Фустанеллой греки называют юбку с четырьмя сотнями складок, подобную килту шотландцев. Это одеяние роднит всех горцев, а красный греческий фареон-берет с кисточкой похож на турецкую феску, но попробуйте только упомянуть об этом в беседе с греком, как, впрочем, и о традиционном названии кофе, который заваривают на горячем песке. Греки слишком дорого заплатили за свою свободу, чтобы называть кофе турецким…

В этой книге, мой дорогой читатель, тебе будет очень трудно разобраться кто – герой, а кто – враг. Даже греки, которые потеряли полмиллиона своих граждан во время «трехсторонней оккупации» и после освобождения от нацистов, до сих пор полярны во мнении насчет того, кто развязал на долгие десятилетия гражданскую войну в их райской стране.

Виноваты ли в этом они сами, или русские, или англичане, которые сначала оставили греков наедине с Гитлером и Муссолини, прихватив с собой короля Георга II, а потом высадились в Элладе снова, не тронув немцев и позволив им беспрепятственно уйти…

А ведь это случилось. В декабре 1944 англичане расстреляли на площади Синтагматос сотни людей, в том числе безоружных женщин. А затем и похоронную процессию афинян, хоронивших расстрелянных. Три скорбящие эллинки несли транспарант, на котором неровным шрифтом было написано: «Когда народ находится перед угрозой тирании – он выбирает или цепи, или оружие!»

Англичане договорились с остатками вермахта и коллаборационистами вроде полицаев и ультраправых монархистов из организации «Х» о совместной борьбе против партизан, фактически освободивших Грецию.

Была ли эта операция «манной», как назвал ее Черчилль, или это насмешка над изголодавшимися детьми, над их матерями, над сопротивлением гордого народа, который даже, по признанию циничного Сталина, оттянул начало войны Гитлера против России?

«Теперь мы не говорим, что греки сражаются как герои, теперь мы говорим – герои сражаются как греки!» – открыто восхищался греческим народом Черчилль, но спустя несколько лет словно забыл об этой показной лести, подтверждая своими действиями афоризм греческого философа Диогена о том, что быстрее всего стареет благодарность. Англия направила в Грецию военный экспедиционный корпус, в два раза превышавший по численности тот, что противостоял фюреру в дни оккупации.

Интервенция британцев стала результатом секретного сговора Сталина и Черчилля. Их «процентное соглашение», написанное от руки обычным карандашом, поделило мир и предопределило судьбу Эллады.

Но как бы не решали судьбу Греции великие мира сего, эта легендарная страна всегда, даже в годы оккупации османами, немцами, итальянцами, болгарами, англичанами, оставалась свободной.

То ли поэтому, то ли по иной причине граф Мальборо, сэр Уинстон Черчилль, покидая Грецию в дни Рождества 1944 года, назвал Элладу «проклятой страной». А ведь греческие партизаны пощадили его лишь в знак уважения перед заслугами «члена Большой тройки». Ведь он запросто мог взлететь на воздух вместе со всем своим штабом в отеле с символичным названием «Британия», под который партизаны заложили целую тонну динамита. Но пожалели. Пронесло.

Англичане вместе с полчищами своих войск привезли в страну и беглого греческого короля, лояльного угасающей империи англосаксов. Но нет теперь Британской империи, нет и в Греции короля. Осталась только свобода. Она, быть может, не обитает в высоких правительственных кабинетах, она живет в сердце каждого грека.

Демократия – слово греческого происхождения, означающее «власть народа». Но есть ли эта власть на самом деле?

Так, еще до нашей эры в Греции бушевала Пелопоннесская война между Спартой и Афинами, и это была война между общественными формациями. В Спарте правили аристократы, в Афинах была провозглашена демократия. При этом и там, и там существовало рабство.

Союзники Спарты, как впоследствии и мыслитель Платон, утверждали, что любая демократия приводит к тирании. Тиран, опираясь на чернь, подавляет сопротивление равных с ним аристократов. Отчасти они были правы, но ведь именно спартанцы вступили в сговор с давними врагами греков, персами, чтобы одолеть конкурентов. Рациональное ведение войны иногда создает чудовищные союзы. Всегда и везде. И противоборствующие стороны по-разному трактуют предательство.

Предатель – это всегда конкретный человек, у которого всегда есть выбор. Даже загнанный в угол, он может встать лицом к врагу, рассчитывая хотя бы на то, что его не атакуют со спины.

Интрига и предательство – категории одного порядка, причем изменники и предатели есть в любом народе. И не может быть разных трактовок, особенно когда речь идет о коллаборационизме. Если на твою землю пришел оккупант и ты преклонился перед ним, надел его форму и смирился с поднятием чужого флага над Акрополем – значит, ты предал свой народ.

Но есть и свои герои. Так, после предательской капитуляции Греции гитлеровцы заставили пехотинца греческой армии Константиноса Кукидиса снять бело-голубой государственный флаг с флагштока Акрополя. Часовой выполнил приказ и, обвязавшись снятым флагом, бросился вниз и разбился… А позднее молодые парни Манолис Глезос и Апостолос Сантос сумели пробраться к святыне Эллады и сорвали флаг со свастикой…

Впоследствии англичане посмеялись над ветеранами греческого сопротивления, разоружив партизан и отдав их оружие полицаям, а такие патриоты, как Манолис и Апостолос, оказались в концентрационных лагерях на безлюдных островах.

Гражданская война разделила эллинов. Целый народ стал заложником большой политики. В этой книге история простых людей переплетается с большой геополитической игрой, в которой они не более чем песчинки.

Но зачастую песчинка, попавшая в глаз, заставляет человека взглянуть на мир совершенно по-иному. Взглянуть так, чтобы разглядеть красоту, любовь, сострадание, найти в себе силы простить даже собственных врагов, по крайней мере тех из них, кто не запятнал свои руки невинной кровью.

Как правило, предательство начинается с трусости. И только трус способен превратиться в беспощадного зверя. Надеюсь, история обыкновенной греческой девушки Катерины не оставит вам выбора. Вы никогда не ошибетесь в том, кто есть изменник, а кто свят в своей любви к родине, и более не будете внимать аргументам софистов, которые готовы оправдать чудовищную измену, найдя сотни объяснений сотрудничеству с нацистами.

Кто-то стал полицаем из-за хорошего пайка, чтобы выжить, кто-то – вследствие обычного человеческого страха и отсутствия альтернативы. У каждого свой выбор…

Мой дорогой читатель, прочитав эту книгу, ты узнаешь, какой выбор сделала Катерина… Перед ней были сотни дорог… Столько же, сколько складок на фустанелле. Но она выбрала одну – ту, которую предатель всегда обойдет стороной.

Владимир Ераносян

В этой безвестной критской деревушке, раскинувшейся у Самарийского ущелья в номе[1] Ханья, не было ни одного мужчины, который равнодушно бы взирал на восемнадцатилетнюю красавицу Катерину. Да что там мужчины! Женщины, особенно молодые, не скрывали своей зависти.

Они то и дело злобно фыркали, когда Катерина проносилась мимо заборов со своим узелком, и ее льняное платье могло невзначай вздыбиться на ветру на радость притаившемуся за женской юбкой горе-эвзону[2].

«Эстет женской красоты» тут же отворачивался от подметившей его опрометчивый взгляд жены и принимался деловито навьючивать мула или точить серп на гумне.

Лишнего никто из деревенских себе не позволял. Горцы еще помнили и чтили законы. Нечаянно выроненное слово в этих краях могло стать причиной больших проблем.

Необдуманный поступок мог послужить поводом для суровой мести. А кровная месть как снежный ком! Когда вендетта поглощает горы, деревням вроде этой несдобровать перед неминуемым камнепадом.

Правда, наезжавшие из города к отцу Катерины, кириосу[3] Ксенофонту, самому образованному человеку в здешних местах, торговцы, что представляли себя знатоками жизни, в отличие от деревенщины не особо расшаркивались перед старостой, не забывая намекнуть, что за такую красавицу отец мог бы получить немалую выгоду. Хоть стадо коз «кри-кри», а то и табун лошадей! Ну, может, и не табун. Но двух кобыл уж точно, гнедой и пегой масти, не говоря уж о трех мулах и с десяток овец в придачу…

Ксенофонт супился, хмурил густые черные брови, втягивал щеки, набирал воздух в легкие. Его ноздри раздувались словно у быка, но, не проронив ни слова, он наливал себе чарку критской раки и осушал ее залпом до дна. А затем закусывал свежей россыпью овечьего сыра и выдыхал воздух, игнорируя все эти скабрезности и намеки.

– Вы мне голову не дурите! – крутил ус староста Ксенофонт, переводя разговор в иную плоскость. – Лучше говорите, с чем явились? Неужто скоро война?!

И все гости мгновенно забывали о прелестях дочери уважаемого Ксенофонта, начиная сыпать версиями о предполагаемой измене генералов в Афинах и о том, начнется ли в ближайший год война с дуче Муссолини, этим прохвостом, который возомнил себя римским Цезарем и хочет расширить свою недоделанную империю за счет свободолюбивой Эллады.

– Ничего! – уверял приезжих самый уважаемый из присутствующих, отец-настоятель горного монастыря, черный монах Георгиос. – Справились с османами. С дуче справимся и подавно!

Все одобрительно кивали, соглашаясь с настоятелем, недавно вернувшимся с Карье, столицы Афона, где игумен был допущен к заседанию Священного Кинота. Там правящие монахи недвусмысленно дали понять, что «войне быть и Элладе в этой войне придется ой как туго, но она все же выстоит и победит с помощью Господа…».

Эта уверенность мудрых мужей окрылила отца Георгиоса, и теперь, давая прогнозы, он говорил о неминуемой войне и предстоящей в ней славной победе греков с экзальтированным видом, граничащим с воодушевлением безумца.

Катерина знала, что эти разговоры продлятся до глубокого вечера. За это время она успеет наведаться к тетке Зое в Ретимно, передать ей клубки пряжи, сколько она просила взамен свитера для отца, заплести с ее помощью косы, вернуться в деревню, посудачить с подружками, чтобы потом с наслаждением послушать «англоса» – археолога из далекой страны, вот уже больше года копошащегося в островной земле с лопаткой и смешными щеточками. Он избороздил горные кряжи, каменистые теснины и непролазные пещеры в поисках руин Минойской цивилизации и великолепно разговаривал по-гречески.

Сэр Том, рыжий и светлоликий джентльмен, бледнокожий, с вытянутым, как у орла, носом, выставленным вперед подбородком и крохотными глазами, цвет которых из-за их небольшого размера был трудно уловим, а значит, скорее всего был серым. Он очень много знал и охотно шел на контакт.

Он так просто и увлекательно рассказывал о том, чего она совершенно не ведала о своей сказочной стране, утратившей былое величие, что Катерина с удовольствием вызвалась помогать археологу в бытовых вопросах: сносить в стирку своей тетке его вещи и постельное белье, готовить ему еду и, когда требовалось, привлекать своего младшего братишку к разгребанию грунта и выскабливанию плотно засевших в нем валунов.

Сэр Том платил четверть фунта в день. И это были огромные по тем временам деньги, которые можно было обменять на драхмы у любого лавочника и накупить в Ханье или Ретимно всякой нужной в хозяйстве всячины.

Поэтому отец не возражал, к тому же Катерина была под присмотром какого-никакого, а мужчины – своего младшего брата Линоса. Тому уже исполнилось шестнадцать.

Линос не был таким любопытным, как сестра. Мифы и легенды интересовали его гораздо меньше, чем возможность приработка. Он чувствовал себя взрослым, когда хвастался полученными шиллингами перед ровесниками и старшими парнями.

Один из них, именем Адонис, слушал внимательнее других. Возможно потому, что Катерина снилась ему каждую ночь, а с пробуждением вместо утренней зари ему мерещилось ее загорелое на критском солнце лицо, ее шелковистые каштановые волосы, которые тетка Катерины из Ретимно так искусно заплетала в косы, и глаза, эти дивные угольки, что сжигали все его нутро, как только он осмеливался взглянуть в них прямо.

Он отводил свой взор всякий раз даже во сне, но утром, справившись с укладкой рыбацких снастей, багра и гарпуна в готовую к отплытию лодку, Адонис мчался к общему на две деревни колодцу, где надеялся встретить предмет своего вожделения и снова отвести глаза, чтобы потом проводить ее смелым взглядом, уже не таясь.

Дом старосты был неподалеку.

– Калимера[4], Адонис! – звонко здоровалась Катерина, спешащая к месту раскопок сэра Тома вместе с заспанным братом. – Ты опять встал ни свет ни заря, чтобы поймать для меня рыбу?!

– Калимера, Катерина, – покраснев, отвечал юноша, – Если хочешь, я поймаю для тебя целый косяк!

– Он в тебя втрескался не на шутку! – беспардонно открыл тайну приятеля Линос, и Катерина замедлила шаг, подошла вплотную, чтобы со всей суровостью вглядеться в бесстыжие глаза своего воздыхателя.

– Это правда?! – надменно спросила девушка. – Сперва ты свалишь на меня пуд лангустов с Ливийского моря, а потом пришлешь сватов?

Адонис молчал, ему нечего было сказать в свое оправдание.

– Тогда вот что… – смерив Адониса оценивающим взглядом с головы до пят, продолжила девушка. То ли подтрунивая, то ли на полном серьезе она приказывала: – Налови много рыбы и отправляйся с ней в гавань Ханьи, продай свой улов как можно дороже и купи себе новые сапоги вместо этих истертых сандалий! Иначе мой отец на порог тебя не пустит. Ты должен одеваться, как сэр Том. Англос элегантен даже на раскопках. Он орудует киркой в пыли, но его сапоги после работы всегда начищены до блеска! И эта жилетка в клетку из плотного сукна! Шик! Она безупречна.

Адонис оценил сам себя критическим взглядом и понял, что она права. Он действительно похож на замухрышку! И это надо было срочно исправить…

…Он обязательно наловит целую кучу рыбы, навьючит ею своего немного исхудавшего мула и отвезет улов в гавань. Там, у венецианского арсенала, он знает доброго торговца, который даст хорошую цену.

А сапоги в Ханье шьют бесподобные. Из выделанной мягкой кожи. Не такой ороговелой и трескучей, что используют для бурдюков. Он оденется, как этот английский денди по имени Том, и будет достоин того, чтобы предстать перед глазами Катерины и ее отца кириоса Ксенофонта.

Девушка заразительно рассмеялась, вызвав улыбку на лице своего визави, и побежала дальше, дразнить соседок и их мужей по дороге к руинам, которые, по выражению сэра Тома, «представляли из себя артефакт»…

– Дурак! Она над тобой издевается, а ты поверил! – бросил напоследок своему другу оглянувшийся Линос и побежал вслед за сестрой.

– Сам ты дурак… – тихо прошептал Адонис, замкнувшись в себе и вынашивая какой-то план.

Спустя неделю они пересеклись у того же колодца. Адонис стоял в новых черных, до блеска начищенных яловых сапогах из мягкой дубленой кожи, пропитанной дегтем, но Катерина этого даже не заметила. Поэтому ему пришлось покашлять и обронить платок, чтобы, опустившись на колено, поднять его и заодно обратить внимание девушки на его обновку.

Первым разительную перемену заметил Линос.

– Ух ты! У тебя теперь сапоги!

– Купил по случаю в Ханье! – как бы между прочим проронил «хитрец» Адонис.

– Надо же! – удивилась девушка. – Сколько же рыбы тебе пришлось выловить и продать? Теперь в Ливийском море и ловить нечего! Надо сказать отцу. Пусть предупредит всех в округе и даже клерков в префектуре, чтоб разнесли новость по весям! Чтоб рыбаки не тратили время! И отправлялись сразу в залив Суда! Да, пока Адонис до туда не добрался! И, кстати, где обещанные лангусты?

– Астакос[5]! – гордо выпалил Адонис и, словно маг из бродячего шапито, сбросил ветошь с кольца, на которое через глазные яблоки были продеты несколько свежих омаров и парочка довольно крупной кефали.

Катерина покачала головой, выразив восхищение, а Линос просто открыл рот, будто его старший друг показал ему не просто свой увесистый улов, а настоящее чудо.

– А как ты раздобыл на южной стороне лодку? – открыл он рот, не веря своим глазам.

– И там живут добрые люди. Арендовал у одного старика со смешным именем Агапайос[6] за треть улова.

– Так-так! – многозначительно изрекла Катерина, выхватила протянутую связку и, передав кольцо с дарами моря брату, побежала на раскопки. Линос помчался вслед.

– Эвхаристо[7]! – кричала она оставшемуся у колодца воздыхателю, снова не обернувшись.

Радости ее не было предела. У предусмотрительного сэра Тома имелись походный котелок и спички…

С дровами в ущелье нет проблем! Щепотка соли, две картофелины и лук в плетеном лукошке она как раз прихватила с собой. Это предвещало грандиозный обед.

А за обедом сэр Том расскажет много чего интересного о Гомере, о Платоне и Диогене, том самом, который на вопрос Александра Македонского: «Проси, что хочешь, раз ты самый известный мудрец!» – так достойно ответил: «Отойди! Не загораживай мне солнце!»

– Не загораживай мне солнце! – смеялась Катерина, счастливая и веселая.

Вдруг она остановилась и посмотрела на удалившийся силуэт Адониса. Какая-то мысль осенила ее голову.

– Адонис! – крикнула она издали. – Не загораживай мне солнце! Знаешь, кто это сказал? Нет? Откуда тебе знать про Диогена, а тем паче про Платона… Ты ведь до сих пор читаешь по слогам и пишешь с ошибками, как несмышленое дитя!

Адонис не услышал, что именно выкрикнула Катерина. Он лишь заметил, что девушка его мечты приветливо помахала ему рукой. Донесся отрывочный звук ее звонкого смеха. Она смеялась, а значит – ей было весело. И он был причиной ее хорошего настроения. Он улыбнулся в ответ, гордый своим успехом, как никогда довольный собой.

А читал Адонис действительно с трудом, и он не знал ровным счетом ничего о Диогене. А если бы и знал, то не понял бы шутки, произнесенной Катериной. Ему бы и в голову не пришло сказать подобное в ее адрес. Да и как можно просить не загораживать солнце человека, который для него сиял ничуть не меньше самого светила?!

Он был довольно симпатичный, этот высокий брюнет, кудрявый Адонис. «Подруга» Катерины по имени Мелания, стройная и бойкая зеленоглазая девушка, даже завидовала дочери кириоса Ксенофонта, ведь Адонис выбрал ее.

Как будто Катерина приложила для этого хоть какие-то усилия! И словно Катерине было не все равно.

Пылкий влюбленный нисколечко не интересовал дочь кириоса Ксенофонта, что злило скрытную Меланию еще пуще. Она постоянно льстила своей подруге, осыпая ее комплиментами и смеясь над ее шутками, но всякий раз наедине с Адонисом давала ему понять, что Катерина не любит никого, кроме самой себя.

«Конкурентка» объясняла Адонису на разных примерах, что тот для Катерины пустое место, но парень не обращал внимания на озлобленные умозаключения веснушчатой бестии с зелеными глазами, мечтающей уехать из этой глуши в Афины.

– Как-нибудь сам разберусь, – отвечал он Мелании. – Без твоих советов.

– Как же, разберешься! – шипела она от злобы. – Пожалеешь потом, что меня упустил.

– Я в город не собираюсь, меня здесь все устраивает.

– Так уж и все?

– Все, кроме того, что ты суешь свой нос не в свое дело.

«Незачем его зазря обнадеживать…» – так считала красавица Катерина и именно поэтому разыгрывала из себя вредину.

Напрасно он тратил время! Хотя… И отговаривать его Катерина не собиралась. Хочет ухаживать – не запрещать же! Пусть себе пострадает от неразделенного чувства. Сколько таких на всю деревню! Да и в городе хватает! Отец как-то признался.

Даже сэр Том, и тот иногда на нее заглядывался, а ведь он самый что ни на есть сдержанный джентльмен. Не чета неотесанному Адонису, этому смешному пареньку из соседней рыбацкой деревушки, долговязому и слегка лопоухому.

Он брался за любую работу, чтобы поддержать своих немощных стариков, которые уже ни на что не годились. И чтобы прокормить и выходить больного от рождения старшего брата, который с трудом передвигался на костылях и ходил под себя.

Ей на мгновение стало жалко своего поклонника, но она осекла себя на этой мысли, скорее всего потому, что ей были все же приятны его неловкие потуги произвести впечатление. Совсем чуточку приятны…

У Адониса действительно не хватало времени на школу. Парень помогал матери ухаживать за братом, особенно с тех пор, как отец почти ослеп, и добывал семье на пропитание, а потому часто прогуливал уроки. Зато освоил досконально не только рыбацкое искусство, но и много других ремесел. Любое дело спорилось в его руках.

Иногда Линос привлекал друга, чтобы пасти многочисленное отцовское стадо овец. Именно на пастбищах у подножия гор они и подружились. Линос отчетливо помнил момент, когда Адонис увидел его сестру. Напарник по загону словно ослеп. Не меньше, чем от лучей яркого критского солнца.

Адонис никогда не просил Линоса помочь завоевать сердце его родной сестры. Во-первых, он привык справляться со всем сам? и это было бы все равно, что расписаться в своем бессилии. А во-вторых, хоть дело порой казалось Адонису безнадежным, а ухаживания – бесперспективными, он никогда не сдавался. Ведь не сдался же он в тот шторм, когда едва не утонул, ныряя за лангустами для Катерины…

Да, его семья, влачащая полунищенское существование, была не ровней зажиточному дому старосты кириоса Ксенофонта, но Адонис собирался разбогатеть и выучиться, чтобы стать таким же начитанным и умным, как этот холеный сэр, его соперник.

…На другой день после встречи у колодца Адонис отправился в монастырь к отцу-настоятелю. От кого-то он слышал, что на монастырском винограднике и в оливковой роще нужны сборщики. Урожай выдался славный. Но солнце палило так, что многие дьяки и послушники теряли сознание.

Отец Георгиос пообещал расплачиваться частью урожая, а также давать в день по буханке теплого хлеба собственной выпечки и по кувшину козьего молока.

– Козу доить умеешь? – спросил игумен. – Смотри мне, не вздумай поймать меня на слове и принести огромный пифос. А то знаю я вас, рыбаков, пастухов, на все руки мастеров! У вас меры нет. Кувшинчик небольшой и только, понятно тебе? В конце работы, как солнце зайдет за горизонт, надоишь. А хлеб в пекарне тебе выдадут. Ясно?

– Ясно как Божий день, отче, – с благодарностью целовал руку священнику Адонис.

– Если согласен, то завтра и приступай. Приходи не в самое пекло. А служка корзины будет считать. Не меньше сорока корзин чтобы! Лодыри тут не задерживаются. Завтракай дома. Фиеста возможна, но максимально на час, как солнце будет в зените. Вино с винокурни не воруй. Иначе – сразу долой со двора. Как сорок корзин сдашь, так и ступай домой. Устраивает?! – строго спросил отец-настоятель.

– А можно во время фиесты книги почитать, у вас их много. Платона почитать. Дадите книги, батюшка? – задал свой сокровенный вопрос Адонис и зарделся, словно изрек нечто непристойное.

– Какие книги? Платона? Отчего не Библию или молитвослов? – По всему было видно, что вопрос ошарашил настоятеля.

Отец Георгиос строго взглянул на парня. Не подвох ли тут, ведь столько развелось наушников и сексотов при диктатуре Метаксаса. Они все ищут коммунистов-заговорщиков, а одновременно дистанцируются от расовой теории рейха, не забывая заискивать перед Муссолини и фюрером, копируя порядки фашистов. Совсем запутались, а это шараханье до добра не доведет!

«Не там врагов ищут, запрещая книги. Вот и Платоново „Государство“ среди запрещенных… – вдруг вспомнил отец-настоятель и еще раз присмотрелся к наемнику. – Да нет. Этот не похож на доносчика. Какой из этого оборванца доносчик!» Жалкий вид Адониса даже позабавил игумена, рассмешил его. Нашел кого подозревать в доносительстве! Парень пришел к нему за помощью ради книг. Надо же. Тянется к свету, к ученью. А ведь семья его пухнет с голоду. Хотя вряд ли. У этого руки растут из правильного места, мозолистые. У таких шустрецов дело спорится.

– Диалоги Платона нудные, трактовка справедливого государства утопичная. – Отец Георгиос сообщил Адонису свое мнение об учении Платона тихим голосом, словно декларировал страшную тайну и общался при этом с человеком сведущим подобно ему самому. – Но вот что мне непонятно: зачем же сразу запрещать заблуждавшегося языческого философа, который был уверен, что идеальное правление способен осуществлять лишь монарх? Положим, это чушь! Но ведь он имел право выразить свою мысль… Хоть и глупую.

– Я хочу разобраться в этом сам и буду благодарен, если вы мне поможете. Читаю я медленно. Но умею. Я умею читать. Отец научил, пока видел… Я могу ловить для вас рыбу.

– Рыбу? Пришел, чтобы прокормить сородичей, а собираешься кормить меня? Ну и глуп же ты! Вот что я скажу тебе, парень. И запомни это на всю свою жизнь: не верь каждому написанному слову, все эти каракули – вовсе не Отче наш. Много слов – мало пользы. А Платон ошибался.

– В чем же, батюшка? – Адонису стало страсть как любопытно.

– Ты гляди. Интересуется Платоном! Ладно, ничего страшного. Пусть люди сами делают выводы и учатся отличать зерна от плевел! – изрек со всем своим показным глубокомыслием игумен. – Вот взять, к примеру, его предложение истреблять неполноценных детей! То, что практиковалось в древней Спарте, – это же противно Господу!.. Так что, может, и верно, что запретили этого Платона. Может быть, и правильно сделали. Нечего народ баламутить. Надо было сразу сжечь эту архаическую ересь… – Сказал как отрезал и тут же осек себя на мысли, что уподобляется нацистам. Они тоже сжигают неугодные книги.

Адонис заметил замешательство настоятеля, но подумал, что оно основано на иных причинах. Возможно, отец Георгиос сомневался, достоин ли такой неопытный в науках человек, к тому же не готовый платить за обучение, знаний.

– Можно вместо платы за работу… мне почитать ваши книги? – робко попросил он. – У вас столько книг в церковной библиотеке. Об этом все знают!.. Без хлеба и молока…

Отец Георгиос плюнул на предосторожность, увидев, как искренне замялся молодой человек. Он не мог ошибиться. В глазах паренька не было лукавства. Такие неискушенные люди еще не способны на подлость. Тот, кто краснеет, прося об услуге, еще не наглец…

Священник выдержал паузу, вспомнив место из Святого Писания, где юный Соломон попросил у Господа мудрости вместо земных благ, а получил за это и то и другое. В следующее мгновение батюшка выронил какое-то задумчивое, ничего не значащее междометие, перекрестился и, погладив бороду, вымолвил чуть ли не шепотом:

– Получишь и хлеб с молоком, и книги. Смотри, если что-то будет непонятно, вызовет недоумение или вопросы, то не стесняйся спросить у опытных мужей, даже у меня, коли увидишь, что я не занят. Книги пишут люди, а все люди грешны, все ошибаются. Не воспринимай на веру, что написано людьми без веры. Множество книг в нашей библиотеке, это действительно так. Но полезность их определишь, только сопоставляя с Писанием. Если научился отличать добро от зла, то разглядишь и плохую книгу.

– А есть плохие книги, отче?

– Есть. Есть, сын мой.

– А зачем же их пишут?

– Из корысти, тщеславия, зависти…

– А хорошие? Хорошие книги всегда о победе добра над злом?

– Не всегда. Иногда в них и зло побеждает.

– В хороших книгах зло может победить?

– Может. Как в жизни. Еще как может. Но временно. Так как хорошая книга всегда вселяет надежду. В ней есть что-то такое, едва уловимое.

– Что же это?

– Жалость. Сострадание к людям. Сочувствие к чужой боли. К чаяниям рабов Божьих. Милосердие. Побежденный ведь – не всегда отверженный. Если хороший человек проиграл битву, Бог сделает его беду наукой, научит побеждать. Ну а коли погибнет на земле – будет обласкан на небесах. В хороших книгах вера, в плохих – неверие.

Весть о начале войны пришла в октябре, когда амбары крестьян были полны зерна, горшки засыпаны виноградом, а пифосы и амфоры залиты оливковым маслом.

У подножия горы Кедрос, господствующей над долиной Амари, все лето и начало осени в тени кипарисов цвели орхидеи. Своим благоуханием они наполняли воздух приятным ароматом и беззаботной негой. Томное солнце ласкало кожу путника и склонило бы его на умиротворенный сон, если бы этим путником не был деятельный и настырный сэр Том.

Том Браун, офицер Управления специальных операций английской разведки, хоть и прослыл искренним эллинистом и знал об истории Греции, пожалуй, даже больше почитаемого им лорда Байрона, выполнял на Крите особую миссию. Она занимала его помыслы практически целиком, если не считать увлеченности греческой красавицей Катериной.

Война началась, и события развивались бурно. Нильской армии, переброшенной в континентальную Грецию по просьбе короля эллинов Георга II, марионетки Британии, в скором времени могли дать пинка под зад. Точно так же, как дали в Дюнкерке. И тогда пришлось бы эвакуироваться.

Прикрывать отступление должны аборигены! А кто же еще! Так было во все времена. Во время Дюнкерка, на последнем рубеже остались незадачливые французы, сложившие головы, дав уйти союзникам.

Но стоит ли считать поражение от стран «оси» неминуемым?! Конечно нет. Тому Брауну приказали найти пути отхода через Белые горы к бухтам Ливийского моря на крайний случай.

И хотя перспективы для англичан и контингентов из стран Содружества рисовались отнюдь не радужные, паниковать не стоило. Положение все еще было не критическим.

«Этот старый лис Черчилль еще обведет всех вокруг пальца. Гитлера, Сталина, заключивших секретный пакт, и этих зазнаек-янки, которые уже не смогут отсидеться за океаном и откупиться своими долларами», – убеждал сам себя Браун.

Но все же… Для многих воздух в Греции запах катастрофой, невзирая на благоухание всех полевых цветов. Особенно после вступления в войну на стороне Германии и Италии реваншистской Болгарии, которая уже наложила лапу на Македонию и нанесла удар исподтишка, прорвав вместе с немцами укрепления линии Метаксаса.

В Лондоне полагали, что британский флот все еще господствует в Средиземноморье. А значит, в случае чего можно было повторить Дюнкеркскую операцию и покинуть Грецию, укрывшись в Египте. Там полагали, что отступление прикроют греки. Их считали пушечным мясом, даже не думая усиливать вооружением. Остановили же они как-то Муссолини. Значит, смогут хоть какое-то время продержаться и против немцев. Хватит и одной недели.

Конечно, теперь он, Том Браун, ключевая фигура. Резидент на Крите в одночасье превращался в важную шишку!

Войска, если решение об отступлении будет принято, переправят поэтапно. Через Крит. Так было сказано в шифрограмме. Немцев следовало задержать на Крите, превратив остров в неприступную крепость.

Атака гитлеровского морского десанта конечно же захлебнется. Огонь береговой артиллерии сокрушит натиск итальянских фрегатов и немецких катеров. Аэродромы – под контролем британской армии. Господство в воздухе обеспечат зенитчики. Все будет готово, фюрер обломает зубы о скалы Крита. Если, конечно, не предпримет нечто такое, чего никто не ожидает…

Как хорошо, что некуда больше бежать, кроме Крита! Как возрастает его роль. Из обычного резидента Том Браун в одночасье превращался в ключевую фигуру исторического момента, в вершителя судеб и корректировщика глобальных планов. От его сведений и рекомендаций теперь многое зависело. Именно Криту было предначертано судьбой превратиться в неприступный бастион. И встретить врага во всеоружии!

«А если гитлеровцы все же прорвут оборону? – сомневался Том Браун и тут же отвечал сам себе: – Ничего! Я все равно буду объявлен спасителем народа, достойным своего рыцарского титула, ведь именно я укажу армейским генералам маршруты отхода!»

Сэр Том уже сомневался, что фортификации на севере острова не имеют бреши. Греки, неплохие вояки, которые смогли сдержать итальянский натиск в Эпире, все-таки капитулировали после прорыва линии Метаксаса на болгарской границе. Они еще оказывали сопротивление, но генералитет уже колебался и склонялся к капитуляции.

Экспедиционный корпус англичан и австралийцев ситуацию не переломил. Напор Гитлера усиливался, и отбивались от него уже хаотично лишь в Аттике и на Пелопоннесе. Не ровен час и последняя линия обороны будет прорвана, а это означало, что немцы выйдут к южному побережью – они оказались на порядок сильнее и организованнее. Греки же – эти поборники свободы – слишком пренебрежительно относились к дисциплине. Они неуправляемы и импульсивны, как всякий южный народ. Что же до англичан, то что бы там ни обещал начальник имперского генерального штаба Джон Дилл, все, в том числе и греки, понимали, что количество королевских дивизий никогда не будет достаточным. Англичане хотели вредить немцам в основном чужими руками, но те сосредоточили в Греции свои отборные силы, превышающие обороняющиеся в несколько раз. Из этого следовал неутешительный вывод – пора было драпать.

Том Браун был одним из немногих осведомленных людей на острове. С каждым днем он понимал, что эвакуация становится неизбежной и единственным удобным укрепрайоном для этого являлся Крит с его эшелонированной обороной.

Передовые батальоны уже закрепились на севере острова, окопались вокруг аэродромов, вырыли с помощью критян траншеи в местах предполагаемой высадки десанта и налаживали системы снабжения. При неблагоприятном стечении обстоятельств флот должен переправить армию в Египет. И эти обстоятельства наступили быстрее, чем кто-либо предполагал. К концу апреля 1941 года…

Тайные тропы через ущелья и Белые горы – вот что предстояло разведать Тому в ближайшие дни. В этом ему вызвался помочь малолетний братец Катерины, который бахвалился без устали, что пасет своих овец в ущельях вместе с каким-то всезнайкой Адонисом, который рыбачил в укромной бухте за горами и проложил, словно Вергилий, путь к заветным проходам, скрытым даже от глаз старожил тайными тропами.

– Познакомишь меня со своим другом, Адонисом, тем парнем, что устроил тогда, до войны, знатный ужин. Я до сих пор, когда вспоминаю вкус той рыбки, – слюнки текут! Хочу его отблагодарить! – попросил как бы невзначай Линоса Том.

Линос посмотрел на сестру, будто бы ожидая одобрения, но не нашел в выражении ее лица ни тени хоть какого-нибудь, пусть даже малейшего интереса. При упоминании имени его друга Адониса, по уши влюбленного в нее, сестра все так же зачарованно рассматривала какие-то булыжники, откопанные сэром Томом, словно и не слышала вовсе о самой животрепещущей новости всей деревушки про мобилизацию всех мужчин, про отправку Адониса и других парней и мужчин на фронт.

– Думаю, ему сейчас не до знакомства с вами, сэр Том, – с сожалением и вместе с тем с некой бравадой произнес Линос.

– Отчего же? – не сразу смекнул англичанин.

– Адониса забирают в эвзоны! Вы наверняка слышали, это элитное подразделение пехоты, куда набирают только горцев, крепких духом и телом!

– Вот как! – покачал головой сэр Том. – Значит, и тебя скоро призовут! Ты тоже крепыш!

– Хотелось бы в это верить! – с сожалением вздохнул Линос. – Но отец говорит, что справятся без меня. Я нужен здесь.

– Да не ври ты, просто молод еще, вот и не берут! – передразнила брата Катерина.

Сэр Том сгладил неодобрительную реакцию парня на замечание сестры, высказав разочарование:

– А я надеялся поговорить с ним о тропах через ущелье к бухтам Ливийского моря. Как жаль, по моим данным, именно там стоит искать сокровищницы Минойской эры. Придется пригласить другого проводника, боюсь, что без протекции меня разуют на целое состояние.

– Не беда, мы с Адонисом не раз пасли стадо в горах, он рассказывал мне о тропе через Белые горы. У меня отличная память. Я смогу ее найти по ориентирам, которые у меня вот здесь. – Линос постучал по виску, уверяя тем самым, что не подведет англичанина, если тот доверится ему и изберет своим проводником.

– Хорошо, если это действительно так! – Он похлопал Линоса по плечу и пообещал целый фунт за столь сложную работу.

– Знал бы Адонис, что можно так легко заработать целый фунт! – не сумел скрыть своего восторга Линос.

– Думаешь, он не записался бы в солдаты? – пошутил сэр Том.

– Я так не думаю, к тому же он теперь не обычный солдат, а эвзон! – взъерошился Линос. – Адонис не такой. Деньги для него ничего не значат. Всю свою выручку он тратит на больного брата и слепого отца.

– А как же новые сапоги? – вдруг припомнила Катерина, ухмыльнувшись уголком рта.

– Он это сделал тоже не для себя! – обиделся Линос, но не стал развивать тему, чтобы не выдать чувства друга перед чужестранцем. Потом отвернул взгляд от бестактной сестры и продолжил свой разговор с сэром Томом, не обращая на нее внимания. – Адонис записался добровольцем в префектуре еще месяц назад. Из-за войны попасть в эвзоны оказалось немного проще! Я не ожидал, что так быстро все решится! После краткосрочного курса подготовки ему выдали царухи[9] с помпонами, подвязки и красный берет с длинной кистью, похожей на конскую гриву!

– Не очень-то удобная, устаревшая экипировка, – высказал свое мнение англос. – Она не спасет.

– Зато красиво! – У Линоса зажглись глаза, и он вдруг обратился к сестре, забыв обиду: – Представляешь, Катерина, как он сейчас выглядит?! Новобранцам разрешили надеть парадную форму и отпустили по домам в увольнение. Чтобы родные могли проститься. Сейчас самый разгар застолья. Обе наши деревни прощаются с парнями. Там музыка и яства. Отец Георгиос наставляет будущих героев! Эх, повезло Адонису. У него рост, как у Геракла, а стать, как у Посейдона. И возраст подходящий. Меня бы, наверное, не взяли в эвзоны, даже если бы исполнилось восемнадцать! Ростом не вышел…

Катерина отнеслась с явной прохладцей к эмоциональному рассказу брата и проигнорировала его горячее желание немедленно отправиться на проводы новобранцев в одну из рыбацких таверен.

– Ты и и впрямь не хочешь попрощаться с Адонисом? Ему было бы приятно тебя увидеть перед отправкой на фронт, – нахмурив брови и не ожидая положительного ответа, спросил Линос. Безразличие сестры бесило его, но он силился не выдавать свою злобу при сэре Томе. К чему археологу знать о том, что касается симпатии его друга, ведь у него на уме одни камушки да развалины!

– Там будут все эти приезжие из Ретимно и Ханьи, что не стесняются раздевать меня глазами даже при нашем отце! Нет, не хочу, – наотрез отказалась Катерина. – А ты, если хочешь, можешь туда отправиться!

– Легко сказать! – посетовал Линос. – Что скажет отец, когда узнает, что я за тобой не присматриваю?

– Так скажи ему, что я осталась у тетки Зои, – придумала Катерина.

Линос не долго сопротивлялся. Чувство долга перед отцовским поручением вмиг улетучилось, как только отыскался повод его нарушить.

Кто знает, какая судьба ждала его друга на материке. Адонис прославится или падет как герой! Он такой. Иного не дано. Он настоящий друг. И когда он вернется с победой, то никогда не будет кичиться своим превосходством. Вот тогда-то Катерина и будет кусать локти и вспоминать, как отвергала его ухаживания! Великодушный Адонис конечно же не будет держать обиды! И они еще погуляют на роскошной свадьбе в деревенской таверне, и это будет самая красивая пара во всем мире…

С этими мыслями Линос мчался что было сил в сторону деревни, где женщины, обливаясь слезами, провожали мужчин на войну…

Как только простыл след брата, Катерина погладила копну рыжих волос англоса. Сэр Том не отпрянул. Посторонних не было. Можно было предаться обуревающему обоих чувству. Стесняться было некого и нечего…

– Ты не жалеешь? – Том погладил ее волосы, присел на огромную глыбу и закурил.

– Ни капельки, – улыбнулась девушка.

– И все же мы поступаем опрометчиво, воздух пахнет войной.

– Я чувствую только запах цветов, а на сыроварнях запах коз! – звонко засмеялась Катерина. Ее беззаботный смех мог подействовать расслабляюще, но Том Браун каждую секунду помнил о своей задаче.

– Как жаль, что этот Адонис не сможет помочь. Твой брат еще слишком молод.

– Молод, но не настолько глуп, чтобы не запомнить тропу. У Адониса и вправду любое дело спорится. И он доверяет брату, если Линос сказал, что знает дорогу к бухте, значит, так оно и есть!

– Ну хорошо… Коли так.

– Как думаешь, мы быстро разобьем немцев, так же как итальянцев? – вдруг поинтересовалась Катерина.

Тут сэр Том понял, что девушка не просто наивна, но и невежественна в своем незнании.

– Если бы греки воевали только с итальянцами, то столицей Греции мог бы стать Рим. Все гораздо сложнее, девочка, гораздо сложнее…

– Ты стал меньше рассказывать о реликтах Кносса и Минойско-Критской эпохи и больше – о политике! – с сожалением высказала свое мнение об очевидной перемене Катерина.

– Кому нужны развалины, когда на наших глазах все превращается в руины?.. – задумчиво изрек Том Браун и затушил окурок об осколок амфоры с изображением быка, с которого еще вчера едва ли не сдувал пылинки. Времена изменились. А Катерина его теперь раздражала…

– Троян Иван Васильевич, 1906 года рождения. Из семьи середняков. Воинское звание – майор. В Красной армии с 1928 года. С 1937 года по 1939 год участвовал в гражданской войне в Испании – командир разведывательно-диверсионного корпуса «Четырнадцатый специальный» на Каталонском направлении, в Андалузии, Эстремадуре и на Центральном фронте. Проявил себя исключительно с положительной стороны. Беззаветно предан делу партии и народа, зарекомендовал себя как специалист экстра-класса в подрывном деле – мосты, эшелоны, конвои. Владеет приемами джиу-джитсу, дзюдо и «борьбы в одежде» самбо Харлампиева, тренера «Крыльев Советов». Обладает навыками стрельбы по-македонски – способен вести огонь с двух рук на ходу с поразительной точностью. Незаменим как организатор. Принимал участие в обучении боеспособных подразделений. Курировал создание партизанских формирований в тылу франкистов. С 1939 года в разведуправлении РККА. Откомандирован к нам в иностранный отдел по вашей прямой разнарядке. Столкнулись с противодействием его прямого командира. По вашей рекомендации пригрозили ему разоблачением связи с троцкистами. Скрипя зубами выписал предписание, – доложил адъютант, изобразив льстивую улыбку, и прихлопнул папку с личным делом офицера.

– Знаком с ним. По Испании. Сорвиголова. Рисковый, черт! Да и фамилия у него подходящая для заброски в Грецию – Троян! – покачал головой глава ведомства.

– Не понял, товарищ армейский комиссар 2-го ранга.

– Легенду о троянском коне не знаешь? Трою данайцы взяли благодаря хитрости. Осада ни к чему не привела, вот они и смастерили деревянный истукан огромных размеров в виде коня. И посадили внутрь отборных воинов. Троянцы затащили идола в город. А ночью притаившиеся воины вылезли наружу и открыли ворота. Слыхал об этом?

– Никак нет!

– Ну и хорошо… – задумчиво изрек начальник и, почесав лысину, достал из пачки папиросу. – Поручи иностранному отделу подготовить заброску группы. Снаряжайте самолет. Загрузите под завязку оружием, провиантом, папиросами – это для завязывания знакомств. Там англичане кируют. Надо это исправлять… Спляшем в Греции «Тарантеллу»[10] вместе с НКВД, доверяют нам в Главном управлении госбезопасности.

– Понял…

– Да уж. Оправдать бы доверие это. Там у них так: не оправдал – голова с плеч. А Трояну скажи, чтобы сформировал группу из проверенных кадров, без самодеятельности. И пусть всех кандидатов согласует со мной.

– Есть, товарищ армейский комиссар…

Иван Троян понимал, с кем имеет дело. Знал он также, что предстоит серьезная работа. Офицер всегда едет туда, куда родина пошлет. А он не дезертировал бы, даже если б его послали в самое пекло.

В Испании он поладил с республиканцами и иностранными добровольцами, но, прибыв домой, опасался, что каток репрессий в РККА может пройтись и по нему. Хотя бы за то, что отказался в Мадриде сделать одну черную работенку – ликвидировать «троцкиста» по заданию НКВД. Сказал, что у него начальники свои, армейские.

«Троцкист» этот был героем и не раз выручал на самых рискованных заданиях. Как мог он отплатить черной неблагодарностью?! Правда, нашлись исполнители. Но главное, что это сделал не он. Его совесть чиста.

В Москве Трояна не тронули. Каток раздавил армейских шишек поважнее его, мелкой сошки. Тухачевского вон не пощадили. Хотя, может, и на самом деле тот занимался вредительством, ведь развитие бронетанковых войск шло в бесполезном русле. Легкая броня и короткие пушки наших машин действительно делали их уязвимыми, и никакая маневренность им не помогала…

Сам черт ногу сломит. Кто теперь разберет, где друг, кто враг… А может, небесная кара настигла командарма за применение химического оружия против восставших крестьян Тамбова и за расстрел заложников – членов семей восставших в селах.

Как еще отца Трояна миновала сия незавидная участь. Определили тогда его семью как середняцкую. А ведь прятал батя хлеб, умел прятать и молчать, чтобы выжили детишки. От него и Ивану передался талант маскироваться. Иначе никак.

Троян многое видел, все замечал, он стал настоящим спецом, и именно это его спасало не раз.

В политике он понимал немного, но точно знал, что английская разведка в Греции вряд ли будет рада появлению русской миссии. Но на то они и англичане, чтобы их обойти. Полагаться на их гостеприимство, а именно они пока хозяйничали в Элладе, было бы верхом беспечности.

Иметь таких союзников – и врагов не надо! Они уже показали все свое нутро, когда удирали с Дюнкерка. Пока грузились на эсминцы и гражданские посудины, выставили французов живым щитом!

«Томми» видят в союзниках только мясной фарш, а во врагах – простофиль. Греки для них – расходный материал. Как, впрочем, и русские, которых Черчилль с превеликим удовольствием бросил бы в пасть фюреру, чтоб тот подавился или сломал зубы, заточенные для «островных обезьян», как пренебрежительно Берлин называл англосаксов. Да, с англичанами надо держать ухо востро… Но вовсе не в них была главная проблема…

По приказу командования Троян приступил к набору группы. Утвердить ее состав в ведомстве военной разведки РККА не составило бы большого труда, если бы не согласование каждой персоналии команды в Главном управлении госбезопасности НКВД, отвечающем за внешнюю разведку. Ему надо было отстоять каждую свою кандидатуру. Для них главное – благонадежность. А для него – человеческие и профессиональные качества.

Еще в испанский период Троян наблюдал несостыковки и откровенный разлад в действиях служб, особенно когда начались репрессии. Под молот разоблачений, особенно после провальной финской кампании, попали опытные кадры. Тех, на кого военачальники, приближенные к вождю, списывали свои неудачи, ожидали безжалостные жернова, перемалывающие не только тела, но и души.

Стоило сказать правду, и ты мог попасть в немилость. В лучшем случае. Но он все равно предупреждал о том, что не хотели видеть. Он докладывал, невзирая на политическую конъюнктуру, передавал данные о линии обороны финнов, о количестве дзотов и сосредоточении дивизий, о том, что население вовсе не собирается встречать цветами освободителей… Как-то даже попал под прессинг за излишнее рвение. Все могло закончиться и пулей в затылок. Но пронесло и в тот раз.

Наступили времена настоящей войны, у порога дома. И эта война была чревата самыми страшными последствиями для государства и его вождей. Вот почему монстры на время успокоились.

Когда стало понятно, что оперативную информацию больше некому правильно анализировать, они спохватились. Набирать в военную разведку исключительно благодаря пролетарскому происхождению – верх глупости. Здесь в первую очередь требовалась реорганизация и постоянная борьба за каждого спеца в отдельности.

Ивану Васильевичу это было ясно как божий день. Но знал он и этих кабинетных крыс. Не любил он высокое начальство.

Даже поручительство могло обернуться во вред, играть нужно было тоньше. Троян не был знатоком аппаратной возни, интриги не были его инструментом в подковерных склоках. Но командир знал наверняка: без радиста, который воспринимает на слух не меньше трехсот знаков в минуту, без инженера-подрывника и без носителя языка, такого как Николаос Романопулос, Коля, как он по-русски называл чистокровного грека, ему в горах Эпира и Фессалии не обойтись… Именно Коля был мастером на все руки. Он мог выполнять не только функции переводчика, но в случае чего – заменить радиста и даже снайпера.

В Испании Николаос Романопулос сражался под оперативным псевдонимом Неваляшка.

Как-то раз под Вильярриалем со стороны моря из густого тумана появился немецкий «Юнкерс-52». Немецкий ас из «Легиона Кондор» спикировал на позиции интернациональной бригады и сбросил все свои бомбы, и при этом в небе не показалось ни одного русского И-Все были ошарашены, когда Николаос выполз из-под обломков абсолютно невредимым. С того самого момента он и получил свое прозвище, ставшее его позывным.

Неваляшка был уверен, что республиканцы и добровольцы со всего мира – хорошие парни, а франкисты, гитлеровцы и итальянские фашисты – плохие. Он доверял своему легендарному командиру Ивану Трояну, который обучил его всему, что умел сам.

В Испании он освоил рацию, научился разбираться в детонаторах и освоил благодаря командиру не только пехотный пулемет Дегтярева, но и вражескую «адскую машину» MG-34. Командир настаивал на знании фашистского стрелкового оружия, и его внимание в этом вопросе впоследствии не раз себя оправдало, спасая жизни в самых опасных вылазках.

Немецкие карабины были просты в обращении, а шмайссер с его мизерной кучностью и смехотворной по сравнению с винтовкой Мосина дальностью годился только для ближнего боя. Поэтому Неваляшка предпочел карабин советского производства, привинтив к нему оптику и замаскировав ветошью. Часто он прикрывал товарищей во время отхода от объектов диверсий. Глаз у Неваляшки был зоркий.

– Я искал переводчика, а получил снайпера, подрывника и снабженца в одном лице! – радовался командир успехам Николаоса.

Когда русских военных советников по приказу из Москвы отозвали, Николаос не мог знать почему. Он был далек от политики больших кабинетов, где прежние враги могли стать союзниками, а союзники забывали о своих обязательствах словно по мановению палочки перепутавшего ноты дирижера.

Возвращение обернулось трагедией. Не только Николаоса – всего его народа. Пятнадцать тысяч греков выловили по всей стране в течение нескольких суток и обвинили в предательстве, в заговоре, в саботаже коллективизации, в фашизме – во всем подряд.

Мужчин сгребали с городов и селений и, наспех сортируя, помещали в запломбированные вагоны. Их везли на убой, таков был приказ самого Сталина, не простившего грекам их участия в интервенции Советской России в 1919-м году…

Соседи быстро учуяли, что грекам не спастись. Лишь сердобольные и сострадательные старались укрыть бедолаг кого в сараях, кого в прибрежных хижинах, кого в горах. Но таких оказалось немного. Система доносительства работала безотказно. Предприимчивые селяне сдавали зажиточных беглецов, чтобы застолбить их места на рынках и претендовать на их межи в колхозах, которые распределяли отнятые наделы.

Николаос показал свой отпускной билет явившемуся прямо в дом наряду, но офицер со шрамом на щеке приказал немедленно собираться.

– Скажи спасибо, что мать твою не забираем. Разнарядки нет. По плану только совершеннолетние греки мужского пола до 65 лет включительно. Так что собирайся.

– Я в отпуске, – попытался оспорить факт задержания Николаос.

– Ты грек? – уточнил энкавэдэшник.

– Грек, – утвердительно кивнул Николаос.

– Значит, собирайся. Иначе – зафиксируем в протоколе сопротивление органам и шлепнем при попытке к бегству. Там разберутся – в расход тебя или на поселение. На Колыму или в Казахстан.

Его вели по улице родной деревни, толкая прикладом, и он видел лица односельчан. Разных национальностей. Абхазы, армяне, русские. Они совсем недавно были так доброжелательны, рассматривая его наглаженную до стрелок на рукавах гимнастерку, так обходительны и гостеприимны, а теперь отворачивали глаза, словно по деревенской улице вели прокаженного и зараза могла перекинуться на их жилища. Они тоже боялись. Того, что эта участь пронеслась мимо, не задев их по чистой случайности. Правда, кое-кто из них смотрел и с ухмылкой, злорадствуя и торжествуя…

Пару раз грек попытался воспротивиться, но какой-то держиморда ударил его под дых прикладом, и Николаос свалился в грязь, на мгновение потеряв сознание. Всего на несколько секунд. Он встал, отряхнулся и пошел, словно вспомнил, что совсем недавно откликался на прозвище Неваляшка.

Далее был эшелон, дорога, смерти от болезней, унижения и бесконечная казахская степь. Холодная безлюдная пустыня сменилась еще более мрачным видом Рудной горы.

Греков в лохмотьях, голодных и истощенных дорогой, выгрузили, как скот, у бараков горняков. Потом была перекличка, недосчитались еще двоих. Умерших уже при подъезде к Кентау.

Коек на всех не хватило, и тогда Николай уступил свое место седому старику, изгнанному из-под Ростова-на-Дону. А сам взял отбойный молоток и отправился прямо в штольню.

– Куда без крепильщиков? – попытался остановить его местный бригадир, тоже из репрессированных. – Смена через час. Ты ж не умеешь долбить породу! Как твоя фамилия, я доложу куда следует!

– Доложи! – огрызнулся грек. – Романопулос. Николай. Так меня звали в Испании.

Непослушный горняк стучал молотком и грузил породу в вагонетки. Сам же подпирал бревнами рукотворную пещеру. А потом вылез, черный от руды, сел на камень и заплакал впервые за много лет… Безысходность стала тому причиной. Он чувствовал себя осколком от каменной пещерной глыбы, который вот-вот измельчат в порошок на горно-обогатительном заводе, расплавят и зальют в форму, превратив в свинцовую чушку.

– В стахановцы записаться решил? – недовольно бурчали старожилы, проходя мимо ретивого парня. Началась вахта. С развода. И Николая снова поставили в строй.

Выступал начальник рудника.

– Вы должны понимать, что родина доверила вам свою обороноспособность. Как бы высоко не звучали эти слова по отношению к вам, кулацкому отребью, оголтелым врагам народа и английским шпионам. Это режимный объект. Главное здесь – дисциплина и порядок. Мы добываем руду, из которой льют свинец для снарядов и пуль. Рабоче-крестьянская Красная армия надеется на нас в преддверии большой войны с мировым капитализмом. Нельзя просто так взять орудие труда и спуститься в штольню без бригадира. А вы что? Романопулос! Выйти из строя.

Николай сделал несколько шагов вперед. Он стоял в рубашке нараспашку, и мороз нисколько не беспокоил горячего южного парня.

– В Сибирь захотел?! – Изо рта начальника клубился пар. – Или на юг, к морю?

Никто в строю не оценил юмора. Ни один даже не хихикнул. Люди, прошедшие путь депортации с насиженных мест, не воспринимали шутки своих надсмотрщиков. А с годами многие из них, кого не сумели перемолоть и ожесточить, превратить в животное, готовое убить за паек, окончательно начинали воспринимать и чужую боль, словно свою. Только это и помогало немногим из здешних скитальцев остаться человеком.

Было действительно очень холодно, и каждый из горняков невольно ставил себя на место Николая. Но Николай уже согрелся в шахте и ему было все равно, где его положенный по штату ватник, который выдали вновь прибывшим вместе с поношенными кирзачами. Он дышал полной грудью и смотрел на рудную гору, представляя ее греческим Олимпом, где ему никогда более не побывать. С той заоблачной волшебной горы, три пика которой возвышаются над морем почти на три тысячи метров, в глубокой древности боги взирали на смертных и завидовали им, ибо только у человека есть привилегия умереть.

Он не ждал ничего хорошего и действительно принял бы сейчас смерть как избавление. Но, скорее всего, Провидение уготовало ему несколько иной путь.

Нарушителя распорядка отправили в карцер. Но место заточения за дисциплинарные провинности оказалось не самым худшим помещением на поселении. Там хотя бы был бревенчатый настил, на котором можно было лечь, вытянув ноги.

Ночью старик, которому Николай уступил свое место в бараке, тихо вышел из убогой ночлежки с мыслью подкупить «вертухая» и передать своему незнакомому благодетелю через него ватник. В качестве взятки надзирателю он принес бутылочку виноградной ракии, каким-то образом припрятанной стариком и не распитой за всю дорогу. Охранник с удовольствием принял дар, но ватник не передал, отогнав деда восвояси. Тогда старик пришел во второй раз с кружкой горячего чая с куском сахара.

– На кой сдался тебе, старик, этот дерзкий парень? – удивился надсмотрщик. – Он все одно не жилец. С таким гонором замордует начальство лагерное. И не таких ломали на поселении. Холод какой. Может, и до утра окоченеет.

Чай все же передал. Кружку если и обнаружат при смене постов, то ничего не заподозрят. Кормить арестантов все равно полагалось.

Неваляшка осушил кружку до дна, проглотив сахар, чтобы хоть чуточку согреться и немного набраться сил для нового дня. Он заметил в углу что-то блестящее и разглядел в темноте православную икону.

Материнскую молитву он знал наизусть, но даже в Испании под разрывами фашистских бомб ему было не до просьб Господу. Там он рассчитывал на себя, майора Трояна и ребят и диверсионного отряда.

Здесь же мог помочь только Бог. Николай встал на колени и принялся усердно молиться.

«А любит ли Бог греков? – вот какой вопрос не давал покоя узнику. И он отвечал себе, отвергая собственное сомнение. – Любит…»

Греки возрождались из пепла всякий раз, когда их пытались истребить. Они выжили на чужбине, потому что им помогала их память. Бог не лишает памяти своих возлюбленных сыновей.

Наутро дерзкий грек «не сдох». Именно так доложил вертухай лагерному начальству. Ну что ж, после того инцидента с Николая глаз не спускали. Требовали двойную норму по выработке породы. И он ее давал, что показалось начальству странным.

– Без крепильщиков, сам в забой ходит. Дальше всех углубляется. В одиночку. И две нормы дает. Это как? – Было решено за ним проследить.

Как выяснилось, бревна для подпорок кустарный рационализатор не использовал. Долбил породу по кругу, образуя толстые колонны, и тем самым экономил дефицитный лес.

И вот настал момент, когда с «передовиком производства» стали считаться, ведь партия требовала свинец, все больше и больше – война была на носу. А такая голова могла пригодиться.

Романопулос почуял, что настал момент выдвигать собственные требования. Претендовать на свободу было бессмысленно, поэтому он попросил использовать сэкономленные бревна для строительства нового барака, пообещав, что выведет рудную гору под Кентау в победители социалистического соревнования.

Такая заманчивая перспектива сломила сопротивление лагерного командования окончательно, и скоро новый барак совместными усилиями и вопреки скептикам даже среди осужденных построили. Он приютил и самого инициатора, ютившегося до этого в будке с инвентарем, который не разрешалось отапливать, валежника и на барак-то не хватало, степь как-никак.

А вот в бараке соорудили буржуйку. Иначе грозил бы бунт – Романопулос приобрел среди заключенных непререкаемый авторитет, теперь он был не один, а имел единомышленников. Так что им разрешили обдирать кустарник и выделили из неприкосновенных запасов вагонетку угля.

Но после этого насели.

– Как ты собираешься вывести нас в победители?

– Дайте мне пару снарядов или штук пятнадцать двухсотграммовых тротиловых шашек, детонатор я сам сооружу. И я, так и быть, организую вам орден Трудового Красного Знамени, – спокойно сообщил Николай.

– Ошалел, заключенный Романопулос?! Что ты задумал? Откуда ты все это знаешь? Ну точно шпион! Накличешь ты беду на мою голову! Хочешь, чтоб здесь все на воздух взлетело?!

– Не все. Только в старой штольне. Устроим направленный взрыв. И не надо будет долбить породу. Только грузи сколько влезет! Вагонеток не хватит… Не хочешь орден? Как знаешь.

Совещались долго. Разрешение все же получили. И эксперимент одобрили в райкоме партии. Спустя месяц о рудной горе написала местная многотиражка. Вместо фото рационализатора-грека там сиял с орденом на гимнастерке его лагерный начальник.

Так прошло два долгих года. Ни много ни мало. Николай уже свыкся с перспективой остаться здесь навсегда. Человек привыкает ко всему.

Зима 1940/41 года выдалась на редкость снежной. Мороз с каждым днем нарастал. Не спасали ни перчатки, ни буржуйка. Барак продувался со всех сторон.

Но откуда было знать Николаю, что встретить новый год ему придется совсем в ином климате, том самом, что Господь, о милости которого к грекам все чаще спрашивал Николай в своих молитвах, уготовал для его народа…

Наверняка атеист Троян тоже был у Господа на особом попечении, несмотря на свою религиозную нетерпимость. Ну или по замыслу Создателя ему была предначертана какая-то специальная миссия, в которой Николаю отводилась одна из ключевых ролей.

Да, Иван Васильевич не забыл своего переводчика Николая. Майор уже знал, что Романопулос обосновался у рудной горы близ Кентау и у него на руках было долгожданное предписание, утвержденное и в 5-м Управлении Наркомата обороны, и в иностранном отделе НКВД.

События в Греции развивались стремительно. Немцы уже захватили страну. Лишь остров Крит еще держался… Пора было отправляться. Группа была сформирована. Не хватало только Неваляшки…

Эти два года темноты и смрада, копоти от буржуйки и мерзлой земли, бедной растительностью, вонючей похлебки и сухарей, набитых породой с горкой вагонеток и черных от смоли угрюмых лиц горняков пролетели как один день. Даже воспоминания не осели в голове вследствие вечных забот и борьбы за выживание. И вот в одно промозглое утро засов барака заскрипел, и дверь открылась. За ней стоял Иван Васильевич Троян, тот самый майор. И он сжимал в кулаке какую-то бумажку.

Николай подошел к двери за минуту до его появления, словно что-то предчувствовал, будто что-то неведомое и сверхъестественное подтолкнуло его к неминуемой встрече. Он стоял перед командиром, худой как высохшая олива глубокой зимой. Они смотрели друг на друга мгновение, а потом обнялись без слов…

– Она не придет… – не без сожаления сообщил Линос другу. Новобранцев провожало на фронт все дружное село. Все, да не все. Катерина не пришла. У нее не оказалось ни времени, ни желания. – Да не расстраивайся ты так. Нашел с кого сохнуть! Вот вернешься с Военным крестом, она на задних лапках сама к тебе прибежит.

– Не прибежит… – усомнился Адонис, машинально вытерев слепому отцу губы, с которых свисала капелька оливкового масла.

– Как мы здесь без тебя? – рыдала мать.

– Мама, всех забирают, – отрезал Адонис. И тут же заметил уныние и печаль на лице брата-инвалида. По его выражению лица всегда трудно было определить эмоцию. Но теперь она легко угадывалась. Тот молчал, как всегда, но глаза его сегодня горели от бессилия и злобы, словно он тоже хотел встать в строй. Пусть даже не в такой красивой форме, без красного фареона эвзона, но рядом с любимым братом. Возможно, в бою и он бы пригодился.

– У тебя на иждивении, считай, два калеки и престарелая мать, – напомнила женщина. – Могли бы тебя не призывать.

– Мама, я не могу быть в стороне, когда такое. Как ты можешь? Грецию топчет сапог захватчика. Хочешь, чтобы они пришли и на Крит? – разозлился Адонис, но тут же сменил тон: – Отец Георгиос подарил нам козу в счет оплаты. А мельник сказал, что будет подбрасывать муки. Дрова я заготовил на всю зиму, а последний улов обменял на бурдюк с маслом. К тому же вот староста, кириос Ксенофонт, сама слышала что сказал. Семьи солдат не оставят без попечения. Теперь это забота общины. Скоро разобьем фашистов и вернемся с победой.

Вдруг зазвучала критская лира. Первыми на танец хасапико вышли подвыпившие ветераны, к ним присоединились новоиспеченные эвзоны.

Адонис встал в первую шеренгу танцующих и влился в синхронный шаг.

Они не могли проиграть. Ведь они умели так слаженно двигаться в такт струнному инструменту и благодаря заложенному с детства чувству ритма. В этом танце чувствовалось единение народа перед общей угрозой.

Все как один. Опираясь на плечи друг друга. Вместе за свободу.

Звучали тосты. Разливали ракию, на тарелках, несмотря на войну, было много мяса, хлеба, овощей и сыра, кускового и рассыпного. Люди не поскупились. Они провожали на войну самое дорогое, что было в их семьях, – своих детей. И они надеялись не столько на победу, сколько на милость Бога, чтобы Он оставил их сыновей живыми.

На голове кириоса Ксенофонта был сарики – вязанный крючком черный платок с бахромой. Старики надевали его всякий раз во время скорби.

Он многозначительно кивал головой, поддерживая тостующих. Здесь говорили о родине, о том, что англичане и австралийцы слишком беспардонно относятся к местным, видя в них лишь рабсилу по рытью окопов у аэродромов, но что это надо терпеть во имя общей победы над безжалостными немцами, которые переняли от турок их жестоковыйный нрав и пришли на греческую землю без приглашения. А значит, будут разбиты так или иначе. Ценой жертв и лишений народа, конечно. Но такова цена любой победы.

– Ты принес то, что я просил? – напомнил брату Катерины о своей просьбе Адонис.

– Да! – ответил друг. – Удалось стащить у отца только один лист и конверт. Лист я пополам разделил, мне тоже кое-что нужно нарисовать. А ты обещал мне фарион и нарисовать дорогу.

– Держи фарион… – Адонис протянул Линосу красный берет с кисточкой, и тот, оглянувшись по сторонам, засунул его за пазуху. – Что нарисовать?

– Нарисуй тот путь к Сфакийской бухте Ливийского моря, о котором ты мне говорил. Подробно. Я ведь сказал сэру Тому, что дошел дотуда вместе с тобой. Тот самый, где тропа у подножия Белых гор, по Самарийскому ущелью мимо озера Курна.

– А ему зачем? Так же намного дальше, чем напрямую.

– Это его дело. Мое дело – фунт!

– Ого. Ну ладно. Давай обе половинки листа.

– А тебе зачем?

– Хочу написать Катерине.

– Ну вот опять ты за свое. Я так и знал! – улыбнулся Линос и протянул листики и конверт Адонису. – Только пиши ей без ошибок, а то эта стервозина снова будет смеяться.

– Если я буду не уверен в слове, то заменю его на знакомое. На синоним, – спокойно парировал Адонис.

– На что? Это еще что за диво?

– Отец Георгиос рассказал о словах, которые обозначают одно и то же по смыслу, но звучат по-разному.

– А зачем нужны такие слова, которые заменяют другие?

– Чтобы тот, кто признается в любви, никогда не наскучил.

– Ты что, признаешься в письме в любви?!

– Не твое дело… – пресек любопытство друга молодой эвзон, достал заготовленный отточенный карандаш и отправился к старой оливе у мельницы. Там мысли не клеились. Назойливые цикады стрекотали, мешали сосредоточиться. Тогда он отправился к колодцу, общему на две деревни. Думал и там, что написать. И главное – как написать. В итоге он вернулся только с одним листком, с подробной картой для Линоса.

– А где твоя половина? – удивился Линос.

– Надеюсь, что моя половина – это твоя сестра. Я вот о чем подумал. Мои глаза уже признались ей во всем не раз. Ведь так? Если она не умеет читать по глазам, то не поймет и моих объяснений.

– Верно! Не поймет! – почему-то обрадовался Линос. – Нечего перед Катериной унижаться.

Курт Штудент, основатель воздушно-десантных войск рейха, дал обещание своему патрону Герману Герингу, что захватит Крит без особого труда, так как англичане ждут высадки морского десанта, а не его парашютистов.

Он основывал свое убеждение в легкой победе, опираясь на мнение главы военной разведки, абвера, адмирала Вильгельма Канариса, который еще не успел впасть в немилость фюрера за свои вечные ошибки в предсказаниях.

Уверенность героя-аса и горе-аналитика абвера о превалирующих антимонархических, а значит, и антианглийских, настроениях в греческих рядах передалась Адольфу Гитлеру, и вождь рейха подписал директиву номер 28, дающую санкцию на проведение операции «Меркурий» по взятию острова Крит – последнего оплота греков.

В тот самый момент, когда командующий 11-го воздушно-десантного корпуса генерал Штудент лично проверял амуницию и вооружение своих парашютистов, интересуясь даже такими мелочами, как обязательное наличие наколенников, разные цвета куполов парашютов для десантников и контейнеров с оружием, количество гранат в подсумках, в это же самое время сэр Том в сопровождении Линоса выдвинулся в путь к Белым горам и Самарийскому ущелью. В штабе с нетерпением ждали донесения о проложенном маршруте эвакуации, скрытом от вражеским самолетов.

Англос сомневался в топографических способностях Линоса. Об этом смекалистый парень догадался сразу, но он успокоил заказчика тем, что раздобыл подробную карту маршрута.

– Да, я бывал с Адонисом на высокогорных пастбищах, можете не волноваться, сэр Том. Но, если даже меня, не оставляющего без внимания детали, подведет память, вот карта. Адонис нарисовал все теснины и даже растущую на скале сосну. Вот, сами полюбуйтесь! Ориентиры указаны. И знаки есть. Вот здесь, взгляните, всего три метра между скалами. А здесь – бурлящий водопадик. Мы точно не заблудимся, не переживайте!

– Это ты должен переживать, парень. Пока мы не достигнем Сфакьи, ты не получишь свой фунт. Напомню тебе, это целых четыре доллара! И их надо еще заслужить!

– Спустимся вниз, перейдем ущелье… Это не больше пятнадцати километров. И сразу увидим море. Там ваша бухта. Я не раз был проводником, сэр Том! – соврал Линос. Если бы он не уговорил друга нарисовать эту карту, то с великой долей вероятности заплутал в этих скалистых лабиринтах, отвлекся бы на куницу, козу кри-кри или бурлящий водопад… – К тому же мы вышли утром. А значит, весеннее солнце нам в помощь!

– А половодье? А камнепады? Думаешь, природа тоже на нашей стороне? – нервничал Браун.

– Это только Господь знает, Он направляет путь странников. Нас Он выведет к рыбацкой деревушке и Ливийскому морю… – по-взрослому философски изрек юный проводник.

Как назло, на половине пути Линос подвернул ногу. Но скрывая боль, продолжал указывать путь, хоть и плелся сзади от англичанина. Он смастерил себе трость из сухой ветки клена и опирался на нее, как дряхлый монах, не замечая раздражения англоса.

Критское солнце нещадно пекло. Рыжая шевелюра Тома Брауна вспотела под колониальным пробковым шлемом, который теперь казался ему тяжеленным, словно каска. Этот самоуверенный деревенский болван, брат его восторженной воздыхательницы, приводил англичанина в бешенство. Тем, что беспрестанно болтал и восторгался местными красотами, будто не местный. Никчемный проводник все время норовил застрять, устроить привал. Маршрут все время корректировался нелепыми поправками. Сбиваясь с пути, Линос вглядывался в карту, и каждый раз она становилась для него новым откровением. Поэтому карту Брауну пришлось отобрать и разбирать эти каракули «безграмотных аборигенов» самому. Линос отдал творение друга неохотно.

– Не смей мне дерзить! С тебя все равно мало толку, – уже не скрывал своего раздражения англос. – Так мы и до ночи не выберемся из этих дебрей. Что ты уставился на эту горную козу? Она же не ориентир! Пусть себе скачет куда глаза глядят. Мы должны были преодолеть все расстояние максимум за восемь с половиной часов. Скоро начнет темнеть!

– Скоро… – ныл от боли Линос. – Скоро мы доберемся до места. А потом вернемся обратно. Обратно ведь проще! Мы уже знаем дорогу. Или переночуем в деревне Лутро. Там можно отужинать свежей рыбой и искупаться на галечном пляже. Я угощения от вас не требую, поем в счет моего фунта…

– Ты свой фунт сперва заслужи! – прорычал англос, и Линос опустил глаза, понимая, что слишком медлителен из-за боли в ноге, да и действительно бестолков в толковании карты. Но вдруг Линос заметил проворную чайку… – Смотрите, сэр Том, это чайка. Значит, море уже совсем близко. Смотрите в небо! Это не орел! Мы у цели!

«Никчемный Вергилий»[12] был прав: до моря было рукой подать. Миссия деревенского пустобреха на этом завершалась…

Том Браун поднялся на гребень, откуда действительно виднелась морская синева. И пошел быстрым шагом прямо к обрыву.

Линос медленно взобрался следом и сбивчивым шагом отправился за своим заказчиком. Прошло часов семь, как они поменялись ролями. Линос все это время брел за англосом, превозмогая свою боль и желая только трех вещей – получить свой фунт, наесться до отвала в гостеприимной деревушке и тут же уснуть прямо на пляжной гальке.

– Вергилий… – бормотал англичанин себе под крупный нос, но Линос не слышал его. – Украл мое время. Завел меня в эти дремучие дебри. И любого заведешь, подкинь тебе звонкую монету. А значит – ты опасен. Каждому уготована своя судьба и свое место в мире.

– Не разберу, что вы говорите, сэр Том? – еле догнал англичанина запыхавшийся паренек.

– Вот и обещанное тобой море. Плещется прямо под нами. Пришли… – показал Том Браун, и Линос подошел к самому краю скалистого обрыва.

Увидев вожделенную синь, он улыбнулся от уха до уха своей широченной неповторимой и заразительной улыбкой, которая всякий раз заставляла сестру Катерину смягчить свое настроение. Реакция англоса была другой. Линосу показалось, что сэр Том возненавидел его всем сердцем за нерасторопность. Но все же ведь благополучно закончилось. Цель достигнута!

– Сэр Том, вы ведь теперь дадите мне фунт стерлингов? – уже не до конца веря в предстоящую оплату за поход поинтересовался юный критянин.

– А зачем он тебе? – холодно спросил англос, улыбнувшись уголком рта.

– Как зачем?! Деньги всегда нужны…

– Живым – да, мертвым – нет! – Эти слова прозвучали приговором. Том Браун с силой толкнул Линоса с обрыва.

Шансов никаких. Падение с пятисотметровой высоты обернулось для сына кириоса Ксенофонта мгновенной гибелью. Его тело трижды ударилось о скалы и окончательно приземлилось в расщелине, из которой горная вода стекала в Ливийской море.

– Я сделал это не из-за твоего фунта, парень… – оправдался вслух англичанин, посмотрев вниз на расплющенное тело. – Так что получай заработанное. Хотя разве в раю нужны деньги? А я отправляюсь обратно, где скоро будет ад без своего непутевого Вергилия…

Англичанин бросил монету в ту же расщелину и увидел, как она напоследок блеснула в лучах заката. Затем он вгляделся в горизонт и распознал силуэты английских эсминцев. Он не заметил лишь лодки старого рыбака из Лутро по имени Агапайос, что по-гречески означало «любовь».

Агапайос, опытный старец, заставший времена кровной мести, не выдал себя. Он выждал время, чтобы вытащить мертвое тело юноши и выловить блестящую монету… Его не касалась причина, по которой убили молодого парня, но каждый критянин должен быть предан земле. Так гласила христианская вера.

Немцы рассчитывали быстро сломить сопротивление англичан, ведь весь бронетанковый потенциал союзников исчислялся двадцатью пятью танками с бронебойными снарядами, малоэффективными для подавления наступающей пехоты, а артиллерия оборонительных рубежей состояла всего из восьмидесяти пяти пушек.

Доставить неприятности двадцатитысячному контингенту крылатой гвардии с шевронами пикирующего орла, состоящей из элитных добровольцев, могли лишь ручные пулеметы «брен» и станковые «виккерсы», но внезапность высадки с неба должна была решить и эту проблему. Тем более что четверть парашютистов была оснащена новейшими пистолетами-автоматами Хуго Шмайссера со складывающимися прикладами и под завязку экипирована гранатами.

Греков немцы не просто недооценивали, они фактически списали их со счетов, будучи уверенными в их деморализации после подписанной в Афинах генералами греческой армии капитуляции.

Остатки разбитой греческой армии, еще и вооруженной устаревшими австро-венгерскими карабинами и французскими винтовками «гра» образца 1874 года, не представляли, по мнению Курта Штудента, из себя серьезной угрозы.

…Адонис находился в составе эвакуирующейся с материка 20-й дивизии, вернее того, что от нее осталось. Отступающие греческие войска, а кроме части Адониса последний бой готова была принять еще одна потрепанная и обескровленная 12-я дивизия, на острове встречала критская жандармерия… Разместить девять тысяч солдат можно было лишь в поле и у подножия гор.

Война мало походила на победоносную прогулку. Адонис уже видел сотни смертей своих товарищей, а также неразбериху, переходящую в хаос, дезертирство и обидное пренебрежение, которыми веяло от английских военных в отношении греческих офицеров и солдат.

В такой суматохе было не до выводов, но очевидным казался факт, что толку от англичан мало. К тому же они утратили господство в воздухе. Пикирующие бомбардировщики гитлеровцев бомбили по скоплениям войск безнаказанно и не переставая. Поэтому перебираться на остров, возможно, лучше было не на английском линкоре или эсминце, а на рыболовецких шхунах. Немецкие летчики не тратили бомбы на мелкие посудины.

Недобитые немцами части переправились с Пелопоннеса на Крит с большими потерями. Но не успели они окопаться и подготовиться к неминуемому штурму с севера, как дозорные оповестили командующего критской группировкой австралийского генерала Бернарда Фрейберга о том, что немцы атакуют не с моря, как ожидалось и к чему все готовились, а с воздуха. Генерал даже не понял сперва, о чем идет речь.

Зато это сразу же осознали греческие аборигены, обычные селяне. Они первыми заметили, что с неба в этом проклятом мае 1941 года валит сущий град из белых грибов. Это были парашютисты люфтваффе, гордость Геринга, подопечные Курта Штудента. Они сыпались на Малеме и окрестности, прыгая из сотен «юнкерсов».

Пресечь этот внезапный камнепад одна зенитная батарея, поделенная между двумя аэродромами, физически не могла. Жители рыбацких деревушек не усидели дома, когда поняли, что защитники не справляются. Они достали из чуланов карабины, сняли со стен кинжалы, вооружились кто во что горазд. Кто не раздобыл винтовки, надеялся получить ее в бою. Поначалу сгодились серпы и вилы. Это были греки. И они сражались на своей земле.

Благо немцы путались в стропах под шквальным огнем. Да и разброс высадки был значительным. До контейнеров с тяжелым оружием, сброшенных парашютами другого цвета для опознания, десантникам нужно было еще добежать. Пули греков, англичан, австралийцев и новозеландцев разили немцев сотнями, но небо превратилось в сплошную белую завесу.

Планеры и транспортная авиация сбрасывали все новых и новых парашютистов, и в конце концов немцы выбили англичан и их союзников из Малеме.

Путь для переброски основных сил был расчищен. Получив контроль над аэродромом, гитлеровцы получили воздушный мост, по которому на Крит могли доставлять артиллерию и горных егерей.

Участь острова была предрешена. Самая быстро вращающаяся планета солнечной системы Меркурий завершила свой цикл. Все произошло действительно очень быстро. Но Гитлер не ожидал потерять убитыми четыре тысячи своих отборных солдат, каждого пятого парашютиста. Потери англичан и разгром греческой армии слабо утешили фюрера.

Вызвав Штудента в Берлин для награждения, он сказал ему следующее:

– Вы справились, но почему допустили такие потери?

– Причин было несколько, мой фюрер. Первая – мы рисковали изначально, высаживаясь на неподготовленный плацдарм. Второе – мы были неправильно информированы абвером по поводу лояльности островитян к Германии.

– Что это значит? Поясните, как именно Канарис поставил вас в заблуждение.

– Местное население оказало немыслимое сопротивление.

– Население? Греки? Их армия капитулировала в апреле, вы имеете в виду гражданских?

– Да, мой фюрер, у греков напрочь отсутствуют кодекс воинской доблести и принятое у нас понятие о правилах ведения войны, согласно которому никому, кроме профессиональных военных, не позволяется принимать участие в боях. Обычные селяне творили в отношении наших солдат истинные зверства. Включая пытки и увечья.

– Подробнее…

– У меня в папке рапорт генерала Рингеля. Он объясняет наши тяжелые потери резнёй парашютистов критянами.

– Вы рассказали об этом рейхсмаршалу Герингу?

– Еще не успел, мой фюрер. Прибыв в Берлин, я сразу же явился по вашему приказанию в рейхсканцелярию.

– Тогда я сам с ним свяжусь. Я запрещаю отныне использовать мой десант для подобных операций. Мне не нужны пирровы победы! Немедленно приступите к расследованию и репрессиям! Накажите этих греков! Мы не должны допускать партизанщины. Выжечь каленым немецким железом! Сломите их дух!

31 мая Курт Штудент издал приказ приступить к репрессиям местного населения и исполнять их без судебных формальностей специальными расстрельными командами из тех самых парашютистов, которым критяне доставили наибольшие неудобства.

– Вы не видели Линоса? – спрашивала жителей деревушки Катерина. Но не получала ответа. Люди боялись высунуть нос из своих домов.

Немецкие танки уже были на острове, а на крыше трофейной английской «Матильды»[13], припарковавшейся у дома старосты Ксенофонта, сидели самодовольные парашютисты в шортах.

Немцы уже сорвали с древка и растоптали греческий флаг, повесили на его место свой, красный со свастикой в белом круге. Бело-голубое полотнище лежало в пыли, что скрупулезно запечатлел дотошный немецкий фотограф, снующий здесь ради пропагандистской машины рейха.

Старосте деревни приказали собрать всех мужчин. От подростков до стариков. Явились не все. И тогда немецкий офицер решил обойти жилища. Женщины визжали, предчувствуя страшное, но мужчины угрюмо шли под конвоем к разбитому у дома кириоса Ксенофонта винограднику.

Катерина прибежала к отчему дому, когда к нему только начал стекаться народ с окрестностей. Увидев сорванный греческий флаг, она не смогла пройти мимо и подняла его. Отряхнув знамя от пыли, она сжала его в своей ладони. Но парочка немецких солдат-юмористов принялись вырывать флаг у симпатичной девушки.

Десантники не видели в беспомощной критянке никакой угрозы, поэтому игра их забавляла. Катерина же «крыла» их на греческом языке всеми имеющимися в ее словарном запасе оскорблениями и проклятиями. Она не отпускала знамя до того момента, пока в ее руках не остался лишь его кусок. Оторванные части немцы использовали как тряпки. Пытаясь как можно больше разозлить девушку, они протирали ими башню трофейного пехотного танка.

Вскоре явился другой немецкий офицер, знающий греческий, но говорящий на нем со странным акцентом, в котором старики сразу распознали турецкий. Это не предвещало ничего хорошего. Так решил и кириос Ксенофонт.

«Турок» начал свой допрос, не удосужившись войти в дом, словно его поджимало время. Он сел на табуретку перед заслуженными стариками и сложил руки, показывая тем самым, кто здесь хозяин положения.

Этого всегда чисто выбритого, аккуратно зачесанного на пробор человека с щегольскими усиками и постоянно юркающими хитрыми карими глазами звали Фриц Шуберт. Такое имя он выбрал себе в Германии, окончательно забыв родное и привычное – Петрос Константинидис.

Фриц действительно говорил на греческом с турецким акцентом. Ведь он был родом из Смирны, откуда бежал еще мальчишкой во время турецкой резни 1922 года с помощью немецкой дипмиссии. Его приютила семья видного члена НСДАП.

Петросу дали не только крышу над головой, но и образование, влюбили в музыку австрийского композитора, в честь которого он и стал в последствие Фрицом Шубертом.

Немцы спасли его, а англичане, на взгляд Фрица, толкнули тогда его народ на бойню, что и стало причиной геноцида. Так он оправдывал свой коллаборационизм и вовсе не считал себя предателем. Он служил верой и правдой тем, кто сохранил ему жизнь. Выслуживался как мог.

Что до жизней своих соплеменников, то до них ему не было дела. Греки не способны были себя защитить в Смирне, оставив свои торговые лавки, ремесленные мастерские и дома. Слабым оказался и его отец, не уберегший семью и сложивший голову так бездарно.

Фриц Шуберт возненавидел за это всех греков. И не только за это. Он помнил то, что произошло задолго до резни в Смирне, то, что случилось во время «потопа» и после «исхода».

…Его отец нещадно эксплуатировал своих соплеменников-батраков на фамильной табачной плантации. Нерадивых сек плетью до крови. Однажды маленький Петрос стал свидетелем нападения на отца уставших от его побоев наемных рабочих. Они набросились на него во время сиесты за то, что тот запретил «лодырям, не заслуживающим отдыха» расслабляться до заката солнца.

Отец вызвал османских полицейских, и те усмирили бунт. Сборщики табака затаили обиду. Когда наступили тревожные времена и погромы, эти «бездельники» вынашивали планы отомстить плантатору, притворившись турецкими мародерами.

Петрос хорошо усвоил, что отец боялся своих соплеменников ничуть не меньше сторонников Ататюрка. Может быть, поэтому он замешкался, не вывез семью и капиталы до того, как стало совсем поздно. Как он допустил, что в их дом ворвались эти нищие?! Да, Петрос помнил все. Как отец приказал забиться под кровать и как он спрятался сам вместо того, чтобы выгнать бандитов, осмелившихся на такое. Они топтали своими грязными башмаками их натертый до блеска пол. И он видел эту нечищеную обувь, слышал их злобные реплики.

Его сердце стучало как неистовый барабан, когда бородатый батрак решил заглянуть под кровать. Он едва не засунул свою волосатую руку, чтобы нащупать там живое съежившееся создание, переставшее дышать от страха и немощи. Они не пощадили бы сына своего угнетателя. Но в это мгновение с улицы от стоявшего на стреме подельника донесся сигнал о приближении турок.

Пронесло, но эта история стала еще одной причиной, возбуждавшей в сыне плантатора, ставшего пасынком немецкого аристократа, отвращение к собственной крови…

Своим рвением Фриц Шуберт заслужил полное доверие оккупационных властей. Ему поручили не только сформировать администрацию окрестных сел вокруг Ретимно, но и набрать зондеркоманду из бывших уголовников. Он получил власть, и собирался насладиться ею в полной мере.

По ночам Фрица все еще мучали видения, одолевали ужасы, свидетелем которых он был в Смирне, но его страхи делали Шуберта монстром, а не праведником. В отличие от тех, кто пережил те дни, он ожесточился и потерял всякую жалость. Никто не пожалел его тогда, и он не станет никого жалеть сейчас. Каждый грек был сам за себя. Они сами себя предали. И пусть они считают его предателем – мало кто отважится бросить ему это оскорбление в лицо. А если не уследит за своим языком – получит пулю. Власть не терпит сострадания, Фриц отвлекал себя музыкой, когда творил бесчинства.

«Турок» куда-то спешил. Это было понятно еще и потому, что он не намеревался выслушивать ответы старосты или кого бы то ни было до конца, собираясь приступить к приготовленной заранее экзекуции. Что именно хотели предпринять немцы и этот «турок», жители деревни не знали, но были готовы к самому страшному. Хотя и надеялись на то, что Господь смилостивится и убережет от самого плохого.

– Вы заслуживаете немедленной казни! – неумолимо вещал Фриц, пока конвоиры отделяли женщин, дочерей и детей от мужчин.

Когда слово «казнь» прозвучало, то оно казалось каким-то будничным, механическим, несерьезным. До самого последнего момента надежда еще теплилась в сердцах жен. Ну не может же будущий убийца быть столь хладнокровным. Он рассуждал, беседовал, манипулировал своими подчиненными, отдавал какие-то распоряжения. Во всех этих действиях прослеживалась какая-то логика, угадывался порядок, а порядок вряд ли может быть связан с чем-то плохим. Разберутся, оправдаются, они ведь не солдаты, их мужчины. И разве удержишь их дома, когда вокруг творится такое…

Женщины верещали, что-то доказывая, к чему-то призывая. Но немецкий офицер тряс окровавленным серпом и пробитой немецкой каской, обнаруженной на греческом дворе. Улики фотографировал военный репортер, полагая, что уникальная съемка вещественных доказательств станет не свидетельством военного преступления, а оправданием жестокости гитлеровцев в отношении мирного населения.

– Вы не хотите выдать обезображенные трупы немецкий солдат и офицеров! Это отягощает вашу вину. Она доказана. Вам не отвертеться.

Здесь был и отец Георгиос. Его притащили из монастыря. Немцы уже побывали там с обыском и пришли ни с чем. Они не придали значения саженцу лимонного дерева, торчащему прямо под сенью оливы из взрыхленного холма. Лишь доложили Шуберту, что монахи сажали деревья, выбрав для этого не самое подходящее время, хоть настоятель и утверждал, что конец весны – лучшее время для подобной затеи. Стоило выкопать деревце, и они обнаружили бы обезображенный труп. Но, похоже, монахам удалось отвертеться.

Священник и послушники конечно же были заодно с односельчанами. Они стали соучастниками «преступления». Отец Георгиос действительно сделал много чего, что гарантировало ему попадание в расстрельный список Шуберта.

Во-первых, он позволил англичанам при отходе превратить его обитель в точку радиообмена, а во-вторых, он действительно приказал монахам-послушникам закопать несколько убитых немцев в монастырском саду у вековой оливы и скрыть могилы с помощью саженцев. Немцы не обнаружили свежие закопанные ямы лишь по причине своей невнимательности. Рыскать в лабиринтах монастыря они не стали еще и по причине засевшего глубоко в душе страха перед сверхъестественным. Тормошить то, что не поддается объяснению, они не собирались.

Шуберт обладал звериным чутьем. Он собирался наведаться в монастырь лично, чтобы убедиться в тонкостях выращивания лимонов, однако столкнулся в деревне с молчаливым сопротивлением своей миссии. Хотя некоторые не понимали его нынешней власти над жизнью и смертью, особенно раздражал староста…

Теперь было поздно рассуждать о том, что греки не проявили предусмотрительности, не скрылись в горах, в пещерах, в землянках монахов-схимников. Они встретили беду в своих жилищах, действительно не осознавая до конца, что именно им грозит.

Единственным человеком, кто не тешил себя иллюзиями, был кириос Ксенофонт, отец Катерины. Он смотрел на «турка», не опуская глаз и не закрывая лицо ладонью, как молодые мужчины. Его не донимал пот, не тревожило раскаяние. Грек должен защищать свою землю с оружием в руках – таково было его убеждение. Он был доволен, что его сын не находился среди тех, кого этот холеный «турок» в немецкой форме определил вправо, туда, где стояла шеренга скучающих немцев, держащих наготове свои винтовки. Наверняка шустрый Линос где-то спрятался, и правильно сделал.

– Тебе нужны признания? – спросил Ксенофонт Фрица. – Для отчета? Или ты копаешь по собственной инициативе?

– Мне нужна правда, – ответил Фриц.

– Ты ведь знаешь правду…

– Знаю.

– Зачем же мучаешь людей?

– Ты, старик, не знаешь, что такое настоящее мучение.

– А ты? Если ты знаешь все про мучения, к чему мучаешь других?

– Это ты о тех, кто убивал немецких парашютистов, закалывал их вилами, стрелял в упор и резал серпами?

– Ты определил для своей казни не имеющих к этому никакого отношения.

– Тогда выдай мне тех, кто виноват. И я отпущу этих бедолаг.

– Я. Это сделал я. Один. Так и запиши в своем талмуде.

– Ты? Один? Хочешь смерти?

– Хочу жизни для остальных греков.

– Думаешь, кто-нибудь из них вступился бы за тебя, старик?

– Каждый. Любой из них…

– Ты заблуждаешься. Глупец. Но я не стану тебя разубеждать. Для меня очевидно другое. Что ты слишком высокомерен, а высокомерие выдаешь за великодушие. Твой героизм меня не впечатляет, но твоему ложному признанию я доверюсь. И расстреляю тебя вместе с ними. С теми, кто, как ты считаешь, отдал бы свою жизнь, чтобы спасти тебя. Вправо его. Хотя постой! Эй вы, кто из вас хочет спасти этого старика от смерти ценой своей жизни?! Он признался в убийстве немецких десантников. Но я готов расстрелять вместо него кого-нибудь другого. Любого из вас.

Ни один не вызвался.

– Вот видишь? – торжествующе изрек Фриц.

Вдруг из толпы селян женского пола вырвалась девушка с обрывком флага. Она упала на колени и крикнула:

– Я… Меня!

– Эту дуру определить в бордель! В Ретимно! – приказал Шуберт порученцу и отмахнулся.

Конвойный толкнул кириоса Ксенофонта прикладом, и отец Катерины оказался в толпе приговоренных.

Залп прозвучал по команде «турка». Греки падали, сраженные немецкими пулями, у ветвистой оливы.

Женщины рыдали, склонившись над мужьями и сыновьями. На острове быстро темнеет весной, критское солнце погасло.

Расстрельная команда Шуберта закончила свое дело. В Ретимно уставшего и разбитого Фрица ждала музыка великого австрийского гения. Один освобожденный им уголовник неплохо орудовал смычком, скрипка – не то что критская лира. Она пронзительна. В ней нет столько боли… А эта дерзкая девчонка. Она хороша. И он собирался ее смирить. Как смирили греков в Смирне.

Марионетка рейха, армейский генерал с неблагозвучной на греческий слух турецкой фамилией Цолакоглу, подписал от имени Греции капитуляцию в Афинах. Тем самым Гитлер словно насмехался над независимостью Эллады.

Презрение к своему союзнику Бенито Муссолини Гитлер не проявлял, но немецкие генералы намекали на то, что итальянцы не заслужили верховодить в Греции, так как не умеют воевать и провалили свое вторжение. По их мнению, хваленые чернорубашечники Муссолини, его ряженные как петухи стрелки-берсальеры в своих смешных шапках с перьями не смогли бы одолеть греческую армию без помощи победоносной армии рейха. Поэтому все лавры по праву принадлежали только Германии.

Муссолини отрезали внушительный кусок от греческого пирога, но в столице, Македонии и на Крите хозяйничали «представители высшей расы».

Греция, по мнению фюрера, была обречена на вассалитет и абсолютное, беспрекословное подчинение великой Германии, как когда-то она была вынуждена забыть о своей свободе под натиском и владычеством могущественных османов…

Но для греков война не закончилась. Народ, конечно, все еще рассчитывал на англичан, но более полагался на себя.

Очень скоро в горах Эпира, в долинах Фессалии, в Аттике и на Крите появились мелкие разрозненные отряды под командованием офицеров разгромленной греческой армии.

Рыбаки предоставляли свои баркасы, вооружали их пулеметами, создавая подобие флота. Бывшие артиллеристы окапывались в предгорьях, перетаскивая трофейные итальянские пушки в тайные схроны. Кавалеристы всеми правдами и неправдами добывали лошадей для создания первой партизанской илы[14].

Ну а монахи закатали рукава, чтобы снабжать партизан продовольствием. Женщины же готовили им еду в землянках, собирали урожаи оливок и зерна.

Сопротивление из городов и сел ушло в горы, так как там легче было противостоять как тройной оккупации немцев, итальянцев и болгар, так и местным предателям-коллаборационистам из «батальонов безопасности», жандармерии и местным нацистам.

Только через год после оккупации и раздела страны в Элладе появилась мощная партизанская армия – ЭЛАС[15], которая объявила на освобожденных территориях независимую республику, подчиняющуюся «Горному правительству». Сперва она противостояла оккупантам и их пособникам, но вскоре стала непримиримым врагом ЭДЕС – еще одного, не такого мощного, но тоже крупного партизанского соединения во главе с Наполеоном Зервасом, живущим на подачки английской разведки авантюристом.

Ну а в 1941-м партизаны, да и подполье только набирали обороты. Так что заброшенные в захваченную Грецию английские разведчики из Управления специальных операций сперва и понятия не имели, с кем устанавливать контакты.

В таком же неведении пребывали и Иван Троян со своей группой.

Советские диверсанты, приземлившиеся на парашютах в живописной долине у горного хребта Пинд, посчитали невозможным оставаться в Фессалии, кишащей подразделениями стран «оси». С помощью проводника-коммуниста они дошли до Афин. По его словам, в столице действовало подполье, способное снабдить русских нужной информацией по поводу дислокации партизанских соединений и обеспечить картами.

Информация оказалась ложной. Над Акрополем развевался немецкий военный флаг со свастикой, в городе шли облавы. Гестапо расстреливало без разбору любого, кого местные коллаборационисты обвиняли в прокоммунистических симпатиях. Под раздачу попадали и монархисты, и республиканцы. Лишь лояльные к марионеточному правительству и германофилы имели шансы выжить.

Троян посчитал, что связь с сопротивлением через этого проводника ненадежна, и решил пробираться в Пирей, где жил еще один связной. Прибыв в третий по величине греческий город и узнав, что человек, которого он искал, находится в гестапо, Троян отправился в порт, где нанял затхлую барку. Он решил держать курс на Эгейские острова. Нужно было переждать.

Оставаться в больших городах он не планировал изначально, ориентируясь на горы, однако реальная ситуация внесла свои коррективы в маршрут группы.

Пришлось пробираться еще южнее. Уже в море зоркий хозяин барки увидел патрульные итальянские катера и дал право руля, резко сменив курс. Итальянцы шли в сторону Афин, видимо не придав значения ветхой посудине, то ли идущей наперекор волне, то ли легшей в дрейф.

Похоже, единственным в тот период местом, где оказалось возможным укрыться до установления надежной связи с партизанами на материке, являлся Крит…

«Укрыться» – термин для деятельного Трояна, конечно, был неподходящим. В Самарийском ущелье советский офицер развернул бурную деятельность по налаживанию контактов с местными ополченцами и бывшими военными Эллады, не успевшими эвакуироваться в Александрию вместе с имперскими частями Великобритании.

Отряды были разбросаны по всему Криту. Непролазные Белые горы стали убежищем партизан. Рылись землянки, окопы, из сосновых бревен сооружались блиндажи. Очень скоро Троян посчитал, что парни – а в отряде бывшего командира греческих эвзонов Лефтериса насчитывалось не менее полусотни бойцов – засиделись в лагере, и предложил дерзкую вылазку уже спустя пять дней после интервенции острова, когда в городах и деревнях Крита начались репрессии в отношении местного населения.

Фриц Шуберт с упоением предвкушал в самой ближайшей перспективе сексуальное развлечение. Его воображение рисовало картинки немыслимого удовлетворения и упоения своей властью над очаровательной пленницей. Он не сомневался, что сумеет ее смирить, невзирая на то что девушка только что лишилась родного отца. Подавить ее дух окончательно, по мнению немецкого офицера, не представляло большого труда, ведь лишать воли непокорных, строптивых и свободолюбивых греков и гречанок было его даром.

Катерина ехала в легковом автомобиле самого Шуберта, прижатая с двух сторон его приближенными головорезами, обязанными Фрицу по гроб жизни за то, что вызволил их из греческих застенков. Командир расстрельной зондеркоманды находился на переднем сиденье. Шутце – водитель топил на газ, стараясь не отставать от авангарда колонны – мотоцикла полевой жандармерии люфтваффе «цюндапп» с коляской, на кронштейне которой был закреплен пулемет MG-34.

Сзади на приличном расстоянии тащился грузовик с парашютистами, не очень-то довольными, что по приказу командования любимцев Геринга превратили в заурядных палачей. Их успокаивало лишь то, что полицейские функции на десантников люфтваффе наложили до момента, пока Шуберт не укомплектует полностью свое подразделение выпущенными из тюрем Ханьи, Ретимно и Ираклиона уголовниками.

То и дело Шуберт оборачивался, чтобы, пусть пока и на расстоянии, оценить прелести девушки похотливым взглядом. Она была поистине хороша. Уголок его рта вытягивался в пошлой улыбке, но Катерина не замечала этого надменного взора, предваряющего животные намерения, убийцы ее отца.

Все, что было до этого дня, расплылось в тумане. Мир перевернулся. Она пребывала в шоковом состоянии, не отдавая отчета тому, что произошедшее нельзя изменить, его не отменишь, не отсрочишь, не вычеркнешь из жизни. Ее отец больше никогда не отругает ее, не приласкает, она не выслушает его нравоучений и не улыбнется его шутке, он больше не скажет ей «эвхаристо» за его излюбленное, приготовленное дочерью лакомство – рыбный суп какавью с лавровым листом и душистым перцем. Его больше нет…

– Вот мы и встретились, Катерина… – прежде чем заговорить с девушкой, Адонис долго оценивал свой истрепанный отступлением и мытарствами внешний вид.

Перед тем как подойти, он постарался привести свои лохмотья, во что фактически превратилась униформа эвзона после нескольких недель блуждания по болотам и Белым горам в поисках элементарного пропитания, в подобающий вид.

Это вышло с трудом, и он проклинал себя за непредусмотрительность и столь пренебрежительное отношение к военной форме. Он стоял перед девушкой своей мечты не в неудобных царухах с помпонами и не в уставной обуви, а в тех самых сапогах, что были когда-то куплены, дабы произвести на нее впечатление. Но подошва на некогда шикарной обувке до основания стерлась, а выданная армейская шинель, которую долгое время приходилось использовать как матрас и одеяло, походила больше на войлочную ветошь из деревенской конюшни.

Но кто знал, что они увидятся так скоро?! И при таких неприглядных обстоятельствах… И что он на этой встрече не будет сверкать выправкой, обмундированием и заслуженными в боях наградами, а будет выглядеть унылым и растрепанным попрошайкой, которых полно на паперти любого храма Ханьи или Ретимно.

Нет, он не стал дезертиром, оставаясь верным присяге до самого конца своей краткосрочной службы и несмотря на то, что англичане не взяли его на борт, чтобы переправить вместе с остатками дивизии в Египет.

Командир тяжело вздохнул, смачно плюнул в Ливийское море и объявил о роспуске подразделения прямо на берегу. И пошел, куда глаза глядят. Так и сказал: «Идите! По домам! Я умываю руки! И не несу за вас отныне никакой ответственности…»

Легко сказать, а идти в действительности было некуда, ведь кругом шныряли на мотоциклах немцы с горжетами на цепях. Они отбирали ценности и скот у селян, опустошали мельничные амбары и изымали бурдюки с вином и маслом на нужды великого рейха, обещая в скором времени компенсировать экспроприацию оккупационными марками, как во Франции…

Адонис решил хоть немного переждать с такими же, как он сам, брошенными на произвол судьбы солдатами с карабинами прошлого века, к которым даже не было патронов.

Он знал эти места лучше всех, поэтому повел братьев по несчастью к пресноводному озеру Курна. Там они разбили примитивный лагерь в оливковой роще, охотились и купались, разглядывая красноухих черепах, словно не было в пятидесяти километрах оттуда настоящей войны.

Потом в небе появились фашистские самолеты и сбросили на лагерь пару бомб, лишив жизни нескольких ребят, тех, что решили погреться на весеннем солнышке. Пришлось искать более безопасное место. В развалах гор у водопада. Там добыть себе пищу стало намного сложнее. Дошло до того, что Адонис собирал каштаны и орехи, чтобы хоть как-то утолить голод.

Безвыходное положение привело его туда, где можно было столкнуться с немецкими жандармами, на побережье Ливийского моря. Он надеялся раздобыть пропитание с помощью своего знакомого рыбака. Здесь оккупационные власти установили вышки с прожекторами, но Адонис быстро смекнул, что сможет их обойти, укрываясь в расщелинах. Так он добрался до деревни Лутро, а там нашел старика Агапайоса.

Старик возился со снастями в своей убогой халупе на берегу. Адонис поздоровался с ним из укрытия. Старик не сразу заметил парня, подумав, что настолько стар, что уши не могут отличить шум прибрежных волн от голоса человека. Адонису пришлось усилить свой голос – не помогало. Тогда он, забыв о всякой предосторожности, подошел к рыбаку и дернул за сеть, чуть не вырвав ее из рук Агапайоса.

– А, парень, это ты, а то я уж думал, что мое одиночество довело меня до разговора с ветром и спора с морем, – обрадовался он неожиданной встрече с молодым приятелем. В последний раз он видел его, когда на острове царила идиллия, война казалась далекой, англичане не сбрасывали людей с обрыва, а немцы не строили сторожевые башни и не рушили маяки. – Опять пожаловал за рыбой?

– Да, только теперь мне ее нужно много, – признался несостоявшийся эвзон.

– Насколько много?

– Чтобы накормить двадцать человек.

– Если мы выйдем в море, то можем нарваться на патрульный катер, – покачал головой старик. – Здесь полно итальянцев. Они все время появляются из ниоткуда и задают вопросы. Но сперва забирают улов.

– Я все же рискну, если ты одолжишь мне свою лодку. – Адонис был полон решимости выйти в море. – Я отплачу тебе частью.

– Думаю, это будет твоя последняя рыбалка, пойдем в дом.

Адонис последовал за стариком. Оказавшись в перекошенной хибаре, парень удивился порядку внутри. Все предметы были аккуратно сложены, посуда вымыта, кровать заправлена. Но самое большое удивление вызвало другое. На вешалке Адонис обнаружил красный фарион с кисточкой. Это был тот самый головной убор. Шапка эвзона. Его берет, который он подарил Линосу.

– Откуда у вас это? – спросил Адонис.

– Парня сбросили со скалы, – ответил старик. – Он разбился насмерть. Я похоронил его на деревенском кладбище. Даже не знаю, как его звали.

– Линос. Его звали Линос. Он был моим другом. А кто столкнул его? Кто его убил?

– Не немцы, англичанин. Рыжий, как ржавчина на моторном винте.

– Эта сволочь, сэр Том…

– Бестия. Хладнокровный ублюдок. Погубил такого юнца. И бросил монету в море после совершенного злодеяния. Наверное, на память. Чтобы вернуться. Видно, нравится убивать греков, которые не могут за себя постоять. А я… Отсиделся за камнем, пока негодяй не исчез. И вылез за полночь, словно никогда и не был храбрецом. Вот эта монета. Как думаешь, много за нее можно купить еды?

– Достаточно, чтобы накормить нас всех, – ответил Адонис.

– Ну так возьми ее и купи рыбы и хлеба в городе. А у меня возьми рис. Вон целый мешок. Выменял в прошлом году на сплетенную собственноручно сеть.

После встречи с рыбаком Адонис решил пробираться к своим во что бы то ни стало. Он думал о матери, которая не справилась бы одна с такой обузой, как его старший брат-калека Димитрис да окончательно ослепший отец.

На горной тропе, возвращаясь домой, Адонис встретил партизан Лефтериса, другого командира, не эвакуировавшегося в Египет. Так он оказался в отряде.

Кого только не было среди партизан. Даже русские. Как они здесь оказались, волновало его меньше всего. Раз на Крите обитало столько англичан, наличие нескольких русских не выходило за рамки понимания грека. Удивило другое: здесь, в партизанском лагере, находилась та, кого он вожделел увидеть каждую ночь, о которой не забывал ни на мгновение, которая всегда стояла перед глазами. Катерина была здесь.

А вот она не сразу заметила Адониса. От партизан он узнал, что произошло в деревне, а также о том, что случилось с кириосом Ксенофонтом, отцом Катерины. Он никогда не отличался красноречием и не мог подобрать слова утешения, к тому же он обладал информацией, которая могла сломить ее окончательно. Поэтому он и не подходил так долго.

– Адонис, – ответила девушка, – ты?

Она смотрела на односельчанина отрешенно, словно сквозь него, ее глаза будто остекленели, а голос стал монотонным, утратив живость и эмоции, присущие раньше первой красавице всей округи. «Прядь, седая прядь…» – заметил Адонис, но не произнес это вслух.

– Я…

– Постарела?

– Нет, что ты… Ты прекрасна. Как всегда. Ты – самая красивая в деревне. И в нашей, и в вашей. Да и в Ханье не встречал никого краше. – Сделав неловкий комплемент, Адонис поймал себя на мысли, что нет ничего глупее, чем осыпать комплиментами девушку, испытавшую такое горе. Не придумав более ничего путного, он застыл как безмолвный истукан и очень обрадовался раздавшемуся вдалеке голосу Лефтериса, назначившего общий сбор.

Адонис посчитал себя спасенным, наскоро попрощался и выбежал из сырой свежевыкопанной землянки. Не пришлось выражать соболезнования, а главное – на неопределенное время было отсрочено страшное известие, даже от мысли о произнесении которого его бросало в дрожь.

…Настала ночь. Русские стояли в дозоре согласно графику, установленному Лефтерисом по справедливости. Все опасались рейда карателей. Во всяком случае, фашистские самолеты все утро и день кружили над ущельем. Мало ли, может, кого и заметили с неба.

Адонис не мог уснуть. До смены караулов оставалось еще два часа. Время отдыха часовых не компенсируется с учетом их душевных переживаний. Он думал о Катерине и той информации, которая могла ее доконать.

Кто-то из парней раскупорил флягу и запахло спиртным.

– Хлебни, эвзон, – предложил он.

– Не жалко ракии? – не отказался Адонис. – Где раздобыл?

– Мы же не спрашивали тебя, откуда ты стащил столько риса… Пей сколько влезет. Нам целый бурдюк достался – общипали одного предателя.

– А как вы поняли, что он предатель?

– А он и не понял! – засмеялся еще один весельчак, напросившийся в компанию. – Зашел в первую попавшуюся хижину, напугал всех до смерти, попросил чего-нибудь пожевать. Так ему вынесли ракии. А он вместо благодарности окрестил всех предателями за то, что отказались снабжать партизан продовольствием. Но ракию при этом унес.

– Им бы самим выжить… – подытожил Адонис. – Какие ж они предатели…

– Ты пей, не думай! – вставил веское слово организатор попойки. – Пока Лефтерис дрыхнет. Проснется – выдует все сам, в одиночку.

– Он что – пьяница? – не поверил Адонис.

– А кто ж еще, раз под пулями не гнется. А русские, думаешь, без водки такие храбрые? – выдал весельчак.

– Не мели чушь, Лефтерис – непьющий, – усомнился разливающий. – Иначе он бы освободил меня от несения вахты за такое-то богатство.

Спустя час Адонис напился до чертиков. До такой степени – впервые в жизни. Он принял решение отправиться-таки в землянку к Катерине, разбудить ее и выдать все как на духу. Страшная правда все же лучше неведения. Пусть узнает ее, какой бы она ни была.

Он подставит плечо сироте. Ведь она – сестра его лучшего друга! Он не даст ее в обиду. Теперь он – ее единственная опора! И для нее, и для своей матери, для слепого отца и Димитриса – единственная надежда! Он сможет прокормить всех. Позаботится о каждом. Ведь больше некому.

В землянке горела свеча. Ее тусклый свет отразился на лице вошедшего эвзона. Катерина проснулась, ведь ее сон всегда был чутким.

– Чего тебе, Адонис? – испугалась девушка.

– Я позабочусь о тебе… – Он приближался, и Катерина съежилась от неожиданности. Намерения непутевого ухажера вызвали непонимание. Нет, она была не робкого десятка, чтобы ужаснуться от визита друга ее родного брата, но в этой кромешной тьме, поглотившей даже слабый огонек свечи, Адонис не походил сам на себя. Неужто он слетел с катушек! От него разило спиртным…

Катерина согнула ноги в коленях, превратив их в пружинистый рычаг, и резко выбросила пятки навстречу подошедшему вплотную пареньку. Адонис, получив довольно сильный удар в грудь, рухнул на корявые неотшлифованные доски, заменявшие пол. Боли он не почувствовал. Только обиду. Прокашлявшись, он заявил, глотая слова:

– Я… Тебя… А ты… Линоса больше нет.

– Что ты бормочешь, глупое создание? – недоумевала Катерина. – Где Линос? Что ты знаешь о нем?

– Его убили. – С его глаз теперь катились слезы. – Это твой англос, это он сделал.

– Что ты болтаешь?! – не поверила не единому слову Катерина. Она набросилась на него с кулаками. Царапая его лицо, она повторяла, переходя на крик: – Что ты болтаешь?! Что ты мелешь? Зачем ты это выдумал? Что у тебя на уме? Ты пьян… Скажи, что ты все это придумал! Глупый урод! Признайся, это ведь ложь!

– Линос мертв! Я сам видел могилу… – принимал удары один за другим Адонис, но не взял ни единого слова обратно. – Англос, сэр Том, никакой он не археолог, он убийца. Сначала он посулил целый фунт Линосу, чтоб тот указал путь через ущелье к Ливийскому морю, а затем столкнул Линоса с обрыва недалеко от Лутро. На всякий случай, чтоб он не проболтался. Там его похоронил Агапайос и дал мне вот это…

Он поймал ослабевшую руку девушки на лету, разжал ее кулак и вложил в ее ладонь металлический фунт. Холодная монета обожгла ей пальцы, словно раскаленный свинец. Тело больше не слушалось Катерину. Она потеряла сознание.

В этот момент в землянку ворвался Николай. Он прибежал на крик. Увидев падающую девушку, он мгновенно оценил обстановку, сделав собственные выводы. Взяв Адониса за шкирку, Николай выволок его наружу и ударил под дых, хорошенько приложившись. Обмякший от боли в солнечном сплетении эвзон едва не задохнулся, но удержался на ногах. Тогда Николай приподнял его и применил в качестве тарана собственный лоб. После этого кроме ярких желтых звездочек в кромешной тьме перед глазами Адониса промчались какие-то воображаемые колесницы с всадниками из греческой мифологии, и он мгновенно протрезвел.

Появился командир. Лефтерис пришел с упреками:

– Почему не заступил в дозор? Уже просрочил десять минут. А ну быстро на пост! Потом разберемся, что ты тут натворил. Шагом марш!

Тем самым греческий командир показывал, кто главный в лагере, не собираясь передавать бразды правления русским.

В свою очередь Адонис больше не собирался выполнять ничьих приказов. Его отвергли, избили. Ему не поверили. А ведь он говорил чистую правду. Терпение лопнуло. Обида поглотила его. Унижение казалось невыносимым. Он действительно побежал. Но не на пост. А подальше отсюда. От позора. От Катерины. Домой. Там его ждут. И там он действительно нужен. Как-нибудь проберется к родным. На время можно укрыться у отца Георгиоса в монастыре. Потом разведать, как там папа и мама, как Димитрис. Священник не выдаст. Он – свой…

Отец Георгиос принял Адониса как родного. В монастыре появились свободные кельи, ведь часть послушников-монахов ушла в партизаны. Адонис в целях конспирации облачился в подрясник и камилавку[16] не по уставу – так было безопаснее.

Ночью бывший эвзон навещал семью, передавая съестное: куриные яйца, свежевыпеченный хлеб, даже мед – особое лакомство монастырской трапезной. Обойти посты немецкой жандармерии не составляло особого труда для пастуха, ориентирующегося в горах лучше любого проводника. Жизнь приобретала размеренный уклад, отголоски войны доходили до монастырской глуши лишь в виде слухов.

Правда, слухи казались ужасающими. Оттого многие из послушников считали доходившие сведения о голоде на материке неправдоподобными. Германские оккупационные власти отменили местную валюту и скупали за свои ничем не обеспеченные марки продовольствие, сами устанавливая курс обмена.

За укрывательство продуктов для нужд рейха греков ждало суровое наказание вплоть до расстрела и полной конфискации имущества. Население в городах резко обнищало. Когда гитлеровцы обобрали все номы на материке, то голод докатился и до островов, даже до тех горных закоулков, где хозяйством управляли предприимчивые монахи…

Несмотря на то что монастырские обители на Афоне считались зоной интересов специального подразделения СС «Аненербе» – «Наследия предков», организации, созданной для оккультно-идеологического оправдания расовой теории и завоевательной политики Третьего рейха, оккупанты не доверяли монахам, подозревая их в связях с англичанами и партизанами.

Да и как можно было доверять грекам?! Многие из религиозных деятелей действительно как могли боролись с пришельцами. Некоторые укрывали не успевших эвакуироваться английских военных, спасали раненых, сотрудничали с агентурой «союзников», наводнившей Грецию. Встречались и такие, кто боролся с захватчиками с оружием в руках.

Хитроумный гауптштурмфюрер Шуберт знал об учиненном по просьбе Священного Кинота[17] покровительстве «Аненербе» над Святой горой.

Причина обращения Священного Кинота к Гитлеру являлась прозаичной. Карея выбирала меньшее из двух зол, считая болгар вандалами, мстившими за поражение во Второй балканской войне.

Болгарские оккупанты закрывали греческие школы, устраивали кровавые расправы над беззащитными людьми, вынуждая население к массовому исходу. Из Восточной Македонии и Фракии изгонялось греческое духовенство, приходы и монастыри разорялись. София в угоду своей автокефалии присылала новых настоятелей-болгар.

Появление болгар на Святой горе предстоятели посчитали немыслимым. Немцы казались игуменам более цивилизованными. Вот и обратились к Гитлеру. Фюрер был неожиданно тронут и взял Афон под свое крыло с помощью СС и «Аненербе».

Фриц Шуберт менее всего желал сталкиваться лбами с могущественным фондом «Наследие предков», поэтому с опаской смотрел на греческих священников. Однако игумен Георгиос не понравился ему с того самого дня, когда Фриц устроил расстрел виновных в сопротивлении десанту люфтваффе в двух деревушках неподалеку от захваченного аэродрома. Он тогда очень спешил и не принял личного участия в обыске в угодьях игумена. А ведь там следовало все прошерстить. Рыльце у этого чернобородого игумена в пушку… И он бы легко это доказал, имея все основания расстрелять священника за конкретное преступление.

Как только пришла директива конфисковать излишки урожая и организовать забой скота для нужд рейха на греческих островах, выдалась еще одна возможность навестить отца Георгиоса. Фриц Шуберт не без удовольствия и пристрастия принялся исполнять поручение. На сей раз он явился в вотчину отца Георгиоса лично. Естественно, в сопровождении своей зондеркоманды.

– Я знал, что мы еще встретимся. – Чернобородый монах встретил Шуберта у ворот.

– Вот и славно! – изобразил ложную радость Шуберт, не очень-то стараясь выглядеть искренним. – Наверняка вы знаете и о причине моего визита. Рейх нуждается в продовольствии и дополнительном контингенте рабочей силы для отправки в Германию. До меня дошли сведения о том, что отара овец казненного старосты незаконно перешла в ведение вашего монастыря.

– Овцы зачастую переходят в ведение волков вне зависимости от человеческих желаний, – уклонился от ответа игумен.

– Я, конечно, могу и пофилософствовать, – выразил готовность Шуберт. – На сей раз я никуда не спешу. Поговорим о вечном, пока мои люди произведут тщательный, не в пример прошлому, обыск.

Начался обыск. Люди Шуберта то и дело подбегали к своему командиру и шептали ему что-то на ухо.

Тем временем Фриц вел душераздирающую беседу со своим идеологическим противником, разбивая божественные аргументы священника о свое неверие.

Адонис и другие послушники скопились в саду, делая вид, что сортируют оливки, освобождая их от листьев и мусора перед тем, как отправить на отжим под жерновами. На самом деле они вслушивались в каждое отрывочное слово, в доносящуюся реплику, вглядывались в жесты беседующих и наблюдали за рыскающими по обители карателям.

Те выносили мешки с зерном со склада и бурдюки с маслом из маслобойни, грузили все это на подводу, получая одобрительные кивки от Шуберта. При этом отец Георгиос сохранял невозмутимое выражение лица, словно его эта экспроприация вовсе не касалась.

– Вы получите достойную компенсацию за изъятое и благодарность немецкого командования, – пообещал Шуберт, хитро щуря глаз. – Но меня по-прежнему интересуют овцы кириоса Ксенофонта, так, кажется, звали решившего поиграть в героя старосту?

– Именно так, я считал его своим другом. Он был уважаемым человеком, – без тени страха изрек отец Георгиос. – А благодарность приберегите для ваших «янычар». Что до денег, то они всегда могут обесцениться – ненадежное сокровище. Тем более оккупационные рейхсмарки, которые вы обмениваете по принудительному курсу.

Фриц лишний раз убедился в высокомерии своего визави и приступил к задуманному.

– Тот парень, в рясе… Кто он? – Он указал на копошащегося в корзине с оливками Адониса. – Камилавка на его голове выглядит несуразно. На ней гораздо лучше смотрелся бы фарион эвзона с кисточкой, не так ли?

– С чего бы это? – Наконец-то Фриц Шуберт разглядел на лице настоятеля нечто похожее на испуг.

– Подойди-ка сюда, человек! – приказал немецкий офицер Адонису. Парень не сразу смекнул, что немец обращается именно к нему. Он даже обернулся, чтобы уточнить, нет ли кого сзади. Но нет. Гауптштурмфюрер смотрел на него в упор. Сомнение улетучилось.

Он отодвинул корзину в сторону, едва не рассыпав оливки, и встал. Ноги в коленках затряслись, в голову ударила кровь. Едва скрывая свой страх, Адонис приблизился к беседующим, сжимая в руках томик Платона, с которым не расставался, отвлекая себя от дурных мыслей и обиды на Катерину.

– Одна деревенская особа довольно легкого поведения утверждает, что в монастыре прячутся недобитые греческие эвзоны. Быть может, она лжет? Что это у тебя в руках? – Фриц выхватил книгу. – Платон… С каких это пор послушники изучают не Евангелие, где проповедуется сострадание, а довольно жестокое и безжалостное учение? Ты ведь не трудник и не послушник? Ты – Адонис? Так тебя зовут?

Парень стоял как вкопанный, не зная, что вымолвить в свое оправдание. Единственное, что пришло ему в голову, – это снять камилавку.

– Какая чушь… – ухватился за последнюю соломинку игумен. – Чтобы лучше понять мирское, монах просто обязан иметь широкий кругозор. Оттого и Платон. Его миф о пещере – шедевр. Человек, находясь в ней, часто видит лишь тени, отбрасываемые огнем, выдавая свою иллюзию за реальность. Это поймет лишь просвещенный.

– Эта аллегория о вас, греках. Вы давно утратили способность реально оценивать свою роль в этом мире, кичливо полагая, что с присущим небожителям великодушием одарили его цивилизацией. Вы ведь до сих пор полагаете, что облагодетельствовали этот мир! Сбросьте же оковы и взгляните на истинный свет, реальную цивилизацию… Поймите, наконец, что греки отныне и навечно на обочине истории! А тот образ сверхчеловека, что описан в ваших мифах про олимпийцев, воплотился не в местечковом герое, а в великом фюрере, – сверкнули глаза Фрица. Он не верил в то, о чем утверждал так пылко, однако хитрость давно стала его оружием.

– Быстро же ты отказался от собственной крови и забыл историю своего народа. А оковы… Их на эллинов надевали завоеватели во все времена. И они их всегда сбрасывали, – с гордостью произнес настоятель.

– С помощью новых поработителей, – поправил его Фриц. – Если бы не немцы, вами бы правили англичане. Снова эти иллюзии. Вы утратили способность самостоятельно управлять своей страной. Но это бессмысленная дискуссия. Даже если вы вырветесь наружу из плена своих иллюзий и увидите яркий свет, то даже согласно почитаемому здесь Платону зажмуритесь и продолжите жить в своих заблуждениях. Сегодня цивилизация ушла далеко вперед, греки волочатся в хвосте и никогда не догонят передовые страны. Эллада теперь провинция, и руины Акрополя – вечная печать отставания. Больше не возродятся та красота и величие, ибо эстафета передана тем, кто еще не устал на этом марафоне. Участь греков – рабство. Новая форма рабства. Она не так унизительна, но по смыслу является точно таким же порабощением слабого сильным. Вы никогда больше не станете Византией. Мне надо думать о будущем, а с вами, греками, я застреваю в прошлом… В своем проклятом прошлом…

На секунду Фриц вспомнил свое настоящее имя Петрос, и его от этого передернуло. Он встряхнулся и приказал:

– Приведите калеку!

В воротах появились приближенные Шуберта. Они привели инвалида на костылях. Адонис сразу узнал своего родного брата Димитриса.

– Ну что ж, продолжим рассуждать об учении и идеях Платона на конкретном примере. Философ полагал, что жизнь калеки – мучение для него и его близких. Похоже, именно он обосновал теорию жесткой селекции и оправдал ее в Спарте. Отчего не сбросить родившегося с дефектами младенца со скалы сразу, чтобы он не мешал полнокровной жизни здоровых, не обременял, не напоминал о горе. Разве от этого не стали бы счастливы все вокруг? Я согласен с практикой евгеники. И Германия ныне культивирует ее. Лучшие призваны жить и править, неполноценные обречены стать рабами, а вырождающиеся должны умереть… Сейчас я исправлю ошибку и убью калеку, тем самым осчастливлю всех.

– Не убивайте его! – наконец издал голос Адонис.

– Так это твой брат? – улыбнулся Фриц Шуберт, довольный тем, что разыгранный им спектакль привел к нужному результату.

– Мой… – опустил голову Адонис.

– И что же ты предложишь взамен, свою жизнь? Если так, то обмен не состоится. Во-первых, она и так целиком в моих руках, а во-вторых, это банально. Да и расходится с идеями Платона. Что есть у тебя такого, чем ты можешь выкупить жизнь?

– Я знаю, где стадо кириоса Ксенофонта. Я приведу овец, – молящим голосом предложил парень.

– Это намного лучше и ценнее твоей жизни. Приступай. Иди. А вернее – скачи, так быстрее. Возьми монастырскую клячу. На ней далеко не ускачешь, но все же обернешься быстрее. Пропустите его, он никуда не денется, пока его брат в заложниках! – скомандовал он своим уголовникам. – Все греки заигрались в благородство, замуровав себя в собственных иллюзиях. Пусть идет и приведет стадо. Будет работа для забойщиков скота и благодарность от германского командования. Ну а мы с отцом Георгиосом продолжим спор о том, прав ли Платон…

Адонис ринулся в конюшню, оседлал единственную пегую кобылу с огромными глазами, в отражении которых он всегда пытался разглядеть все причуды и красоту мира, и помчался в сторону ущелья, к двухконечному пику. У подножья горы волнами одна за другой простирались ложбины. А ведь издали казалось, что поверхность долины гладкая, как тихое море.

Там, в оврагах, было его секретное пастбище с густыми зарослями травы, недосягаемое для чужого взора.

Овцы не разбредались. Они пребывали в сытости и комфорте, чувствуя безопасность. Их не тревожил ни падальщик-шакал, ни пронырливая лисица, ни беркут-ягнятник, довольствующийся грызунами и ящерицами. На всякий случай монастырские монахи по обе стороны самой длинной ложбины вбили клинья и держали на привязи собак.

Четвероногие друзья человека, холеные и ленивые, даже не лаяли, в том не испытывалось нужды. Но запах сторожевых псов отпугивал любого зверя. Никто из обитателей гор и долины, неба и подземелья не смог бы нарушить идиллию и покой овечьего счастья. Лишь человек.

Адонис, их пастух и владетель, каждый раз отсрочивавший забой самой последней овечки, прискакал к ним снова на своей доброй лошади с глазами-озерами, и овцы заблеяли в предвкушении привычной ласки. Вот тот, кто всегда выводил стадо на поляну с молодыми и сочными побегами. Ни разу не поднял плети. Их добрый поводырь.

Знали бы овцы, что пастух не случайно обходился на трапезах рыбой и зайцем. Имели б они разуменье – пуще б ценили парнишку. Их пастушок, сберегший все стадо вопреки всему, убеждавший братию, что отныне на критской земле нет праздников, а значит, и повода для пира с мясом ягненка…

Отчего же так возбужден и куда гонит стадо теперь виртуозный ездок? Как уверенно держится в седле молодой, но опытный погонщик! Но зачем эта ветка, отломанная от одинокого каштана?! А ведь он замахнулся ею словно плетью!

Они не ослушались бы своего пастуха и без устрашения. Безропотно пошли бы по любой указанной им тропе, как бы она ни вилась. Беспрекословно протопали бы даже к смертоносному обрыву, помани их Адонис.

Как лихо скачет наездник то справа, то слева! Одно загляденье. Он боялся не управиться к сроку, коего Фриц Шуберт ему не назначил. Однако пульс отбивал его окончание, с каждым ударом приближая развязку. Он участился до предела, будто сердце хотело вырваться наружу и обрести покой там, где паника сменяется умиротворением. А это место лишь там, в неведомом мире, о коем не знает смертный.

Стадо шло на убой, подчиняясь человеческой воле. Или страху? Он предавал их. Так он считал, хоть это и были всего лишь овцы. И это являлось единственным выходом. Иного не видел Адонис.

Но самое страшное заключалось в ином. Он отдавал себе отчет, что ведет на заклание последнюю память о любимой. Именно Катерина считалась законной наследницей стада. Для нее, а вовсе не для себя и монахов он берег отару. И теперь он считал, что мосты сожжены окончательно. Он прощался с мечтой, расставался с надеждой. Вот почему его сердце, наполненное любовью, но утратившее силу за нее бороться, так неистово билось.

Катерина! Он думал о ней в эти секунды ничуть не меньше, чем о брате. Она не простит его не за недобрую весть о смерти Линоса, не за несостоявшееся насилие, которое ей лишь привиделось, так как не мог Адонис посягнуть на ее честь, каким бы вожделенным не казалось ему ее прекрасное тело. Она проклянет его за воровство, за подлость, за малодушие… Он не достоин ее. Его тело в эти мгновения все еще источало бодрость и силу, но дух его окончательно покинул.

Когда он вернулся в монастырь вместе с отарой, Шуберт, увидев надломленного грека, понял, что тот пребывает именно в том состоянии, что отличает людей, из коих словно из пластилина можно лепить все что заблагорассудится.

– Это похвально… – заключил гауптштурмфюрер, пересчитав поголовье. – Но постой в стороне вместе с калекой. Я еще не решил, как с ним и с тобой поступить. Есть одно более занимательное дело. Пока ты уезжал за отарой, философские споры несколько меня утомили. Пустое. Я притворялся, что испытываю пиетет перед мудростью греческих философов. Меня интересуют вполне земные вещи. Здесь, под сенью олив, вы сажали лимонные деревья, о чем доложили мои люди после прошлого обыска. Не так ли, отец Георгиос? Теперь их нет. А холмы остались. Подозреваю, что тайна находится под землей. Ройте… Я приказываю вам, бездельники в рясах, ройте и покажите мне, что там.

Догадка «злого гения» оказалась верной. Он докопался до истлевшего трупа немецкого парашютиста.

– А вот и доказательство реального преступления против рейха. И отныне нет ни одной причины оставлять в живых того, чья вина очевидна! Понятно, что это сделал не твой калека-брат. Он едва стоит на ногах. – Для убедительности и ради злорадного смеха Шуберт выбил с рук Димитриса самодельный костыль. – Это сделали по научению монастырского игумена. Могли ли такое сотворить без его ведома? Правильно! Нет. Именно ты, Георгиос, пытался сокрыть преступление. Ну что ж, настала пора расплаты. И не найдется ни одного покровителя, чтобы осудить меня за то, что я собрался сделать с тобой прямо сейчас! К твоим монахам я проявлю сострадание. Они – заблудшие овечки. А тебе, Георгиос, приговор вынесен и будет исполнен прямо сейчас! Выдайте калеке автомат. Калеке и бывшему эвзону! Пусть спасут свои жизни, сделав услугу люфтваффе. Пусть расстреляют преступника, прикрывающегося рясой. Молись о прощении твоей грешной души.

Адонису и Димитрису действительно выдали автоматы, предусмотрительно взяв их на прицел. Монахов отогнали в сторону, чтоб наблюдали за казнью издали. Отца Георгиоса поставили к стене.

– Стрелять по моей команде. Как только брошу платок. Вам ясно?! – спросил Шуберт, глядя на братьев.

Димитрис рыдал. Адонис молчал, паника овладела им целиком. Он побежал бы куда-нибудь, но, похоже, тупик иногда встречается и за открытой дверью. Кругом веяло смертью и безвыходностью. Этот фатальный аромат отчетливо бил в нос и состоял из запаха взрыхленной земли, конского пота и капли душистой оливы, оставленной в непросеянной корзине.

– Я не буду стрелять… – выдавил из себя калека. Он всегда говорил с трудом, на малопонятном постороннему языке, сдобренном жестами и несуразными движениями привыкших к боли мышц. Он корчился при каждом издаваемом звуке, и это невольное гримасничанье всегда вызывало смех недалеких и жалость сердобольных, способных чувствовать чужую боль как свою.

На сей раз голос Димитриса слышался твердым, хоть слезы его и лились рекой. Каждое слово врезалось в пространство отдельным набатом. И он повторил, с отвращением отбросив автомат:

– Я не буду стрелять…

– О! У убогого прорезался голос, – ухмыльнулся Шуберт и тут же позвал скрипача, коего вызывал каждый раз, когда сталкивался с трудностями, осуществляя свои экзекуции и экспроприации. Музыка австрийского композитора Франца Шуберта, в честь которого он выбрал свою фамилию, воодушевляла его, бодрила, отгоняла любые сомнения в праве вершить суд над себе подобными.

Заспанный музыкант явился спустя мгновение, извлек из футляра сперва скрипку, затем смычок и немедленно приступил к настройке инструмента. Он знал, что гауптштурмфюрер не любил ждать, поэтому быстро подтянул струны и начал, как только Фриц достал свой платок и смачно высморкался.

Под «Лесного царя» и «Неоконченную симфонию» Шуберту легче думалось. Мозг начинал фонтанировать идеями, сочинять замысловатые пытки, кои развлекали и давали ощутить свою власть над людьми в полной мере.

– Ну что ж! Свяжем руки калеке и привяжем бечевкой к седлу этой резвой кобылы. Слушай внимательно, эвзон, я даю тебе на размышление ровно столько времени, сколько хватит монахам, чтобы доставить сюда бутылочку вина из монастырского погреба, чтоб я отметил сегодняшний праздник. Как только мой бокал будет полон, я осушу его и ударю эту глупую лошадь плетью, а она понесет твоего братика в горы, измельчая его тело о булыжники. Торга не будет! Все будет так, как я сказал. Монах! Эй, служка! Вперед за вином!

Один из юных послушников хотел было метнуться в погреб, но старший собрат одернул его за рукав и вызвался сам принести лучшее вино из монастырских закромов. Эта инициатива насторожила Фрица. Ему показалось подозрительным желание старого монаха услужить. Он почуял подвох.

– Я схожу с тобой, сам выберу бутылку. Не удивлюсь, если у отца Георгиоса или у какого-нибудь его фаната для немецких офицеров припасено специальное угощение. Сперва сам отведаешь, потом наполнишь мой бокал!

Еще не исчезнув за дверью обители, Фриц приказал музыканту играть.

– Я удаляюсь ненадолго. Всем ждать! А ты, эвзон, думай быстрее. Как только я вернусь, ты должен будешь нажать на курок. Не сделаешь этого – пеняй на себя!

Адонис слышал скрипку только раз в жизни – в Ханье, в тот самый день, когда он покупал свои роскошные сапоги на выручку от роскошного улова.

Он красовался в новой обуви сперва у маяка, потом прошелся по молу. Безмолвие моря позволяло прислушаться даже к скрипу подошв. Сапоги были удобны в носке, но совсем немножко давили в боках. Старый еврей кожевенных дел мастер, предупредил, что обувь сшита по последнему шику и рассчитана не на каждый день, ее стоит носить по особым праздникам, не затаптывая, но уж если парню невтерпеж переобуться немедля, то, конечно, кожа разносится. Однако он посоветовал немного подождать, он вызвался взять лишь небольшую предоплату и продеть внутрь специальные колодки, которые расширяют кожу за день.

Адонис, поразмыслив о такой задержке, сразу же уверил, что ему нисколечко не больно и стопа чувствует себя в полном комфорте. Ему хотелось поскорее удивить Катерину, поэтому он отсыпал обувщику требуемую сумму и получил не только скидку, но и приглашение отметить взаимовыгодную сделку в венецианской гавани.

Каково же было удивление, когда старый еврей не просто угостил своего покупателя виноградной ракией, но и притащил в ресторан свою скрипку. В какое-то мгновение он заиграл на ней приятную мелодию, показавшуюся очень знакомой, как колыбельная мамы. Как выяснилось, он играл в том ресторанчике каждый субботний день, когда за молом в бухте скапливались сотни катерков и шхун. Адонис поблагодарил старика и пообещал отплатить ему той же монетой, взяв у того верное обещание в ближайшее же время наведаться в гости в деревню, где рыбак приготовит на угощение отменное блюдо из свежевыловленной рыбы. Писал он тогда плохо. Зато великолепно рисовал и всегда обладал феноменальной памятью. Поэтому аккуратно выцарапал карандашом подробный чертеж, по которому и незрячий отыскал бы хижину у моря на окраине рыбацкой деревни.

…Сейчас играла такая же скрипка. Но музыка, издаваемая ею, резала уши. Она казалась зловещей, давила и торопила. Невыносимое напряжение одолевало и Адониса, и монахов, а ведь внештатный скрипач гауптштурмфюрера орудовал тем же самым смычком.

Старый обувщик три месяца назад угодил под каток нацистских репрессий и потерял все свое имущество. По странному стечению обстоятельств инструмент достался зондеркоманде Шуберта.

Скрипка в чужих руках звучала по-иному. Музыка, исторгаемая ею, тоже считалась прекрасной, но оценить ее достоинства в атмосфере страха и безысходности не представлялось возможным. Она очутилась в горной обители из ниоткуда и нарушила местный покой. Воспринимать эти звуки иначе как инородные, чуждые, вторгающиеся и навязанные, никто не мог. Так чудная музыка в бездушных руках становится лишь фоном творимых злодеяний.

В сыром подвале, превращенном монахами в винный погреб, находился еще один подпольный житель обители. За время оккупации отец Георгиос спас не одного человека. Но именно этот человечек оказался здесь вовсе не из-за доброго сердца игумена.

Маленького еврейского мальчика по имени Мойша, очутившегося в деревне волею судьбы, привел сюда Адонис. Внука отправил подальше от города прозорливый дед, сразу почуявший подвох в организованной переписи лиц еврейской национальности для перемещения, которое почему-то называли добровольным.

Нацарапанная молодым рыбаком, когда-то приобретшем великолепные сапоги с внушительной скидкой, схема пригодилась. Мальчуган быстро разыскал адрес Адониса, а когда оказался на пороге его скромного жилища, то по научению осторожного деда не вошел в дом, пока не дождался парня, коего видел мельком в дедовской обувной лавке. Адонис выслушал мальчика и устроил его в монастыре.

В обители божьих людей было светло, просторно и сытно. И безопасно. Не то что в Ханье, где шныряли зловредные типы, строчащие доносы в гестапо. Мальчик очень скоро стал всеобщим любимцем. Он научился обтесывать камни и выделывать кожу, как дед, который не успел привить родственнику даже азов фамильного ремесла. За него это сделали греки.

Старый монах выдал себя, когда напрашивался сбегать за вином. Его благая цель уберечь мальчика обернулась несчастьем.

Отец Георгиос все это время стоял у стены молча и лишь в одно мгновение, когда Фриц Шуберт отправился в подвал в сопровождении собрата по обители, тяжело вздохнул, посмотрел с мольбой на небо и закрыл глаза.

Батюшка не боялся собственной смерти и ждал ее как избавление. Лишь судьба невинного ребенка Мойши и Адониса, которого шантажом хотели превратить в убийцу, – вот что сейчас его заботило.

Игумен не раскаивался ни за одно свое деяние. Он жалел лишь о том, что сделал недостаточно много. Да, он велел закопать трупы немецких парашютистов, чтобы спасти деревенских жителей от фашистской вендетты. Правда, это не помогло… При отступлении он скрыл раненого радиста английской разведки, а затем тайно переправил его в Африку. Затем он укрыл Адониса, бывшего эвзона, отбившегося от партизанского отряда. Этот пылкий и любознательный парень являлся единственным кормильцем своей горемычной семьи, а значит, было долгом помочь ему.

А Мойша, прибившийся к монастырской вотчине десятилетний мальчонка с карими, как смоль, глазами и вьющимися, как водоросли на кораллах, каштановыми волосами… Он не сделал ничего плохого на грешной земле. Отчего же он прятался от взрослых людей, которые уже увели всю его семью в неизвестном направлении, а теперь пришли и за ним?..

Затравленный Мойша сидел под своей деревянной кушеткой, выстроганной монахами специально для него. Он пытался не сопеть, невзирая на простуду.

Дверь отворилась, и со двора донеслись звуки дедовской скрипки. Он на миг подумал, что дед Иосиф вернулся за ним, но не осмелился шелохнуться. Ведь скрипка издавала чужую музыку.

«Лесной царь» Шуберта, словно наркотик, будил во Фрице какие-то сверхъестественные способности. Он чуял запах страха и наслаждался им как ароматом дорогих духов.

Каблуки его сапог ступали на пол еле слышно, но Мойша воспринимал этот скрип как гром в ненастную бурю. Он съежился, став неподвижным комком. Его глаза таращились на сапог, остановившийся у кушетки. Теплое лежбище Мойши, устроенное для него добрыми монахами, казавшееся ему совсем недавно самой фешенебельной кроватью, в миг утратило лоск.

Фриц Шуберт потрогал подушку, набитую овечьей шерстью. Сопровождающий его монах старался не смотреть вниз. В какой-то момент он попытался отвлечь Шуберта, указав на полки с вином. Но Шуберт приказал ему выйти.

– Я разберусь сам. Управлюсь без твоих советов. Выйди вон.

Они остались одни. Сморщенный комок и охотничий пес. Зародыш и скальпель. Растерявшийся мышонок и зоркий филин… У Мойши не было ни единого шанса. Сперва он увидел руку. А потом они встретились глазами. Когда-то жил на свете маленький Петрос. И он так же прятался под кроватью. Его могли бы найти, но судьба обернулась везением. Мойше не повезло, ведь выросший Петрос знал, где искать прячущихся мальчиков…

Когда Мойшу вытащили во двор, монахи, сгрудившиеся метрах в пятидесяти от предполагаемой казни настоятеля, теперь оплакивали и мальчика. Они не скрывали слез, воздавая свои молитвы. Возможно, каждый из них был готов пожертвовать своей жизнью. Хотя… Шуберт никогда бы в это не поверил и на пальцах доказал бы этим бородатым гордецам, что их самопожертвование – всего лишь разновидность гордыни.

– Спрятали еврея! – пожурил он монахов и строго взглянул на отца Георгиоса. – Ты заслужил быть расстрелянным не один раз. Приютил жида вопреки директиве, которая висела на всех столбах от Ханьи до Ираклиона, в каждой деревне на доске старосты. Его следовало сдать немедленно, как только вы поняли, что он еврей. А он ведь этого не скрывает. Одно имя чего стоит! Как тебя зовут?

Мальчика тоже поставили к стенке, и он прижался к настоятелю, обхватив его ногу.

– Я спрашиваю твое имя! Назови его еще раз, как там, в подвале. Отвечай, еврейское отродье! Как тебя зовут?!

Мойше стало стыдно за свое неправильное имя. На минуту стыд пересилил его страх. Он был уже взрослым – так говорили ему дед и монахи. Но сейчас его широкие штаны увлажнились. Неужели заметят?

– Не трогай мальчика, он ни в чем не виноват, ты ведь не станешь убивать дитя… Мальчуган ведь невинен, – наконец издал голос игумен.

– Пока, – твердо отрезал Шуберт. – Но уже, как видим, начал гадить. Когда они гадят в свои штаны – не беда, но когда смрад мешает дышать остальным – это уже проблема, не так ли? Разве ты, Георгиос, адепт Православия, не знаешь, что евреи предали Христа?

– Но Христос не предал евреев, – изрек настоятель.

– Тогда пусть остановит меня! – надменно заявил Фриц.

– Ему нет до тебя дела, – опустил голову игумен.

– Что значит «нет»? Откуда ты знаешь?

– Знаю, потому и говорю. Человек, превратившийся в зверя, не может быть интересен Господу.

– Ну хорошо, не я, а ты или вот этот сопляк, вы ведь ему интересны? Если да, спасет ли он, к примеру, тебя от пули.

– Нет, не спасет, но даст умереть достойно. Оставит обо мне хорошую память.

– Что толку в памяти?! – засмеялся Шуберт.

– Память – то, что отличает человека от животного. Память – продолжение жизни, в ней смысл. Кто не помнит того, что с ним приключилось, никогда не сделает должных выводов.

– А тот, кто сознательно забыл, что с ним было, перевернул без сожаления ветхую страницу, разве он не победил свои страхи и не обрел новую, не обремененную воспоминаниями жизнь? Ты же знаешь Писание. Вспомни историю жены библейского Лота. Разве ее не предупреждали не оборачиваться, разве не оттого она превратилась в соляной столп, что вспомнила о своем прошлом пристанище и оглянулась назад?

– Каждый найдет в Библии то, что ищет его сердце, – рассудил игумен. – И дьявол в Святом Писании найдет оправдание своим злодеяниям.

– Сам признаешь, что твоя Библия – сборник противоречащих друг другу доктрин… До истины нам не докопаться, не так ли? Зачем же помнить бесполезное?

– Писание – не обрывочное чтение, а постоянное. Бог сам откроет путь ищущему истину. А помнить надо, чтобы жить. И чтобы спокойно умереть. Ибо смерть земная – вовсе не конец.

– А если после нее – забытье? Может, в этом вся суть и истина.

– Истина непостижима смертному, но только ищущий ее угоден Господу. Да и кто знает, может, мы бессмертны?

– Ты скоро это узнаешь, – съязвил гауптштурмфюрер. – Но не сможешь рассказать нам. Так что мы не запомним.

– Не обязательно рассказывать то, что итак очевидно.

– Как же меня бесит твоя пустая уверенность! Тебе очевидно? Веришь в то, чего никто не видит? И следовательно, в то, чего никто не помнит.

– Вера есть ожидание справедливости… – произнес игумен, подняв глаза к небу.

Отец Георгиос боялся, но не выказывал страха. Ни один мускул на его лице не дрожал. Голос был тверд как никогда. Он даже сам этому внутренне удивлялся.

– Справедливость тоже относительное понятие. Для меня справедливо наказать виновного в преступлении против великого рейха! Твоя вера не имеет ничего общего ни со справедливостью, ни с памятью, о которой ты с таким почтением говоришь. Ты не знаешь о памяти ничего, глупец.

– Я знаю о памяти не так много, но и не мало, чтобы предугадать кое-что, исходя из своего жизненного опыта и наблюдений о справедливости, которые я запомнил.

– Что именно ты можешь предсказать?

– Твою скорую и бесславную гибель.

– Ты умрешь быстрее меня и прямо сейчас… – обозлился гауптштурмфюрер. – Мне надоело ждать и слушать чепуху о справедливости, которой нет на этой земле, и никто не знает, есть ли она там!

– Справедливость везде.

– Ну все! Хватит! Я бросаю платок. Эвзон! Огонь!..

Платок плавно, словно опавший лист столетнего дуба, обернувшийся в воздухе рыбацкой лодкой, медленно полетел вниз, размеренно качаясь на невидимой волне. Адонис не выполнил команды. И тогда подручный Шуберта ударил кобылу плетью. Лошадь понеслась. Его брат-калека, привязанный к седлу бечевкой, болтался как бесформенная туша.

Отец Георгиос завел мальчика за спину, будто сам был непробиваемой стеной, способной защитить.

Паника накрыла Адониса. Он издавал нечленораздельные трубные звуки, отупев до предела. Глаза бегали, косясь из стороны в сторону. Безумие поразило его мозг. Все навалилось разом.

Лошадь несла брата на острые скальные камни к восточному склону двугорбой горы. Скользящее тело поднимало клубы пыли, подлетая и ударяясь о землю.

Мойша стоял за спиной отца Георгиоса и трясся. Адонис дрожал не меньше. Он смотрел на своего путеводителя по сложному миру, своего аббата Фариа, проводника, великодушно осветившего мрак факелом знаний и предоставившего ему убежище, рискуя всем, в том числе собственной безопасностью.

Парень переводил взгляд на удаляющуюся лошадь, которая, как назло, не замедляла шаг, а напротив – переходила с рыси на галоп…

Он взирал на священника, но перед глазами скакала эта любимая раньше, но проклятая в одночасье лошадь с белыми отметинами на рыжем окрасе, уносящая брата прямо в ад. Разум отказывался осмысливать происходящее. У него не оставалось ни минуты, ни мгновения. Шуберт орал:

– Стреляй!

Но как он мог нажать на курок?! Память, ведь он не утратил ее. Именно о ней только что говорил его наставник. Как же он может выстрелить, поправ наставление? И как он потом простит себя за убийство учителя?! За что и почему он должен его убить?! Ведь он не испытывает к настоятелю ничего, кроме искренней благодарности.

Отец Георгиос кивнул, глядя прямо в глаза эвзону.

– Да… – прошептал он, и Адонис прочитал это по губам настоятеля. – Да… Стреляй. Они не отстанут.

И палец непроизвольно нажал на курок. Раздалась короткая очередь. Монахи отвернулись. Их настоятель рухнул замертво. Пули пронзили грудь. Мальчик заплакал, встал на колени и попросил не убивать его.

Бывший эвзон отбросил оружие и побежал за лошадью, не опасаясь больше ничего. Он не подумал о возможном выстреле в спину. Он бежал спасать брата.

– Ты не успеешь! – оценил обстановку Шуберт, бросив ему вслед.

– Пристрелите ее! Прошу вас! Убейте лошадь! – кричал обезумевший эвзон на бегу. – Я же сделал, как вы просили. Пожалуйста!

– Так уж и быть! – внял просьбе эвзона гауптштурмфюрер. – Но ты поступишь на службу в силы безопасности. Согласен?!

– Я согласен на все! Убейте ее!

Шуберт кивнул подручному, и тот поднес карабин. Он хладнокровно прицелился. Прошло несколько секунд, но они показались бы Адонису вечностью, если бы он в этот момент не бежал, спотыкаясь о камни, а наблюдал за неторопливым стрелком.

Прозвучал выстрел. Лошадь резко остановилась, а через мгновение завалилась на бок как подкошенная. В предсмертной агонии кобыла пыхтела, словно паровоз, в угольную топку которого влили ведро ледяной воды.

Любопытство Шуберта заставило его подбежать к раненому животному, чтобы в последний разок взглянуть в бездонные глаза, отдающие холодной синевой на радужной оболочке, извлечь из кобуры «вальтер» и добить обреченную кобылу выстрелом в висок.

Агония закончилась, дергания прекратились. Но из глаз животного просочилась капля, похожая на слезу. Надо же – у лошади самые большие среди земных животных глаза. Возможно, Шуберт принял пот кобылы за проявление человеческого чувства. Какая нелепица! Это же не глаза человека!

Вздор! Немой укор не отпускал. На секунду показалось, что глазами лошади его оценивает кто-то могущественнее человека. Его даже передернуло, и он отвернул взгляд.

Димитрис остался жив. Ушибы и ссадины, покрывшие его тело, не были смертельными. Как, впрочем, и сломанная нога, она с рождения не чувствовала боли.

Адонис отвязал брата от бечевки, поднял на руки и понес в сторону дома.

– Все закончилось, Димитрис, все закончилось… – успокаивал его Адонис. – Ничего плохого больше не случится. Мы идем домой. К маме.

– Что делать с братьями? Перерезать им глотки? – спросил Шуберта вспотевший толстый каратель по прозвищу Дионис, запыхавшийся от незапланированной беготни и недовольный затянувшимися разглагольствованиями. От него разило перегаром, но Шуберт просто отвернулся, не сделав замечания своей «правой руке».

– Пока оставьте эвзона в покое. Он на крючке. Ему никуда не деться. Будет получать хорошее жалованье в полиции, чтобы прокормить своего калеку и слепого отца.

– А меленький еврей? Что делать с ним? Может, закопать его заживо под той оливой, где мы вырыли парашютиста?

– Как всегда, изощренная казнь, браво, Дионис! Когда разрешу тебе придумать новую пытку, тогда и устроишь нам концерт. Здесь неблагодарные зрители. Отправим жиденка к его сородичам в лагерь. Со вторым потоком. Мы же не звери…

– А монахи? У нас есть канистра.

– Что монахи? Предлагаешь их сжечь всех? И навлечь на меня гнев СС и «Наследия предков»? Пусть живут. И разнесут по округе, что я наказываю всех виновных без срока давности. Этот игумен заблуждался, что у меня плохая память. Я просто сделал ее выборочной, – словно убеждая и оправдывая самого себя, с металлическим холодом произнес Шуберт, затем сделал короткую паузу и ни с того ни с сего перешел на другую тему: – Помните ту девушку? Ее отбили партизаны. Найдите ее во что бы то ни стало! И приведите ко мне.

– Да найдем мы ее… – обиделся Дионис.

– Если найдешь – поставлю тебе ящик шнапса!

Спрятаться от вездесущего Шуберта и его карателей Адонис не смог. Ему пришлось выполнять обещание…

Батальоны безопасности, создаваемые с разрешения вермахта с лета 1943 года, были призваны бороться с растущим Сопротивлением, дабы, как высказался Адольф Гитлер, сохранить немецкую кровь.

Юбки эвзонов, выданные оккупантами Эллады и их марионетками записавшимся по разным причинам в полицаи добровольцам, не могли ввести в заблуждение греков.

Народ презрительно именовал коллаборантов из охранных батальонов, помогающих СС и зондеркомандам в расправах, германоэвзонами.

Что заставляло этих здоровых молодых мужчин выбирать сей путь? Желание выжить, страх или голод? У каждого из них нашлось бы одно, а то и тысяча оправданий.

Кто-то сослался бы и на свои идеологические разногласия с коммунистами, громогласно заявив, что борется с «красной чумой», со «сталинистами». Однако даже мотивированные и убежденные антикоммунисты, антимонархисты и ультраправые из организации «Х», копирующие немецких или итальянских фашистов, опускали глаза, когда им приказывали расстреливать соотечественников.

Когда осужденных на казнь греков вели за ограды церквей, на склоны гор или в цветущие рощи, германоэвзоны предавали своих как бы наполовину. Они ведь только сопровождали…

Стреляли ведь немцы. Это гитлеровцы строчили из своих пулеметов. Это они придумывали изощренную месть, приказывая вешать за каждого убитого немца десять селян. Это они даже за косвенную помощь партизанам, за сочувствие к ним вели на убой подозреваемых, коими считали любого, кому было больше шестнадцати лет.

Но разве можно предать наполовину? Так же невозможно стать наполовину героем. Ты или герой, или предатель.

Немцы убивали без суда. Они устали требовать беспощадности от ненадежных греческих жандармов и ручных эвзонов. Они полагали, что лучше замарать руки греческой кровью самим, чем доверять карательные процедуры ленивым полицаям. Зря они купились на заверения отъявленных мерзавцев о том, что сформированные батальоны безопасности наведут порядок. Все приходилось делать самим. Грекам нельзя было ничего доверить!

Жители гордой Эллады выходили на улицы на стихийные митинги и демонстрации даже в Афинах, протестуя против угона в рабство, голода и несправедливости. Они все еще грезили о своей исключительности, полагая, что администрация, поставленная Третьим рейхом, сжалится над землей, где зародилась демократия.

Все происходило ровно наоборот. Демократические традиции греков рассматривались не как преимущество, а как отягчающее обстоятельство. Греков считали неисправимыми, неполноценными, низшей расой, ничем не отличающейся от славян.

Горе и стенания не кончались. Целые города вымирали от голода. Многодетные матери искали пропитание себе и оставшимся в живых детям, скрывая смерть своих чад ради продовольственных купонов. Окоченевших от холода и умерших прямо на улицах от истощения людей теперь подбирали не катафалки, а мусоровозы. Ежедневно их сгребали десятками, чтобы отвезти на кладбище и сбросить в братские могилы. Священники больше не отпевали усопших, сердца ожесточились, никто больше не надеялся на молитвы.

По безлюдным улицам гулял свистящий ветер, разгоняя пыль в пустоте. Вздыбившиеся клочки газет летели мимо мусорных контейнеров, где более не осталось крыс. Дети с пепельными лицами и ножками, больше похожими на тонкие лапы пауков, сражались с бродячими псами за изглоданную кость или огрызок груши. Если оставшемуся в живых мужчине с провалившимися щеками удавалось отловить ежа или вскрыть и сварить пойманную черепаху, он мог считать себя самым счастливым человеком на свете, ибо его семья могла протянуть еще хоть какое-то время.

Конфискации не прекращались. Геринг прямо заявил, что его не интересует, что триста тысяч греков умерли от голода, главное, чтобы продовольствие поступало бесперебойно.

Плодородные земли не могли прокормить ненасытный рейх. Природа взалкала выдать дополнительный урожай страдальцам, но даже она оказалась бессильной перед человеческой жестокостью.

Сопротивление нарастало с каждым месяцем. Партизаны провозглашали в горах свои республики, неподконтрольные рейху. Они пускали все новые составы под откос, взрывали мосты, уничтожали конвои, освобождали пленных. Они пытались остановить грабеж, противостоя целым армиям завоевателей и их приспешников.

И у них многое получалось.

Эллины не превратились в рабов даже под гнетом тройной оккупации. При этом члены ЭЛАС нечасто попадались в руки. Вместо них немцы вешали «пособников», угрожая сжигать все села у железнодорожных линий, что подвергались атакам со стороны партизан. Болгары действовали еще жестче. Они отрубали головы. Мягче всех на оккупированных территориях вели себя итальянцы. Но, скорее всего, потому, что в начале войны получили от греков по зубам и всем своим средиземноморским нутром предчувствовали – конец близко, а за фиаско обычно следует вендетта.

Адонис похоронил брата на склоне двугорбой горы, неподалеку от места, где Шуберт добил монастырскую клячу.

Через год мать окончательно зачахла и неожиданно умерла, безболезненно, прямо во сне, утомленная людским бойкотом и сломленная нечеловеческим горем.

Похоронив мать, Адонис продолжал жить в заброшенной кошаре и исправно ходить на службу, чтобы весь свой паек приносить слепому отцу. Но тот каждый раз норовил выбросить съестное наружу со словами, что не даст осквернять свою хижину подачками с немецкого стола.

Если б не Мелания, родственники которой при сознательном попустительстве гауптштурмфюрера Шуберта держали в горах тайную сыроварню, отец Адониса умер бы с голоду.

Командир зондеркоманды, ненавистной всему острову, закрыл глаза на зажиточное семейство Мелании. Невзирая на войну и конфискации, ее семья жила сытно и вольготно. Определенно Фриц симпатизировал своей любовнице и осведомительнице, и она этим воспользовалась по своему усмотрению…

Не зная истинного лица своей неожиданной доброжелательницы, слепой старик полагал, что девушка носит ему корзинки с хлебом, сыром и молоком из жалости к его безвременно ушедшей супруге.

Мелания поведала доверчивому отцу Адониса, что его покойная жена великодушно научила ее вить пряжу. Вот почему она не отстанет, и, даже если старый ворчун попытается ее прогнать, она обязательно вернется. Бойкая девушка не принимала никаких возражений, отрезав, что никогда не оставит в одиночестве слепого мужа своей бывшей наставницы из благодарности к ней и сострадания к ее семейству.

Это, безусловно, являлось сущей ложью. Мотивация Мелании конечно же заключалась в безответной любви к сыну слепца, который, как назло, по-прежнему грезил о своей Катерине…

А ведь та родила девочку! Рыжую, как сэр Том. И об этом знала вся деревня – проговорилась повитуха. Правда, новорожденную Катерина предусмотрительно отвезла к своей тетке в Ретимно, а сама по-прежнему жила в ущелье среди партизан. Наверняка закрутила там роман с каким-нибудь бывшим офицером!

Но малышка – не иголка в стоге сена. Особенно для человека с нюхом охотничьего пса, коим обладал Фрицио, как ласково называла Мелания своего покровителя и любовника. Она знала, что Шуберт не остановится ни перед чем, чтобы отловить похищенную у него из-под носа красавицу. Даже здесь Мелания видела в Катерине роковую соперницу и вечную конкурентку.

Когда Шуберт развесил на столбах фотографии дочери кириоса Ксенофонта с текстом о вознаграждении за любую информацию о предполагаемой партизанке, Мелания наконец-то получила шанс отомстить за свою отверженную любовь главной виновнице своего фиаско.

Мелания была способна на любую месть и на крайнюю подлость. Лишь страх перед односельчанами временно останавливал ее. А еще то обстоятельство, что глупый Адонис, который ничего не значил для Катерины, мог осудить ее за такой поступок.

Она не хотела действовать опрометчиво. Первым делом она раздобыла адрес тетки Катерины по имени Зоя, жившей на одной из старых вымощенных булыжником улочек в самом центре Ретимно.

То ли из глупости, то ли из надменной самоуверенности Мелания считала, что ее бы никто не заподозрил в раскрытии секрета Катерины. Мало ли кто мог помочь Фрицио в розыске. Катерина оказалась на ее крючке. Зная, где та прячет дочь, отловить ее ищейкам Шуберта не представляло особого труда.

Однако Мелания отчего-то медлила, чего-то бессознательно ждала. И хотя однажды в постели с эсэсовцем она чуть не проговорилась, в последнюю секунду все же сдержалась.

Время, на ее взгляд, еще не настало. Ее самолюбие тешилось обладанием великой тайной, которая так и рвалась наружу.

Вынашивать план «справедливой» мести иногда приятнее, чем осуществлять задуманное.

Возможно, Мелания никуда не спешила потому, что считала, что Адонис по ее вине пострадал слишком сурово, потеряв в результате ее доносительства и брата, и мать. Она надеялась, что парень никогда не догадается, что именно она поведала Шуберту о его пребывании в монастыре.

Так бы и случилось, если б Меланию не видели в автомобиле гауптштурмфюрера так часто, что заподозрить любого другого человека в деревне в стукачестве ни у кого не возникло бы и мысли…

Заблуждение руководило всеми ее поступками. Все ее выводы и предположения были беспочвенными. Но она шла к своей цели только ей одной известными путями… По ухабистой дороге в непроходимые чащи, где в кромешной тьме умирает надежда разумных, но продолжает жить мечта злодея о прощении. Злодей всегда на него рассчитывает, даже если не заслуживает никакого снисхождения.

Зачастую негодный человек может позволить себе даже обиду на праведника, не простившего его за учиненное именно над ним бесчинство. Именно такой сумбур и царил в голове Мелании. Она не простила бы Адониса, если б он не простил ее…

Даже если бы он узнал о ее роли в тех злоключениях, что обрушились на него, он просто обязан был понять причины, толкнувшие ее на явную подлость. Конечно же он сам, кто же еще, и был виноват во всем, что случилось. А может, все к лучшему?! Ведь он отверженный, он никому не нужен! Никому, кроме нее. А она примет его даже такого, потерянного и запуганного изгоя. Ведь только она любит его и делала все лишь ради любви!

С этими мыслями Мелания явилась в каменную пастушью кошару у подножия горы, больше похожую на блиндаж, нежели на жилище. Она заранее подготовилась, поставив себе задачу – во что бы то ни стало соблазнить Адониса. Для этой цели она осветлила волосы и завила их в лучшей парикмахерской Ретимно по последней моде, нарумянилась и припудрилась словно кукла, тремя слоями красной помады обвела губы и водрузила на голову модную шляпку с вуалью прямо из Берлина. Под пальто, которое ей подарил Фриц Шуберт, не было ничего, кроме нижнего белья и чулок. Она застегнула его всего на одну пуговицу, чтобы распахнуть в подходящий момент.

– Как здесь убого… Как в пещере! – появившись внезапно, Мелания сразу пошла в атаку. – Неужели тебе здесь уютно? И ты спишь на этом подобии лежака? Где же ты умываешься?

– Здесь водопад неподалеку… – ответил Адонис, не ожидавший увидеть в своем логове столь разодетую знакомую. К слову, он был единственным человеком в деревне, кто все еще не знал, что именно она сдала его немцам.

– Спартанец. Неприхотлив и немногословен. При этом хорошо сложен и прекрасно пахнешь, хоть кругом затхлость и антисанитария. – Она приблизилась совсем близко, но Адонис отстранился.

– Зачем пришла, Мелания? – нахмурил брови хозяин кошары.

– Сюрприз, – непринужденно улыбнулась девушка, обнажив свои белые, как снег на пиках, зубы. – Не рад или все еще ждешь свою пассию, Катерину?

– Тебе-то до этого какое дело? – насупился бывший эвзон.

– А ты не знаешь?

– Понятия не имею.

– Ты так же слеп, как и твой отец? Кто, по-твоему, снабжает его продуктами?

– Добрые люди, не я. От меня он ничего не принимает.

– И ты не интересовался кто именно? Что за добрые люди?

– Кто же мне скажет? Я как прокаженный, в деревне меня все обходят стороной.

– Возможно, все. Но не я. Как видишь, я здесь.

– Не слепой я, вижу. Так чего тебе надо? – искренне недоумевал Адонис.

– Вот же полено неотесанное… – оскорбилась Мелания и медленно распахнула пальто, показав все свои прелести, которые подчеркивало бежевое нижнее белье – самый первый подарок Шуберта.

Адонис ошалел от такого развития событий. Он, безусловно, не был каменным истуканом, не был и девственником. Как-то в Ретимно батальонные сослуживцы напоили новоиспеченного полицая шнапсом и привели в бордель, что на какое-то мгновение позволило ему забыться. Но уже наутро голова и душа болели во сто крат сильнее. Продажная любовь – плацебо, пустышка. Она не поможет излечить рану и не изгладит сердечной боли.

– Мелания! Я не люблю тебя! – сообщил парень соблазнительнице, и это признание вызвало ее хохот.

– Ты думаешь, я этого не знаю? – смеялась она. – Ты все еще любишь Катерину. А она докрутилась до того, что родила малышку и спрятала ее у тетки в Ретимно! Чтобы освободить себя. Развязать для того, чтоб дальше крутить романы с англичанами или еще какими-нибудь офицерами. Она вертихвостка!

– Не ровняй всех по себе, Мелания! И откуда тебе знать, где Катерина и тем более, что она родила…

– Как где?! – удивилась Мелания. – Ты же служишь в полиции. Тебе ли не знать, что Шуберт уже столько времени устраивает безуспешные облавы, чтобы ее поймать. Она в партизанах. Я лично видела объявление о вознаграждении за ее поимку на доске комиссариата в Ретимно? В деревне тоже висит? Ты ходишь как сомнамбула, ничего не замечаешь. Ты видишь, что я раздета? Я красивая? Видишь меня?

– Вижу. А объявления не видел.

– Так иди и прочти. Но сначала раздень меня до конца… – скомандовала Мелания.

Но Адонис, не дослушав ее, попытался вырваться наружу.

– Стой, негодяй! Ты не можешь вот так меня унизить. Из-за меня дерутся немецкие офицеры! Стой, урод! Катерина твоя… Она у меня на крючке! Я знаю адрес, где она прячет малышку. И я незамедлительно преподнесу Шуберту самую верную наживку для того, чтобы она попалась на его крючок!

– Ты не сделаешь этого! – Адонис остановился.

– А что ты предпримешь, чтобы я этого не сделала? Убьешь меня? – с вызовом бросила Мелания.

– Хочешь, я возьму тебя? – обернулся парень.

– Давно бы так! – обрадовалась Мелания. – Будешь у меня как шелковый. Я знаю, как вас всех приструнить. На каждого свой ключик. Вы все у меня вот где!

Она показала кулак и поцеловала Адониса в губы. Он более не сопротивлялся.

Мелания добилась своего. После первого визита она навещала Адониса когда ей вздумается, и уже грезила о том, что когда-нибудь, после окончания войны, а может быть, и гораздо раньше, они оставят без малейшего сожаления этот бесперспективный остров и уедут вместе с возлюбленным в Пирей или прямо в Афины.

В городе ведь легко затеряться, и никто не взглянет с укором, не обвинит в связях с немцами. У всех ведь рыльце в пушку. Это здесь, на Крите, все гордецы! Она, конечно, опасалась, что ее репутация подмочена безвозвратно, а людская молва способна перекатить через все Эгейское море.

Но и этом случае Мелания знала выход. Имелся и другой план – укатить под чужими документами на почти безлюдный остров Тира, именуемый также Санторини по имени действующего вулкана.

Он был совсем рядом, этот прекрасный остров, породивший столько легенд. Именно он стал причиной разрушения Минойской цивилизации и эгейских городов. Извержение Санторина, вызвавшее гигантские волны цунами высотой в сто метров, снесли поселения и храмы, не оставив людям ни единого шанса. Эти мифы будоражили воображение Мелании с детских лет, а сейчас вызывали необъяснимый восторг. Она не пожалела бы людей, если бы вулкан проснулся снова и море затопило бы Крит. Тогда на ее родине не осталось бы ни единой души, кто знал бы о ее падении.

Про себя и свою жизнь она не думала, полагая, что обязательно спасется. Адонис смог бы догрести до Санторини даже на лодке. Там они совсем недорого обзавелись бы приличным сахарно-белым домиком с голубыми ставнями и дверями, выходя за которые можно было предаться забвению и насладиться первозданным счастьем на черном вулканическом песке. Как же это прекрасно – назло всем устроить свою жизнь вдали от посторонних глаз. Там, где дремлет вулкан, никогда не иссякнет страсть!

Катерина боялась себе признаться, но ей было приятно внимание русского, а вернее, этнического понтийского грека по имени Николаос. Он не подчинялся в отряде никому, кроме советского офицера Трояна – грозного и всегда сосредоточенного человека, который, как считали в отряде, имел прямую связь с далекой Москвой, возможно, и с самим Сталиным…

Этот угрюмый диверсант Троян, скорее всего в целях конспирации, называл Николаоса то Колей, то каким-то странным прозвищем Неваляшка.

Коля был широкоплеч, коренаст. Из-под густых бровей сверкали живые добрые глаза. По ним было видно, что этот молодой человек уже успел хлебнуть горя, но не разочаровался в людях, что он может быть беспощаден, но способен проявлять великодушие, что он многое умеет, но не кичится своими познаниями. С ним хотелось общаться.

Говорил он вкрадчивым спокойным голосом, никогда не срываясь на крик, даже если кто-то очень сильно его раздражал, а такие моменты в партизанской жизни, полной походов и лишений, случались нередко.

Катерина после убийства отца дала себе зарок – отомстить эсэсовцу, приговорившему его к смерти. И вскоре она точно знала, что Николаос – тот самый человек, который научит ее, как это сделать. Иногда она подносила Коле миску свеженадоенного козьего молока, и, глядя, с каким удовольствием он ее осушал, улыбалась ему своей лучезарной улыбкой, сводившей в мирное время с ума всю округу.

Катерина заметила, что небезразлична Коле, после того случая, когда она накинулась на Адониса в своей землянке. Тогда девушка погорячилась. Адонис исчез. А потом она узнала, что приключилось с бедным парнем, но одновременно с жалостью она осуждала его за предательство.

Ее воздыхатель-неудачник, горемыка, несостоявшийся претендент на ее сердце, оказался слабым человеком. Но соврал ли он насчет Линоса? Неужели ее брата, известий о котором не было уже два года, действительно больше нет на белом свете. Совсем ведь мальчик… Не совершивший ни одного осознанного плохого поступка, нравившийся всем без исключения, умевший быть верным другом и хорошим братом. Как же больно. Она старалась отогнать от себя грустные мысли, оставляя место робкой надежде…

Никто не лез к русским и не диктовал, что им делать. Они жили особняком и тоже не лезли в дела командира Лефтериса. Однако после того, как тот признал над собой власть коммунистического руководства ЭЛАС, к Трояну стали прислушиваться намного больше, хотя тот и не любил советовать.

Иван Васильевич старался справляться со всеми заданиями силами своей группы, но при этом стал инструктировать и обучать бойцов в деле освоения трофейного и советского оружия, которое однажды удалось получить в буквальном смысле прямо с неба – его доставили на Крит, сбросив контейнер с парашютом с самолета дальней авиации, отбомбившего Будапешт и пролетевшего затем над островом.

– Это очень надежная снайперская винтовка Мосина, – объяснял трем будущим снайперам, среди которых находилась и внимательная девушка, Неваляшка. – Вот затвор винтовки. Он служит для досылания патрона в патронник и запирания канала ствола в момент выстрела. Этот механизм производит выстрел, а после выстрела вот отсюда происходит извлечение стреляной гильзы. Надо помнить, что иногда случаются осечки. Тогда патрон выбрасывается из патронника целым. Вам ясно?

Он гладил винтовку, словно женщину, нежно проводя рукой от цевья до приклада. Катерина смотрела на наставника с любопытством и какой-то необъяснимой надеждой. Он тоже частенько переводил взгляд на девушку и делал это каждый раз, как только заговаривал о винтовке не совсем казенным языком инструктора, а с подчеркнутым благоговением и лаской, обычно не используемой при описании предметов.

– Здесь нужно держать. Зимой цевье защитит руку от холода ствола. А при ведении активного боя и нагревании ствол благодаря цевью не обожжет ладонь. Оно сделано из цельного куска березы.

– Березы? – не расслышала Катерина.

– Это диковинное высокое дерево с белой в крапинку корой, высокое как пальма, но ветвистое как липа. Здесь не растет. Его ствол источает березовый сок, сладкий на вкус, но не приторный. Им можно утолить жажду. А иногда про березу говорят, что она плачет. Но плачет дерево лишь весной, и совсем недолго, дней десять, в период бурного роста. Оно преображается, превращается из робкой забитой девчушки в стойкую волевую женщину. Вместе со стволом крепнет ее характер…

– Неваляшка, а ну прекращай лирические отступления! Говори строго по делу – и вперед к водопаду! – пресекал излишнее красноречие подчиненного Троян. – Беречь патроны. Стрельните пяток раз каждый и баста. Шум воды скроет звук выстрелов!

Ученики поочередно стреляли по консервным банкам у падающей с гор струи воды, которая, похоже, тоже упражнялась в меткости. Она сливалась вниз с предельной кучностью, будто пыталась не промахнуться в воображаемую горловину.

– Мимо! Мишень поражена! Неверно щуришь глаз! Смотри в перекрестье прицела! Левее! Правее! Выше! – звучали комментарии Неваляшки. Он смотрел в трофейный бинокль, равнодушно указывая на недостатки стрелков, и только в те моменты, когда винтовка оказывалась в руках Катерины, смягчал голос.

– Немудрено попасть в ржавую банку! Но вы и с этим не справляетесь! – раздражался Троян. – А что, если враг будет хорошо замаскирован. Или вообще устроится на дереве, как «кукушки» в финскую войну. Сколько красноармейцев они тогда положили. Главное у снайпера – внимательность и терпение.

– А зачем Катерину обучать? Она же девушка! – в шутку возмутился кто-то из будущих стрелков. Николаос перевел, и Троян ответил:

– Ну и что, что девушка?! Знаешь, сколько девчат в Красной армии в снайперах? Ого-го! У них терпения хватает, чтоб на всю ораву еды наготовить, хлеба испечь из муки грубого помола, да так, что вкус у него как из пшеничной муки высшего сорта, а молока со строптивой козы или Буренки надоить пробовал?! Ах нет?! То-то и оно! Ну так целься и не сопи в две дырочки, чтоб не промазать!

Николаос не смог объяснить грекам, что такое Буренка как ранее долго не мог растолковать и значение своего прозвища Неваляшка. На это не было времени. Тренировка подходила к концу, наступал вечер – на острове быстро темнело. К тому же Троян торопил – сеанс радио-связи с Фессалией, где располагалась подпольная советская военная миссия, был назначен на шесть вечера.

Когда Катерина в последний раз легла на позицию, инструктор расположился рядом. Он смотрел в бинокль и тихим голосом управлял стрельбой:

– Видишь в прицел банку? Самое главное – задержать дыхание и плавно нажать на курок. По неподвижной цели стреляют именно так. Не резко. Не спеши. Спешить в таком деле не стоит. Она никуда от тебя не денется.

– А если он будет бежать? – вдруг спросила Катерина.

– Кто?

– Этот эсэсовец, что убил моего отца. Если он будет бежать?

– Если мишень передвигается, то надо будет действовать иначе. Научу тебя потом стрелять дуплетом. С небольшим упреждением. Ясно? А сейчас надо попасть в цель.

Она задержала дыхание и попала точно в мишень. Банка взлетела с камня и пропала в бурлящем потоке водопада.

Все присутствующие удивились, а Троян даже поаплодировал.

– Ну все! Солнце скрылось за скалами, стрельбище больше не пригодно для тренировки. Всем в расположение лагеря, а ты, Коля, готовь рацию.

Скоро Николай вышел на связь с центром в Фессалии. Группа получила приказ от руководителя советской резидентуры убыть в распоряжение генерала Стефаноса Сарафиса, одного из главных военачальников Сопротивления, сформировавшего несколько боеспособных дивизий из разрозненных отрядов. В Фессалии возродилась знаменитая бригада греческой кавалерии, в распоряжении партизан ЭЛАС появились орудия и даже собственный флот.

Там, на континенте, специалисты вроде Трояна и его группы были нужнее. Их знания и боевой опыт требовались партизанской армии, окрепшей за два года настолько, что советская военная миссия и конкурирующая с ней английская разведка готовы были признать – греки могли справиться с оккупантами и без помощи союзников. К тому же зачастую союзники действовали вовсе не бескорыстно, иногда даже мешали, думая о том, кому достанется Греция после выдворения вермахта. Бедную Элладу, разделенную Германией, Италией и Болгарией, теперь делили Черчилль и Сталин…

Троян, Неваляшка и остальные русские паковали вещмешки, собираясь в дальнюю дорогу. Командир Лефтерис не выказывал сожаления, хотя отчетливо осознавал, что боевые возможности его отряда с утратой такого ядра заметно убавятся.

Катерина отчего-то не находила себе места. Но гордость не позволяла ей признаться самой себе, а тем более Николаосу в том, что никогда не откроет гордая девушка молодому человеку, если он не предпримет первый шаг.

Наступил момент, когда Николаос все же проявил решительность, больше он не мог тянуть. Будь что будет! Главное – начать разговор. Чем ничтожнее, чем нелепее в таких случаях повод, тем романтичнее выходит беседа. Когда говорят глаза – слова найдутся сами.

– Вот, возьми. – протянул он Катерине красный плод.

– Где ты нашел гранатовое дерево? – улыбнулась она.

– Оно дикое. Растет у того водопада, представляешь. Одинокое. На нем было всего два плода.

– Один ты съел, а этим решил угостить меня?

– Нет, второй я оставил на дереве. Он растет слишком высоко, не дотянуться.

– Так уж и высоко? Гранатовое дерево высотой не отличается. Оно как куст.

– Тот куст высоченный. Растет сам по себе, на открытом плато. Получает вдоволь солнца, а капли водопада питают его влагой. Вот и вымахал до дерева.

– Я, кажется, поняла, почему тебя называют Неваляшкой. Ты просто ленив. Мог бы и достать его.

– Я его сознательно не сорвал. Он напомнил мне тебя. Ведь ты остаешься здесь, вот и он остался на дереве. Это я должен покинуть остров. Так что этот гранат – я. Хочу, чтобы ты его съела, чтобы понять, какой я на вкус…

– А вдруг внутри он испорчен?

– Этого не может быть. Дай я его открою. Он, может, и перезрел, но точно не сгнил.

Гранат оказался изумительным на вкус, и она поделилась зернами. Он вытер девушке губу, на которой задержалась капелька сока от лопнувшей ягодки. Она немного испугалась, не его нежной руки, а самой себя. Потому и закрыла глаза. Словно на мгновение ослепла. А он воспользовался ее коротким замешательством, приблизился и поцеловал. И она не отпрянула. На секунду покорилась. Она испытала удовольствие. Было безумно приятно.

– Ты не так ленив, каким кажешься на первый взгляд, – оценила Катерина прыть ухажера, улыбнувшись. Она не чувствовала стыда.

– Меня прозвали Неваляшкой потому, что я все время поднимался, когда иные падали замертво, а не наоборот. Я всегда возвращался в строй.

– Ясно! Значит, мы увидимся вновь, когда ты вернешься. – Она сказала это, стараясь не показывать своей печали, но голос дрожал.

– Я не хочу уезжать без тебя, – отрезал русский солдат на чистом греческом языке.

– Никуда я не поеду отсюда. Здесь мой дом. И мое дитя. Моя девочка. Ты же знаешь, сам сопровождал меня в Ретимно. И я благодарна тебе, что был рядом, когда я родила свое рыжее сокровище. Каждую секунду я думаю только о ней. Как она там, моя ласточка.

– Я знаю все. – Николаос взял и крепко сжал ее ладонь. – Вот что я тебе скажу. И это будет для тебя самыми заурядными словами, которые ты слышала сотни раз. Но никто не придумал других. Я тебя люблю.

Катерина звонко засмеялась и вырвала руку. Она посмотрела на оставшуюся дольку граната и протянула ему.

– Не шути так со мной! Лучше съешь, ведь больше не будет! А я наелась! И этими словами тоже! Ты должен ехать! Война! А ты о какой-то любви. К тому же у меня моя девочка. Рыжая крошка. Изящная, как ласточка. И у нее есть отец. Понимаешь, родной отец. Англичанин. И он любит меня.

– А ты? Ты его любишь? – замер в ожидании ответа Николаос.

– Это неважно! – ответила Катерина. – Это не имеет никакого значения. Ты же видел мою ласточку…

Он действительно видел малышку, ведь именно Коля помог Катерине, еще слабой после родов, отвести ее в город к тетке.

Они тогда сильно рисковали, но оставаться в деревне было еще опаснее. Под видом супружеской пары с грудной девочкой на руках они приехали в Ретимно к тетке Зое. Катерина прожила у сердобольной родственницы полтора месяца до тех самых пор, пока по распоряжению Фрица Шуберта на Катерину не объявили настоящую охоту.

И тогда после долгих уговоров партизан молодая мать решила оставить малышку на попечение тетки, а сама снова ушла в ущелье.

И ее снова, как ангел-хранитель из сказки, сопровождал Неваляшка. Каждый раз он вызывался сам.

Иван Троян смотрел на подобные инициативы своего радиста и снайпера с неодобрением, но поделать ничего не мог. К тому же был уверен, что Неваляшка обязательно вернется невредимым…

– Я видел твою малышку. Плохо, что меня не будет рядом, чтобы вас защитить, – не скрывая злости, заявил Николаос.

– Ты уже обучил меня всему, что требуется знать снайперу, чтобы я защитила и себя, и маленькую рыжую принцессу. – Теперь уже она взяла и сжала его ладонь. – Спасибо тебе за все.

– Я не успел, – тихо прошептал он. – Маскировка. Для снайпера она важна не меньше, чем умение целиться и спускать курок. Еще бы пара тренировок, и тогда я покинул бы ущелье намного более спокойным… И гранаты. Я хотел научить тебя прикручивать капсюль-детонатор и выдергивать шнур с кольцом. Ваш Лефтерис так и не дал мне для обучения трофейные немецкие гранаты, хоть я и настаивал. Упрямый черт. Экономит на том, на чем нельзя экономить, – на обучении.

– И правильно делает. Они пригодятся в бою. Мне достаточно этой, – успокоила Катерина. – Я запомнила ее вкус. У нее вкус твоих губ.

На сей раз Катерина сама поцеловала Николаоса. Тот даже растерялся, а после того как оправился от внезапности и наслаждения, выдал нечто, совершенно не связанное с охватившими влюбленных чувствами. Хотя он все еще говорил о гранатах… О гранатах и о войне.

– В это трудно поверить, но гранаты получили свое название именно из-за этого сладкого плода. Из-за зерен, напоминающих осколки…

Они уходили ночью, русские, которые стали для греков родными. Их было несколько, но достаточно, чтобы вызвать уважение к целому народу. Там, куда они шли, они были нужнее. Наверное. Это не решать простым бойцам с Белых гор. Есть люди поважнее.

Новости с разных фронтов поступали обнадеживающие. Союзники высадились на Сицилии и выгнали немцев с острова, взяв в плен сто двадцать тысяч итальянцев. Ходили слухи, что им надоел Муссолини и они предпочитали плен бессмысленной бойне. К тому же вояки из них и вправду были посредственные. Не чета грекам.

Предвкушение близкой победы уже витало в воздухе. Уже казалось, что до нее рукой подать. Но это скорее являлось иллюзией, миражом, выдачей желаемого за действительное.

До Победы еще было очень далеко. Очень. Никто не знал, когда она наступит. Вся Греция ждала ее прихода, как ждут манны небесной.

Греки приближали ее сами, не полагаясь ни на кого, но и не отказываясь от добровольной помощи. Они боролись в неравной схватке, стремясь лишь к свободе. Мера горя и страдания, испытанные народом Эллады, не укладывалась в голове, но цена, которую предстояло заплатить, оказалась еще выше. Намного выше…

После того как над Самарийским ущельем появился немецкий бомбардировщик «хейнкель» и сбросил несколько бомб, унесших жизни трех партизан, Лефтерис понял, что предупреждения его агентов в близлежащих деревнях о предстоящей облаве не были беспочвенными. Похоже, немцы больше не хотели мириться с относительно вольготным существованием его отряда в непосредственной близости от бухты Суда и аэродрома в Малеме.

Прочесать ущелье было поручено зондеркоманде Шуберта, усиленной жандармерией, пехотным подразделением люфтваффе, созданным специально для охраны аэродрома, и целым батальоном полицаев.

Раннее утро выдалось жарким. Когда на подступах к ущелью завязался стрелковый бой с оставленной для прикрытия группой арьергарда в восемь бойцов, в числе которой были снайперы-новички и пулеметчик с трофейным MG-34, отряд Лефтериса уже находился на южной оконечности острова.

Сражение у подножия горы проходило более трех часов, однако силы были неравны. Арьергард, положивший пятерых немцев и полицаев, также понес потери. Трое убитых. Катерина получила осколочное ранение в руку и потеряла сознание. Бойцы наскоро перебинтовали ее и засели в грот у водопада, заваленную камнями искусственную пещеру, подготовленную усилиями всего отряда для возможного укрытия.

Пробираться к своим на юг решили спустя сутки, когда все уляжется. Нужно было пересидеть. Все понимали, что немцы и полицаи пришли выкуривать партизан из ущелья и не успокоятся, пока не выполнят свою задачу. Если они закрепились бы здесь, на позициях партизан, и расставили бы посты, выйти незамеченными вряд ли бы вышло. Время работало против них. Раненой Катерине пришлось бы несладко, грязь могла просочиться в рану. А заражение – верная смерть, ведь медик отряда ушел вместе с Лефтерисом. А группа Трояна, в которой был врач, отчалила еще вчера.

Немцы и полицаи появились в пустом лагере с еще тлеющими кострами ближе к полудню.

Для преследования партизан в ущелье требовалось хорошее знание местности. Лучшим проводником в округе считался Адонис. Это знал любой селянин. Поэтому Шуберт и обратился к нему.

– Куда они могли деться, эвзон? Они ведь пошли на юг, к Ливийскому морю?

– Скорее наоборот, – твердо отчеканил Адонис. – Там непроходимые Белые горы, лабиринт с тупиками и очень холодно, а среди них есть и женщины. К тому же они бы не оставили скот. Как видите, здесь пасли коз и была корова. Вон сено. Надо идти к заливу Суда.

Шуберт недоверчиво оглядел проводника, но согласился с его доводами. Так Адонис указал ложный путь.

Отряд Лефтериса добрался до деревни Лутро безопасно и рассредоточился по побережью.

Ночью Фриц Шуберт позвал к себе Адониса и, пронзив его кинжальным взглядом, спросил:

– Ты ведь специально?

– Что?! Я не понимаю, – изобразил недоумение бывший эвзон.

– Ты специально направил нас в другую сторону? – повторил Шуберт.

– Нет, они могли спрятаться в любой деревушке. Население ведь сочувствует партизанам.

Шуберт сжал кулак и изо всех сил ударил Адониса под дых. Молодой полицейский скрючился от боли, но остался стоять на своих ногах.

– Ты врешь! – бесновался гауптштурмфюрер. – Все вы врете! Ходите вялые как сомнамбулы. Все делаете из-под палки. Трусы! Вам лишь бы ничего не делать! Говоришь – сочувствуют местные, укрывают?! Я проучу этих негодяев, решивших, что могут так вести себя со мной. Сжечь деревню! Показательно! И потом повесить у комендатуры минимум двоих местных за каждого убитого в ущелье верного солдата или помощника рейха!

Каратели выполняли приказ, они поджигали сараи с соломой, не обходя стороной и несколько жилых домов, указанных карателем из местных как жилища возможных пособников партизан. На самом деле он сводил старые счеты с обидчиками, на которых точил зуб еще в мирные времена.

Люди выбегали из своих домов в панике и исступленном ужасе. Они бежали к церквушке с часовней. Но там их поджидал пулеметчик из зондеркоманды Шуберта. Он жал на гашетку по его приказу, ведя хаотичный огонь под музыку скрипки, показавшейся Адонису невероятно громкой, настолько, что стояла в ушах и заглушала даже звон колокола.

Ночь озарилась пожаром, и кромешная тьма быстро отступила перед рукотворной зарей.

По ухабистой дорожке бежала гречанка. Она кричала, что ее дом горит, а там остался ее восьмилетний сын. Женщина молила о помощи. Кого? Шуберта. Вот-вот, и она застучала бы по его груди. Но Фриц смотрел на нее безучастно, считая, что она слишком бестактна и мешает ему слушать музыку.

Она все кричала, не останавливаясь. Похоже, заткнуть ее мог только «вальтер», и он достал пистолет из кобуры, чтобы хладнокровно выстрелить женщине прямо в лоб. Она рухнула, и гауптштурмфюрер механически переступил через труп, чтобы пройти по горящей деревне и увидеть своими глазами результаты работы своей слаженной команды.

«Время терпения вышло. Сдерживаться нет смысла. Никто не оценит. Никто не осудит. А значит, репрессивным мерам не было препятствий. Только страх способен останавливать этих людей – так считал Шуберт. – Негодяи затаились. Каждый из них – потенциальный партизан. И даже если они все еще не ушли в горы, они не просто сочувствовали сопротивлению, они питали его своей слепой верой в неотвратимость возмездия…»

Адонис искал колодец. Там ведь должно висеть ведро. Но что толку в одном ведре, когда горит столько построек?!

В суматохе никто из людей Фрица Шуберта и батальонных командиров не обращал внимания на обезумевшего от паники сослуживца. А он не выполнял приказов, а лишь хотел раздобыть воды для тушения, а лучше – провалиться сквозь землю, затоптать себя или раздавить огромным валуном. Он просил грома у неба, требовал ливня, но пекло пожара обдувало его горячей струей воздуха, утверждая, что он просит невозможного и делает это слишком поздно.

Это ведь он накликал беду на всю деревню. Думал, что совершает благое, уводя Катерину от преследования. Но вышло все как всегда, необратимо и ужасно…

Он хотел изгладить свою вину. И видел только один способ. Горящий дом словно подсказывал и звал его внутрь. Балки падали, сыпались стены, огонь мог очистить его от внутренних мук. Постоянных и невыносимых.

Он уже не думал. Жизнь пронеслась как мгновение, отразив в сознании всех, кого он предал. Катерина, отец Георгиос, маленький Мойша, эти бедные, ни в чем не повинные деревенские люди… Как же тошно жить, как гадко! От осознания своей беспомощности и малодушия он морщился в отвращении к самому себе. Жалел ли он себя? Нисколько! Лишь ненавидел.

И как же легко уйти от всего этого. Так сделал Димитрис, подсказав путь к спасению, за которым, быть может, и вечные муки, но разве тут лучше?! Нужно лишь переступить порог, и огонь поглотит тебя вместе со всем, что так тяготит. Нет больше смысла задерживаться на белом свете, ведь нет ни одной души, кому он здесь нужен. Димитрос покинул этот мир, и мать, любимая матушка больше не погладит его по поседевшим кудрям. Остался отец… Но он проклял сына и тоже мечтает лишь об уходе в Лету.

– Чего мешкаешь?! – Это был голос капрала.

Грубый прокуренный голос подтолкнул его к шагу.

– Куда?! Там огонь!

Адонис уже не слышал. Входную дверь завалило сразу, как только он вошел. Теперь был лишь треск и жар. Ад принимал его.

Сперва начала плавиться подошва тех самых сапог, которые он приобрел у деда преданного им еврейского мальчугана Мойши. Как только подошвы истончились до предела, гвоздь, торчащий из обуглившейся доски, проткнул стопу почти насквозь. Он завопил от боли.

Языки пламени кусали его, но пока не охватывали целиком. И тогда он решил поторопить события, заглушить эту боль, теперь еще и физическую, немедля, уйти из этой жизни как можно быстрее. В такой ситуации не думают о достойной смерти, к тому же он давно уже считал себя опустившимся до предела слабаком. Карабин был заряжен. Он вставил дуло в рот и потянулся к курку.

Еще одна балка обвалилась с кровли и ударила несостоявшегося самоубийцу по голове, не дав выстрелить. Он упал, но остался в сознании. В дыму он разглядел лицо, засыпанное досками.

Наивное детское личико, не орущее только по причине ужаса и остолбенения, торчало из нагревшегося керамического пифоса размером с человека.

Температура сосуда еще не стала критичной. Адонис опомнился и встал. Своему оружию он машинально отыскал иное применение. С помощью карабина, используя винтовку в качестве рычага, он поддел и раскидал горящие бревна с досками. Затем он ударил прикладом о сосуд, и тот разлетелся на черепки.

Он взял на руки восьмилетнего мальчугана, прижав его к груди и спросил его:

– Как тебя зовут?

– Адонис, – ответил перепуганный до смерти мальчик.

– Надо же, тезка…

Оставив на пепелище свой карабин, бывший эвзон кое-как добрался до окна и выпрыгнул на улицу, повредив проколотую ногу еще раз. Вывих. Не беда! Главное – мальчик приземлился без ушибов.

Оставшись в сапогах без подошвы, Адонис стянул с себя никчемную обувку, чтобы хоть как-то передвигаться, оторвал лоскут от фустанеллы и, пока перевязывал стопу, проинструктировал мальчугана:

– Беги! Если знаешь двугорбую гору, там найдешь монастырь. Добрые люди не откажут в приюте и приготовят для тебя местечко. Поживешь немного там. А потом вернешься домой… – прошептал он пацаненку.

Тот, долго не думая, побежал вниз по тропинке в сторону моря. По песку было легче всего добежать до мыса, с которого начиналась извилистая дорога к двугорбой горе.

Адонис хотел было вернуться в едва не принявший его ад, но стена обрушилась.

– Ты жив? – вновь раздался голос капрала. – Без сапог и карабина, проткнул ногу, но жив. Надо же! Даже передвигаешься. Ковыляешь, но стоишь. Лучше б тебя сожрало пламя! Ох и достанется тебе от командира, а как достанется от Шуберта. Он тебя ищет. Пойдем быстрее, пока он совсем не свихнулся.

Адониса, босого, с окровавленной стопой, подвели к гауптштурмфюреру. Тот сидел в автомобиле, а рядом гоготала Мелания. Адониса меньше всего волновало, как эта вездесущая и надоедливая стрекоза оказалась здесь ночью.

– Хотел наложить на себя руки? – Шуберт видел все насквозь. – Иначе зачем ты сунулся в самое пекло? Хотел избавиться от меня?

– От себя.

– Что?

– Хотел избавиться от себя.

– Гены. И отсутствие творческого начала. Деградация рода. Повторяешь все за братом-недоумком. Но нет, вам так легко не отделаться.

– Он хотел покончить с собой?! – встряла в разговор Мелания. – Это правда?! Ты хотел сгореть заживо в этом доме, не подумав о слепом отце? Кто позаботится о нем, твоя Катерина? Как бы не так!

Мелания на секунду забылась. Словно в салоне автомобиля не было ее сурового покровителя.

– Раз так! Ну все! Мое терпение лопнуло! Я больше не стану молчать! Из-за этой проклятой стервы гибнут люди! Это недопустимо. Фриц! Я помогу тебе ее поймать! Есть только один способ. Черт возьми, я запамятовала адрес.

– Что за адрес?

– Адрес у венецианского фонтанчика Римонди с тремя львиными головами в Старом городе. На площади Платано. Там живет ее тетка Зоя.

– Так эта партизанка имеет в городе явочную квартиру, и ты молчала?

– Я не думала, что это важно, дорогой, но ведь еще не поздно. Там она прячет свою дочь!

– Дочь! Это же лучшая наживка!

– Видишь, какая я полезная!

– Ты действительно полезна. Я вызвал тебя неспроста – очень устал. Мне надо расслабиться. Прямо в машине. Прямо сейчас.

Я поняла.

– Гер гауптштурмфюрер, у вашего «любимого» эвзона обгорели ноги. Он остался в лохмотьях и без оружия. Разрешите перед тем, как вы его накажете по своему усмотрению, отвезти его в госпиталь вместе с ранеными?! – испросил разрешения капрал.

Шуберт отмахнулся, показав тем самым, что ему абсолютно безразлична судьба опустившегося до попытки самоубийства полицая, который не смог даже убить себя по-настоящему… К тому же Фриц был занят – не зря же по его приказу сюда доставили развратницу Меланию.

Большой камень, загораживающий вход в секретный грот, зашевелился. Партизаны, засевшие в искусственной пещере, напряглись, наставив все свои стволы на расширяющуюся створку.

Свет проник в грот резко, но его быстро перегородило до боли знакомое лицо. Это был русский грек Николаос по прозвищу Неваляшка, одетый в форму оккупационной жандармерии. Он вернулся.

Скорее всего он пришел один, так как камень поддавался с трудом. Хорошо, что по своему не начали палить от страха…

– Где Катерина? – сразу спросил он, как только увидел товарищей.

– Здесь. Она плоха. Ранение в руку. Осколок. Перевязали. Но без медика не справиться. А ты как здесь оказался? Хвала Господу, что сперва увидели твое лицо, а не этот собачий горжет. Вы же ушли на юг и Лефтерис следом?

– Неважно, куда мы ушли, на юг или на север… – пресек расспросы военный разведчик. – Мы услышали разрывы бомб в ущелье, и я получил разрешение вернуться, чтобы оценить обстановку.

– Стало быть, пришел за Катериной?! – поняли парни и переглянулись.

– Стало быть да, за ней, коль именно она получила ранение. Вы-то вон, целехоньки. И при пулемете с лентой. – Он бережно укутывал девушку, готовя к транспортировке в порт. В его распоряжении был мотоцикл с коляской, наскоро замаскированный ветками. До него еще нужно спуститься с Катериной на руках. Времени в обрез, Неваляшка спешил.

Катерина была слаба, но пребывала в сознании и даже силилась улыбаться.

Там, в Ханье, ждал небольшой катер. Когда во время марш-броска группа услышала взрывы, Николай не смог уговорить Трояна позволить вернуться в расположение лагеря.

Командир выполнял поставленную центром задачу. Группе предстоял дальний переход сначала в Пирей для встречи с резидентом советской разведки, а затем в Фессалию в вотчину генерала Сарафиса. Там, где приказ, там нет воли чувствам и эмоциям, симпатиям и настроениям, лишь четкий план и единоначалие.

– Боец Романопулос, хочешь сорвать план перехода? – Когда Троян раздражался, он всегда называл подчиненных по фамилии. – Я тебе не дам рисковать операцией.

Однако стечение обстоятельств, а вернее, погодных условий, дало Неваляшке повод обратиться к командиру повторно, уже после того, как группа «скинула» в подворотне автомобиль и мотоцикл и оказалась на борту готовящегося к отправке в Пирей катера.

– Иван Васильевич, это шторм. И он очень сильный. Рыбак не отдаст швартовы. Ветер усиливается. Пару посудин уже сорвало и выбросило на мол волнами. Никто не выйдет в море, пока шторм не утихнет. Дайте мне возможность узнать, что там с Катей… Я себе не прощу, если не попытаюсь.

Иван Васильевич понял, что упрямец не отстанет и что Неваляшка не может поступить иначе. Шторм действительно задержал отправку группы, и, по всей видимости, на район гавани надвигался сильнейший циклон. Облака сгустились над городом, и, казалось, вздыбленное море превращается в горный кряж и вот-вот сольется с нависшими тучами. Командир согласился дать время. Ровно три часа.

– Справлюсь! Я ведь всегда возвращаюсь живым! – уверенно заявил Николаос и тут же спрыгнул с борта, чтобы добежать до подворотни старой улочки, уводящей из венецианской гавани Ханьи.

Скоро он очутился у арки, в которой скопилась целая толпа. Люди ожидали ливень и предусмотрительно сгрудились под крышей, чтобы переждать непогоду в комфорте. Однако, несмотря на то что ветер разогнал с улиц почти всех жителей, у мотоцикла крутились какие-то юные зеваки. Немецкая техника не могла не вызывать восторга у провинциальных подростков, но при этом обладателей этой техники – немцев – здесь ненавидели все от мала до велика и посему не имели никакого желания с ними общаться. Увидев жандарма, они юркнули в только им известные щели.

Он оседлал тот самый мотоцикл полевой жандармерии, захваченный в первой партизанской вылазке, завел его и тронулся в обратный путь.

Прибыв на место, он был рад, что внезапное ненастье наступило кстати. Пробравшись к лагерю, он не встретил ни одного часового, ни своего, ни вражеского. Словно все вымерло.

По отстрелянным гильзам, обнаруженным повсеместно, стало понятно, что отряд принял бой. Он помнил инструкцию, которой наставлял Лефтериса Троян: при отходе обязательно оставлять прикрытие.

Катерина стреляла из винтовки не хуже мужчин. Вероятнее всего, она вместе с другими снайперами осталась бы в арьергарде. Единственным местом, где могли спрятаться уцелевшие, если, конечно, их не взяли в плен, не расстреляли, если они не пали в бою или не покинули лагерь, являлось тайное убежище, заваленное скальными камнями.

Чудо произошло. Он нашел Катерину. И намеревался доставить ее на борт, к доку. Он донес ее, ослабевшую от потери крови, до мотоцикла, усадил в коляску и выжал сцепление.

Оставался час. Коля знал, что Троян ждет. Дополнительный снайпер в группе никогда не будет лишним, док ее залатает. Обязательно и бесповоротно. Такая боевая девушка не будет обузой в их группе. Катерина даст фору любому из них. Он убеждал себя, что им двигали не только личные мотивы, и он хотел убедить в этом Трояна. Он ведь сам говорил, что девушки-снайперы в Красной армии нарасхват! Ее нужно взять с собой. А как же иначе. Не оставлять же раненую в полном опасности чужом городе!

Николай мчался на всех парах в венецианскую гавань, ведь непогода на Крите случается редко и бывает кратковременной. Волны все еще били по валунам выстроенного параллельно берегу мола, но уже не сдвигали камни и не преодолевали высоты крепостной стены, а значит, катер способен идти в открытое море.

Они приближались. Катерина проваливалась в небытие уже на целые минуты, невыносимые долгие минуты… Неваляшка тормошил ее, будил, старался разговаривать с ней, одновременно следя за дорогой. Он отвлекался. В какой-то момент он понял, что свернул не на ту улочку, по которой они с группой добрались до причала в первый раз.

Впереди нарисовались очертания шлагбаума. Там стоял замерзший сгорбленный часовой, проклинающий весь белый свет за непогоду и за то, что именно ему выдалась очередь караула.

Николаос принял решение резко, на полной скорости объехать пост по обочине и выжал ручку на себя до предела.

Часовой задул в свой свисток, и из будки показался заспанный унтер-офицер с поднятым по тревоге нарядом. Скоро Неваляшка заметил погоню. Два мотоцикла преследовали его до самого причала.

Троян не мог усидеть в каюте. То и дело он выходил на палубу, невзирая на шквальный северный ветер. Он курил свои горькие на вкус русские папиросы и думал о Коле.

Годы, проведенные в Элладе, так и не приучили его к более душистому греческому табаку. «Не дери горло, командир, – советовал ему Неваляшка в Белых горах. – Попробуй греческого табачку. Конечно, не ксантский, но вот когда освободим Фракию и Восточную Македонию, тогда поймешь, что курить иногда как мед пить. Там табак первоклассный, лучший во всей Элладе!» Он вспоминал совет Неваляшки, его верного друга и лучшего его бойца, достав крайнюю папиросу из коробки. Тревога нарастала с каждой секундой. Подкурить последнюю папиросу он не успел – на причале появился мотоцикл. А за ним еще два.

Неваляшка не заехал бы в порт, если бы не случилось что-то непредвиденное. Он бы сбросил «цюндапп» в близлежащем переулке, а не здесь, у причала. Строчил пулемет. Сквозь туман Троян узнал по силуэту Неваляшку. Грек нес девушку.

Троян спрыгнул с борта навстречу своему бойцу. С трофейными противопехотными «колотушками» за поясом.

Неваляшка, оставивший мотоцикл метрах в ста от причальной стенки, бежал что было мочи, чтобы успеть к назначенному Трояном сроку. И он успел. Ровно три часа! Он вернулся вовремя. Вот катер, а вот и сам Троян. Иван Васильевич выдернул шнур за кольцо и метнул первую гранату в сторону преследователей. Затем вторую. На какое-то время стрельба прекратилась.

– Неси ее к катеру. Выходим в море! – командовал Троян. – Я прикрою.

Спустя мгновение все были на борту. Хозяин баркаса сбрасывал канаты с кнехта. Парни уже отталкивались от причала, чтобы ускорить ход. Троян перемахнул через леер и рухнул на корму. В катер уже стреляли и патрульные с мола. Включился прожектор на маяке.

Неваляшка улыбался.

– Она уже внизу. В трюме. В безопасности. Док колдует.

– А ты чего не лезешь в люк? – недоумевал Троян. – Они ведут прицельный огонь. Пригнись, идиот!

Сам Троян, мужик не робкого десятка, пригнулся и искал укрытия, а Неваляшка стоял как памятник.

– Я все, Иван Васильевич, прости… Принимай Катюню вместо Коли снайпером.

Вымолвив последние свои слова на грешной земле, Неваляшка упал прямо на руки командира. Изо рта хлынула кровь.

В открытом море уже через час установился почти идеальный штиль. Как же капризен бывает Крит. Как непостоянна удача.

Николаоса Романополуса похоронили в море, обернув тело солдатской шинелью. В Пирее хоронить бойца не представлялось возможным. Таковой стала участь грека, которому не подфартило на чужбине, но повезло сложить голову на земле Эллады за ее свободу и спасая свою любовь.

Когда Катерина пришла в себя, катер уже подходил к Пирею. От него 15 километров до Афин. Потом предстоял путь до восставшей Фессалии.

Она спросила про Николаоса и, услышав ответ, горько зарыдала.

– Не плачь, боевая подруга. Сделай месть смыслом жизни. Так будет проще. – Эти слова Трояна не успокоили Катерину. Лишь напомнили о том решении, которое она давно для себя определила.

Разве можно забыть о тех, кого любишь. Она потеряла всех. Всех до единого. Всех, кроме ласточки с рыжим пушком. Дождется ли этот беззащитный комочек мамы? Бог ведь видит, он не оставит малышку без своей опеки? Он ведь закроет крошку крылом ангела и не допустит беды?

Тетка Зоя надежная, она не подведет. Катерина мечтала о том благодатном времени, когда она вернется в освобожденный от фашистов Ретимно и увидит свою дочь…

«Почему я все еще жив, зачем я остался?» – Из стопы сочилась кровь, но Адонис старался ее не замечать, терзая себя одним-единственным вопросом.

Он перебинтовал босые обугленные от ожогов ноги еще туже и затянул лоскуты фустанеллы, заменившие ему и бинт, и обувь, ремнями от амуниции.

Он мог идти. С трудом. Испытывая неимоверную боль. Гвоздь оказался толстым и ржавым. Рану следовало обработать дезинфицирующим раствором как можно скорее. Он понимал это, но шел в сторону моря, растерянный и исступленный.

Море бушевало, пенилось и вставало дыбом, словно протестуя. «Но почему так запоздало? – спорил с небесами бывший эвзон. – Почему ливень не разразился, когда Шуберт приказал сжечь дома? Почему я такой трус и не выстрелил в него или в того негодяя, что насиловал юную девушку?»

Перед глазами вновь промелькнули пережитые картины насилия, учиненного карателями в деревне, объявленной вне закона за связь с партизанами.

Та девушка… Она ведь ни в чем не виновата! Ей не исполнилось и семнадцати. Скорее всего, доносчик оклеветал ее семью, чтобы надругаться над ней. Однако за него это сделал подонок с садистскими наклонностями Дионис, подручный Шуберта.

Адонис все видел: разорванную в клочья рубаху, ужас в глазах жертвы, животную страсть негодяя… Почему прошел мимо преступления? Как посмел впасть в ступор, не отреагировать на беззаконие? Почему не извлек из глубин своей растоптанной чести остатки достоинства? Отчего не вскинул карабин в сторону негодяев? Не защитил ни молодую девушку, ни женщину, отважившуюся возразить главарю шайки убийц? Он не прикончил одного, пока тот не обесчестил деву, а другого – до того, как тот выстрелил в чью-то мать, возможно, в мать извлеченного из-под завала мальчугана…

Почему он смалодушничал точно так же, как тогда в монастыре, когда расстрелял отца Георгиоса? Неужели он был таким всегда?! Всегда оставался трусливым и гадким человеком, трясущимся лишь за свою шкуру?..

Адонис казнил себя за трусость снова и снова. За то, что не преградил путь подонкам, не остановил Шуберта, испугавшись за свою никчемную и гнусную жизнь, противную самому…

Но как же так? Ведь он хотел убить самого себя. И он бы сделал это без малейшего сожаления из ненависти к собственной персоне, если бы не тот мальчик, нуждавшийся в помощи. И все-таки почему он не направил ствол своего карабина на Шуберта? Почему не избавил этот мир от истинного злодея? Не находя логики в своих решениях, не обнаружив объяснения своим действиям, а вернее, бездействию, Адонис брел в неизвестном направлении. Ответы ускользали, как строптивые волны.

Ему вдруг послышалось, что море зовет его к себе, так же как огонь звал его в деревне. Но что-то сдерживало его от повторной попытки наложить на себя руки. Он думал теперь не о сведении счетов с жизнью, а о двугорбой горе.

Найдет ли мальчик дорогу к монастырю в этой кромешной тьме? Может, стоит пойти за ним? Это налево…

В соленой воде ноги сперва не чувствовали боли. Он отключил мозг. Сначала он шел, выворачивая стопы в одну сторону, потом в другую. Боль вернулась и нарастала, особенно когда песок становился галькой, а потом остроконечными камнями.

Он перешел на бег. И бежал все быстрее. Еще быстрее. Он падал, но вставал. В какой-то момент он потерял ремни, опоясывающие щиколотки. Лоскуты фустанеллы поглотило море.

Теперь он бежал босой, стирая обгоревшие стопы, как когда-то легендарный Фидиппид, преодолевший по горным дорогам 1240 стадиев, стер свои сандалии и разбил в кровь ноги, чтобы попасть в Спарту и попросить от имени афинян помощи. А после сражения истребовал себе почетное право глашатая и добежал от Марафона до Афин, чтобы возвестить о грандиозной победе над персами и пасть замертво.

1240 стадий – это почти 240 километров! Вот когда жили герои! Не трусы, как он, бегущий в никуда. От самого себя. По берегу. Из мрака в пустоту и обратно!

Так он пробежал несколько километров. Потом развернулся в другую сторону и побежал направо…

Если бы кто-то наблюдал в эти минуты за Адонисом, то сделал бы однозначный вывод – парень съехал с катушек, сошел с ума. Он претерпел столько горя, что такой исход явился бы для него логическим завершением страданий и мытарств. Иногда разум сам убегает от действительности, спасая сосуд, в котором живет от окончательного разрушения.

…Фриц Шуберт совсем забыл об эвзоне со сломленным духом.

Ситуация менялась стремительно. Русские наступали на Восточном фронте с такой скоростью, что англичане начали в Лиссабоне тайные сепаратные переговоры с СС о беспрепятственном выводе германских войск с территории Эллады для борьбы с красными.

Черчилль уже тогда «играл» на два фронта, с одной стороны, оставаясь формальным союзником Советского Союза, а с другой – пытаясь колонизировать Грецию под прикрытием марионеточной монархии и не допустить проникновения на Элладу «красной чумы»… Немцы, поражение которых в войне считалось предрешенным, имели достаточно сил, чтобы задержать продвижение Советов. Им просто не стоило мешать.

Обергруппенфюрер Карл Вольф еще удерживал Северную Италию, но с санкции рейхсфюрера Генриха Гиммлера искал возможности провести переговоры с американцами о ее сдаче. Немцы, занявшие итальянскую зону оккупации в Греции, приступили к постепенному и планомерному выводу войск вермахта и ваффен СС. Превосходство в воздухе английских «спитфайров» и наличие подводных лодок Королевского ВМФ в Эгейском море после заключения «джентльменской сделки» больше не волновали германское командование. Англичане не топили транспорты немцев и не нападали на колонны. Глаза «Томми» с молчаливого согласия Черчилля были закрыты.

Доставляли хлопоты лишь партизаны ЭЛАС. В Аттике, Эпире, Фессалии… Там они обнаглели настолько, что осуществляли не только диверсионные подрывы мостов и железнодорожных составов, ставили заслоны, но и позволяли себе кавалерийские атаки на отступающие части. Иногда настолько внезапные, что немцам приходилось бежать. И этот бег становился не менее паническим, чем бег в никуда свихнувшегося Адониса.

Фриц Шуберт более не размышлял о величии германского рейха. Все его мысли теперь касались спасения собственной жизни.

Должно же отыскаться хоть какое-то «окно»?! Ведь всегда находилось! Куда податься? Германия обречена!

Даже тогда, в разграбленной Смирне, в том хаосе, где правила ненависть и рождалось неверие, «окно» образовалось, и маленький мальчик чудесным образом оказался в безопасности…

В минуты нахлынувших воспоминаний он жалел лишь себя, не осознавая, что превратился в еще более жестокого монстра, чем те, кто готов убить соседа за то, что тот позволяет себе говорить на родном языке.

С каждым месяцем обстановка на фронтах ухудшалась. Итальянцы сдавались без боя на милость союзников, бросая оружие. Русские уже вступили в Болгарию, захватили ее порты Варну и Бургас. Немцы при отходе затопили все свои корабли. Это уже походило на массовое бегство, а не организованный переход. Пришедшее на советских штыках новое социалистическое правительство Болгарии объявило войну Третьему рейху и приказало эвакуировать свои войска из болгарской зоны оккупации в Восточной Македонии и Фракии.

Пути назад были отрезаны. Да и не хотел Фриц в сокрушенную Германию, чья миссия править всем миром оказалась лишь плодом воображения фюрера, навязанным и реализованным лишь в краткосрочной перспективе.

Но когда казалось, что все двери захлопнулись, «окно» неожиданно распахнулось. За веревочку дернул недоверчивый Уинстон Черчилль, полагающий, что имперское прошлое Великобритании должно быть и ее будущим. А грядущим планам на гегемонию Англии хотя бы в Средиземном море более других мешали русские, а значит, и прокоммунистически настроенные партизаны ЭЛАС.

Англичане вместе с лояльными им греческими частями, сформированными в Египте, высадились на континенте и на островах. Первым делом они приступили к ликвидации конкурентов на власть.

В предгорьях и ущельях Крита орудовал отряд Лефтериса. Английский разведчик Том Браун, появившийся на острове, где еще оставались части вермахта и «охранные батальоны», поспешил наладить контакты с немцами.

Когда жители Ретимно увидели танк «шерман», они не удивились. Когда поняли, что карательные структуры и коллаборантов никто не собирается разгонять – недоумевали. А вот когда лицезрели рыжего англичанина в мундире майора, которого сопровождали не только «бордовые береты» Ее Величества, но и пехотинцы вермахта на двух танках «пантера», они быстро смекнули: англичане и нацисты заодно…

В эти дни Фриц Шуберт отпустил бороду. На всякий случай. Так он больше походил на эллина. И приказал подчиненным своей айнзацгруппы отныне именовать его настоящим именем Петрос.

Ему вдруг понадобился Адонис. В качестве проводника. И он справился о судьбе бывшего эвзона.

Шуберту доложили, что интересующий его бывший сотрудник охранного батальона демобилизован по причине ампутации одной конечности. Он стал калекой, ходит на костылях, что достались ему от удавившегося брата, и не способен больше исполнять служебные обязанности. Ко всему прочему – он тронулся умом и покинул не только отчий дом, по сути лачугу на пустыре, но и пастушью кошару отшельника без малейших удобств, где ютился все последнее время. Теперь он бродяжничает по окрестным деревням и попрошайничает, как юродивый.

Любопытство заело Шуберта. Он захотел лично убедиться в сумасшествии человека, которого именно он превратил в воск, в податливый пластилин, стер в пыль, вынув душу. Для этого ему пришлось вновь посетить деревню, окропленную кровью его усилиями.

Так вышло, что на пустынной улочке, единственной артерии деревни, он сразу наткнулся на калеку, опирающегося на костыли. Бывший эвзон превратился в точную копию своего брата. Фриц приказал водителю остановиться, чтобы понаблюдать издалека.

Пустой взгляд Адониса и выражение его лица на расстоянии были неразличимы. Но он так несуразно отмахивался от приставшей к нему детворы, что Шуберт принял это либо за искусную актерскую игру, либо за чистую правду.

Жестокие подростки, утратившие контроль сгинувших на войне взрослых, издевались над человеком, передвигающимся на костылях, гогоча во весь голос и забрасывая его томатами.

Шуберт вышел из машины и неспешно приблизился к ватаге ребятни. Подростки на мгновение оцепенели от неожиданности, но, придя в себя, исчезли, как волна после удара о дамбу.

Они очень быстро бегали, эти голодные сорванцы, худые, как скелеты, в поношенных башмаках и широких отцовских штанах, в жилетках и бушлатах не по размеру, за которыми скрывались крепкие кости и упругие мышцы.

«Все же подростков стоит считать потенциальными партизанами не с шестнадцати, а с четырнадцати лет, – раскинул мозгами в привычном ключе мыслей теперь уже бывший гауптштурмфюрер. – Их жестокость есть очевидное доказательство готовности к вредительству, не важно – осознанному или нет. К тому же они не так голодны, коль расшвыриваются помидорами…»

Теперь они остались одни, друг против друга. Шуберт с отвращением оглядел своего визави. Изможденный вид, обмякший рот, грязные волосы, щетина на буром обветренном лице – пожалуй, бывший эвзон опустился до самого края.

– Так тебя не наказали за членовредительство? – Коршун расправил крылья и открыл клюв, но жертва смотрела через него, словно Шуберт представлял собой прозрачное стекло, а его голос и вовсе вещал в пустоту.

Молчание не удивило опытного «охотника за головами». Он извлек «вальтер», передернул затвор, загнав патрон в патронник, и приставил пистолет прямо к голове Адониса.

– Решил, что смог убежать от меня таким образом? На колени! Я сказал на колени!

Адонис выронил костыль и упал на землю. Он не молил о пощаде, не рыдал. Он бился в конвульсиях, а изо рта сочилась пена. Этот приступ был первым в его жизни.

Шуберт опустил пистолет, покачал головой и после короткого замешательства засунул «вальтер» обратно. Симулировать болезнь настолько правдоподобно эта неотесанная деревенщина вряд ли бы смогла! Видимо, у его семейки неполноценность в роду. Наследственность не обманешь!

– Похоже, эта карту придется освоить без проводника… – плюнул на лежачего Адониса гауптштурмфюрер, достав из нагрудного кармана сложенный листок, который бывший эвзон вряд ли бы узнал в таком состоянии, хоть там и были начертаны его «каракули».

Фриц Шуберт прыгнул на заднее сиденье своего служебного автомобиля, уставившись в развернутое подобие карты, и водитель без лишних вопросов помчал его в город.

Он мечтал о времени, когда сможет просто сесть в кресло, взять несколько листков писчей бумаги и ручку, изобретенную Джорджем Паркером, и долго писать в уединении свою новую книгу.

Возможно, именно литература – его главное призвание в этом мире. Его очередной роман обязательно станет бестселлером! И вовсе не потому, что он добился популярности как политик.

Достоинства книги – в поучительном тексте и легком слове, в возможности равняться на героев, сопереживать праведникам и мысленно побеждать вместе с ними злодеев.

Не лучше ли спрятаться от суеты в своей студии в Чартуэлле в графстве Кент? И заняться там еще более любимым делом – живописью.

Поставить мольберт, растянуть холст, подготовить кисти и запечатлеть, наконец, этот прекрасный пруд с золотыми рыбками, окруженный зарослями бамбука, кизильником и бесчисленными кустами гортензии… А заодно потрогать эти плюшевые бутоны и наблюдать часами за плесканием рыбок.

А после окончания этого занимательного процесса разобрать фотокарточки и сделать набросок живописного клифа или зловещего утеса Бичи-Хэд в Южной Англии… Мыс называют последним пристанищем самоубийц. Скала возвысилась над облаками и не дает подошедшим к крайней черте разглядеть надежду в маленьком маяке, торчащем из моря.

С каким удовольствием он не спеша раскрашивал бы эту меловую глыбу! Оживил бы красками и несгибаемый маяк, несущий свою полезную службу вопреки свирепым волнам, что разбивались о неприступные бастионы скал. Маячок – бесславный трудяга, стоящий между скалами и стихией, предвещал опасность и спасал рыбаков. Но разве он в силах остановить тех, кто подходит к утесу Бичи-Хэд не со стороны моря? Человек, потерявший надежду, взбирается на эту высоту совсем для другого…

Кто же может сделать мазки превосходнее, чем Создатель? Но коли Он Сам поделился своим исконным правом творить прекрасное с человеком, значит – нужно пытаться. Хотя, конечно, вместе с правом делать добро человек обрел бремя выбора, обратная сторона которого будет всегда окрашена в черный цвет войны и лишений.

Какая же зависть пробирала Уинстона, когда он наблюдал богемную неторопливую жизнь художников и поэтов, что слоняются без дела в квартале Сохо в лондонском Вест-Энде.

Но пока из приятностей жизни ему была доступна лишь кубинская сигара, к которой он пристрастился в своей первой командировке в качестве военного корреспондента «Дэйли График» в Латинскую Америку. Тогда он был всего лишь необстрелянным юнцом, ищущим приключений и славы.

Время прошло, вместе с ним ушли молодость и иллюзии. Вместо них появились тучность, цинизм, скептицизм и нерасторопность. Правда, остались мечты. Но они тоже ленились в обрюзгшем теле.

Теперь он являлся всесильным премьер-министром Великобритании сэром Уинстоном Черчиллем, одним из трех лидеров «Большой тройки», которая год назад, в последних числах осени 1943 года, встретилась в Тегеране, чтобы поставить все точки над «i» в вопросах послевоенного переустройства мира.

После битвы на Курской дуге стало окончательно понятно, что Германия обречена на поражение. Теперь нужно было решать, на сколько частей ее расчленить после капитуляции рейха и как разделить Европу на зоны влияния.

Растущие аппетиты Сталина Черчилль не мог умерить в одиночку, Рузвельт был в этом деле не совсем надежным помощником. Президент США не очень-то чтил монархические формы правления и полагал, что с колониальной гегемонией Великобритании в разных частях света настала пора заканчивать. Он, конечно, не пытался насолить Черчиллю, но частенько высказывал особую позицию богатеющих на военных поставках Штатов, а иногда просто вставал на сторону «Усатого» наперекор английскому премьеру.

После нескольких заявлений Рузвельта, которые не понравились Черчиллю, английский премьер избрал иную тактику разговора с русскими, посчитав, что лучше договариваться напрямую. Он захотел подружиться со Сталиным.

Как бы нелепо ни прозвучало это смелое заявление применительно к сильным мира сего, попытка Уинстона Черчилля завоевать доверие своего союзника выглядела именно так.

Стать другом подозрительного Кобы? Именно. Это не получалось даже у ближайшего окружения Иосифа Виссарионовича. Но Черчилль захотел попробовать, и он знал, что только личный контакт способствует зарождению настоящей симпатии.

В 1942 году положение на Восточном фронте считалось катастрофическим и никто не верил, что русским удастся оправиться от таких ударов и удержать Кавказ. Гитлеровские армии стояли под Сталинградом, но Черчилль именно в это время отважился на перелет в Москву для встречи со Сталиным. Это ли не поступок человека, который ничего не боялся? Или все же политика, желающего показать свое бесстрашие?.. Как тогда в молодости, в Южной Африке, когда он совершил побег из бурского плена.

Им обоим было далеко за шестьдесят. Они многое повидали. И никому не верили. Однако именно это патологическое недоверие могло сблизить двух ярых представителей непримиримых классов. Черчилль не обманывался на счет классовых противоречий, он понимал их природу, однако знал он и то, что, когда речь идет о выживании нации, вся эта классовая чехарда отходит на второй план.

Сталин оказался крепким орешком. Он даже не явился на аэродром, чтобы лично встретить прилетевшего на бомбардировщике «ланкастер» из Тегерана с остановками на Гибралтаре и в Каире премьера Великобритании. По протоколу отдувался Молотов, что не соответствовало уровню гостя.

Черчилль проглотил обиду. Он твердо решил, что амбиции не помогут в деле налаживания отношений с самым амбициозным человеком на земле. Англия так же находилась в тяжелейших условиях континентальной блокады. И помочь его стране мог только воюющий Сталин.

Бомбежки люфтваффе городов Англии уже не были столь интенсивными, но продовольствия систематически не хватало – немцы топили транспорты все эффективнее. До войны на каждый фунт мяса или зерна, произведенного в Великобритании, два фунта ввозилось на остров из зарубежных стран. В основном морем или планерами из Европы. Теперь такая доставка казалась почти немыслимой. Океан и проливы кишели подводными лодками, а в небе шныряли «мессершмитты»…

Нужно было обеспечить людей едой: рабочих на военных заводах – элементарным пропитанием, от них зависело производство новых самолетов, танков, орудий, снарядов; детей и матерей – бесперебойным поступлением молока и хлеба. Для этого нужно было в короткие сроки совершить невозможное, используя каждый акр небольшой территории острова – осушать болота, распахивать непригодные холмы, вырубать леса, даже парки в поместьях богатеев. Ввели карточки для бедняков. Состоятельным сословиям установили в ресторанах лимит по счету в пять шиллингов, чтобы не объедали тех, для кого и шиллинг – неподъемная сумма. Но и этих мер было недостаточно.

Голод господствовал, особенно в городах. И важно было не допустить социального напряжения. Это было еще одной немаловажной причиной необходимости вести дела с большевистской Россией, терпеть грубияна, человека плебейского происхождения, малограмотного и неотесанного, при этом весьма хитрого и не в меру коварного. Того самого, что еще совсем недавно «дружил» с Гитлером. Хотя… В 1938 году Англия в Мюнхене поступила не лучше, объявив о вечном мире с Германией.

Ждал ли генерал Стефанос Сарафис освобождения Фессалии, сидя сложа руки? Застыло ли в ожидании избавителя коммунистическое подполье ЭЛАС в Афинах? Бездействовали ли партизаны в Эпире, считая дни до появления англичан? Конечно же нет.

Партизанские армии не прохлаждались ни в горах Эпира, ни в долинах Фессалии, ни в болгарской зоне оккупации во Фракии и Восточной Македонии. Они сражались со всей яростью с немцами и их прихвостнями. И делали это, невзирая на помощь, от кого бы она не исходила. И не обращая внимания на странное поведение англичан, имевших в этот период абсолютное господство в воздухе и на море и не предпринимавших активных действий для истребления врагов.

Партизаны не отказывались от помощи. Они рассчитывали на поставки оружия и деньги, на военных советников и международную поддержку. Однако основная тяжесть сопротивления легла именно на них. И именно они заставляли немцев оборачиваться при отходе, когда англичане открыли «шлюзы» для вермахта.

Черчилль сделал свой выпад, надеясь, что Сталин не заметит. Он высвобождал покидавшие Элладу дивизии Гитлера, не преследуя их, для того чтобы русские продвигались не так стремительно.

Ну а с теми греками, кто не примет неизбежного, то есть фактического протектората Британии над некогда независимой страной, да еще и под видом всеобщего плебисцита, Уинстон рассчитывал покончить так, как когда-то в далеком 1911 году в Ливерпуле с манифестантами.

Даже его близкие друзья тогда удивлялись тому факту, что Черчилль предпочел остановить стачку залпом картечи, что он жаждал крови докеров и моряков, учинивших беспорядки.

Спустя много лет он по-прежнему ни на йоту не сомневался, что поступил правильно. С бунтовщиками нельзя церемониться! Единственно верным решением в тех обстоятельствах являлся бескомпромиссный и четкий приказ министра внутренних дел Черчилля. Сошедшие на берег морские пехотинцы получили команду стрелять в манифестантов. И ни один человек в мире не смог бы его разубедить в правомерности его действий. Плебс не имеет права диктовать знати свою волю! Греки не могут быть столь неблагодарными, чтобы перечить их благодетелям! Иначе они заплатят!

…Черчилль был вне себя от гнева, когда узнал, что греки из ЭЛАС 12 октября 1944 года без его ведома освободили свою столицу от немцев. Таким образом они забрали лавры триумфаторов у него! Они неуправляемы и не подчинились достигнутому в итальянской Казерте соглашению о подчинении всех партизанских сил Эллады подконтрольному Британии штабу в Каире. А значит – ему лично.

Назвать операцию, являющуюся фактической интервенцией Эллады «Манной», конечно же выглядело насмешкой и кощунством.

Во-первых, потому что раздача продовольствия нуждающимся с помощью переброшенных в разгар боев с итальянского фронта английских дивизий являлась лишь предлогом, за которым не стояло даже намека на истинные намерения новых «хозяев» Греции. А во-вторых, несмотря на всю набожность эллинов, они ведь не только молились Господу, они не только сражались за свободу, дарованную Элладе небесами. В июне 1944 они бились за урожай на равнинах Фессалии – житницы Эллады.

Партизаны, их жены и дети вышли в поле, чтобы срезать серпами и косами, отрывать вручную каждый колосок пшеницы… Но не связывать снопы, не оставлять ничего в долине реки Пиньос, между горой Олимп и хребтом Ортис. Иначе немцы отняли бы урожай и вывезли его в Германию, вновь оставив Грецию умирать с голоду.

Эсэсовцы пересчитали все молотилки региона и выставили блок-посты на всех дорогах. Исправные молотилки, их оказалось лишь несколько сотен, пришлось отбивать с боями. И прятать зерно сразу после обмолота в вырытых наспех ямах. А одновременно – устраивать засады жандармам и подразделениям вермахта, отражать налеты гитлеровцев, не дать им вывести ни одно мешка, ни одного зернышка!

Зерно защищали как золото. Оно, по словам командующего ЭЛАС генерала Сарафиса, и стало истинным золотом, ведь этим урожаем можно было накормить Грецию.

Именно здесь, в Фессалии, выпала летом истинная манна небесная. Выпала благодаря молитвам греков, их крови и поту, бесстрашию и состраданию к соседним областям, где простирались горы и плескались морские волны, но не было столь плодородных земель, обильно орошенных пресной водой реки Пиньос. И урожай был собран, спрятан и сохранен. И хлеб был выпечен. И люди накормлены. Но сперва сборщики оплакали тех, кто остался навечно в полях с зажатыми в ладонях рукоятками серпов, пробитые пулей лишь за то, что возделывали землю. Свою землю…

Эллины чтят своих героев, древних и настоящих. Иногда они говорят высокопарно, но таковы слова чести. Они могут показаться неискренними, к примеру, такому цинику, как Черчилль, но не каждому англичанину. Ведь жил когда-то и Байрон. Тот урожай 1944-го эллины берегли, как собственную честь. Ибо он и был честью.

Афины наводнили войска англичан. Вернулись из Северной Африки сформированные там под британским присмотром греческие части. Но для чего? Ведь Греция уже была свободна…

– Не для того я договорился со Сталиным, чтобы потерять свое влияние из-за предпочтений черни! – негодовал Черчилль, внушая генералу Скоби, чтобы он действовал решительнее и не пренебрегал подразделениями бывших предателей, запятнавших себя работой на немцев. Иногда для грязной работы требуются люди, которые пойдут на все не ради денег, а ради того, чтобы выжить самим. На сей раз интересы Черчилля, «батальонов безопасности», националистов совпали.

Англичане понимали, что не справятся сами. Бывшие коллаборанты стекались в Афины со всех концов Эллады под защиту интервентов. Черчилль собирал единый кулак против ЭЛАС, и он был готов объединиться хоть с дьяволом для достижения своей цели.

Все началось с мирной демонстрации на площади Синтагматос. Снайперы из «батальонов безопасности» залегли на крыше парламента и отеля «Британия». И они открыли огонь. Несколько десятков убитых, в том числе женщины, – таковы были первые жертвы Декемврианы[19], переросшей в гражданскую войну.

– Они же стреляют по мирным демонстрантам! – Женщина указывала перстом на крыши английскому солдату.

– Я знаю, – отвечал он. – Я вижу.

На чьей стороне был солдат Британии, греки поймут лишь после того, как английские танки начнут перевозить недобитых коллаборантов в безопасные кварталы, когда английские самолеты сбросят бомбы на городские кварталы, чего не делали даже нацисты. Наконец, когда в ходе небольшой передышки между боями противоборствующие стороны договорятся сделать Акрополь нейтральной зоной, но генерал Скоби прикажет установить на плато, увенчанное Парфеноном, артиллерийскую батарею, чтобы утюжить позиции ЭЛАС безнаказанно. Ведь ни один эллин не станет стрелять в наследие своих предков.

Поняли, на чьей стороне англичане и командование соединения критских партизан, так же недоумевающих организованной отправкой пятидесятитысячного контингента вермахта на континент. Ни один транспорт не был потоплен, ни один самолет не был сбит. Партизаны готовились к бою в ущелье. Лефтерис еще не знал, что окажется в капкане…

…Критская манна отличалась от манны Аттики тем, что здесь помимо коллаборантов из «батальонов безопасности» еще оставались немцы. Целая дивизия. Так что англичанам здесь не требовались перемирия, для того чтобы дождаться подкреплений. В распоряжении английских интервентов на острове сразу было несравнимо больше сил, чем у партизан ЭЛАС.

– Эта карта… Когда-то она помогла мне отличиться при эвакуации наших подразделений. Так что могу ручаться за ее достоверность… – сообщил сэр Браун отпустившему бороду Петросу, который переоделся в форму эвзона с соответствующими знаками различия.

– Да, она подробна, но не масштабирована. Ее рисовал дилетант, – выдал свою оценку Петрос. – Но она может нам пригодиться. По крайней мере ориентиры здесь верные. Если бы я обладал ею в тот момент, когда выкуривал партизан в ущелье, то понял бы сразу, что они отправились на юг. Признаться, я тогда считал, что в той стороне тупик. Просто доверился одному сумасшедшему.

– Поступим так: зажмем отряд Лефтериса с двух сторон, но дойдем вот до этих ориентиров. Чтобы они оказались вот здесь. Это единственное открытое место в ущелье. В любом другом можно спрятаться, надо отогнать их от теснин и пещер. Вам ясно?

– Предельно. И что потом? Подняться в горы, чтобы накрыть их сверху? К сожалению, мы не можем карабкаться по ним, как местные козы кри-кри, – позволил себе шутку Петрос, но тут же осек себя на мысли, что майор Браун не воспринимает его юмор.

– А потом не ваша забота, – отрезал англичанин. – Ваша задача – загнать их в эту ловушку.

Лефтерису пришлось туго. Он потерял половину отряда при отходе к горам. Но там остатки подразделения встретил шквальный огонь подоспевших с побережья Ливийского моря английских десантников, устроивших засаду у подножия горы.

Но самое страшное произошло после того, как его люди оказались на плато размером в квадратный километр. Как выяснилось позднее, сэр Браун заранее разместил в горах разведчиков и корректировщиков огня с перископическими артиллерийскими буссолями и радиосвязью с линкорами для четкой координации обстрела. Шансов уцелеть не было.

– Это было блестяще. Я имею в виду корректировщиков и корабельные орудия, – восхищался Петрос, пытаясь выглядеть в глазах своего нового патрона не слишком льстивым. – Честно говоря, я сомневался, что у нас в рукаве – такой козырь. Мы бы не смогли уничтожить их всех без пушек. Я в восторге. Это искренне! Не предполагал, что вся изюминка операции именно в том, чтобы вывести этих негодяев на расстояние дальности корабельной артиллерии.

Браун тоже удивился. Но его удивило другое. Когда залпы утихли, Петрос и его люди оказались на плато раньше, чем англичане. И ни одного выжившего не осталось не из-за корабельных орудий. Постарались приноровившиеся к казням каратели. Они не пощадили раненых. Добили всех до единого, некоторых изувечили, отрезав носы и уши, выколов глаза. Зрелище открылось жуткое…

Значит, донесения о садистских наклонностях этого подразделения оказались чистой правдой, хотя свидетели бесчинств айнзацгруппы мгновенно испарились после того, как майор «снюхался» с немцами.

Этот гауптштурмфюрер Фриц Шуберт, ныне представляющийся греком Петросом, как свидетельствовали растворившиеся в панике очевидцы, «отличился» в еврейских конфискациях и расстрелах сочувствующих «жидам» и партизанам. Шуберт не просто оправдывал погромы, он приказывал подчиненным мучить своих жертв, наслаждаясь самим процессом пыток под музыку внештатного скрипача. Не гнушался отнимать последнее у обездоленных, обладал поразительным нюхом, выискивая скромные сбережения, что припрятали горожане на «черный день».

Его «правая рука», бандит по прозвищу Дионис[20], получивший свой псевдоним за схожесть с разъяренным быком и любовь к алкоголю, во время пыток по команде Шуберта прижигал ноги женщинам и детям, откусывал щипцами ногти подросткам. А одного старика, зажиточного ремесленника из Ретимно, голословно обвиненного в стрельбе из окна по эвакуирующейся колонне немцев, уголовники вдели в петлю и имитировали повешение несколько раз, пока тот не выдал свой тайник. В потертом временем сундучке лежала пачка засаленных купюр, имевших хождение до оккупации, несколько запылившихся золотых и серебряных монет и семейные украшения, собранные тремя поколениями чеканщиков. Шуберт забрал все, а старика все же повесили, не предъявив отступающему немецкому командованию ни одной улики его вины. В квартире не оказалось даже старого ружья.

Когда Дионис пребывал в невменяемом состоянии от выпитого, он выстраивал пленных заложников – членов семей партизан или просто их односельчан – и разбивал бутылки об их головы, называя черепа шарами, а свою биту – «взбесившейся кеглей, которую никто не сможет сбить». Особое наслаждение он испытывал, когда насиловал женщин на глазах их родителей или детей.

Молва о зверствах карателей Шуберта, которые могли нагрянуть в любую местность неожиданно, распространялась от деревни к деревне, вселяя панический ужас в сердца островных жителей. Прослышав о возможном появлении в местности гауптштурмфюрера, люди тут же бросали свои дома и с нехитрым скарбом уходили в горы даже с грудными младенцами на руках.

Жизнь в спартанских условиях являлась осознанным выбором в сравнении с постоянным ожиданием непрошеных гостей, не способных ни на сострадание, ни на милосердие. Каратели не чтили старших, не признавали священников, не боялись ада.

– Я собирался отправить уцелевших и раненых в концентрационный лагерь в Северной Африке. Таково было распоряжение командования, – упрекнул сэр Браун Петроса, не осудив его за все остальное, о чем Браун теперь знал с достоверной точностью даже без проверки свидетельских показаний.

– Я понимаю, но к чему такая возня. Они неисправимы. Не подлежат ни переубеждению, ни воспитанию. Это же греки.

– А вы, вы ведь грек?

– Только когда мне выгодно.

– Похоже, пока и нам вы выгодны. Нас передислоцируют в Афины. Здесь мы уже победили. А такие, как вы, – просто находка. Черчилль не хочет марать свои руки.

– Мне нравится Черчилль! Пожалуй, я задержусь в Греции! – ухмыльнулся Петрос и бросил победоносный взор на Белые горы.

– А мы здесь навсегда… – высокомерно заявил сэр Том, вознамерившийся использовать способных на все карателей. Их услуги в сложившихся обстоятельствах, по его мнению, были востребованы, так как стая гиен не будет лишней в мусорной канаве, превращенной в братскую могилу коммунистов.

«Немцы тоже так считали», – сострил про себя Петрос, подумав так же, как решил бы для себя и патриот, предполагая ускорить процесс изгнания захватчиков, а не их поддержку.

Но каждый, как известно, выбирает свой путь. Тернистый или легкий, как пушинка. Праведный или грешный. Путь патриота или коллаборанта. Даже тот, кто уверен, что выбора нет.

– Да, кстати, – как бы невзначай произнес англичанин. – Мелания рассказала про какой-то сундучок, забитый до краев монетами и украшениями… Ваша командировка в Афины не бесплатная. Мне стоило больших усилий доказать целесообразность использования таких скомпрометировавшихся личностей, как вы и ваши люди, генералу Скоби. Принесите мне его сегодня же.

– Понятно, – отчеканил Петрос. – Настала пора выкупить свою жизнь. Рвения в деле истребления партизан, похоже, оказались недостаточной платой… Я принесу все.

После расставания с сокровищами сон Фрица, вновь обретшего свое старое имя, резко ухудшился. До этой «несправедливой конфискации» он засыпал, как младенец. Его не терзали видения, пред ним не вставали рядами ожившие призраки невинных жертв.

А теперь эта пегая лошадь с глазами, налитыми морем. Она то пыхтела, гонясь за ним, то останавливалась, чтобы сжечь его умным взором, который не мог принадлежать человеку. Это взгляд исходил от высшего существа, в которое Петрос не верил.

Он ворочался до утра, его терзал страх перед неминуемым возмездием. Однако он искал объяснение в рациональном и понял, что спать мешает растущая ненависть к своему бессилию и к неизведанному. Пробуждаясь, Петрос трансформировал свой панический ужас в нелюбовь к новому начальнику, лишившему его сбережений на черный день. Но похоже, теперь у него не было выхода. Англичанину нужно было подчиняться.

Площадь Омониас, как и весь центр, перешли в руки монархистов и англичан. Сторонники ЭЛАС держали оборону юго-восточнее, в районе Кесариани. Студенты забаррикадировались в полуразрушенном здании техникума.

Пытливые юноши все понимали, ведь не зря они прослыли любознательными парнями. Откуда-то знали, по крайней мере – догадывались, и про Сталина, который бросил греков на произвол судьбы, в лапы английского льва. Ведь интервенция Эллады стала возможной сразу после посещения Черчиллем Москвы.

Однако они не смотрели на группу Ивана Трояна с упреком. Тот факт, что Черчилль договорился со Сталиным в ущерб Греции, мало их волновал, ведь эти русские стояли насмерть здесь, вместе с ними. Они так же рисковали своими жизнями и не понимали, почему англичане прикрывают предателей. Русские не оправдывали «красный террор», развернувшийся в Афинах в ответ на убийства коммунистов. Но они продолжали сражаться в их рядах и подчиняться приказам героического генерала Стефаноса Сарафиса. Генерал объявил англичанам войну и послал в Афины свою кавалерию. Таковы были последние сведения из штаба.

Молодежь всегда надеется на победу, даже в самый критический момент. У них еще имелись патроны и совсем не было страха. Ну, может быть, чуть-чуть. Ведь они умирали за Грецию. С оружием в руках. А глядя на прекрасную девушку-критянку по имени Катерина, засевшую на чердаке дома, что больше походил на руины, некоторые из них вообще переставали бояться и вставали во весь рост, стреляя с руки, не экономя патроны или размахивая красным знаменем, чтобы обратить на себя ее внимание.

«Болваны! – думала Катерина без злобы, но с сожалением. – За углом английские десантники, а они ребячатся, как мальчишки, играющие в ненастоящую войнушку».

…«Бордовые береты», скооперировавшись с бывшими полицаями в немецких касках, уже час пытались помочь артиллерийскому расчету выкатить пушку, чтобы бить прямой наводкой. На крыше противоположного от улицы дома только что находился вражеский снайпер. Если бы Катерина не «сняла» его мгновением раньше, то пришел бы конец этому слащавому юнцу с глазами как электрические лампочки, который вдруг решил, что на войне есть место браваде.

Наконец у одного из них, самого бесшабашного, закончился боезапас. Он играл не на публику, а тоже на нее, бесстрашную девушку с русской винтовкой. Уж слишком понравилась ему молодая и красивая снайперша из диверсионной группы Трояна.

Кудрявый юноша с ссадиной под глазом встал, теперь уже без автомата, но с рупором, и зачитал наизусть сперва на английском, затем на греческом стихотворение лорда Байрона, англичанина, который действительно был очарован Грецией и боролся вместе с ее народом за свободу против любой тирании, даже прикрытой благими намерениями:

Вместо аплодисментов по студентам открыли огонь еще более яростный.

Катерина заметила вдалеке темнокожих солдат в английских мундирах, перебегающих небольшими группами. Вместо бордовых беретов их головы были обвязаны чалмами.

Британия уже усилила свой оккупационный корпус индийскими частями и батальоном гуркхов – непальских добровольцев, для которых подавление антиколониальных мятежей со времен восстаний сипаев и сикхов в Индии стало визитной карточкой, а присяга Английской короне и безупречная служба в престижном подразделении являлись делом чести.

Они бежали на позиции ЭЛАС как взбесившиеся кошки, размахивая кривыми ножами с заточкой по вогнутой грани и подбадривая друг друга громогласным кличем:

– Гуркхи идут! Слава Великой Кали[21]!

На руинах рабочих районов, подвергшихся бомбардировке и танковому обстрелу «Шерманов», продолжался бой. До Акрополя отсюда было не более двух километров, но Парфенон уже находился под контролем британцев. И партизаны горько шутили на этот счет.

– Они уже демонтируют статуи и выворачивают мраморные плиты с фронтонов, как когда-то их лорд Элгин[22] !– с дрожью в голосе предполагал один из юных защитников, не скрывая своей ненависти к британцам.

– Не успеют, Стефанос Сарафис и его кавалерия уже в Афинах! Скоро погонят гадов по улицам! – уверял другой, распространяя добрые вести, которые почему-то с каждым днем больше напоминали ложные слухи.

Тот парень, которому больше нечем было стрелять, продолжал декламировать Байрона, краем глаза поглядывая на Катерину:

Дочитать он не успел. Пуля снайпера, еще одного, засевшего на крыше дома напротив, сразила молоденького парня, заблудшего в собственных идеалах.

Разве стихи уместны там, где не ведают ни уважения к истории, ни пиетета к поэзии?! Возможно ли достучаться до сердец тех, кто сперва палит по колоннам Парфенона, а затем ведет огонь со Священных холмов и бомбит город?! Катерина осудила его за нелепую гибель.

Предположить, что парень и не пытался поразить захватчиков своим знанием английского, а таким образом объяснялся в любви именно ей, Катерина не могла. Это выглядело бы еще глупее. Она научилась размышлять в боевой обстановке с хладнокровием, присущим прирожденному стрелку.

…Троян приказал отходить, передав через посыльного адрес здания, куда ей следовало переместиться.

В этих руинах запутался бы и местный. Район Кесариани теперь выглядел не презентабельнее развалин Акрополя. Но юные греки не подчинились ему и остались стоять до конца.

Катерина свернула позицию, но перед отступлением все же решила пробраться на другой рубеж обороны, оставленный еще утром, немного изменив маршрут. Она засекла, откуда раздался выстрел, убивший поэта, и рискнула обогнуть дом, чтобы наведаться к вражескому снайперу с тыла.

Мышью шмыгнув в щель разрушенной стены, она оказалась в подъезде с рухнувшей лестницей. Сноровка помогла ей подняться вверх по торчащим обрубкам кованых перил. Из окошка на чердаке простреливался весь переулок, в котором прятались английские десантники.

Она оценила обзор и убедилась, что без танка прикрытия эти «бравые вояки» не сдвинутся с места, и стала ждать. Скоро действительно прибыл танк, и они гуськом последовали за ним, исчезнув за углом.

Теперь нужно было успокоиться и дождаться, когда вражеский снайпер себя проявит. Выстрел прозвучал, и Катерина заметила точку, с которой велся огонь. Она находилась в доме напротив, этажом выше, что являлось огромным преимуществом. Еще и потому, что враг не мог и предположить, что сам стал «объектом». Между выстрелами он вел себя слишком расслабленно, поправляя маскировку, а в этот раз даже снял каску, оставшись в пилотке. Катерина затаила дыхание и нажала на курок, подавив еще одну снайперскую точку.

Бой со студентами задержал англичан и жандармов. Но, похоже, оккупанты и их наемники из «батальонов безопасности», которым генерал Скоби даже выплатил задержанное немцами жалованье, все-таки вот-вот одолеют безбашенных подростков, посчитавших, что первая щетина сделала из них бессмертных сулиотов[23].

Катерина протерла оптику и затаилась. Мимо словно вихрь пронесся целый взвод низкорослых непальцев. За ними появились греки в форме эвзонов. Это были германоэвзоны. С бородами, хорошо вооруженные. Их вели командир в хорошо отглаженной форме и англичанин в полевом мундире с погонами майора.

Не узнать этих двоих Катерина не могла, даже если бы у нее не было оптического прицела, даже если бы Троян не вручил перед боем свой бинокль…

Она протерла глаза, чтобы лучше разглядеть ввергшие ее в шоковое состояние силуэты.

Вне всякого сомнения, там, внизу, находился тот самый Фриц Шуберт, гитлеровский прихвостень, повинный в смерти ее отца.

Случай отомстить представился. Даже если выстрел стоил бы ей жизни, она собиралась произвести его, невзирая на цену. Такие шансы расквитаться с врагом выпадают редко.

Однако, затаив дыхание, Катерина всматривалась во вторую мишень… Находящуюся рядом с Шубертом.

Этот человек отдавал распоряжения группе германоэвзонов в немецких касках, их было не менее тридцати, и такому же количеству английских военных в беретах. Именно он был главным, а Николаос во время тренировок неоднократно наставлял будущую снайпершу – в первую очередь надо уничтожать командира. Обезглавив подразделение противника, можно лишить его на некоторое время дееспособности.

На голову английского майора была туго натянута фуражка, из которой топорщились рыжие локоны волос. Выступающий подбородок и нос крюком принадлежали, вне всякого сомнения, отцу ее «ласточки».

…Неужто верно то, что рассказал Адонис, и Том Браун убил ее брата Линоса? Теперь он расправлялся с городскими соединениями ЭЛАС и командовал немецким офицером, приказавшим убить ее отца. И они шли убивать дальше. Шли убивать вместе. Тех юных защитников, что остались в разрушенном техникуме без боеприпасов.

Она твердо решила поразить обоих. У ее малышки больше не было отца.

Прицелившись в Брауна, Катерина на секунду вспомнила, каким ласковым и учтивым казался ей англос в момент знакомства, зарождения ее чувств, как пытался расположить к себе, как смотрел на нее вначале, гладил и целовал, и как вел себя потом, когда она покорилась – не скрывая раздражения и желания использовать ее брата в роли проводника.

До Трояна уже дошли сведения о разгроме отряда Лефтериса в Самарийском ущелье, в котором англичане и вермахт действовали сообща. Он рассказал группе о гибели собратьев по борьбе. Значит, Браун и Шуберт убивали ее побратимов вместе и теперь продолжали свое черное дело в столице ее свободной страны.

Какая чудовищная метаморфоза! Катерина не могла поверить, что самый ненавистный убийца Крита заимел покровителя в лице сэра Тома, беспрекословно выполнял его команды. Перед глазами вдруг появился лик Николаоса, тело которого поглотило море.

Она еще раз посмотрела на обе «мишени». Сперва на одну, потом на другую, решая, какой из них отдать «предпочтение». Но через секунду замерла и сделала первый выстрел, поразив английского офицера в область груди. Слезы накатили сами по себе, и мутная пелена задержала второй выстрел…

Как только англичанин упал, Шуберт первым делом отпрыгнул к стене и отполз к пробоине, что раньше называлась аркой. Там он обнаружил вышибленную дверь и прикрылся ею, словно покрывалом. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Для человека, научившегося выживать любой ценой, такая реакция – норма.

Окровавленного английского разведчика несомненно сразил снайпер, засевший на одной из крыш. Фриц высунул голову из-под двери и уставился вверх. Оценив угол обстрела, Шуберт определил на глаз возможную баллистику и практически безошибочно определил здание, где находился стрелок.

– Оставьте его! – скомандовал он карателям, не вылезая из-под тяжелой двери, успевшей его поцарапать торчащим сколом. – Ему уже не помочь. Англичане и без нас справятся. Попробуем схватить снайпера, убившего английского офицера. Может, получим по блестящей блямбе на мундир! Докажем свою лояльность королеве! Тот дом!

– Там же все обвалилось, – возразил Дионисий, пригнувшись.

– Тот дом! – прошипел Шуберт, уверенно повторив свой приказ.

Человек десять из айнзацгруппы ринулись к указанному строению. Катерина притаилась, прижавшись к стене.

Шуберт среагировал слишком быстро. Сразу после ее выстрела он юркнул к стене, словно уж, отпрянувший от мангуста. Она не успела. Минимум сотня глаз врагов сразу устремилась вверх. И первым начал шарить взглядом по окружавшим переулок зданиям Фриц Шуберт. Ему показалось, что он что-то заметил. Едва различимую на закате полоску тени.

За углом застрочили английские пистолеты-пулеметы «стен». Это гуркхи, прорвавшие оборону студентов, праздновали захват очередного дома, паля в воздух. Командование предоставило достаточное количество магазинов с патронами. Вооруженные до зубов гуркхи, в отличие от партизан, не экономили на салютах. К тому же фактически безоружных юнцов непальцы вырезали своими ножами «кукри», не растратив боекомплект.

Любопытство и приказ принявшего на себя командование взводом английского капитана занять новую позицию перебежками заставили десантников отправиться дальше. Отвоеванная непальцами территория позволяла это сделать без риска быть обстрелянными из здания техникума.

Капитан оставил джип «виллис» грекам, приказав загрузить в него тело майора Брауна и перевезти его в район возле площади Омониас, а сам под прикрытием «шермана» отправился за угол.

В переулке остались только германоэвзоны Шуберта. Наиболее боеспособная группа во главе с Дионисом побежала к дому, где засела снайперша, остальные шныряли по другим подъездам. Сам бывший гауптштурмфюрер пока наблюдал из-под двери.

Катерина не дышала. Люди Шуберта стояли внизу и оценивали возможность забраться вверх по этим искореженным перилам, что представлялось крайне затруднительным. Особенно для тучного Диониса.

Сам он лезть вверх не собирался. Поэтому послал подчиненного. Но тот, цепляясь на ошметки тонких металлических прутьев декоративной ковки, быстро сорвался со второго этажа и едва не расшибся, доказав тем самым, что забраться выше не смог бы ни один мужчина. Прутья гнулись под воздействием веса. Не мальчишка же этот снайпер! Вряд ли. Так что нет в этом доме никого! Наверняка – засел в другом месте. Лучше как можно скорее покинуть этот опасный переулок, чтоб не угодить на тот свет раньше времени.

Если бы Шуберт пребывал в этот напряженный момент с ними, то, конечно, заставил бы кого-нибудь подняться на самый верх хоть «на крыльях», чтобы окончательно убедиться в своей правоте. Но его здесь, к счастью для девушки, не было, а Дионис ограничился хаотичной очередью из «шмайссера» в продырявленный бомбой свод. Катерину не задело. Каратели ушли.

Солнце спряталось за противоположным домом, наконец наступила тишина. Абсолютное безмолвие. На войне такие моменты не менее зловещи, чем канонады.

Похоже, каратели ушли. Катерина пошевелила онемевшими от напряжения пальцами – все это время свернутая калачиком, словно зародыш, она держала руками подогнутые ноги, чтобы уместиться на плите размером с метр двадцать.

Снизу ее укрытие казалось еще меньше. Плита выглядела на расстоянии настолько маленькой, что никто из людей Шуберта и не предположил бы, что она может скрыть целого человека. Разве что ребенка или хрупкую девчушку. Но разве может девчушка лазить по железным прутьям как обезьяна по лианам, а тем более стрелять как опытный снайпер…

Когда Дионис стрелял вверх, ногу схватила судорога. Она перетерпела. Сейчас опасность миновала, и Катерина ущипнула себя за ногу как можно больнее, распрямила конечности и осторожно высунула голову в окошко.

На улице не было ни души. Но вдруг вихрем пронеслось десятка три кавалеристов.

«Наконец-то подмога пришла! – обрадовалась она. – Генерал Сарафис прислал подкрепление, как и обещал!»

Переулок снова опустел. Шелест сдутых ветром прокламаций, сочиненных под английскую диктовку, гладил слух.

Посреди улицы лежал труп. Она присмотрелась сначала невооруженным взглядом, потом убедилась в своей догадке, глядя в бинокль.

Там действительно не было никого, кроме убитого офицера. Кроме сраженного ею англичанина. Сэра Тома.

Неужели они оставили труп? Испугались кавалеристов Сарафиса?. Трусы. Именно такой вывод напрашивался сам собой, но все равно в этой мрачной картине, зловещей и ставшей обыденной, таилось нечто невероятное и отвратительное.

Сэр Том с пробитой грудью лежал в луже собственной крови, никому не нужный. Его никто не собирался забирать. Видно, унося ноги, негодяи спешили так, что забыли о принятом на войне кодексе чести.

Катерина повисла в воздухе, раскачиваясь на плите. Сейчас и она сомневалась, что удастся с нее спрыгнуть так же благополучно, как вышло на нее взгромоздиться. Однако трюк удался и на сей раз.

Она, словно цирковая акробатка, очутилась на обрубке поручня. Подобие турника согнулось даже под ее смехотворным весом. Ее сбросило на кованые перила, перекрывшие пролет подобно лестнице. По ней Катерина и спустилась вниз.

Выглянув из арки, она еще раз осмотрелась по сторонам. Путь казался свободным. Нужно было держать курс на юг, по улочкам квартала Кесариани – крайнего оплота защитников города, в сторону кипарисового леса. Но не в сам лес, а в дом, где ее ожидают Троян и группа.

Она вышла в переулок, случайно наступив на оторванную от подъезда дверь, за которой совсем недавно прятался ее кровный враг. Интуиция подсказывала, что нельзя тратить драгоценное время, нужно пробираться к своим.

Но там лежал он. Убитый отец ее малышки. Она все же остановилась и подошла. Увидев его, Катерина непроизвольно упала на колени. Но в ее глазах теперь не было ни слез, ни сострадания. Лишь пустота и разочарование обманутой женщины, растратившей иллюзии и потерявшей все.

В нагрудном кармане своей гимнастерки она нащупала что-то круглое и твердое, отстегнула пуговицу и достала монету. Тот самый фунт, что соблазнил Линоса.

Тот самый фунт, что зажал в ее ладони сообщивший об убийстве брата Адонис. Она положила потертую монету на грудь майора Брауна, вернув долг кровной мести, который до сих пор чтят горцы…

…В составе нескольких подразделений ЭЛАС группа Трояна, усиленная только что прибывшим подразделением партизан из Фессалии, продолжала прикрывать отступавшие городские отряды в превратившийся в крайний оплот защитников квартал Кесариани.

Обескровленные отряды отходили к кипарисовому лесу на самой окраине города, но все еще надеялись, что это лишь тактическое отступление и что появление партизан и фессалийской кавалерии генерала Сарафиса вновь вернет инициативу патриотам.

Наступило кратковременное затишье. Защитники ждали конницу, а враг готовился к очередному штурму. Командование поставило задачу – держаться до прихода подкрепления.

Майор Троян не досчитался своей снайперши и очень из-за этого расстроился. Но виду не показал.

Он проверил позиции, боезапас и организованные на новом месте бойницы. Затем попросил у своего радиста папиросу. Тот протянул оставшуюся пачку «Беломорканала»:

– Остатки прежней роскоши, товарищ командир. Без одной. Почти целехонькая. Двадцать четыре папироски. Но вы ж вроде собрались бросать?

– Бросишь тут, когда такое… – посетовал Троян, вспомнив, как ругал тренер Харлампиев своих подопечных во дворце спорта «Крылья Советов» за то, что смолили после тренировок. – Двадцать четыре, без одной, прям как патронов в двух магазинах для ТТ. Совпадение…

Почему-то именно сейчас Троян вспомнил наставления Анатолия Аркадьевича о развитии выносливости и строгом соблюдении режима, которые отпечатались в памяти на всю жизнь четкими, как Отче Наш, постулатами:

Спать в гигиенических условиях не менее восьми и не более девяти часов.

Тренировку начинать после еды не ранее чем через два – два с половиной часа, заканчивать тренировку не позже чем за два часа до сна.

Не курить и не употреблять алкоголя.

Не держать лишнего веса и перед соревнованиями не сгонять более одной двадцать пятой собственного веса.

Питание принимать три раза в день в одно и то же время, но не ранее чем через тридцать минут после тренировки…

Харлампиев, человек железной воли, и выглядел как русский медведь. Здоровяк с добрыми глазами. Эдакая реинкарнация Ивана Поддубного, только без усов и шевелюры.

Троян очень уважал своего наставника еще и потому, что Анатолий Аркадьевич поверил в него перед армейскими соревнованиями, когда он сам в себя не верил.

– Ты не напрягайся, – спокойно посоветовал он перед выходом ученика на ковер. – Помни, что я говорил про «выключение».

«Выключением» тренер называл передышку отдельных мышц. Харлампиев неоднократно подсказывал, что уставшие части тела нужно временно выключать из нагрузки.

– Дай мышцам восстановиться. Переходи к дистанции, води, как мишка, расслабленными кистями, отвлекай внимание. И не задерживай дыхание. Не дыши только в момент проведения приема. Все остальное время дыши глубоко. Даже когда проводишь болевой.

Он выиграл соревнования. Благодаря тренеру, и только ему. Но как-то тренер попросил задержаться в зале после тренировки для какого-то очень важного разговора.

– Знаю, ты в Испанию отправляешься. Покидаешь меня… – вздохнул с огорчением тренер. – Хочу тебе кое-что рассказать, Котовский. Так сказать, доверить сокровенное.

Тренер иногда называл своего ученика Котовским не столько за бритую голову, сколько за то, что Троян прогрессировал как спортсмен подобно тому, как легендарный командарм трансформировался из налетчика и уголовного авторитета в пламенного революционера и грозу «белых».

Иван проникся вниманием. Когда Харлампиев говорил таким тоном, слишком уж тихо, словно сообщал что-то по величайшему секрету, значит, он собирался поведать нечто очень важное. То, что могло действительно пригодиться, а возможно, и спасти в предстоящей командировке.

– Так вот, разведка, слушай и запоминай… Там тебе придется отойти от наших канонов самбо. От кодекса чести. От остановки боя после проведения болевого и стука соперника о ковер. Весовых категорий на фронте нет. Судьи на ковре тоже нет. Зато соперник есть, и он – вооружен. Он не один. Рукопашную начинай, израсходовав боезапас полностью. Не пренебрегай подручными предметами. Тебе глаза даны на то, чтобы их разглядеть – камень, щепка с гвоздем, осколок стекла, бляха ремня, каска твоя, чужая… Поединок не останавливается, пока враг не обезврежен полностью. Пока враг жив. Задача – не провести прием, а ликвидировать противника. Ты выживешь только, если убьешь. Иначе, в агонии, он нанесет неожиданный удар в спину. Нет запрещенных приемов. Бить в пах, по глазницам, по горлу. Используй ноги, локти, лоб. Ищи позицию у стены, в углу, но если численный перевес критичен – иди на ближний бой, бросайся прямо в гущу. Этим ты нейтрализуешь стрелков, прикрывайся потерявшими дееспособность как щитом, используй кинетическую энергию атакующего. Не ставь блок там, где выгоднее увернуться. Все получится! Рази врага его же оружием. И последнее правило для самообороны без правил – лучше пять секунд побыть трусом, чем всю жизнь калекой… Это о хитрости. Покажи, что сдаешься, дезориентируй, убеди, что иссяк дух, потеряна воля к сопротивлению, что устал… Обмани и убей. Уяснил?

– Да, тренер… – кивнул ученик и пошутил: – Только усвоил прежние правила, а тут придется на ходу менять мировоззрение.

– Война не спорт, – согласился наставник. – Но все, чему научился в «Крыльях Советов», не перечеркивай. Пренебрегать самовнушением там так же, как и на ковре, не стоит. Внушай сам себе уверенность. Особенно в том, что ты сможешь окончить схватку взятым темпом или даже увеличив темп, когда силы на исходе. Не сбавляй темп, если есть ресурсы. Коль все же почувствовал, что обессилел, если ноги подкосились, а в глазах помутнело, помни, что, пока ты чувствуешь хоть что-то – ты жив, а значит – способен сражаться. Не сбавляй темп! Не сбавишь его – останешься жив. Остановишься – погибнешь. Откроется второе дыхание, оно добавит тебе мощи поболе, нежели внушение Гитлера немцам, что они «сверхчеловеки». Не помешает и ненависть. Не щади гадов. Они наших не щадят. Фашисты, одним словом, нелюди…

Троян прикурил, затянулся пару раз, но потушил папиросу.

– Перед поединком лучше воздержаться. Потом докурю, спрячь, – глубокомысленно изрек он напоследок, назначил радиста старшим, затем вставил магазины в оба пистолета ТТ и юркнул в расщелину треснувшей в нескольких местах стены.

– Товарищ майор, вы куда? – спросил радист, бережно помещая окурок в пачку.

– Назад, кое-что забыл, но я скоро вернусь, – пообещал Троян.

– Возвращайтесь с Катей, Иван Васильевич.

– Постараюсь…

Оставленная давеча позиция – руины техникума – находилась на расстоянии пятисот метров.

Декабрьская ночь уже опустилась над Афинами. Снега не было, но ветер гудел, продувая щели и срывая войлочные тряпки с оконных рам, лишившихся стекол из-за разрывов бомб и снарядов. В такую промозглую погоду, когда даже дворняги не кажут носу из подворотен и заброшенных подъездов, в шинели теплее, но Иван Троян не хотел сковывать себя лишней нагрузкой. Он словно сбросил несколько килограммов, ровно одну двадцать пятую собственного веса, перед ответственным поединком, финалом с непредсказуемым концом.

Одинокая звездочка, сделавшая надрез небосвода своим тоненьким лучиком, освещала путь Трояна, который передвигался быстрее тени и скоро оказался на позиции, занятой непальскими гуркхами.

Перед тем как войти к ним без стука, Троян посмотрел вверх и огляделся по сторонам. Его взгляд приковали не подбирающиеся к Кесариани из района Илисии грозовые тучи, а почерневшие от копоти кровли близлежащих высотных зданий. Если Катя жива, то она должна быть на крыше одного из этих невзрачных домов, как и полагается снайперу.

Частично уцелевших построек, пригодных для укрытия и выбора позиции с хорошим углом обстрела, здесь осталось всего три. При этом подобраться к ним, минуя непальцев, не представлялось возможным.

Все подступы простреливались из развалин техникума, а значит, Трояну предстояло навестить врагов в их логове, имея в своем распоряжении лишь внезапность, двадцать четыре патрона в магазинах для двух ТТ, одну лимонку и боевой нож «вишня» [24] – подарок полковника Попова, возглавлявшего советскую военную миссию…

Ворвавшись на этаж, где засели гуркхи, Троян застал их врасплох. Дело решали мгновения. Повезло, что один из них отвлекал внимание целой группы представлением с отрезанной головой «непризнанного поэта».

Кощунник, держащий на волосы отрезанную от трупа павшего романтика голову, красовался перед другими наемниками, позируя с извлеченным из ножен кривым клинком «кукри»[25]. Именно этим грозным клинком, уменьшенной копией серпа, он и осуществил свой изуверский акт глумления над мертвым. Он наступил ногой на громкоговоритель, заняв подобающую позу для восхваления бога Шивы и его супруги Шакти.

Другие засели у стеночки и уминали с бешеным аппетитом американскую тушенку, равнодушно взирая на садиста, устроившего песнопение. Казалось, ничто не могло подпортить их аппетит и нарушить заслуженную трапезу.

Однако разведку боем Троян начал именно с того, что прервал прием пищи расслабленных непальцев. Он расстрелял их с двух рук, перемещаясь в замкнутом пространстве как появившийся из бездны ускользающий призрак. Перестреляв проголодавшихся, он выпустил оставшиеся пол-обоймы по зевакам, наблюдавшим представление с отсеченной от мертвого головой. Как только те начали отстреливаться, Троян бросился в толпу, словно нырнул под гребень волны, памятуя о наставлениях своего тренера.

«…если численный перевес критичен – иди на ближний бой, бросайся прямо в гущу. Этим ты нейтрализуешь стрелков…»

Удар в пах, локтем, выстрел в голову, теперь бычком! Еще раз удар рукояткой ТТ в лоб, тут же выстрел дуплетом!

«Не ставь блок там, где выгоднее увернуться…»

Уход вниз вместо блока. Едва увернулся от пули, но она пронзила неприятеля сзади…

Подсознание управляло телом. Интуиция ускоряла принятие решений.

Голос тренера Харлампиева подвис над мясорубкой, но это громогласное назидание слышал лишь в этом мерцании блях и стали лишь один. Слова доносились так отчетливо, что Трояну показалось – их произносят в тот самый громкоговоритель, что использовал сраженный снайпером юный поэт.

«…прикрывайся потерявшими дееспособность как щитом, используй кинетическую энергию атакующего…»

Укрылся чужим телом, отбросил, отошел вправо, пригнулся, подтолкнул летящего по инерции соперника, одновременно стреляя ему в спину, опустошив оба магазина.

Он – медведь Балу, воспитатель волчат и друг Маугли из «Книги джунглей», они – разъяренные обезьяны из стаи бандерлогов. Все не по-настоящему. Понарошку! Как во сне. Как в сказке. Как у Киплинга, любимого писателя одного добровольца из США, сражавшегося с Трояном плечом к плечу за республиканцев в Испании. Иначе – не получится!

«Все получится! – заверил голос. – Рази врага его же оружием…»

Патроны закончились. Пистолет долой! Он отбросил один ТТ, другой взял за ствол, чтобы удобнее держать, и размозжил голову тремя ударами рукоятью еще одному непальцу.

Кривой клинок просвистел перед глазами. «Вишня» в бок. Теперь блок. Жесткий захват левой рукой. Резкий треск сломанного запястья. Непалец разжал кисть, и Троян с силой повернул лезвие в противоположную сторону, вонзив его во врага. Провернул лезвие для верности. Задача – вывести из строя, ликвидировать, раненых не оставлять!

Еще мгновение – и он уже орудовал двумя ножами. Это выходило намного хуже, чем стрельба с двух рук из пистолетов. Поэтому он пропустил удар стволом «стена», превратившимся в этом месиве в заурядную дубинку.

Нож «кукри» чиркнул по ремню. Траектория второго замаха очередного непальца оказалась еще опаснее. Ранение. Один нож выпал из рук. Второй пришлось метнуть в бегущего гуркха, и тот рухнул на колени прямо у ног Трояна с клинком в груди.

Тут Троян испытал настоящую боль. Глубокий порез в области шеи. Прыснула кровь.

«Неужели сонная артерия? – как-то буднично, без паники, подумалось Трояну. – Если так, кровопотеря будет такая, что и двух минут не протянуть. Все?!»

Троян слабел, но голос сверху вещал неумолимо:

«…ты сможешь окончить схватку взятым темпом или даже увеличив темп, когда силы на исходе. Не сбавляй темп, если есть ресурсы. Коль все же почувствовал, что обессилел, если ноги подкосились, а в глазах помутнело, помни, что пока ты чувствуешь хоть что-то – ты жив, а значит – способен сражаться. Не сбавляй темп! Не сбавишь его – останешься жив. Остановишься – погибнешь…»

Перед тем как отпрыгнуть в сторону стены, где в начале боя он прервал трапезу, Троян успел поднять громкоговоритель и швырнуть его в атакующего. Им оказался тот самый изувер, который обезглавил убитого снайпером поэта. Попадание в голову. Но лицедей-садист устоял и продолжал приближаться, выкрикивая как фанатик имя своего идола.

В подсумке оставался еще один сюрприз – противопехотная граната. Прыжок к стене. Укрывшись теперь уже вечно голодными гуркхами, которым не суждено насытиться даже американской тушенкой, Троян выдернул чеку и бросил лимонку в сторону копошащейся горки трупов и раненых, по которой взбирались все еще живые гуркхи. Они не кончались, лезли и лезли, не ведая страха.

Ударной волной от фугаса непальцев разбросало метров на пять, еще троих поразило осколками. Только после взрыва они дрогнули. Оставшиеся в живых повыпрыгивали со второго этажа, опасаясь, что сумасшедший одиночка напоследок заготовил целый фейерверк.

Силы Трояна иссякли. Иван Васильевич задыхался. Но глаза все еще были открыты, и он увидел, что к нему приближается гуркх-садист с разбитой рупором головой, но, похоже, осколки его не достали. Его глаза блестели от предвкушения безнаказанной расправы. С «кукри» уже стекла кровь поэта. Жертвенный ритуал требовал новой крови.

«Не пренебрегай подручными предметами, – сквозь дымку доносился знакомый голос наставника, все тише, но так же не терпя возражений. – Тебе глаза даны на то, чтобы их разглядеть – камень, щепка с гвоздем, стекло, бляха ремня, каска твоя, чужая…»

Троян шарил руками по полу, пытаясь обнаружить хоть что-то – стекляшку, камень, кусок арматуры, но нащупал какую-то цилиндрическую жестянку. Он сжал банку от тушенки и чиркнул оттопыренной крышкой по горлу гуркха. Брызнула кровь. Она залила его, перемешавшись с его собственной. Гуркх свалился на Трояна, и Иван Васильевич сбросил темп. Его глаза закрылись. До фельдшера не дотянул. Тот бы зашил. Какая жалость, ведь он так и не нашел Катюшу.

Две илы по сто всадников из кавалерийской бригады Фессалии неслись галопом к афинским холмам. Они двигались навстречу друг другу с разных сторон.

Генерал Сарафис поставил практически невыполнимую задачу – занять господствующие высоты и закрепиться на них. Когда-то венецианцы стреляли из пушек с холма Филолаппа по приказу дожа Венеции прямо по Парфенону, где турки устроили пороховой склад. Но то были венецианцы, греки не стали бы палить по Акрополю, хоть там бы и засели вероломные англичане… Но холмы нужно было занять во что бы то ни стало, чтобы там не хозяйничал возглавляющий интервентов генерал Скоби.

Когда партизанская конница ворвалась в город, в стане врага начался истинный переполох. По крайней мере в кварталах Илисия и Кесариани. Достичь центра и площади Омониас кавалерии так и не удалось в силу своей малочисленности, но шороху они все же навели достаточно! Тайфун несся по городской брусчатке, сметая на всем ходу полицаев. Даже индусы из контингента Ее Величества, уже прибывшие из Пирея, предпочли не открывать огонь из укрытий, дабы не раскрывать своих позиций.

Появившись внезапно из кипарисовых зарослей, кавалеристы оказались в тылу англичан и коллаборантов. Прорвать оборону вышло без особого труда, но проносясь мимо виллы герцогини Пьяченца в Илисии, первая ила понесла большие потери. Англосы строчили из своих пулеметов прямо из аркады, прячась в галерее за колоннами.

Всадники могли забросать их гранатами, но генерал Сарафис, отправляя их на подмогу городскому ополчению, строго-настрого запретил портить исторические здания и попросил относиться бережно даже к пальмам национального сада. Его великодушие и любовь к греческому наследию граничили с пренебрежением суровыми реалиями и незнанием обстановки. Англичане чихали на барельефы Парфенона и купола византийских храмов, для них святыни эллинов являлись дотами.

Занималось утро, робкий восход ласково обнимал Афины. Но бойцы не обращали внимания на красоту своей столицы, на вековые оливы и сосны, облепившие холмы, на причудливую перламутровую чешую, покрывшую небо подобно белоснежному мрамору с золотыми прожилками, украшавшему своды древних храмов. Все мысли касались задачи, которую нельзя было выполнить, не заплатив самую высокую для смертного цену.

Второй иле удалось ненадолго выбить оккупантов из квартала Кесариани. Инициатива временно перешла к ополчению. Когда бойцы из группы Трояна вновь оказались в здании техникума, их глазам предстала неприглядная картина кровавого побоища с грудой трупов, часть из которых была изувечена.

Отыскать тело убитого командира в этом месиве не представилось бы возможным. Но только в том случае, если бы он не подавал признаков жизни.

Сдавливая одной рукой банку из-под тушенки, доставленной янки английской армии конвоем по ленд-лизу, Иван Васильевич высунул вверх другую и пошевелил пальцами ровно в тот момент, когда почувствовал, что вес сраженного им и упавшего на него гуркха изрядно увеличился. На гуркхе топтался радист.

– Командир жив! – заорал он как умалишенный. – Фельдшера!

Если б не холод, Троян бы не окоченел, но утренняя прохлада сделала и полезное для его выживания дело. Она свернула кровотечение. Значит, рана была не настолько опасной. Оказавшись на шинели, использованной вместо носилок, Троян первым делом прошептал имя Кати, но потерял сознание.

Через секунду он очнулся и потребовал прикурить затушенную перед поединком цигарку. Радист исполнил просьбу: извлек из пачки остаток папиросы, прикурил и зажал между губ Трояна. Тот смачно затянулся, едва не вздрогнув от того, что снова услышал знакомый голос тренера. Однако это вещал фельдшер, а значит, наступило время расслабиться.

– Будет жить! – оценил его состояние док. – Надо вывезти его в лес и заштопать…

…Англичане дрогнули не понарошку, требуя ввести в бой все резервы и побольше бронетехники, а лучше оставить это проклятое место и разбомбить непокорный район ко всем чертям!

…Конница мчалась по кварталу, пересекая улицы, появляясь внезапно в тылу врага, сея панику на позициях «батальонов безопасности».

Катерина, завидев кавалеристов Сарафиса еще с огневой точки, очень обрадовалась и утратила бдительность. «Свои рядом», – думала она, рассчитывая в скором времени воссоединиться с группой Трояна. Именно по этой причине она допустила непростительную ошибку, задержавшись на открытом пространстве. А быть может, потому, что до сих пор не могла принять того, что превратилась в профессионального стрелка, хладнокровно нажимающего на курок и способного убить человека, даже если этот человек – отец твоего ребенка… Да, если он враг, если он сам убийца, виновный в смерти брата, в смерти других эллинов, если он берет себе в союзники убийцу ее отца и ее односельчан.

Она все еще стояла на коленях перед Брауном, подавляя желание взять его ладонь, нащупать пульс, чтобы убедиться в смерти, а возможно – бессознательно желая пробудить жизнь в человеке, который стал ее первым мужчиной…

Она смотрела на него, безмолвного и теперь беспомощного, мечтая исправить чудовищную ошибку. Нет, не свою, а его… Она ведь не обманулась, когда полюбила? Она ведь не могла довериться ничтожеству? Или она так глупа?! Похоже, да. Ну и пусть. Каждый расплачивается за свои поступки. Значит, и ей поделом. Она потеряла всех. Остались только дочурка да тетка Зоя, под чьей опекой находится ее рыжее сокровище. Ей есть ради чего жить! А значит, пора встать и идти. Воевать, чтоб вернуться домой и не прятаться в отчем краю.

Перед тем как подняться с колен, Катерина прикрыла очи мертвеца, по инерции, механически, как делала уже не раз, хороня партизан и провожая их с пожеланием покоиться с миром.

Тень проплыла чуть поодаль. Шуберт стоял в арке и приложил указательный палец к губам, зная, что Дионис, притаившийся в подъезде дома напротив, ждет сигнала.

Удар прикладом в висок вырубил Катерину. Ее забросили в «виллис» первой.

– Надо же, все-таки свиделись. Не на Крите, так в Афинах… – не скрывал своего удивления бывший гауптштурмфюрер. – По-прежнему красива и строптива, но теперь еще и опасна. Такую только на привязи держать. Никакого желания ею овладеть больше нет. Это уже не женщина, а исчадие ада. Испепелит, как только коснешься.

– Да нет, станет покладистой и ласковой. Сама ноги раздвинет, если как следует напугать, – вставил свое мнение Дионис.

– Как бы не так! – поспорил кто-то из карателей, недолюбливавших садиста, а заодно поддерживая Шуберта. – Такую добровольно не возьмешь, только силой. Но тебе не привыкать.

– Бьюсь об заклад, что и на нее найдется способ.

– Пустобрех, – заключил Шуберт. – Нашел время и место для спора! Грузи и этого.

Мертвеца упаковали следом, но перед этим Шуберт со злобой пнул труп ногой, дав волю чувствам и объяснив подручным, что англичане видят в них лишь инструмент для своих темных делишек:

– Алчные и неблагодарные колонизаторы… Мы для них люди второго сорта. Используют нас и выбросят на помойку как отработанное сырье! Обваляли нас в грязи, но обогащаются только они! А мы должны теперь батрачить на них бесплатно, только чтоб выжить!

– Верно, – согласился Дионис, переглянувшись с остальными, теперь у него имелся компромат на Петроса, и его можно было держать про запас на всякий случай.

Погрузив девушку и труп Брауна на заднее сиденье джипа, Шуберт распустил подопечных, посоветовав пробираться в сторону площади Омониас. Дионису же приказал сесть за руль и скомандовал своему «кучеру»:

– Давай в Илисию.

– Надо отвезти англоса в штаб вместе со снайпершей, – высказал мысли в слух Дионис. – Тогда можно рассчитывать на поощрение.

– Не спорь, поощрения ждут только зависимые. Мы сами себе хозяева и добытчики. Вези сперва в Илисию, там майор снял квартирку для Мелании и прячет один сундучок. Мой сундучок. Вот там настоящее поощрение.

– Не из Илисии ли нагрянула конница?

– Езжай туда, я сказал!

Дионис завел «виллис» и нажал на газ.

Через двадцать минут он притормозил машину у нужного адреса, Петрос выпрыгнул чуть ли не на ходу, указав своему водителю укромное место для ожидания.

– Мотор не глуши. Я на минутку.

Мелания открыла дверь, когда услышала голос своего бывшего любовника. Какая наглость – припереться в съемные апартаменты, любезно предоставленные содержанке командиром этого неудачника. Теперь ее покровитель не кто иной, как сэр Том, а этому неполноценному греку, выдающему себя то за немца, то за эллина, она без всякого сожаления наставила рога! Наверняка Том забыл что-то у нее дома и послал Шуберта, или как там его, Петроса, с поручением принести необходимую вещь…

– Встречаешь меня в кружевном пеньюаре? – ухмыльнулся Петрос. – Неужто хочешь соблазнить?!

– Просто не вижу перед собой никого, кого надо стесняться! – парировала Мелания. – Ты видел меня и без пеньюара. Теперь это привилегия сэра Брауна.

– Не думал, что у мертвеца есть привилегии… – ошарашил бывшую любовницу Петрос.

– Сэр Том мертв?! – прикрыла рот Мелания. – И ты явился, чтобы убить меня из ревности?

– Я тебя не трону, – пообещал Петрос. – Если быстро отдашь мне то, что мне принадлежит.

– Возьми меня, я не против… – Мелания начала раздеваться. – Если он и вправду мертв, то я твоя навеки.

– Не раздевайся, достаточно снять серьги и бусы. И вынеси сюда сундучок с остальными украшениями и монетами. Я знаю – он здесь.

– Это мои бусы. Какой сундучок?!

Реплику и вопрос Петрос посчитал неуместными и вмазал Мелании под глаз изо всей силы двумя костяшками правого кулака. Поднявшись после удара, девушка прекратила дискуссию, сняла бусы и серьги и протянула их Петросу.

– Сундучок… – повторил он.

– Его здесь нет, – отважилась заявить Мелания и получила второй удар, еще более жестокий в солнечное сплетенье. Очнулась она не сразу, но едва отдышавшись, пролепетала новую версию: – Может быть, он спрятал его в сейфе.

– Где сейф, черт возьми?! – неистовствовал Петрос.

– Как где, в отеле! На площади Омониас. Эти апартаменты он снимает для меня! С какой стати он будет хранить ценности здесь? Думаешь, он настолько мне доверяет? Мне, которая сбежит с любым, кто более влиятелен. Он не так глуп. Был не так глуп, чтобы не понимать, что я всегда предпочту майору подполковника, а лучше генерала!

– Ну и сука же ты! – выругался Петрос, но засомневался в своей прежней уверенности в том, что нигде, кроме этой удаленной от центра и командования квартиры, сэр Браун не стал бы прятать драгоценности.

Петрос расшвырял всю мебель, вывернул с потрохами полки комодов, распотрошил ножом кровать, а затем приставил лезвие к горлу Мелании:

– Я тебя не убью, а изуродую, если не скажешь.

С улицы донесся звук отъезжающей машины. Петрос прервал экзекуцию и выглянул в окно. Дионис удалялся вместе со снайпершей.

Как он посмел нарушить приказ?!

Причина оказалась банальной. Она заключалась в стуке копыт, от которых задрожала брусчатка. Лишь заслышав звук приближения всадников, Дионис пренебрег приказом, решив сохранить собственную шкуру, а заодно сдать снайпершу англичанам в надежде отхватить заветную медаль или премию в десять фунтов.

Мелания, воспользовавшись тем, что Шуберт отвлекся, шмыгнула в только ей одной известный закуток, огороженный фанерой. Там стояла кушетка, под которую не пролез бы и ребенок. Но для сундучка – самое место. Схватив его, она юркнула в коридор и, сняв пальтишко с крючка, выбежала наружу.

Петрос опомнился слишком поздно, пребывая в замешательстве и находясь в судорожном поиске выхода. Нужно было как-то пробираться до соседнего района, наверняка освобожденного от коммунистов, минуя заслоны ополчения и избежав новой непредвиденной напасти – партизанской конницы. Но сперва надо покончить с этой шлюхой!

В тот момент, когда главарь карателей вспомнил о цели, ради которой он так рисковал, Мелания уже выбежала на улицу, окутав сундучок своим драповым пальто. Петрос, обнаружив ее отсутствие, забыл обо всех мерах предосторожности и ринулся за ней. Она, быстро перебирая ножками, старалась увеличить скорость, но туфельки на скошенном каблучке скорее годились для танцев, чем для скоростного передвижения в моменты смертельной опасности. Оставалась хитрость.

Она свернула за угол в узкую улочку, на следующем переулке – налево. Маневр бы удался, если бы не охотничий нюх Петроса. Не стоило ей так сильно душиться, шлейф аромата в это морозное безветренное утро замирал легким флером как раз на уровне носа Петроса. Он словно голодный волк чуял жертву, поворачивая в те же пролеты.

Ему хватило двух минут, чтобы преследование приняло обозримый характер. Он видел Меланию, а она, оборачиваясь каждый раз, в ужасе осознавала, что Шуберт все ближе и ближе. И в руке у него пистолет. Она скинула обувь, но это нисколько не помогало.

Погоня стремительно приближалась к логическому завершению, и Петрос овладел бы утерянным сокровищем, за которое выкупил свою жизнь у алчного Брауна, довольно быстро. Заодно, без малейшего угрызения совести, он бы отнял еще чужую жизнь, которую не собирался оставлять безнаказанной за столь циничное предательство.

Не суть, что он и сам собирался преподнести Меланию в качестве трофея новому патрону, но одно дело – управлять процессом «переписывания имущества» по личной и обдуманной инициативе, а другое – получать такой же результат спонтанно и не по собственной воле.

Да, он искренне считал, что содержанка принадлежала ему по праву, что он заботился о ней в условиях войны более чем достаточно, даже щедро, а следовательно, от нее ожидалась плата той же монетой, сдобренной преданностью, хоть и не скованной формальной присягой. Подобным образом размышляет и сутенер, полагая, что находящаяся на его попечении проститутка с другими обязана заниматься любовью, а его просто любить.

Коннице партизан ЭЛАС не удалось выполнить задачу генерала Сарафиса. Англичане опередили защитников и овладели афинскими холмами раньше, окопавшись там в несколько эшелонов обороны.

Без переброски в Афины всего кавалерийского корпуса в тысячу штыков, артиллерии и бронетехники партизан, доставшихся им после разоружения итальянской дивизии Пинероло, и без поддержки пехотных частей штурм высот являлся бессмысленной затеей. К тому же англичане снова подняли в небо «спитфайры», и кавалерийские илы подполковника Тасоса, известного по прозвищу Букувалас, превратились в удобную мишень для пулеметов пикирующих истребителей.

Подполковник Тасос, возглавивший вылазку, недоумевал, почему руководство партии не бросило в бой все резервы и собиралось не громить англичан, а договариваться с ними. Дабы не потерять всех бойцов, он выступил перед ними в походном строю, донеся всю свою горечь:

– Вместо того чтобы обрушиться на врага всеми располагаемыми силами, командование подает на английскую мельницу малые силы, чтобы та успевала размалывать их! Не дам погубить ни одной илы, ни один боец не сгинет бессмысленно! Будем воевать до конца, пока не изгоним последнего англоса из Эллады! Но сейчас рассеиваемся. Не удираем, как крысы, а наносим при отходе к лесу разящие удары лихими налетами! Действуем малыми группами, но пусть они думают, что нас – тьма! Айда! Вперед, эллины, помните царя Леонида и его спартанцев – героев Фермопил!

Группа всадников выныривала из всех углов, просачивалась сквозь глухие дворы и узкие улочки на широкий проспект и била в тыл бывшим полицаям. В седле держались ловкие стрелки, и сабли рубили сплеча. Врагу казалось, что галопом мчится целая армия, а ведь в мобильных группах, рассредоточившихся для более безопасного отхода, оставалось всего по тридцать кавалеристов.

…Петрос не понял, почему Мелания остановилась, и принял это за осознание ею бесполезности сопротивления. Однако, обернувшись, он ошалел от надвигающегося тарана из нескольких десятков всадников. Давно терзающий его сон оброс явью.

Вороной рысак обрел очертания пегой кобылы. Он почувствовал ее дыхание и даже принял крап скоротечного дождя за брызг ее слюны. Ее глаза приближались, а от ржания заложило уши. Они вот-вот лопнут и зальют его морем или кровью, которую он выпустил когда-то из безродной монастырской клячи. Копыта стучали в десяти метрах, в пяти, в трех. Какой толк в «вальтере», когда тебя сносит цунами и ты вот-вот превратишься в кляксу…

Так закончилась бесславная жизнь Петроса Константинидиса, а может быть, Фрица Шуберта. Вернее, сразу обоих, забитых до смерти железными подковами резвых широкогрудых скакунов из фессалийской бригады кавалеристов.

– Что это за германоэвзон за тобой гнался?! – спросил лихой наездник в туго натянутой пилотке, видно, главный, у босой девушки со свертком под рукой. – Чего он от тебя хотел?! Мародерствовал, подонок?

Он остановился на мгновение, кружась на белой лошади вокруг Мелании, сразу же разглядев в испуганной зеленоглазой афинянке настоящую красотку.

– Да, хотел ограбить и убить! – моментально нашлась с ответом Мелания. – И изнасиловать…

– Ничего, скоро мы их погоним! – заверил он, погладив черные усы и поправив пилотку. – Это тебе обещает подполковник Тасос, известный как Буковалас! Прощай, красотка! Мы еще вернемся…

– Подполковник… – проговорила Мелания тихим шепотом, и уже собиралась строить глазки франтоватому командиру партизан, но всадников и след простыл…

Когда после побега из бурского плена в 1900 году молодой Уинстон Черчилль впервые избрался депутатом палаты общин от консерваторов, он был обязан своим избранием не реноме героя войны, едва не представленного генералом Гамильтоном к Кресту Виктории, а происхождению горного инженера Дэниэла Дьюснэпа.

Человек, прятавший его в шахте и помогавший тайно переправиться на товарном поезде в португальский Мозамбик, был родом из Олдэма, что Черчилль не преминул отметить в своих предвыборных выступлениях. Люди голосовали за своего героя, а не за объявленного прессой.

С тех самых пор Уинстон прекрасно осознавал, что простолюдинам плевать на твои заслуги. Они находятся в оковах своих предубеждений и социальных пристрастий и уверены, что все бремя мирной жизни лежит на них, да и горечи и невзгоды войны именно они выносят на своих плечах.

Ну а если речь идет о победе, то благодарить за нее они всегда предпочтут не молодых повес в офицерских погонах, у которых на роду написано сделать карьеру в армии или на флоте, а обычных, никому не известных солдат. На худой конец – брутальных генералов-популистов, которые уберегли войска от многочисленных жертв и одновременно с этим разгромили врага, что почти невозможно.

К таким же, как он, ищущим признания, славы и выгоды финансовой и политической, они в лучшем случае будут относиться снисходительно, выказывая уважение при личных беседах, но обливать грязью за глаза. Им всегда будут вторить либеральные газетные писаки. К тому же и внешностью Уинстон обладал не блистательной – сутулый лысеющий толстяк со свисшими щеками шарпея, гармошкой морщин на высоком лбу и мешками под глазами от вечного недосыпа, вечно угрюмый, а оттого кажущийся высокомерным.

Вот и после побега из бурского плена репутацию героя Черчилля, мужественно сражавшегося за Алмазный холм и попавшего в лагерь для военнопленных, попыталась подмочить «Блэквудс Мэгазин», написавшая, что Черчилль при побеге бросил двух своих товарищей, не сумевших перебраться через стену незаметно для часовых. Оскорбленный Уинстон обвинил издание в клевете и заставил принести публичное опровержение с извинениями, но реакция общества показалась ему неожиданной – осадок остался, и он был равен недоверию.

Доказывать что-то этим неблагодарным избирателям он не стал ни тогда, не будет делать этого впредь. Так он решил раз и навсегда. Не хотят уважать добровольно – он заставит считаться с собой иным способом. Всегда стоять на своем, не прогибаться под общественным мнением, манипулировать им, нейтрализовать политических оппонентов настойчивостью – эти принципы он принял на вооружение. Противостоящие монархии и традиционным устоям классы нужно держать в ежовых рукавицах, формируя из их активистов новое сословие, промежуточное между простолюдинами и знатью, которое легко умаслить крохами со стола правящей верхушки…

Вот и теперь, дома, в палате общин, его обвиняли в необоснованных репрессиях в Греции, негодуя по поводу отправки войск с фронта в союзную страну и использования для борьбы с Сопротивлением скомпрометировавших себя связями с нацистами «батальонов безопасности».

Даже Рузвельт, который уже играл свою сольную партию, считал, что Черчилль перебарщивает, пытаясь вернуть невозвратное – былое величие колониальной империи. Вмешивался и генерал Шарль де Голль! Давно ли французы освободили Париж?! И не с его ли помощью они это сделали?! Неблагодарные. И только Сталин молчал, оставаясь верным «джентльменскому соглашению»…

Хотя на всякий случай Черчилль заявил, что борется в Греции с троцкистами, а не со сторонниками вождя Советского Союза. Такое лицемерие с его стороны выглядело как слова кощунника и софиста, не верящего ни в Бога, ни в собственные аргументы, но жонглирующего постулатами веры или иными, явно притянутыми за уши доводами при удобном случае.

Перестраховка с этим хитрым грузином никогда бы не помешала. Сталин, конечно, понимал, что его «другу» нет никакого дела до воображаемых троцкистов, но попытку подольститься воспринял благосклонно.

Ее причинами могли быть страх или хитрость. Если хитрость обнаружена, значит, она незамысловата и исходит от недалекого человека. Таким образом, Сталин посчитал себя большим мудрецом и более опытным хитрецом, чем Черчилль, и ему это весьма понравилось. Если же мотивацией премьера был страх – еще лучше. Страх – основа уважения, а только в уважении рождается искренняя дружба.

Сталин знал, что такое страх. Будучи грузином, он правил огромной многонациональной страной. Что, как не страх, помогло ему выжить и избавиться от конкурентов на власть? От Троцкого, всех этих партийных любимчиков и армейских командармов, за плечами которых стояли армии.

Страх либо подстегивает, либо парализует. Кто научится управлять своим страхом, тот оседлает волю и обретет невиданную силу, способную не только подавлять свой страх, но и рождать ужас в глазах других…

Тот факт, что Черчилль попытался понравиться Сталину этой безобидной ложью, мог лишь позабавить вождя и уж точно не вызвал раздражения. Сталин «умывал руки», помня о процентной сделке…

Знал бы Иосиф Виссарионович, что Черчилль сознательно сыграл простачка, на короткое время отсрочив филигранные интриги. Многоходовая игра продолжалась, но именно сейчас она была бесполезной. Черчилль очень тонко чувствовал, что во времена кондовых решений и прямых просьб нужны срочные меры. Немцы предприняли контратаку в Арденнах, прорвали фронт, вклинились в англо-американскую линию обороны и захватили в плен тридцать тысяч американских солдат и офицеров, а тут еще эти греки.

Бдительность Сталина Черчилль усыпил лестью и подхалимажем, тот ответил той же показной монетой – подчеркнутой вежливостью, с сарказмом назвав высокомерных англичан и медлительных янки «славными и верными союзниками». Но результат был достигнут – русские пришли на подмогу и ударили всеми силами, не считаясь с нелетной погодой и обледенелыми дорогами, на Восточном фронте, совершенно забыв о юге Европы.

Нужно было спешить! Черчиллю катастрофически не хватало времени. Переброшенный в Грецию английский контингент уже составлял почти сто тысяч военнослужащих, но сопротивление все росло.

Жертвы среди англичан также увеличивались, ведь Черчилль не считал убитых и раненых лишь в подразделениях добровольных помощников из марионеточных частей греков и бывших коллаборантов, перешедших на службу к англичанам.

Учет своих потерь приходилось вести очень скрупулезно. Если бы этого не делали генералы, за них подсчет произвела бы Англия. Но предъявила бы список претензий не военачальникам, а Уинстону Черчиллю, который и без того стал костью в горле, но оставался на плаву благодаря интригам и победам.

И все же стратегия молниеносной войны против партизан и запугивания населения уже не годилась. Следовательно, возникла острая необходимость действовать другим способом – с помощью более изощренного обмана.

Нужно было втереться в доверие. Как месяцем ранее, в Москве, во время приватной встречи с вождем Советов. Виртуознее всех это мог сделать только он сам, лично явившись в Грецию в разгар гражданского противостояния и усиления оккупационного корпуса. В канун Рождества 1944 года Черчилль отправился в Грецию лично…

Находясь на борту английского эсминца в южном пригороде Афин Фолироне, Черчилль напряженно ждал момента, когда же, наконец, можно будет сойти на берег. Но генерал Скоби, похоже, мог воевать только с босоногими индусами… Военные не гарантировали безопасности своего Премьера, несмотря на то что в Афинах Англия уже сосредоточила стотысячную группировку своих войск.

Он спустился по трапу лишь на следующий день, пыхтя своей сигарой. Путь следования кортежа охраняли несколько тысяч английских десантников.

До отеля «Британия» на площади Синтагматос премьер доехал спокойно. Он разместился в лучшем номере в ожидании представителей противоборствующих сторон Греции, чтобы отстоять интересы Британии.

Знал бы Уинстон, что греки из ЭЛАС уже заложили тонну тротила в канализационные трубы прямо под фундаментом отеля. Фитиль сжимал в руке тот самый безбашенный паренек по имени Манолис Глезос, который во время немецкой оккупации сорвал знамя гитлеровцев с флагштока на Акрополе.

Он притаился, терпя смрадный и едкий запах человеческих испражнений и затхлых стоков, вместе с десятком других диверсантов, готовясь взорвать штаб оккупантов в любую секунду. И он бы это сделал, даже если бы пришлось подорваться вместе с замурованными под руинами интервентами.

Шашки взрывчатки заложили по всему периметру. Детонатор был изготовлен кустарным способом, но под тщательным руководством опытных спецов. Иван Троян, быстро оклемавшийся и немедленно вставший в строй, знал о готовящемся покушении, но не мог допустить, чтобы пострадал полковник Григорий Попов, руководитель военной миссии, выброшенный в Грецию с парашютом летом 1944-го.

Теперь Попов являлся его прямым начальником. Обо всех операциях группы и греческого сопротивления Троян был обязан доложить командиру. Он действовал в соответствии с инструкциями и очень удивился, узнав, что Попов собирается на встречу в отеле «Британия» под председательством Черчилля.

Они встретились за день до запланированной акции возмездия в штабе ЭЛАС в Ламии в двухстах километрах от Афин.

– Товарищ полковник, отель разнесут ко всем чертям, куда вы собрались? – высказал свое недоумение Троян.

– Подрыва не будет, – твердо отрезал Попов. – Я уже сообщил англичанам твою информацию, и они пришлют саперов. Черчилль – член «Большой тройки». Наши уберегли его в Тегеране от Отто Скорцени[26] не для того, чтобы позволить убить в Греции. Считай, что отмена операции – прямое указание Сталина. Точка. И ты должен знать – мы сворачиваемся. Они не мешают нам в Румынии и Польше, мы не вмешиваемся тут.

– Оставляем их одних наедине с новыми интервентами? Григорий, ты же знаешь, что здесь на самом деле творится… – посмотрел прямо в глаза командиру Троян растерянным взглядом.

– Не сыпь мне соль на рану. Вопрос решен. Даже поставки оружия под запретом. Все, домой, Ваня. Орден ты заслужил. – Полковник хлопнул героя Испании по плечу. – Аэродром и адьос, амиго.

Черчилль, несмотря на кажущуюся вялость вследствие преклонных лет, вовсе не был лентяем. Он знал, что мышка не прыгнет в пасть жирному коту самостоятельно. Даже если кот сыт, следует думать о будущем и готовить корм впрок.

Упустив Грецию, Великобритания рисковала утратить лидерство в геополитике, передав бразды правления американцам и русским, к которым греки испытывали определенные симпатии. Хотя бы за то, что янки и русские держались позиции сторонних наблюдателей, ограничивались разведгруппами, не посылая сюда войска.

Премьер Англии не просто держал руку на пульсе. Он вел себя совершенно иначе. Как хозяин, не терпящий возражений.

Он и глава его Форин офиса Иден председательствовали на переговорах в отеле «Британия» недолго, для видимости оставив греков разбираться самим в том, что для Черчилля уже не имело значения. Главная цель была достигнута – коммунисты наконец поняли, что русские им не помогут, а он обзавелся союзниками не только в лице скомпрометированных коллаборантов, но и партизан, не имеющих политических амбиций, но имеющих здоровые аппетиты коммерческого свойства. Этот ресурс нужно было использовать наряду с силами бывших сотрудников «батальонов безопасности».

Однако Уинстон Черчилль все еще не понимал, что ЭЛАС обладала способностью и волей, а главное, реальной силой и поддержкой населения, невзирая на перегибы с подавлением инакомыслия. И партизаны готовились к войне. Они не собирались прощать не только сотрудничавших с немцами полицейских, выпущенных на свободу англичанами из всех тюрем, но и самих англичан.

В отеле они ни до чего не договорились, хоть Черчилль и объявил вскоре о своей политической победе.

В Греции стартовала долгая гражданская война, непримиримая и необратимая. Ненависть нарастала словно снежный ком.

…Сев в самолет, Иван Троян отдавал себе отчет, что покидает Грецию с аэродрома Мегара в восьми милях западнее Афин, находящегося под полным контролем англичан, что он не сможет ничего предпринять в поисках пропавшей без вести Катерины, что СССР действительно поставил крест на Элладе, вверив ее будущее Черчиллю в обмен на бездействие Англии в Румынии и соглашательство Британии в Польше, и что на стрельбище Кесариани, превратившемся в место массовых расстрелов, будет воздвигнуто куда больше крестов на могилах, чем при немцах.

А что мог сделать даже не совсем обычный майор в подобных обстоятельствах? Он даже не имел права отказаться от представления к ордену за проявленный героизм в содействии раскрытия готовящегося покушения на одного из лидеров антигитлеровской коалиции. Не признавать признание командования – верх недальновидности, а спорить с решениями Кремля военный человек не может.

Поднимаясь в небо, Троян долго смотрел на колышущийся на вышке британский флаг и почему-то чувствовал себя предателем…

Черчилль же покинул Элладу с горечью иного рода. Он вдруг осознал, что печальная участь любой империи предрешена ее ростом. В какой-то момент она лопнет под натиском собственной массы, как только вес станет критическим. Многие цивилизации, достигнув пика своего величия, через столетия теряют свои территории и, как ампутанты, испытывают фантомные боли.

Он смог обвести вокруг пальца греков, мечтающих о возрождении Великой Греции, основанной на этническом единстве, убедив, что коммунисты только на словах говорили об интернационализме. На самом же деле они действовали в Греции в интересах славян Болгарии и Югославии.

Болгар после оккупации греки за их зверства на оккупированных территориях ненавидели лютой ненавистью даже больше, чем немцев. Они были готовы закапывать схваченных болгарских наместников Фракии и Восточной Македонии в землю и наблюдать, как вороны выклевывают убийцам мирных жителей глаза.

Черчилль посеял ростки сомнения в искренности большевиков и других коммунистов на благодатную почву греческого национализма. Жонглируя фактами и подменяя смыслы, он сознательно посеял бурю, столкнув греков друг с другом. Разделяй и властвуй!..

После пятидесяти дней ожесточенных боев партизан с англичанами и бывшими пособниками нацистов командующий партизанской армией генерал Стефанос Сарафис все-таки пошел на сделку… Он сделал то, о чем мог пожалеть, но рискнул, всей душой желая остановить гражданскую войну.

Патриоты уже допустили, что Эллада погрузилась в пучину кровопролитного побоища, сопровождающегося террором с обеих сторон. Многолетняя оккупация ожесточила сердца, превратив людей в головорезов в буквальном смысле. Так больше не могло продолжаться.

Не для того его армия билась за урожай в Фессалии и неимоверными усилиями ликвидировала голод, чтобы жертвовать выжившим народом, еще и требуя благодарности за прошлое.

Народ не проведешь, народ сам разберется. Цепляться за власть ценой еще большей крови Сарафис не желал.

…В пригороде Афин Варкизе противоборствующие стороны подписали соглашение о разоружении и демобилизации партизан в обмен на амнистию и запрет преследования по политическим убеждениям, свободу слова, освобождение заложников и узников совести.

Горы оружия сдавались марионеточному правительству без всяких гарантий. Партизанским офицерам было рекомендовано находиться по домашним адресам…

Свою часть сделки партизаны выполняли безукоризненно…

Что до англичан, то те изначально не собирались исполнять свою часть договоренностей.

Первым делом они раздали сданное разоруженными частями ЭЛАС оружие вновь сформированным подразделениям своих наймитов из правых группировок националистов и бывших полицаев.

О создании регулярной армии, находящейся вне политики, о чем условились в Варкизе, теперь не шло даже речи. В крупных городах под защитой англичан и жандармерии орудовали сотни банд.

А вскоре генерал Скоби с подачи Черчилля нашел и юридическую лазейку, позволявшую арестовывать бывших партизан. Их «преступления» окрестили не политическими, а уголовными. Под каток репрессий попадал любой несогласный, всякий неблагонадежный гражданин с левыми убеждениями.

Вскоре в застенках Афин и в концентрационных лагерях на безлюдных островах оказались десятки тысяч реальных освободителей Эллады.

Схватили и командиров кавалерийских частей, в том числе знаменитого подполковника Тасоса по прозвищу Буковалас, успевшего насолить англичанам, разбив их под Фермопилами.

Бросили за решетку даже настоящую знаменитость Пирея Никоса Годаса, лучшего футболиста «Олимпиакоса», ведь он являлся в дни афинских событий командиром роты городского корпуса. Перед тем как его расстрелять, Никосу предоставили право последнего слова, и он попросил казнить его в красно-белой майке родного футбольного клуба.

Десятки тысяч обманутых людей сослали в лагеря Северной Африки, десятки тысяч решено было отправить на «детоксикацию» и «перевоспитание», на службу без оружия вплоть до полного раскаяния в содеянном.

Начался «белый террор». Обезглавленная в прямом и переносном смысле армия ЭЛАС, ибо новому ее командующему Арису Велухиотису, оставшемуся в изоляции после отказа соблюдать лживое Варкизское соглашение, правые радикалы отрубили голову и выставили ее на всеобщее обозрение на городской площади Трикалы, теперь была обречена на поражение. Греция потеряла отвоеванную собственным народом свободу.

Как упомянуто выше, надсмотрщиками в концлагерь на Макронисосе назначались настоящие садисты и отщепенцы, подобные Дионису, бывшему подручному Фрица Шуберта, перекрасившегося в аккурат перед бесславной смертью в грека Петроса.

«Правой руке» гауптштурмфюрера «повезло» и при новой власти. Сделавшему карьеру в новых структурах правопорядка Ксенакису, известному как Дионис, к тому времени уже объявили благодарность английского командования за поимку партизанской снайперши.

Вскоре бывшего пособника гитлеровцев Ксенакиса, карателя Диониса, отличавшегося особой жестокостью, произвели в штаб-сержанты и отправили с повышением на остров-тюрьму.

Туда пригнали на «перевоспитание» несколько тысяч гречанок, и Дионис собрался со всей ответственностью подойти к процедуре «детоксикации», применяя к девушкам и женщинам изощренные пытки.

…Обходя строй женщин-заключенных, штаб-сержант Ксенакис не мог не заметить Катерину. Еще бы – ведь именно он доставил ее несколько месяцев назад в штаб генерала Скоби и передал английскому командованию. К тому же она по-прежнему выглядела как настоящая красотка, несколько исхудавшая, но не утратившая лоск обворожительной островитянки с приставшим навечно бронзовым загаром, что подарило критское солнце и отшлифовали горы.

Потертая гимнастерка с лагерным номером и дырявые ботинки не стыковались с ее горделивой осанкой и жгучим уверенным взглядом. Он бы заметил ее и выделил среди остальных, даже если бы не узнал, но не узнать такую красавицу мог только слепец.

Перекличка подтвердила то, что и так было понятно. Катерина Кириаки… Ну конечно же она здесь. Прибыла с последним этапом.

Вот и пересеклись вновь извилистые дорожки разношерстной судьбы-злодейки. Дионис едва не пустил слюну, представив, как смирит эту гордячку.

Ну а пока – имелся повод взбудоражить собственное воображение не только алкоголем из немецкой фляги, всегда болтающейся на армейском ремне, но и унизительной процедурой обыска, предполагающей раздевание заключенных донага.

Девушки и женщины подчинялись. Куда им было деваться?! За непослушание конвоиры били прикладом в живот и не щадили при этом ни больных, ни беременных.

Когда эти нелюди посчитали, что одна веснушчатая девушка на сносях что-то старательно, но неуклюже и слишком заметно прячет, то пригрозили пронзить ее штыком, как закололи прямо на построении одну бедняжку из прошлого этапа. Ей пришлось снять с себя все. Выяснилось, что беременная прятала бутылочку с соской для еще не родившегося младенца. Вместо того чтобы прикрыть наготу будущей матери, негодные люди посчитали зрелище уморительным и осыпали ее издевками:

– Ну и как же ты успевала все?! И партизанить, и обрюхатиться! И кто сосать будет? Разве что сама?! Ха-ха! Так тут есть что сосать! Дура! Надеется родить здесь! Молись, чтоб самой не сгинуть!

Привыкший к насилию над беспомощными жертвами, Дионис осуществил бы свое злодеяние над Катериной в ту же ночь. Он рассудил для себя, что обесчестить эту надменную партизанку – «дело принципа».

Сокровенная мечта завистливого упыря, смотревшего в рот своему начальнику и вожделевшему все, что принадлежало тому по совокупности должности, безграничной власти и безжалостности, могла исполниться так быстро и относительно легко! А главное, безнаказанно. Без каких-либо санкций и последствий. Все до единого, кто попадал на этот остров, считались вне закона. Их жизнь не стоила и драхмы.

Однако среди его подчиненных нашелся тот самый капрал, который стал свидетелем бравады Диониса касательно этой девушки в афинском квартале Кесариани. Насмешливый капрал подзадорил штаб-сержанта перед всем отделением напоминанием:

– Кажется, ты хвастливо утверждал, что она отдастся тебе добровольно?!

– А я и не отказываюсь! – принял вызов самоуверенный Дионис. – Методы есть. Покажу вам, как надо делать детоксикацию на примере самой строптивой на свете сучки. Учитесь, пока я жив.

Два дня Катерину не кормили даже лагерной похлебкой и лишили воды. На третий день садист привязал ноги девушки к вбитым у самой кромки берега клиньям.

Навязчивая волна, хоть и слабая, сперва щекотала ноги, потом обдавала холодом, а затем казалась кипятком. Так продолжалось пять дней. На лодыжках образовались синие кольца от кровоподтеков, ноги онемели.

Все это время являвшийся к столбу Дионис требовал от нее две вещи: написать покаянное письмо своему попу или школьному учителю с отречением от своих грехов и поцеловать его со всей страстью с «логическим продолжением» в его палатке.

– Но гляди! Если я замечу фальшь – то воду ты увидишь, только если те уроды, что отказались подписывать отречения, и долговязый и глупый генерал Сарафис, их кумир, пробурят скважину, – злорадствовал садист. – Здесь, на безводном клочке земли! Идиоты! Так что, курица безмозглая, можешь не ждать чуда! Мы окружены морем, и воду доставляют с континента в строго определенное время! Так что поспеши, пока не сдохла, тварь!

Ежедневно она выслушивала оскорбления, одновременно испытывая невыносимую боль в ногах. Ей уже казалось, что ступни начали чернеть и она никогда больше не сможет ходить. Но больше всего хотелось пить. Хотя бы глоточек, хоть капельку…

Перед каждым визитом к своей «подопечной» Дионис осушал свою немецкую флягу, выпивая ее крепкое содержимое и заменяя водой. С минуту он наблюдал за девушкой со стороны. Ему всякий раз казалось, что пытка подействовала и она окончательно сломалась. Торжествуя, садист подносил к ее иссохшим губам флягу, где булькала вожделенная вода, и спрашивал в очередной раз:

– Ну что?! Готова к покаянному письму попу или учителю и поцелую?!

Ослабленная до такого предела, что поднятие век давалось с трудом, Катерина каждый раз находила силы говорить громогласно и непоколебимо, словно черпала энергию из мучавших ее моря и зноя.

– Священника нашей деревни вы расстреляли, – произносила она со всей ненавистью, что накипела в ее груди. – Читать и писать меня учил мой отец. Его вы тоже убили. Мне некому писать ваше письмо. А честь мою ты, ублюдок, не получишь не потому, что воняешь, как козел, облитый дерьмом и ракой, а потому, что твоя душа воняет больше твоего смрадного тела!

После своих дерзких слов она бы плюнула Дионису в лицо, найдись в ее высохшем рту хоть сгусток слюны. Но даже от имитации плевка Дионис приходил в ярость, сжимал кулаки и наносил девушке сильные удары в челюсть, в живот, в грудь. Однажды он забил бы ее до смерти, если бы не проходящий мимо под конвоем строй заключенных.

Мужчины-заключенные пытались заступиться за девушку, привязанную к столбу. Кто-то даже дернулся в ее сторону. Но их просто избили прикладами и пообещали привязать рядом, в еще более изощренной позе – стоя, чтоб невозможно было присесть, не то что уснуть.

Без сна ни один человек не протянул бы и трех дней. Бандиты уже проделывали такое над непримиримыми бойцами ЭЛАС, замученными до смерти. Поэтому угрозу заключенные восприняли всерьез – без оружия все их попытки были напрасными. Они оставили свою надежду помочь обреченной на мучения Катерине.

– Ты сгниешь! Твои красивые ноги скоро почернеют, некроз конечностей неминуем – и конец твоим прекрасным ножкам. На них больше никто не польстится! Никто не позарится на твою внешность! – орал пьяный Дионис.

А она снова плевала в его сторону:

– Дай мне пилу, я сама отпилю свои ноги, чтобы на меня не обращало внимание такое чудовище, как ты!

А он снова бил ее, но после уходил ни с чем.

Уже и капрал, подвигнувший его на исполнение пари, казнил себя за нелепый способ уберечь девушку от монстра. В итоге – он обрек ее на еще большие страдания…

Штаб-сержант не унимался. Всем вокруг, и надсмотрщикам, и заключенным, стало ясно – Дионис не отступится, пока не добьется своего или не замучает девушку до смерти.

…Генерал Сарафис, отказавшийся подписать воззвание к продолжающим сопротивление бойцам, был помещен в отдельный сектор на изолированной горной площадке для нарушителей режима.

Их унижали пуще других, наказывали лишением приема пищи и воды, а затем отправили на бесплодные поиски источника с тем, чтобы они напоили не только себя, но и подвергшуюся пыткам и ожидающую смерти гонористую снайпершу Катерину Кириаки, спасти которую действительно могло только чудо.

В один из бессчетных, похожих один на другой дней к скалистому причалу острова пришвартовалось транспортное судно. К Сарафису явилась целая правительственная делегация из Афин и потребовала в ультимативной форме подписать воззвание примирения. Только так английские ставленники, которым теперь помогали и американцы, могли утихомирить восставших.

– Генерал, вы же подписали приказ о демобилизации ЭЛАС. Чего вам стоит снова выступить с призывом в газете или по радио?! Вы сможете сносно питаться, вам снова разрешат свидания с родными. Вы увидите вашу жену Марион Сарафис…

Особо кощунственными стал вопрос привезенного министра здравоохранения нового правительства, который прошелся по лагерным баракам и палаткам с псевдо-инспекцией и видел все собственными глазами. Он осмелился спросить генерала:

– Есть ли жалобы? Просьбы? Как с вами обращаются?

– Я ни в чем не нуждаюсь, – резко ответил непреклонный, но уставший от человеческого бессердечия престарелый генерал. – Но среди моих товарищей есть больные и страдающие от холода и голода. Обращаются ли со мной плохо? Нет… Плохо обращаются с женщинами-заключенными. Одну, как мне рассказывают, вообще решили изжить со света настоящие садисты. Я прошу за нее и за других женщин. Оставьте их в покое, переведите в ссылку. А мы останемся здесь, при военном режиме, заключенными, и обещаю: по крайней мере на этом острове проблем у вас не будет…

Проблемы на острове мало волновали делегатов. Невооруженные бунты отверженных на замкнутой территории легко подавлялись. Больше марионеточный режим тревожила созданная в горах Эпира Демократическая армия – правопреемница ЭЛАС. Она объявила тотальную войну правительству и даже вывезла из горных деревень детей, чтобы превратить каждый дом в неприступную крепость.

– Подпишите воззвание, и мы отпустим всех женщин! – наконец прозвучало предложение, которое генерал непременно должен был отвергнуть, но тогда бы он отказался даже от иллюзорной попытки истинного, а не английского джентльмена спасти находящуюся в смертельной опасности леди.

Он бы не стал продолжать разговор с обманщиками и манипуляторами. Они не раз обманывали его и его товарищей. Верить им – все равно что добиваться от кощунника справедливости. Никто не приближается к гадюке, пока ее голова не зажата рогаткой. Но она, эта девушка, и тысячи других… Они могли погибнуть, а ведь заслуживали лишь славы и почета своего народа.

Ни одна самая представительная делегация не добилась бы от генерала Стефаноса Сарафиса желаемого, не склонила бы его к сотрудничеству. Он бы и в этот раз развернулся, как всегда, после своего ареста, полагая, что больше не о чем говорить с сатрапами, поклонился бы, как обычно, и удалился бы в отведенный судьбой каземат, исполненный достоинства и даже такта, свойственного истинным офицерам. Но на сей раз он сказал:

– Я подпишу воззвание. Отпустите женщин. И эту девушку… Отвяжите ее от столба, освободите ее ноги, напоите ее водой…

Своим заявлением Сарафис шокировал делегацию. Они поспешили исполнить его требования, пока генерал не передумал. Штаб-сержант выполнил приказ командования и отвязал девушку. Ее отпоили и даже накормили небольшим количеством супа.

Затем построили женщин, пересчитали оставшихся и конвоировали на присланную с материка баржу для отправки в лагерь с более сносными условиями проживания. И тогда он поставил свою подпись под текстом, который даже не прочитал.

– Вы думаете, что дело сделано? – негодовал Зервас, уверяя своих коллег, что никто не поверит в подлинность документа, если не услышит голос генерала по радио. – Что толку в клочке бумаги?!

Он был прав. На остров прибыла новая делегация, теперь уже с фотографом и журналистами, включая иностранных, и со специалистами радиозаписи.

Сарафис на этот раз тянул время, юлил, хитрил и водил за нос своих противников, вытребовав новые преференции теперь уже для заключенных товарищей. Вплоть до улучшения дневного рациона и прекращения пыток.

Также генерал воспользовался присутствием иностранцев, но сделал заявление совершенно по иному поводу. Оно никак не касалось призыва к Демократической армии прекратить сопротивление и обвинения ее в поддержке славянского сепаратизма в интересах Югославии. Он говорил о том, что в свободолюбивой Элладе действует чудовищная сеть концентрационных лагерей, подобных Дахау, функционировавшем в Третьем рейхе.

Правительство предусмотрительно прислало на остров-тюрьму прикормленных писак, поэтому за «самодеятельность» генерала решили наказать немедленно.

Сарафиса в сопровождении охранников отправили к штаб-сержанту Ксенакису, предупредив, что от его «деликатного воздействия» на генерала зависит разрешение серьезного политического кризиса. В общем, попросили бить больно, но не до смерти и без заметных следов, чтобы военачальник смог оклематься в течение дня-двух, максимум трех, и произнести связную речь для записи на радио.

Конвойные отвели генерала за скалу. Когда подчиненные штаб-сержанта увидели прославленного полководца партизанской армии, они неожиданно, возможно, и бессознательно, что спорно, встали по стойке «смирно».

Дионис догадался, что бить Сарафиса придется ему самому, а не этим слюнтяям, проникшимся уважением к «надутому старикану, возомнившему из себя героя».

Перед тем как приступить к нанесению ударов, Дионис осушил свою флягу, но удара так и не последовало.

Как рассказал потом афинскому следователю капрал, подчиненный Ксенакиса, после того как штаб-сержант принял на грудь изрядное количество алкоголя из своей немецкой фляги, он решил искупаться в теплом Эгейском море, заплыл очень далеко и утонул.

– Скорее всего, судорога схватила ногу…

Все отделение подтвердило версию капрала. Всех отпустили, но вскоре демобилизовали, сочтя неблагонадежными.

А генерал Сарафис так и не прочитал «свое» воззвание по радио…

Не сделал он этого и впоследствии, когда место англичан в «кураторстве» над Грецией в соответствии с «доктриной Трумэна» заняли американцы. С 1947 года истреблением партизан из Демократической армии Греции верховодили американские генералы…

Он оставался несгибаемым и боролся за свои убеждения теми способами, которые мог применить. Еще пять долгих лет менялись лагеря и ссылки. Ему запрещали общение с внешним миром, ограничив доступ к информации, любую деятельность, которая могла бы быть истолкована как оправдание партизанской борьбы. Однако добрые люди даже в местах заключения снабжали своего генерала бумагой и карандашами, и он писал свою книгу, свою историю, основанную на объективной трактовке прошлого.

Народ не забыл своего героя. И когда, наконец, состоялись выборы, люди избрали генерала, находящегося в заключении, своим депутатом. Итоги выборов конечно же аннулировали, но народная любовь осталась. И она в любом случае только ждала повода, чтобы проявиться вновь.

Гражданская война в Греции закончилась в 1949 году поражением партизан.

После ее окончания прошло немало лет, пока в общественном сознании не появились приметы обновления, весны, пробуждения, созидательного начала. Все устали разрушать и хотели строить.

Появился запрос на примирение, но первым этапом мира должно быть прощение, а прощению всегда предшествует всеобщее покаяние. Ибо деяния и мотивы любой войны и порождающая их жестокость присущи обоим сторонам конфликта.

Возможно ли покаяние там, где так свежи в памяти примеры преступлений перед человечностью? Там, где в политике орудуют авантюристы, готовые для удержания власти на любые действия и самую чудовищную ложь? Готовые для привлечения сторонников будить демонов в самых темных лабиринтах человеческой души? А главное, возможно ли примирение там, где застолбила себе место новая Империя, облюбовавшая для подчинения вассалов давно апробированный древний метод – разделять и властвовать?..

– Ничего, доберусь как-нибудь до Коринфа, потом по перешейку на Пелопоннес, а оттуда на родной Крит, – попрощалась Катерина с боевыми подругами, с которыми съела не один фунт лиха в заключении на островах Макронисос и Трикери.

Их, «нераскаявшихся», выпускали последними, в старой обувке, словно оборванок, снабдив скудным сухим пайком в дырявом вещмешке – пережитке двух войн, с немцами и англичанами.

Пока шла – голодала. Но – не привыкать! В пути всегда встретятся добрые люди, подкинут яичко или щепоть рассыпчатого козьего сыра, а то и накормят курятиной, нальют молочка, дабы послушать байки про лагерную жизнь от бывшей партизанки, не сломленной и не вставшей на колени перед садистами.

Запрыгнула в товарняк и в первый раз безмятежно выспалась на шинели, сгладившей острые грани бурых угольков. Скоро она достигла столицы, но любоваться ее красотами и обследовать маршрут боевого пути ей было ни к чему. Приятного в том прошлом мало…

Вот и перешеек, восстановленный канал, на нем мост. Какие-то блокпосты на пересечении. И снова иностранцы… Янки контролировали переход через мост и судоходство по каналу. Бедная Эллада. Не дают ей покоя пришельцы.

Проверили документы. У нее только справка со штампом. Колонистку, отбывшую свой срок на Трикери, обыскивали долго. В вещмешке не обнаружили ничего, кроме куска почерствевшего хлеба, кусочка мыла и засушенного сыра, которое янки тоже приняли за моющее средство. После тщательного досмотра ее пропустили.

Катерина шла и мечтала о том, что скоро доплывет до благодатного острова Крит, совсем не похожего на угрюмый Макронисос, острова ее беззаботного детства и искрометной юности, огромного и богатого водой и лесами, с приветливыми людьми вместо надсмотрщиков, тучными стадами и громким водопадом у заснеженных пиков Белых гор…

Только бы тетка Зоя оказалась жива. Только бы здорова была ее рыжая ласточка, воспоминания о которой придавали Катерине силы в сущем аду, вотчине не мужчин, а истых гадов. На своих островных мучителей она более не могла держать зла, ибо их проклял сам Господь, а она вверила Богу свою месть за украденные у нее десять лет.

Грузовики, кибитки, товарные вагоны… Путь до юга Пелопоннеса она проделала за несколько дней. В порту Неаполиса Катерина нашла бородатого рыбака, посеревшего от старости, в смешной соломенной шляпе. Тот снаряжал свою большую лодку в Ретимно.

Она теперь умела читать по глазам – этот рыбак не мог обидеть женщину – вот и напросилась в попутчицы, пообещав, что отдраит до блеска всю палубу и приготовит самую вкусную уху. Рыбак смерил ее своим старческим взглядом, все сразу понял и согласился, сказав, что ему рабыня на судне не понадобится:

– Так тебя возьму, дочка, туго, видно, тебе пришлось. Домой возвращаешься?

– Домой, дедушка, дочка у меня в Ретимно.

– Ну вот и славно… – почесал бороду старик. – Успела, значит, снабдить жизнь свою смыслом. Значит, есть ради чего жить.

С замиранием сердца она глядела на приближающийся берег. Чайки кряхтели, требуя хлеба, и она поделилась своим скудным пайком, наломав много крошек. Они облепили ее и кружились над суденышком до самой бухты. Уже показался маяк и были видны очертания крепости Фортецца.

Сначала башня с бойницей растворялась в утренней дымке, но судно приближалось, и в крепостных стенах показались отчетливые зеленые пятна – то сквозь каменные глыбы проросла трава.

Так и она вырвалась на свет из душных теснин, ее не поглотила топь, не засосала трясина, не уничтожило разочарование в людях. Потому что теплилась в душе надежда. Это и был тот росток, что пробьется сквозь камень.

Скоро ей предстояло сойти на берег и попасть в город. А в нем на старой улочке, пробегающей мимо фонтанчика Римонди, где из львиных пастей текли тонкие ручейки, жила ее тетка Зоя.

Катерина волновалась в предвкушении встречи с дочкой. Малышке уже десять, совсем взрослая. Катерина представляла ее рыжие локоны и большие серые глаза.

Она слышала ее плач много лет назад, но не могла и представить ее нынешний голос. Тетка Зоя неграмотна, они все наверстают. Выучат буквы и будут вместе читать о подвигах Геракла и Прометея, а затем мама поможет разучить молитвы, те, что помогли пережить расставание, выдержать пытки и вернуться домой…

Дверь была заколочена. На стук никто не откликался. Наконец, после многократных усилий, из щелки двери напротив высунулось лицо соседки.

– Я помню вас, вы Катерина, мама той малышки, которую увезли полицаи, – узнала нежданную визитершу проницательная старуха. – Этот негодяй Шуберт… Он нагрянул сюда со сворой своих головорезов и избил бедняжку Зою до полусмерти. Так, что не могла ни слова вымолвить, а потом тронулась умом соседка. От всего пережитого. Не выходили мы ее. Схоронили в тот же год. А малышка… Нет… Не знаю… Унесли ее проклятые, чтобы тебя через нее достать. Не горюй, девонька, нарожаешь еще. Молодая ты.

Пустота. Безысходность. Шок. Ступор. Она долго стояла у запечатанной двери, не ведая, что делать дальше. Ведь только надежда увидеть родное создание тянула ее сюда. Только это держало на плаву, когда становилось невмоготу. Мечта увидеть свою ласточку…

Что без нее отчий дом? Дом ведь – не аморфное строение, дом – там, где тебя ждут и любят. Где есть тот, кого любишь ты, кто нуждается в тебе, а вернее, в ком нуждаешься ты, как в воздухе…

Катерина опросила и других соседей. Все повторяли одно и то же, посоветовали не опускать руки, искать. Но прежде – сменить одежду, чтобы власти не воспринимали ее как арестантку.

Она брела в сторону своей деревни, машинально передвигая ногами. Она мысленно перебирала все возможные варианты поисков, придумывала текст объявления, которое собиралась развесить на всех городских столбах, прежде чем отправиться в полицию… В полицию, где и ныне служили те самые люди, которые прислуживали немцам. Возможно, кто-то из них знал, где ее дочурка, а быть может, даже участвовал в этой гнусности, а значит – будет держать язык за зубами.

К полудню она, сама того не заметив, добралась до родной деревни. Казалось, ничего за все это время не изменилось.

По улочке мимо колодца погонщики гнали стадо овец, огромное, даже больше того, коим владел когда-то в прошлой жизни ее отец, кириос Ксенофонт, староста села. Перед войной он считался самым зажиточным крестьянином во всей округе и снабжал рынок в Ретимно овечьей шерстью и сыром.

Верховодил погонщиками юноша на муле, красивый лицом, хорошо сложенный и довольно прыткий. Паренек параллельно со своей пастушьей работой ругался с какими-то подростками, угрожая им плетью.

Те стояли поодаль и молчали, словно воды в рот набрали. Видно, опасались последствий, так как у одного уже имелся синяк под глазом.

– Глядите мне! Еще раз услышу от вас недоброе слово в адрес моего дяди, получите у меня этой самой плетью! – угрожающе шипел он, уверенно держась в седле.

Ватага мальчишек дождалась, когда юноша закончит свою тираду и отвернется, и понеслась по своим делам.

Проносясь мимо идущей к отчему дому Катерины, они не обратили на нее внимания, ворча как-то по-стариковски между собой.

– Защитничек выискался колченогого! Моя тетка сказала, чтоб мы с ними не связывались! Обходили стороной, – пыхтел от злости тот, что с синяком.

– Обойдешь их! – покачал головой другой, более рассудительный. – У них вон самое большое стадо! Богачи. Работы-то нет даже в городе, а они платят исправно…

Катерина дошла до дома. Калитка была открыта, и она оказалась во внутреннем дворике. Она не встретила запустения, которое ожидала увидеть. Аккуратно сложенные дрова под настилом, ухоженная подстриженная лужайка, плодоносящие сливы и лимонное дерево, вымытые окна, из которых виднелся свет. И куры… Они щепали зернышки, разбросанные чьей-то заботливой рукой.

В доме кто-то жил. Неужели она вернулась в никуда и отчий дом отписали кому-нибудь из падких до чужого добра завистникам? Она ведь заключенная, враг государства, она вне закона и не имеет права голоса…

Все могло произойти за столько лет. Там, на островах-тюрьмах, ее поносили, приписывали несуществующие пороки, утверждая, что она предалась гордыне, заставляли подписать отречение от самой себя. Но она ненавидела предательство, а если бы она сломалась – то предала бы свою память, своего отца, брата, Николаоса…

Пусть так, значит, придется пройти и через это, стать бездомной и бесправной… Но одного права никто не сможет лишить мать. Любая мать будет искать свое дитя, если есть хоть малейшая надежда, что ребенок жив.

Тревога за дочурку пересиливала все страхи. Худшее уже произошло. Она и так потеряла все. Теперь вот и родное жилище. Говорят, горе не приходит в одиночку, все плохое наваливается разом, как снежный ком. И засыпает лишенного небесного покровительства с головой.

Она почувствовала себя разбитой и беззащитной перед жестокостью мира. Упав на колени перед крыльцом, она не заплакала, ибо все слезы давно были выплаканы. Катерина просто опустила голову. Ее руки ослабли. Она трогала ими траву и, казалось, шептала ей что-то сокровенное, вымаливая хоть какую-то информацию. Но в этой тишине отчетливым звуком было лишь стрекотание цикад. Земля и небо безмолвствовали.

Вдруг чья-то рука коснулась ее плеча.

– Вы кто?

Сзади стоял тот самый паренек, верховодивший загонщиками. Он слез с мула, привязал его у калитки и вошел в дом как хозяин. Значит, именно он здесь и жил.

– Я бывшая жительница этого дома. Это дом моего отца, – встала молодая женщина, отряхнув свою полинявшую гимнастерку и приготовившись удалиться. Скандал был ей ни к чему. Она собиралась немедленно отправиться в обратный путь, на поиски дочери.

– Вы – Катерина? – растянулся он в искренней улыбке, словно узнал ее, сопоставив в своем воображении чьи-то бесконечные описания.

– Да, Катерина, а кто вы? – оглядела она его с ног до головы.

– Адонис. Адонис-младший, – представился юноша. Он совершенно не был похож на того Адониса, которого она помнила. – Я стерегу ваш дом. Было несколько попыток его присвоить, но дядя не дал. Отстояли.

Он захлебывался, стараясь рассказать все как можно быстрее и подробнее, проглатывал слова и перескакивал с мысли на мысль, теряя суть и логику повествования.

– Если б не взятки. Сейчас все просто обнаглели. Прогнило все, но жить можно – чай, не война! Выпрашивают мзду, не стесняются и никого не боятся. Если б дядя не превратился в богача, не открыл бы свою ферму и сыроварню, мы бы проиграли. Сперва трудно было, нас даже выгоняли, несмотря на столько усилий и затрат, и мы какое-то время жили в кошаре все вместе, втроем. А потом дядя сообразил и нашел ту повитуху. И мы доказали старосте, что она прямая наследница.

– Повитуха? – не понимала Катерина.

– Не… – заулыбался Адонис-младший. – Катерина. Дядя и меня спас. Вытащил из-под горящих обломков. И козу он украл только раз, потому что выхода не было. Доил ее каждый день, чтоб грудную малышку выходить. Так что никакой он не больной, понятно?! Один приступ только и был. Может, два от силы. Только он уже вылечился. Забота о других помогла. А они говорят, что он – убийца. И обижали его, плевались, закидывали гнилью. Пользовались тем, что он на костылях и ответить не может.

– На костылях? – У Катерины закружилась голова от избытка произнесенных слов. Она пыталась выявить суть, но не могла.

– Ну конечно! До сих пор косо смотрят, злые люди тут, никак не простят ему отца Георгиоса… Хоть он и кормит полдеревни. Фермерское хозяйство такое, что обзавидуешься. Семь лет к этому изобилию шли. Начали с ловли рыбы, он в этом мастер, приноровился с одной ногой сети забрасывать. Места знает. У него чуйка на нерест. Как-то целую лодку наловили кефали, обменяли на нескольких овец – у дяди навязчивая идея была их разводить. Добился своего. Теперь у вас самое большое стадо.

– У меня? – снова поставил женщину в тупик неуемный рассказчик.

– Конечно, у вас, ваше стадо, я только что его прогнал мимо дома и отправил наемных пастухов к Двугорбой горе. Там они и пасутся, – наконец сообщил Адонис.

– Мой дом, мое стадо… – повторила Катерина.

– А чей же еще?! Да вы проходите! – закивал гостеприимный юноша. – У нас и стол накрыт. Время обеда скоро. Да и дочка ваша уже проснулась. Уже самостоятельная… Катерина.

– Дочка?! Она здесь?! Моя дочка здесь! – Катерина ворвалась в дом и увидела прекрасное создание с большими глазами, занятую чем-то, на ее взгляд, очень важным.

Девочка увлеченно читала какую-то книгу. Сама читала. Водила тоненьким пальчиком по буквам и произносила вслух разгаданные слова.

Она узнала бы свою дочь из тысячи. Рыжая, с бледно-розовой кожей, чуть вздернутым носиком, изящными ручками, как крылышки у ласточки, и вытянутой лебединой шеей.

– Здравствуй, малышка… – Мама обняла свою кровиночку, и из глаз полились слезы. Сердце отсортировало их и приберегло для особого повода, который наступил.

– Ты моя мама? – спросила прекрасная девочка. – Я знала, что ты вернешься домой. Дядя Адонис сказал, что ты обязательно вернешься. Я тебя ждала. Пойдем почитаем вместе.

Они читали. А потом малышка уснула прямо у нее на руках, и мать переложила девочку на кроватку, накрытую чистой белоснежной простыней.

Малышка пахла раем. Этот запах ни с чем не сравним, он похож на аромат свежего молока и свежеиспеченного хлеба. Еще так пахнет тщательно выстиранное, отглаженное паровым утюгом белье. Уловить его возможно и в верховьях горной речушки неподалеку от отчего дома, где на берегу растут эвкалипты. Так пахнет родина.

Так приятно дышать только дома. Не просто в уютном ухоженном жилище, постоялом дворе странника, а именно дома… Ты ощутил эти привычные ароматы в детстве, не придал значения, но запомнил их и мечтал вернуться, чтобы почуять их вновь, куда бы не забросила тебя судьба. Засыпая на чужбине, ты захочешь укрыться чистым одеялом и понежиться на своей простыне. К чистоте Катерину приучил ее отец, перенявший любовь к порядку у рано ушедшей мамочки.

Вот и исполнилась банальная мечта ссыльной. Катерина забылась, когда водила ладонью по подушке, гладила простыню, ощупывала одеяло, бережно натянув его до шеи своей дочурки. Она старалась не дышать на дочку, чтобы никак не потревожить ее безмятежный сон. Так она несколько минут сидела рядом, поглаживая рыжие локоны своей ласточки и ощущая свежесть чистого белья.

Ей вдруг показалось, что она слишком грязная для этого чистого дома. В комоде она отыскала свои девичьи платья, умылась и приняла новый облик, облачившись в самое нарядное платье – подарок отца на совершеннолетие.

Впервые за долгое время Катерина посмотрела на себя в зеркало, встроенное в отполированный до блеска сервант. Она оценила себя критически, придираясь к прорезавшимся морщинкам, но отбросила повод еще раз посетовать на постигшее ее горе и вынесенные лишения, а лишь поблагодарила Небо, что жива, что ее не перемололи жернова ненависти и что опыт позволяет теперь оделять зерна от плевел, а мелочи – от главного.

Главное – это снова увидеть очищенный от пыли дом, лечь сегодня на эту большую кровать и укрыться одним одеялом со своим ангелочком и, конечно, полакомиться – поесть так аппетитно и вкусно, как только возможно, с запасом, как подобает предусмотрительному заключенному… Последнее желание, конечно, может показаться мелочью, но только тому, кто не хлебал тюремной баланды на протяжении десяти лет.

Адонис-младший уже грел обед в духовой печи, уверяя, что мужчины – лучшие повара, и праздничный обед по такому случаю он не доверил бы готовить никому, кроме себя.

Он нарезал картофель крупными ломтиками, а на тушку курицы положил крупные кольца лука и томатов, присыпал все это корицей и орегано, затем заправил солью и, уложив на противень, засунул в духовку.

– Сорок минут – и объедение, курица по-гречески, будет готово, – сообщил довольный своей мастерской работой юноша. – Еще вот салат со свежим овечьим сыром, приправленный оливковым маслом. Как любит отец дяди Адониса. Кстати, он все еще жив, хоть и ничего не видит. И до сих пор не простил сына, представляете? Приходится снабжать его едой обманом. Я говорю ему каждый раз, что его сгнившая лодка без весел с прохудившимся дном сдается в аренду, но плату небогатые арендаторы готовы платить только едой. Вот он и согласился. Это дядя Адонис придумал.

– А как девочка оказалась здесь? – этот вопрос не давал Катерине покоя.

– О, – вздохнул юноша. – Об этом он не любит рассказывать, но я знаю. Ведь в тот день он и меня спас. И Катеринку. В один день сразу двоих…

И Адонис-младший рассказал. Катерина внимала каждому слову и не верила своим ушам.

– Дядя Адонис узнал, что эсэсовцы раздобыли адрес и отправились в Ретимно за малышкой, чтобы взять ее в заложницы. Это для того, чтобы вас поймать, – поведал юноша. – А он добежал раньше их. Как марафонец. Чудо настоящее! Только ему еще труднее бежать было. У него до этого стопы на пожаре обуглились. А одну продырявил ржавый гвоздь. Вот ее-то у дяди Адониса потом и оттяпали, ногу эту. Но он успел забрать малышку у вашей тетки, хоть она и не отдавала ее сперва. Прижалась и не отпускает. Покуда в окно не выглянула и не увидела машину эсэсовцев. Поверила его словам еле-еле, запеленала наскоро и вручила это рыжее сокровище ему в руки. Дядя Адонис переждал на верхнем этаже, молился, чтоб малышка не закричала, не заплакала. А то бы несдобровать им обоим! Ну а потом выскользнул, вернулся в горную кошару, там и спрятал Катеринку. И выкормил. Легко сейчас рассказывать. Мне самому с трудом верится, что это все правда. Но так и есть.

– А Катериной он ее назвал? – спросила мать, не отрываясь от дочки. Катерина пока была не способна воспринимать все эти слова – они казались какой-то сказкой. Она просто слушала парня и любовалась малышкой, тоже сказочной, как и волшебный мир вокруг, только теперь засиявший всеми красками…

– Конечно он, кому же еще?

– А почему Катериной?

– Его любимое имя. Любит он вас. Неужели не понятно? Всю жизнь свою любит. Но теперь еще и Катерина маленькая – привык он к ней, да и ко мне… А она его все норовит папой назвать.

– А он придет к обеду? – внезапно поинтересовалась молодая женщина.

– Нет, он сюда не заходил ни разу. Считает, что люди не то подумают. Чудно рассуждает. Говорит, что не хочет ваше жилище осквернять. Вот только должок возвращает. За то, что стадо вашего отца не уберег.

– Так не пойдет. Позови его. Ты знаешь, где Адонис?

– Где ж ему быть, кроме своей кошары, – кивнул юноша. – Но я за ним не пойду. Это бесполезно. Он упрямый.

– Ты дождись, как она проснется. И садитесь за стол, поешьте. А я потом. Схожу за ним. За Адонисом, – отрезала Катерина. – Посмотри за ласточкой.

– Не впервой.

Она забежала на взгорок, посмотрела вдаль. Слева – двугорбая гора и монастырь, там – горная речушка с мелкой галькой, а там простирается межгорная долина и липы окаймляют вход в ущелье. Заброшенная каменная кошара пастуха, куда жены носили узелки своим мужьям испокон века, где-то за тем холмом…

Седой смуглокожий мужчина чистил свой костыль от приставшей травы.

– Купим тебе протез. Я видела у одного генерала. Сейчас медицина шагнула далеко…

Адонис услышал тот самый голос, которым и говорят ангелы.

– Да, протез обязательно… – не собираясь выслушивать возражений, деловито заявила Катерина. – Он полностью имитирует ногу. И тогда справим тебе новые сапоги в Ханье. Пойдем домой… Обед стынет.

Адонис встал на костыль.

– Ты жива… – единственное, что он успел проронить до того, как она обняла его.

Катерина взяла его за руку и повела. Он шел очень медленно, но она никуда не спешила. Всю дорогу они молчали. Так как ее слезы только собирались в озеро ее сердца и еще не пробили русла к ее глазам, он заплакал вместо нее. Мужчины иногда тоже плачут…

Слезы умиления возникли на их глазах спустя несколько лет еще раз. И поводом стали два события.

Они провожали в армию нового эвзона. Катерина разгладила фустанеллу Адонису-младшему, а дядя водрузил на его голову красный фареон с кисточкой. Дядя будущего воина зря беспокоился, что люди не примут приглашения на застолье. Неуверенность преследовала его до сих пор, и он все еще считал себя изгоем. Если б Катерина не настояла, он бы в этот знаменательный день скрылся на горном пастбище, чтобы не мозолить никому глаза.

Но пришли все. Было столпотворение и всевозможные яства сдобренной оливковым маслом критской кухни.

Приехали гости и с родной деревни спасенного мальчугана. Той самой деревни, что спалили каратели Шуберта. Они приехали поблагодарить дядю новоиспеченного солдата Греции, но Адонис-старший долго не выходил во двор, где накрыли столы. Но спустя час все же появился в своем лучшем костюме и в новых начищенных сапогах, один из которых плотно сидел на протезе.

Он скромно умостился на стул и отказался от предоставленного слова, убежденный в том, что никогда не заслужит людское прощение. Ведь посреди застолья присутствовали и монахи горного монастыря. Как ни странно, но даже они не смотрели с укором. Неужели греки научились прощать друг друга, как умеют ненавидеть врагов? Без прощения не выживет и любовь. Адонис не думал об этом. И не ждал снисхождения. Ему бы самому простить себя…

За него сказала Катерина. Она сообщила, что горда быть рядом с человеком, спасшим и воспитавшим такого парня. Маленькая рыжая плутовка бегала вокруг стола и кричала:

– Адонис не подведет!

В заключение Катерина призналась всем, что готовится стать матерью еще одного эвзона, что несказанно обрадовало деревенских жителей. Люди пустились в пляс, скрестив руки друг у друга на плечах, синхронно отбивая такт «хасапико» под струны критской лиры…

Ном – то же, что «префектура». (Здесь и далее примеч. авт.)

Эвзон – военнослужащий элитного подразделения пехоты греческой армии, сформированного в основном из горцев.

Кириос – почтенное обращение к мужчине, эквивалентное «господину».

Калимера – греческое приветствие «Доброе утро».

Астакос – лангуст, омар (перевод с греческого).

Агапайос – мужское греческое имя (от греч. Αγάπη – любовь).

Эвхаристо – спасибо (перевод с греческого).

«Oхи» – «нет» по-гречески. Один из самых важных государственных праздников в Республике Греция называется «День Охи».

Царухи – парадная обувь эвзона, один из атрибутов национального костюма греков, кожаные ботинки-сабо с черными помпонами.

Тарантелла – название операции внешней разведки Советского Союза с 1930 по 1945 год, основной целью которой являлся контроль за деятельностью английской разведки в отношении СССР. Данные, полученные от разведчиков, доставлялись непосредственно И. В. Сталину.

Хасапико – старинный танец греческих воинов. Танец, известный как сиртáки (от греч. συρτάκι – «касание»), стал популярным символом Греции лишь в 1964 году после выхода фильма «Грек Зорба». Он не является народным греческим танцем, однако представляет собой сочетание медленных и быстрых версий хасапико. Сиртаки – уменьшительная форма греческого слова «сиртос», которое является общим названием для нескольких критских народных танцев.

Вергилий – персонаж «Божественной комедии» Данте Алигьери, предложивший стать проводником поэта в странствии по загробному миру.

«Матильда» – средний пехотный танк армии Великобритании и ее сателлитов. Отличался надежной броней. Спроектирован в 1938 году и выпускался до 1943 года.

Ила – (греч. Ίλη) – основная тактическая единица конницы в армиях государств Древней Греции и кавалерии греческой армии периода тройственной оккупации. Ила последних двух веков соответствует кавалерийской или танковой роте.

ЭЛАС – народно-освободительная армия Греции (греч. Ελληνικός Λαϊκός Απελευθερωτικός Στρατός – ΕΛΑΣ). Наряду с югославской партизанской армией Тито крупнейшее и наиболее боеспособное в Европе партизанское формирование Греческого Сопротивления. Была способна действовать полностью независимо от помощи союзников.

Камилавка – головной убор православного духовенства в виде расширяющегося кверху цилиндра. Является наградой для священников.

Священный Кинот – (греч. ῾Ιερὰ Κοινώτης) центральный исполнительный соборный орган управления Святой горы Афон, в который входят представители 20 монастырей Афона. Располагается в Карье, столице монашеской республики.

«Линия Зигфрида» – комплекс немецких оборонительных сооружений на довоенной франко-германской границе.

Декемвриана (греч. Δεκεμβριανά, то есть Декабрьские события) – военное столкновение, имевшее место в Афинах в период с декабря 1944 года по январь 1945 года между партизанами и коммунистами ЭЛАС и британскими вооруженными силами и их греческими союзниками, в том числе «батальонами безопасности», ранее сотрудничавшими с гитлеровцами.

Дионис – в греческой мифологии бог виноделия, веселья и оргий, известный как «бог с бычьими рогами», поскольку любил принимать вид этого могучего животного, сын Зевса, рожденный от его бедра.

Кáли – богиня, темная и яростная форма Шакти, супруги бога Шивы. Богиня-мать, символ разрушения.

Граф Томас Брюс Элгин – британский дипломат, который вывез из Греции в Великобританию с разрешения турецкого султана под видом спасения произведений искусства от варварского отношения к ним местных жителей исключительное по культурному значению собрание древнегреческого искусства, ныне известное как «мраморы Элгина». В 1816 году лорд продал свою коллекцию Британскому музею за 35 тысяч фунтов стерлингов. До сих пор не возвращены Греции.

Сулиоты – немногочисленная группа горцев греческого и албанского происхождения, прирожденных воинов. Сулиоты внесли огромный вклад в освободительную борьбу греков против Османской Империи, в особенности в годы Греческой революции 1821–1832 годов.

Боевой нож «вишня» – нож разведчика образца 1943 года. Изделие отличалось исключительно малым для боевого ножа весом. Носился нож на поясном ремне в кожаных, а не деревянных ножнах, что так же облегчало вес.

Кукри – нож с обратным изгибом, национальный нож непальских гуркхов. Клинок «кукри» имеет характерный профиль «крыла сокола» с заточкой по вогнутой грани. Существует версия, что нож с подобным изгибом имелся на вооружении армии Александра Македонского в IV веке до н. э. и попал в Непал во время завоевательных походов греков.

Отто Скорцени – оберштурмбаннфюрер СС, начальник секретной службы в одном из отделов Главного управления имперской безопасности, участвовал в разработке и реализации операции по освобождению Муссолини и тайной операции под кодовым наименованием «Длинный прыжок», целью которой было убийство во время Тегеранской конференции 1943 года руководителей стран антигитлеровской коалиции.

Происхождение фамилии Зервас связано с образованием от слова «зерв», что значит по-гречески «запас». Такой фамилией могли наградить бережливого или жадного человека, у которого всегда есть что-то про запас.

«Авги» – греч. «Рассвет», греческая газета, представлявшая идеологию коммунистов и социалистов, печаталась в Афинах.