него, чтобы он не мог надеяться развернуться и схватить винтовку. Он не собирался делать ничего подобного, но его похититель не мог этого знать и не рисковал. Большой уродец продолжил: “Уничтожение ”Дойче" стоит того, чтобы оно само по себе".

“Если вы взорвете эту бомбу, вы уничтожите не только Дойче”, - сказал Горппет. “Разве ты этого не видишь? Вы также подвергаете риску Расу и своих собратьев-евреев в Польше".

“Уничтожение ”Дойче" — это все, что для нас важно", — неумолимо сказал тосевит. Он указал на дверь. “Иди туда”.

Горппет открыл дверь. Помещение внутри было маленьким и темным. Прежде чем войти, он сказал: “Вы, конечно, тоже уничтожили бы себя”.

“Конечно", ” согласился его похититель с леденящим спокойствием. “Ты знаешь историю Масады?”

”Нет". Горппет сделал отрицательный жест. “Кто такая Масада?”

“Масада — это не человек. Масада — это… была… местом, крепостью, — ответил Большой Уродец. “Девятнадцать столетий назад мы, евреи, восстали против римлян, которые угнетали нас. У них было больше солдат. Они победили нас. Масада была нашей последней крепостью. Они окружили его солдатами. Они потребовали, чтобы мы сдались.”

“И?” — спросил Горппет, как он, очевидно, и собирался сделать.

С меланхолической гордостью в голосе, которую Горппет не мог перепутать, еврей сказал: “Все солдаты в Масаде — почти тысяча из них — покончили с собой вместо того, чтобы сдаться римлянам. Мы можем сделать это снова здесь. Мы гордимся тем, что делаем это снова здесь".

Горппет видел множество мусульман-тосевитов, готовых умереть, если, умирая, они смогут достичь своей цели — нанести вред Расе. Большие уроды, которым было все равно, жить им или умереть, были самой большой проблемой, с которой столкнулась Раса, потому что от них было так трудно защититься. Горппет сказал: “Если вы причиняете вред своим собственным мужчинам и женщинам больше, чем вредите немецким, чего вы достигли?”

“Вред немецкому языку", ” сказал тосевит. “Месть за все, что они сделали с нами. Нам больше ничего не нужно".

Он был невосприимчив к доводам разума. Это было самое пугающее в нем. Тем не менее Горппет попробовал еще раз: “Но вред также причинят тем, о ком вы заботитесь”.

“Мы накажем дойче”. Да, Большой Уродец был непроницаем. Он взмахнул винтовкой. “Иди внутрь”.

“Ты не будешь меня слушать”, - запротестовал Горппет.

“Я не просил тебя приходить сюда. Я не говорил, что послушал бы тебя, если бы ты это сделал. Почему я должен тебя слушать? Ты будешь только лгать мне". Тосевит снова указал стволом винтовки. “Иди внутрь, я тебе говорю, или ты больше никогда никуда не пойдешь”.

Отчаяние в его печени, Горппет пошел. Большой уродец закрыл дверь. Замок щелкнул. Горппет очутился почти в полной темноте; лишь крошечный лучик света просачивался под нижнюю часть двери. Он должен был исследовать на ощупь. Он не нашел ничего, кроме подушки, которая могла бы сойти за коврик для сна, и металлического горшка, который, как он предполагал, он должен был использовать для своих экскрементов.

"Я должен был позволить себе сесть в тюрьму", — подумал он. Все было бы лучше, чем это.

Странно, но Йоханнес Друкер не испытывал ненависти к Ящерам, сражаясь с ними в двух войнах. Он был профессионалом. Они были профессионалами. Обе стороны просто выполняли свою работу. Если бы Ящеры думали иначе, они бы убили его после нападения на их звездолет.

Теперь, однако, он ненавидел их. Он тоже ненавидел Гюнтера Грильпарцера за то, что тот пытался его шантажировать. Он смог что-то сделать с Грильпарцером, который, как он искренне надеялся, был мертв. И он ненавидел Ящериц за то, что они шантажировали его. Беда была в том, что он ничего не мог с ними поделать.

Он посмотрел в бинокль Цейсса на дом в Канте, где евреи прятались с бомбой из взрывчатого металла. Артиллерийский снаряд или обычная бомба с пикирующего бомбардировщика могли убить их всех до того, как они смогли взорвать украденное оружие. Если бы это произошло, кризис закончился бы.

Может. Если в этих словах не было большого смысла, то только до тех пор, пока вы не сопоставите их с риском. Если бы снаряды, если бы бомбы не сделали своего дела…

В этом случае Кант и большая часть прилегающей сельской местности сгорели бы в радиоактивном огне. Евреи в какой-то мере отомстят рейху, и кто мог предположить, что произойдет дальше?

Он даже понял, почему евреи, засевшие в Канте, хотели отомстить. До того, как гестапо увезло Кэти, он не думал, что сделал бы это. До тех пор он не видел в евреях людей, только врагов рейха. Но, учитывая то, что он чувствовал по отношению к чертовым чернорубашечникам, почему они не должны чувствовать то же самое, только сильнее? Черт возьми, конечно, Германия дала им достаточную причину.

А Мордехай Анелевич был не кем иным, как мужем и отцом, пытающимся найти свою семью, как это делал сам Друкер. Господи, каждый из них даже назвал сына в честь одного и того же человека. Да, евреи были людьми, что бы там ни говорили эсэсовцы.

Но Друкер все равно ненавидел Анелевича, не за себя, а за то, что через еврея Ящеры смогли заманить его в ловушку. Если бы они рассказали его начальству то, что знали, он больше не смог бы защищать Кэти.

Он также ненавидел Горппета и надеялся, что евреи перерезали горло несчастной Ящерице. Насколько он знал, они могли бы это сделать. Горппет вошел в этот дом, но не вышел оттуда, так же как и Анелевич.

Несмотря на свое отвращение к Расе, Друкер обнаружил, что ему приходится работать с Ящерами и с ними. Он не мог сам подойти к этому дому в Канте, не в своей модной новой форме генерал-майора. Это было бы все, что нужно еврейским террористам. Они взорвали свою бомбу просто ради удовольствия взорвать высокопоставленного нациста. Черт возьми, на их месте он сделал бы то же самое.

Поскольку он не мог подойти к евреям, он вошел в палатку, где все еще работал начальник Горппета, мужчина по имени Хоззанет. Другая Ящерица разговаривала с Хоззанетом, тем, чей стиль раскрашивания тела он узнал. “Я приветствую тебя, пилот шаттла", — сказал он — разговор с этим человеком должен был быть интереснее, чем разговор с мужчиной из Службы безопасности.

Ящерица, с которой он разговаривал, повернула в его сторону удивленную глазную башенку и спросила: “Откуда ты знаешь, что означает моя краска для тела?”

“Я также летал в космосе в качестве пилота верхней ступени A-45", — ответил Друкер. “Я пытался уничтожить один из ваших звездолетов, но мне это не совсем удалось”. Поскольку он не думал, что встречал пилота раньше, он также назвал свое имя.

К его удивлению, Ящерица сказала: “О, я помню тебя. Я был пилотом шаттла, который доставил вас обратно в Нюрнберг после того, как вы были освобождены из плена. Я Нессереф.”

“А ты?” Сказал Друкер и понял, что это прозвучало глупо, как только слетело с его губ. “У нас на моем языке есть поговорка: тесен мир, не так ли?”

“Похоже на то", ” сказал Нессереф. “Он достаточно мал. Мне дали понять, что мы разделяем Мордехая Анелевича как друга”.

“Во всяком случае, как знакомый”, - сказал Друкер, хотя и удивлялся, зачем ему понадобилось ломать голову. Его знакомство с евреем было достаточно близким, чтобы позволить Ящерицам прижать его из-за этого. Если это и не делало их дружбой, то было достаточно близко. Он спросил: “А как вы познакомились с Анелевичем?”

“Мой дом в Польше”, - ответила Ящерица. Он — нет, она, вспоминал Друкер, — продолжал: “Мы встретились совершенно случайно, но обнаружили, что нравимся друг другу. Именно так начинается любая дружба между двумя людьми. Разве это не правда?”

“Я полагаю, что да”, - сказал Друкер. “Теперь вопрос в том, что мы можем сделать, чтобы помочь ему помешать террористам взорвать эту бомбу?”

“Правда”, - сказала Нессереф, и Хоззанет повторил ее.

Мужчина из службы безопасности продолжил: “Я знаю, что ваше правительство теперь понимает, что мы не несли ответственности за то, что позволили террористам проникнуть в Рейх с этой бомбой. Мы им этого не давали. На самом деле, как вы помните, он немецкого производства.”

Но Друкер покачал головой. Вальтер Дорнбергер дал ему конкретные инструкции на этот счет. “Евреи — ваши марионетки. Ты позволил им хранить бомбу все эти годы. Если они используют это против нас, мы привлекем вас к ответственности за этот акт войны против рейха”.

“Ты снова будешь драться с нами?” — потребовал Хоззанет. “Вы действительно хотели бы, учитывая то, что произошло в прошлый раз?”

“Я могу сказать вам только то, что говорит мне мой фюрер”, - ответил Друкер. “Мы даже сейчас являемся независимой не-империей, и вы не можете относиться к нам так, как будто мы ничего не значим”.

“Если ты снова будешь сражаться с нами, ты не будешь иметь никакого значения”, - сказал Хоззанет. “Неужели ты этого не видишь? Что бы вы ни попытались сделать с нами, мы сделаем с вами в десятикратном размере".

Еще во время Второй мировой войны, до того, как пришли Ящеры, немцы всегда говорили, что накажут своих врагов в десять раз сильнее, чем им причинили боль. Услышав эту фразу, адресованную Рейху, Друкер поморщился, тем более что он знал, что Ящеры могут так легко выполнить свою угрозу. Тем не менее, он заговорил так, как ему было приказано: “Но мы также снова причиним тебе боль. Ты знаешь, что мы можем. Как скоро вы станете слабее американцев и русских?”

Он много знал о ящерицах. Он не смотрел на лицо Хоззанета. Он наблюдал за кончиком маленького обрубка хвоста Ящерицы. И действительно, он задрожал. Это означало, что Хоззанет был расстроен. Однако мужчина приложил все усилия, чтобы не показать этого, сказав: “Во-первых, Рейх не имеет права так поступить с нами. Во-вторых, независимо от любых других проблем, никто из вас, дойче, не был бы здесь, чтобы узнать ответ на этот вопрос”.

Дорнбергер предсказывал, что он скажет что-то подобное. Бывший инженер и комендант Пенемюнде формировался как эффективный фюрер — настолько эффективный, насколько он мог быть в искалеченном рейхе. Как и в хорошо спланированном шахматном дебюте, Друкера ждал следующий ход: “Неужели вы думаете, что мы не готовы пожертвовать собой сейчас, чтобы тосевиты в конце концов восторжествовали?”

Обрубок хвоста Хоззанета снова задрожал. Но Ящерица сказала: “Если быть совершенно откровенной, то да. Это именно то, что я думаю. Вы, Большие Уроды, очень редко способны думать или планировать на долгосрочную перспективу. Почему этот случай должен быть каким-то другим?”

В его словах был смысл. Друкер изо всех сил старался не признавать этого, говоря: “Именно потому, что нам так мало что терять”.

“Жизнь любого человека — это многое, что можно потерять”, - вставил Нессереф. “Никто не может потерять ничего более важного”.

Это было разумно. Друкер почему-то не удивился. Любой, кто летал в космос, должен был обладать здравым смыслом. В противном случае вы окажетесь мертвым до того, как получите шанс получить много опыта.

Хоззанет сказал: “Позвольте мне посмотреть, понимаю ли я что-нибудь. Рейх заинтересован в нападении на этот дом в Канте, чтобы попытаться вывести еврейских тосевитов из строя до того, как они смогут взорвать бомбу”. “Это правда”, - согласился Друкер.

“Но если вы попытаетесь атаковать и потерпите неудачу, так что бомба взорвется, вы обвините Расу”, - настаивала Ящерица.

“Это тоже правда”, - сказал Друкер.

“Как обе эти вещи могут быть правдой одновременно?” — потребовал Хоззанет. “Как ты можешь винить нас, если твоя атака провалится?”

“Потому что нам не следует даже рассматривать возможность нападения", — ответил Друкер. “Потому что этим тосевитам вообще не было никакого дела до бомбы, не говоря уже о контрабанде ее в Рейх. В том, что он у них был, и в том, что они могли его провезти контрабандой, виновата и Раса”.

“Чья вина в том, что эти тосевиты так сильно ненавидят Рейх?” Сказал Хоззанет. “Чья вина в том, что на Польшу напали, что создало хаос, позволивший им переместить бомбу? И в том, и в другом виноват рейх".

Вероятно, в этом он был прав. Нет: в этом он, безусловно, был прав. Но Друкер сказал: “Я изложил взгляды фюрера по этому вопросу”.

“Так и есть”, - кисло сказал Хоззанет. “Мнение Расы таково, что они глупы и безответственны. Мнение Расы также таково, что, если вы будете винить нас в неудаче, вам не будет позволено предпринять эту попытку”.

“Я протестую от имени моего правительства”, - сказал Друкер.

“Протестуйте сколько угодно”, - ответил Хоззанет. “Я говорю вам, это не должно быть сделано". Он добавил выразительный кашель. “Я также говорю вам, что, если ваше правительство запустит боевые самолеты, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы сбить их до того, как они смогут атаковать Кант”.

“Значит, вы хотите сказать, что Рейх зависит от мужчины этой Расы и еврея, чтобы спасти его от этой бомбы из взрывчатого металла”, - сказал Друкер. Прежде чем Ящерица успела заговорить, он поднял руку, показывая, что еще не закончил. “Я видел, что не все, что мое правительство говорило о евреях, является правдой. Но у Анелевича есть причины ненавидеть нас, а не желать нам добра”.

“Когда Горппет позвонил ему, Анелевич мог позволить этим другим еврейским тосевитам взорвать свою бомбу и наказать Рейх”, - сказал Хоззанет. “Он этого не сделал. Он пришел сюда, чтобы попытаться остановить их. Ты должен это помнить.”

По природе вещей Хоззанет не мог знать о притче, в которой говорилось о фарисее, который перешел на другую сторону дороги, и о добром самарянине, который остановился, чтобы помочь нуждающемуся человеку. Однако, даже не подозревая об этом, он донес до меня суть послания.

И, на всякий случай, если он этого не сделал, Нессереф довел дело до конца: “Эти другие евреи, те, у кого есть бомба, ненавидят Рейх больше, чем Мордехай Анелевич. Если бы это было не так, он бы вообще сюда не пришел.”

Друкер подозревал, что Анелевича больше беспокоил дальнейший ущерб Польше, чем ущерб рейху. Он подозревал, что на месте Анелевича чувствовал бы то же самое. Но это не делало Ящериц неправыми. Сухо кивнув, Друкер сказал: “Я доложу о ваших словах фюреру".

Он вернулся в немецкий лагерь рядом с лагерем участников Гонки и позвонил Вальтеру Дорнбергеру. После того, как он изложил своему старому командиру суть разговора с двумя Ящерицами, Дорнбергер глубоко вздохнул. “Ты хочешь сказать мне, Ганс, — сказал фюрер, — что мы должны полагаться на этого еврея? В этом больше иронии, чем я действительно хочу переварить.”

“Я понимаю, сэр. Я чувствую то же самое, в значительной степени”, - ответил Друкер. “Но я не думаю, что Анелевич оставит Канта в живых, не заставив этих террористов отказаться от своей бомбы. Ящеры, похоже, уверены, что он сделает все, что в его силах.” Он не хотел, чтобы Дорнбергер знал, что он знал еврея достаточно хорошо, чтобы иметь собственное мнение.

“Но будет ли этого достаточно?” — потребовал Дорнбергер.

“Прямо сейчас, сэр, мы можем только надеяться", — сказал Друкер. Он также подозревал, что надеется даже более настойчиво, чем фюрер. В конце концов, Вальтер Дорнбергер вернулся во Фленсбург. Он не превратился бы в радиоактивную пыль, если бы что-то пошло не так здесь, в Канте. "Но я сделаю это", — подумал Друкер. Черт возьми, я так и сделаю.

Мордехай Анелевич подумал, что там было девять евреев, спрятавшихся вместе с бомбой из взрывчатого металла. Этого было достаточно, чтобы у них было достаточно охраны для него, для любых других пленников, которые у них могли быть, и для самой бомбы. В конце концов, однако, вероятно, девять человек свелись только к одному: лидеру евреев, парню по имени Бенджамин Рубин. Мордехай знал, что, если он сможет добраться до Рубина, все остальное последует за ним.

Но сможет ли он добраться до него? Долгое время Рубин даже не хотел с ним разговаривать. Никто не хотел с ним разговаривать. Он считал, что ему повезло, что евреи просто не застрелили его и не выбросили его тело на крыльцо в качестве предупреждения любому, кто был достаточно опрометчив, чтобы подумать о разговоре с ними.

Сначала он думал, что они собираются сделать именно это. Никто не называл его иначе, как “предатель”, пока он не пробыл там несколько дней. Наконец, это заставило его потерять самообладание. “Я сражался с нацистами еще до того, как большинство из вас, мамзрим, родились”, - огрызнулся он на одного из веселых молодых евреев, которые неохотно приходили парами, чтобы принести ему еду. “Я убил Отто Скорцени и не дал ему взорвать Лодзь бомбой, на которой ты сейчас сидишь. И ты называешь меня предателем? Черт возьми, как афен ям.”

Из-за этого его тоже могли подстрелить. Вместо этого это дало ему то, на что он надеялся: возможность поговорить с Бенджамином Рубином. Он не очень хорошо знал Рубина; этот парень не был какой-то важной шишкой, пока не похитил бомбу. Но теперь он был таким. Один из крутых парней, следовавших за ним, привел Мордехая в его присутствие, как будто в присутствие раввина, известного своей святостью.

Рубин не был похож на раввина. Он был похож на врача. Он был худым, бледным и аккуратным, настолько далеким, насколько это было возможно, от головорезов, которых он возглавлял. “Так ты хочешь убедить меня, что я ошибаюсь, не так ли?” — сказал он и скрестил руки на груди. “Продолжай. Я жду.”

“Я не думаю, что мне нужно вас убеждать”, - сказал Анелевич. “Я думаю, ты тоже это видишь. Как мне кажется, ты просто не хочешь признаваться в этом самому себе.”

Бенджамин Рубин нахмурился. “Тебе лучше поторопиться перейти к делу, или я решу, что у тебя его нет”.

“Достаточно справедливо”. Мордехай надеялся, что его голос звучал более жизнерадостно, чем он себя чувствовал. Он делал все, что мог. “Предположим, вы взорвете Кант. Что у тебя есть? Несколько тысяч немцев снаружи. Хотя я бы не стал ставить даже на такое количество — они убегают при каждом удобном случае. Вряд ли это стоит того для бомбы из взрывчатого металла.”

“Мы направлялись в Дрезден”, - раздраженно сказал Рубин. “Грузовик продолжал ломаться. Вот как мы здесь оказались.”

“Очень жаль”. Теперь Анелевич изо всех сил старался изобразить сочувствие. "Но ты мог бы делать вещи в Дрездене и в Дрездене, о которых здесь даже думать нельзя”.

“Может быть. Но у нас все еще есть бомба, и мы все еще можем многое с ней сделать, даже если это не так много, как мы надеялись”. Рубин кивнул, как бы успокаивая самого себя. “Я могу умереть счастливым, зная, что я сделал с проклятыми нацистами".

“И что будут делать проклятые нацисты, когда ты умрешь?” — спросил Мордехай. “Они нанесут ответный удар всем, что у них осталось, вот что. Сколько евреев в Польше погибнет из-за вашей глупости?”

“Никаких”, - ответил еврейский лидер, укравший бомбу. “Ни одного. Немцы знают, что с ними будет, если они снова попытаются сделать что-нибудь подобное”.

Анелевич рассмеялся ему в лицо. Рубин выглядел изумленным. Никто из его приспешников не сделал бы ничего столь грубого. Может быть, имея приспешников, он забыл, что есть люди, которые не очень хорошо о нем думают. Мордехай сказал: “Ты здесь. Ты готов умереть, чтобы отомстить нацистам. Ты думаешь, что не найдется много нацистов, готовых умереть, чтобы отомстить кучке жидов?”

Он намеренно использовал это невнятное выражение, чтобы заставить Рубина покачнуться на каблуках. Другой еврей сказал: “У них никогда не хватило бы смелости".

Это только заставило Мордехая рассмеяться еще больше. “Ты можешь называть нацистов как угодно, Рубин. Я делаю это каждый день. Но ты еще больший идиот, чем я думаю, если думаешь, что они не знают, как хорошо умереть. Хорошая смерть — это половина того, что такое фашизм, ради Бога".

“И откуда ты так много знаешь об этом? Ты был с ними в постели, вот как, — сказал Рубин.

“Да, и это тоже куча дерьма”, - сказал Мордехай. “Любой, кто не слеп, может видеть то же самое”.

Один из хулиганов, которые привели его к Бенджамину Рубину, похлопал его по плечу. Когда он повернулся, парень ударил его в живот, а затем в лицо. Он сложился пополам и опустился на пол. Он почувствовал вкус крови во рту, но ни один из его зубов не казался сломанным, когда он провел по ним языком. Так или иначе, это имело для него очень большое значение. Если бы по какой-то случайности он прошел через это живым, ему не хотелось бы проводить время, сидя в кресле дантиста.

Медленно, с трудом он поднялся на ноги. Чего он хотел, так это убить ублюдка, который ударил его. Но он не мог, не тогда, когда приятель упомянутого ублюдка целился ему в грудь из винтовки. Как бы то ни было, он даже не стал тратить время на то, чтобы пялиться на хулиганов. Вместо этого он повернулся обратно к Рубину. “Если ты не хочешь меня слушать, тебе и не нужно. Если ты хочешь, чтобы твои хулиганы здесь набросились на меня, они могут это сделать. Это то, что я купил, когда вошел в дверь. Но это не значит, что я не говорю тебе правду, даже если так.”

“Может быть, вы это так называете”, - сказал Рубин. “Я не знаю. Я называю это нагромождением лжи и глупости. Я бы скорее вышел, как Самсон в храме".

“Я заметил”, - ответил Мордехай. Он также заметил, что, в отличие от Самсона, Рубин и его приятели не покончили с собой, как только попали в беду. Он ничего не сказал об этом, не желая их ни во что втягивать. Вместо этого он продолжил: “В одном ты похож на Самсона: ты не беспокоишься о том, что случится с остальными евреями, когда ты уйдешь”.

“Они справятся”, - сказал Бенджамин Рубин. “Они всегда так делали. И мы накажем нацистов за все, что они с нами сделали".

Анелевич вздохнул. “Ты продолжаешь это говорить. Я все время говорю тебе смотреть в окна здесь. Ты просто не причинишь им столько вреда.”

Рубин сердито посмотрел на него. “Я не обязан это слушать. Я не обязан и не собираюсь этого делать, — он кивнул своим приспешникам. “Уведите его отсюда”.

“Давай, приятель”, - сказал парень, который ударил Анелевича. “Ты слышал босса. Двигайся.”

С нацеленной на него винтовкой у Мордехая не было выбора. Босс, подумал он, когда его уводили. Почему бы им просто не назвать его фюрером? Это всего лишь один шаг вверх. Он этого не сказал; он посчитал, что это слишком вероятно, чтобы его убили.

Когда хулиганы отвели его обратно в подвальную комнату, где держали на льду, они с ненужной жестокостью захлопнули за ним дверь. Может быть, они надеялись, что взрыв заставит его подпрыгнуть. Это немного помогло, но они не получили удовольствия от того, что увидели так много.

В этой комнате никто ничего не мог разглядеть. В нем не было ни ламп, ни окон. Ему стало ужасно скучно, когда они припарковали его там. Он не знал, как долго они оставляли его в холодильнике. Он действительно знал, или думал, что знал, что проводил слишком много времени во сне. Ему больше нечем было заняться. Однако, сколько бы он ни спал, он всегда чувствовал себя усталым, не очень отдохнувшим.

Он время от времени дергал дверь, когда не спал. Он так и не поддался. Если бы он был героем приключенческого романа или фильма, он смог бы взломать замок — либо так, либо выломать дверь, не издав ни звука. Будучи всего лишь обычным парнем, он застрял там, где его спрятали террористы.

Пару раз он слышал, как они говорили на языке Расы, и Ящерица отвечала им. Они не упомянули ему, кто такая Ящерица. Он надеялся, что это был не Нессереф. Достаточно того, что он попал в беду, не таща за собой своего друга. Он также надеялся, что это был не Горппет. Если бы мужчина из Службы безопасности не забрал беффеля Генриха, он никогда бы снова не нашел свою семью. Он слишком многим был обязан Ящеру, чтобы желать, чтобы тот подвергался опасности.

Но он не знал. У него так и не было возможности это выяснить. Террористы эффективно удерживали его и Ящерицу, кем бы она ни была, от того, чтобы иметь что-либо общее друг с другом. На их месте он поступил бы так же. Это не помешало ему пожалеть, что они оказались менее профессиональными.

А потом — прошло не больше пары часов после того, как он неохотно восхитился их профессионализмом, — они все начали кричать друг на друга. Это было все равно что слушать ужасный семейный скандал. Но все в этой семье взяли с собой штурмовую винтовку, а взрывоопасная металлическая бомба лежала всего в нескольких метрах от них. Семейный скандал здесь может иметь экстравагантно летальные последствия.

Наконец воцарилась тишина. Никто ни в кого не стрелял, насколько мог судить Мордехай. Но он не имел ни малейшего представления о том, что произошло — он не мог разобрать слов — или почему они вообще начали кричать друг на друга. Все, что он мог делать, это сидеть там, в темноте, удивляться и ждать.

Вместо того чтобы ждать, он заснул. Он не думал, что проспал очень долго, когда дверь распахнулась. Один из хулиганов посветил ему фонариком в лицо. Другой прорычал: “Давай. Ты собираешься встретиться с боссом.”

”Правда?" Анелевич зевнул, встал и сделал, как ему было сказано.

Он все еще зевал, когда двое громил сопроводили его к Бенджамину Рубину. Рубин не стал ходить вокруг да около: “Правда ли, что если мы сдадимся, то сможем сдаться Ящерам, а не проклятым нацистам? И предполагается, что здесь будет обеспечен безопасный выход, а потом — помилование. Это правда или нет?”

“Да, это правда", — ответил Мордехай, более чем немного ошеломленный. “Разве это имеет значение?”

”Это имеет значение", — мрачно сказал Рубин. “На этих условиях мы сдаемся”. Он снял с пояса пистолет и протянул его Анелевичу. “Вот. Теперь это твое.”

Еще двое его последователей привели Ящерицу, о которой слышал Мордехай. Это был не Нессереф; он бы узнал ее краску для тела. “Я приветствую вас", ” сказал он. “Ты что, Горппет?” Когда Ящерица сделала утвердительный жест, Анелевич продолжил: “Они сдаются Расе в обмен на безопасное поведение и прощение. Не могли бы вы пойти и договориться о том, чтобы забрать их и вывезти из Рейха?”

“Это будет сделано”, - ответил Горппет. “И ты не представляешь, как я рад, что это будет сделано”.

“О, я мог бы", ” сказал Анелевич.

Один из евреев, следовавших за Рубином, повел Ящерицу к входной двери. Она открылась, затем снова закрылась. Рубин сказал: “Я рассчитываю на то, что Гонка сдержит свои обещания".

“Это хорошая ставка", — сказал Мордехай. “Они лучше разбираются в таких вещах, чем мы”. Он приподнял бровь. “Что заставило тебя наконец передумать?”

“А ты как думаешь?” — с горечью сказал Бенджамин Рубин. “Мы пытались взорвать проклятую бомбу, и это не сработало”. Он выглядел так, как будто ненавидел Анелевича. “Последние двадцать лет я думал, что ты заботишься об этом”. “Я тоже”, - сказал Мордехай. “Но знаешь что? Я никогда в жизни не был так счастлив, узнав, что был неправ".

“Что ж, один кризис разрешен”. Атвар заговорил с заметным облегчением. “Решен без жертв, тоже, я мог бы добавить. Это такая приятная новинка, я бы не прочь, чтобы она случалась почаще”.

“Я понимаю, Возвышенный Повелитель Флота", ” сказал Пшинг. “Я надеюсь, что таконо и есть”. “Я тоже”. Атвар выразительно кашлянул. Однако столько времени, проведенного на Тосеве-3, превратило его из оптимиста в реалиста, если не в откровенного циника. “Я бы не стал ставить на то, что не мог позволить себе потерять. Учитывая нынешнюю плачевную ситуацию на слишком большой части Тосев-3 — и, действительно, на слишком большой части этой солнечной системы — моя более крупная ставка, скорее всего, окажется обреченной на разочарование”.

Его адъютант сделал утвердительный жест. “Я понимаю", ” повторил он. “Может быть, теперь мы перейдем к остальной части ежедневного отчета?”

“Я полагаю, что да”, - ответил Атвар. “Я уверен, что мне это понравится далеко не так хорошо, как новости из Рейха”.

Следующим на повестке дня были последние новости о боевых действиях в Китае. Атвар быстро доказал свою правоту: ему это понравилось далеко не так сильно, как новости из Рейха. Откуда-то или откуда-то китайские повстанцы получили возмутительно большое количество немецких противолодочных ракет и зенитных ракет. У командующего флотом было сильное подозрение, где находится то или иное место: СССР с протяженной сухопутной границей с Китаем казался гораздо более вероятным кандидатом, чем далекий, разрушенный Рейх. Но он ничего не смог там доказать, несмотря на все усилия Расы сделать это. И СССР, к сожалению, смог нанести слишком большой ущерб, чтобы приветствовать конфронтацию без надежных доказательств правонарушения. Молотов, не-император СССР, очень ясно выразил свою готовность сражаться.

“Одна вещь”, - сказал Атвар, прочитав последний сборник отчетов о действиях из Китая. “Повелитель флота Реффет больше не может возражать против набора членов колонизационного флота для защиты Расы. Еще несколько кампаний, подобных той, что сейчас проводится там, и у нас не останется достаточного количества мужчин из флота завоевания, чтобы дать нам вооруженные силы того размера и силы, которые нам требуются в этом мире.”

“На самом деле, Возвышенный Повелитель Флота, повелитель флота Реффет все еще возражает", — сказал Пшинг. "Если вы согласитесь ознакомиться с пятым пунктом повестки дня…”

“Я не сделаю ничего подобного, не сейчас", — сказал Атвар. “Реффет может шипеть, кашлять и рычать столько, сколько ему заблагорассудится. У него нет полномочий делать что-либо еще. Если он попытается сделать что-то большее, чем возражать — если, например, он попытается воспрепятствовать, — он из первых рук узнает, насколько значительной может быть военная мощь”.

Он наслаждался мыслью о том, чтобы послать пару отрядов закаленных в боях пехотинцев, чтобы схватить Реффета и заставить его прислушаться к голосу разума, когда в него целились из дула винтовки. Если бы командующий флотом колонизационного флота достаточно спровоцировал его, он просто мог бы это сделать. Во всяком случае, так он себе говорил. Хватит ли у него когда-нибудь смелости? Может быть, и нет. Но думать об этом было приятно.

Ему нужно было несколько приятных мыслей, потому что следующий пункт повестки дня был не более удовлетворительным, чем тот, который касался Китая: американские Большие уроды продвигались вперед со своим планом превратить маленькие астероиды в ракеты, нацеленные на Tosev 3. Зонды обнаружили несколько новых отдаленных скал, на которые они установили двигатели, и аналитики громко и резко предупреждали, что они были уверены, что нашли их не все.

“Духи императоров прошлого поворачиваются спиной к американцам", — пробормотал Атвар. Он повернул глазную башенку в сторону Пшинга. “Наши аналитики полагают, что американцы будут сопротивляться силой, если мы попытаемся уничтожить эти установки, даже если в настоящее время на их борту нет Больших Уродов. Каково ваше мнение?”

“Возвышенный Повелитель Флота, возможно, было бы лучше, если бы мы не угрожали им войной, если бы они атаковали наши автоматические зонды в поясе астероидов”, - ответил его адъютант. “Теперь они могут отменить этот прецедент и ударить нас им по морде".

“Без сомнения, вы правы в этом”, - с несчастным видом сказал Атвар. “Но меня здесь больше волнуют практические аспекты, чем юридические. Если мы проигнорируем прецедент и прибегнем к силе, ответят ли они тем же?”

“По всем признакам Генри Кэбота Лоджа, они так и сделают”, - сказал Пшинг. “Неужели мы хотим игнорировать прямые заявления их посла? Можем ли мы позволить себе игнорировать эти заявления? Если мы проигнорируем их и обнаружим, что ошиблись, насколько дорогим и неловким это окажется?”

“Все это хорошие вопросы", — признал Атвар. “На самом деле это те самые вопросы, которые я задавал себе. Хотел бы я, чтобы ответы, которые я нахожу для них, нравились мне больше, чем мне”.

“И я тоже это понимаю”, - сказал Пшинг. “Чем более технически способными становятся Большие Уроды, тем сложнее они становятся и в других отношениях”.

“И к тому же более непредсказуемо трудный”. Атвар повернул обе глазные турели к монитору. “Почему так много американских и канадских производственных компаний внезапно заказывают у нас большие партии конкретного небольшого серводвигателя? Для какой гнусной цели они используют это устройство?”

“Я видел этот предмет, Возвышенный Повелитель флота, и проверил у наших сотрудников службы безопасности”, - сказал Пшинг. “Заявленная причина заключается в том, что этот двигатель будет центральным блоком в игрушке для детенышей тосевитов”.

“Да, это заявленная причина”. Атвар тяжело надавил на это слово. “Но какая истинная причина скрывается за этим?”

“Здесь, я полагаю, их нет". Пшинг обратился к монитору, на котором Атвар увидел нечеткий объект с выпученными глазами, похожий на помесь Большого Уродца и некоторых крупных диких зверей Тосева 3. “Кажется, эта штука называется Волосатой. Судя по волнению, с которым тосевиты говорят об этом, оно уже удивительно популярно и, похоже, собирается стать еще более популярным”. “Безумие”, - сказал Атвар с большой убежденностью. “Полное безумие, и к тому же пустая трата хороших сервомоторов”.

“Лучше бы они пошли в аптеки, чем в устройства, которые действительно могли бы нас беспокоить”, - сказал Пшинг.

“Что ж, это правда, и я вряд ли могу это отрицать”. Атвар посмотрел на следующий пункт повестки дня. Это включало разговор с Реффетом о наборе мужчин и женщин из колонизационного флота. “Реффет — досадная помеха, и я тоже не могу этого отрицать. Иди позвони ему, Псинг. Возможно, от шока он упадет замертво. Во всяком случае, я могу на это надеяться.”

“Будет исполнено, Недосягаемый повелитель Флота”, - сказал адъютант Атвара и отправился выполнять приказ.

Реффет остался среди тех, кто дышал. Атвар знал, что на его безвременную кончину было слишком много надежд. “Я приветствую вас”, - сказал Атвар, когда на мониторе появилось изображение его противоположного номера. Он оставил попытки быть дружелюбным с Реффетом. Возможно, он все еще мог бы вести себя по-деловому. “Вы видели последние данные о жертвах среди моих мужчин, пытающихся подавить восстание в Китае?”

“Да, они несчастливы”, - ответил Реффет. “Умиротворение этой планеты никогда не должно было стоить так дорого”.

“Если ты знаешь, как сделать Больших Уродов невежественными, возможно, ты скажешь мне”, - сказал Атвар. “Однако, поскольку мы должны иметь дело с ними такими, какие они есть, возможно, вы сделаете очевидный вывод и перестанете препятствовать тому, что необходимо сделать”.

Более серьезно, чем ожидал Атвар, Реффет сказал: “Неужели вы еще не поняли, насколько чужд этот мир для меня — действительно, для всего колонизационного флота? Неужели вы думаете, что мы представляли себе независимые тосевитские не-империи, больших космических Уродов, вооруженных взрывчатыми металлическими бомбами, когда мы отправлялись из Дома? Думаете, мы представляли себе, насколько разрушенной станет наша тщательно спланированная экономика, когда мы обнаружим, что тосевиты уже делают так много производства, которое, как мы ожидали, придется делать самим? Думаете, мы мечтали о том ошеломляющем эффекте, который имбирь окажет на все наше общество? Можете ли вы честно сказать, что искали что-нибудь из этих вещей, прежде чем погрузиться в холодный сон?”

“Я не искал ни одного из них. Я никогда не утверждал обратного, — ответил Атвар. “Но то, что я и флот завоевания в целом пытались сделать, — это приспособиться к этим вещам, а не притворяться, что их не существует. Это притворство — то, что мы слишком часто видим со стороны колонизационного флота, и то, что приводит нас в бешенство и сбивает с толку".

“Сколько времени вам потребовалось, прежде чем вы начали приспосабливаться?” — спросил Реффет. “Если ты скажешь мне, что сделал это все сразу, я тебе не поверю”.

“Нет, мы не сделали это все сразу", — сказал Атвар, с облегчением обнаружив, что Реффет такой разумный. “Но из-за того, что нас было так мало, мы не могли притворяться, что Большие Уроды на самом деле такие, какими мы хотели бы их видеть, отношение, которое мы слишком часто наблюдали среди вас, колонистов. Рано или поздно мы состаримся и вымрем. Рано или поздно вам придется защищаться. Такова жизнь на Тосеве 3, нравится вам это или нет. До тех пор, пока эта планета не будет полностью ассимилирована в Империю — если этот день когда-нибудь наступит — нам придется поддерживать нашу силу, потому что дикие Большие Уроды, несомненно, сохранят свою.”

Реффет вздохнул. “Может быть, ты и прав. Я не говорю, что это так, но это могло бы быть. Но если это так, то этот мир будет длительной аномалией внутри Империи, с постоянным Временем Солдат и сбоями, возникающими из-за джинджера. Если вы думаете, что мне это нравится или нравится, вы ошибаетесь. Однако, если вы думаете, что я не способен справиться с этим, вы тоже ошибаетесь.”

“Знаешь что?” — сказал Атвар. Не дожидаясь ответа, он продолжил: “Мне нетрудно принять это, Реффет. Исходя из этого, я думаю, мы сможем достаточно хорошо поладить. Во всяком случае, я очень надеюсь, что мы сможем это сделать.”

Атвар знал, что его голос звучал не только приятно, но и удивленно. То же самое сделал и Реффет: “Я тоже надеюсь на это, Атвар. Давайте сделаем над собой усилие, хорошо?”

”Согласен", — сразу же сказал Атвар. Прервав связь, он уставился на монитор в изумленном восторге. "Может быть, мы действительно сможем работать вместе", — подумал он. Я бы никогда в это не поверил, но, может быть, мы действительно можем. И может быть, только может быть, — подумал еще незнакомец, — Реффет все-таки не идиот. Кто бы мог такое вообразить?

Мгновение спустя на мониторе появилось лицо Пшинга. Его адъютант сказал: “Возвышенный Флитборд, вам звонит старший научный сотрудник Томалсс. Вы поговорите с ним?”

“Да, соедините его", — сказал Атвар, а затем, когда он и Томалсс увидели друг друга, ”Я приветствую вас, старший научный сотрудник”.

“И я приветствую тебя, Возвышенный Повелитель Флота", ” сказал Томалсс. “Как вы, наверное, знаете, я изучал способы, которыми Большие Уроды управляли своими собственными относительно успешными империями, в надежде, что мы сможем извлечь уроки из их истории. В этом стремлении империя, управляемая Большими Уродами, называемыми римлянами, оказалась, пожалуй, самой поучительной".

“Тогда ладно", ” сказал Атвар. “Как эти римляне управляли своей империей, и как мы могли бы подражать их примеру?”

“Я думаю, что их самым важным достоинством была гибкость”, - ответил Томалсс. “Они относились к районам по-разному, в зависимости от их предыдущего уровня цивилизации и от того, насколько хорошо они были умиротворены. У них было несколько степеней гражданства с постепенно увеличивающимися привилегиями, пока, наконец, жители завоеванного региона не стали юридически равными давним гражданам своей империи. И они сделали все возможное, чтобы аккультурировать и ассимилировать новые регионы в более широкую структуру своей империи”.

“Это звучит так, как будто это могут быть идеи, которые мы можем использовать”, - сказал Атвар. “Концепция множественного гражданства кажется мне особенно интригующей и заслуживающей дальнейшего изучения. Пожалуйста, подготовьте более подробный отчет и отправьте его мне для рассмотрения и возможных действий”.

“Это будет сделано, Возвышенный Повелитель Флота”, - сказал Томалсс. “Я благодарю вас”.

“Напротив, старший научный сотрудник: возможно, именно я должен поблагодарить вас”, - сказал Атвар. После того, как Томалсс отключился, Атвар сделал утвердительный жест. Может быть, только может быть, Раса все-таки найдет способы включить Тосев-3 в Империю.

Лю Хань сидел за столом на возвышении. Беспорядочная толпа горожан и солдат Народно-освободительной армии заполнила зал. Тут и там горели жаровни, но они мало помогали бороться с холодным ветром, который завывал в разбитых окнах. Лю Хань резко опустила руку на столешницу. Шум прорвался сквозь бормотание толпы. Люди смотрели в ее сторону. Это было то, чего она хотела.

“Мы готовы привести следующего обвиняемого”, - сказала она солдатам, ближайшим к столу. ”Его зовут", — она взглянула на список, — “Ма Хай-Те”.

“Да, товарищ", ” сказал их лидер. Затем он выкрикнул имя Ма Хай-Те во всю глотку. Еще несколько солдат протащили человека сквозь толпу, пока он не оказался перед помостом. У него было испуганное выражение лица и грязные, порванные остатки делового костюма западного образца. Его руки были связаны за спиной.

“Ты Ма Хай-Те?” — спросила его Лю Хань.

“Да, товарищ", ” кротко ответил он. “Я хочу сказать, что я невиновен в выдвинутых против меня обвинениях, и я могу это доказать”. Он говорил как образованный человек — и только образованный человек, вероятно, мог иметь или хотеть одежду в западном стиле.

“Вы даже не знаете, в чем заключаются эти обвинения”, - отметил Лю Хань.

“Кем бы они ни были, я невиновна", — ответила Ма. “Я не сделал ничего плохого, так что я не могу быть виновен”.

“Вы служили клерком у маленьких чешуйчатых дьяволов, когда они правили Пекином?” — спросила Лю Хань. “Другими словами, вы помогали им править Пекином?”

“Я перекладывал бумаги из одной папки в другую, из одного картотечного шкафа в другой”, - сказал Ма Хай-Те. “Это все, что я сделал. Бумаги были школьными записями, не более того. Ничто в них не могло причинить никому вреда.”

Лю Хань кивнул. Ма вздохнула с облегчением. Это была ошибка, и, несомненно, она станет для него последней. Теперь ей даже не придется утруждать себя звонками в "уитнесс", чтобы подтвердить, что он был клерком в "чешуйчатых дьяволах". Она сказала: “Вы признались в контрреволюционной деятельности и в том, что были беглой собакой маленьких чешуйчатых империалистов. За это есть только одно наказание: смерть. Солдаты Народно-освободительной армии, уведите его и приведите приговор в исполнение”.

Ма Хай-Те уставился на нее так, словно не мог поверить своим ушам. Он не понимал, что это за испытание, и у него никогда не будет шанса улучшить свое понимание. “Но я невиновен!” — причитал он, когда скучающие солдаты утащили его.

Минуту спустя залп выстрелов снаружи прервал его протесты. Лю Хань снова просмотрела список. “Следующее дело", ” сказала она. “Один Ку Ченг-Лунь”.

В отличие от несчастного, наивного Ма, Ку Ченг-Лунь не питал иллюзий относительно того, в каком положении он оказался. Как только он назвал свое имя, он сказал: “Товарищ, я использовал свое служебное положение, чтобы сделать как можно больше ошибок и саботировать маленьких чешуйчатых дьяволов всеми возможными способами”.

“Я полагаю, у вас есть какие-то доказательства этого?” Голос Лю Хань был сух. Она ничего подобного не предполагала. Она выслушала множество беглых собак и лакеев, пытающихся оправдать свою измену человечеству. Она слышала много лжи.

Но, к ее удивлению, Ку, чьи руки тоже были связаны, повернулся к своим охранникам и сказал: “Пожалуйста, достаньте бумагу из кармана моей рубашки и отдайте ее судье”. Когда солдат сделал это, клерк продолжил: “Товарищ, это выговор от моего начальника, предупреждающий меня не совершать так много ошибок и говорящий, что я подвергаю опасности весь его отдел, потому что я это сделал. Но я не сдавался, потому что ненавижу маленьких дьяволов".

“Я посмотрю на эту бумагу". Лю Хань развернул его и быстро прочитал. Это было то, что сказал заключенный, и даже было написано на бланке Министерства общественных работ. Написал ли он это, чтобы защитить себя после того, как чешуйчатые дьяволы были изгнаны из Пекина? Неужели его босс написал это, потому что он был всего лишь ленивым бездельником? Или он действительно был патриотом и диверсантом, как он утверждал?

Теперь он говорил с непоколебимой гордостью: “Я не предатель. Я никогда ничего не делал, кроме борьбы за свободу, даже если бы у меня в руках не было винтовки”.

“Я полагаю, что это возможно”, - сказала Лю Хань: такое же великое признание, какое она сделала в любом из этих упрощенных судебных процессов. Она почесала подбородок, размышляя. Примерно через полминуты она сказала: “Я приговариваю вас к каторжным работам, строительству дорог, укреплений или чего-то еще, что от вас может потребоваться”.

“Спасибо, товарищ!" — воскликнул Ку Ченг-Лунь. Каторжный труд был каторжным трудом; его надсмотрщики вполне могли в конце концов загнать его до смерти. Он, вероятно, тоже это знал — он казался очень хорошо информированным. Но пройти через одно из этих испытаний, не будучи казненным, было чем-то близким к чуду. Ку должен был знать об этом.

И действительно, Лю Хань отправила на расстрел следующего мужчину, приведенного к ней, и того, кто был за ним, и того, кто был за ним. Теперь в Пекине царило революционное правосудие. Маленькие чешуйчатые дьяволы властвовали в течение целого поколения. Предателей, коллаборационистов и беглых собак тысячами, десятками тысяч нужно было выслеживать и уничтожать.

Четвертый человек после Ку Чен-Луня утверждал, что состоит на службе у Гоминьдана. Это поставило Лю Хань перед еще одной дилеммой. Гоминьдан восстал вместе с Народно-освободительной армией, но, имея меньше вооружений, был в значительной степени младшим партнером в борьбе с маленькими чешуйчатыми дьяволами. Тем не менее, Лю Хань не хотела наносить ущерб народному фронту, поэтому она приговорила парня к каторжным работам. Если бы его коллеги-реакционеры решили спасти его позже, она бы не беспокоилась об этом.

Нье Хо-Т'Инг тоже судил предателей. Они встретились за ужином после того, как с наступлением темноты испытания закончились до утра. За гречневой лапшой и кусочками измельченной свинины Нье сказал: “Даже если маленькие дьяволы в конечном итоге подавят это восстание, им будет трудно найти кого-нибудь, кто помог бы им управлять Китаем”.

“Это хорошо… Я полагаю, — сказал Лю Хань. “Лучше было бы загнать их обратно, чтобы мы продолжали править здесь”.

“Да, так было бы лучше", — согласился Нье. “Хотя я не знаю, может ли это случиться. Где бы они ни сосредоточили свои силы, они могут победить нас. Это остается верным, даже с нашим новым оружием — и мы израсходовали его много”.

“Тогда русским придется прислать нам больше”, - сказал Лю Хань.

“Это будет уже не так просто”, - ответил Нье Хо-Т'Инг. “Чешуйчатые дьяволы уже расстреляли пару караванов — и Молотов, черт бы его побрал, не посмеет попасться на месте преступления, помогая нам. Если его все-таки поймают, маленькие дьяволы вместо этого нападут на него, и он не станет рисковать. Так что мы можем застрять с тем, что у нас есть".

“Нехорошо", ” сказал Лю Хань и выразительно кашлянул одним из чешуйчатых дьяволов.

“Нет, совсем не хорошо", — сказал Нье. “И сегодня мы получили неприятное сообщение с юга”.

“Тебе лучше сказать мне”, - сказала Лю Хань, хотя она была совсем не уверена, что хотела это услышать.

“Здесь и там чешуйчатые дьяволы начинают использовать человеческие войска против нас”, - сказал Нье Хо-Тин.

“Они уже пробовали это раньше”, - сказал Лю Хань. “Это плохо работает. Вскоре солдаты перейдут к нам, или, во всяком случае, их будет достаточно. Люди, естественно, солидарны друг с другом".

Но Нье покачал головой. “Это совсем другое дело. Раньше они пытались использовать китайских солдат здесь, в Китае, и вы правы — это не сработало. Но эти люди, кем бы они ни были, не китайцы. Они наемники, которым платят маленькие дьяволы. Они не говорят на нашем языке, поэтому мы не можем с ними связаться. Они просто делают то, что им говорят чешуйчатые дьяволы — они идеальные угнетатели”.

“Вот это нехорошо. Это совсем не хорошо". Лю Хань почесала подбородок, как она делала, когда судила Ку Ченг-Луня. То, что она решила здесь, было намного важнее, чем ее вердикт по делу клерка, хотя Ку не согласился бы с этим. Через некоторое время она сказала: “Нам придется говорить на языке маленьких чешуйчатых дьяволов. Наемники обязаны это понимать, или некоторые из них понимают. Иначе чешуйчатые дьяволы не смогли бы отдавать им приказы.”

Нье Хо-Т'Инг кивнул. “Да, это хорошая идея. Лучше, чем все, что мы уже пробовали, — это обязательно будет. Некоторые люди говорят, что эти солдаты из Южной Америки, другие говорят, что они из Индии. В любом случае, они могли бы с таким же успехом приехать из Дома, чтобы мы могли понять весь смысл того, что они говорят”.

“Мы должны заставить их понять”, - сказал Лю Хань. “Как только мы это сделаем, начнется гниение”.

“Во всяком случае, здесь есть надежда", — сказал Нье.

Прежде чем Лю Хань успел ответить, низко над Пекином завыли реактивные двигатели. Залаяли зенитные орудия. Зенитные ракеты взлетели с ревущим свистом. Взрываются бомбы. Земля начала дрожать. Маленькие волны мерцали в миске Лю Хань с бульоном и лапшой. Она подняла его. “Я бы хотела, чтобы у нас были собственные самолеты”, - сказала она. “Так обстоят дела, что маленькие дьяволы могут ударить нас, но мы не можем нанести ответный удар”.

”Я знаю". Нье Хо-Т'Инг пожал плечами. “Однако мы ничего не можем с этим поделать. Молотов не собирается перевозить истребители на верблюдах, так же как он, скорее всего, не пошлет нам сухопутные крейсеры. Но теперь, по крайней мере, мы заставляем чешуйчатых дьяволов платить цену, когда они используют эти штуки.”

“Недостаточно", ” сказал Лю Хань. Еще больше бомб разорвалось, некоторые не очень далеко. Она взглянула на масляные лампы, которые освещали внутреннюю часть магазина лапши. Так легко ударом сбить их в щебень и устроить пожар… Обширные просторы Пекина уже горели от пожаров такого рода.

“Если мы потерпим неудачу на этот раз, мы попробуем снова, — сказал Нье, — и снова, и снова, и так часто, как потребуется. Рано или поздно мы победим”.

"Или мы сдадимся", — подумал Лю Хань. Но она не сказала бы этого; сказав это, казалось, что это с большей вероятностью сбудется. Часть ее понимала, что это не что иное, как крестьянское суеверие, но все равно промолчала. Она выросла крестьянкой, никогда не ожидая стать кем-то другим, и не всегда могла избежать своего происхождения.

Бомбы упали снова, некоторые ближе, некоторые дальше. Нье Хо-Тин сказал: “Если они продолжат это делать, от Пекина не останется ничего, кроме руин”.

“Может быть, и нет, — сказал Лю Хань, — но это будут наши руины”.

Нье смотрел на нее с большим, чем просто восхищением. “Вы бы сказали это обо всем Китае, не так ли?”

“Если бы это означало навсегда избавиться от маленьких чешуйчатых дьяволов, я бы так и сделала”, - ответила она.

Он кивнул. “Ты всегда занимал жесткую позицию по отношению к ним”.

“У меня есть свои причины, даже если некоторые из них носят личный, а не идеологический характер”, - сказал Лю Хань. “Но на самом деле я не сторонник жесткой линии. Моя дочь сейчас сказала бы: ”Пусть весь Китай будет разрушен, даже если это не обязательно означает избавление от маленьких дьяволов навсегда, просто чтобы они не могли этого получить"."

Нье Хо-Т'Инг снова кивнул. “Я вижу разницу. Знаешь, Мао, наверное, согласился бы с Лю Мэй.”

“Что ж, у него будет свой шанс с этим восстанием”, - сказал Лю Хань. Если только люди больше не откажутся воевать — если только они скорее не захотят мира, независимо от того, кто ими правит. Это она тоже держала при себе.

“Мао был революционером всю свою жизнь”, - сказал Нье. “У многих из нас есть. Мы будем продолжать сражаться, сколько бы времени это ни заняло. Мы терпеливы. Диалектика на нашей стороне. Мы приведем страну с собой".

“Конечно, мы это сделаем”, - заявил Лю Хань. Но затем появились сомнения, которые так до конца и не исчезли: “Единственное, что меня беспокоит, это то, что маленькие чешуйчатые дьяволы тоже терпеливы". Нье Хо-Тин посмотрел на нее так, как будто хотел, чтобы она не говорила ничего подобного. Она тоже пожалела, что сказала это. Но она боялась, что это не делает ее менее правдивой. На Пекин посыпались новые бомбы.

Просто увидев тосевитские железные дороги, Нессереф убедилась, что они ей не нравятся. Вместо того чтобы быть чистыми и тихими, они ревели, пыхтели, пыхтели и изрыгали в воздух грязный, вонючий черный дым. Ей сказали, что на днях Гонка заменит ужасные двигатели в Польше на более современную технику. Но не похоже было, что это произойдет в ближайшее время. Было так много более неотложных дел, которые нужно было сделать. Какими бы грязными ни были локомотивы, построенные Большими Уродами, они работали по-своему и поэтому оставались в строю.

И вот теперь она оказалась в пассажирском вагоне позади одного из этих вредных локомотивов. Качающаяся, раскачивающаяся, подпрыгивающая поездка оказалась даже хуже, чем она ожидала, и заставила ее нервничать так, как если бы дикий Большой Уродец впервые полетел на шаттле.

К счастью, мало кто из тосевитов видел ее замешательство: один вагон в каждом поезде был зарезервирован для мужчин и женщин Расы. На самом деле, все купе было в полном распоряжении Нессереф. Подошла проводница-тосевитка и заговорила на своем языке (облегчение, потому что она выучила всего несколько слов на польском или идише): “Следующая остановка — Перемышль. Все готово для Перемышля.”

Она вышла в некотором беспокойстве. Если бы никто не ждал ее здесь, на вокзале, ей пришлось бы отважиться на такси. Это было бы вдвойне сложно: сначала найти водителя, который понимал бы ее, а затем пережить поездку по ужасающему тосевитскому трафику. Испытав и то, и другое, она предпочла космические путешествия, в которых было меньше вещей, которые могли пойти не так.

Но Большой Уродец на платформе помахал ей, помахал и крикнул: “Пилот Шаттла! Нессереф! Превосходная женщина! Сюда!”

С большим облегчением Нессереф помахал в ответ. “Я приветствую вас, Мордехай Анелевич. Я рад тебя видеть".

“И я рада тебя видеть”, - ответила ее подруга-тосевитка. “Я был еще более рад видеть тебя, когда вышел из того дома в Канте. Повидаться там с друзьями было действительно очень приятно”.

“Я могу понять, как бы это было”. Глазные турели Нессерефа поворачивались то в одну, то в другую сторону. Для нее эта переполненная платформа в Перемышле, полная кричащих, восклицающих Больших Уродов, была пугающим местом; она не хотела бы быть здесь без друга, и особенно друга-тосевита. Но это отличалось от того, что пришлось пережить Анелевичу внутри рейха. К счастью, она была достаточно благоразумна, чтобы понять это. Никто не хотел убивать ее здесь — во всяком случае, она на это надеялась. Но Анелевич мог умереть в Канте в любой момент, и он вызвался отправиться туда, понимая, что это так.

Теперь он сказал: “Пойдем со мной. Моя квартира не очень далеко отсюда. Моя пара и детеныши с нетерпением ждут встречи с вами. Что ж, Генрих с нетерпением ждет новой встречи с вами. И он с нетерпением ждет возможности показать вам свой беффел.”

Рот Нессерефа приоткрылся от удивления. “Ах, да — знаменитый Пансер”. Она произнесла имя тосевита так хорошо, как только могла. “Возможно, ему тоже будет интересно познакомиться со мной — я, вероятно, пахну как ционги, и это запах, который всегда привлечет внимание беффеля”.

Анелевич произнес три слова на своем родном языке: “Собаки и кошки”. Затем он объяснил: “Это домашние животные тосевитов, которые часто не ладят друг с другом”.

“Я понимаю", ” сказал Нессереф. Она побежала за Анелевичем, чтобы не потерять его на похожей на пещеру железнодорожной станции. Тосевиты уставились на нее, указывали на нее и восклицали на своих непонятных языках. Многие из них вдыхали горящую траву, которая всегда казалась ей ядовитой; ее едкий дым заполнял ее обонятельные рецепторы.

Снаружи ее пронзил холод. Мордехай Анелевич повторил: “Это будет недалеко".

”Хорошо", — сказала она, дрожа. “В противном случае, я действительно верю, что замерз бы еще до того, как добрался туда. Эта ваша зимняя погода заставляет меня понять, почему вы, тосевиты, облачаетесь в такое множество одеяний.”

“Я тоже видел, как это делают представители Расы”, - сказал Анелевич. “Оставаться в тепле — это не то, чего нужно стыдиться”.

“Полагаю, что нет.” Нессереф поспешил за ним по улице. “Но обертывания редко бывают необходимы дома. Нам не нравится думать, что они должны быть необходимы везде, где мы живем”.

“То, что вам нравится думать, не всегда является правдой”, - заметила Анелевич, комментарий, с которым она едва ли могла не согласиться.

Она вздохнула с облегчением, войдя в вестибюль его многоквартирного дома, который был отапливаемым. “Вы должны понять, что у вас больше терпимости к холоду, чем у нас”, - сказала она. “Здесь замерзшая вода, падающая с неба, — это то, что вы принимаете как должное. Вернувшись Домой, это редкое явление на Северном и Южном полюсах и на вершинах самых высоких гор. В противном случае для нас это неизвестно”.

Это заставило Большого Уродца издать несколько лающих тявканий, которые его вид использовал для смеха. “Здесь это не является чем-то неизвестным, превосходящая женщина”, - сказал он и снова выразительно кашлянул. “Если Раса собирается жить в больших частях Tosev 3, вам придется привыкнуть к холодной погоде”.

“Итак, мы обнаружили”, - сказала Нессереф, выразительно кашлянув. “У мужчин флота завоевания было больше шансов привыкнуть к вашей погоде, чем у нас, новичков. Должен вам сказать, что моя первая зима здесь была ужасным сюрпризом. Я не хотела верить в то, что сказали мне мужчины, но это было правдой. А сезоны здесь, на Тосеве-3, длятся вдвое дольше, чем Дома, так что зима казалась вдвойне ужасной.”

“Без зимы мы не могли бы так наслаждаться весной и летом", — сказал Мордехай Анелевич.

Нессереф ответил на это пожатием плеч. Страдание ради того, чтобы удовольствие казалось слаще, показалось ей более неприятным, чем оно того стоило. Она этого не сказала; она не хотела обидеть своего друга и хозяина. Вместо этого она последовала за ним наверх.

То, что в многоквартирном доме была лестница вместо лифта, говорило кое-что об уровне технологий, который местные Большие Уроды считали само собой разумеющимся. Нессереф вспомнил пожар, уничтоживший не только квартиру Анелевича, но и весь его жилой дом. Такая катастрофа была бы невозможна в ее здании с его датчиками, разбрызгивателями и, как правило, более огнеупорными материалами.

На другой развилке языка это здание было более просторным, чем то, в котором она жила. Отчасти это объяснялось тем, что тосевиты были крупнее представителей Расы, но только отчасти. Остальные… Большие Уроды, казалось, не строились так, как будто каждая частица пространства была на вес золота. Гонка сделала это. Гонка должна была. Дом, и особенно города Дома, были переполнены людьми еще до того, как Империя объединила мир. Архитектура тосевитов говорила о том, что они все еще чувствовали, что у них есть место для расширения.

Их технология продвинулась очень далеко и очень быстро, подумал Нессереф. Их идеологии отстают. В каком-то смысле это была утешительная мысль; она позволяла ей рассматривать Больших Уродов как примитивов. Но с другой стороны, это было пугающе. У тосевитов были средства делать то, что они едва ли могли себе представить несколькими поколениями ранее.

Она пожалела, что подумала о том, насколько они были экспансивны.

“Вот мы и пришли”. Анелевич повел ее по коридору и открыл дверь в то, что, как она предположила, было его квартирой. Он не казался таким уж просторным, не с таким количеством Больших Уродств внутри. Они поприветствовали ее по очереди: по их одежде она опознала двух женщин и еще двух мужчин, кроме Мордехая Анелевича.

И там был беффель: очень толстый, очень нахальный беффель, который расхаживал так, как будто квартира принадлежала ему, а тосевиты в ней были его слугами. Он показал Нессереф язык, вдыхая ее запах. На мгновение ему показалось, что он должен был снизойти до того, чтобы вспомнить, как пахнет представитель этой Расы. Но затем он уловил исходящий от нее запах Орбиты, распух от гнева и издал чихающее, вызывающее шипение.

“Пансер!” — резко сказал Генрих Анелевич. Он заговорил с беффелем на его родном языке. Нессереф понятия не имел, что он сказал, но это сделало свое дело. Беффель сдулся и снова стал послушным домашним животным.

“Вы его хорошо обучили", — сказал Нессереф самому молодому тосевиту. “Я знал многих мужчин и женщин этой Расы, которые позволяли своим бедламам становиться хозяевами в своих домах. Здесь это не так".

“О, нет", ” сказал детеныш. “Мой отец не позволил бы этого".

Мордехай Анелевич снова рассмеялся. “Убедить Генриха в этом было достаточно легко. Убедить Панчера в этом было сложнее.”

Нессереф тоже засмеялся. “Даже среди нас беффлемы сами для себя закон”.

Супруга Анелевича не говорила на языке Расы почти так же хорошо, как он, но она говорила с большой интенсивностью: “Превосходная женщина, я благодарю за то, что помогла Мордехаю найти нас. Я тоже благодарю вас за то, что помогли отправиться в Кант.”

“Не за что, Берта Анелевич”. Нессереф был рад, что она вспомнила это имя, даже если произносила его не очень хорошо. “Я рад быть другом твоей пары. Друзья помогают друзьям — разве это не правда?”

“Правда”, - согласился помощник Анелевича вместе с тем, что, несомненно, должно было быть выразительным кашлем.

Нессереф задавалась вопросом, какую еду ей подадут тосевиты; Анелевич ясно дал понять, что следование еврейским суевериям ограничивало то, что он и его родственники могли есть. Но пилот шаттла не нашел ничего плохого в жареной птице, которая была на столе. Большие Уроды ели больше овощей и меньше мяса, чем обычно делала Раса, но если Нессереф наслаждалась большим количеством кусочков птицы и меньшим количеством клубней и стеблей, которые к ней прилагались, чем ее хозяева, никто, казалось, не находил это необычным.

“Вот.” Мордехай Анелевич поставил перед ней стакан, наполовину наполненный прозрачной жидкостью. “Это дистиллированный спирт без запаха. Я видел, как представители Расы пили его и наслаждались им".

“Я благодарю вас", ” сказал Нессереф. “Да, я сам его выпил”.

“У нас есть обычай предлагать причину для выпивки, прежде чем мы сделаем первый глоток”, - сказал он ей. Подняв бокал, он произнес на своем родном языке: “Л'чайм!” Затем, для ее же блага, перевел: “За жизнь!”

“За жизнь!” — эхом отозвался Нессереф. Подражая окружавшим ее тосевитам, она подняла свой бокал, прежде чем отпить из него. Алкоголь был достаточно сильным, чтобы заставить ее зашипеть; после того, как он скользнул ей в горло, ей пришлось сосредоточиться, чтобы заставить свои глазные башни поворачиваться в нужном направлении. Она спросила: “Могу я также предложить причину для выпивки?”

Анелевич сделал утвердительный жест. “Пожалуйста, сделай это”.

Подняв свой бокал, пилот шаттла сказала: “За мир!”

“За мир!” Тосевиты вторили ей на этот раз, Анелевич снова переводил. Они все выпили. И она тоже. Алкоголь был крепким, но в то же время приятным. Прежде чем Нессереф успел заметить, что она делает, она опустошила стакан. Анелевич налил в него еще.

Видя, что все в квартире хорошо проводят время и никто не обращает на него никакого внимания, Пансер издал жалобный писк. Генрих Анелевич похлопал себя по коленям. Беффель вскочил в него и потерся о молодого Большого Уродца, как мог бы потереться о представителя Расы.

Возможно, алкоголь имел какое-то отношение к торжественности, с которой Нессереф говорил: “Наблюдение за чем-то подобным заставляет меня надеяться, что наши два вида действительно смогут жить в мире долгие годы”.

“Алевай", — сказал Мордехай Анелевич на своем языке. Как и раньше, он перевел для нее еще раз: “Да будет так”. “Да будет так”, - согласился Нессереф, а затем попробовал тосевитское слово: “Алевай”. Может быть, это был алкоголь, но у нее не было никаких проблем произнести это вообще.

Ключи от машины звякнули, когда Сэм Йигер выудил их из кармана. “Я скоро вернусь”, - крикнул он Барбаре и Джонатану. “Я собираюсь посмотреть, как выглядят изменения в моем смокинге”. “Ты будешь великолепен", — сказала его жена. Сэм фыркнул. Это было не то слово, которое он когда-либо думал применить к себе. Джонатан только хихикнул. Его смокинг уже отлично сидел, так что ему не нужно было беспокоиться о обратных поездках к портному.

На улице мимо проносились машины с включенными фарами. Было чуть больше половины шестого, но ночь в декабре наступила рано, даже в Лос-Анджелесе. Йигер отпер дверь своего собственного "бьюика" на подъездной дорожке, сел внутрь и пристегнул ремень безопасности. Заводя двигатель, он ошеломленно покачал головой. Раньше, до появления Ящериц, никто не утруждал себя тем, чтобы пристегивать ремни безопасности в автомобилях. В наши дни все воспринимали их как должное: отношение Расы к минимизации риска передалось людям.

Он выехал задним ходом с подъездной дорожки и поехал на юг по Бадлонгу в сторону бульвара Редондо-Бич, на котором стоял магазин официальной одежды. Может быть, он действительно будет выглядеть потрясающе к тому времени, когда японо-американские портные закончат с ним. Джонатан так и сделал, конечно же. Но Джонатан, конечно, был молодым человеком, и это был день его свадьбы. Сэм знал, что ему нужно больше помощи, чтобы выглядеть хорошо, чем его сыну.

Он проехал всего пару кварталов — он еще даже не добрался до Роузкранса, — когда заметил движение в зеркале заднего вида. Ему понадобилось мгновение, чтобы понять, что это не движение за машиной. Внутри машины было движение: кто-то, кто прятался, лежал на заднем сиденье или, может быть, между передним и задним сиденьями, подошел и показал себя.

Колебание этого сердцебиения было, по крайней мере, на пол-удара сердца слишком долгим. К тому времени, когда Сэм снял одну руку с руля и потянулся за своим 45-м калибром, он почувствовал, как что-то твердое, холодное и металлическое прижалось к его затылку. “Даже не думай об этом, Йигер", — сказал ему его незваный гость. “Даже не начинай думать об этом. Я знаю, что ты на каблуках. Держи обе руки так, чтобы я мог их видеть, и съезжай на обочину, если хочешь дышать еще немного дольше”.

Оцепенев, Сэм повиновался. Он знал, что этот день может наступить. Он знал это с тех пор, как передал Страхе информацию, которую обнаружил. На самом деле, он знал это и раньше. Но с того дня он стал особенно осторожен. На этот раз он был недостаточно осторожен. Одна ошибка, и это все, что ты получишь.

“Молодец”, - сказал его пассажир, когда он припарковал машину у обочины. “А теперь скажи мне, где это, чтобы я мог вырвать тебе зубы. И не надо со мной любезничать. Я бы предпочел заморозить тебя где-нибудь, где потише, чем здесь, но я сделаю это прямо здесь, если понадобится.”

“Правое бедро", ” тупо сказал Игер. Плавно и ловко мужчина на заднем сиденье привстал, потянулся вперед, просунул руку под ремень безопасности и вытащил пистолет. "Я был дважды глуп", — подумал Сэм. Я сам не смог бы сделать это очень быстро. Однако прямо сейчас, похоже, это не имело бы значения.

“Хорошо", — сказал человек с пистолетом — теперь с двумя пистолетами. “Двигайся. Спуститесь к Редондо-Бич и поверните направо.”

"Я все равно собирался это сделать", — подумал Йигер, возвращаясь в поток машин. В каком-то идиотском смысле это было забавно. Или, может быть, его мозг просто вращался круг за кругом, никуда не двигаясь, как колесо для упражнений хомяка.

Светофор на углу Будлонг и Роузкранс загорелся красным. Сэм нажал на тормоз. Как только он это сделал, в его голове зажегся маленький огонек. “Ты водитель Страхи!” — выпалил он. Гордон, так звали этого парня.

“Больше нет, я не такой”, - ответил Гордон. “Это твоя вина, и ты заплатишь за это. Президент Уоррен мертв. Это твоя вина.” Загорелся зеленый свет. Игер поехал на юг, не зная, что еще делать. Водитель Страхи — нет, теперь его бывший водитель — продолжил: “Индианаполис превратился в дым. Это твоя вина. И чертовски много хороших людей потеряли свои посты. Это тоже твоя вина. Если бы я мог убить тебя четыре или пять раз, я бы убил, но один раз придется сделать.”

“А как насчет всех этих Ящериц?” — спросил Сэм. На Комптон-бульваре горел зеленый свет. Ему хотелось, чтобы она была красной. Это дало бы ему несколько дополнительных секунд. “У них никогда не было шанса”.

“Да пошли они". Голос Гордона был ровным и холодным. “И пошел ты, приятель”.

“Большое спасибо”, - сказал Йигер, останавливаясь на красный свет на бульваре Редондо-Бич. “Пошел ты тоже, и лошадь, на которой ты приехал”.

Водитель Страхи рассмеялся. “Да, ты можешь ругать меня. В любом случае ты будешь точно так же мертв. А теперь иди вниз, в Вестерн. Поверни там налево и продолжай ехать, пока я не скажу тебе остановиться.”

Сэм подождал, пока дорога освободится, затем свернул на Редондо-Бич. У него была довольно хорошая идея, куда Гордон хотел его отправить. Западная тянулась вплоть до полуострова Палос-Вердес, где было много широких открытых пространств без каких-либо домов поблизости. Дети поехали в П.В., чтобы найти уединение для парковки; он не удивился бы, если бы Джонатан и Карен сделали это раз или два, а может быть, и больше, чем раз или два. Палос Вердес тоже предлагал уединение для убийства.

Впереди была Нормандия. Следующая большая улица после нее была Западной. Йигер свернул на левую полосу, когда ехал на запад по Редондо-Бич. Он приближался к светофору на Редондо-Бич и Нормандии, когда он сменил цвет с зеленого на желтый и красный. Машины на Нормандии начали проезжать через перекресток.

Сэм притормозил, как будто собирался остановиться на светофоре, затем изо всех сил нажал на газ. Гордон успел только испуганно вскрикнуть, прежде чем "Бьюик" врезался в универсал "Шевроле".

Прошло уже много лет с тех пор, как Сэм попал в последнее дорожно-транспортное происшествие. Он никогда не причинял — он и представить себе не мог, что причинит — это нарочно. Как они всегда делали в скоплениях, все происходило очень быстро и, казалось, происходило очень медленно. Столкновение. Шум — невероятный грохот бьющегося стекла и сминающегося металла. Йигер рванулся вперед. Ремень безопасности поймал его прежде, чем он успел вцепиться в руль или вылететь головой вперед через лобовое стекло.

Гордон не был пристегнут ремнем безопасности. Сэм рассчитывал на это. Водитель Страхи не сидел прямо за ним. Он больше сидел посередине заднего сиденья. При ударе его тоже отбросило вперед, наполовину перекинув через переднее сиденье. Пистолет вылетел у него из руки. Сэм тоже на это рассчитывал — во всяком случае, он на это надеялся. С рефлексами, которые когда-то давным-давно позволяли ему довольно честно играть на левом поле, он схватил его с доски и изо всех сил ударил Гордона по голове. Затем он достал свой собственный 45-й калибр из-за пояса Гордона.

Все это произошло так быстро, как только он мог это сделать. У него не было времени подумать об этом. Он не мог припомнить, чтобы думал о чем-либо с тех пор, как решил проехать налегке в Нормандии, не больше, чем думал, гоняясь за длинным мячом в переулке в левом центре. Размышления были на потом.

Впоследствии, несмотря ни на что, казалось, что он прибыл. Время вернулось в свое обычное русло. Сэм вдруг заметил ревущие клаксоны и визг тормозов, когда другие водители каким-то образом пропустили добавление к аварии.

Первое, что пришло ему в голову, было то, что это не был несчастный случай. Я собирался это сделать. Следующая мысль имела гораздо больше смысла: мне лучше убраться отсюда к чертовой матери, пока машина не загорелась.

Когда он попытался открыть дверь, она не поддалась. Он повернулся на своем сиденье и пнул его ногой. В то же время кто-то снаружи дернул за него изо всех сил. Тогда она действительно открылась с визгом истерзанного металла.

“Ты сукин сын!” — прорычал мужчина снаружи, коренастый, смуглый парень, чьи предки приехали из Мексики, если бы он этого не сделал. “Ты тупой гребаный сукин сын! Ты пытаешься меня убить? Ты хочешь, чтобы тебя убили?”

Должно быть, он был за рулем другой машины. Сэм гордился тем, что ему удалось сделать такой блестящий вывод. “Нет, я пытался уберечься от смерти”, - ответил он — буквальная правда. Он понял, что его голос звучит слащаво. Там, на верхней части приборной панели, совершенно неповрежденная, лежала его верхняя пластина. Он протянул левую руку и засунул ее в рот.

“Чувак, я должен выбить из тебя все дерьмо, и…” Мужчина, стоявший на перекрестке, внезапно заметил пистолет в правой руке Йигера. Его глаза невероятно расширились. Он перестал реветь и начал пятиться.

Это позволило Сэму выйти из машины. Один взгляд на переднюю часть печки сказал ему, что он больше никогда не будет водить "Бьюик". Он пожал плечами. Однажды у него будет шанс сесть за руль какой-нибудь другой машины. Почти как запоздалая мысль, он вытащил Гордона из-под обломков. Голова Гордона ударилась об асфальт, но Сэм не собирался терять из-за этого сон.

Пара других машин остановилась. Их водители выскочили, чтобы протянуть руку помощи. Но никто, казалось, не стремился подойти очень близко к Йигеру, особенно с одним пистолетом в руке и другим на поясе. “Не делайте ничего сумасшедшего, мистер", — сказал высокий худой блондин.

“Я и не собираюсь”, - сказал Йигер — он уже был достаточно сумасшедшим, чтобы прожить всю жизнь и продлить ее. “Я просто жду, когда сюда приедут копы".

Ему не пришлось долго ждать. Завывая сиреной, мигая красными огнями, патрульная машина промчалась по Нормандии и остановилась на перекрестке, где уже было намного больше народу, чем нужно. Двое лучших сотрудников Гардены вышли и осмотрели все вокруг. “Хорошо", ” сказал один из них, крепкий парень с черными волосами и очень голубыми глазами. “Что, черт возьми, здесь произошло?”

Насколько Сэм мог видеть, это было довольно очевидно. Однако он вздохнул с облегчением по другой причине — он уже встречал полицейского раньше. “Привет, Клайд", ” сказал он. “Как ты сегодня вечером?”

Мексиканец, сидевший за рулем универсала, издал мучительный вопль. Его машина была разбита — и она была разбита, согнута в букву L — и парень, который его протаранил, знал полицейского по имени?

Клайду понадобилась пара секунд, чтобы вытащить Сэма из своей мысленной картотеки, но он это сделал. “Подполковник Йигер!” — воскликнул он. “Что, черт возьми, здесь произошло?” На этот раз он задал этот вопрос совершенно другим тоном.

Кратко, как бы делая устный отчет, Йигер рассказал ему, что произошло. “Да, и все это тоже чушь собачья”, - сказал Гордон с улицы. Сэм подскочил. Он не заметил, как водитель Страхи пришел в себя. Гордон продолжал: “Этот парень похитил меня, утащил с улицы. Он что-то бормотал о деньгах за выкуп.”

Сэм протянул Клайду оба пистолета. “Вы, вероятно, найдете наши отпечатки на них обоих. Если хотите знать, куда я направлялся, когда уходил из дома, позвоните моей жене и сыну. Вы также можете проверить в магазине официальной одежды — это прямо здесь, на улице.”

“Что ты думаешь?” — спросил другой полицейский у Клайда.

“Йигер здесь, с ним случилось несколько неприятных вещей, с которыми никто никогда не справлялся — во всяком случае, никто по эту сторону ФБР”, - медленно сказал Клайд. “Если вы спросите меня, это больше похоже на то же самое”. Он наклонился и надел на Гордона наручники. “Вы арестованы. Подозрение в похищении.” Затем он указал на Сэма. “Но ты тоже приедешь в участок, пока мы не выясним, чья история подтвердится лучше”.

“А как насчет меня?” — воскликнул мужчина, сидевший за рулем универсала.

Никто не обращал на него никакого внимания. “Конечно, я приду", — сказал Сэм. “Но, пожалуйста, позвони моей жене, хорошо, и дай ей знать, что со мной все в порядке”.

“Мы позаботимся об этом”, - сказал второй полицейский. Он вернулся к полицейской машине и заговорил в рацию. Затем он пошел обратно к месту аварии. “Эвакуатор уже в пути. И еще одна машина, чтобы мы могли отвезти обоих этих парней в участок.”

“Хорошо, хорошо", ” ответил Клайд. “Как я уже сказал, мы разберемся с этим там”. Он рывком поднял Гордона на ноги.

“Мне нужен мой адвокат", ” угрюмо сказал Гордон.

Кем бы ни был его адвокат, он был бы хорош. Сэм был уверен в этом. Но, направляясь к патрульной машине, он не беспокоился об этом. Он ни о чем не беспокоился. Судя по всему, он должен был быть мертв, а он все еще дышал. По сравнению с этим ничто другое не имело значения.

Джонатан Йигер теребил свой галстук перед зеркалом в зале ожидания церкви. Он практиковался завязывать галстук-бабочку под воротником-крылышком с тех пор, как получил смокинг, но у него все еще не очень хорошо получалось. Одна сторона лука определенно выглядела больше, чем другая. “Я не думаю, что когда-нибудь пойму это правильно, папа”, - сказал он с чем-то близким к отчаянию.

Отец похлопал его по плечу и посоветовал: “Не беспокойся об этом. Никому не будет до этого дела, пока ты там, и Карен там, и министр там. И тебе, вероятно, больше не придется беспокоиться об этом, пока ты не выдашь замуж своего собственного ребенка — и тогда никто не обратит на тебя особого внимания, поверь мне”.

”Хорошо". Джонатан был готов — более чем готов, страстно желал — позволить убедить себя. Он взглянул на своего отца. Галстук Сэма Йигера был прямым. Выпуклость под левым плечом его смокинга почти не просматривалась. Джонатан покачал головой. “Интересно, когда на последней свадьбе отец жениха носил пистолет”.

“Не знаю", ” сказал его отец. “Обычно это отец невесты, и у него в руках дробовик”.

“Папа!” — укоризненно сказал Джонатан. Его отец ухмыльнулся, совершенно не раскаиваясь. Джонатан покачал головой. Они с Карен каждый раз были осторожны — мистеру Калпепперу не нужно было выходить и покупать патроны для дробовика. Тем не менее, он сменил тему: “Вы с мамой будете в порядке, наблюдая за Микки и Дональдом, пока мы с Карен отправимся в наш медовый месяц?”

“Мы справимся”, - ответил его отец. “Если мы действительно начнем сходить с ума, мы можем позвонить одному из других армейских мальчиков-Ящеров-психов, вроде того парня, который сегодня с ними нянчится. Но я не думаю, что нам это понадобится. Они становятся достаточно большими, чтобы быть проще, чем были даже несколько месяцев назад”.

Кто-то постучал в дверь. “Вы, ребята, там приличные?” — спросила мать Джонатана.

“Нет”, - ответил его отец. “Все равно заходи".

Дверь открылась. Вошла мать Джонатана. “Карен прекрасно выглядит", ” сказала она. “Знаешь, на ней платье, в котором ее мать выходила замуж. Я думаю, это так романтично.”

Джонатан еще не видел Карен. Он не стал бы этого делать, пока она не пошла к алтарю. В наши дни не все следовали этому старому обычаю, но ее родители одобряли его. Поскольку они оплачивали счет, он едва ли мог с ними спорить. Его отец спросил: “Все в порядке снаружи, дорогая?”

“Все выглядит прекрасно”, - сказала его мать. “И никто не приходил, за кого бы кто-нибудь не поручился. Никаких посторонних на празднике.”

“Лучше бы этого не было”. Всего на мгновение правая рука его отца начала скользить к наплечной кобуре. Затем он проверил движение. Он продолжил: “Вчера судья отказался выпустить Гордона под залог. Он был самой большой проблемой".

“Я надеюсь, что он останется там, пока не сгниет”, - сказала мать Джонатана.

“Да". Это был Джонатан. Он добавил выразительный кашель. Его отец рассказал ему кое-что из того, что произошло в ту ночь, когда "Бьюик" встретил свой конец. У него было такое чувство, что отец рассказал ему не все, ни в коем случае.

“Ну, теперь, когда вы упомянули об этом, я тоже”, - сказал Сэм Йигер.

Еще один стук в дверь. Министр сказал: “Самое время приготовиться".

“Так и есть, преподобный Флейшер", ” сказал Джонатан. Его сердце бешено заколотилось. Конечно же, он был готов к церемонии. Был ли он готов жениться? Он не был так уверен в этом. Он задавался вопросом, готов ли кто-нибудь жениться до этого факта. Его мать и отец сделали так, чтобы это сработало, как и родители Карен. Если они могли справиться с этим, он полагал, что Карен и он тоже могли бы. Он повернулся к матери и отцу. “Должны ли мы это сделать?”

Его отец начал что-то говорить. Его мать посмотрела на его отца, и его отец очень заметно проглотил то, что это было. Вместо этого он сказал: “Нам лучше собрать и твоего шафера тоже. Он вышел за сигаретой, не так ли?”

”Да." Джонатан кивнул. “Грег просматривает пачку в день, легко”.

“Учитывая все, что они узнают в наши дни о том, что сигареты делают с вами, я думаю, что молодые люди глупы, когда начинают”. усмешка его матери была кривой. “Это, конечно, не значит, что я сам ими не пользуюсь”.

“Я собирался указать на это", — сказал отец Джонатана. “У меня тоже есть с собой рюкзак”.

Министр открыл дверь. Шафер Джонатана стоял позади него. Они с Грегом Рузицкой знали друг друга с четвертого класса. Голова Грега тоже была выбрита; как и многие представители его поколения, он находил Расу по крайней мере такой же интересной, как и человечество. Он показал Джонатану поднятый большой палец. Джонатан ухмыльнулся.

“Если вы просто пройдете со мной сейчас и займетесь своими местами", ” сказал преподобный Флейшер. “Тогда я кивну органисту, и мы начнем”.

Когда Джонатан подошел к двери, ведущей в проход, по которому ему предстояло идти, он посмотрел на затылки гостей. Его друзья, друзья его родителей — Ульхасс и Ристин были там; судовладелец Страх, по понятным причинам, не был — и несколько родственников, а также родственники Карен и ее родителей. Он сглотнул. Это было реально. Это должно было вот-вот случиться.

Карен и ее мать вышли из другой комнаты ожидания. Она помахала ему рукой и улыбнулась сквозь вуаль. Он глубоко вздохнул и улыбнулся в ответ. Преподобный Флейшер поспешил к алтарю и подал сигнал органисту. Первые две ноты Свадебного марша прозвучали еще до того, как Джонатан понял, что они имеют к нему какое-то отношение. — прошипел его шафер. Он подпрыгнул, а затем начал ходить.

Впоследствии он помнил только обрывки церемонии. Он вспомнил, как его собственные родители шли по проходу вслед за ним, и Карен под руку с отцом, и ее подружку невесты — она знала Вики Ямагату даже дольше, чем он знал Грега. После этого все было как в тумане, пока он не услышал, как преподобный Флейшер сказал: “Ты, Джонатан, берешь эту женщину, чтобы иметь и обнимать, любить и лелеять, пока смерть не разлучит вас?”

“Я верю”, - сказал он достаточно громко, чтобы его услышали министр и Карен, но, вероятно, не для кого-либо еще.

Казалось, это удовлетворило преподобного Флейшера. Он повернулся к невесте. “Ты, Карен, берешь этого мужчину, чтобы иметь и обнимать, любить и лелеять, пока смерть не разлучит вас?”

”Я знаю", — ответила она немного громче, чем Джонатан.

Сияя, священник сказал: “Тогда властью, данной мне церковью и штатом Калифорния, я объявляю вас мужем и женой”. Он кивнул Джонатану. “Вы можете поцеловать невесту”.

Это Джонатан знал, как делать. Он откинул вуаль в сторону, заключил Карен в объятия и поцеловал примерно на четверть с таким энтузиазмом, с каким действительно хотел ее поцеловать. Это все еще делало его довольно оживленным для поцелуя в церкви. Когда он отпустил ее, то увидел почти всех мужчин и, что было для него удивительно, множество женщин, выглядевших так, как будто они точно знали, что у него на уме.

“Мы действительно женаты”, - сказал он: не совсем блестящий ответ от нового жениха.

“Как насчет этого?” Ответила Карен. Это было достаточно банально, чтобы он почувствовал себя немного лучше.

На этот раз они прошли по проходу и направились в зал рядом с церковью на прием после свадьбы. Джонатан пил шампанское, кормил Карен свадебным тортом, и она его кормила, и пожимал руки всем, кого он не знал, и большинству людей, которых он знал.

“Поздравляю", ” сказал ему Ристин на шипящем английском.

“Я благодарю вас, превосходящий сэр", — ответил Джонатан на языке Расы.

Как показала его красно-бело-синяя раскраска тела, Ристин был бывшим военнопленным, который чувствовал себя в США как дома. Он продолжал говорить по-английски: “Это приятный праздник. Я почти начинаю понимать, почему те двое из моего вида, которые бежали в эту страну, хотели бы этого”.

“Свадьбы должны быть веселыми", — согласился Джонатан, теперь сам придерживаясь английского. “Однако, судя по всему, что я слышал, именно остепенение позже заставляет брак работать”.

Ристин пожал плечами. “Я бы не знал. Большинство из нас не заинтересованы в таких союзах. Но я знаю, что такие, как вы, делают это, и я желаю вам всяческих успехов.”

“Спасибо", ” снова сказал Джонатан.

Люди забросали его и Карен рисом, когда они вышли к его старому "Форду". Он надеялся, что это начнется. Так оно и было. Он был рад, что снова снял смокинг и переоделся в обычную одежду. Карен провела расческой по волосам, вынимая из них рис. “Как насчет этого?” — снова спросила она.

"Да. Как насчет этого, миссис Йигер?” — сказал Джонатан. “Тебе придется привыкнуть подписываться по-новому”.

Карен выглядела пораженной. “Ты прав. Я буду. И мне тоже придется привыкнуть быть в конце алфавита, а не впереди. Калпеппер был хорош для этого.”

Отель, который они выбрали для своей первой брачной ночи, находился недалеко от аэропорта. Когда они поднялись в свою комнату, он поднял ее на руки и перенес через порог. Внутри они обнаружили бутылку шампанского, ожидающую в ведерке со льдом. Карен прочитала маленькую карточку, привязанную к бутылке. “Это от твоих родителей", ” сказала она и вздохнула. “Мои мама и папа никогда бы не подумали ни о чем подобном”.

“Твои родители — хорошие люди", — преданно сказал Джонатан.

Но он не хотел думать о своих новых родственниках — или о своих собственных родителях, если уж на то пошло. Брачная ночь была не для этого. В данный момент его тоже не очень интересовало еще шампанское. Это может вызвать у него сонливость. Он не хотел спать, не сегодня вечером.

Карен, возможно, читала его мысли. “Нам не нужно спешить”, - сказала она, взглянув на кровать, которая доминировала в гостиничном номере. “Нам тоже не нужно беспокоиться о том, что нас поймают. Мне это нравится. — Ее взгляд упал на кольцо с очень маленьким бриллиантом, которое Джонатан надел ей на палец. “Мне это тоже нравится".

"хорошо." У Джонатана на собственном пальце было тонкое золотое кольцо. Он не привык носить кольца; это было забавно. “В этом и есть идея”. Он подошел к ней. Их руки обняли друг друга. Кто кого поцеловал, было вопросом мнения. На этот раз, в уединении, им не пришлось сдерживать никакого энтузиазма.

Немного погодя они лежали бок о бок на кровати. Руки Джонатана блуждали. Как и у Карен. Она сказала: “Это намного лучше, чем парковаться в подъезде, понимаешь?”

“Да!” Джонатан не мог оторвать глаз от своей невесты. У них никогда раньше не было возможности быть полностью обнаженными вместе. “Ты прекрасна. Я уже знал это — но даже более того.”

Она притянула его к себе. “Ты говоришь самые милые вещи”. После того, как они довольно долго целовались, Карен отстранилась примерно на полдюйма и сказала: “Держу пари, ты расскажешь это всем девушкам”. Она ткнула его в ребра.

Он пискнул — она нашла щекотливое местечко. И всего на полсекунды старая банальная шутка сбила его с толку. Он сказал Кассквиту что-то очень похожее или настолько близкое к этому, насколько мог, на языке Расы, который на самом деле не был создан для таких чувств. Он интересовался, как дела у Кассквит, и надеялся, что у нее все хорошо.

Но затем его рот снова нашел путь к кончику груди Карен. Она вздохнула и прижала его голову к себе. Он перестал думать о Кассквите. Он перестал думать обо всем на свете. Мгновение спустя брак стал официальным способом, который не имел ничего общего ни с церковью, ни со штатом Калифорния, но, тем не менее, он был таким же старым, как человечество.

“О, Джонатан", ” тихо сказала Карен.

“Я люблю тебя”, - ответил он.

Они пару раз занимались любовью, засыпали в объятиях друг друга и просыпались, чтобы снова заняться любовью. В течение ночи шампанское действительно исчезло. Этого было недостаточно, чтобы напоить их; этого было достаточно, чтобы сделать их счастливыми, не то чтобы они уже не были очень счастливы.

Звонок для пробуждения в восемь утра на следующее утро прервал то, что не было сном. После этого Джонатан сказал: “Я не знаю, почему мы летим в Сан-Франциско на наш медовый месяц”.

“Это будет весело”, - сказала Карен. “Мы увидим все виды вещей, которых раньше не видели”.

“Если мы когда-нибудь выберемся из гостиничного номера, мы это сделаем”, - сказал он. “Я не знаю об этом”.

“Хвастун”. Она наморщила нос, глядя на него. Они оба рассмеялись. Джонатан сжал ее. Они спустились вниз позавтракать, а затем вернулись в номер, чтобы найти, чем заняться за пару часов до вылета самолета. К немалой гордости Джонатана, они так и сделали. Судя по тому, что прошло чуть больше половины дня, ему просто нравилось быть женатым.

Кассквит слегка наклонилась, чтобы посмотреть в зеркало в своей кабинке. То, что ей пришлось наклониться, напомнило ей, что биологически она не принадлежала к Расе: зеркало было на идеальной высоте для мужчины или женщины из Дома. Ей пришлось начать сутулиться еще до того, как она достигла своего полного роста. Либо она старалась не думать об этом, либо позволила этому унизить себя, как и все различия между ней такой, какой она была, и женщиной той Расы, которой она хотела быть.

Теперь она знала, что эти различия были даже больше, чем она думала до того, как встретила диких Больших Уродов. Это знание тоже могло унизить ее. “Я гражданка Империи", ” сказала она. “Я тосевит, но я также гражданин Империи”.

Это была правда. Иногда — возможно, даже чаще, чем нет, — это помогало ей успокоиться. Но и обратное тоже имело место. Она была гражданкой Империи, но она также была тосевиткой. И в данный момент она была занята задачей, которая доказала именно это.

Ее волосы — волосы на голове, то есть, не волосы, которые росли в других местах на ее теле, — стали достаточно длинными, чтобы нуждаться в расчесывании. Черная пластиковая расческа, которую она держала, поднялась с поверхности Tosev 3 по ее просьбе. Гонка не сделала ничего подобного: какой смысл, с чешуей вместо волос? Ей нужно было отправить электронное сообщение Сэму Йигеру, чтобы узнать, как Большие Уроды держат волосы в каком-либо порядке. ”Расческа", — сказала она, когда использовала ее. Слово было английским. У Расы не было этой вещи, и поэтому для нее не было термина.

Закончив пользоваться расческой, она изучила результат. Ее волосы были более аккуратными, без сомнения. Она подозревала, что любой Большой Урод, увидевший ее, одобрил бы это. Она также подозревала, что ни мужчинам, ни женщинам этой Расы не будет все равно, так или иначе. Представители Расы не одобряли ее прическу по общим принципам. Не так давно это неодобрение раздавило бы ее. Теперь, время от времени, ей нравилось раздражать мужчин и женщин. Если это не была ее тосевитская кровь, то она понятия не имела, что это было.

Панель внутренней связи у двери зашипела, привлекая ее внимание. “Кто там?” — спросила она.

"Я: Томалсс", ” последовал ответ.

Кассквит на мгновение приклеил искусственный палец, чтобы она могла нажать на выключатель, чтобы впустить его. “Я приветствую вас, высокочтимый сэр”, - сказала она, склонившись в почтительной позе.

“И я приветствую вас”, - ответил Томалсс. “Надеюсь, у вас все хорошо?”

Она сделала утвердительный жест. "да. Я благодарю вас. А ты сам?” После того, как Томалсс использовал тот же жест, Кассквит спросил его: “И что я могу сделать для вас сегодня, господин начальник?”

“Вы упомянули мне о двусмысленностях, связанных с регистрацией каждого действия человека, являющегося гражданином Империи с теми же привилегиями, которыми пользуются другие граждане Империи”, - сказал Томалсс.

“Я, конечно, упоминал об этом вам, да”, - сказал Кассквит. “И я не верю, что этот вопрос хоть в малейшей степени двусмыслен”.

“Надеюсь, вы поймете, что я не был и не совсем согласен с вами”, - сказал Томалсс. “Но комитет по проверке, состоящий из высокопоставленных лиц, пришел к другому выводу. Теперь я могу сообщить вам, что обычная запись ваших действий прекратилась и не возобновится”.

“Это… очень хорошие новости, старший сэр. ” Кассквит добавил выразительный кашель. Она знала, что в ее голосе прозвучало удивление. Она была поражена. То, что Раса поставила ее желания выше своих собственных исследований, было чем-то удивительным. Затем она сдержала свой набухающий восторг. “Подожди”.

"что это?" — спросил Томалсс.

“Вы говорите, что можете сообщить мне, что обычная запись моих действий прекратилась”, - ответил Кассквит. “Вы не говорите, что это правда. Это правда, высокочтимый сэр?”

Она пристально посмотрела на него. Она не принадлежала к женской Расе, чтобы инстинктивно понимать, что означает язык его тела, но она наблюдала за ним всю свою жизнь. Когда он вздрогнул сейчас, движение было крошечным, но она это заметила. И когда он спросил: “Что вы имеете в виду?”, она уловила испуганную тревогу в его голосе.

“Я имею в виду, что ты лгал мне", — печально сказала она. “Я имею в виду, что вы думали, что я не буду уделять достаточно пристального внимания вашим словам. Когда я был детенышем, я бы этого не сделал. Но теперь я взрослая. Когда ты лжешь мне, у меня есть некоторый шанс осознать это”. “Ты не понимаешь”. Но Томалсс не отрицал того, что она сказала.

Ей хотелось, чтобы он отрицал это. “Я понимаю, что ты солгал мне. Я понимаю, что больше не могу тебе доверять. Ты понимаешь — ты хоть представляешь, — сколько боли это мне причиняет? Извините, господин настоятель, но я не думаю, что захочу видеть вас снова в ближайшее время. Пожалуйста, уходи".

— Кассквит, я… ” начал Томалсс.

“Убирайся!” Кассквит закричала во всю глотку — нет, легких; будучи тосевиткой, у нее их было два. Казалось, они делали ее голос вдвойне громким, вдвойне пронзительным в маленькой кабинке. Томалсс в тревоге съежилась, когда ее крик эхом отразился от металлических стен. Не говоря ни слова, он убежал.

Когда дверь за ним с шипением закрылась, Кассквит боролся с желанием побежать за ним и нанести ему увечье. Если предположить, что она действительно могла бы, что бы это дало, кроме как доставить ей неприятности? "Это заставило бы меня чувствовать себя лучше", — подумала она. Но, в конце концов, этого оказалось недостаточно, и она позволила своему наставнику сбежать.

Она сделала отрицательный жест. "Нет. Я позволила ему сбежать физически, — сказала она гораздо тише, чем приказала ему уйти. “Но ему это не сойдет с рук, клянусь духами прошлых императоров”.

Опустив глаза, как сделал бы любой другой гражданин Империи, она позвонила по телефону. Представительница Расы сказала: “Офис лорда флота Реффета, лорда флота колонизационного флота. Как может… Я помогаю… ты?” Ее голос дрогнул, когда она увидела, что стоит лицом к лицу с тосевитом, а не с представителем Расы, которую она ожидала увидеть.

“Я младший научный сотрудник Кассквит", ” сказал Кассквит. “Я хотел бы поговорить с Возвышенным Командующим Флотом, если это возможно”.

“Я очень сомневаюсь, что так оно и будет”, - ответила женщина.

Такое непринятие даже больше не злило Кассквит; она слишком часто сталкивалась с этим. Она сказала: “Пожалуйста, назовите мое имя командиру флота. Возможно, вы будете удивлены.”

Другому представителю Расы женщины наверняка сказали бы: "Да будет так". Здесь она явно обсуждала возможность полного отказа от Кассквита. Наконец, пожав плечами, она ответила: “О, очень хорошо”. Ее образ исчез, когда она принялась выяснять, действительно ли лорд Флота Реффет снизойдет до того, чтобы поговорить с этим Большим Уродом, носившим титул и имя женщины Расы.

Если бы Реффет решил, что ему не хочется разговаривать с Кассквитом, она, вероятно, больше не увидела бы женщину в его кабинете; связь просто прервалась бы. Но Кассквит знал, что она оказала Гонке — и Реффету — значительную услугу в идентификации мужчины, который называл себя Регея в электронной сети как Сэм Йигер, дикий Большой Уродливый. Она надеялась, что повелитель флота тоже вспомнит.

И на мгновение ей захотелось забыть об этом. Если бы она не разоблачила Сэма Йигера, то никогда бы не сблизилась с Джонатаном Йигером. Она подошла бы ближе — гораздо ближе — к тому, чтобы остаться хорошей поддельной представительницей Расы. Но все сложилось совсем не так. Теперь Джонатан Йигер был постоянно связан с другим диким Большим Уродом. И теперь Кассквит знала, что она обречена всегда оставаться между и между. Она никогда не смогла бы стать полноценной представительницей Расы, но и полностью тосевиткой тоже никогда не смогла бы стать.

Женщина появилась снова. “Повелитель флота поговорит с вами", ” сказала она испуганным тоном. Она снова исчезла. Изображение Реффета заменило ее.

Кассквит принял почтительную позу. “Я приветствую тебя, Возвышенный Повелитель Флота", ” сказала она. “Разве это не правда, что меня признали полноправным гражданином Расы?”

“Позвольте мне изучить факты, прежде чем я отвечу, младший научный сотрудник”, - сказал Реффет. Одна из его глазных башенок отвернулась от нее, предположительно, чтобы посмотреть на другой монитор. Как бы она ни пыталась заставить их вести себя так, ее глаза отказывались. Через некоторое время Реффет повернул обе глазные турели обратно к ней. “Да, это действительно похоже на правду”.

“Значит, у меня есть все привилегии любого другого гражданина Империи?” — настаивала она.

“Я бы сказал, что это вытекает из другого”. Реффет добавил утвердительный жест.

“В таком случае, Возвышенный Повелитель Флота…” Кассквит глубоко вздохнул. “В таком случае я прошу вас официально объявить выговор моему наставнику, старшему научному сотруднику Томалссу, за ложное заверение меня в том, что он прекратил записывать все мои действия, хотя на самом деле это не так. Он признался в этом, когда я поймал его на лжи. И я осмелюсь предположить, что вы можете видеть и слышать, как он признается в этом на записи, которую он отрицал. Я также прошу вас приказать ему прекратить такие записи в будущем".

“Младший научный сотрудник, вы уверены, что хотите заниматься этим официально?” — спросил Реффет.

“Возвышенный Повелитель Флота, я”, - ответил Кассквит. “Я не вижу другого способа получить хотя бы часть частной жизни, на которую имеет право гражданин Расы. Будучи тем, кто я есть, будучи тем, кто я есть, я знаю, что никогда не смогу надеяться вести нормальную жизнь. Но гражданка Империи не должна вести жизнь, в которой она постоянно выставлена напоказ.”

“Правда", ” сказал командующий флотом колонизационного флота. Он издал тихое шипение, размышляя. Наконец он сделал утвердительный жест, чтобы показать, что принял решение. “Я прикажу Томалссу прекратить эту запись. Но я не стану делать ему выговор. Как вы заметили, ваша ситуация не является и не может быть нормальной.”

“Я благодарю вас", ” сказал Кассквит. “Но, возможно, вы неправильно поняли. Я не хочу, чтобы ему сделали выговор за запись. Я хочу, чтобы ему сделали выговор за ложь.”

“Подумайте хорошенько об этом, младший научный сотрудник”, - сказал Реффет. “Полагаю, я понимаю ваши причины. Но действительно ли вы хотите оттолкнуть своего наставника? Для одного в вашем… необычное положение, наличие выдающегося друга может оказаться ценным, а отсутствие такового может доказать обратное”. Он выразительно кашлянул.

Кассквит хотела ответить чем-то резким, но остановила себя, пока думала. Неохотно она решила, что совет командира флота был хорошим. “Я благодарю вас", ” сказала она. “Пусть будет так, как ты предложил. Но не могли бы вы, пожалуйста, неофициально сообщить Томалссу, что вы недовольны им из-за лжи?”

Рот Реффета открылся в смехе. “Возможно, тебе все-таки не нужен выдающийся друг. Вы сильный защитник самого себя. Я так и сделаю. Прощай”.

Вполне довольная собой, Кассквит начала проверять области электронной сети, которые ее интересовали. Вскоре ей позвонил Томалсс. Без предисловий он сказал: “Я полагаю, вы несете ответственность за то, что я только что получил взбучку от лорда флота Реффета”.

“Да, господин начальник, это так”, - ответил Кассквит.

“Я уверен, что вы тоже думаете, что я этого заслуживаю”, - сказал Томалсс. “Теперь все устроено так, как вы хотели. Вас больше не записывают регулярно, и это правда". Он выразительно кашлянул.

“Хорошо", ” сказала Кассквит и использовала одну из своих. Она и Томалсс разорвали связь одновременно. Она надеялась, что ей не придется продолжать без его помощи. Однако, если бы она это сделала, она ожидала, что справится. Она была совершенно одинока. Будучи тем, кем и чем она была, как она могла быть кем-то другим? “Я просто должна жить с этим", — пробормотала она и собралась сделать именно это.

Вячеслав Молотов проходил мимо стола своей секретарши по дороге в свой кабинет, когда его легендарная невозмутимость дала трещину. Остановившись как вкопанный, он указал на предмет, который его напугал, и сказал: “Божемой, Петр Максимович, что это такое? ”

“Товарищ генеральный секретарь, это называется Пушистый", — ответил его секретарь. “Мой двоюродный брат является сотрудником протокола в нашем посольстве в Соединенных Штатах, и он отправил его мне. Они, по-видимому, там в моде — судя по тому, что он сказал, ему пришлось сражаться с толпой домохозяек в универмаге, чтобы заполучить кого-нибудь из них в свои руки”.

“Я и забыл, что вы родственник Михаила Сергеевича", — сказал Молотов. Он посмотрел поверх очков на так называемого Пушистого. “Я не вижу в этом привлекательности. Там должно быть много более привлекательных мягких игрушек".

“Но это не обычная мягкая игрушка, товарищ Генеральный секретарь”, - сказал его секретарь. “Вот, позволь мне показать тебе”. Он направил ручной пульт управления на нос игрушки. Пушистый открыл глаза и обвел ими комнату, как будто он действительно просыпался и оглядывался по сторонам. Он махнул рукой и заговорил по-английски.

“Божемой! ” — снова сказал Молотов. “Я понимаю, что ты имеешь в виду. Это почти так же, как если бы бабушка дьявола жила внутри этой маленькой штуковины”. Когда он заговорил, глаза Пушистика обратились к нему. Там было написано что-то еще по-английски. Насколько он знал, оно отвечало ему. “Он меня слышит?” он спросил.

“Буквально, нет", ” сказала его секретарша. “В сущности, да. В нем есть всевозможные датчики и схемы, украденные из технологии Ящериц, что делает его гораздо более универсальным, чем обычные игрушки ”.

“Универсальный", ” повторил Молотов, наблюдая за Пушистым. Он смотрел на секретаря, но его пугающе живые глаза вернулись к нему, когда он заговорил. “Удивительно", ” пробормотал он. “Американцы глупы, что используют так много этой ценной технологии для развлечения детей. В чем-то они сами очень похожи на детей”.

“Мой двоюродный брат пишет, что канадец на самом деле изобрел Меха, хотя они производятся в Соединенных Штатах”, - сказала его секретарша.

“Канадцы. Американцы.” Молотов пожал плечами. “Шесть из одного, полдюжины из другого. Между ними нет больших различий, как, например, между нами, русскими, и украинцами”. Он настороженно оглядел Пушистого. Конечно же, оно тоже наблюдало за ним. “Выключите его, Петр Максимович”.

“Конечно, товарищ Генеральный секретарь”. Его секретарша не собиралась отказывать ему. Когда он снова воспользовался рычагом управления, Пушистый зевнул, помахал рукой на прощание, сказал последнее по-английски (“Это означает "Спокойной ночи", — сказал секретарь Молотова) и закрыл глаза. Это действительно могло быть похоже на засыпание.

“Я надеюсь, что вашим детям это понравится”, - сказал Молотов. Ему пришлось подавить желание бочком обойти стол секретарши, когда он наконец вошел в свой кабинет. Это всего лишь игрушка, машина, сказал он себе, ничего, кроме плюша, пластика и схем, запрограммированных на то, чтобы работать так или иначе. Он был убежденным рационалистом и материалистом, так что это должно было быть самоочевидной истиной. Так оно и было — когда он заставил себя взглянуть на это рационально. Когда он этого не сделал… Если бы он этого не сделал, бабушка дьявола могла бы оживить Пушистого.

Сесть за свой стол, просмотреть документы — все это казалось огромным облегчением. Он делал это каждый день в течение многих лет, десятилетий. Вставать, чтобы выпить чаю и съесть пару маленьких сладких пирожных, посыпанных сахарной пудрой, тоже было обычным делом. Чем больше он придерживался рутины, тем меньше ему приходилось думать о Пушистом и о том, что это подразумевало. Столько технологий, небрежно расточенных на игрушку! СССР украл ту же технологию у Расы и мог бы сравниться с Фурри — но любой экономический планировщик, который осмелился бы предложить такое, отправился бы в ГУЛАГ в следующую минуту.

Молотов поинтересовался, сколько меховых изделий будет ввезено в Советский Союз и какой спрос на такие изделия они создадут среди большинства тех, кто не сможет заполучить их в свои руки. Он пожал плечами. Его очень мало заботило, требуют ли люди потребительских товаров или нет. Какой разумный планировщик сделал бы это? Красная Армия получила то, что ей было нужно. Вечеринка получила то, что ей было нужно. Если что-то и оставалось после этого, то люди это получали. "В отличие от американцев-капиталистов, у нас четкие приоритеты", — самодовольно подумал Молотов.

Через некоторое время он взглянул на часы. Было уже больше десяти. Жуков и Громыко должны были быть здесь в назначенный час. Молотов постучал пальцем по столу. Большинство русских были безнадежно непунктуальны, но эти двое научились приходить и уходить по часам, а не по собственной воле. Где же они тогда были?

Почти сразу же, как только вопрос сформировался у него в голове, он получил ответ. Из приемной донесся писклявый английский. Мохнатый секретарь Молотова пленил главу Красной Армии и комиссара иностранных дел не меньше, чем самого Молотова. Он вышел в приемную и сказал: “Доброе утро, товарищи. Неужели у вас началось второе детство, когда вы играли в игрушки вместо того, чтобы заниматься делами Советского Союза?”

Громыко сказал: “Это умное устройство, Вячеслав Михайлович. Это тоже забавный гаджет, если вы говорите по-английски.”

Жуков кивнул. Восторг светился на его широких крестьянских чертах. Очевидно, он предпочел бы продолжать дурачиться с Пушистыми, чем заниматься государственными делами. Он сказал: “Я собираюсь взять кое-что из этого… для моих внуков, конечно.”

”Конечно", — сухо сказал Молотов.

С явным сожалением дипломат и солдат позволили увести себя от американской игрушки. Даже когда Жуков сел перед столом Молотова, он сказал: “Это чертовски хорошая игрушка, тут двух мнений быть не может”.

“Во всем всегда есть два пути, Георгий Константинович", — сказал Громыко. “Второй способ здесь заключается в том, что американцы тратят так много энергии и технологических знаний на это легкомыслие, когда они могли бы использовать их с некоторой пользой для собственной обороны”.

“Хорошо, что-то в этом есть”, - разрешил Жуков. “Но время от времени немного повеселиться не противозаконно”. Он все еще иногда думал как крестьянин, все в порядке.

Молотов сказал: “Можем ли мы на время забыть об игрушках и обсудить наш план действий в отношении Китая? Это было, если вы помните, причиной, по которой мы должны были собраться здесь сегодня. Если бы я знал о Пушистом заранее, уверяю вас, я бы поставил его во главу повестки дня”.

Его сарказм, казалось, проникал туда, куда ничто другое не проникало. Вместо того, чтобы болтать о плюшевом животном, Жуков сказал: “Мао справился лучше, чем мы думали, не так ли?”

“Действительно", ” сказал Молотов.

“Теперь вопрос в том, не слишком ли хорошо он поступил для своего же блага?” Сказал Громыко.

“Именно так, Андрей Андреевич, именно так", — согласился Молотов. “Если он продолжит доставлять Ящерам столько же хлопот, как в последнее время, как скоро они начнут использовать бомбы из взрывчатого металла, чтобы подавить его?”

“Слишком много этих бомб уже использовалось во всем мире”, - сказал Громыко.

“Если Ящеры действительно начнут использовать бомбы со взрывчатым металлом, они, возможно, не избавятся от всей Народно-освободительной армии, но они могут уничтожить руководящие кадры”, - сказал Хуков.

“Вы правы, Георгий Константинович, и это нежелательно”, - сказал Молотов. “Мы хотим, чтобы Народно-освободительная армия оставалась занозой в боку Гонки в течение многих лет — действительно, для будущих поколений”. Он повернулся к Громыко. “Андрей Андреевич, я хочу, чтобы вы тесно сотрудничали с Японией и Соединенными Штатами. Если все три державы выразят свое недовольство использованием взрывоопасного металлического оружия в Китае, это вполне может заставить Ящеров задуматься".

“Я сделаю все возможное, чтобы подготовить совместное заявление, товарищ Генеральный секретарь”, - ответил Громыко. “Слишком много суверенитетов уже использовали слишком много бомб с взрывчатым металлом, как я сказал минуту назад”.

“Это стоит повторить. Мы также должны подчеркнуть это с помощью Гонки”, - сказал Молотов. “И я считаю, что мы должны сделать менее насущной необходимость для Гонки думать об использовании бомб с взрывчатым металлом в Китае”. Его взгляд вернулся к Жукову. “Вы понимаете, что я имею в виду, товарищ маршал? Вы согласны?” Он хотел бы просто отдавать приказы Жукову, но главнокомандующему Красной Армией было бы легче отдавать ему приказы, чем наоборот.

Теперь Жуков хмыкнул. “Вы хотите, чтобы мы прекратили посылать Народно-освободительной армии немецкие ракеты, которые позволяют им уничтожать танки, вертолеты и самолеты”.

Молотов, на этот раз, не сдержал улыбки. “Вот именно!”

“Мао устроит истерику", — предсказал Жуков. “Это не первый раз, когда мы продаем его вниз по реке”.

“И это тоже может быть не последним”, - ответил Молотов, пожимая плечами. “Разве ослабление Народно-освободительной армии не является тем, что кажется лучшим для Советского Союза и для мира в целом?”

Он ждал. Если бы Жуков сказал "нет", ему пришлось бы отступить, и ему была ненавистна эта идея. Но после очередного ворчания Жуков сказал: “Да, я полагаю, что так. Китайцы по-прежнему будут держать Ящериц в игре. Они просто не смогут так хорошо с этим справиться. Если бы у Ящериц не было бомб из взрывчатого металла, я бы ответил по-другому. Конечно, если бы у Ящеров не было бомб из взрывчатого металла и сопутствующей им технологии, они бы все равно застряли Дома.”

“Мир был бы другим местом", — задумчиво сказал Громыко. “Лучше? Хуже? Кто может догадаться?”

“Действительно, кто?” Сказал Молотов. Он думал, что Советский Союз пережил бы нападение нацистов, развязанное в 1942 году, когда началась Гонка, он надеялся, что Советский Союз выжил бы, но он был далеко не уверен. Попытался бы кто-нибудь полететь в космос в эти первые дни 1966 года, если бы Ящеры не показали, что это возможно? Он сомневался в этом.

“Нет смысла задавать такие воздушные вопросы", — сказал Жуков. “Мы можем иметь дело только с тем, что есть, а не с тем, что могло бы быть”.

Густые брови Громыко сошлись и нахмурились; ему не хотелось, чтобы его вот так небрежно отстранили. Но в его голосе не было и тени раздражения, когда он спросил: “Если мы усложним китайцам задачу досаждать Ящерицам, может быть, мы найдем какой-нибудь другой способ сделать их жизнь интересной?”

“Что у тебя на уме?” — спросил Молотов.

“Когда мы запустили эти ракетные боеголовки, начиненные имбирем, по австралийским поселениям Расы, результаты были весьма разрушительными — и весьма занимательными”, - заметил комиссар по иностранным делам.

Но на этот раз Жуков заговорил раньше Молотова: “Нет. Один раз нам это сошло с рук, но это не гарантия, что мы сможем сделать это дважды. И горячая вода, в которую мы угодим, если нас поймают… Нет.”

Молотов неохотно кивнул. “Я согласен с Георгием Константиновичем. Контрабанда имбиря — это одно. Бомбардировка их этим — это нечто другое, если нас поймают: акт войны". Громыко надулся. Он не слишком этого показывал — он никогда особо ничего не показывал, — но он дулся. Молотов гораздо скорее поддержал бы его, чем Жукова. Это увеличило бы его собственную власть и уменьшило бы власть маршала. Но у него вообще не было бы власти, если бы СССР пошел по пути Великого Германского рейха. Выживание превыше всего, подумал Молотов. Все остальное потом, но сначала выживание. Он жил по этому правилу три четверти века. Он задавался вопросом, как далеко еще сможет зайти.

Моник Дютурд повернулась — повернулась — к своему брату с еще большим раздражением, чем обычно. ”Неужели ты ничего не можешь сделать?" — спросила она.

“Я?” Пьер не просто покачал головой. Он рассмеялся ей в лицо. “Если бы я попытался вытащить Ауэрбаха из тюрьмы Ящеров, ты знаешь, что бы произошло? Я бы сам вернулся в него, вот что. Нет, спасибо, сестренка.”

Скорее всего, он был прав, к несчастью. Несмотря на это, Моник сказала: “Это несправедливо. Американец пригласил меня в Турне, а теперь он заперт.”

“Я заметил, что ты ничего не говоришь о его девушке”, - заметил Пьер.

В этом он тоже был прав. Моник ни словом не обмолвилась о Пенни Саммерс, хотя ее тоже арестовали. По правде говоря, Моник мало интересовалась Пенни и подозревала, что это чувство было взаимным. Стараясь не казаться защищающейся, она сказала: “Он сделал для меня больше, чем она”.

“И что бы вы хотели, чтобы он сделал для вас?” — нагло спросил Пьер. Моник огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно было бы в него швырнуть. Прежде чем ее взгляд — и ее рука — остановились на чем-либо, ее брат продолжил: “Помни, я больше не тот, кто имеет влияние на Ящериц. Вы. Как я уже говорил, ты любимчик учителя. И этот Томалсс, черт возьми, точно Ящерица с притяжением. У него было бы гораздо больше шансов попасть на Гонку в спринг-Ауэрбах, чем у меня”.

“Ты действительно думаешь, что я мог бы?” Моник услышала удивление в собственном голосе. Ей понадобилось мгновение, чтобы понять, почему она так удивлена. Но потом она поняла: у нее никогда не было большой власти что-то делать или что-то менять. Вместо этого с ней что-то сделали и изменили. Мысль о том, что она может быть активным глаголом, а не пассивным, поразила ее.

Пьер пожал плечами. “Предположим, он скажет "нет". Это худшее, что может случиться, и чем вам хуже, если это произойдет? По крайней мере, ты будешь знать, что пытался.”

“Ты прав”. Моник знала, что в ее голосе снова прозвучало удивление.

“Когда Томалсс собирается позвонить снова?” — спросил ее брат.

“Завтра, не так ли?” Ответила Моник.

“Да, я думаю, что это правильно”. Пьер сделал паузу и закурил сигарету. “Хорошо, завтра ты скажешь ему, что нет Ауэрбаха, значит, нет древних римлян. Звучит так, будто ты это серьезно, и у тебя есть шанс.”

“Peut-etre”. Моник начала смеяться. “Ты будешь тем, кто будет звучать так, как будто я говорю серьезно. Я не знаю этого языка.”

“Посмотрим, как все пойдет", ” сказал Пьер. “Если он прямо говорит тебе ”нет", значит, так оно и есть, вот и все". Он выпустил колечко дыма. Вышел ли американец из тюрьмы, так или иначе, для него не имело значения ни сантима.

Томалсс действительно позвонил на следующий день. “Я приветствую вас", — сказал он через Пьера. “Насколько я помню, мы обсуждали способы, которыми римляне использовали градации статуса между полноправным подданным и полноправным гражданином для интеграции иностранных групп в свою империю. Правильно ли я понимаю, что степень гражданства группы будет зависеть от степени, в которой она ассимилировалась с римскими обычаями и обычаями? Это кажется мне очень рациональным подходом к управлению".

Он действительно понял правильно. Он не был глупым или чем-то близким к этому; он напоминал Монике об этом в каждом их разговоре. Но он был чужим, очень чужим. Он тоже напоминал ей об этом при каждом их разговоре.

”Хорошо", — сказал Пьер, больше не переводя. “Ты пытаешься или нет?”

”Я знаю", — ответила Моник. “Скажи ему, что есть личный вопрос, который нам нужно обсудить, прежде чем мы продолжим римскую историю”.

“Это будет сделано”, - сказал ее брат, один из обрывков языка Ящериц, который она понимала. Он продолжил длинной фразой из шипения, хлопков и кашля, которые были для нее греческими — или были бы, если бы она не знала греческий.

После того, как Пьер закончил, Томалсс испустил удивительно похожий на человеческий вздох. “Я мог бы знать, что это произойдет”, - сказал он. “На самом деле, это уже произошло, когда вы договорились об освобождении вашего брата из тюрьмы, чтобы он переводил для вас. Чего ты хочешь от меня на этот раз?”

“Я хочу, чтобы вы освободили американца по имени Рэнс Ауэрбах, который, как я полагаю, был несправедливо заключен в тюрьму как торговец имбирем”, - ответила Моник. Она ни слова не сказала о Пенни Саммерс. Если бы Пьер хотел подразнить ее еще больше по этому поводу, он мог бы. Ее совесть не слишком беспокоила ее. Ауэрбах был тем, кто помог ей. Пенни не была и не была.

“Все всегда сводится к торговцам имбирем", ” заметил Томалсс. “Эта трава причиняет нам больше неприятностей, чем любое лекарство для людей”. (В качестве отступления Пьер добавил: “Он действительно сказал ”Большие Уроды“.") Ящерица продолжила: "Позвольте мне ознакомиться с нашими записями об этом Ауэрбахе. Тогда я скажу тебе, что я думаю".

На другом конце провода воцарилась тишина. В это время Пьер спросил: “Как звали Ящерицу, которая подарила тебе это место в Туре?”

“Феллесс", ” сказала Моник. “Старший научный сотрудник Феллесс. Ауэрбах знал, что она попробовала имбирь, и шантажом заставил ее помочь мне.”

“Старший научный сотрудник? То же название, что и Томалсс, ” заметил ее брат. “Интересно, знают ли они друг друга. Интересно, нравится ли она ему, что еще более важно. Феллесс…” Он почесал щеку. “Я думаю, что она была одной из приятелей бизнес-администратора Кефеша. Кеффеш тоже в тюрьме, ты же знаешь”. “Они действительно знают друг друга. Феллесс порекомендовал меня Томалссу. Как ты думаешь, мы можем использовать все это, чтобы надавить на него?” — спросила Моник.

Ее брат очень галльски пожал плечами. “Пока не знаю. Как я уже сказал, многое будет зависеть от того, что он о ней думает.”

Барабаня пальцами по столу перед телефоном, Моник ждала, что скажет Томалсс. Через пару минут Ящерица снова заговорила: “Извините, но это кажется невозможным. Его преступления включают некоторые преступления в субрегионе, известном как Южная Африка, в которых представители Расы стреляли друг в друга в погоне за джинджером”.

Это звучало не очень хорошо. Но Моник ожидала, что он сначала откажется. В конце концов, ничего не делать было проще и удобнее, чем делать то, что ему не очень хотелось делать. Она сказала: “Если мужчины этой Расы стреляли друг в друга, то нет никаких доказательств того, что Ауэрбах стрелял в кого-либо, не так ли?” Она надеялась, что этого не было.

К ее облегчению, Томалсс сказал: “Нет. Но он признался, что был там, признался, что был частью заговора. Он вовлек в это дело представителей мужской Расы.”

“Если он дал показания, которые помогли Гонке, разве он не заслуживает снисхождения?” — спросила Моник.

“Он снисходителен в том, что касается тюремного заключения”. Томалсс сделал паузу, затем задал свой собственный вопрос: “Почему вас так интересует этот мужчина-тосевит, Моник Дютурд? Ты хочешь спариться с ним?”

Пьер перевел это несколько более прямолинейно. Моник бросила на него злобный взгляд. Он рассмеялся над ней. Но Томалсс определенно не была дурой, потому что эта мысль вертелась у нее в голове. Пока она раздумывала, что сказать, Пьер дал свой совет: “Если ты имеешь в виду "да", скажи "да". Если ты имеешь в виду "нет", все равно скажи "да". В любом случае, они думают, что мы все время помешаны на сексе. Это поможет подтолкнуть его.”

“Хорошо. Спасибо. Переведи это…” Моник подумала, потом сказала: “Да. У нас еще никогда не было такой возможности, и я с трудом могу дождаться. До сих пор мы были просто друзьями.”

Переведя это на язык ящериц, ее брат энергично кивнул. "хорошо. Очень хорошо. Дружба для них очень важна.”

“Я поняла это по вопросам, которые он задает о римлянах”, - сказала Моник.

Томалсс снова вздохнул. “Несмотря на ваше желание, каким бы срочным оно ни было, я сомневаюсь, что у меня хватит влияния поступить так, как вы хотите… Почему вы, двое тосевитов, смеетесь?”

Моник и Пьер посмотрели друг на друга и снова начали смеяться. “Как мы объясним, что он звучит как худший плохой фильм, когда-либо снятый?” — спросила Моник.

“Мы этого не делаем”, - сказал Пьер, что тоже, вероятно, было хорошим советом.

“Тогда вернемся к главному аргументу", ” сказала Моник. “Скажи ему, что Ауэрбах оказал мне большую услугу, и я хочу отплатить ему тем же”.

“Что это была за услуга?” — спросил Томалсс. “Я подозреваю, что это была вовсе не услуга. Я подозреваю, что ты выдумываешь это, чтобы одурачить меня.”

“Я не такая”, - возмущенно сказала Моник, хотя Пьер, вероятно, не смог бы перевести это возмущение. “Если бы не Рэнс Ауэрбах, у меня не было бы моей должности здесь, в Университете Тура”.

“Теперь я знаю, что ты лжешь”, - сказал Томалсс. “Так случилось, что я точно знаю, что старший научный сотрудник Феллесс из Расы получил эту должность для вас. Именно она предложила мне поговорить с вами об истории римлян.”

Моник кивнула сама себе. Теперь вопрос заключался в том, были ли Феллесс и Томалсс друзьями или просто коллегами по профессии? Она сказала: “Старший научный сотрудник Феллесс устроила меня на эту должность, потому что Ауэрбах настоял на этом”.

“Вы говорите, что убедили ее в этом?” — эхом отозвался Томалсс. “Вы имеете в виду, что он угрожал снова обнародовать ее привычку к имбирю?” (“‘Снова"?” — сказал Пьер. “Значит, ее уже ловили раньше, не так ли? Разве это не интересно?")

“С тех пор Ауэрбах ничего не говорил об этом властям Гонки, насколько мне известно”, - сказала Моник Томалссу. “Во всяком случае, пока нет".

“Еще нет?” Томалсс еще раз повторила свои слова. Он еще раз вздохнул. “Затем вы скажете мне, что, если он останется в тюрьме, он обвинит Феллесса в употреблении имбиря. Вопрос, который вы должны задать себе: ”не все ли мне равно?"

“Нет, господин начальник”, - сказала Моник. “Это вопрос, который ты должен задать себе, тебе так не кажется?”

Конечно же, в этом была загвоздка. Если бы Томалссу было все равно, что случилось с Феллессом, у него было бы меньше шансов помочь вытащить Рэнса Ауэрбаха из тюрьмы. Вместо того, чтобы сразу ответить прямо, он сказал: “Вы хотите помочь тосевиту обрести свободу, потому что он оказал вам эту услугу. Помните ли вы, что старший научный сотрудник Феллесс также оказал вам услугу, получив для вас эту должность? Неужели ты просто должен угрожать ей после того, как она оказала тебе такую помощь?”

“Она бы этого не сделала, если бы не Ауэрбах”, - сказала Моник.

“Помните и еще кое-что”, - добавил Томалсс. “Если вы получили свою позицию благодаря Гонке, вы также можете потерять ее благодаря Гонке”.

"я знаю. Поверь мне, я знаю, — сказала она. “Но я работала продавщицей до того, как Рэнс Ауэрбах оказал мне эту услугу. Я могу снова найти работу продавщицей в магазине".

“Осмелюсь предположить, что я мог бы найти и другого римского историка", ” предупредил Томалсс.

“А ты как думаешь?” — спросила Моника у Пьера.

“Если бы он хотел сказать тебе ”нет", он бы уже сделал это", — ответил ее брат.

“Я думаю, ты прав. Надеюсь, ты прав, — сказала Моник. “Скажи ему вот что: я уверен, что он прав. Если он хочет это сделать, он может. Но если он хочет продолжать работать с этим римским историком, ему нужно оказать мне здесь некоторую помощь. Он не платит мне много денег за то, чтобы я работал с ним, и напомни ему об этом тоже.”

После того, как Пьер перевел, Томалсс снова вздохнул. “Я не могу ничего обещать, но я посмотрю, какое влияние я смогу оказать”, - сказал он наконец. (“Больше ты от него ничего не добьешься”, - сказал Пьер.) “Можем ли мы теперь продолжить наше обсуждение степеней римского гражданства?”

“Да, высокочтимый сэр”, - ответила Моника так кротко, как будто она была всего лишь знатоком классической цивилизации, а вовсе не шантажисткой.

У Глена Джонсона была компания, когда он ехал на своем скутере по разбросанным дрейфующим обломкам пояса астероидов, хотя в кабине он был один. Он тоже не мог видеть свою компанию невооруженным глазом. Но его радар заверил его, что он не одинок на этом участке пространства. Один из зондов Ящериц следовал за ним во время обхода.

Это был не первый раз, когда зонд следил за ним, когда он ходил туда-сюда. Он задавался вопросом, получила ли машина инструкции с Земли, чтобы следить за ним электронным способом, или компьютер, управляющий ею, решил следовать за ним самостоятельно. Человечество осталось позади Расы, когда дело дошло до машин с компьютерным управлением. Насколько далеко продвинулись Ящерицы, было не совсем ясно.

“Хорошо, приятель”, - сказал Джонсон зонду, не то чтобы он мог его услышать. “Ты хочешь грандиозный тур, я устрою тебе грандиозный тур”.

Он по-прежнему был убежден, что, каким бы умным ни был зонд, он был умнее. Это было быстрее, сильнее и точнее. Но он был более лживым. Если бы зонд хотел узнать больше о том, чем занимаются все американцы здесь, в окрестностях Цереры, он бы с радостью повел его по тропинке примроуз.

Его радар направил его к одной из скал, на которой рабочая бригада установила двигатель: другими словами, оружие, нацеленное на Ящеров на Земле. Он использовал свои маленькие маневровые реактивные двигатели, чтобы обойти астероид вокруг, изучая его в микроскопических деталях. Зонд Ящериц также обошел скалу, хотя и находился на несколько миль дальше, чем он.

Закончив осмотр, он связался по рации с “Льюисом и Кларком": "Код астероида Чарли-Блю-317. Все установки, по-видимому, работают в соответствии с проектом”.

Сделав это, он отвел скутер подальше от астероида и направился к другому астероиду такого же размера примерно в двадцати милях впереди. Он осмотрел второй плавающий кусок камня так же тщательно, как и первый. Как и прежде, зонд Расы последовал за ним. Как и прежде, он также обошел вокруг астероида. Было только одно отличие: этот астероид не мог похвастаться двигателем.

Несмотря на это, Джонсон отправил радиограмму Льюису и Кларку: “Код астероида Чарли-Грин-426. Все установки, по-видимому, работают в соответствии с проектом”.

Сказав это, он перешел к следующему камню в своем списке. На этот раз зонд Ящериц последовал за ним не так быстро. Вместо этого он продолжал кружить вокруг астероида, который он назвал под кодовым названием Чарли-Грин-426. Он точно знал, что он делает. Он пытался понять, зачем он туда пошел и о каких установках он говорил. Он задавался вопросом, сколько времени потребуется Ящерицам, чтобы понять, что он дергает их за хвосты. Чем дольше, тем лучше.

К тому времени, когда он закончил осмотр следующего астероида, который также остался нетронутым человеческими руками, зонд догнал его. Он отправил обычное сообщение: “Код астероида Чарли-Грин-557. Все установки, по-видимому, работают в соответствии с проектом”.

Затем ему пришла в голову новая мысль. Вместо того, чтобы направиться к другому дрейфующему куску скалы, он направил скутер на зонд Ящериц и использовал радар, чтобы направить его к нему: он был настолько эффективно затемнен, что он не мог видеть его, пока не подошел очень близко. На скутере были установлены пулеметы. Он не знал, какое оружие установлено на зонде, и не хотел выяснять это здесь.

Вместо этого он облетел зонд примерно на том же расстоянии, на котором облетал последние несколько астероидов. Зонд тоже маневрировал, делая это больше похожим на танец, чем на что-либо другое. Когда Джонсон наконец закончил, он снова включил радио и сказал: “Код астероида Эдгар-Блэк-069. Все установки, по-видимому, работают в соответствии с проектом”.

Что Ящерицы подумают об этом? он задумался. Если бы он был Ящерицей, наблюдающей за Большими Уродцами в космосе, его бы не волновал намек на то, что его зонд был одной из их установок. Он надеялся, что его гипотетической Ящерице это тоже не понравится.

После этого небольшого замешательства он посетил еще несколько астероидов, некоторые с установленными на них двигателями, другие без них, по длинной петляющей траектории, которая привела его обратно к американскому космическому кораблю, с которого он вылетел. Он направил скутер в воздушный шлюз, который закрылся за ним. Когда внутренняя дверь открылась и он вышел из скутера, оператор шлюза сказал: “Комендант хочет видеть вас прямо сейчас”.

Борясь с сильным желанием застонать, Джонсон сказал: “О Боже, что теперь?”

“Поражает меня", ” сказал оператор. “Но это то, что он мне сказал, и когда он что-то говорит, он обычно это имеет в виду”.

“Разве это не печальная и прискорбная правда?” Джонсон ответил. “Хорошо, Руди, спасибо”. Он повернулся, чтобы встретиться с бригадным генералом Хили в его кабинете.

Когда он добрался до офиса коменданта, глубоко в сердце Льюиса и Кларка, Хили пристально посмотрел на него подозрительным взглядом и сказал: “Код астероида Эдгар-Блэк-069? У нас нет астероида с таким кодовым обозначением.”

“О”. Джонсон боролся с очередным стоном. Комендант был, по крайней мере, столь же буквален, как и любая Ящерица, когда-либо вылуплявшаяся. Он объяснил свое па-де-де с помощью исследования Гонки. “Я придумал кодовое имя. Пусть Гонка сойдет с ума, пытаясь понять мои сигналы. Зонд черный. Вот что заставило меня подумать об этом.”

Хили забарабанил пальцами по столу. “Я понимаю. Очень хорошо. Уволен.”

“Сэр?” — удивленно спросил Джонсон.

“Свободен, я сказал". Выражение лица Хили стало подозрительным, что было не очень резким поворотом. "почему? Неужели ты думал, что я буду продолжать допрашивать тебя, как только узнаю то, что мне нужно было знать?”

Джонсон пожал плечами. “Никогда не могу сказать, сэр. Бог свидетель, такое случалось и раньше.” Ему не нужно было беспокоиться о том, чтобы быть милым с комендантом. Бригадный генерал Хили собирался презирать его, пока один из них не умрет.

Он надеялся, что Хили сейчас взорвется. На пару секунд он подумал, что комендант так и сделает. Но не тут-то было. После долгого выдоха Хили прорычал: “У меня сегодня нет времени играть с вами в игры, подполковник. Убирайся к черту из моего кабинета.”

“Да, сэр", ” сказал Джонсон и скользнул прочь. Он подумал, не бросит ли комендант в него чем-нибудь, чтобы ускорить его путь, но Хили этого не сделал.

Выйдя в коридор, Джонсон посмотрел на часы. Он провел среди астероидов больше времени, чем ожидал; он должен был вернуться в диспетчерскую только через полтора часа. Это заставило его задуматься, чего ему больше хотелось — сна или компании. Он зевнул для пробы, затем покачал головой. Он мог бы еще немного обойтись без сна. Который оставил…” В трапезную, — пробормотал он, словно отдавая приказы своему шоферу.

Но он был своим собственным шофером. Он двинулся по коридору, пока не подошел ко входу в большую комнату. Была середина дня по корабельному времени: не время для приема пищи. В любом случае, там было многолюдно; потому что это был самый большой зал в Льюисе и Кларке, и потому что люди действительно собирались там за едой, у них вошло в привычку собираться там, чтобы поболтать и пообщаться, независимо от того, было время еды или нет.

Люси Вегетти заметила его, парящего в проходе, и помахала рукой. Он помахал в ответ и направился к ней. Подойдя ближе, он заметил Микки Флинна, держащегося за ближайший поручень. “Вы двое что-то замышляете вместе?” он спросил.

”Конечно", — торжественно сказал Флинн. “Что еще мы могли бы делать? В конце концов, это корабль, полный заговоров, которые вот-вот вылупятся.”

“И если вы ему не верите, — добавила Люси, — просто спросите Ящериц”.

“О, я ему верю”, - сказал Джонсон. “В конце концов, может ли человек с таким лицом солгать?”

“Да ведь сама идея смехотворна”, - сказал Флинн.

“Кроме того, — продолжал Джонсон, — я только что провел несколько часов в скутере, дополнив параноидальные фантазии Ящериц”. "И к бригадному генералу Хили", — подумал он, но не сказал этого вслух.

Люси Вегетти погрозила ему пальцем в притворном негодовании. “Ты снова посещал скалы без моторов”. Она сделала паузу. “Вы заметили что-нибудь интересное на ком-нибудь из них?”

“Говоришь как геолог", ” сказал Глен, на что она показала ему язык. Он продолжил: “Я не видел ничего, что показалось бы мне странным, нет. Извините. Но я немного поднажал с зондом Ящерицы, который тащился за мной”. Он описал, как он относился к нему так, как если бы это была американская установка, а не космический корабль, принадлежащий Расе.

“Мне это нравится.” Люси кивнула, затем повернулась к Флинну. “Что ты думаешь, Микки?”

“Как я мог осмелиться не согласиться?” — спросил запасной пилот. “Если бы я это сделал, вы бы сочли меня самонадеянным".

“Любой, кто вас знает, скорее всего, сочтет вас нелепым", — сказал Джонсон.

“Я оскорблен”, - заявил Флинн, отпуская поручень, чтобы он мог сложить руки на груди и показать, насколько он оскорблен. Что касается Джонсона, то это только делало его еще более нелепым. И так как воздушные потоки начали уводить его от поручня, ему пришлось протянуть руку и снова схватить его.

“Для Ящериц мы все нелепы", — сказала Люси.

“Это часть игры”, - сказал Джонсон. “Чем менее серьезно они относятся к нам — к нам как к людям в целом и к нам как к людям здесь, — тем лучше для нас”.

“Если бы они не воспринимали нас всерьез, разве этот зонд следовал бы за вами повсюду, куда бы вы ни пошли, как маленький ягненок Мэри?” Микки Флинну нравилось играть адвоката дьявола.

“Может быть, и нет”, - признал Джонсон. “Но если я буду бегать вокруг и делать сумасшедшие вещи, через некоторое время Ящерицы просто будут уверены, что я сумасшедший, и тогда они больше не будут воспринимать меня всерьез. Это будет хорошо, как я и сказал.”

“Было бы лучше, если бы они думали, что мы просто здесь занимаемся добычей полезных ископаемых", — сказала Люси. “Теперь, когда они знают, что мы превращаем маленькие астероиды в оружие, они будут пристальнее следить за нами”.

“Они будут пристальнее следить за нами, пока мы будем это делать”, - сказал Флинн.

Джонсон кивнул. “Микки прав. Астероиды полезны как оружие, но они также полезны в качестве камуфляжа. Гонка уделяет огромное внимание этим камням и двигателям на них. Раса обращает на нас внимание, когда мы идем к ним. Он обращает на нас внимание, когда мы устанавливаем двигатели на новые камни, и когда мы осматриваем камни, чтобы посмотреть, будут ли они хороши с двигателями на них".

”Я знаю." Люси тоже кивнула. “И Ящерицы не обращают на это столько внимания, пока мы занимаемся нашим настоящим делом — я имею в виду, нашим настоящим делом номер один — здесь". Она перевела взгляд с Джонсона на Флинна и обратно. “Вы действительно думаете, что мы сможем запустить звездолет на рубеже веков?”

“К тому времени я буду стариком”, - сказал Глен Джонсон. “Слишком стар, чтобы быть в космосе, по праву. Но я надеюсь, что все еще буду рядом, чтобы увидеть это”. “Я тоже", ” сказала Люси. “Ящерицы добрались сюда. Мы должны быть в состоянии пойти посмотреть Дом.”

“Кто знает, где к тому времени будут русские?” — сказал Микки Флинн. “Может быть, они будут прямо за нами — или прямо рядом с нами. Я бы не возражал.”

“Домой. В десяти световых годах отсюда — чуть больше. Есть чего ждать с нетерпением", — сказал Джонсон. “У нас всегда должно быть это”. Его друзья снова кивнули.

Гарри Тертлдав родился в Лос-Анджелесе в 1949 году. Он преподавал древнюю и средневековую историю в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, Калифорнийском университете в Фуллертоне и Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и опубликовал перевод византийской хроники девятого века, а также несколько научных статей. Он также является отмеченным наградами штатным писателем научной фантастики и фэнтези. Его работы по альтернативной истории включали несколько рассказов и романов, в том числе "Оружие Юга", "Как мало осталось" (лауреат премии Sidewise за лучший роман), "Эпопеи Великой войны: Американский фронт" и "Прогулка в аду", а также книги о колонизации: Второй контакт и "Вниз на землю". Его новый роман "Американская империя: центр не может удержаться". Он женат на коллеге-писательнице Лауре Франкос. У них три дочери: Элисон, Рейчел и Ребекка.