Незадолго до закрытия книжного магазина в отдел, где работала Эля Белякова, вошёл долговязый молодой человек в очках с рыжеватыми волосами, забранными в длинный хвост, и начал бормотать, что ему нужна книга для одного человека. Таких покупателей независимо от их возраста Эля называла занудами. Она сразу поняла, что от этого молодого человека отделаться быстро не удастся, поэтому следует запастись терпением. Глубоко вздохнув, как перед прыжком в ледяную воду, Эля приступила с расспросами.

— Сколько лет человеку, для которого вы ищете книгу? — для начала поинтересовалась она.

— Э-э-э, дело в том, что у него, точнее, у неё, сегодня день рождения, — пробубнил под нос молодой человек, а затем неожиданно посмотрел на наручные часы. — Она сказала, что родилась в половине двенадцатого ночи, значит, через четыре часа сорок пять минут ей должно исполниться ровно семнадцать лет.

«Хорошо, что обошлось без подсчёта секунд», — подумала Эля.

— Вы пришли в наш отдел, значит, ваша девушка интересуется искусством? — спросила она.

— Ну, я бы не стал утверждать, что она им интересуется, — ответил молодой человек и указательным пальцем поправил съехавшие с переносицы на самый кончик носа очки, — но надеюсь… надеюсь, мне удастся привить ей интерес к нему.

«Вряд ли из этого что-то получится», — хмыкнула про себя Эля, и так как они стояли рядом с полками, на которых располагались книги о музыке, то она предложила обратить внимание на музыкальное направление.

Молодой человек отрицательно покачал головой:

— Видите ли, я бы хотел, чтобы книга была не только о музыке.

— Может быть, опера? — спросила Эля. — В опере ещё и поют. Правда, не только на русском, но и на иностранных языках. В нашем магазине можно приобрести диски с записями известных арий, например, из опер Джузеппе Верди. В последнее время этот композитор стал необыкновенно популярен у покупателей.

Молодой человек снял очки, внимательно посмотрел на них, как будто видел впервые, и признался, что точно не знает, в каких отношениях с иностранными языками находится именинница.

— Тогда балет? Там не поют, зато танцуют. Под музыку, — деликатно предложила Эля.

— Гм, даже не знаю, — вновь надевая очки, сказал молодой человек, — мне бы хотелось несколько большего.

Эля озадаченно уставилась на него.

— Было бы неплохо, — пробормотал молодой человек, — охватить сразу несколько направлений. Дело в том, что в силу некоторых своих увлечений, а также образа жизни, она не слишком часто ходит на выставки или в концертный зал, но… — Тут он снова замялся, а затем произнёс: — На следующей неделе она приглашена в один, э-э-э… так сказать, дом, где хозяева очень хорошо разбираются в искусстве. И мне бы хотелось, чтобы у неё имелось хотя бы отдалённое представление об основах…

Эля не дала ему договорить.

— Я вас поняла, — быстро произнесла она. — У нас есть книга, которая вам точно подойдёт. Называется она «Искусство для „чайников“». Там есть всё: и балет, и опера, и театр. Причём весь материал — в очень доступном изложении.

Эля хотела ещё сказать, что имениннице этой книги хватит на всю оставшуюся жизнь, но не стала этого делать и лишь добавила, что в «Искусстве для „чайников“» много картинок и что текст напечатан крупным шрифтом.

Эля не случайно предложила данную книгу покупателю: она относилась к «Искусству для „чайников“» с предубеждением. И прежде всего — из-за названия. «Как книга об искусстве может так называться?!» — возмущалась она, неосознанно адресуя своё негодование не тем, кто придумал столь глупое и нелепое, как ей казалось, название, а самой книге. Эля была убеждена, что сие типографское изделие позорит её отдел, поэтому уже давно искала случая избавиться от «Искусства для „чайников“».

Молодой человек ненадолго задумался, а затем склонил голову набок. Это движение Эля истолковала как согласие. Взгляд её тут же побежал по полкам, но не нашёл на привычном месте «Искусства для „чайников“». «И куда же эта книга опять подевалась?» — с досадой подумала Эля. За всё то время, что «Искусство для „чайников“» пребывало в её отделе, Эля, пытаясь продать нелюбимую книжку (надо заметить, этот фолиант был довольно внушительных размеров), никогда не находила её на том самом месте, где ей предназначалось стоять. Всякий раз «Искусство для „чайников“» ускользало от Элиных попыток сбыть его какому-нибудь непритязательному и малосведущему покупателю, успешно скрываясь из поля зрения девушки, а на следующий день неожиданно обнаруживалось на других полках, так что Эле постепенно стало казаться, что у «Искусства для „чайников“» имеется шапка-невидимка. Вот и сейчас книга снова принялась играть с ней в прятки.

«Ну нет, сегодня у тебя этот номер не пройдёт!» — насмешливо подумала Эля. Она принялась за поиски и в конце концов нашла хитрюгу на одной из верхних полок. «Искусство для „чайников“» лежало поверх стопки книг, в которых был обнаружен серьёзный типографский брак и которые предназначались для возврата издательствам. Эля огляделась в поисках стремянки, но не нашла её. Тогда девушка пододвинула табурет-подставку, встала на него и, приподнявшись на носках, потянулась за книгой. Ей не сразу удалось ухватить пальцами твёрдый уголок «Искусства для „чайников“», но, когда это всё же случилось, «Искусство» неожиданно соскользнуло со стопки, на которой оно так благополучно до этого покоилось, и полетело вниз вместе с остальными книгами, успев при этом больно ударить Элю по лицу. Вскрикнув, девушка схватилась за правый глаз.

— Надо лёд приложить, — глубокомысленно изрёк молодой человек, — или холодную ложку.

«Мудрый совет, а самое главное — своевременный, — подумала Эля, подбирая упавшие книги. — Вопрос заключается лишь в том, где взять этот самый лёд или холодную ложку?»

Подняв «Искусство для „чайников“», Эля стала проверять, не пострадал ли у книги при падении переплёт. Её взгляд невольно задержался на задней сторонке обложки, которую украшала репродукция картины датского художника Кристоффера Эккерсберга «Женщина перед зеркалом». Изображённая на ней полуобнажённая особа показалась Эле такой же полнотелой, как героини Тициана и Рубенса. Убедившись, что со злополучной книгой всё в порядке, Эля осторожно посмотрела на покупателя.

— Да, да, — произнёс тот, — я её беру.

Эля обрадовалась и отнесла «Искусство для „чайников“» на кассу, а сама поспешила в туалет к зеркалу. Там кончиками пальцев она дотронулась до наружного уголка глаза и едва не вскрикнула от острой боли. «До чего же противная книга: едва меня зрения не лишила!» — сердито подумала о вероломном поведении «Искусства для „чайников“» Эля, внимательно разглядывая глаз. — Кажется, синяка мне теперь не миновать».

Лиля отмечала свой день рождения в небольшом уютном ресторанчике. Одетая в вечернее платье с открытыми плечами, она стояла недалеко от входа в обеденный зал и увлечённо разговаривала с молодым мужчиной в белых брюках и чёрной рубашке.

— Как я рада вас видеть! Елена Николаевна! Эдуард Андреевич! — воскликнула Лиля при появлении родственников со стороны мужа. — У тебя что-то с глазами? — прошептала она, целуя Элю в правую щёку.

— Конъюнктивит, — ответила Эля. — Не могу смотреть на яркий свет.

— Я тебе очень сочувствую. — Лиля оставила поцелуй на Элиной левой щеке. — Несмотря на эти очки, ты замечательно выглядишь.

— Ты тоже, — улыбнулась Эля.

— Ну что ты! — вздохнула Лиля. — Я совсем замоталась с диссертацией. За последние полгода десяти килограммов как не бывало. Мама говорит, что от меня остались кожа да кости.

Жена брата не кокетничала и не преувеличивала. Эля тоже обратила внимание на Лилину чрезмерную худобу, которая не слишком шла молодой женщине.

Гостей у именинницы оказалось немного. Когда все расселись за столом, слово взял Лилин папа, чтобы провозгласить тост за свою дочь, и так как Герман Ильич отличался многословностью и велеречивостью, Эля приготовилась к тому, что говорить он будет долго и скучно.

— Я очень рад, что все вы пришли поздравить мою дочь с днём рождения, поэтому предлагаю открыть шампанское и наполнить бокалы, — торжественно произнёс Герман Ильич и неожиданно замолчал.

«Хорошо бы ему сейчас на этом и закончить», — подумала Эля.

Однако отец именинницы, дождавшись, когда все хрустальные бокалы будут заполнены шампанским, продолжил свою речь:

— Давайте выпьем за мою красивую и умную дочь, которой в этом году предстоит ещё одно весьма важное событие, кроме дня рождения, а именно: защита докторской диссертации. Я думаю, что в её столь молодые годы, в тридцать лет, оказаться в числе выдающихся людей научного сообщества — это величайший поступок, который достоин всяческого уважения и похвал! Поэтому я прошу всех поднять бокалы и выпить за Лилию.

И всё-таки по сравнению с предыдущими поздравлениями Германа Ильича, которые уже посчастливилось слышать Эле, эта речь была разительно немногословной.

— Твой тесть сегодня, как никогда, краток, — прошептала Эля сидевшему рядом с ней брату.

— Мы с ним вчера основательно поработали над его поздравлением, — так же шёпотом ответил Андрей, внимательно слушавший родственника и не сводивший с него глаз.

— Итак, я повторю: я прошу поднять бокалы и выпить за мою несравненную дочь Лилию и за её прекрасное научное будущее, ибо наука знает весьма немного примеров того, чтобы люди в столь молодом возрасте становились докторами наук, так как…

— Кажется, мы его перехвалили, — снова прошептала брату Эля.

— Сейчас я всё улажу, — сказал брат, вставая из-за стола. — Прекрасные слова, Герман Ильич, нам остается только выпить за Лилю!

Тут же, словно по команде, зазвенели хрустальные фужеры, и все гости принялись вставать со своих мест, поздравляя именинницу.

— Элька, как обстоит дело с моим предложением? — спросил через некоторое время сестру Андрей.

— С каким? — Эля сделала вид, что не поняла брата, и принялась увлечённо поедать маслины.

— Как с каким? — нахмурился Андрей. — С тем самым: как насчет того, чтобы пожить вместе с Лилей на даче? Ты же знаешь, у Лили в конце сентября защита. Ей сейчас просто необходим глоток свежего воздуха, а то она всё лето опять просидит в городе.

— А почему ты не обратился с этой просьбой к Лилиной маме? — спросила Эля. — По-моему, театр, в котором она служит, недавно закрыли на ремонт.

— Закрыть-то его закрыли, но труппа через несколько дней уезжает на гастроли, а, как тебе известно, Ирина Ивановна одна из ведущих актрис.

— Но у Лили есть ещё и сестра, — невозмутимо произнесла Эля. — Кстати, где она? Я почему-то её не вижу.

— У неё вчера был день рождения, — ответил Андрей. — Ты, наверное, забыла, что у них с Лилей дни рождения идут подряд: у Тани — пятнадцатого, а у Лили — шестнадцатого числа.

— Видимо, она неплохо отпраздновала свой, — усмехнулась Эля, — раз не явилась на торжество старшей сестры.

— Ты же знаешь, я не могу положиться на неё, — сказал Андрей, не обращая внимания на Элины колкости.

— А на меня, значит, ты положиться можешь, — произнесла Эля.

— На тебя могу, — твёрдо произнес Андрей. — Пожалуйста, войди в наше положение: всё-таки, как правильно заметил Герман Ильич, докторская диссертация — это не шутка. Я прошу лишь об одном: чтобы ты заставляла Лилю периодически отрываться от письменного стола и хотя бы вовремя обедать.

— Не хватало мне ещё нянькой сделаться! — возмутилась Эля. Она встала и вышла из-за стола. «Мой отпуск — это мой отпуск, и я никому не позволю на него покуситься», — сердито подумала она.

В это время зазвучала медленная музыка. Некоторые гости направились в центр зала, чтобы потанцевать. Раздосадованная Эля не сразу заметила, как к ней подошёл молодой мужчина — тот самый, с которым Лиля о чём-то очень увлечённо разговаривала, когда Эля с родителями вошла в обеденный зал, — и пригласил её на танец.

Эля сначала хотела отказаться от приглашения, но потом нерешительно кивнула.

— А почему вы в тёмных очках? — спросил молодой человек, когда они присоединились к танцующим.

«Так и знала, что кто-нибудь об этом обязательно спросит», — раздражённо подумала Эля.

— Страдаю косоглазием, — ответила она и тут же добавила, чтобы избежать дальнейших расспросов: — В очень сильной форме. Неизлечимой.

— Неужели неизлечимой? — улыбнулся молодой человек.

— Представьте себе. Причём на оба глаза.

— А что говорят врачи?

— Увы, в моём случае они бессильны.

— Один мой знакомый как раз недавно защитил докторскую диссертацию по этой проблеме.

«Что? Ещё один доктор наук? — вздрогнула Эля. — Только не это!»

У Эли была веская причина, чтобы так остро отреагировать на произнесённую партнёром по танцу фразу о докторской диссертации: в её семье уже было целых три доктора наук, Лиля должна была стать четвёртым. Сколько Эля себя помнила, Беляковы всё время жили по одной и той же схеме: от кандидатской к докторской. Эти два слова в её жизни звучали чаще других слов. Защиту кандидатских диссертаций отца и матери она не застала, потому что они защитили их ещё до её появления на свет, зато ей хватило докторских. Всё детство она слышала одни и те же фразы: сначала — «Дети, не мешайте, папа работает. У него на носу защита», затем — «Дети, тише, маме скоро предстоит защищаться». Через десять лет всё это повторилось со старшим братом. Ситуация с ним усугублялась ещё и тем, что он и кандидатскую, и докторскую защитил довольно рано. В тридцать пять лет Андрей уже был профессором. И жену себе старший брат выбрал под стать: такую же преданную науке, как и он.

«Не жизнь, а одна сплошная защита», — качала головой бабушка, которой пришлось заниматься Элиным воспитанием, ибо даже после успешной защиты домочадцев это слово никак не желало сходить с их языка, потому что теперь оно касалось учеников Элиных родителей. Ещё в школе Эля дала себе зарок: «Никаких диссертаций, никакой научной работы, а если я решу выйти замуж, то выйду за самого обычного человека, а не за кандидата, и уж тем более доктора». Родные с улыбкой воспринимали её декларации, считая, что рано или поздно она тоже окажется в их стане. «Но я хочу читать книги, а не писать о них!» — горячо восклицала Эля, как только родители пробовали заговорить с ней на эту тему. Окончив библиотечное отделение, она устроилась работать в центральную городскую библиотеку. Правда, в библиотеке Эля продержалась сравнительно недолго — всего лишь три месяца. Выяснилось, что у неё непреодолимое отвращение к грязным и пыльным книгам, особенно с засаленными страницами, которое она, как ни старалась, так и не смогла побороть. Однако через пару недель после столь непредвиденного фиаско её позвала на работу в большой книжный магазин соседка по лестничной площадке, уходившая в декретный отпуск. Эле работать в книжном понравилось. «Кажется, я нашла дело всей своей жизни, несмотря на то, что приходится порой носить коробки с книгами с одного этажа на другой», — как-то за ужином сообщила она. Мать тут же бросила на неё обеспокоенный взгляд. «Зато теперь я буду в курсе всех книжных новинок», — засмеялась Эля.

— Так как вам моё предложение? — спросил молодой человек.

— Никак, — довольно резко ответила Эля. — Обойдусь без вашего… доктора наук. — Она посмотрела на своего собеседника и подумала: «Уж не он ли и есть этот доктор?»

Медленный танец закончился, но тут же заиграла быстрая музыка. Эля убрала руку с плеча молодого человека.

— И всё-таки, что вы решили? Я мог бы показать вас ему, — весело произнёс он.

— Не стоит, — сказала Эля и сняла очки.

И хотя улыбка по-прежнему играла на губах её собеседника, в его глазах промелькнуло беспокойство.

— Произошло что-то серьёзное?

— Ничего особенного, — невозмутимо ответила Эля и снова надела очки. — Просто получила в глаз от одной книжки.

— За что же она вас так? — засмеялся молодой человек.

— За то, что слишком усердно пыталась от неё избавиться.

Неожиданно у незнакомца зазвонил телефон.

— Одну минуту, — произнёс он и достал из кармана брюк мобильный телефон. — Извините, но я должен ненадолго оставить вас.

— Ничего-ничего, — сказала Эля и мысленно попрощалась с молодым человеком.

Посчитав свою миссию по отношению к Лиле выполненной, она взяла сумочку, висевшую на спинке стула, и, сказав матери, что у неё разболелся глаз, покинула ресторан.

Село Приречье, в котором Андрей Беляков снял дом, утопало в цветах. Они росли не только в палисадниках, но и вдоль заборов, около хозяйственных построек, по обочинам дорог. Казалось, розы, левкои, петуньи и прочие их собратья стараются заполнить собой всю поверхность, каждый свободный от других посадок кусочек земли.

Эля была восхищена таким цветочным изобилием. А ещё она не ожидала, что дом, в котором ей предстояло провести отпуск, придётся ей по душе: он выбивался из тех однотипных особняков, которыми обычно застраиваются современные дачные посёлки. Деревянный, на высоком каменном фундаменте, с двускатной крышей и двумя балконами на втором этаже, дом напоминал уютное швейцарское шале. Одной стороной он смотрел на лес, другой выходил на реку. У дома имелась терраса, к которой вела дорожка, посыпанная гравием. Небольшой двор устилал подстриженный газон, а позади здания росло несколько деревьев и кустарников. Комната, которую выбрала для себя Эля, окнами выходила на извилистую реку, серебрившуюся вдали.

— Какой замечательный вид, — произнесла Лиля, всматриваясь в пейзаж, открывавшийся за окном Элиной комнаты.

Эля не могла не согласиться с женой брата. Действительно, вид на искрившуюся в лучах солнца реку был прекрасен.

Дом хоть и двухэтажный, но комнат в нем оказалось немного: две спальни с гардеробной и ванной комнатой располагались наверху, внизу же находились гостиная и кухня. Впрочем, везде было много дерева и света. В гостиной имелся ещё и камин.

— Прохладными вечерами будем все вместе пить чай, — воодушевлённо произнёс Андрей, глядя на камин.

— Ну-ну. — В голосе Эли послышалась изрядная доля сомнения.

— Будем стараться пить чай, — невозмутимо повторил Андрей, сделав вид, что не заметил скептических ноток в голосе младшей сестры.

Они вышли во двор и принялись заносить и разбирать привезённые вещи. Устраиваясь в своей комнате, Эля обратила внимание на картину, висевшую над туалетным столиком, — незатейливый летний пейзаж. Ей показалось, что полотно висит немного криво. Решив поправить картину, Эля сдвинула её и увидела небольшой металлический сейф. «Драгоценностей у меня нет, — подумала Эля, разглядывая сейф, — так что вряд ли он мне понадобится». И она вернула картину на место.

Спустившись через некоторое время в гостиную, Эля услышала оживлённые голоса, доносившиеся с улицы. Она посмотрела в раскрытое окно и увидела во дворе рядом с братом вчерашнего молодого человека. На этот раз он был одет в белую футболку и чёрные брюки. «Наверное, в его гардеробе присутствует только два цвета: чёрный и белый», — не без иронии подумала Эля.

В этот миг Андрей оглянулся и увидел в окне сестру.

— Элька, иди к нам! — махнул рукой он.

Эля недовольно поморщилась: ей не хотелось встречаться с приятелем Андрея. Тем не менее она вышла из дома и спустилась с крыльца.

— Ну вот, сестрёнка, — весело произнёс Андрей, — пока меня не будет, за вами присмотрит Степан.

— Какой ещё Степан? — удивилась Эля.

— Степан — это я, — улыбнулся молодой человек. — Я не представился вам вчера.

Эля нахмурилась. Мысль о том, что этот милый уютный дом придётся делить с самоуверенным Степаном, не слишком обрадовала девушку. Словно услышав её опасения, Андрей тут же произнёс:

— Степан вместе с друзьями вот уже несколько дней отдыхает на берегу реки. Они живут в палатках. Так что, если что-то случится, сразу к нему.

— У нас ничего не случится, — строго произнесла Эля.

В это время послышался шум подъезжающей машины, и вскоре возле калитки остановилось такси, из которого вышло довольно странное существо с распущенными волосами синего цвета, одетое, несмотря на жару, в плотные чёрные колготки, юбку и кофту такого же тёмного цвета, а также ботинки на высокой платформе. Столь тёплый наряд дополнял сверкающий на груди большой металлический крест. У существа был неестественно белый цвет лица, огромные накладные ресницы и рот, накрашенный чёрной помадой.

— А это ещё что за явление? — не сдержал своего изумления Степан.

— Это Таня, младшая сестра Лили, — немного смутившись, ответил Андрей.

— Надо же, — покачал головой Степан, — не узнал. А что у неё с лицом?

— Наверное, известью побелила, — усмехнулась Эля.

— Ну вот, я подумала, подумала и тоже решила сменить обстановку, — произнесла приехавшая, подойдя к ним. — Мама сказала, что здесь тоже должно быть кладбище, не так ли, Андрей?

— Вообще-то кладбище есть в каждом населённом пункте, — насмешливо заметила Эля.

— Вот и славненько. Будет куда сходить вечером. Так, а теперь покажите мне мою комнату.

— Ты немного опоздала: все комнаты уже заняты, — сказала Эля.

— Как это так? — Накладные ресницы удивлённо поднялись вверх, а затем опустились вниз.

— К сожалению, Таня, мы не рассчитывали на тебя, — вежливо произнёс Андрей. — Но ты можешь расположиться в гостиной. Там есть удобный диван.

— Где расположиться? На диване? — Ресницы снова удивлённо взметнулись вверх.

— А я-то думала, что такие, как ты, предпочитают спать в гробах или на могилах, — пожала плечами Эля.

— Могу предложить место в палатке, — неожиданно произнёс Степан.

— Па-лат-ка, — по слогам проговорила девушка. — А что это такое?

— Ну, это такое небольшое изделие, внутри которого спят люди, — с трудом сдерживая улыбку, ответил Степан. — Обычно оно изготавливается из ткани, устанавливается прямо на земле, а кровати в нем заменяют спальные мешки или одеяла.

Младшая сестра Лили задумалась.

— Ты забыл добавить, что душ и туалет в палатке отсутствуют, — заметил Андрей.

— Тогда диван.

В этот момент на крыльце появилась Лиля.

— О, Стёпа, привет! — радостно произнесла она, а затем, увидев сестру, добавила: — Ого, Татьяна! Ты надолго или как?

— Или как, — ответила младшая сестра старшей. — Но сразу предупреждаю: если здесь нет привидений, мне у вас делать нечего.

— Стёпа, здесь есть привидения? — поинтересовалась Лиля.

— Насчет привидений не знаю, но парочку местных легенд рассказать могу.

— Довольна? — бросила Лиля сестре и снова обратилась к Степану: — Так, а что насчёт той знаменитой церкви, о которой ты нам столько рассказывал? Ты что-то говорил по поводу службы.

— Да я как раз и пришёл сказать вам, что служба начнётся через час.

— А завтра нельзя сходить? — спросила Лиля.

Степан покачал головой:

— Завтра нельзя. Священник приезжает только по воскресеньям.

— Надо идти, — сказала Лиля. — Ребята, вы как?

— Конечно, идём, — поддержал жену Андрей.

Эля пожала плечами. Лиля перевела взгляд с Элиной футболки на свои джинсы.

— Тогда нам следует переодеться.

Вернувшись на дачу, Эля заглянула в гостиную: на диване лежал Андрей, глаза у него были закрыты. Она не стала будить брата и поднялась в свою комнату. Присев на край кровати, Эля медленным взглядом оглядела стены, выкрашенные в пастельный цвет, и снова порадовалась тому, что комната ей досталась на самом деле очень уютная. «Вроде бы всё в порядке, — подумала Эля. — Теперь можно и почитать». Взгляд её замер на прикроватной тумбочке. «Да ведь я же пакет с книгами дома оставила! — ахнула Эля. — В коридоре возле шкафа поставила и забыла, когда Андрей заторопил меня. Вот это да! Что же я теперь здесь буду делать? Смотреть телевизор? Но я же без книг с ума сойду. Нет, это же надо так опростоволоситься! Целый час отбирать книги, представляя, как я буду читать их, лёжа где-нибудь в гамаке, чтобы, приехав сюда, обнаружить, что я их просто-напросто забыла!»

Сердясь и негодуя на себя, Эля вышла из комнаты и постучала к Лиле.

— Войдите! — крикнула Лиля.

Эля толкнула дверь и увидела, что Лиля вынимает из большой коробки разные бумаги и раскладывает их на письменном столе.

— Ты захватила с собой что-нибудь почитать? — спросила Эля.

Лиля обернулась и удивлённо уставилась на неё:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты взяла что-нибудь для вечернего чтения?

— Нет, — ответила Лиля. — У меня с собой только книги, необходимые для работы. А что случилось?

— Я забыла дома пакет с книгами. Наверное, мне придётся поехать с Андреем домой.

— И в голову не бери, — возразила Лиля. — Степан сказал, что в деревне есть прекрасная библиотека. Вечером спросим у него, где она находится.

— Вечером? — растерялась Эля.

— Ну да, — ответила Лиля, снова принимаясь вынимать из коробки бумаги. — Мы же вечером идем к ним ужинать на берег реки.

«Вот как, — подумала Эля, — а я и не знала, что сегодня нам предстоит поход в гости».

— Они ждут нас к восьми, — добавила Лиля. — Между прочим, будет шашлык.

«Никуда я не пойду! — подумала Эля. — Что я там забыла?»

И всё же ей пришлось пойти, несмотря на то, что она заранее приготовила отговорку: дескать, она вообще не любит жареное мясо, а предпочитает запечённую на угле рыбу. Но едва она открыла рот, чтобы озвучить причину, по которой собиралась остаться дома, как Андрей произнёс, что лично для неё будет приготовлена сёмга.

— Откуда они узнали, что я предпочитаю рыбу? — удивилась Эля.

— Это я сказал.

— Ты сказал? — ещё больше удивилась она.

— Ну да, — ответил Андрей, — вчера я позвонил Степану, как только ты сообщила мне, что едешь с нами. Мы ещё неделю назад договорились, что устроим небольшой пикник в день нашего приезда сюда.

Эле оставалось лишь вздохнуть и смириться с обстоятельствами, которые были явно против неё.

Утром Эля встала в семь часов, чтобы проводить Андрея. Прощаясь с ней, он похлопал себя по карманам рубашки и брюк, проверяя, все ли вещи на месте, и вынул небольшой лист бумаги, сложенный вдвое.

— Чуть не забыл, — сказал он, протянув бумажку сестре. — Возьми на всякий случай.

— Что это? — удивилась Эля.

— Расписание катера и автобуса.

— Катера?

— Да, от села до райцентра ходит катер. — Андрей вздохнул. — Надеюсь, пока меня здесь не будет, с вами ничего не случится.

— Как знать, как знать, — покачала головой Эля и показала глазами на двери гостиной, где спала Таня.

— Ну да, — усмехнулся Андрей. — Кстати, ты знаешь, где она встречала свой день рождения? На кладбище.

— Было бы странно, если бы она встретила его в каком-нибудь привычном для людей месте.

— Кто-то ей сказал, что на каком-то старом городском кладбище, где уже давно не хоронят, обитает привидение молодой девушки, которая плачет и просит о помощи, вот они туда и отправились всей компанией сразу после того, как посидели в ресторане для слепых.

— В ресторане для слепых? — удивилась Эля. — Она же зрячая.

— Как и её друзья. Просто это было сделано для большего антуража. Призрак, слава богу, так и не появился и о помощи их не попросил, несмотря на то, что они пробыли на кладбище почти до утра. Господи! Лишь бы только она не мешала Лиле.

— Не беспокойся, я посоветую ей поискать покойников где-нибудь в другом месте, — улыбнулась Эля.

Когда Андрей уехал, Эля, закрыв за ним ворота, присела на ступеньку крыльца, чтобы посмотреть расписание, оставленное братом. Первый рейс катера в Неренск уходил в половине девятого утра. Что ж, сегодня надо будет доделать кое-какие дела по дому, а вот завтра… завтра можно отправиться в райцентр, чтобы совершить набег на какой-нибудь книжный магазин, а заодно встретиться с Машей Кутузовой, которая живёт как раз в Неренске. Маша была одной из немногих аспиранток родителей, кто нравился Эле.

Эля вернулась к себе в комнату — досыпать.

Второй раз она проснулась уже в десять часов. В доме по-прежнему было очень тихо. Накинув халат, Эля вышла из комнаты, подошла к Лилиной двери, чуть приоткрыла её и увидела, что жена брата спит, уткнувшись в подушку. Стараясь не шуметь, Эля спустилась на первый этаж. В гостиной таким же крепким сном спала Таня. Без своего привычного макияжа в тёмных тонах она была похожа на обычную девушку-подростка семнадцати лет. «Вот что, оказывается, делает с людьми деревенский воздух», — улыбнулась Эля и направилась в кухню, чтобы поставить чайник.

Она допивала кофе, когда в кухню, потягиваясь, вошла Таня.

— Как ты рано встала, — сказала она.

— Да нет, обычно я встаю раньше, — пожала плечами Эля. — Как спалось на новом месте? Надеюсь, привидения не мучили?

— Не-а, — ответила Таня, ещё раз потянувшись, а затем присела напротив Эли. — Чем сегодня займёмся?

У Эли от изумления округлились глаза.

— Мне нужно сходить в магазин, а ты можешь заниматься, чем угодно.

— Я пойду с тобой, — неожиданно произнесла Таня.

— Это ещё зачем? — насторожилась Эля.

— Хочу внимательно осмотреть усадьбу.

— Только без меня, — предупредила Эля.

Таня пожала плечами.

— Какие же вы все скучные и предсказуемые, — презрительно произнесла она. — Ни капли воображения, ни капли интереса к отечественной истории!

— Подожди-подожди, — прервала её Эля, — скажи, пожалуйста, а как отечественная история связана со здешней усадьбой?

— Да очень просто! — презрительно воскликнула Таня. — Сколько людей здесь жило! Голицын, Долгоруков, этот, как его, Тормасов. Ты думаешь, им нечего было скрывать?

— Так-так, — усмехнулась Эля, — вот только не надо мне рассказывать про скелеты в шкафу. Тебе Степан ещё вчера сообщил, что здесь ничего такого не было!

— Тоже мне пророк Илия нашёлся! — усмехнулась Таня.

Через полчаса Эля, переодевшись и прихватив с собой хозяйственную сумку, вышла на крыльцо. Солнышко уже хорошо припекало. День опять обещал быть жарким. Эля посмотрела вокруг. Как же всё-таки хорошо, что Андрей снял именно этот дом! Неожиданно чья-то холодная рука легла ей на плечо. Эля вздрогнула и медленно повернулась: перед ней стояло существо, одетое в длинный чёрный балахон с капюшоном, наброшенным на голову, с ужасающе белым, цвета извести, лицом и с бельмом на каждом глазу.

— Что это? — прошептала Эля, от увиденного у неё перехватило дыхание.

— Это мамин грим, — довольным голосом произнесла Таня.

— Я тебя сейчас убью, — рассердилась Эля.

— А вот и не убьёшь. Если убьёшь — в тюрьму сядешь, и тогда прощай Лилькина диссертация. Её же к защите тогда не допустят. Впрочем, может, это и хорошо, что не допустят. Как ты думаешь? — спросила она и тут же покачала головой. — Нет, Лилька тогда совсем с катушек съедет.

— Немедленно убери со своего лица эту гадость, — сказала Эля, — и… и переоденься.

— «Гадость» уберу, но не всю, — ответила Таня.

По дороге в магазин Таня вдруг достала из кармана сарафана, отданного вчера сестрой, какой-то странный предмет, сделанный из проволоки, и потребовала, чтобы они ещё раз взглянули на усадебный флигель: ей необходимо было проверить наличие геопатогенных зон.

— Каких зон? — озадаченно переспросила Эля.

— Геопатогенных, — снисходительно повторила Таня.

Пришлось изменить маршрут и направиться в сторону бывшей усадьбы. Пока Таня со своим странным прибором обходила флигель в поисках нужных ей зон, Эля увидела возле одного из разросшегося кустарника треснувшую мраморную скамейку и присела на неё.

«Неужели здесь когда-то была красивая ухоженная усадьба? — подумала она, глядя на заколоченный флигель. — Можно только воображать, как всё выглядело при Тормасове. Клумбы, статуи богов и богинь, садовые дорожки, оранжерея, в которой выращивались фрукты. Наверное, и фонтан был. И конечно же, как и во всякой усадьбе, здесь собиралось немало гостей. Играл рояль, звучали романсы. Все аплодировали прелестному пению и восхищались красотой и гостеприимством хозяйки дома. Странно, почему граф не захотел жить в обновлённом поместье? Может быть, он из тех людей, что, закончив какой-нибудь проект, сразу же теряют к нему всякий интерес? Дело сделано, цель достигнута, необходимы новые задачи и свершения, не менее трудные и увлекательные».

— Ничего здесь нет! — прерывая Элины размышления, недовольно произнесла Таня, подойдя к скамейке. — Попробую обойти флигель против часовой стрелки.

— Я подожду тебя возле церкви, — сказала Эля, вставая и отряхивая юбку.

Когда она проходила мимо пруда, то невольно остановилась и принялась любоваться его чистой гладью, в которой отражалась церковь. В памяти неожиданно вспыли строки из стихотворения Черубины де Габриак:

Эля закрыла глаза и вдруг увидела себя в комнате, заставленной цветами. Она стояла перед большим зеркалом в длинном белом платье, расшитом кружевами и жемчугом. Жемчуга было невероятно много: он украшал её волосы, обхватывал шею, блестел и переливался в ушах. Эля невольно залюбовалась своим отражением. Вдруг двери за её спиной распахнулись, и в зеркале отразилась длинная анфилада комнат. Откуда-то из их глубины до неё донесся чудесный женский голос, который пел:

Эля узнала стихи Бальмонта и направилась на этот манивший её своей красотой голос. Она шла и шла, пока не дошла до последней, закрытой комнаты. Эля взялась за ручки дверей, чтобы распахнуть их, и…

— И о чём же ты так задумалась? — неожиданно раздался за её спиной мужской голос.

— Господи, Степан, вы всегда появляетесь так неожиданно? — сердито произнесла, обернувшись, Эля.

— Прости, если напугал. И всё же о чём ты думала? — сказал он.

— Ни о чём таком, что было бы вам интересно.

— А мне всё, связанное с тобой, интересно.

Эля вздохнула:

— Ну хорошо. Я подумала о том, что этот пруд похож на зеркало, а ещё размышляла о том, что, если человек приводит в порядок запущенное владение, значит, он собирается в нём жить или приезжать на отдых. Вы, случайно, не знаете, почему граф Тормасов так внезапно охладел к усадьбе, в которую, наверное, вложил немало средств и сил?

— Нет, — покачал головой Степан, — мне об этом ничего не известно. Наверное, его жене понравилась другая усадьба, расположенная в более живописном месте, чем это, и он решил обосноваться там, а не здесь. Состоятельный человек может позволить себе это.

— А вы довольно хорошо знаете историю этой усадьбы.

— Здесь нет никакого секрета, — улыбнулся Степан. — Мне рассказала об этом заведующая деревенской библиотекой Кира Дмитриевна Латынина.

В это время к пруду спустилась Таня. По её разочарованному лицу было видно, что её поиски вновь не увенчались успехом.

— Чем это вы так, Танюша, расстроены? — весело спросил Степан.

— Пока я в этой усадьбе ничего не нашла, но посмотрим, что покажет вечер, — ответила Таня. — Кстати, Степан, в вашей копилке найдётся ещё какая-нибудь легенда?

— Найдётся, — рассмеялся Степан.

— Отличненько, — сказала Таня и взяла Степана под руку.

Степан предложил вторую руку Эле, но Эля отрицательно покачала головой. Они медленно шли по дороге: Таня и Степан впереди, а Эля чуть сзади.

— Эта история связана с семейством Долгоруковых, которые, как вы уже знаете, входили в число владельцев здешней усадьбы. Некий монах напророчил, что женщины из этого рода будут приносить несчастье, — принялся рассказывать Степан, — а потому отпрыскам из царских семейств не следует на них жениться. Ну, о несостоявшейся свадьбе Петра II с Екатериной Долгоруковой, ты, наверное, уже слышала — о ней написано довольно много. В подтверждение этому факту в семейной истории имеются ещё две свадьбы: свадьба царя Михаила Федоровича с Марией Долгоруковой — правда, тогда несчастье коснулось не царя, а самой Марии: она умерла через год после венчания. Поговаривали, что это было наказание за то, как царская семья некрасиво обошлась с предыдущей царской невестой — Марией Хлоповой, а вот женитьба Александра II на Екатерине Михайловне Долгоруковой действительно закончилась для царя весьма печально. Кстати, в искусствоведческих кругах бытует мнение, что дама на картине Крамского «Неизвестная» — это Екатерина Михайловна собственной персоной.

«Всё ясно: он историк, — подумала Эля, — доктор исторических наук».

— Ну я же говорила, что скелеты бывают у всех! — горячо воскликнула Таня.

— Тише-тише, — осадила Эля. — Эти скелеты покоятся не здесь, а в других местах.

— И всё же, — продолжала настаивать Таня. — Пророчество, получается, сбылось.

— Это всего лишь совпадение, — не согласилась Эля, бросив на Степана сердитый взгляд, которым она хотела сказать ему, что нечего морочить голову подобными рассказами таким девицам, как Таня. — К тому же некоторым Долгоруковым очень даже повезло с жёнами. Почитай о Наташе Шереметевой, а ещё лучше — прочти её «Записки»[1]. Преданнее жены не было на свете, хоть муж и не стоил её.

— Так уж и не стоил? — улыбнулся Степан, но Эля промолчала.

Они дошли до магазина, а затем неожиданно Степан произнёс:

— Ну вот что, дамы, не хотите ли покататься на лошадях? Я могу показать вам самые красивые уголки в округе.

— Здесь есть лошади? — удивилась Таня.

— Здесь есть превосходная конюшня, — ответил Степан.

— К сожалению, я не могу, — сказала Эля.

Не успела она договорить, как Таня дёрнула её за руку и умоляюще посмотрела в глаза:

— Я ещё ни разу в жизни не ездила на коне.

«О господи! — вздохнула Эля. — Я согласилась присмотреть за Лилей, но не обязывалась быть нянькой Тане. Ладно, пусть лучше ездит на лошадях, чем болтается по кладбищам», — после непродолжительного раздумья решила она и строгим голосом произнесла:

— Ну хорошо, только убери, пожалуйста, с лица этот жуткий макияж, а то ещё лошадей напугаешь.

Лошадей в конюшне было немного, и все они показались Эле на первый взгляд тихими и спокойными. С Таней поехал инструктор, Степан вызвался сопровождать Элю. Для неё, как и для Тани, конная прогулка была впервые. Степан сам выбрал для Эли невысокую серую лошадку с пушистым, аккуратно подстриженным хвостом.

— Как её зовут? — спросила Эля.

— Груня.

«Что ж, — подумала Эля, — надеюсь, Аграфена окажется уравновешенной и покладистой особой».

— Я вижу, вы здесь свой, — сказала она, заметив, как Степан весело переговаривается с работниками конюшни.

— Обожаю лошадей, — признался он. — К тому же я отдыхаю здесь не первый год.

Места, по которым они поехали, действительно оказались чудесными. Эля с удовольствием разглядывала окружавшие их со всех сторон деревья и кустарники. Свежий ветерок доносил до них запах цветущих трав, смешивая его с запахом речной воды. Ей хотелось вдыхать и вдыхать этот аромат. Проезжая вдоль берега реки, они неожиданно увидели небольшую туристическую стоянку. Темноволосый мужчина, сидевший возле низенького столика и читавший газету, бросил на них со Степаном внимательный взгляд, когда они медленно проехали мимо него, а затем сдержанно кивнул.

— Вы знакомы? — удивилась Эля.

— Да, — ответил Степан, — Илларион Вольский, журналист. Полгода назад брал у меня интервью. Не знал, что он тоже здесь отдыхает.

Когда они миновали небольшой пригорок и должны были проследовать по дороге, которая вела через небольшую березовую рощу, их обогнали Таня с инструктором.

— Правда, здорово?! — обернувшись, крикнула Таня.

Эля с опасением заметила, что ход Таниной лошади значительно ускорился.

«Как бы беды не случилось», — не без страха подумала она и крикнула Тане вслед:

— Только, пожалуйста, осторожнее!

— Не бойся! — тут же ответила Таня.

Эля обеспокоенно посмотрела на Степана.

— За ней глаз да глаз нужен! Я всё время жду, что с ней что-нибудь произойдёт, — не выдержав, призналась она.

— Всё будет в порядке, — успокаивающе произнёс он, — ничего с ней страшного не случится. Просто у неё возраст такой.

Эля с сомнением покачала головой:

— Если бы только возраст.

— А что, разве мы в её возрасте были другими? — засмеялся Степан, и тут они услышали слабый крик, который, несомненно, издала Таня.

— Ну, что я говорила? — укоризненно взглянув на Степана, сказала Эля.

Когда они въехали в рощу, то, к своему облегчению, увидели Таню, которая по-прежнему сидела на лошади, но прижимала руку ко лбу.

— Она ветки нависшей не заметила, — объяснил им инструктор, — вот и ударилась головой, хорошо ещё, что в седле удержалась. Просто поразительно, как ей повезло.

«Действительно», — подумала Эля.

Весь вечер она провела возле Тани, лежавшей на диване в гостиной и прижимавшей ко лбу пакетики со льдом, которые Эля то и дело приносила из холодильника.

— У меня всё равно шишка будет, — пожаловалась ей Таня.

— У тебя шишка, у меня синяк — можно конкурс красоты устраивать, — сказала Эля.

Ещё вечером, созвонившись с Машей Кутузовой, она решила пропустить первый рейс и отправиться в Неренск вторым. Когда Эля в бело-синей матроске с отложным воротничком и плиссированной юбке подошла к пристани, которую ещё вчера во время конной прогулки ей показал Степан, то увидела, что на берегу, возле небольшой ржавой остановки, уже собралось несколько человек. Вскоре к берегу причалил старенький теплоходик «Зуша». «Какое милое, трогательное название», — подумала Эля и, взойдя по короткому деревянному трапу, присела на одну из скамеек, стоявших вдоль борта. «Зуша» плыла не спеша вдоль заросшего деревьями берега и минут через сорок, сделав три остановки, оказалась в небольшом порту.

Эля ещё с палубы увидела в немногочисленной толпе, стоявшей на берегу, Машу, стройную длинноволосую шатенку. Та с восхищением покачала головой, когда Эля, сойдя по трапу, подошла к ней:

— Ну, Элька, ты в этом наряде словно из прошлого века приплыла.

— Надеюсь, из его первой половины.

— Конечно же, не из второй, — засмеялась Маша. — Ладно, пойдём. Я покажу тебе наши неренские достопримечательности.

И, взяв Элю под руку, повела её по старому городу. Полюбовавшись белокаменными церквями и старинными особняками, они поспешили взобраться на Красную горку, чтобы оттуда взглянуть на два монастыря, а также на ещё одну церковь — церковь Николы Белого.

Вдоволь нагулявшись по городу, они обе почувствовали, что изрядно проголодались. Маша предложила пообедать в кафе «У кота».

— Несмотря на смешное название, там хорошо кормят, — сказала она.

— Надеюсь, там не очень много котов, а то обедать в их обществе меня как-то не тянет, — усмехнулась Эля.

— Там всего лишь один кот, да и тот не настоящий, а гипсовый.

Кот действительно был вылеплен из гипса и встречал посетителей при входе в кафе. Эле показалось, что он похож на кота из мультфильма про попугая Кешу.

— Ну и как тебе Приречье? — спросила Маша, когда они сделали заказ. — Вот уж не ожидала, что Андрей привезёт вас на отдых в такую глухомань.

— Я тоже не ожидала, но мне там нравится, — призналась Эля.

— А как тебе их местная знаменитость?

— Ты имеешь в виду церковь?

Маша кивнула.

— Церковь прекрасна, — сказала Эля. — Долгоруков выбрал весьма удачное место для её строительства. Итальянское барокко и наша русская природа просто идеально подошли друг другу. Но меня удивляет, почему последний владелец усадьбы, благоустроив и облагородив её, не стал в ней жить, — через некоторое время произнесла она. — Для этого должна была найтись очень серьёзная причина.

— Мне кажется, ответ на эту загадку можно получить в нашем краеведческом музее.

Эля ненадолго задумалась.

— Ладно, тогда после обеда идём в музей.

— Ты же хотела в книжный магазин! — улыбнулась Маша.

— Книжный я оставлю напоследок.

— Ну хорошо, в музей я тебя отведу, а за книгами ты наведаешься сама, потому что книжный магазин находится рядом с музеем.

— Очень удачное расположение! — рассмеялась Эля.

Но в музее о последнем владельце усадьбы знали совсем немного. Там были собраны сведения о наиболее известном её владельце — князе Долгорукове. Эля увидела портреты членов знаменитого семейства, а также изображение фамильного герба, сохранившееся на фасаде флигеля.

— Сами понимаете, Григорий Фёдорович — историческое лицо, — сказал сотрудник музея, к которому Эля обратилась с расспросами. — И вообще Долгоруковы были близки к царям, поэтому о них и документов сохранилось больше.

Увидев расстроенное лицо Эли, он торопливо произнёс:

— Вы знаете, я вообще-то тут недавно работаю, всего лишь третий месяц. Вам бы лучше обратиться к Алле Сергеевне Готовцевой, но её сейчас нет. Она на конференции в другом городе.

— Вот так у нас всегда: про одних — всё, про других — ни словечка! — сердито произнесла Эля, когда они с Машей покинули стены музея.

— Ты графа Тормасова имеешь в виду? — улыбнулась Маша.

— Ну почему бы не затеряться между многочисленными портретами Долгоруковых какому-нибудь крошечному снимку Тормасова?! — воскликнула Эля. — Ведь фотография уже тогда существовала.

— Тебе непременно хочется знать, как выглядел граф?

Эля пожала плечами:

— Я думала, если увижу его изображение, мне станет понятным его внезапное охлаждение к усадьбе.

— Ты веришь в то, что внешний вид человека помогает объяснить его поступки? — удивилась Маша.

— Не всегда.

— И всё-таки кое-что о нём ты узнала.

— Ну да, родился в Санкт-Петербурге, а умер в Италии, как и большинство русских эмигрантов.

— Нет, — покачала головой Маша. — Большинство русских эмигрантов умерли во Франции. К тому же Тормасов скончался за четыре года до революции. Судя по единственной заметке из «Санкт-Петербургских ведомостей», хранящейся в музее, двадцать пятого апреля тысяча девятьсот тринадцатого года.

— Да, ты права, — кивнула Эля. — А ещё на нём закончился род Тормасовых. Так что наследовать усадьбу было некому, тем более что вскоре всё графское имущество было национализировано. И всё же… Ты знаешь, но я не верю в резкую перемену чувств без какого-то ни было на то основания.

— Тогда ищи! — улыбнувшись, произнесла Маша.

— Кто бы только подсказал, в каком направлении, — вздохнула Эля и, поблагодарив Машу за помощь, отправилась в книжный магазин.

Магазин оказался достоин её одобрения. Его ассортимент мог порадовать даже самого взыскательного читателя. Но для начала Эля попросила показать ей всю имевшуюся в магазине литературу по краеведению. К её великому разочарованию, её подвели к одной-единственной полке. Изучив её скромный ассортимент, преимущественно состоявший из монографий, посвящённых дворянским и купеческим родам, владевшим усадьбами в здешней округе, и не найдя в них ни одного упоминания о Тормасове, Эля расстроенно взяла в руки последнюю книгу, стоявшую на полке. Она была очень толстой, а её обложку украшало название — «Мученики и подвижники Неренской земли». Эля раздумывала, стоит ли ей полистать книгу или сразу же вернуть на полку, как вдруг сердитый мужской голос произнёс:

— Ну и долго вы тут собираетесь стоять? Вы здесь не одна-единственная покупательница.

Эля повернула голову и увидела рядом с собой неряшливо одетого бородатого мужчину, от которого сильно пахло то ли давно не стиранной одеждой, то ли давно не мытым телом.

Отшатнувшись от мужчины, Эля, держа в руке тяжёлый фолиант, направилась в другой отдел. Чтобы хоть немного скрасить разочарование от своих поисков, она взяла пару романов Арчибальда Кронина, «Добрых друзей» Пристли, а ещё сборник стихов, мемуары Нины Шнирман и биографию Зинаиды Серебряковой. Когда же она подошла к кассе, её взгляд упал на небольшую книжку в мягкой обложке, лежавшую на прилавке. «Самые известные привидения», — прочитала Эля название, вытисненное чёрными буквами на красном фоне. Немного поразмыслив, она решила купить и эту книгу.

В результате пакет получился довольно тяжёлым. Одни «Мученики и подвижники» насчитывали почти семьсот страниц и весили не меньше килограмма. Выйдя из магазина, Эля взглянула на часы и поспешила к пристани.

Когда она снова оказалась на теплоходике, то с облегчением поставила пакет с книгами на скамейку, стоявшую возле борта, и присела на её край. Пассажиров в обратную сторону было немного. Лёгкий ветерок приятно обдувал лицо. Постепенно Элю охватило состояние расслабленности и покоя. Перегнувшись через металлический поручень, она принялась рассеянно смотреть на воду, как вдруг увидела отражение Степана.

Эля вздрогнула, но, когда оглянулась, рядом никого не было. Когда же она снова посмотрела на воду, то увидела лишь лёгкую рябь на её поверхности. Вскоре трап подняли, и «Зуша» поплыла по уже знакомому Эле маршруту.

Сойдя на своей пристани, Эля стала подниматься по склону, как вдруг почувствовала, что тяжести в правой руке, в которой она несла пакет с книгами, как не бывало. Она остановилась и оглянулась. Оказалось, у пакета порвалось дно, и все книги теперь лежали на траве.

— Я помогу, — послышался сзади голос Степана.

— А я уже было подумала, что схожу с ума, — сказала Эля, когда он подошёл к ней и принялся собирать книги.

— Довольно необычный выбор для выпускницы коррекционной школы, — улыбнувшись, произнёс Степан, просмотрев названия. — Не представляю, как ты с ними справишься.

— С Божьей помощью, — сухо сказала Эля и достала из сумочки запасной пакет.

Степан, забрав у неё пакет, принялся складывать в него книги. Положив сверху томик в мягкой обложке, он бросил взгляд на название, а затем удивлённо посмотрел на Элю, которая тут же сделала непроницаемое лицо.

— А вы чем занимались в городе? — спросила она.

— Да так, ездил по одному делу, — ответил Степан.

— Искали себе новую невесту?

— Естественно, — улыбнулся он. — Чем же мне ещё заниматься во время отпуска?

— И каковы результаты?

— Представь себе, никто не согласился, — сказал он. — Одна надежда на тебя. Может быть, всё-таки передумаешь?

— Ни за что! — воскликнула Эля и рассмеялась. — И всё же, что вы делали в городе? Осматривали тамошние достопримечательности?

— Нет, — покачал головой Степан. — Я ездил за подарком.

— За подарком? — удивилась Эля. — И для кого же?

— Для Нины и Вадима. У них послезавтра годовщина свадьбы. Так что ждём вас всех на торжественный ужин.

Эля с сомнением в лице пожала плечами.

— Что такое? — насторожившись, спросил Степан.

— Да как-то неудобно. Мы же чужие люди.

— А что, ты нас к себе на чай не позвала бы? — В голосе Степана прозвучала насмешка.

— Ну почему же? Позвала, — смутилась Эля. — Просто… так не принято.

— Что ж, тогда будем ломать привычные стереотипы, — невозмутимо произнес Степан.

— А чем занимаются ваши друзья?

— Вадим — химик, Нина — биолог. Работают в научно-исследовательском институте.

Эля напрасно надеялась, что идея Тани привести её на деревенское кладбище вылетит у той из головы за ночь: после завтрака Таня снова пристала к ней с этой просьбой.

— Да что я забыла на твоём кладбище? — недоумевала Эля. — Я вообще терпеть не могу подобных мест.

— Ну пожалуйста, пойдём, — настойчиво просила Таня. — Ты сама, своими глазами увидишь, что Степан был прав. — Она ненадолго замолчала, а потом, прищурив глаза, тихо сказала: — Я всё равно от тебя не отстану.

Поняв, что от Тани ей не избавиться, Эля вздохнула.

— Что ж, идём, — сказала она, — только позволь мне сначала переодеться, не идти же на кладбище в домашнем халате.

— Я, пока тебя вчера не было, — принялась рассказывать Таня, когда они вышли из дома, — с одной бабкой познакомилась. Вернее, она ко мне сама подошла, пока я изучала ауру вокруг флигеля…

— Ты опять ходила к флигелю? — удивлённо перебила Таню Эля. — Я думала, ты уже все его зоны исследовала.

— Почти, — кивнула Таня. — В общем, она подошла и сказала, что искать здесь нечего, потому что тут и до меня искали, но никаких драгоценностей не нашли. Я ей ответила, что вообще-то я не по кладам специализируюсь, а по другим вещам. В общем, намекнула на призраков и спросила, нет ли у них чего-нибудь в деревне из этого. Она сказала, что давным-давно в этой усадьбе был детский дом и что одна воспитательница покончила с собой. Наверное, из-за несчастной любви. К ней на могилу много лет какой-то мужчина ездил. Цветы привозил и подолгу стоял. Должно быть, его совесть мучила из-за того, что он её бросил и на другой женился. Может, он её перед самой свадьбой бросил. Или ему родители запретили на ней жениться.

Эля тяжело вздохнула, но Таня сделала вид, что не заметила этого вздоха.

— Я эту бабку попросила отвести меня на кладбище и показать могилу. Ну, она меня и отвела.

— А как этот случай связан с призраками? — спросила Эля.

— Никак, — ответила Таня.

Эля от изумления даже остановилась.

— Тогда зачем же мы туда идём?

— Сама всё увидишь, — загадочным голосом произнесла Таня.

«Хоть бы мне не сойти с ума до конца отпуска», — подумала Эля.

Когда они пришли на деревенское кладбище, Таня подвела её к могиле с невысоким гранитным памятником.

— Ну, и на что мне здесь смотреть? — пожала плечами Эля. — Все, кто здесь похоронен, мне незнакомы.

— Да ты на фамилию взгляни, на фамилию, — опять загорячилась Таня и отодвинула в сторону корзину с цветами, которая стояла перед памятником.

— «Долгорукова Наталья Александровна. 1921–1950», — произнесла Эля, читая надпись.

— Что я тебе говорила? — торжествующе воскликнула Таня и уперлась руками в бока. — Вот оно — проклятие Долгоруковых!

— Вполне возможно, что эта женщина не имеет никакого отношения к знаменитому семейству, — невозмутимо сказала Эля, чтобы несколько охладить Танин пыл. — Ей могли дать эту фамилию в детском доме. Может быть, у них было принято раздавать детям фамилии бывших владельцев усадьбы.

— В детском доме? — расхохоталась Таня. — Не смеши меня. Ей могли дать фамилию Иванова или Петрова, но никак не Долгорукова. К тому же она там работала, а не воспитывалась!

— Перестань так громко смеяться — мы всё-таки на кладбище, — одёрнула свою спутницу Эля, досадуя на себя за свой промах. Несомненно, Таня была права: не могли в те годы в детском доме давать детям дворянские фамилии.

«Иногда она мыслит здраво», — подумала Эля и, присев на корточки, провела рукой по зелёному покрову.

— Могила ухоженная.

— Жаль, фотографии нет, — сказала Таня уже тихим голосом. — Я тут весной ходила на одну выставку, посвящённую кладбищенскому искусству, так там памятник был со встроенным фотоальбомом. Листаешь его, как смартфон, и фотки смотришь.

— Чьи фотки? — рассеянно спросила Эля.

— Как чьи? — удивилась Таня. — Того самого, кто в могиле лежит. Покойника. Представляешь, можно всю его жизнь посмотреть. Наверное, скоро придумают памятник, который будет ещё и видео показывать, а может, даже и выход в Интернет иметь. Кстати, очень удобно: вышел в Интернет, набрал в поисковике данные, и на тебе — вся информация о покойнике! Слушай, а что это за трава на могиле?

— Это барвинок.

— Посмотри, цветочки-то в корзине ещё свежие, не завяли, к тому же памятник кто-то недавно поправлял — с задней стороны трава примята. Значит, поклонник этой Натальи до сих пор не может её забыть и винит себя в её смерти.

— Ну да, поразительное постоянство, которому стоит только позавидовать, — вздохнула Эля, — особенно если учесть, что этому поклоннику должно быть не меньше ста лет.

— Почему? — удивилась Таня.

— Да ты на год рождения хорошенько посмотри.

Тане ничего не оставалось, как согласиться. Эля ещё раз провела рукой по мягким листочкам барвинка, как вдруг её пальцы коснулись чего-то гладкого. Она раздвинула травку и увидела серебристый предмет квадратной формы, толщиной в несколько сантиметров. Его верхняя крышка была украшена растительным орнаментом.

— На портсигар похож. У деда подобный есть, — сказала Таня, рассматривая найденный Элей предмет. — Ему на работе подарили, когда он на пенсию уходил. Правда, он золотой и тяжёлый. А ну-ка, открой его. Посмотрим, что там внутри.

Внутри портсигара обнаружились две иконки.

— Не портсигар, — покачала головой Таня.

— Это складень, — сказала Эля.

— Складень? А что это? — удивилась Таня.

— Так называется икона, состоящая из двух или трёх частей.

Чья-то тень неожиданно надвинулась на них. Эля торопливо прикрыла рукой находку. Девушки обернулись, но увидели лишь спину удалявшегося от них темноволосого мужчины, одетого в джинсовые шорты и футболку.

— Надо же, как этот тип к нам незаметно подкрался, — прошептала Таня.

— Да, я тоже не слышала его шагов, — согласилась Эля.

— Что будем делать с этой штуковиной?

Эля пожала плечами. Она наклонилась, чтобы положить складень рядом с памятником, но Таня неожиданно схватила её за руку и воскликнула:

— Нет, не делай этого!

— Почему? — удивилась Эля. — Может быть, хозяин вернётся за своей потерей.

— Да кто же ищет потерянные вещи на кладбище? К тому же этот складень могут украсть, и к своему хозяину он уже точно не вернётся.

— А что же мне тогда делать с ним? — растерялась Эля.

— Давай пока заберём его себе и дадим объявление в газету.

— В какую? В этом селе газеты не выходят! — возразила Эля.

Таня ненадолго задумалась.

— Может быть, у Приречья свой сайт имеется? — сказала она.

— Имеется, — насмешливо произнесла Эля, — только не в Интернете, а в магазине. Видела, сколько там женщин собирается, чтобы обменяться мнениями и рассказать о случившихся событиях?

Она пребывала в смятении и не знала, как ей поступить с этой неожиданной находкой. Поддавшись Таниной настойчивости, Эля принесла складень домой и положила в сейф. «Надо же, пригодился», — удивлённо подумала она, закрывая дверцу и прилаживая картину на место.

Вечером Эля позвонила Маше и сказала, что ей нужна консультация специалиста по старинным предметам. Маша связалась с подругой, владелицей антикварного салона и реставрационной мастерской, и та согласилась помочь. Рано утром Эля уехала в Неренск на автобусе.

— И что же ты нам скажешь? — спросила Маша, наблюдая за тем, как её подруга, которую звали Лариса, внимательно рассматривает Элину кладбищенскую находку.

— Занятная вещица. Когда-то это был дамский портсигар, а потом его переделали в складень. На иконе справа изображён Николай Чудотворец, покровитель путешественников, икона слева — ангел-хранитель, — ответила Лариса. — А вообще работа очень тонкая и деликатная. Посмотрите, какие красивые иконки и какой изумительный рисунок на обеих крышках. Подождите, я сейчас мужа позову, он больше меня разбирается в таких вещах.

Вскоре к ним присоединился одетый в джинсы и тёмно-синий рабочий халат мужчина средних лет и подтвердил слова Ларисы.

— Могу я узнать, откуда у вас этот складень? — спросил он.

— Нашла, — ответила Эля.

— На дороге? — пошутил мужчина.

— На кладбище.

— Неужели чью-то могилу раскопали?

— Ага, ночью, — улыбнулась Эля.

Мужчина ещё раз внимательно рассмотрел складень.

— А иконка-то неплотно прилегает, — пробормотал он и, достав из кармана халата предмет, похожий на хирургический скальпель, поддел его острым концом правую иконку, под которой обнаружились две сложенные пополам бумажки серого цвета.

— Ничего себе! — удивилась Маша.

— Не иначе чьё-то завещание двухвековой давности, — пошутила Лариса.

Бумажки оказались квитанциями о сдаче ценностей в Фонд обороны страны. Одна из них была выписана на имя Долгоруковой Натальи Александровны, сдавшей две нитки жемчуга и серьги с бриллиантами, другая — на имя Романа Сергеевича Вольского, отдавшего золотой медальон. Квитанции были выписаны отделением Государственного банка в далёком тысяча девятьсот сорок первом году.

— Какой странный тайник и не менее странное содержимое, — сказала Эля.

— Вы даже представить себе не можете, где раньше устраивали тайники, — улыбнулся муж Ларисы. — Вещи с секретом вообще были характерны для мастеров прошлых веков. Нередко они создавали подобные сюрпризы в кольцах, часах, медальонах и прочих модных аксессуарах. Старые ювелиры работали с выдумкой. Им нравилось удивлять своих заказчиков. В прошлом году я был на выставке подобных предметов. Секретное отделение могло быть устроено в подлокотнике дивана и даже в ручном зеркальце. Если захотите продавать этот складень, мы к вашим услугам.

Но Эля продать складень не собиралась. Она вновь сложила квитанции и вернула их в складень на прежнее место.

— Что будешь делать с находкой? — поинтересовалась Маша, как только они вышли из антикварного салона.

Эля ответила не сразу.

— Не знаю, — задумчиво произнесла она. — Интересно, кому всё-таки принадлежал этот складень: Долгоруковой, на чьей могиле мы с Таней его нашли, или Вольскому? А ещё интереснее, кто именно его потерял?

— Но уж точно не сама покойница, — сказала Маша.

Эля вдруг вспомнила о журналисте, встреченном ею сначала на берегу реки, а потом на кладбище, которого Степан назвал Илларионом Вольским. Уж не родственник ли он этого Романа Вольского, что сдал в фонд обороны страны золотой медальон? А может, они просто однофамильцы?

Маша огляделась по сторонам и заметила неподалёку кафе с открытой террасой.

— Давай-ка выпьем по чашечке кофе, и я тебе тоже кое-что покажу, — предложила она и кивнула в сторону кафе.

Пока Эля усаживалась за один из столиков, Маша сделала заказ, а затем присоединилась к ней.

— Так что ты хотела мне показать? — спросила её Эля.

Маша улыбнулась:

— Так не терпится узнать, что даже не станешь ждать, пока нам принесут кофе?

— Не терпится, — согласилась Эля.

— А ведь кофе здесь готовят превосходно, — поддразнивая, сказала Маша, но всё же не стала испытывать дальше Элино терпение.

Она достала из своей сумочки несколько листов бумаги и, расправив один из них, подала его Эле.

— Что это?

— Это список приглашённых гостей на свадьбу дочери губернатора Окулова с сыном помещика Рябова. Дело в том, что некоторое время назад мне заказали статью о наших дореволюционных издателях-книготорговцах. Так вот, просматривая вчера в городском архиве документы, связанные с одним из этих издателей — Тимофеевым, я наткнулась на приглашение, полученное им от губернатора. Приглашение на свадьбу губернаторской дочери. В папке, среди бумаг, каким-то неведомым образом оказался и список всех приглашённых гостей. Так вот, посмотри-ка на фамилию под номером пять.

Эля взглянула на список и увидела под названным Машей номером фамилию Тормасов.

— Граф и графиня Тормасовы, — прочитала Эля. — А когда состоялась свадьба?

— Двадцать шестого марта тысяча девятьсот четвёртого года.

— Значит, Тормасовы были на свадьбе?

Маша покачала головой:

— Нет, графской четы на свадьбе не было, но подарок молодожёнам они прислали. Вот, взгляни. — И она протянула Эле второй лист бумаги. — Это список свадебных подарков. Напротив имени графа и графини значится сервиз с цветочным декором на двадцать шесть персон производства фирмы «Джозайя Веджвуд и сыновья».

Эля взяла листок и не сдержала удивления.

— Надо же, здесь даже имеется его описание. Сервиз включает в себя двести пятьдесят предметов и состоит из чайной, кофейной и шоколадной частей. Жаль, что к этому списку не прилагаются фотографии. Хотелось бы взглянуть на то, что дарили на свадьбу в начале двадцатого века.

Маша улыбнулась и проговорила:

— Ты взгляни на приписку, сделанную на полях.

— «Подарок от графа и графини доставлен его управляющим Иваном Латыниным», — вслух прочитала Эля. — Латынин. Но ведь эту же фамилию носит и заведующая приреченской библиотекой.

— Мне кажется, тебе стоит встретиться с ней, — сказала Маша. — Может быть, она его родственница. Ты извини, но я должна бежать. У меня через три часа поезд.

— Ты уезжаешь? — удивилась Эля.

— Да, еду в нашу Северную столицу. Обнаружились кое-какие интересные материалы, имеющие отношение к моей диссертации.

— Неудобно просить тебя об этом, — нерешительно произнесла Эля, — но ты бы не могла хоть что-нибудь узнать о…

— …О графе Тормасове? — закончила Маша и засмеялась. — Постараюсь!

Когда Эля вернулась на дачу, она увидела в кухне Таню, которая с озабоченным видом рылась в шкафах.

— Ты не знаешь, в этом доме есть какие-нибудь мужские инструменты? — спросила она.

— Мужские инструменты? — удивилась Эля.

— Ну да, — нетерпеливо кивнула Таня. — Плоскогубцы или молоток. Но лучше всего, конечно, плоскогубцы, чтобы гвозди из досок выдернуть.

— Где? — насторожилась Эля.

— Понимаешь, я обнаружила дверь в подвал и очень хочу её открыть.

— Понятно, значит, тебя опять потянуло в подвал, — насмешливо произнесла Эля. — И где же, интересно, ты обнаружила этот подвал?

— Во флигеле. — Тут Таня издала торжествующий крик и вытащила из нижнего шкафа гвоздодёр. — То, что как раз и надо! Ты поможешь мне? — спросила она, обернувшись к Эле.

— Гвозди выдирать? — усмехнулась Эля.

— Это я сделаю и без тебя. Но если я поранюсь, ты окажешь мне первую медицинскую помощь.

Эля покачала головой и засмеялась.

Дверь, которая вела в подвал, была скрыта густыми кустами сирени, почти вплотную подступившими к фасаду флигеля.

— Я эту дверь случайно обнаружила, — объяснила Таня. — Её за зарослями совсем не видно.

Она раздвинула кусты, и Эля увидела несколько полуразрушенных каменных ступенек, которые вели вниз, к двери, крест-накрест забитой деревянными досками. Таня спустилась по ступенькам и принялась выдирать гвозди, которыми были прибиты доски. Гвозди от времени заржавели, а доски уже почти сгнили, поэтому ей не составило особого труда быстро справиться с ними. Затем она вынула из своей сумки два фонарика и протянула один Эле.

— Тебе не кажется, что мы сейчас нарушаем закон, вторгаясь в чужую собственность? — спросила Эля.

Таня озадаченно уставилась на неё.

— Ну, этот флигель, наверное, находится на балансе сельского совета, — пояснила Эля, — так что у него есть хозяин в виде председателя сельсовета.

— Угу, — сказала Таня, — хороша собственность, от которой скоро совсем ничего не останется. — И она потянула на себя дверь, отворившуюся с ужасным скрипом.

Эля включила фонарик и перешагнула через порог следом за Таней. Небольшая лестница с чугунными перилами привела их к ещё одной двери, на этот раз незаколоченной. Они отворили её и оказались в низком просторном помещении, где очень сильно пахло сыростью и мышами. В комнате находился лишь двухстворчатый шкаф да письменный стол с двумя стульями без сидений и табуретка. Таня подошла к шкафу и принялась изучать его содержимое, но обнаружила лишь несколько старых школьных учебников по природоведению и большие ржавые ножницы.

— А что у тебя? — спросила она.

— У меня? — растерянно произнесла Эля.

— Ну да. Что там, в ящиках стола? Есть что-нибудь интересное?

Эля выдвинула верхний ящик — он был пуст.

— Ничего, — ответила она.

Таня с досадой принялась освещать фонариком углы комнаты, но тоже ничего не обнаружила.

— Идём, — сказала Эля. — Здесь нет ни призраков, ни духов.

Таня вздохнула. Она поднялась вслед за Элей по лестнице и, обернувшись, ещё раз осветила фонариком комнату.

— Подожди! — неожиданно воскликнула она. — На шкафу что-то есть.

При помощи табуретки и гвоздодёра ей удалось сбросить на пол какой-то рулон. В рулоне оказались покрытые не одним слоем грязи и сильно объеденные по краям несколько рисунков. В основном это были пейзажные зарисовки и чей-то женский портрет.

— Странно, как эти бумаги не пустили на растопку ещё сто лет назад, — промолвила Эля.

— Их просто не видно было, — сказала Таня, решив прихватить этот пыльный и грязный рулон с собой.

— Зачем он тебе? — удивилась Эля. — Будешь растапливать камин?

Таня пожала плечами:

— Поживём — увидим, — и сунула сверток себе под мышку.

Вечером Эля, Таня и Лиля направились на берег реки, чтобы поздравить Нину и её мужа. Там Элю снова ждала специально приготовленная для неё сёмга.

— Как вам рыбка? — улучив минутку, шёпотом спросила Нина у Эли, сидевшей рядом с ней.

— Очень вкусно, — искренне ответила Эля. Рыба и в самом деле была приготовлена замечательно.

— Это Степан постарался, — сказала, улыбнувшись, Нина. — Он вообще хорошо готовит.

Эля с трудом проглотила кусок. Спустя некоторое время Степан позвал её прогуляться вдоль берега. «Наверное, опять будет предлагать замуж за него выйти», — вздохнув, подумала она, вставая из-за стола, но, к её удивлению, он не только не затронул эту тему, но и вообще молчал. Они неторопливо брели по берегу, наслаждаясь летним вечером.

— Спасибо за рыбу, — нарушила первой молчание Эля.

— Ох уж эти женщины, — улыбнулся Степан и покачал головой.

— Между прочим, мужчины тоже порой бывают болтливы. Нина всего лишь хотела сказать, что вы очень внимательный человек и… отменный кулинар, — произнесла Эля. — Не знаю, правда, какой вы специалист в своей области, но, наверное, тоже преуспели, раз так рано стали доктором.

Степан остановился и внимательно посмотрел на неё. На губах у Эли играла насмешливая улыбка.

— Давно хотел спросить: отчего у тебя такая неприязнь к докторам? — неожиданно произнёс Степан. — С чем это связано?

— У меня с детства на них аллергия, — сказала Эля. — Нет, я, конечно, их уважаю и испытываю к ним и к их работе почтение, но дело в том… — Она замолчала и ненадолго задумалась, а затем продолжила: — Дело в том, что их слишком много в моей жизни. — Эля заметила, как при этих словах у Степана в глазах промелькнуло удивление. — Да, да, слишком много, — повторила она. — Все они, без сомнения, интересные люди, со своими особенными и неповторимыми взглядами и принципами, а также удивительным складом ума. Мне нравится слушать их споры, наблюдать за тем, как они ведут себя во время словесных баталий, особенно когда одна сторона, чувствуя, что уступает, говоря словами Свифта, «разжигает костры и устраивает сильный шум, чтобы противник решил, будто она сильней, чем есть на самом деле». В общем, это целое искусство, большая насыщенная жизнь, но… лично я для себя её не желаю.

— А какая жизнь тебе по душе? — спросил Степан.

— Жизнь, которую хочу прожить я, многим покажется скучной и непривлекательной, — улыбнулась Эля. — У меня довольно приземлённые цели.

— А как насчёт положения домохозяйки? — улыбнулся в ответ Степан.

— Не самый плохой вариант, — рассмеялась Эля. — Наверное, для меня он наиболее подходящий.

— В общем, я вновь убедился в том, что нам обязательно надо быть вместе, — невозмутимо произнёс Степан.

— Что? Опять? — рассердилась Эля и повернулась, чтобы пойти назад, как Степан взял её за руку и, смеясь, сказал:

— Успокойся, я просто пошутил.

— Какие-то глупые у вас шутки, Степан. Кстати, ваша невеста, должно быть, из-за вашего характера и не поехала этим летом с вами.

— Она меня бросила.

— Давно?

— Зимой.

— Теперь понятно, почему вы делаете предложение каждой встречной.

— Я вовсе не делаю предложение каждой встречной, — запротестовал Степан. — Я сделал предложение только тебе.

— Что отнюдь не говорит в вашу пользу! — торжествующе произнесла Эля. — Не зная брода, вы лезете в воду.

— А с чего ты решила, что я тебя не знаю? — пожал плечами он. — Лиля не раз отзывалась о тебе с большим уважением.

— Отзывалась обо мне с уважением? — изумлённо переспросила Эля и недоверчиво посмотрела на своего спутника.

— Ну да, — спокойно произнёс он. — Она рассказывала, какая ты умная, начитанная… — Он сделал паузу, а потом, чуть понизив голос, добавил: — С характером.

— Должно быть, она хотела сказать: упрямая, — усмехнулась Эля.

— Думаю, ты ошибаешься, — улыбнулся Степан.

По-видимому, они отошли на приличное расстояние, потому что уже не было слышно ни музыки, ни смеха, только шелест листьев и тихие всплески на воде.

Рано утром Эля сходила на деревенский рынок и купила свежих овощей, укропа, творога и сметаны. Она заканчивала готовить завтрак, когда в кухню влетела Таня.

— Как вкусно пахнет! Я голодна как волк.

— Раз я готовлю, то ты моешь посуду, — строго посмотрев на неё, сказала Эля. — И завтра тоже, — немного подумав, добавила она.

— У меня же ногти, — обиженно протянула Таня.

— А у меня ремень, который Андрей оставил для тебя, — сказала Эля. — Кстати, он должен завтра приехать.

Позавтракав, она поднялась к себе наверх, чтобы переодеться, но вскоре к ней постучала Таня.

— Пойдём купаться.

— Ты уже вымыла посуду?

— Да, и даже стол тряпкой вытерла.

— Почему бы тебе не позвать на пляж сестру, а не меня?

— Она спит. Наелась твоих кабачковых котлет и завалилась опять спать, — сказала Таня. — Думаю, она провалится со своей диссертацией. Она только и делает, что ест да спит. Так пойдём?

— Нет, я занята.

— Чем? — удивилась Таня. — И куда это ты опять собираешься. Поедешь в город?

— Нет, мне нужно сходить в библиотеку.

Таня изумлённо распахнула глаза.

— Тебе что, книг не хватает? — изумилась она и показала на прикроватную тумбочку, на которой лежали купленные Элей в Неренске книги. — Или ты их уже все прочитала?

— Я иду в библиотеку не за книгами, а по делу.

— Я с тобой!

— Нет, — повысила голос Эля, — ты останешься дома. Мне предстоит очень серьёзный разговор, а ты своими выходками можешь всё только испортить.

— Какая же ты вредина и злюка! — воскликнула Таня и, показав Эле язык, выбежала из комнаты.

Библиотека располагалась в длинном одноэтажном кирпичном доме, в котором также размещались сельсовет и фельдшерский пункт. У всех у них было отдельное крыльцо. Библиотека занимала две просторные комнаты. Её заведующая оказалась женщиной всё ещё красивой и моложавой, несмотря на то, что ей было уже почти семьдесят.

— Читателей летом в это время почти не бывает, — сказала, улыбнувшись, она. — Ребятишки в основном прибегают после обеда, да и взрослые предпочитают приходить ближе к вечеру, когда уже не так жарко, так что мы можем спокойно поговорить.

Во второй комнате, куда она привела Элю и Степана, кроме книжных стеллажей, находились диван и два удобных кресла, перед которыми стоял старый журнальный столик, покрытый связанной крючком салфеткой. Эля с интересом разглядывала деревенскую библиотеку, но неожиданно вспомнила свой неудачный опыт и невольно покраснела.

— Я сейчас приготовлю чай, — одобрила Кира Дмитриевна, — и угощу вас очень вкусным вареньем из ревеня.

Эле не хотелось тратить время на чаепитие, но и в то же время не хотелось огорчать гостеприимную хозяйку библиотеки.

— А давайте я займусь чаем, — неожиданно предложил Степан.

— Это будет замечательно, — сказала Кира Дмитриевна и показала на часть комнаты, отгороженной старинной деревянной ширмой.

Когда Степан её отодвинул, там обнаружился квадратный стол с чайником и множеством чайных чашек.

— Люблю, когда чай заваривает мужчина, — призналась Латынина. — Мне кажется, он у них вкуснее получается. Мы здесь привыкли чаёвничать. Особенно зимой, когда дел становится меньше. Да и вообще, сами понимаете, в селе особых развлечений нет, так что библиотека — единственное место, куда приходят люди, чтобы пообщаться и отвлечься от домашних дел.

— Понимаю, — сказала Эля и спросила у заведующей библиотекой, не родственница ли она управляющего графа Тормасова, Ивана Латынина.

— Мой покойный муж доводился ему родным правнуком, — ответила Кира Дмитриевна. — Ивану Родионовичу многое в жизни пришлось повидать и перенести, но вас, как я поняла, он интересует в роли управляющего графа Тормасова. Верно?

Эля кивнула.

— Ивана Родионовича я в своей жизни не застала, но мне о нем не раз рассказывал его сын, дед моего мужа, Василий Иванович Латынин. Он был мальчиком в те годы, когда его отец стал управляющим в графской усадьбе. Вообще-то сначала Иван Родионович был управляющим у Беклемищевых, в соседнем имении, но когда князь Беклемищев внезапно умер, то всеми делами стал заправлять его племянник, ничего не понимавший в хозяйственных делах. Вышла ссора, и Иван Родионович был вынужден уйти от Беклемищева к Тормасову. Граф как раз искал нового управляющего: старый неудачно упал с лошади и сломал себе позвоночник. Граф на ту пору был молод, ему не было и сорока лет. Он был хорош собой и собирался жениться. Единственный наследник большого состояния, Тормасов считался завидным женихом. А вот невеста хоть и происходила из дворянского рода, но род этот к тому времени обеднел: родители её не без труда концы с концами сводили. Правда, она была очаровательной особой. Лидия Николаевна Соколинская. В Неренске, в художественной галерее, висит её портрет, написанный ещё до того, как она стала графиней Тормасовой. Василий Иванович нередко вспоминал усадьбу. Правда, он побывал в ней всего лишь раз, когда приезжал на каникулы: он ведь учился в гимназии, в которую его с большим трудом устроил отец, когда еще служил у Беклемищева. В усадьбе тогда никого не было: молодожёны находились в свадебном путешествии, но, по его утверждению, ему потом ни разу не приходилось видеть такого красивого дома, какой был у Тормасова. Он восхищался внутренним убранством комнат: мебелью, шёлком, которым были обиты стены, посудой, картинами. Особенно его поразил белый рояль, который граф подарил жене.

— А почему Тормасовы так мало времени прожили в усадьбе?

— Дело в том, что через год после свадьбы графиня Тормасова умерла. Точнее, покончила с собой. Утопилась.

— Утопилась? — поразилась Эля. — И где же?

— В пруду.

— В том самом пруду, что напротив церкви?

— Нет, в парке, что был разбит рядом с домом. Граф потом приказал засыпать его землёй.

— Что же её побудило это сделать? Быть может, муж упрекал её за бедность?

Кира Дмитриевна пожала плечами:

— Василий Иванович говорил, что граф был безмерно влюблён в свою жену и что деньги для него не играли большой роли. Поступок графини стал для её мужа страшным ударом. После смерти жены Тормасов уехал за границу и через полгода прислал письмо, в котором сообщил, что услуги управляющего ему больше не понадобятся, так как он приостанавливает все здешние дела. В усадьбе остались только сторож с женой и кто-то из прислуги, а Ивану Родионовичу пришлось опять искать место. Двоюродный брат, живший в Москве, посоветовал ему переехать туда. Всем семейством Латынины отправились в Белокаменную, и там Иван Родионович занялся продажей кафеля, что принесло ему хорошее состояние. За год до войны, весной тринадцатого года, ему пришлось по делам поехать в Париж. Там он случайно встретил Тормасова. Несмотря на то, что прошло десять лет, граф узнал своего бывшего управляющего и даже пригласил его вместе пообедать. Иван Родионович согласился. Он приехал в назначенное время в отель, в котором остановился граф и где на первом этаже располагался ресторан, куда его и повёл граф.

За обедом граф рассказал, что собирается вновь жениться и надеется, что этот брак окажется для него удачнее, чем предыдущий. Оказалось, он приехал в Париж, чтобы купить подарки невесте. Через несколько дней Иван Родионович прочитал в газетах, что Тормасов, вернувшись в Италию, застрелился. Он был потрясён этим. После революции, в тридцатых годах, Латынины вернулись в Приречье. В усадьбе в это время находился дом отдыха. А через несколько лет главный дом полностью выгорел, вся обстановка погибла, в том числе и рояль, которым так восхищался маленький Вася.

— Зато осталась церковь, — сказала Эля.

— Да, — кивнула Латынина. — Чудом сохранившаяся жемчужина. Я вижу, чай уже готов.

Степан принёс поднос с чайными чашками. Кира Дмитриевна разлила всем чай, взяла чашку и сделала несколько глотков.

— Ну, что я говорила? — с удовлетворением произнесла она. — У мужчин заваривать чай получается лучше, чем у нас, слабого пола.

Чай действительно оказался хорошо заварен. Эля с удовольствием сделала несколько глотков, наслаждаясь ароматом напитка.

— Кстати, вы обратили внимание на наши деревенские розы? — неожиданно спросила Кира Дмитриевна.

— Конечно, — кивнула Эля.

— Все эти розы из сада, который был разбит по распоряжению Тормасова. Многие сорта были привезены из Италии. Как мне рассказывали односельчане, после революции местные зачастили в усадьбу, так что немало растений перекочевало оттуда в деревенские палисадники.

— Кира Дмитриевна, а почему, как вы думаете, граф не продал свою усадьбу? Может быть, он собирался вместе с новой женой вернуться в неё? Ваш родственник вам об этом ничего не говорил?

Латынина покачала головой:

— Нет, граф не собирался возвращаться в Россию. Он хотел продать усадьбу. Иван Родионович встречал в газетах объявления о её продаже. Видимо, кто-то из родственников и знакомых графа помещал эти объявления по его просьбе, но покупателей не находилось. Вернее, они приезжали, смотрели усадьбу, но, узнав о самоубийстве графини, отказывались от её покупки. Наверное, опасались нехорошей ауры.

— Странно, — сказала Эля. — Я думаю, что подобные трагедии случались и в других семьях, однако усадьбы и имения покупались и перепродавались не раз.

После того как они вышли из библиотеки, Эля поблагодарила Степана за то, что он познакомил её с Латыниной.

— Я рад, что оказался тебе полезен, — сказал Степан.

В это время на крыльце фельдшерского пункта показалась молодая красивая женщина. Она приветливо махнула рукой, и Степан, кивнув ей, неожиданно произнёс:

— Ты, пожалуйста, прости меня, но я не смогу тебя проводить.

— Понимаю, — насмешливо кивнула Эля.

Степан улыбнулся:

— Неужели все девушки устроены одинаково?

— Что ты имеешь в виду? — пожала плечами Эля.

Вместо ответа, он наклонился и поцеловал её в щёку.

— Прошу тебя, ничего не придумывай.

— Да я ничего и не придумываю! — возмущённо воскликнула Эля и, не попрощавшись, сбежала по ступенькам крыльца и направилась в сторону дома.

Во дворе на расстеленном пледе лежала Таня и рассматривала какие-то потрёпанные бумаги.

— Пойдём на речку! — крикнула она, как только Эля отворила калитку.

— Не хочу! — сердито произнесла Эля.

— Тебе нравится имя Агаша?

Эля удивлённо уставилась на Таню, а затем задумчиво провела по волосам рукой:

— Не знаю.

— А мне нравится. Оно так ласково звучит, не то что моё, Татьяна. Фу, как грубо! Правда?

— Ну, так сходи в паспортный стол и смени себе имя.

— Нет, я лучше потом свою дочку так назову. И ты тоже свою дочь назови Агашей.

— Вот ещё! — фыркнула Эля. — Откуда ты это имя выкопала?

— А вот тут женщина нарисована, а внизу написано: «Агаша Киреева».

Эля подошла к Тане и присела рядом. Действительно, перед ней лежал сделанный чёрным карандашом набросок молодой женщины, одетой в праздничный русский сарафан, с лентой на голове. Несмотря на красивый наряд, изображённая женщина смотрела с рисунка без тени улыбки, да и вообще её черты были несколько напряжены. «Наверное, ей было некомфортно, когда её рисовали, — подумала Эля. — Я бы тоже чувствовала себя не в своей тарелке, если бы кто-нибудь решил меня нарисовать».

— Где ты взяла этот рисунок?

— Как «где»? — удивилась Таня. — В подвале флигеля. Тут ещё и церковь нарисована. Вот, посмотри. — Она протянула Эле ещё один рисунок.

Действительно, Эля увидела знакомую церковь и пруд.

— Ну, так мы идём на речку? — нетерпеливо спросила Таня.

— Только не сейчас!

Эля встала и направилась в свою комнату, но Таня вскоре пришла следом за ней.

— На улице совсем жарко стало, — жалобно произнесла она, приоткрыв дверь и просунув голову.

«Не могу понять, за что меня Бог так наказал этим летом?» — подумала Эля и принялась искать купальник.

— Пойдем к нашим! — предложила Таня.

— К каким ещё «нашим»? — нахмурилась Эля.

— Ну, к Степану, — уточнила Таня. — У них там такое замечательное место для купания.

— Нет, к «нашим» мы точно не пойдём, — твёрдо произнесла Эля. — Не надо надоедать людям.

— Надоедать? — усмехнулась Таня. — А сама-то надоедала Степану почти два часа.

Эля уставилась на неё.

— Ты что, следила за мной?

— Ни за кем я не следила, — пожала плечами Таня. — Просто я случайно заметила тебя с ним на крыльце библиотеки.

— Здесь предостаточно замечательных мест для плавания, — сердито произнесла Эля, вынимая из шкафа пляжное полотенце.

Таня хотела возразить, но передумала. До вечера они пробыли на песчаном пляже, загорая и купаясь, а когда возвращались домой, неожиданно встретили мужчину, в котором Эля узнала журналиста Вольского. Он посторонился, пропустив их на узкой тропинке, и при этом бросил внимательный взгляд на девушек.

— Этот дядька был тогда на кладбище, — прошептала Таня, неожиданно сжав руку Эли.

— Я тоже его узнала.

Когда они вошли во двор, то увидели заспанную Лилю, выглядывавшую из окна.

— Могли бы и меня с собой взять, — укоризненно сказала она, — ну или хотя бы разбудить.

— Ага, тебя добудишься. Ты ужин приготовила? — спросила её младшая сестра.

— А что, разве у нас нечем ужинать? — удивилась Лиля. — Я думала, от вчерашнего обеда котлеты ещё остались.

Ужинать решили не в доме, а на свежем воздухе, под одним из деревьев. Таня принялась выносить с террасы небольшой круглый столик и стулья, Лиля поднялась наверх, чтобы привести себя в порядок, а Эля отправилась в кухню. В кухне было настежь распахнуто окно. Эля медленно подошла к окну и выглянула. Ветки деревьев, росших возле окна, едва трепетали от прикосновения ветра. Солнечные блики скользили по дрожащей листве. «Какая причудливая игра света и тени», — подумала Эля.

Послышались шаги, и вскоре в кухню вошла Лиля.

— Что с тобой? — спросила удивлённо она.

— Ничего особенного. Просто любуюсь природой.

Лиля принялась доставать из шкафа тарелки. В кухню влетела Таня, одетая в пышную сиреневую юбку с бантом на боку и белую майку.

— Кто тебе разрешил надеть мою любимую юбку? — рассердилась Лиля.

— А мы что, только втроём будем ужинать? — спросила Таня, оставив без ответа вопрос сестры.

— Я себя клонировать ещё не научилась, — пожала плечами Эля.

— Могли бы Степана позвать, с ним всегда весело, — предложила Таня.

— Ничем не могу помочь, — отрезала Эля.

— Фу, какая ты скучная. Так и останешься старой девой, никто тебя замуж не возьмёт.

— И слава богу, — сердито произнесла Эля. — Зато у тебя, наверное, претендентов хоть отбавляй.

— Не жалуюсь, — ухмыльнулась Таня.

Эля всучила ей в руки кувшин с квасом, а сама поднялась наверх, чтобы принять душ и переодеться. Вернувшись из ванной комнаты, она присела на край кровати и принялась расчесывать мокрые волосы, рассеянным взглядом обводя комнату, пока не остановилась на книжке, которая лежала рядом на краю тумбочки. Это был сборник стихов. Эля отложила расчёску в сторону и раскрыла книгу. Сборник начинался стихотворением Бальмонта «Затон».

Ровно в десять утра Элю и Таню действительно ждала машина, за рулём которой сидел Степан. Собираясь, Эля решила, что будет молчать всю дорогу и не произнесёт за поездку больше десяти слов. Но прикладывать особых усилий, чтобы выполнить это решение, ей не пришлось, так как со Степаном всю дорогу до усадьбы художника Полетаева болтала Таня, которая к тому же ещё и устроилась на переднем сиденье рядом с ним.

Несмотря на то что Эля не слишком была рада этой внезапной поездке, устроенной Таней, усадьба привела её в восхищение. Спрятавшийся в зелени главный дом с его необычной архитектурой, мастерская художника, сосновая аллея и фруктовый сад поражали своей какой-то сказочной красотой. Но особое потрясение Эля испытала, когда дорога, по которой они вышли из сада, неожиданно вывела их троицу к реке.

— Но ведь это же та же река, на берегу которой стоит и Приречье! — не сдержалась от удивления она.

— Она самая, — улыбнулся Степан.

Эля, глядя на реку, тихо произнесла:

— Но она совсем, совсем другая. Какая-то новая и незнакомая. Нет, неправду говорят те, кто утверждает, что наша природа скудна и однообразна. Да, может быть, она не так ярка и красочна, как в других странах, но у русской природы неповторимая, только ей присущая утонченность. Недаром Николай Заболоцкий написал, что «в очарованье русского пейзажа есть подлинная радость».

Когда они спустились вниз по ступенькам деревянной лестницы, Эля присела и опустила руку в искрящуюся и переливающуюся воду.

Подойдя к даче, они увидели возле ворот машину Андрея.

— Вот и чипсики мои пригодятся, — обрадовалась Таня. — Мы ведь сегодня обед не успели приготовить, а Лилька, наверное, опять спала как сурок.

— Ну да, — сказала Эля, — только Андрей не ест чипсов. Так что идём на кухню чистить овощи.

Ужинать решили, как и вчера, на свежем воздухе. Но, взяв вилку и нож в руки, Эля вдруг поняла, что ей совсем не хочется есть. С трудом она проглотила несколько кусочков тушёных баклажанов, которые всегда любила, отказалась от чая и ушла к себе.

«Надо выбросить его из головы. Не думать о нём, — твердила она, шагая по комнате взад-вперёд. — Какое мне дело до его отношений с этой Светланой!» И всё же против воли облик Степана возникал у неё перед глазами. Она видела его синие смеющиеся глаза, темно-русые волосы, его улыбку. Эля вышла на балкон и, облокотившись о перила, принялась смотреть на серебрившуюся вдали реку.

Из этого состояния бесцельного созерцания её неожиданно вывел телефонный звонок. Звонила Маша.

— Ну, Элька, и задала же ты мне задание, — смеясь, произнесла она. — Целый день сегодня на него потратила.

— Это ты про графа Тормасова? — тихо ответила ей Эля.

— Эй, что с твоим голосом?! — воскликнула Маша. — Уж не заболела ли ты?

— Нет, нет, со мной всё в порядке, — поспешно произнесла Эля. — Тебе удалось узнать о нём?

— К сожалению, почти ничего. У графа ведь не было наследников, поэтому некому было заботиться о его фамильных бумагах. Единственное упоминание о графе мне удалось найти в историческом архиве, точнее, в метрической книге, где имеются записи о сочетавшихся браком за последнее десятилетие девятнадцатого века. Так вот, в тысяча восемьсот девяносто восьмом году граф Евгений Петрович Тормасов в Спасо-Преображенском соборе обвенчался с Полиной Ивановной Черкасовой.

— С Черкасовой?! — воскликнула Эля. — Ты ничего не путаешь? Разве его жену звали не Лидия Николаевна Соколинская?

— Нет, я ничего не путаю, — засмеявшись, ответила Маша. — Жениху на момент венчания было двадцать восемь лет, невесте — двадцать один.

— Странно, — произнесла Эля. — Должно быть, Кира Дмитриевна что-то напутала.

— В архиве работают замечательные люди. Когда они узнали, что я интересуюсь Тормасовым, то сказали, что недавно у них уже искали сведения о графе. Запрос подавала Алла Сергеевна Готовцева.

— Готовцева?! Из музея? — воскликнула Эля.

— Да, из неренского краеведческого музея. Тебе нужно позвонить туда и поговорить с ней. У меня есть телефон администрации музея, возьми ручку и запиши его.

Попрощавшись с Машей и поблагодарив её за помощь, Эля тут же набрала продиктованный Машей номер, но к телефону подошёл не сотрудник музея, а вахтёрша и сообщила, что все уже разошлись по домам. Эля устало прилегла на кровать, но тут в её комнату ворвалась Таня.

— Дрыхнешь?! — громко воскликнула она.

Эля со стоном приподнялась.

— От тебя ни днём ни ночью покоя нет.

— В твоём возрасте много спать — вредно. Можешь проспать свою судьбу.

— Я думала, судьбы вершатся при дневном свете.

— Я на берег бегала к нашим. Они картошку пекли. Вадим сказал, что завтра на байдарках по реке поплывут. Где-то внизу по реке есть остров, а на нём находятся остатки какого-то монастыря. Нас тоже пригласили. Андрей и Лилька сказали, что тоже хотят вместе со всеми. А ты как? Будешь по реке сплавляться?

Эля промолчала.

— Жаль, Степана не было, — сказала Таня. — Он по каким-то делам срочно в райцентр уехал.

Эля снова упала на подушку и закрыла глаза. Таня ушла, но сон никак не шёл к ней. Лишь под утро Эля с трудом заснула, но вскоре была разбужена телефонным звонком.

— Это вы разыскиваете Аллу Сергеевну Готовцеву? — спросил незнакомый женский голос.

— Я, — хриплым голосом ответила Эля.

— В понедельник она выйдет на работу, — сказала женщина. — Если хотите с ней встретиться, приходите после десяти.

Эля собралась поблагодарить незнакомку, но та сразу же отключилась. Эля снова легла и попыталась заснуть, но не смогла. Она спустилась вниз. К её удивлению, никто не спал. В кухне Андрей готовил омлет с помидорами.

— Ты сегодня с нами? — спросил он, выливая смесь из молока и яиц на сковородку.

Эля покачала головой. Ей не хотелось провести весь день в обществе Степана. Увозить одну девушку на глазах другой — нет, к этому она не была готова.

— Я буду занята весь день. Хочу немного поработать.

Андрей внимательно посмотрел на сестру.

— Решила всё-таки взяться за ум и начать готовиться к поступлению в аспирантуру? — спросил он.

— Н-нет, да, — сбивчиво ответила Эля. Ей почему-то не хотелось никому рассказывать о том, что её интересует.

После того как все позавтракали на террасе, а затем принялись собирать вещи для похода, Эля отправилась в кухню готовить кофе в дорогу для путешественников. Там Таня длинным ножом нарезала батон колбасы толстыми кусками.

— Это для чего? — поинтересовалась Эля.

— Для бутербродов, — не без гордости сообщила Таня. — Мы же на целый день уплывём. А ты почему ещё не одета?

— А я остаюсь дома.

— Почему? — Таня перестала нарезать колбасу.

— Голова болит, не выспалась, — ответила Эля, доставая из шкафа термос. — Да и вообще у меня своих дел полно.

— Каких? — прищурилась Таня.

— Тебя это не касается.

Таня пожала плечами и снова принялась резать колбасу.

— А я всё равно узнаю, — неожиданно произнесла она через некоторое время. — Я всегда все тайны узнаю.

— Ну-ну, — насмешливо произнесла Эля.

Когда Андрей, Лиля и Таня, захватив с собой приготовленные припасы, ушли на берег реки, Эля собрала из всех комнат постельное белье и включила стиральную машинку. Затем, прибрав в гостиной, вымыла посуду на кухне, вытерла везде пыль, а затем и пол. Развесив за домом выстиранное белье, она поняла, что больше ей делать нечего и поднялась к себе. Взяв с тумбочки дневник художника Полетаева, она вышла на балкон и устроилась в соломенном кресле. Было тихо и ещё довольно прохладно. Где-то вдалеке неожиданно запел петух, за ним другой. Эля раскрыла книгу и погрузилась в жизнь начала двадцатого века. Записи художника, открывавшиеся тысяча девятисотым годом, рассказывали ей о поездках за границу, о выставках и вернисажах Лондона, Парижа и Петербурга, о первой поездке в здешние места, о впечатлении, произведённом на Полетаева усадьбой графа Тормасова, и решении построить свою. Неожиданно её взгляд остановился на записи, показавшейся ей странной. «Вчера до меня дошло печальное известие о том, что в Италии месяц назад скончалась Софья Казимировна. Какая это была изумительная женщина! Я с грустью вспомнил наши беседы. Чаровница, умница, сохранившая превосходное чувство юмора и веру в людей, несмотря на несчастье, случившееся с нею в молодости. Если бы не она, графу Тормасову было бы трудно справиться с потерей жены! Он был в полном отчаянии. Ах, каким нежнейшим, прелестнейшим существом была Лидия Николаевна! Как она чудесно пела! И моя старшая дочь Вера, и её подруга Зиночка Валгина всегда приходили в восторг от её необычайной красоты голоса».

Запись была сделана в сентябре тысяча девятьсот тринадцатого года. Эля ещё раз перечитала запись. После имени Софьи Казимировны стояла звёздочка. Внизу страницы, там, где обычно печатаются сноски, она прочитала: «Лицо, о котором идёт речь, не установлено». Что ещё за Софья Казимировна? Что за Софья Казимировна, с которой произошло несчастье и которая помогла Тормасову справиться с потерей жены? И жену, как утверждает художник, звали всё-таки Лидия Николаевна, а не Полина Ивановна. И всё же нельзя не верить метрическим книгам! Эля принялась внимательно просматривать дневник дальше, но больше не нашла никаких упоминаний о таинственной Софье Казимировне.

Посмотрев на наручные часики, показывавшие половину первого, Эля поднялась из кресла, подошла к балкону и, облокотившись на него, снова задумалась над очередной загадкой, на этот раз преподнесённой дневником Полетаева. Из состояния задумчивости её неожиданно вывел чей-то незнакомый женский голос.

— Девушка, вы нам не подскажете, мы правильно к церкви идём?

Эля повернула голову и увидела возле калитки двух женщин, чьи головы были повязаны платками. Она вдруг вспомнила воскресную службу, на которой присутствовала неделю назад.

— Подождите немного, я провожу вас! — крикнула она.

Женщины оказались дачницами из деревни Лакшино, находившейся от Приречья в пяти километрах. Они захотели взглянуть на церковь, о которой им рассказали в деревне, и побывать на службе.

Эля молча слушала о том, как её спутницы хорошо отдыхают в Лакшино, где очень мало жителей.

— Мы ещё лодку собираемся нанять, чтобы на Бисеровском острове побывать, — сказала одна из женщин. — Хотим поклониться святой Агапии.

В церкви уже было полно прихожан. Среди них Эля заметила и журналиста Вольского. К её сожалению, чудо, зрителем которого она стала в прошлое воскресенье, не повторилось, и Эля, немного разочарованная, вышла из церкви. Некоторое время она рассматривала статую апостола Петра, а затем направилась домой. Но не успела пройти и нескольких шагов, как её нагнал журналист и попытался завязать разговор:

— А вы сегодня одна, без сестры.

Эля не стала поправлять его и говорить, что Таня ей не сестра, а сухо произнесла:

— Она изучает развалины старинного монастыря.

— Да-да, я слышал об этом. Где-то неподалёку в окрестных местах до революции был женский монастырь. Но в тридцатых годах прошлого века его закрыли, а всех насельниц разогнали. Опустевшие строения быстро пришли в негодность. Просто удивительно, что здешняя церковь так хорошо сохранилась.

Он замолчал, видимо полагая, что Эля поддержит беседу, но она шла молча. Ей почему-то был неприятен этот человек.

— Вы профессионально интересуетесь стариной или я ошибаюсь? — опять осторожно начал он. — Просто вы так увлечённо рассматривали церковные статуи, поэтому я подумал, что вы имеете отношение к искусству.

Эля покачала головой:

— В искусстве я дилетант, точнее, обычный созерцатель.

Ей казалось, что Вольский не просто так завязал с ней разговор, что он пытается что-то у неё разузнать или выведать. Она решила избавиться от его общества, но не знала, как это сделать, поэтому извинилась, сказав, что очень торопится, и свернула в первый попавшийся проулок, который неожиданно вывел к библиотеке. Увидев, как из её дверей выходит подросток, держащий под мышкой невероятно толстую книгу, Эля торопливо взбежала по ступенькам крыльца. В библиотеке на этот раз было людно, в большинстве своём это были дачники, так что Кира Дмитриевна оказалась занята. В ожидании, пока она освободится, Эля устроилась на диване и принялась разглядывать посетителей библиотеки. Возле стеллажа с детективами двое пожилых мужчин вели между собой оживлённую беседу. Несколько женщин сосредоточенно рассматривали новую энциклопедию комнатных и садовых растений. Взгляд Эли переместился с женщин на журнальный столик, стоявший рядом с диваном: на столике лежало несколько потрёпанных книжек Стивена Кинга.

— Эля, загляните-ка в тот шкаф, — сказала Кира Дмитриевна и показала на двухстворчатый стеклянный шкаф, стоявший в простенке между окнами. — Там есть довольно интересные журналы.

Журналы действительно оказались интересные. Они выходили ещё до революции, правда, их было совсем немного: два номера «Чтения для ума и сердца» и несколько выпусков «Мира искусства» и «Столицы и усадьбы».

— Откуда у вас такое богатство? — ахнула Эля.

— Месяц назад один из наших дачников подарил.

Журнал «Чтение для ума и сердца» был отпечатан на серой бумаге. Эля раскрыла его и пробежала содержание. Среди авторов были одни женщины: Елагина, Троицкая, Уфимцева… Эля отложила журнал в сторону и взяла в руки более красочный — «Столицу и усадьбу».

— Какие всё-таки красивые и интересные были в дореволюционной России поместья, — заметила она, листая страницы. — Хорошо, что усадьба Полетаева сохранилась.

— Да, Полетаев, как только в наши края приехал, так сразу же решил здесь обосноваться, — сказала Латынина.

— Между прочим, его на это приреченская усадьба подвигла, — сообщила Эля. — Он об этом и в своём дневнике записал. Кстати, он в нём упоминает о некой Софье Казимировне. Дедушка вашего мужа ничего вам о ней не рассказывал?

— Софья Казимировна? — переспросила Кира Дмитриевна. — Нет, мне кажется, Василий Иванович никогда этого имени не называл.

Вернувшись из библиотеки, Эля перегладила высохшее постельное бельё. Зайдя в гостиную, она увидела на каминной полке ноутбук Андрея. Открыв его, устроилась в кресле и не один час просматривала в Интернете сведения о художнике Полетаеве, надеясь, что где-нибудь да всплывёт имя «Софья Казимировна», но все её поиски не принесли никакого результата. Отчаявшись, Эля перешла на сайт неренской художественной галереи, чтобы узнать часы её работы, как вдруг почувствовала, что у неё за спиной кто-то стоит. Она резко обернулась и увидела Таню, которая, затаив дыхание, смотрела на экран ноутбука.

— Любопытной Варваре нос на базаре оторвали, — холодно произнесла Эля и закрыла ноутбук.

Таня скорчила гримасу:

— Между прочим, это моя комната. Что хочу, то и делаю. А ты зря с нами сегодня не поплыла. Мы были на таком красивом острове! Он называется Бисеровский. У него один берег скалистый, а другой песчаный. Я никогда такого мелкого песка не видела. А ещё мы нашли старое кладбище. Там, где раньше был монастырь. Смотрим, одна из могил вся в цветах, а на плите выбита надпись, что в этой могиле похоронена Агапия и что она была великой грешницей.

— Кому что, а тебе — могилы, — сказала Эля. — Странно, что ты не осталась там ночевать.

— Стёпа сказал, что эту Агапию люди за святую почитают, потому что при жизни она исцеляла людей, да и теперь на её могиле всякие-разные чудеса происходят. Пока мы там были, человек двадцать на катере к Агапии приплыли. Кстати, Стёпа сильно расстроился, когда мы сказали, что тебя с нами не будет.

Эля изумлённо уставилась на Таню:

— Стёпа? Я не ослышалась?

— Ну да, — пожала плечами Таня. — А что тут такого? Он мне сам разрешил так себя называть. Я у него спросила: «Можно, я вас Стёпой буду звать?» Он сказал: «Можно».

«Ну да, — мысленно усмехнулась Эля. — Для него возраст значения не имеет. Ему всё равно, кому голову морочить: девице пятнадцати лет или двадцати пяти».

Утром Эля отплыла на «Зуше» в Неренск. Для начала она побывала в художественной галерее, где в одном из залов действительно висел портрет Лидии Николаевны Соколинской кисти художника Полетаева. Голубоглазую блондинку нельзя было назвать классической красавицей, но у неё были очень нежные черты лица, которыми хотелось любоваться. И, несмотря на то, что портрет находился в окружении других созданных Полетаевым женских образов, именно Соколинская прежде всего привлекала к себе внимание. «Немудрено, что её выбрал Тормасов», — подумала Эля.

Побродив по залам галереи, она направилась в краеведческий музей. Уже знакомый сотрудник музея, встреченный ею в вестибюле, проводил её в кабинет Готовцевой. Алла Сергеевна оказалась женщиной средних лет. Она была брюнеткой, с тонкими чертами лица и большими тёмно-карими глазами. Её длинные волосы были распущены по плечам и впечатляли невероятной густотой. Когда Эля вошла в её кабинет, она раскладывала на поверхности стола небольшие книжки в картонных обложках.

— Вот, знакомая принесла, — объяснила она, когда Эля и её провожатый переступили порог кабинета. — Обнаружила на днях на чердаке дома, который должны были снести ещё месяц назад. — Тут вам и Пушкин, и Лермонтов, и Каратыгин, и «Поваренная книга для хозяек». Издания тысяча девятьсот двадцать шестого года. — Готовцева замолчала, а затем, глядя на Элю, произнесла: — Это вы меня искали по поводу Черкасовой?

— Я, — кивнула Эля и, глядя на стройную фигуру Готовцевой, произнесла: — А вы похожи на балерину.

— Я училась в Москве в хореографическом училище, — призналась Готовцева, — правда, из-за травмы мне пришлось уйти из последнего класса. Казалось, жизнь рухнула, но потом родители заставили меня взять себя в руки, и я поступила в университет на исторический. А потом в один прекрасный день я заинтересовалась своей родословной. Однажды в поле моего зрения попало имя родственницы по линии матери — Полины Ивановны Черкасовой. Я стала изучать судьбу этой молодой женщины и узнала, что она была женой графа Тормасова, владельца одной из здешних усадеб. Год назад умерла одна из дальних родственниц, одинокая, бездетная женщина. Она была очень замкнутым человеком и ни с кем из родни при жизни не общалась. Спасибо нотариусу, который установил наши с ней родственные связи и поставил меня в известность о её существовании. Так вот, разбирая вещи умершей, я наткнулась на семейный альбом, в котором обнаружила фотографию Полины Ивановны, а затем и их совместное с мужем, графом Тормасовым, фото, присланное из-за границы. Черкасовы никогда не были чрезмерно богаты, но и не бедствовали. Они предпочитали тратить деньги на образование детей. Полина Ивановна получила великолепное воспитание, к тому же обладала ослепительной красотой. Среди её поклонников имелся даже князь императорской фамилии, имевший очень серьёзные намерения в отношении Полины Ивановны, но всех, как говорит моя дочь, затмил граф Тормасов. Конечно, родители Полины Ивановны были не прочь заполучить в зятья августейшую особу, но Полина Ивановна настояла на браке с Тормасовым. Ей нравился его характер, его взгляды на жизнь, на семью и особенно то, что он, как и она, не любил светской жизни и сторонился её. Между прочим, между Тормасовым и князем едва не случилась дуэль. Но всё обошлось. После венчания молодые на полгода отправились в Италию, где Тормасов прожил вместе с родителями много лет. К тому же Полина Ивановна любила живопись, и сама неплохо рисовала — сохранились три акварели, написанные ею и подаренные кузине, — а Италия, как известно, родина художников. Тормасовы проехали Венецию, Флоренцию, Тоскану, месяц прожили в Риме, а после возвращения поселились в усадьбе, приобретённой графом до венчания. Вообще-то Тормасов предлагал жене поселиться в Италии, но Полина Ивановна не хотела покидать Россию. Они оба хотели провести свою семейную жизнь подальше от любопытных глаз и светских сплетен. К несчастью, вскоре после возвращения Полина Ивановна занемогла. Она себя очень плохо чувствовала, а затем случилось несчастье.

— Какое?

— Полина Ивановна утонула. Точнее, покончила с собой.

— Она это сделала в усадьбе?

— Да, в пруду, что находился в парке, недалеко от дома.

Эля задумалась, а затем спросила:

— Почему графиня покончила с собой? Её болезнь была неизлечима?

— Не знаю. Мне удалось найти несколько писем Полины Ивановны двоюродной сестре, той самой, что были подарены акварели. В одном из них она написала, что из свадебного путешествия они с мужем привезли старинное венецианское зеркало в очень красивой раме, которое купили на аукционе. Так вот, Полина Ивановна утверждала, что привезённое зеркало воздействует на неё, что ей становится плохо, когда она смотрит на своё отражение.

— Зеркало навлекло болезнь и подтолкнуло молодую женщину к самоубийству? — удивилась Эля.

— Нет, конечно, я в это не верю, — сказала Готовцева. — У меня есть только одно разумное предположение: одна из двоюродных бабушек Полины Ивановны с детства страдала душевным расстройством, а ещё старшая сестра её матери Елизавета Александровна провела два года в заграничной клинике для душевнобольных.

— Что стало причиной её болезни?

— Отец Полины Ивановны сначала ухаживал за Елизаветой. Когда мать Полины Ивановны, Мария, окончив обучение в пансионе, вернулась в родной дом, Иван Зиновьевич Черкасов влюбился в неё и сделал ей предложение. Для Елизаветы это стало страшным ударом, от которого она так и не оправилась, хотя и вышла потом замуж. Причём довольно удачно. Её муж был английским дипломатом. Он увёз Елизавету в Лондон, но через несколько лет был вынужден поместить жену в клинику. Впрочем, если хотите, вы можете сами прочесть письма Полины Ивановны, в которых она пишет о привезённом зеркале.

— А это возможно? — обрадовалась Эля.

— Да, они у меня есть в отсканированном виде. К тому же письма написаны по-русски, правда, в старой орфографии.

Алла Сергеевна вынула из шкафа небольшую папку и положила её перед Элей. В папке оказались не только письма, но и увеличенные копии фотографий, в том числе и фотографии четы Тормасовых. Да, граф и графиня были очень красивой парой. Эля долго вглядывалась в черты Тормасова и не находила в них ничего отталкивающего. Что же касается писем, то графиня действительно сообщила кузине о зеркале, которое муж приобрёл на аукционе. Он хотел, чтобы красота жены отражалась в нём. Зеркало повесили между двух окон в гостиной. Постепенно графиня стала замечать, что стоит ей посмотреть на своё отражение в этом зеркале, как ей становится плохо, у неё появляются головные боли, с которыми не могут справиться никакие лекарства. Затем у Полины Тормасовой начались слуховые галлюцинации и видения. Едва её взгляд задерживался на собственном отражении в зеркале, как перед ней возникали страшные картины. Например, как она убивает своего мужа ножом, когда он читает книгу. Ей казалось, что она страдает тем же самым заболеванием, что и её тетка. «Ты ведь знаешь, наша тётя Элиза дважды пыталась убить своего мужа, вследствие чего он был вынужден поместить её в лечебницу для душевнобольных, — написала она кузине. — Мне страшно. Неужели я закончу свои дни так же, как и она?» Тем не менее графиня Тормасова не решалась рассказать мужу о том, что с ней происходит. Она надеялась сама справиться с болезнью. Единственный человек, кому она поведала о страшном воздействии зеркала, была некая тётушка. «Ты советуешь мне убрать из гостиной зеркало куда-нибудь на чердак. Должно быть, я так и поступлю. Но если это не поможет? Тётушка утверждает, что дело вовсе не в зеркале, а во мне самой» — так заканчивалось последнее письмо.

Поблагодарив Готовцеву, Эля, уже стоя на пороге, спросила:

— Алла Сергеевна, а вам не попадалось в ваших поисках имя Софья Казимировна?

— Софья Казимировна? — переспросила Готовцева. Она ненадолго задумалась, а затем произнесла: — Нет, женщина с таким именем и отчеством в нашей семейной хронике не встречается.

«Теперь понятно, почему усадьбу не хотели покупать. Какая-то Синяя Борода этот граф Тормасов, — подумала Эля, выйдя из кабинета Готовцевой. — Одна жена утопилась, вторая сделала то же самое. Может быть, и жён у него было семь, как у Жиля де Ре? И всех он их топил за какую-то провинность в своём пруду. Только за какую?»

Эля, спускаясь по лестнице, остановилась и задумалась. Итак, две жены графа Тормасова покончили с собой одним и тем же способом в одном и том же пруду. Ну, если допустить, что Черкасова страдала каким-нибудь психическим заболеванием, передававшимся по наследству, то что толкнуло на самоубийство Соколинскую? Как выяснилось ещё в первый приход в музей, никаких сведений о ней не сохранилось. Но ведь о человеке может рассказать не только он сам, но и его окружение. В дневнике художника Полетаева написано, что голосом Соколинской восхищалась не только его дочь, но и её подруга…

— С вами всё в порядке? — раздался мужской голос.

Эля подняла глаза: перед ней стоял её недавний провожатый. Она непонимающе уставилась на него.

— Между прочим, меня зовут Кирилл, — сказал он. — Должно быть, у вас с Аллой Сергеевной был очень серьёзный разговор.

— Скажите, Кирилл, в вашем музее имеется какая-нибудь информация о Зинаиде Балтиной? — спросила Эля.

— О Зинаиде Валгиной? Вы имеете в виду дочь настоятеля Троицкого собора?

— Ну да, если он был настоятелем этого собора до революции, — ответила Эля.

— Увы, сведений о ней сохранилось немного, хотя Зинаида Валгина была довольно примечательной личностью. Она хотела стать писательницей, а её отец был решительно против.

— Отчего же? — удивилась Эля. — По-моему, писатель не самая плохая профессия.

— Дело в том, что она писала рассказы в готическом жанре, а ещё устраивала спиритические сеансы. Отец запретил Зинаиде подписывать произведения настоящей фамилией. Поэтому она назло ему подписывалась фамилией Троицкая.

— А что, её печатали?

— Да. В журналах «Дамский мир», «Женское чтение», «У очага». Зинаида Валгина — единственная женщина-писательница дореволюционного Неренска. У нас в городе даже есть фан-клуб Балтикой. Он собирается каждый месяц в городской библиотеке и обсуждает её произведения.

— А кто руководит этим клубом?

— Кажется, кто-то из библиотекарей.

— Как мне добраться до этой библиотеки?

— Я могу вас проводить, точнее, довезти.

Эля посмотрела на часы. До отхода «Зуши» оставалось не слишком много времени.

— Кирилл, я воспользуюсь вашим предложением.

Творчеством Зинаиды Балтиной занималась Дина Семёновна Колышкина. Скромно одетая женщина средних лет так вдохновенно и трепетно рассказывала о Валгиной, что Эля с уважением подумала, что именно благодаря таким энтузиастам, как Колышкина, давно забытые имена получают запоздалое признание. Дина Семёновна призналась, что пока из опубликованных произведений Валгиной ей удалось найти несколько очерков, посвящённых спиритическим сеансам и медиумам, первую часть повести о таинственном зеркале и семь рассказов о привидениях. Они имелись у Дины Семёновны в набранных ею на компьютере, распечатанных и собственноручно сброшюрованных экземплярах, которые она всякий раз выдавала участникам своего клуба. Самым последним из разысканных ею произведений была первая часть повести о зеркале, которую они по главам разбирали и обсуждали вот уже третий месяц.

— У англичан есть Анна Радклиф, а у нас — Зинаида Валгина, — не без гордости произнесла Дина Семёновна. — Я дам вам почитать её произведения, которые мне пока удалось разыскать, и мою статью о её творчестве, которая была опубликована в прошлом году в журнале «Библиотеки и библиотекари». Кстати, мне пообещали принести вот в эту среду записную книжку Зинаиды Михайловны. Она была случайно обнаружена в архиве её дальнего родственника.

Вечером, наскоро поужинав, Эля сказала, что устала и собирается лечь пораньше.

— Немудрено, ведь тебя целый день не было, — заметил Андрей.

— Сидела в городской библиотеке, — ответила Эля. — Нашла очень интересный материал для… — Она на секунду замялась: — Для будущей диссертации.

— Молодец, — с одобрением произнёс Андрей.

Придя в свою комнату, Эля решила запереться на ключ: вдруг Тане приспичит опять наведаться к ней с дурацкими разговорами, а так не хотелось, чтобы кто-нибудь отвлекал её от чтения произведений Зинаиды Валгиной! Для начала она прочла очерки, а потом приступила к повести о таинственном зеркале, называвшейся «Из зеркала», хоть Колышкиной и удалось разыскать лишь первую её часть. Речь в повести шла от лица рассказчицы, приехавшей в гости к подруге, с которой она не виделась почти год. Подруга рассказчицы, девушка из обедневшей дворянской семьи, очень удачно вышла замуж за богатого князя, который сразу же после венчания увез её на полгода в заграничное свадебное путешествие. Затем и сама рассказчица отправилась в гости к дальним родственникам. Вернувшись в начале лета в родительский дом, она узнала, что молодожёны вот уже как два месяца обосновались в княжеской усадьбе. Вскоре ей пришло письмо от молодой княгини, в котором она приглашала подругу погостить в усадьбе. Девушка обрадовалась: её давно угнетала атмосфера, царившая в родительском доме, и, быстро собрав вещи, она отправилась в гости. Её поразила нездоровая бледность молодой княгини. Из писем подруги она знала, что та весной потеряла, и поэтому истолковала плохое самочувствие княгини на этот счёт. Князя в усадьбе, когда приехала рассказчица, не было: он находился в столице по важным делам. Через два дня после приезда рассказчицы произошёл довольно странный случай. Весь день шёл дождь, поэтому все обитатели усадьбы были вынуждены оставаться в доме. После обеда они какое-то время провели в своих комнатах, а затем собрались в библиотеке, чтобы прочитать несколько глав из только что вышедшего романа Генри Джеймса. Рассказчица обратила внимание на то, что молодая княгиня поморщилась, когда прислуга сообщила ей, что вечерний чай накрыли в гостиной. «Я бы предпочла выпить чаю в своём будуаре», — шепнула на ухо подруге княгиня. Гостья удивилась: ей очень нравилась гостиная, одна из самых красивых комнат особняка. Она с удовольствием лакомилась выпечкой, приготовленной искусной поварихой, в то время как молодая княгиня довольствовалась лишь чашкой ароматного травяного напитка, приготовленного специально для неё экономкой, высокой и статной женщиной лет сорока. «Доктор прописал этот отвар», — сообщила княгиня подруге. Она отставила свою чашку на поднос, а затем встала и подошла к роялю. «Что бы мне вам сегодня сыграть?» — улыбнувшись, произнесла она. «Может быть, Шумана?» — промолвила тётушка князя, пожилая, но всё ещё довольно стройная, с красивыми чертами лица дама. Исполнение княгиней шумановских «Грёз» было настолько прекрасно, что все слушатели сидели, зачарованные игрой. Молодая княгиня была необыкновенно хороша при свете, исходившем от свечей, стоявших в канделябрах. Во время игры, упоённая музыкой, лившейся из-под её пальцев, она невольно посмотрела в зеркало, висевшее справа в простенке между двух окон, и вздрогнула. Игра резко оборвалась. Хозяйка дома невероятно побледнела. Казалось, княгиня была близка к обмороку. Рассказчица бросилась к ней. «Уведи меня в спальню», — прошептала княгиня.

Когда горничная раздела и уложила свою хозяйку в постель, гостья подошла к подруге и присела в кресло, стоявшее возле кровати. «Это всё зеркало, — прошептала княгиня. — Это оно».

Тут княгиня призналась подруге в том, что боится зеркала, которое висит в гостиной. Стоит ей посмотреть в него, как у неё начинаются сильные головные боли, порой сопровождаемые различными видениями. Например, она видит в нём ребёнка, крошечную девочку, с изъеденным червями лицом или покойную жену князя. Вот и сегодня покойница снова явилась ей и погрозила пальцем. «Наверное, ей не нравится, что я заняла её место. Но если бы она знала, как я страдаю!» — с горечью произнесла княгиня. «Ты кому-нибудь рассказывала о своих видениях?» — спросила гостья.

Княгиня отрицательно покачала головой. «Нет. Я ни мужу, ни тётушке и словом не обмолвилась. Не скажу же я: „Князь, мне является ваша покойная жена, а ещё я, должно быть, вижу своё так и не родившееся дитя“». — «Почему бы тебе не убрать это зеркало из гостиной?» — «Я уже подумывала об этом. Да, завтра же прикажу, чтобы его унесли», — сказала княгиня.

Утром её распоряжение было исполнено: слуги снесли зеркало во флигель. Княгиня чувствовала себя намного лучше и даже вновь сыграла на рояле. Через три дня разразилась сильная гроза. Обитатели усадьбы снова пережидали ненастье в гостиной за чаем. Внезапно комнату осветила молния. Княгиня вскочила с дивана, на котором сидела, и, уронив чашку на ковер, закричала: «Я же приказала убрать его! Зачем вы опять принесли зеркало в гостиную?»

Все испуганно поднялись со своих мест и принялись успокаивать княгиню, говоря ей, что никакого зеркала в гостиной нет. «Но я же вижу! Вижу её!» — кричала она.

Рассказчица с помощью горничной увела княгиню в спальню и уложила её в постель. Княгиня была невероятно взволнована очередным видением и твердила, что ей снова явилась её предшественница. Был вызван доктор, но он смог приехать только утром.

«Она всё никак не может справиться с горем и винит себя в потере ребёнка, — качая головой, произнёс он, осмотрев княгиню. — Это может плохо кончиться для неё. Когда вернётся князь, я посоветую ему увезти жену в город».

Князь, однако, вернулся только через месяц, когда рассказчицы в усадьбе уже не было: она была вынуждена уехать домой, так как женился один из её многочисленных братьев. Через три дня после возвращения мужа молодая княгиня покончила с собой, утопившись в пруду. Рассказчица побывала в усадьбе после отъезда князя за границу. Она попросила устроить её во флигеле, в комнате, куда было убрано зеркало. Жена управляющего постелила ей чистое бельё. В комнате чудесно пахло, особенно подушка, от которой исходил сладковатый, приятный запах трав. В этой комнате до отъезда жила горничная, прислуживавшая тётушке князя. В ту же ночь рассказчице приснился удивительный сон. Из зеркала вышла княгиня и, присев рядом с диваном, на котором спала приехавшая, прошептала: «Если бы ты знала, как может быть страшна любовь! Особенно любовь ревнивой женщины! Она жестока и не знает границ! Остерегайся её!»

Затем княгиня наклонилась и поцеловала подругу. Поцелуй её был настолько ледяным, что рассказчица проснулась.

«Несомненно, в образах молодой княгини и её мужа выведены Тормасовы, — подумала Эля, дочитав повесть. — Значит, у графа была тётушка. И она тоже жила в усадьбе. Не думаю, что Валгина её выдумала. Ведь в письме кузине первая жена графа тоже упоминает тётушку. Жаль, что в этой части повести нет никаких подробностей о ней».

Эля принялась читать рассказы о привидениях, но не обнаружила в них подобного персонажа, да и речь о зеркалах тоже не шла. Однако её заинтересовал рассказ «Призрак в бельевой комнате», в котором Валгина явно повествовала о себе, точнее, о своей встрече с призраком, случившейся в детстве.

«Мне было шесть лет, когда мы переехали в новый дом. Старый наш дом сгорел летом, когда в городе случился большой пожар, во время которого выгорели целые улицы. — Так начинался рассказ. — Новое жильё было мало для нашей большой семьи. Отец надеялся отыскать дом, более подходящий для нас, а пока мы должны были довольствоваться этим, ведь во время пожара погибло много вещей и значительная часть обстановки. Перед Рождеством к нам приехали родственники — моя старшая сестра, недавно вышедшая замуж, и брат моего отца. Он не был священником, а служил чиновником, но его семейство тоже было немаленькое. Нужно было устроить приехавших так, чтобы всем хватило места. Комнату, в которой я жила вместе с няней, отдали двум старшим кузинам, а меня поместили в бельевой, куда поставили мою кроватку. Няня ночевала в комнате экономки. Вечером все, кроме отца, всё ещё остававшегося по делам в церкви, уехали в театр, а меня няня уложила в постель и, произнеся молитву и трижды перекрестив, отправилась пить чай в кухню. Окна в бельевой не было, поэтому дверь в неё оставляли открытой, хотя я никогда не боялась темноты. Бельевая находилась на втором этаже, освещавшемся единственным окном, выходившим на лестничную площадку. И хотя стояла глубокая зима, луна в эти дни светила так ярко, что в коридоре по ночам даже не зажигали свечи. В доме, кроме прислуги, собравшейся в кухне, и меня больше никого не было. Я лежала на спине, глядя в открытый проём двери, и вспоминала события прошедшего дня, как вдруг почувствовала, что за дверью кто-то есть. Ни тени, ни малейшего движения или отзвука дыхания, но я явственно ощущала, что не одна. Неожиданно я почувствовала прикосновение: кто-то ласково провёл рукой по моей голове. Однако я не оглянулась, взгляд мой был прикован к дверному проёму. Это длилось какие-то секунды. Незнакомая женщина, одетая в длинную белую рубашку без рукавов, с длинной косой, переброшенной через плечо, выскочила из-за двери и упала мне на ноги. Дверь захлопнулась. Я сдавленно вскрикнула. Женщина всей своей тяжестью давила мне на ноги. Несмотря на то что я только вскрикнула, вскрик мой услышали в кухне. Послышались торопливые шаги по лестнице, и вскоре дверь бельевой распахнулась. На пороге стояли няня и экономка, державшая свечу в руке. Я так оцепенела от пережитого страха, что не сразу смогла рассказать им о случившемся. Конечно, никакой женщины в бельевой уже не было. Она соскользнула с моей кровати вниз, едва распахнулась дверь. Когда вернулись родные, им было обо всём рассказано, но они посчитали, что мне приснился дурной сон. Тщетно я настаивала на том, что это был вовсе не сон, что я не спала. Но ни одна женщина, находившаяся в это время в доме или проживавшая в нём ранее, до нашего переезда, не подходила под моё описание. Отец посчитал, что виной случившемуся со мной стало чтение сборника рождественских рассказов. Эту книгу, привезённую с собой, читала накануне в гостиной всем собравшимся одна из кузин. Я слушала её чтение затаив дыхание и была в восторге: мне всегда нравилось, когда мне рассказывали сказки или читали вслух.

С этой ночи мне стали сниться кошмары, всякий раз я просыпалась с криком. Мама тайком от отца, который терпеть не мог подобного, возила меня к разным знахаркам, лечившим от испуга, но ничего не помогало. Однажды мы приехали к какой-то старушке. В избе, в которой она жила, кроме неё, находилась её внучка, девушка лет семнадцати. Старушка стала шептать какие-то заклинания, поворачивая меня то лицом к себе, то спиной, а затем повесила на мою шею шнурок, сделанный из двух ниток, белой и красной, и перекрестила несколько раз. Перед тем как нам уйти, девушка наклонилась ко мне — мама в это время расплачивалась со старушкой — и быстро прошептала: „Она больше не придёт к тебе, если ты не станешь её искать“. Кошмары по ночам прекратились, но я по-прежнему не могла оставаться в комнате одна, не могла спать без света. Как только гасили свечу, на меня нападал жуткий страх: мне всё казалось, что кто-то стоит за дверью или прячется за шкафом.

Однажды, уже будучи взрослой, я рассказала об этом случае знакомой пожилой даме, которую очень уважала, и спросила её: „Как вы думаете, зачем эта женщина меня так напугала? Зачем она вообще приходила к маленькой девочке? Что ей было надо от меня? Зачем кто-то успокаивающе погладил меня, перед тем как она появилась первый раз?“ Моя собеседница сказала, что это было испытание, которое Бог помог мне пережить. Помог пережить? Нет, это объяснение никак не удовлетворило меня. Ведь спустя столько лет я так и не избавилась от ночного страха! Я не могу спать в темноте, как спят все нормальные люди! Спустя некоторое время после этого разговора я сидела в своей комнате и заканчивала вышивку бисером. Утомившись, я отложила шитьё в сторону и откинулась на спинку стула. Неожиданно верхний ящик комода, стоявшего возле стены, стал медленно, прямо на моих глазах отодвигаться изнутри. Я замерла. В этом ящике всегда лежали мои тетради и записные книжки. Ящик отодвинулся почти на всю ширину, и я увидела, что он заполнен какой-то белой тканью. Эта ткань начала шевелиться, подниматься вверх, а затем из-под неё выглянуло незнакомое женское лицо. И это лицо растянуло свой рот в беззвучном смехе. В глазах моих потемнело, и я потеряла сознание. В чувство меня привела сестра, находившаяся в соседней комнате. Я сказала ей, что мне, должно быть, стало дурно от жары.

Учась в гимназии, я стала интересоваться всем таинственным и сверхъестественным. Я собирала истории о привидениях, которые мне рассказывали, или читала книги о них. Мне хотелось найти историю, подобную той, что пережила я. Затем я увлеклась спиритическими сеансами. Пока я так и не нашла ответов на свои вопросы, но я знаю точно: другой мир существует».

«Не каждый может так откровенно поведать о себе, дабы не прослыть в глазах других сумасшедшим», — подумала Эля.

Отложив рассказ в сторону, она раскрыла статью, и из неё узнала, что Валгина в тысяча девятьсот десятом году получила наследство, доставшееся ей от крёстной, и уехала в Англию, чтобы познакомиться с известными медиумами и продолжить собирать истории о сверхъестественном. Она побывала также и в Германии, но через три года трагически погибла в Италии: коляска, в которой она ехала, упала в пропасть. Эля не могла скрыть своего удивления: Валгина окончила свои дни в той же стране, где и граф Тормасов!

Возвращая на следующий день Дине Семёновне Колышкиной произведения Валгиной, Эля поинтересовалась:

— Вы не знаете, встречалась ли в Италии Зинаида Михайловна с графом Тормасовым, хозяином одной из здешних усадеб?

Колышкина покачала головой:

— В последнем письме своей средней сестре, с которой она была наиболее близка, Зинаида Михайловна написала, что собирается поехать в Италию, чтобы найти какого-то преступника, точнее, преступницу, которую она уже давно подозревает в страшных преступлениях. О графе Тормасове в письме не было сказано ни слова.

— А где хранятся письма Валгиной и много ли их сохранилось?

— К сожалению, всего лишь несколько писем. У меня есть копии, а сами письма сейчас в работе у сотрудников литературно-художественного музея, которые готовят их к публикации в сборнике «Женское эпистолярное наследие города Неренска». Ещё до революции сестра Зинаиды Михайловны, Евдокия Михайловна, стала настоятельницей монастыря, который располагался на Бисеровском острове. Там она и скончалась, до последнего руководя своей паствой. Когда монастырь закрыли, архив был разорён. Чудом уцелели письма и кое-какие бумаги, которые удалось отыскать нашему местному краеведу Алексею Петровичу Архипову. Он автор замечательной книги «Мученики и подвижники Неренской земли». Всю жизнь собирает сведения о местных священнослужителях.

Эля вспомнила, что купила в книжном магазине упомянутую Колышкиной книгу.

— Хотите, я вам записную книжку Валгиной покажу? — неожиданно предложила Дина Семёновна. — Мне её, как и обещали, сегодня утром принесли. Зинаида Михайловна вела её до отъезда за границу. Это что-то вроде творческого дневника.

Дина Семёновна вынула из ящика письменного стола небольшую кожаную книжку, больше напоминавшую блокнот. Записи в ней были в основном сделаны карандашом. Надев нитяные перчатки, Дина Семёновна принялась перелистывать страницы. В основном это были записи прочитанных или намеченных для чтения книг и статей, а также планы будущих произведений. Одна из записей привлекла внимание Эли. «Непременно расспросить Софью Казимировну о её знакомстве с Верой Крыжановской и Еленой Елагиной».

— Интересно, кто все эти дамы? — пробормотала Эля.

— Насчёт Софьи Казимировны ничего сказать не могу, — произнесла Дина Семёновна, — а Вера Крыжановская была довольно известная писательница на рубеже девятнадцатого — двадцатого веков! Она писала оккультные и исторические романы. Была известным медиумом, поэтому, видимо, Зинаида Михайловна и интересовалась ею. Я до Валгиной занималась творчеством Крыжановской и немало времени и сил потратила на его изучение и сбор материалов. У меня о ней несколько статей вышло в наших специализированных библиотечных журналах. Что же касается Елагиной, то она написала всего два романа, оба они с элементами мистики, и оба были опубликованы во Франции, как и большинство произведений Крыжановской. Но сведений об этой романистке мне удалось найти совсем немного.

— Дина Семёновна, да вы настоящий клад! — воскликнула Эля. — А я могу познакомиться с вашими материалами?

— Можете, — засмеялась Колышкина. — Я вас сейчас отведу в книгохранилище. У меня там все папки с собранными материалами хранятся.

Дина Семёновна привела Элю в комнату, где стояли стеллажи с газетами и журналами, усадила за небольшой стол и положила перед ней две папки: у одной была надпись «Зинаида Михайловна Валгина», у другой — «Вера Ивановна Крыжановская (Рочестер) и Елена Васильевна Елагина». Эля решила начать с первой и для начала прочла письма Валгиной. Их и в самом деле оказалось немного. Все они были присланы из Англии, которую Валгина изъездила вдоль и поперёк. Она не только собирала и записывала истории о призраках, но и знакомилась с теми, кто сам стал свидетелем таинственных и необъяснимых случаев. Среди тех, с кем встречалась Валгина, оказалась Милдред Харрис. Она познакомила Зинаиду с идеями Джеймса Брейда, первооткрывателя гипноза, и Амбруза Огюста Льебо, основавшего «Школу Нанси» и работавшего в том же направлении. Брат Милдред, Эдуард, был сотрудником «Школы Нанси». Валгина собиралась отправиться во Францию, чтобы встретиться с профессором Ипполитом Бернхеймом, чьим ассистентом был Эдуард Харрис, но неожиданно планы её изменились. В своём последнем письме она написала, что отправляется в Италию, дабы разоблачить некую преступницу, которую давно знает и вот уже некоторое время подозревает, но имени этой особы при этом упомянуто ею не было. Заканчивая письмо, Валгина сообщила: один из английских журналов принял к печати её рассказ «Месть», который опубликовать в России она пока не может, потому что ещё живы действующие лица событий, описанных в нём.

В папке нашлись две вырезки из итальянских газет с прикреплённым к ним переводом на русский язык. В нём сообщалось о том, что экипаж, направлявшийся из Кальи в Урбино, разбился на одной из горных дорог. Возница и оба пассажира-иностранца, сеньорита Валгина и сеньор Харрис, погибли. Происшествие расценивалось местными властями как несчастный случай. Обе заметки были датированы 10 мая. Получалось, Валгина погибла через две недели после того, как застрелился граф Тормасов. Эля подумала: «Интересно, успела ли Зинаида Валгина до своей трагической гибели встретиться с женщиной, которую подозревала в преступлениях, и что это за женщина?» Она убрала газетные вырезки с фотографиями места катастрофы в папку, закрыла её и отодвинула в сторону. Неожиданно Эля вспомнила о своей однокласснице Миле Пузырёвой, с которой дружила в школе. После окончания факультета иностранных языков Мила уехала в Англию для совершенствования произношения. Эля достала телефон и написала Пузырёвой, попросив её отыскать название английского журнала, в котором в тысяча девятьсот тринадцатом году мог быть напечатан рассказ «Месть» Зинаиды Валгиной, публиковавшейся под псевдонимом Троицкая. «Постараюсь помочь», — вскоре ответила Мила.

Эля удовлетворённо вздохнула и, придвинув к себе вторую папку, начала просматривать её содержимое. В одной из своих статей Колышкина писала о том, что Елена Елагина получила образование в Екатерининском институте благородных девиц. Елагина поступила туда в середине шестидесятых, где, как она сама признавалась в одном из писем к своей издательнице, её опекала учительница С. Стронская. На полях статьи рукой Дины Семёновны была сделана карандашная пометка: «Аделаида Фаробина, учившаяся вместе с Елагиной, оставила воспоминания об этом времени. Её мемуары были напечатаны в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Единственный экземпляр хранится в Санкт-Петербурге, в Российской национальной библиотеке». Недолго думая, Эля снова достала из сумки телефон и набрала Машу Кутузову.

— Извини, что отвлекаю от работы, но у меня опять к тебе просьба, — вздохнув, сказала Эля.

— Ты позвонила вовремя, потому что я закончила все дела и собираю вещи. У меня поезд через четыре часа, — засмеялась Маша. — Ну, излагай свою просьбу.

Эля рассказала про мемуары Фаробиной.

— Это связано с графом Тормасовым? — спросила Маша.

— Может быть, а может быть, и нет.

— Хорошо, Элька. Поищем мемуары.

Маша не только нашла воспоминания Аделаиды Фаробиной, но и сняла с них копию.

— Ну, Элька, ты просто везучая, — сказала она, когда они встретились на следующий день после обеда. — Представляешь, у них, в библиотеке, начинается ремонт, и поэтому сервисный центр работал последний день, когда я тебе эти мемуары копировала.

— Да, везучая, — уныло произнесла Эля. — Информацию приходится по крупинке добывать. Хорошо, что ты в эти дни в Северной столице оказалась!

Они с Машей сидели в кафе и ждали, когда им принесут мороженое и кофе.

— Как ты думаешь, может зеркало навредить человеку? — спросила Эля.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Маша.

— Может обычное зеркало сводить людей с ума?

— Ни разу с таким явлением не сталкивалась.

— Я тоже. Что-то не верится мне в это.

— Хотя, — неожиданно произнесла Маша, — в Петербурге я слышала, как одна женщина-экскурсовод рассказывала легенду о зеркале купцов Брусницыных, его ещё зеркалом Дракулы называют.

— Что за легенда? — сразу же заинтересовалась Эля.

— Легенда о том, что Брусницын приобрёл зеркало, когда-то висевшее в усыпальнице Дракулы, и распорядился установить его в танцевальном зале своего особняка. Так вот, стоило какому-нибудь человеку посмотреть в это зеркало, как ему сразу же становилось плохо: начинала болеть голова, в глазах темнело, дыхание затруднялось. Кто-то даже терял сознание или серьёзно заболевал.

— Это касалось только дам?

— Нет, — ответила Маша, — не имело значения, кто смотрелся в это зеркало, мужчина или женщина.

Эля вздохнула:

— А в моём случае, точнее, в случае графа Тормасова, дурно делалось только его жёнам. Нет, что-то здесь не так.

— Ну, так ищи разгадку, — улыбнулась Маша.

— Что я и делаю, — сказала Эля. Тут им принесли мороженое, и она придвинула к себе свою порцию. — Боюсь только, что придётся очень долго искать её.

Эля ещё на «Зуше» заметила Таню, сидевшую в траве на пристани.

— Ты что здесь делаешь? — удивилась она.

— Тебя жду, — буркнула Таня. — Дома есть нечего.

— В холодильнике окрошка со вчерашнего дня оставалась.

— Я её ещё утром доела.

— Могла бы сама что-нибудь приготовить. Например, капусту потушить. Очень лёгкое в приготовлении блюдо.

— Ну да, — сказала Таня. — Лёгкое. У меня даже рецепта нет.

— Хорошо, напишу тебе сегодня рецепт.

— А ты что, опять в город завтра уедешь? — насторожилась Таня.

— Не знаю.

— Ты и так целыми днями там пропадаешь. Совсем нас забросила.

— Но вы же с сестрой не маленькие дети. Можете и сами о себе позаботиться.

— А что у тебя в пакете?

— Сладкие пирожки и пирожные.

— Пойдём вечером в гости к ребятам и угостим их? Они же нас всегда угощают.

Эля покачала головой:

— Нет. Вечером я буду занята. Мне нужно работать. Но если ты хочешь угостить ребят, то пожалуйста.

— Не пойму, зачем тебе нужна эта диссертация? — произнесла Таня. — Тебя же тогда совсем никто замуж не возьмёт.

— Ну, твою же сестру взяли! Чем я хуже?

— Ну, не знаю, — отрешённо протянула Таня. — Только мне кажется, ты совсем не диссертацией занята.

Эля от удивления даже остановилась.

— А чем же я, по-твоему, занимаюсь?

Таня пожала плечами:

— Ты назло Степану в городе пропадаешь.

— Это он тебе сказал?

— Нет. Но он был очень грустным, когда утром приходил к нам, а я ему сказала, что ты опять уехала в Неренск.

В кухне Лиля нарезала овощи.

— Вот, решила салат сделать, — смущённо произнесла она. — А то я какая-то бездельница получаюсь.

— От салата не сильно насытишься, — сказала Таня. — Надо что-то существенное приготовить. Ну, хотя бы картофельную запеканку с мясом и сыром.

— Умничка! — воскликнула Эля. Она подошла к холодильнику и открыла морозильную камеру. — Ага, фарш у нас есть. Значит, берёшь картошку и начинаешь чистить. Будем учиться готовить картофельную запеканку. И только ничего не говори мне про ногти.

Совместными усилиями ужин был приготовлен. Отправив Таню с пирожными на берег реки, Эля вымыла посуду и поднялась к себе в комнату. Она вынула из сумки отсканированные Машей мемуары Фаробиной и принялась их внимательно читать.

Аделаида писала, что попала в Екатерининский институт в тысяча восемьсот шестидесятом году, после смерти родителей. Она была домашней девочкой, поэтому ей было тяжело привыкать к новой жизни: к длинным коридорам и неуютным спальням, к холодной каше без масла вместо вкусных домашних пирогов. Она часто плакала, а на уроках смотрела в окно и совсем не слушала учителей, вспоминая родной дом и отца с матерью. Отношения с девочками тоже не складывались. Они казались ей злыми и неискренними. Всё было чужим и чуждым её уму и складу характера. Из-за отсутствия аппетита Аделаида совсем ослабла и пала духом. Прийти в себя и свыкнуться с непривычной для неё обстановкой ей помогла классная наставница Софья Казимировна Стронская. Фаробина с большой теплотой вспоминала о ней. Стронская сама была выпускницей Екатерининского института (она, как и Аделаида, тоже училась за казённый счёт) и знала все тонкости и нюансы этого заведения для девочек. Благодаря советам Софьи Казимировны, Аделаиде удалось подружиться с однокурсницами, научиться радоваться и верить в своё будущее. Фаробина признавалась, что Стронскую в институте любили. Она была стройной темноволосой красавицей, очень женственной, утончённой и деликатной. Аделаида оканчивала обучение, когда со Стронской случилась беда. У Софьи Казимировны умерла мать и на руках остались две сестры, дочери матери от второго брака. Ей нужно было помочь им устроиться в жизни, так как у девочек не было никаких средств. Впрочем, как и у неё самой. Когда Стронской предложили должность гувернантки и довольно высокое жалованье, значительно превышавшее ту сумму, что ей выплачивали в институте, она согласилась и оставила место классной дамы. Семья, пригласившая Стронскую для воспитания детей, была очень богата, но вскоре разразился скандал: глава семьи обвинил гувернантку в краже денег. Дело до суда не дошло, но репутация Стронской серьезно пострадала. Девочки в институте не могли не обсуждать эту историю. Многие были уверены, что их бывшую наставницу оболгали. Они сострадали ей и жалели, что она ушла из Екатерининского института. Окончив обучение, Фаробина вскоре вышла замуж и уехала с мужем за границу. Через много лет она вернулась в Россию и от институтской подруги узнала о судьбе Стронской. Той пришлось нелегко. Она была вынуждена покинуть Санкт-Петербург и уехать в глухую провинцию вместе с сёстрами. В маленьких уездных городах её не знали, но ей пришлось много работать, чтобы вырастить девочек. Одной из её сестёр удалось получить место учительницы в Неренской гимназии, а затем даже стать её директрисой; другая вышла замуж за богатого и состоятельного человека. Больше Фаробина о Стронской в мемуарах не упоминала. Однако, заканчивая свои воспоминания, она написала, что на днях получила известие о смерти Павла Васильевича Невежина — человека, который погубил карьеру Стронской.

«Ну и ну, — покачала головой Эля, дочитав воспоминания Фаробиной. — Какие повороты! И всё-таки имеет ли отношение Стронская к графу Тормасову или нет?»

Она отложила в сторону мемуары, открыла ноутбук и принялась искать информацию о Невежине. Найти удалось немного. Род Невежи — ных, хоть и был довольно древним, но сведения о нём были незначительные, так как Невежины к середине девятнадцатого века обеднели и влачили жалкое существование. Однако одному из них, а именно Павлу Васильевичу, удалось поправить пришедшие в упадок дела удачной женитьбой на купеческой дочке, единственной наследнице богатого состояния. Благодаря этому Невежин не только занял высокое положение, но и сделался членом различных обществ, например, вошёл в Попечительский совет Екатерининского института. Что же касается истории с гувернанткой, то никаких упоминаний о ней не было. «Придётся опять завтра ехать в Неренск, чтобы прояснить ситуацию с сестрой Стронской», — устало подумала Эля и, отодвинув в сторону ноутбук, посмотрела на часы: шёл второй час ночи.

Утром Эля проснулась поздно. С трудом приподняв голову, она посмотрела на часики, лежавшие на прикроватной тумбочке: те показывали половину одиннадцатого. Вставать совершенно не хотелось, потому что за окном шёл дождь. И всё же она заставила себя подняться с кровати, а затем, умывшись и одевшись, спустилась в кухню. Там, к своему удивлению, она увидела Таню, Лилю и Степана, которые пили кофе.

— Присоединяйся к нам, — сказала Таня. — Стёпа такие вкусные коржики принёс! Объеденье!

Она показала на блюдо, на котором лежали коржики, испечённые в форме рукавичек и домиков и украшенные разноцветной глазурью и драже. «Видимо, их ему Светлана с утра напекла», — подумала Эля.

— Извините, в другой раз. Я тороплюсь.

— Ты опять в город? — спросила Таня.

— Да, в город, — сдержанно ответила Эля.

— Я провожу до пристани, — сказал, вставая, Степан.

— На улице дождь идёт.

— Ничего, не промокну.

К Элиной радости, дождик прекратился, едва они вышли за калитку. «Если погода на моей стороне, значит, мне сегодня непременно повезёт», — подумала она.

— Я совсем не вижу тебя, — сказал Степан, взяв её за руку. — Хотел на прогулку позвать в одно интересное место, а ты опять торопишься в Неренск.

— Извини, но я очень занята. Погуляем в другой раз.

— На какую тему ты пишешь диссертацию?

— Диссертацию? — удивилась Эля.

— Таня сказала, что ты пишешь диссертацию.

— Нет, не пишу. Материалы пока собираю, — уклончиво объяснила Эля.

— И всё же, на какую тему?

— Да так, ничего особенного: дворянские роды, их судьбы и истории. Нового я не открою.

Степан озадаченно посмотрел на неё.

— Зачем же ты тогда этим занимаешься?

Эля улыбнулась:

— Наверное, это что-то из области математики. У тех, кем я интересуюсь, слишком много неизвестных. Хочу прийти к какому-то результату. Вычислить сумму слагаемых.

Приехав на «Зуше» в Неренск, Эля первым делом отправилась в городской архив, чтобы установить имя сестры Стронской. Как оказалось, в дореволюционном Неренске была одна государственная женская гимназия и две частные. «Ну, хоть в этом мне повезло», — подумала Эля, просматривая старые пожелтевшие бумаги. В тысяча восемьсот шестьдесят шестом году на должность учительницы французского языка в Николаевскую женскую гимназию была принята Лебединцева Мария Фёдоровна, которая через девять лет была назначена на должность начальницы и руководила учебным заведением двадцать два года, пока не скончалась от сердечного приступа. Перебирая все документы, касающиеся Николаевской женской гимназии и сохранившиеся в архиве, Эля в одной из папок сумела отыскать несколько фотографий Лебединцевой, но на всех она была снята со своими воспитанницами. Эля долго задумчиво смотрела на снимки, пока к ней не подошла хранительница фонда.

— Нашли, что хотели найти? — спросила она.

Эля отрицательно покачала головой. Хранительница посмотрела на фотографии, лежавшие перед Элей.

— Вам стоит съездить в наш педагогический институт, — сказала хранительница. — Они уже много лет ведут исследовательскую работу о становлении образования в Неренске и собрали немало интересного. До недавнего времени они ограничивались статьями, а нынче готовятся выпустить книгу. И с нами обещали поделиться собранными сведениями.

Эля недоверчиво посмотрела на женщину.

— Да там, наверное, никого нет. Сессия закончилась, каникулы, — нерешительно сказала она.

— Да, сессия закончилась, а приёмная комиссия только работу начала, так что поезжайте.

В педагогическом институте Элю отправили в библиотеку, где хранился собранный материал в виде писем, открыток, блокнотов и альбомов, оставшихся от бывших гимназисток и пансионерок. Некоторые документы поражали очень хорошей сохранностью. Не без трепета Эля открыла альбом, созданный в тысяча девятьсот четырнадцатом году последней директрисой Николаевской гимназии и отражавший историю её существования. Этот альбом сберегла дочь директрисы, затем он хранился в семье внучки, а уже правнучка отдала его в институт. В нём Эля обнаружила целых три фотографии Лебединцевой: на одной из них она была снята не одна, а с двумя дамами. На оборотной стороне снимка была сделана чернилами надпись: «Мария Фёдоровна с сёстрами, Софьей Казимировной Стронской и Еленой Фёдоровной (графиней Тормасовой»). «Ну, вот и выяснилось, — устало подумала Эля. — Софья Казимировна и графиня Тормасова — сёстры по матери. Значит, Евгений Тормасов приходился племянником Стронской. Тётушка жила в усадьбе племянника».

После института Эля поехала в городскую библиотеку, где ей разыскали старые подшивки газет и журналов за шестидесятые годы девятнадцатого века. Их было немного, и всё же ей удалось восстановить историю гувернантки Стронской и члена Попечительского совета Екатерининского института Невежина. Невежин обвинял Стронскую в краже банковского билета. Во время обыска комнаты гувернантки билет был обнаружен в одной из книг, принадлежавших ей. Скандал получил огласку, но Стронская избежала суда. Газеты на все лады восхваляли благородство пострадавшего.

Эля вернулась в Приречье совершенно без сил. Вдобавок, когда она вышла из переулка на улицу, проезжавшая мимо неё старая машина окатила её грязью из лужи, испачкав ноги и подол юбки. Она прошла в кухню и включила чайник. На столе стояло блюдо, накрытое полотенцем. Эля откинула полотенце и увидела коржики. Рука невольно потянулась к одному из них — самому расписному.

— Ну, у тебя и видок, — послышался голос Тани, вошедшей в кухню. — Где тебя так весь день мучили?

— В самых разных местах, — ответила Эля, отдёрнув руку от коржика. — Сначала в архиве, потом в институте и, наконец, в библиотеке.

— Лучше бы ты сходила в какой-нибудь бар, а потом в ночной клуб. Вид был бы точно такой же, зато ты бы отдохнула.

— Ночные клубы днём не работают.

Она проснулась, когда уже давно рассвело. День был ясным и солнечным, без единого облачка на небе. Эля спустилась в кухню и, присев за стол, принялась смотреть в окно. Однако её одиночество вскоре было нарушено пришедшей из душа Таней.

— Ты что такая грустная? Хочешь, я тебе кофе сделаю?

— А что, ты умеешь варить кофе?

— Я имела в виду растворимый.

— Ну, сделай, — равнодушно произнесла Эля.

Она чувствовала страшное неудовлетворение. «Столько сил потратила, мотаясь в Неренск, а узнала только то, что Софья Стронская и мать хозяина усадьбы были сёстрами. И ни на шаг не приблизилась к ответу на вопрос, почему жёны графа Тормасова регулярно топились в пруду. Эх, заглянуть бы в это таинственное зеркало, о котором писала Зинаида Валгина, точнее, Троицкая, — подумала Эля, глядя на едва трепещущую за окном листву. — Троицкая, Троицкая», — снова мысленно повторила она и вздрогнула.

— Елагина, Троицкая, Уфимцева, — вслух произнесла Эля.

— Что с тобой? — удивилась Таня.

— Уфимцева, Троицкая, Елагина, — снова проговорила Эля.

— Ты что, тронулась?

Эля, не обращая внимания на изумлённую Таню, вышла из кухни и стала подниматься по лестнице.

— А кофе?! — крикнула Таня.

— Потом, — ответила Эля.

Она прошла к себе в комнату и начала переодеваться.

— Ты опять в Неренск? — Таня приоткрыла дверь и просунула голову.

— Нет, мне нужно в другое место.

— Совсем с катушек съехала, — пробормотала Таня, закрывая дверь.

В библиотеке, кроме Киры Дмитриевны и двух девочек лет двенадцати, больше никого не было. Эля попросила разрешения посмотреть «Чтение для ума и сердца». Устроившись на диване, она раскрыла первый журнал, нашла содержание и едва не ахнула, увидев напротив фамилии Троицкой название «Из зеркала». С замершим сердцем открыла второй журнал и не без труда удержалась от радостного крика: в этих двух номерах была напечатана повесть «Из зеркала», и так как первую часть Эля уже прочла благодаря Дине Семёновне Колышкиной, то она принялась за чтение второй.

«Утром я попросила принести мне завтрак в сад, в беседку. Глядя на то, как жена управляющего Пелагея накрывает на стол, я спросила у неё:

— Скажите, Поля, как давно вы служите у князя?

Она поставила на стол молочник со сливками и бросила на меня удивленный взгляд.

— Да уж второй год по весне пошёл, — ответила она.

— А кто-нибудь из прислуги служил здесь ещё при первой барыне?

— Василиса, кухарка.

— Поля, вы не знаете, каким образом князь оказался в наших местах?

— Василиса мне и сказывала, что они с тётушкой в гости приезжали к тётушкиной сестрице. Она у нас в городе начальницей в гимназии, а князь только-только помолвился. Тётушкина сестрица и подсказала им эту усадьбу купить. Будет где с молодой женой жить, да и будущей княгине понравится. У нас ведь, барышня, сами знаете, какие красивые места.

— Да, места у нас действительно красивые, — согласилась я с Пелагеей. — А как вы думаете, хозяйка ваша счастлива была?

Жена управляющего всплеснула руками:

— Да с таким мужем любая счастливой будет. С нашим-то князем никто из господ здешних не сравнится. Уж очень он её любил. Не как Андрей Фомич Беклемищев. Тот, говорят, уж очень плохо к жене относился, в чёрном теле её, бедную, держал. Недолго горевал, да вы и сами, барышня, об этом знаете.

Да, Пелагея была права: Беклемищев не был хорошим и заботливым супругом своей жене. И всё-таки мне хотелось узнать, отчего умерла первая жена князя. Я хотела выяснить, почему она являлась его второй жене. После завтрака я отправилась на кухню, чтобы поговорить с Василисой, служившей в усадьбе ещё при первой княгине. Она была одна и начищала столовое серебро, сидя перед окном. Я подошла к полке, уставленной разнообразной глиняной посудой, и, сделав вид, что рассматриваю заинтересовавший меня кувшин, спросила у неё, болела ли чем-нибудь первая княгиня.

— Ой, барышня, да разве знаю я про ваши, про господские, болезни, — качая головой, ответила она. — Вы ведь хвораете иначе, не так, как мы.

— И всё же, — настаивала я, — может быть, у неё был тяжёлый характер?

Василиса отложила в сторону начищенный нож и взяла другой.

— Голоса ей сначала какие-то чудились, потом она в зеркало боялась смотреть.

— Зеркало, что в гостиной висело?

— Оно самое, — кивнула Василиса. — Тётушка в него смотрела, да и Сима, горничная, пару раз заглядывала, и ничего.

— А гости в усадьбу часто приезжали?

Василиса вздохнула:

— Да разве они сюда успели зачастить, когда молодые всего-то здесь около года и прожили. Не везёт нашему князю с жёнами. — Она покачала головой. — Слишком они обе были здоровьем слабенькие.

— Так вы думаете, что всё дело в здоровье? — спросила я.

Кухарка неожиданно вздрогнула и, спрятав руки под фартук, с испугом посмотрела на меня:

— Ой, не знаю, барышня, чего вы хотите от меня. Вы, простите, но мне работникам обед готовить.

Я не стала её мучить дальше своими расспросами и ушла к себе. Да, кухарка что-то знала и не хотела мне об этом говорить, судя по её испуганному голосу и выражению лица. Я решила не спать этой ночью и, когда начало темнеть, зажгла свечи, поставив две по бокам зеркала, а сама села напротив, пристально вглядываясь в него. Ближе к одиннадцати меня стала охватывать дремота. Я изо всех сил боролась с надвигающимся сном. Вдруг в глубине зеркала возникло какое-то колебание. Я присмотрелась и увидела за своей спиной женскую фигуру в траурном наряде. Черты лица её невозможно было разглядеть, так как лицо её скрывала плотная вуаль.

Не в силах пошевелиться, я сидела и смотрела на то, как она ко мне приближается. Наконец она склонила голову к моему правому уху и тихо произнесла:

— Не пытайся открыть крепко запертые двери.

Она вздохнула и обдала меня таким чудовищным холодом, что я испуганно вздрогнула, пламя свечей резко колебнулось из стороны в сторону, и фигура исчезла.

И всё-таки, несмотря на пережитый мной страх, на следующий день я снова попыталась вызвать Василису на откровенность, зайдя на кухню и попросив её сварить мне кофе. Я присела за стол, на котором Василиса раскатывала тесто для пирога. Я видела, что она нервничает, и всё же завела разговор о таинственных смертях.

— А что поговаривали в усадьбе, когда и вторая жена князя покончила с собой? — спросила я, когда кухарка подала мне чашку со сваренным кофе.

— Да у нас и говорить-то об этом было некому, — сказала она. — Кроме слуг, тогда здесь никого не было. Гостей не звали и не ждали.

— Ну, а слуги обсуждали же между собой это происшествие?

— У нас это не принято, — строго произнесла Василиса и с неприязнью посмотрела на меня. — Сами знаете, что господа не поощряют, когда слуги их обсуждают.

— Ну пожалуйста, мне очень важно знать! — Я умоляюще посмотрела на неё.

Кухарка перекрестилась. Я обратила внимание на её правую кисть, всю покрытую мелкими шрамами.

— Ой, барышня, не вводите меня в грех, нельзя об таком говорить.

Я взяла её за руку:

— От чего эти шрамы? Что с вами произошло?

Василиса совсем побледнела, глядя на меня.

— Случайно руку кипятком обварила, когда в бане мылась, — сказала она.

По её глазам я поняла, что она солгала мне, и решила не отступать от неё. Но тут за дверью послышались шаги.

— С ума их свели. Обеих, — понизив голос, едва успела произнести Василиса, как в кухню вошла Пелагея.

— А вам письмо из деревни принесли, — сказала она и подала мне сложенный вдвое листок бумаги. Это была записка от Леокадии Косихиной, с которой мы вместе учились в гимназии. Теперь она была замужем за местным священником. Узнав, что я нахожусь в усадьбе, она звала меня в гости на чай.

Я решила воспользоваться приглашением, чтобы узнать, что говорят в деревне о событиях, произошедших в усадьбе минувшим летом, и, набросив на плечи шаль, отправилась в путь. Леокадия за эти шесть лет после окончания гимназии сильно изменилась, превратившись из тоненькой, стройной девушки в рыхлую, полную женщину. Она скучала в деревне и, так как была ограничена в средствах, очень редко бывала в городе. Сначала она забросала меня вопросами о наших общих знакомых, о городских событиях и переменах, а затем заговорила об усадьбе:

— А что, все уехали, и Агаша тоже?

— Да, там теперь только управляющий с женой, кухарка и садовники.

— Жаль, — вздохнула Леокадия. — И зачем только старуха потащила с собой за границу Агашу? Ехала бы одна со своим любимым племянником.

По интонации её голоса я поняла, что она недолюбливает тётку князя.

— Она ведь его с пятнадцати лет воспитывала, — сказала я. — Разве ты об этом не знала?

— Да, кое-что слышала.

— Его мать от чахотки умерла, а отца ещё раньше не стало. Он упал с лошади во время охоты. Вот Анна Даниловна с тех пор племянника и опекает. — Леокадия зло усмехнулась. — Она даже эту усадьбу ему посоветовала купить. Дескать, жене твоей здесь понравится. Ну, той ещё, первой. Мой дядя им купчую оформлял.

— Так ты знала первую жену князя? — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более равнодушно.

— Я не была с ней близко знакома, мы с ней только в церкви по воскресеньям виделись. Она была довольно мила. Всегда присылала нам к праздникам подарки.

— А что с ней случилось?

Леокадия пожала плечами:

— Старый доктор говорил, что это всё нервы. Бедному князю не стоило привозить сюда своих жён. Я думаю, они обе умерли от отсутствия общества. К тому же зимой здесь такая скука! — Она вздохнула. — Не знаю, что мы теперь без Агаши делать будем. У нас её так любили! От всех хворей средство знала. Помню, голова у меня разболелась, так она руку свою мне на затылок положила, что-то пошептала, и вся боль прошла. Такое облегчение!

Я собралась возвращаться в усадьбу, но к Леокадии пришла жена учителя и принесла не только пирог с брусникой, но и удивительную новость: купчиха Марфа Егоровна Демакова обвенчалась со своим домашним врачом, Фёдором Андреевичем Шефером, который был моложе её на двадцать два года. Врач был и строен, и хорош собой, а Демакова никогда красотой не отличалась. Вдобавок в последние годы она сильно растолстела.

Леокадия с женой учителя с жаром принялись обсуждать это известие.

— Интересно, как их будут принимать в обществе? — усмехнувшись, произнесла жена учителя.

— Думаю, богатство Демаковой закроет всем рты, — сказала Леокадия. — А врач-то оказался не промах. Ну, не они первые, не они и последние.

— Это вы о чём? — удивилась жена учителя.

— Да так, — махнула рукой Леокадия. — В нашего князя тоже одна не слишком молодая особа влюблёна. То-то обе его жены и года с ним не прожили, бедняжки.

Я с изумлением взглянула на неё, но она уже перешла на разговор о том, что собирается шить себе новое платье и только не может определиться с выбором ткани.

Уже начинало смеркаться, когда я, попрощавшись с Леокадией и женой учителя, отправилась в усадьбу. В деревне кое-где в окнах горел огонь. Осенние вечера становились всё холоднее и холоднее, и я пожалела, что, уезжая в усадьбу, взяла с собой не слишком тёплую шаль.

Подходя к церкви, мимо которой пролегала дорога в усадьбу, я неожиданно увидела возле пруда незнакомую женщину. Она стояла на берегу и бросала камешки в воду. Одета незнакомка была в старинный наряд. Так раньше одевались боярышни. В подобное платье была одета на балу, устроенном при дворе в честь трёхсотлетия царствования Романовых, сестра царя, чью фотографию я видела в журнале вместе с другими особами, принимавшими участие в маскараде. Наряд незнакомки тоже поражал обилием жемчуга. Но как она оказалась здесь? В городе давно костюмированных балов не устраивали. Тем более осенью. Может быть, устроить подобный маскарад взбрело Беклемищеву, который нередко поражал публику своими выходками? Но до его усадьбы было не менее двадцати вёрст. Я подошла ближе.

— Ты, верно, устала, — обернувшись, произнесла незнакомка. Черты лица её потрясли меня совершенной красотой. — Но не спеши. Ужин ещё не готов. У Василисы после твоего ухода рука разболелась.

Я поразилась такой осведомлённости, но постаралась не подать виду и промолчала.

В лунном свете жемчуг незнакомки так переливался и блестел, что я невольно залюбовалась им.

— Нравится? — насмешливо спросила она и раскрыла ладонь, на которой лежали три большие жемчужины.

Я никогда не видела таких красивых. Она дала мне полюбоваться ими, а затем бросила одну за другой в воду.

Я ахнула.

— Не переживай! — засмеялась она. — У меня их много. Всех не пересчитать. Хочешь, я тебе свои сокровища покажу? — Незнакомка показала рукой на пруд. — Они там.

„Кто она? — подумала я. — Неужели сумасшедшая?“

Она пошла к самой кромке воды и, обернувшись, подняла правую руку. Я увидела, что она держит ключи, переливавшиеся серебром.

— Что же ты? — произнесла она и зазвенела ключами. — Ты же так давно хотела узнать правду. Я открою тебе дверь в тайну. В твою тайну!

Неожиданно по поверхности пруда пробежала рябь, и вода на моих глазах превратилась в зеркало. Большое зеркало, окаймлённое, как рамой, серебристой травой. В этом зеркале отражалась только одна неестественно-жёлтая луна. Незнакомка ступила на зеркало и заскользила по нему. Потрясённая, я смотрела на неё. Она дошла до середины и крикнула:

— Иди сюда! Не бойся! Сейчас ты, как никогда, близка к тому, чтобы получить ответ на свой главный вопрос!

Не скрою: мне было страшно. И всё же я решилась. Когда я уже почти приблизилась к ней, неожиданно раздался громкий треск, и зеркальная поверхность под моими ногами пошла трещинами, а затем стала ломаться. Острые осколки с шумом и брызгами воды взлетели вверх. Раздался громкий зловещий смех! Со страхом поспешила я назад и уже была почти у самого берега, когда оказалась в воде. Тщетно я пыталась выбраться из зеркальных осколков. Руки мои резались об их острые края, намокшее платье тянуло вниз. Я уже почти выбилась из сил, как вдруг увидела незнакомого старика, протягивавшего мне огромный железный ключ. Я ухватилась за него, и вскоре старик вытянул меня на траву.

— Благодарю вас, — задыхаясь, прошептала я.

Старик внимательно посмотрел на меня, а затем сердито произнёс:

— Рано совать нос, куда не следует!

Я обессиленно опустилась на траву, а когда подняла голову, сердитого старика уже не было.

Мокрая и грязная, с окровавленными кистями, я без сил лежала на траве. Не знаю, сколько прошло времени, пока я не услышала скрип телеги. Послышался знакомый голос управляющего, возвращавшегося из соседней усадьбы, где жил художник. Я окликнула его и, поднявшись с трудом, подошла к телеге. Он ахнул, увидев меня. С его помощью я взобралась на телегу, и мы поехали в усадьбу. Там его жена помогла мне переодеться и перевязала мои израненные руки. Проснувшись утром, я почувствовала озноб и поняла, что заболеваю, поэтому попросила Пелагею, чтобы она собрала мои вещи. Управляющий с приготовленной для поездки в город повозкой уже ждал меня возле крыльца.

— Напрасно, барышня, вы сюда приезжали, только всех растревожили, да сами чуть в беду не попали, — тихо произнёс он.

— Вам не должно быть до этого дела, — холодно ответила ему я.

Управляющий нахмурился:

— Не все двери можно легко открыть, как кажется на первый взгляд.

„Чего они все так боятся? — подумала я. — Или… кого? Может быть, Леокадия была права? “ Когда я вернулась домой, то написала письмо в Италию, где проживал теперь князь. Затем второе, третье, однако все они остались без ответа».

Эля так увлеклась чтением, что не заметила, как на пороге комнаты появилась молодая женщина в белом халате. Это была Светлана.

— Кира Дмитриевна, не одолжите чайник, а то наш сломался? — обратилась она к Латыниной.

— А вы уже закончили приём? — спросила заведующая библиотекой.

— Закончили. Народу, как никогда, много было. Ещё двое должны через час подъехать.

— Светочка, так вы со Степаном Алексеевичем сюда приходите. У меня сегодня опять полно выпечки. Две мои подруги будто соревнование устроили на лучшего кондитера, а меня судьёй выбрали. Вчера Дарья Романовна кулинарничала, а сегодня Вера Дементьевна расстаралась. Столько напекла, что одному за несколько дней не съесть. На целый полк хватит.

— Я сейчас у него спрошу, — сказала Светлана и ушла.

— И вы, Эля, присоединяйтесь. Вместе почаёвничаем.

«Вчера у нас чай пил, сегодня со Светланой чаёвничать договорился», — хмуро подумала Эля.

— Большое спасибо за приглашение, но мне пора. Меня уже давно заждались, — поспешно произнесла она и, попросив записать журналы с повестью Валгиной, покинула библиотеку.

В кухне Таня раскладывала карты Таро.

— Тебе погадать? — спросила она. — Я хорошо гадаю.

— Не стоит, — ответила Эля. — Лучше погадай сестре или Стёпе, как ты его называешь. Впрочем, я тоже неплохо гадаю. На воде.

Эля налила в стакан воду и подошла к окну. Держа стакан на уровне глаз и вглядываясь в прозрачную жидкость, она медленно произнесла:

— Отчётливо вижу, что сидит сейчас этот Стёпа с какой-то девицей в библиотеке и пьёт с ней чай с булочками.

Таня, изумлённо раскрыв рот, уставилась на Элю.

— Кстати, ты мне кофе обещала сделать.

— Чуть позже, — ответила Таня и выбежала из кухни.

Эля вылила воду в раковину, поставила стакан на стол и поднялась к себе. Там она прилегла на кровать и не заметила, как задремала. Разбудил её Танин возглас:

— Ты ясновидящая?

Эля поднялась и села.

— О чём ты? — сонно спросила она.

— Он на самом деле чай с булочками в библиотеке пьёт!

— Ты что, в библиотеку ходила?

— Я в окно заглянула.

Эля вздохнула.

— Нет, никакая я не ясновидящая, — сказала она. — Давай лучше делом займёмся. Надо ведь ужин приготовить.

— А ужин уже Лилька делает, — неожиданно произнесла Таня.

— Не может быть! — не поверила Эля.

Однако в кухне Лиля действительно делала салат из жареных кабачков и помидоров, а на столе лежали большие красные перцы.

— Вот решила угостить вас своим любимым салатом, — весело произнесла она.

— А где ты баклажаны взяла? — поинтересовалась Таня.

— У соседки, — засмеялась Лиля, — она мне ещё и овощи, и зелень дала. Завтра приедет Андрей, и мы устроим званый ужин, ребят к нам пригласим. Они через два дня по домам разъезжаются.

— Великолепно! — прошептала Эля.

«Итак, кто мог свести с ума обеих жён графа Тормасова? Кроме тётушки, Софьи Казимировны Стронской, судя по повести Зинаиды Валгиной, сделать это было больше некому. Получается, именно для её разоблачения и отправилась в Италию Валгина», — размышляла Эля. Она ещё раз перечитала мемуары Фаробиной и первую часть повести Валгиной, сосредоточив всё внимание на тётушке графа Тормасова, а затем помогла Лиле приготовить ужин и накрыть на стол и, сославшись на то, что ей стало дурно от жары возле плиты, ушла на прогулку, не дожидаясь прихода гостей. «Тётушка была влюблена в своего племянника и ревновала его ко всем жёнам. Да, такое бывает. Но каким образом престарелая женщина извела молодых женщин?»

Эля вспомнила фотографию из альбома, на которой Стронская была снята вместе с сестрой, и в сомнении покачала головой. С трудом верилось, что женщина, остававшаяся и в зрелом возрасте всё ещё привлекательной, была способна на коварство. Да и в любовь к племяннику Эле почему-то верилось с трудом. Хотя… Тут она вдруг вспомнила про купчиху Демакову из повести Балтиной, а затем и актрису, много раз выходившую замуж за мужчин намного младше себя, причём каждый последующий избранник был моложе предыдущего. Эля шла по деревенским улицам и не заметила, как дорога привела её к переулку, выходившему к пристани. Свернув в переулок, она неожиданно увидела Киру Дмитриевну в компании какого-то пожилого мужчины. Оба они неторопливо направлялись к пристани. Видимо, Латынина провожала своего спутника. Заведующая библиотекой неожиданно оглянулась и, увидев Элю, остановилась, придержав за локоть мужчину. Когда Эля подошла к ним и поздоровалась, Кира Дмитриевна сказала:

— Между прочим, эта девушка интересуется графом Тормасовым. Знакомьтесь, Эля, это Алексей Петрович Архипов, наш самый известный краевед. Я его ждала в гости вчера, а он навестил меня сегодня.

Мужчина внимательно посмотрел на Элю:

— И чем же вас заинтересовал Тормасов?

— Мне интересен не столько граф, сколько таинственное самоубийство двух его жён, — ответила Эля.

— Вот как? И к каким же выводам вы пришли?

— Судя по повести Валгиной, это рук дело графской тётушки, Софьи Казимировны Стронской, но мне эта версия не по душе. И в историю с заколдованным зеркалом я тоже не верю. Так трудно подобрать ключик к этой тайне.

— А вы читали повесть Валгиной?

— Да, и не только повесть, но её письма и другие произведения. Но мне с трудом верится, что она поехала в Италию, чтобы разоблачить старую женщину, да ещё и прихватила с собой Эдварда Харриса, изучавшего гипноз в «Школе Нанси». Не могу понять, зачем она его взяла с собой?

— Быть может, он был её женихом, — сказал Архипов.

Эля покачала головой:

— Вы и сами знаете, что в найденных вами письмах нет ни строчки о том, что Харрис был женихом Валгиной. К тому же они познакомились незадолго до её внезапной поездки в Италию, в Кальи.

— В Кальи жил граф Тормасов, — неожиданно произнёс Архипов.

Эля вздохнула:

— Значит, всё-таки Стронская. Её ревнивая любовь погубила двух молодых женщин. Но как она это сделала? Неужели при помощи того самого пресловутого зеркала?

Архипов некоторое время постоял в задумчивости, словно решая в уме какую-то сложную для него задачу, а потом сказал:

— Вот что, Эля. Приезжайте-ка завтра утром ко мне на улицу Карамзина, дом восемьдесят. Я вам кое-что покажу.

«Вот это да! Интересно, что он мне покажет», — подумала озадаченная неожиданным приглашением краеведа Эля. Тут она вспомнила о его книге, купленной в книжном магазине на прошлой неделе, и заторопилась назад. Подойдя к калитке дачи, она увидела машину брата, а затем услышала весёлые голоса. Гости уже сидели за столом и пировали. Однако ей удалось проскользнуть незамеченной в дом и подняться в свою комнату. Там она отыскала в стопке «Мучеников и подвижников Неренской земли» и принялась просматривать книгу. Одна из глав особенно заинтересовала её. Она была посвящена сестре Зинаиды Валгиной — Евдокии, ушедшей в монастырь в возрасте двадцати двух лет после смерти жениха, умершего во время эпидемии холеры в Санкт-Петербурге. В восемнадцатом году Евдокия стала настоятельницей женского монастыря на Бисеровском острове и руководила им до середины двадцатых годов. Когда она умерла от сердечного приступа, монахини растерялись и впали в уныние, пока руководство не взяла в свои руки старица Агапия, пользовавшаяся большим авторитетом и уважением. Она умела лечить, и к ней отовсюду приезжали больные. Агапия оказалась не только чудесным лекарем, но и очень умелой руководительницей и подняла дух у приунывших монахинь и белиц. И всё же в тридцатых годах по указу властей монастырь был закрыт. Правда, Агапия уже не увидела его гибели: она утонула за год до столь трагического для монастыря события.

С утра снова пошёл сильный дождь, однако непогода не испугала Элю. В половине десятого она, держа зонт над головой, подошла к дому краеведа Архипова. Эля так привыкла к цветам за последнее время, что удивилась тому, что в палисаднике краеведа росли только две небольшие рябинки. Расположились они в комнате, которую Эля мысленно назвала кабинетом, так как в ней было очень много книг, журналов и самых различных папок: кожаных, картонных и пластиковых.

Архипов предложил Эле горячего чаю, но она отказалась. Её переполняло нетерпение. Она устроилась в кресле, стоявшем рядом с камином, в котором лежали сухие дрова, и приготовилась слушать хозяина, однако сначала он разжёг огонь в камине, затем подошёл к одному из стеллажей и достал с полки картонную папку. Краевед протянул папку Эле, а потом, когда она взяла её, сел в соседнее кресло. Архипов потёр рукой лоб и тихо произнёс:

— Несколько лет назад мне удалось обнаружить тайник в развалинах монастыря на Бисеровском острове. Все письма и бумаги, найденные в нём, я отдал в музей, кроме одной рукописи. Она была написана на итальянском языке. Я знаю несколько языков, в том числе и итальянский. Знание языка не позволило мне показать эту рукопись музейным работникам и вообще кому-либо. Когда вы прочитаете перевод, вы поймёте, почему я это сделал.

Эля молча развязала тесёмки папки и раскрыла её. Внутри лежали старые, пожелтевшие, испорченные временем бумаги, покрытые словами на незнакомом языке. Она вынула их. Перевод, отпечатанный на машинке, находился под ними.

«Я русская, хоть и прожила в Италии много лет. Я всегда была очень способной и быстро всему училась. Выучила и итальянский язык, на котором сейчас пишу о себе. Родилась я в крестьянской семье. Мать моя рано умерла, отец жил на заработках в Москве и редко навещал меня и мою старшую сестру. Когда мне было восемь лет, сестра моя утонула в речке. Воспитала меня старая бабка — мать моей бабки. В деревне все её считали колдуньей. Она хорошо знала травы, снимала с помощью их всякую-разную боль. А ещё она заговаривала от испуга и излечивала от заикания. Все свои знания она передала мне. Но я умела то, чего не умела она. Я могла заставить человека поступить по моему желанию, он делал это и даже не подозревал о том, что это именно я заставляю его так поступать. Однажды к нам приехала богатая супружеская пара. Все их дети рождались мёртвыми или умирали сразу же после рождения. Я сразу поняла, что муж очень плохо относится к ней. Он был жестоким человеком и постоянно унижал её. Я посмотрела на неё и увидела, что с ним её дети и дальше будут умирать. Затем я посмотрела в его глаза и мысленно произнесла: „Ты должен срочно вернуться домой, найти верёвку, сделать петлю и повеситься“. Внезапно он заторопился, стал подгонять её домой, сказав, что в городе у него очень важное дело. Они уехали, даже не дождавшись окончания заговора. На следующий день мы узнали, что он повесился в конюшне, как только они воротились от нас домой.

Да, я была сильнее своей бабки, и она об этом знала. Перед смертью она просила меня, чтобы я никогда не пользовалась своим умением во вред людям.

Когда бабка умерла, я ушла в город и поступила горничной. Я была очень хорошей горничной, и вскоре мне предложили перейти в другой дом, а затем сделали главной над слугами. У меня всегда был порядок, хозяйка не могла нахвалиться мной. Вскоре у меня были все ключи. Когда её муж получил назначение в Санкт-Петербург, она хотела взять меня с собой, но я отказалась. Я не хотела уезжать из родных мест. Хозяйка порекомендовала меня пожилой даме: та искала горничную. Она жила с племянником, недавно купившим усадьбу рядом с деревней, откуда я была родом. Усадьбу основательно перестроили и возвели новый дом. Мне очень понравился и дом, и моя новая хозяйка, но ещё больше мне понравился владелец усадьбы. Я полюбила его с первого взгляда. Я была счастлива жить рядом с этим человеком, трогать его вещи, слышать его голос, видеть его лицо. Но он женился и привёз жену. Я сразу же невзлюбила её. Да, она хорошо ко мне относилась, даже рисовала меня, но я ненавидела её, особенно когда они уходили в спальню. Я решила избавиться от неё и для этого воспользовалась своим умением: я стала внушать ей мысли о смерти, о том, что ей лучше умереть, иначе она может сделать своему мужу очень плохо и больно. Прочитав однажды её письмо, которое она писала своей сестре, я узнала, что её тётка находилась в сумасшедшем доме, и внушила ей, что и она такая же сумасшедшая. Первый раз я внушила ей это, когда она стояла перед зеркалом в гостиной, любуясь своим новым платьем. Я просто перехватила её взгляд, подойдя сзади. И она начала видеть в зеркале не себя, красивое и утончённое создание, а страшное и уродливое существо.

Она перестала спать, и однажды поздним вечером мы с ней столкнулись в столовой. Она спустилась вниз, чтобы выпить воды, так как на звон её колокольчика никто из прислуги не отозвался, а меня отправила на кухню из флигеля моя хозяйка, чтобы я принесла ей позабытую корзинку с рукоделием. В столовой, кроме нас двоих, никого не было. Так мне тогда показалось, хотя какое-то мимолётное движение отвлекло меня на мгновение. И всё же я взяла её, эту ненавистную мне женщину, за руки и, глядя в глаза, внушила ей, что она должна немедленно пойти к пруду и утопиться в нём. Когда она это сделала, я была счастлива. Мой хозяин снова принадлежал только мне. Я хотела, чтобы он полюбил меня, но не желала заставлять его сделать это против его воли. Я не должна была нанести ему вред ничем. Мне было довольно и того, что я была с ним рядом.

Известие о том, что он снова женился, застало меня врасплох. Меня не было в это время в усадьбе: я сопровождала тетушку хозяина в Швейцарию, где она, по его настоянию, проходила лечение. Мы не приехали на свадьбу, так как нельзя было прервать годичный курс, расписанный врачом. В молодости она серьёзно подорвала здоровье, чтобы вырастить сестру — его мать. Когда мы вернулись, нас встретила новая хозяйка. Я ещё в Швейцарии знала, что нам вдвоём рядом с ним не быть. Но с ней было легче: она потеряла ребёнка. Постепенно я внушила ей мысль, что она виновата в том, что не смогла сделать своего мужа счастливым. Той ночью, когда я избавилась от неё, разразилась сильная гроза. Её муж, вернувшись из дальней поездки, крепко спал, а она сидела в библиотеке за шитьём. Позвонив в колокольчик, она попросила, чтобы ей принесли из кухни подогретое молоко. Я воспользовалась этим и внушила ей, что ребёнок жив и зовёт её. Но она очень грешна. Лишь только вода может очистить её и вернуть утраченное. Мне показалось, что кто-то стоял возле библиотеки. Должно быть, это была кухарка, которой я всегда не нравилась. Я знала, что она посоветовала жене нового управляющего держаться от меня подальше. Обеих я потом наказала: кухарка обварила руку, а жена управляющего целый месяц мучилась от того, что просыпалась ровно в два часа ночи и больше не могла уснуть до утра.

Когда вторая жена утопилась, как и первая, он очень сильно горевал, но я знала, что всё пройдёт. Я была счастлива. Той, которая встала между нами, больше не существовало, а он, как и прежде, принадлежал только мне. Правда, он не захотел здесь больше жить, и мы уехали в Италию. Мы прожили в этой стране почти десять лет. Это были счастливые для меня годы!

Но однажды моя хозяйка встретила в Анконе свою бывшую воспитанницу. Та недавно овдовела и подыскивала для себя и двух дочерей виллу. Моя хозяйка пригласила всех троих в гости. Они приехали на несколько дней, но этого хватило, чтобы старшая дочь влюбилась в него, хотя он был её в два раза старше. Какими только уловками она не пользовалась, чтобы заманить его в свою ловушку! Когда они с матерью сняли виллу, она стала зазывать его в гости. Он принимал приглашения из вежливости. Порой сопровождал их с матерью и сестрой на концерты или прогулки. В конце концов, он поверил в её чувства и сделал ей предложение. Я не могла отдать ей его. Не могла! Когда он уехал в Париж, а она с матерью гостила у нас… Я поступила с ней так же, как и с теми двумя: подвела её к смерти. Это случилось, когда мы поехали в Пезаро, чтобы совершить прогулку по пляжу. Пока её мать с младшей дочерью и моя хозяйка были заняты раскладыванием провизии, которую мы взяли для пикника, а я помогала им, она, сказав, что собирается ещё немного пройтись по берегу, утопилась. Увы, я не предусмотрела только одного… Он застрелился на следующий день после своего возвращения.

Через две недели мне нанесли неожиданный визит: это была подруга второй жены моего хозяина. Много лет назад от неё пришло несколько писем на имя моей хозяйки, но я, чувствуя, что от них исходит опасность для меня, все их сожгла. Она обвинила меня в том, что я загипнотизировала его обеих жён и довела их до мысли о самоубийстве. Она была не одна. С ней приехал очень неприятный мужчина. Я сразу поняла, что он обладает такой же способностью, как и я. Но я оказалась сильнее. В нашем поединке с ним я взяла над ним верх. Они погибли, когда возвращались на железнодорожную станцию: он выхватил поводья у кучера и погнал лошадей. Через несколько месяцев после случившегося моя хозяйка умерла. Она не хотела жить после того, как не стало её единственного племянника. Я понимала её. Она хорошо вознаградила меня за мою службу. У меня достаточно средств, чтобы вернуться в Россию. Я не хочу здесь оставаться. Ведь здесь его больше нет.

Р. S. Прошёл год. Я поступила послушницей в монастырь под именем Агапия».

— Агапия! — потрясённо воскликнула Эля. — Та самая, из монастыря, что похоронена на острове?

— Она, — кивнул Архипов. — Всё то время, что Эля читала рукопись, он сидел в кресле. — В миру — Агафья Киреева. В подлиннике есть её подпись.

Эля вспомнила рисунки, найденные Таней в подвале флигеля, точнее, портрет молодой женщины. Видимо, он был сделан первой женой графа Тормасова. Жертва нарисовала своего палача.

— Ну что, подобрал я вам ключик? — усмехнулся краевед.

— Ужасная тайна, лучше бы я никогда не касалась её, — с горечью произнесла Эля. — Убийца стала чуть ли не святой — это ли не насмешка судьбы? Интересно, кто-нибудь в монастыре знал о её прошлом?

Архипов покачал головой:

— Думаю, никто в монастыре не владел итальянским языком, да и не до перевода им тогда было.

— А надпись на её могиле? Что там похоронена великая грешница.

— Эта эпитафия была составлена ею собственноручно за полгода до смерти.

Архипов немного помолчал, а затем произнёс:

— Не знаю, что мне делать с этой рукописью. Обнародовать её — значит разрушить образ той, которой поклоняются, о ком я сам написал немало восторженных страниц. Может, вы что-нибудь посоветуете?

Эля покачала головой. Она встала из кресла и невольно бросила взгляд на камин.

Она возвращалась на «Зуше», когда дождь наконец закончился. Сразу же выглянуло солнышко, и всё вокруг довольно быстро начало сохнуть. Дома было тихо. В кухне Таня резала лук.

— Ты что так рано вернулась? — спросила она, увидев Элю. — Я ещё обед не приготовила.

— Обед? — улыбнулась Эля. — Из твоих уст это звучит невероятно. А что ты готовишь?

— Тушеные овощи с мясом. А у нас ведь в доме мужчина. Сама говорила, что его чипсами не накормишь.

— Вы с сестрой делаете выдающиеся успехи в области кулинарии.

— Смейся, смейся, — обиженно произнесла Таня.

— Когда будешь резать морковь, то не забудь её сначала почистить, — сказала Эля и направилась к входной двери. Она собиралась подняться к себе, но Таня сказала:

— Ты не могла бы сходить в магазин? У нас хлеб закончился, да и молока для омлета на завтрак нет. Я Андрея хотела попросить, но он купаться ушёл.

— Хорошо, — вздохнула Эля.

Она подходила к магазину, когда увидела на крыльце фельдшерского пункта Степана с букетом роз. Рядом с ним стояли Светлана и какая-то темноволосая женщина средних лет. Все трое выглядели довольными и весёлыми. Женщина что-то говорила, а потом обняла Степана и Светлану. «Ну вот он и нашёл ту, которая согласилась с ним обвенчаться», — подумала Эля.

— А у тебя телефон несколько раз звонил, — сказала Таня, когда Эля вернулась с покупками.

Эля поднялась к себе в комнату и проверила телефон. Пока её не было, дважды звонила Мила Пузырёва. Не дождавшись, пока Эля ей перезвонит, она отправила сообщение о том, что выслала скан рассказа «Месть» Зинаиды Троицкой.

«Теперь он мне совсем ни к чему, — вздохнула Эля. — Злодейкой оказалась не Софья Казимировна, а её горничная. Надо будет отправить этот рассказ Колышкиной. То-то обрадуется Дина Семёновна». И всё же, прежде чем переслать рассказ, она открыла присланный файл и принялась его рассеянно просматривать. Неожиданно её привлёк конец рассказа: «Она вошла в классную комнату, чтобы проститься с девочками, но комната оказалась пуста. На её рабочем столе лежала новогодняя игрушка — Красная Шапочка, которую они вместе с девочками сделали из ваты и клея, а костюм сшили из лоскутков бархата. Игрушке не хватало лишь корзинки с пирожками.

Через десять минут она спустилась по лестнице в холл. Видимо, он только что вошёл с улицы, потому что на плечах его шубы искрился тонкий слой снега. Он отдавал приказания горничной и лакею. Увидев её, этот гнусный человек сразу же нахмурился.

— Как, вы ещё здесь? — надменно произнёс он. — Я же сказал вам немедленно убираться из моего дома!

— Вы пытались сделать меня своей любовницей! — с возмущением воскликнула она. — Но, получив отказ, намеренно решили погубить мою репутацию, обвинив в краже денег! Что ж, раз в глазах общества я стала воровкой, значит, так тому и быть. Вы гордились древностью вашего рода и тем, что императрица Елизавета Петровна даровала одному из ваших предков перстень, единственное, что вашему отцу удалось сохранить от огромного состояния, я спрятала ваше сокровище в вашем же доме. Вам хватило ума обвинить меня в воровстве, посмотрим, хватит ли у вас его, чтобы отыскать этот перстень!

Гувернантка направилась к дверям и навсегда покинула этот ужасный дом.

Прошло много лет после отъезда гувернантки, но перстень так и не был найден».

«Вот это месть! Ай да Софья Казимировна! Интересно, куда она спрятала этот перстень?» — подумала Эля, но тут же одёрнула себя. Нет, хватит с неё этих чужих тайн. Пусть другие распутывают их.

Она вздохнула и, подойдя к зеркалу, посмотрела на себя.

«Потратила половину отпуска на тайны столетней давности! И не всякую дверь мне теперь захочется открыть, — мысленно усмехнулась Эля. Она вдруг вспомнила статую апостола Петра. — Какая же большая ответственность возложена на него! Не позавидуешь».

Эля вышла на балкон. Вдали по-прежнему серебрилась река, а небо было ослепительносиним. Весело и задорно щебетали птицы, а Эле было грустно. Она решила прогуляться перед ужином. Открыв шкаф, достала свой любимый пиджачок лимонного цвета и, надев его, вышла из комнаты.

Едва она открыла калитку во дворе, как сзади её окликнула Таня:

— Ты куда?

Эля обернулась и увидела Таню на балконе своей комнаты.

— Хочу немного пройтись.

— Подожди! Я с тобой! — крикнула Таня, но Эля быстро ответила ей:

— Ни в коем случае! И… и не ходи за мной!

Дойдя медленным шагом до церкви, Эля подошла к пруду, встала возле самой воды и принялась смотреть на своё отражение. Неожиданно подул ветерок. Он был таким прохладным, что Эле даже стало холодно. Поёживаясь, она сунула руки в карманы пиджачка и вдруг нащупала в правом какой-то маленький твёрдый предмет. Эля вынула его. Это оказалась подаренная Степаном иконка святых Петра и Февронии Муромских.

Некоторое время Эля смотрела на неё, потом повернулась и пошла прочь от пруда, а затем ноги сами понесли её на берег реки. Когда до места, где располагались Степан и его друзья, оставалось несколько метров, Эля рядом с кустами боярышника лицом к лицу неожиданно столкнулась с журналистом Вольским. Мужчина, выходя из прибрежных зарослей, видимо, тоже не ожидал встретить её в этом месте — Эля поняла это по его дрогнувшим на миг ресницам.

— Добрый день! — сбивчиво произнёс он.

— Добрый! — ответила Эля.

— Вот решил прогуляться и, кажется, немного заплутал, — произнёс он голосом, в котором отчётливо слышались нотки фальши.

«Что он тут делает? — удивилась Эля. — А что я тут делаю? — тут же подумала она. — Господи, стыд-то какой! До чего докатилась! Сама пришла к мужчине, который уже наладил отношения с другой».

Опустив голову, Эля повернулась и медленно направилась назад. Вернувшись к церкви, она, погружённая в свои мысли, не заметила, как повернула не направо, в деревню, а налево и пошла по дороге, которая вела к усадьбе графа Тормасова.

Оказавшись возле флигеля, она присела на мраморную скамейку и огляделась. Сладко пахло травами, и одичавшими кустарниками, и фруктовыми деревьями, дул слабый ветерок, где-то за её спиной красиво перекликались птички. В этом царстве покоя и умиротворения невозможно было помыслить о случившейся много лет назад трагедии. Эля вспомнила содержание рукописи Агапии. «Нет, не могу даже представить, чтобы моё сознание, мою волю мог подчинить себе какой-то человек, — подумала она, — и не просто человек, а злой демон, и заставить меня умереть».

Вдруг в одном из оконных проемов промелькнуло что-то сиреневое. Эля встала и подошла к флигелю. Через некоторое время до неё донеслись какие-то странные звуки, как если бы кто-то бормотал себе под нос.

Эля прислушалась. «Откройся, откройся, покажись. Дай увидеть тебя», — не без труда удалось разобрать ей. «Кого это она вызывает, привидение, что ли?» — подумала Эля и, стараясь не шуметь, приблизилась к пустому оконному проёму и осторожно заглянула внутрь. На одной из деревянных балок, оставшихся от перекрытий второго этажа, на корточках с закрытыми глазами сидела Таня, одетая в сиреневую юбку. Боясь испугать её, Эля осторожно позвала Таню по имени.

— Андрей пришёл с речки, и я его покормила. Он сказал, что овощи и мясо у меня получились отменными. Он даже не ожидал, что я умею так вкусно готовить. А ещё к тебе Стёпа приходил, клубнику и цветы принёс, очень красивые, — доложила Таня, открыв глаза и увидев Элю, — но я ему сказала, что ты спать легла и велела не будить тебя.

— Зачем ты это сделала? — удивилась Эля.

— Затем, что ты вредина и злюка, — заявила Таня.

— Ну ты и нахалка! — покачала головой Эля.

— А ты — дурында! — снова не осталась в долгу Таня. — Носишься сама с собой, как с писаной торбой, а на других даже не смотришь. Думаешь, что умнее всех, а на самом деле ты полная дура. Читаешь толстые книжки, а толку от этого никакого, — заключила Таня, вставая. От её движений балка неожиданно заскрипела.

— Осторожнее! — испуганно воскликнула Эля.

— Ещё чего! — расхохоталась Таня. — Это ты трусиха, от каждого шороха вздрагиваешь.

Таня прыгнула изо всей силы раз, другой. Вдруг послышался громкий треск, затем балка переломилась, и Таня, взмахнув руками, полетела вниз. Эля вскрикнула и перелезла через оконный проем. Оказавшись внутри, она бросилась к Тане и нашла её неподвижно лежащей на куче мусора.

— Таня, Танечка, — чуть не плача произнесла Эля, приподнимая голову строптивой родственницы и принимаясь гладить её по лицу. — Что с тобой? Пожалуйста, открой глаза!

Через некоторое время Таня, словно бы услышав Элю, открыла глаза и мутным взглядом посмотрела на неё.

— Никогда не беги от призраков, — прошептала она и вновь потеряла сознание.

Эля растерянно посмотрела на Таню, а затем дрожащими руками достала из кармана телефон и набрала номер Андрея.

Вместе с Андреем к развалинам флигеля приехал Степан. Таню отвезли в дом и устроили в Элиной комнате. Вскоре прибежала Нина. В руках она держала небольшой чемоданчик, который тут же передала Степану. Степан попросил Лилю остаться, а остальных выйти. Закрывая дверь в комнату, Эля увидела, как Степан открыл чемоданчик, в котором лежали различные медицинские препараты и инструменты.

— Разве он разбирается в медицине? — спросила она у Нины, когда они спустились в гостиную.

— Кто? — недоумённо произнесла Нина.

— Степан.

— Конечно, разбирается, — пожала плечами Нина, — ведь он же врач. Военный врач. И очень хороший. Он даже в отпуске лечит. В Приречье ведь только фельдшер Светлана. Одна на всю округу. Все окрестные жители на Степана молятся. Он стольким уже помог! Его так и называют — Наш Доктор! Постой, — Нина изумлённо смотрела на Элю, — ты разве не знаешь об этом?

— Нет, — покачала головой Эля.

«Да я и сама не спрашивала, — тут же подумала она. — Уцепилась за то, что он доктор. Мне даже в голову не пришло, что, кроме докторов наук, бывают ещё и другие доктора. Права была Таня: я ничего вокруг себя не вижу и не слышу».

— У него и отец врач. Доктор наук. Известный офтальмолог, — добавила Нина.

Эля прикусила нижнюю губу.

Когда Степан спустился вниз, то сказал, что с Таней всё в порядке и что никаких серьезных травм, за исключением небольшого сотрясения и нескольких ушибов, у неё нет. Все вздохнули с облегчением.

— Я взял с неё слово, что она будет лежать, а не отправится вновь на поиски привидений, — шутливо произнёс он. — Правда, не знаю, надолго ли её хватит.

— Кстати, что она делала в этом флигеле? — спросила Лиля.

— Мне показалось, вызывала какого-то духа, — сказала Эля.

— Ну вот дух ей и ответил, — усмехнулся Андрей. — Нечего лезть в чужой монастырь, особенно когда тебя туда не зовут.

— Надеюсь, это послужит ей хорошим уроком, — вздохнула Лиля, — и, может быть, отвадит от всей этой чертовщины. Молодёжь в последнее время просто с ума сошла — на полном серьёзе верит в существование вампиров.

— Не знаю, как насчёт чертовщины, — вдруг сказала Нина, — но что-то точно существует. Вы, конечно, можете мне не поверить, но я вот уже несколько дней как ощущаю рядом с нашим лагерем чьё-то присутствие. Вот и сегодня собираю на стол и вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Оглянулась — никого. Мне даже не по себе немного стало.

— А у вас ничего не пропало? — обеспокоенно спросила Лиля. — Все вещи на месте?

— В том-то и дело, что всё в целости и сохранности, — ответила Нина. — Правда, у нас и ценностей никаких нет. Кто же ценности с собой на природу возит? Впрочем, была у нас одна ценность! — вдруг воскликнула она. — Вернее, не у нас, а у Степана, но он потерял её на прошлой неделе.

— А что за ценность? — поинтересовался Андрей.

— Одна семейная реликвия, — улыбнулся Степан. — Складень. Где я его посеял — ума не приложу.

— На кладбище, — вдруг произнесла Эля.

В комнате повисла тишина, все с изумлением уставились на Элю.

— И ты туда же, — засмеялся Андрей. — Не иначе за эти дни Татьяна обратила тебя в свою веру.

Эля, не обращая внимания на смех брата, вышла из комнаты, а когда вернулась, то подошла к Степану и протянула руку. На ее ладони лежал складень.

— Мистика какая-то, — растерянно пробормотал Степан.

— Всего лишь случайность, — возразила Эля, подойдя к окну.

— Ну всё, хватит с меня всей этой ерунды, вроде загробного мира и потустороннего духа, — решительно сказала, вставая с дивана, Лиля. — Идёмте лучше пить чай.

Лилино предложение нашло поддержку у Андрея и Нины, которые вызвались ей помочь.

— Кем тебе приходится Долгорукова Наталья Александровна? — спросила Эля, когда они со Степаном остались одни в гостиной.

— Она тётя моей бабушки.

— Значит, твоя фамилия Долгоруков.

— Нет, — покачал головой Степан. — Моя фамилия Урусов.

«Ещё не лучше», — вздохнула Эля.

— А почему тётя твоей бабушки покончила с собой?

— С чего ты взяла? — удивился Степан.

— Да так, — уклончиво ответила Эля и отвела взгляд в сторону. — Кое-что слышала.

— А-а… — протянул Степан, — догадываюсь, кто посвятил тебя в эти деревенские слухи. Нет, никакого самоубийства не было. У Натальи Александровны был порок сердца.

— А что за мужчина, который много лет приезжал к ней на могилу?

— Мужчина? — Степан озадаченно посмотрел на Элю. — А, ну да, был мужчина. Роман Сергеевич Вольский. Они были знакомы с детства. Он был влюблён в неё, а она воспринимала его только как друга. Однажды, уже после его смерти, к нам пришёл его сын и ещё какой-то его родственник, то ли дядя, то ли двоюродный брат — с просьбой вернуть фамильную ценность. Они утверждали, что Роман Сергеевич подарил Наталье Александровне золотой медальон с портретом маркизы Адриенны де Ла Файет — оказывается, предки Вольских были французскими аристократами, бежавшими в Россию во времена Великой французской революции, — и что он не имел права самовольно распоряжаться семейной реликвией. Бабушка сказала, что такого медальона в нашей семье никогда не было, но они ей не поверили. Впрочем, как и внук Романа Сергеевича. Когда он брал у меня интервью, то как бы невзначай затронул эту тему, сказав, что не слишком порядочно владеть тем, что тебе принадлежит не по праву.

— Это тот самый журналист, что тоже здесь отдыхает?

— Он самый. Единственная ценность, имеющаяся в нашей семье, — этот складень. Бабушка отдала мне его, когда я в свою первую командировку уезжал. С тех пор он всегда со мной.

Эля взяла лежавшую на журнальном столике Танину пилочку для ногтей, поддела ею правую иконку складня и вынула квитанции.

— Вот, передай этому Вольскому, чтобы перестал мучиться по поводу семейной реликвии.

Степан с изумлением принялся рассматривать квитанции.

Эля встала и подошла к столу, на котором стоял красивый букет нежно-кремовых роз. Положив квитанции на журнальный столик, Степан подошёл к ней и, обняв её за талию, губами коснулся её щеки. Эля вздохнула и, повернувшись к нему, тихо произнесла:

— Спасибо за цветы. Они очень красивые.

Степан внимательно посмотрел ей в глаза.

— Так что насчет моего предложения? — тихо произнёс он. — У нас остаётся всего лишь один день — воскресенье. Мне в понедельник уже надо на работу.

— А как же пророчество монаха? — улыбнулась Эля.

— На нас с тобой оно не распространяется, — засмеялся Степан.

В это время в гостиную вошла Таня.

— Слушай, Элька, — сказала она, — у тебя книжка про привидения есть. Давай меняться. Мне один чудак подарил на день рождения одну книгу, а она мне совершенно ни к чему. У нас дома и так этого добра хватает. В общем, предлагаю обмен: я тебе книжку, и ты мне — книжку. Моя толстая-претолстая, как ты любишь. — С этими словами Таня достала из-за дивана пакет и вынула из него «Искусство для „чайников“», а затем протянула книгу Эле. — Вот, посмотри.

Эля попятилась назад.

— Нет! — с ужасом воскликнула она и, не сводя глаз с книги, упала в кресло. — Только не это!

Когда до закрытия магазина оставалось несколько минут, в отдел, где работала Эля, влетела Таня.

— Ну что, нашли квартиру? — спросила она.

Эля удивлённо посмотрела на неё.

— Ой, только не надо делать такое лицо! — воскликнула Таня и скорчила гримасу. — Лилька ещё месяц назад сказала маме, что вы со Стёпой квартиру ищете. Нашли?

— Нет, — сухо ответила Эля.

— Мамина гримёрша срочно продаёт квартиру, — сказала Таня. — Недорого. Мама тебе весь день звонила, а ты не отвечаешь.

— Я телефон дома забыла.

— Ты уже освободилась?

— Почти.

— Мама с этой костюмершей тебя ждут в квартире, чтобы ты посмотрела. Так что иди, одевайся, — деловито произнесла Таня, — а я пока такси вызову.

Когда Эля, одевшись, вышла из магазина, Таня уже сидела в машине.

— А Стёпа скоро приедет? — спросила она, когда Эля села с ней рядом.

— Скоро. К Новому году должен приехать.

Эля невольно вздохнула. Она очень скучала по Степану, уехавшему в очередную командировку. Когда Эля вернулась из Приречья домой и сообщила родителям, что выходит замуж, родители с улыбкой переглянулись. «Должно быть, это розыгрыш, — весело произнесла мама. — Причём не очень удачный». — «Вовсе нет, — покачав головой, ответила Эля». Родители вновь переглянулись, но теперь уже с испугом.

Через несколько дней к ним домой пришёл Степан. Родителям он очень понравился. «А я-то думала, что моей дочери ещё расти и расти, — сказала Елена Николаевна вечером Эле и улыбнулась. — Да, не ожидала, что так скоро придётся отдавать тебя замуж, но я за тебя спокойна. Степан очень достойный мужчина». Свадьба была в том самом кафе, где Лиля отмечала день рождения, на котором они со Степаном познакомились.

— Я тоже сниму себе квартиру и буду жить отдельно от родителей, — заявила Таня.

— У меня особые обстоятельства, — сказала Эля. — Мы забрали дедушку, папиного папу, к себе. У него болезнь Альцгеймера. В моей комнате теперь сиделка живёт. Да к тому же… — Тут Эля спохватилась и замолчала. Она не хотела рассказывать Тане о ещё одном обстоятельстве, о котором пока знал только Степан и о котором они договорились сообщить родителям при праздновании Нового года.

— Как только восемнадцать стукнет, на следующий день сразу же от них съеду, — не хотела отступать от своих планов Таня.

— А кто за квартиру будет платить? — поинтересовалась Эля. — Тебе же ещё в колледже надо будет год учиться.

Таня пожала плечами:

— Ну, это не проблема. Попрошу Лильку, как старшую сестру, финансово немного меня поддержать. Ей же после защиты зарплату прибавили.

— Значит, ты собираешься жить на средства сестры? — усмехнулась Эля.

— Ну, не всю же жизнь. Колледж окончу и работать пойду.

— И куда же ты пойдёшь работать?

— Пока ещё не знаю. Может быть, в парфюмерный магазин. Буду помогать людям подбирать подходящие им ароматы.

— Не понимаю, зачем ты учишься на эколога, если собираешься духи продавать, — удивилась Эля.

Такси остановилось. Эля вышла из машины и огляделась. Улица была застроена пятиэтажными доходными домами начала двадцатого века. Вдалеке из-за крыш виднелись церковные купола.

— Классное место! — воскликнула Таня. — Я по карте посмотрела: здесь при церкви есть старое кладбище. Буду гулять там по воскресеньям, когда стану к вам в гости приезжать.

Эля предпочла промолчать.

— Идём, — начальственно произнесла Таня. Она привела Элю к одному из домов и позвонила по телефону. — Мы приехали, — сказала она. — Откройте нам дверь.

Подъезд, в который они вошли, поразил Элю тем, что в нём было очень светло. Она ещё никогда не видела таких светлых подъездов. Хорошая освещённость объяснялась наличием больших окон, выходивших на каждую площадку между двумя лестничными пролётами. Первый этаж был отделан голубым глазурованным кирпичом. В стене справа между кирпичами было вделано большое зеркало. Проходя мимо него, Эля бросила невольный взгляд на своё отражение.

Квартира, которую продавала театральный гримёр, оказалась двухкомнатной, но комнаты были раздельными, просторными, с балконами и выходили на противоположные стороны. Мебели в них уже не было, за исключением двухстворчатого шкафа и красивого старого пианино, стоявших в большой комнате. Эля невольно залюбовалась резными колоннами и цветочными розетками, которыми было декорировано пианино.

— «Волькенхауэр». Девятнадцатый век. Обещали забрать ещё две недели назад, — сообщила хозяйка квартиры, Юлия Сергеевна, женщина лет сорока. — А вы играете?

— Нет, не играю, муж играет, но у него есть инструмент, — ответила Эля.

Квартира ей очень понравилась. К тому же Юлия Сергеевна продавала её за вполне приемлемую сумму. До отъезда Степана они успели посмотреть несколько квартир, но все они или очень дорого стоили, или были очень маленькими.

— Мне нужно посоветоваться с родными, — сказала Эля. — Могу я завтра вечером приехать сюда с братом и показать ему вашу квартиру?

— Можете, — кивнула Юлия Сергеевна.

И хотя, уезжая, Степан сказал, что если в его отсутствие ей попадётся квартира, которая ей понравится, то он целиком примет выбор жены, Эля всё же не могла в одиночку отважиться на столь решительный шаг. Она хотела посоветоваться хотя бы с братом. Когда следующим вечером Эля приехала с ним, чтобы он оценил её выбор, шкафа в квартире уже не было, но пианино по-прежнему стояло в большой комнате.

— Так и не забрали, — устало произнесла Юлия Сергеевна. — Очень жалко его выбрасывать. Я музыкальной школе предлагала, но они отказались.

Эля подошла к пианино. На его верхней крышке поверх стопки с нотами лежал сборник стихов Бальмонта. Она взяла в руки книгу, открыла её и не поверила своим глазам: на форзаце была выведена надпись: «Невежиной Юлии за то, что открыла для меня „Замок Джэн Вальмор “».

— Ваша девичья фамилия Невежина? — спросила Эля.

— Да, — ответила хозяйка квартиры.

— А вы имеете какое-нибудь отношение к Павлу Васильевичу Невежину?

— Имею. — Удивление проскользнуло в глазах Юлии Сергеевны. — Это прадед моего отца.

— Вашей семье удалось отыскать фамильный перстень, спрятанный гувернанткой?

Несколько минут Юлия Сергеевна с изумлением смотрела на Элю:

— Вы знаете эту историю?

— Да, сначала я прочитала о ней в мемуарах Фаробиной, затем в рассказе Зинаиды Валгиной. Была такая писательница до революции. Она была хорошо знакома с той самой гувернанткой — Софьей Казимировной Стронской.

Юлия Сергеевна покачала головой:

— Нет, перстень, подаренный дочерью Петра Первого, так и не был отыскан. А ведь Павел Васильевич так берёг его! Даже жене не позволял надевать: боялся, что потеряет. Он разрешал им только любоваться. Особенно гостям, когда приглашал их в свой кабинет: перстень всегда хранился именно там. И эта потеря, судя по семейным воспоминаниям, которые я слышала от родственников отца, очень сильно сказалась на Павле Васильевиче: он окончил дни в сумасшедшем доме. В тот день, когда пропало кольцо, всё было перевёрнуто в доме. Осмотрена чуть ли не каждая вещь. Даже кастрюли на кухне. Были подняты половицы. Простуканы стены. Именно с этого дня началось разорение семьи. Когда его сын Леонид Павлович отправил свихнувшегося отца в дом умалишённых, он взял все дела в свои руки, однако и ему отчаянно не везло: все замыслы оборачивались финансовыми неудачами и потерями. В общем, он даже был вынужден уехать с семьёй из Санкт-Петербурга сюда. Благодаря связям матери — она была из купечества — ему удалось устроиться в торгово-промышленное товарищество Медниковых и Кувалдина. Товарищество предоставило им в этом доме съёмную квартиру. Арендная плата для служащих была невысокой, хотя квартиры в этих домах были просторные, со всеми удобствами. И всё же жили Невежины очень скромно, денег хватало только на самое необходимое, так что когда пришла революция, им уже и терять-то было нечего. Чудом удалось сохранить эту квартиру, а ведь когда-то она насчитывала восемь комнат. Но теперь и с ней пришлось расстаться. Хотя, может быть, это и хорошо.

— Почему? — удивилась Эля.

Юлия Сергеевна подошла к окну и задумчиво посмотрела на церковные купола, видневшиеся из окна.

— Не знаю. Должно быть, потому, что у меня с ней связаны не слишком хорошие воспоминания. Я поссорилась с родной матерью и не была здесь почти двадцать лет. Моей матери не понравился мой жених. Она была против нашего брака. Я её не послушалась и ушла. А надо было послушаться, как это сделала моя старшая сестра. Мама тоже не одобрила её выбор. Говорила, что это неправильно, когда муж моложе жены на два года. Мне казалось, что это надуманная, смешная причина. Однажды они серьёзно поссорились, и мама сказала, что жених сестры душевно нездоров. Он как-то приходил к нам в гости на обед, и что-то в его поведении её насторожило. В конце концов, мама настояла на том, чтобы сестра разорвала с ним отношения, и сестра это сделала, хотя долго мучилась и страдала. Я слышала, как она плачет по ночам, я видела, что она несчастна, и винила в этом мать. Она нас одна воспитывала, отец погиб в автомобильной катастрофе. Мне, наверное, ещё и двух лет не было. В общем, когда я влюбилась, конечно же, мать слушать не стала. Раз не одобрила моего выбора, значит, ноги моей в этом доме больше не будет. И ушла. Вышла замуж и вскоре поняла, что лучше бы я этого не делала. Мой муж оказался страшным эгоистом. Когда у нашего сына выявили редкое заболевание, он сразу же бросил нас. С тех пор я борюсь за здоровье ребёнка одна. Да, надо было попросить прощения у матери, но я не могла признать своё поражение и вернуться в родной дом побеждённой. Дурная невежинская гордость. Я даже толком попрощаться с мамой не успела.

Тут Юлия Сергеевна замолчала, погрузившись в свои печальные мысли.

— А ваша сестра? — сказала Эля. — Как сложилась её судьба?

Юлия Сергеевна встрепенулась:

— Сестра? Ну, у сестры всё очень хорошо. Она вышла замуж за дипломата и теперь живёт за границей. У неё трое детей. Она счастлива. Помогает мне в лечении сына. Вот сейчас появился маленький шанс на выздоровление. Сестра врача нашла, который взялся провести сложную операцию. Поэтому мне и пришлось продать эту квартиру.

Они вышли на лестничную площадку, и Юлия Сергеевна закрыла дверь ключом. Неожиданно женщина поморщилась.

— Забыла разобрать антресоли, — сказала она. — Если вас не затруднит, избавьтесь от лежащего там хлама сами.

Спустившись по лестнице, они вышли из подъезда. Во дворе дома никого не было, лишь мужчина и мальчик лет семи играли в футбол. Мальчик радостно смеялся, когда бил по мячу. Юлия Сергеевна бросила на них быстрый взгляд, отвернулась, затем снова оглянулась и пристально посмотрела на отца и сына.

— Ваши знакомые? — вежливо спросила Эля.

Юлия Сергеевна задумчиво покачала головой:

— Нет. Хотя на какой-то миг мне показалось, что я знаю этого человека.

— Вас подвезти? — спросил её Андрей.

— Спасибо, за мной должна заехать подруга. Мы договорились встретиться возле отделения почты.

Через неделю, подойдя к подъезду, Эля только собралась набрать код, как дверь изнутри открылась, и из неё вышла пожилая элегантно одетая женщина с красивой шляпкой на голове.

— Должно быть, это вы поселились в двадцать второй квартире, — произнесла, улыбнувшись, дама. — Я над вами живу. Меня зовут Надежда Трофимовна.

— Очень приятно, Элла.

— Значит, вас не испугала печальная репутация нашего дома, раз вы купили здесь квартиру.

— Печальная репутация? — удивилась Эля.

— В этом доме до революции жила семья генерала Дубовского. Его старшая дочь, Кира, была богемной барышней: она была вхожа во многие литературные салоны, да и сама писала стихи и критические статьи. На одном из поэтических вечеров Кира познакомилась с неким молодым человеком. Правда, он не имел никакого отношения к поэзии, просто пришел послушать современных поэтов из чистого любопытства. Однако Кира влюбилась в него. Когда она объявила родителям о том, что собирается замуж, те её намерения не одобрили.

— Почему?

— Наверное, этот молодой человек не устраивал их с социальной точки зрения. А может быть, у них на примете был совсем другой жених, богаче и весомее. Так или иначе, но генерал поговорил с избранником дочери, и, видимо, довольно серьёзно, потому что молодой человек разорвал отношения с девушкой и женился на другой. В день его свадьбы Кира, сидя за обеденным столом вместе с родителями и другими членами семьи, незаметно для всех высыпала яд в свой бокал с вином, подняла его и предложила всем выпить за её несостоявшееся счастье. В общем, она умерла на глазах своей семьи. Когда через два года её подруга, жившая в соседней квартире, собралась замуж, случилось несчастье: девушка попала под колеса конки и погибла. С тех пор стало бытовать поверье о том, что если молодая особа, живущая в этом доме, соберётся замуж, то с ней накануне свадьбы непременно случится какое-нибудь несчастье. Мне рассказал эту историю кто-то из старожилов, когда мы с мужем переехали в этот дом.

— И много несчастных событий произошло за то время, что вы здесь живёте? — спросила Эля.

Надежда Трофимовна улыбнулась.

— Ни одного за минувшие сорок лет. Все невесты благополучно вышли замуж. Единственная потеря, которая меня серьёзно огорчила и потрясла, — это смерть Яночки Журавлёвой. Замечательная была девушка. Трудяга до мозга костей. Знала несколько языков. Но отпущено ей было до обидного мало — всего лишь двадцать восемь лет. Она умерла в прошлом месяце и так и не успела встретить достойного человека и выйти замуж.

— Она жила в нашем подъезде?

— Нет, в третьем. Снимала квартиру у Нины Никодимовны Грачёвой. Нина Никодимовна живёт у дочери на юге. Помогает с внуками, а квартиру временно сдаёт. Мы с Яной работали на одной кафедре. Я и попросила Нину Никодимовну сдать квартиру этой девочке. Яна как раз жильё искала.

В это время мимо них прошли мужчина с мальчиком. Эле показалось, что именно они неделю назад играли во дворе. И мужчина, и мальчик поздоровались.

— Добрый вечер, Миша! Добрый вечер, Антон! — весело произнесла Надежда Трофимовна, а когда отец с сыном удалились от них на приличное расстояние, сказала: — Это Денисовы, наши соседи из третьего подъезда. Очень хорошая семья. Дружная. Миша — просто замечательный отец. Столько времени сыну уделяет, как никто другой! И экскурсии, и прогулки, и поездки за город.

— Я это заметила, — сказала Эля, глядя вслед уходящей паре.

Не успела Эля подняться в квартиру и раздеться, как позвонила Таня.

— Открой, я к тебе в гости пришла.

Эля вздохнула и нажала на кнопку разблокировки входных дверей.

— Ты какими судьбами в этих краях? — спросила Эля, открывая Тане дверь в квартиру.

— Были с девочками на распродаже в вашем парфюмерном баре. Он на соседней улице находится. Какие же там интересные флакончики! Хрустальные, а есть и фарфоровые, но мне хрустальные больше понравились, хотя я один флакончик нечаянно разбила.

Раздевшись, Таня первым делом прошлась по комнатам, из которых пока была обставлена только одна — спальня: Эля забрала из родного дома мебель, стоявшую в её комнате.

— А что на антресолях? — спросила Таня, рассматривая коридор.

— Старьё, оставшееся от предыдущих хозяев. Надо будет его как-нибудь выбросить.

— Значит, раскладушки у тебя нет.

— Нет, — удивлённо ответила Эля.

— Придётся у мамы в театре на время одолжить.

— Зачем? — ещё больше удивилась Эля.

— Ну а на чём же мне спать, когда я буду с маленьким Стёпой возиться?

— С каким ещё маленьким Стёпой? — похолодела Эля.

— Ну, у тебя же будет ребёнок.

— Может быть, тебе лучше сначала понянчиться с малышом сестры?

— Ну да, — хмыкнула Таня. — Когда он у неё появится, я состарюсь. — А у тебя есть пирожные? — спросила она, переходя от темы детей на тему еды. — Я так проголодалась за день!

— Пирожных нет. Могу приготовить бутерброды.

— Горячие! И сыра побольше!

— Извини, но микроволновки нет. И она не скоро появится.

— Ну тогда сделай обычные, а я пока хлам с антресолей достану.

Антресоли оказались не слишком захламлены. Там находились всего две коробки: в одной обнаружилась поношенная обувь, в другой оказались старые ёлочные игрушки, поверх которых лежал наполовину использованный флакон духов от Диора. Таня открыла его и понюхала.

— Интересный запах, но для нас с тобой он староват. Эти духи больше подойдут пожилой даме. Так что можешь отдать их своей маме.

— Моя мама предпочитает «Ланком», — возразила Эля.

— Ну, тогда Стёпиной, — не растерялась Таня и поставила флакон на полочку в коридоре.

В воскресенье Эля, возвращаясь из магазина, увидела возле подъезда Таню.

— Что-то ты к нам зачастила, — сказала Эля, набирая код.

— Договорилась с одной девочкой сходить на ваше кладбище, а она не пришла. Пойдём вместе!

— Вот ещё! — возмутилась Эля. — Не собираюсь тратить свой выходной на прогулки по кладбищу.

— Тебе полезен свежий воздух, раз ты целый день проводишь в помещении и дышишь книжной пылью, — назидательно произнесла Таня. — Лёгкие надо беречь. Отнеси свои покупки, а я тебя на улице подожду.

Кладбище оказалось маленьким, точнее, это было не кладбище, а ничтожный клочок, чудом сохранившийся после многочисленных застроек. Почти все могилы были заброшены, их давно уже никто не приводил в порядок. Бродя между серых могильных камней по дорожкам, густо засыпанным сухими листьями, Эля читала эпитафии на надгробиях, пока взгляд её не замер на небольшой мраморной плите, на которой было выбито: «Кира Андреевна Дубовская».

«Неужели та самая Кира? — удивилась Эля. — Должно быть, её отцу пришлось немало постараться, чтобы дочь-самоубийцу похоронили на территории кладбища».

— Вы тоже интересуетесь творчеством Дубовской? — Женский голос прозвучал так неожиданно, что Эля вздрогнула. Она обернулась и увидела светловолосую женщину в джинсах и голубой куртке.

— Нет, — покачала головой Эля. — Не интересуюсь.

— А мне моя подруга сказала, что здесь похоронена поэтесса Серебряного века. Я книгу пишу о малоизвестных представительницах этой эпохи. Всё никак не могла добраться до этого места, и только сегодня наконец нашла время.

— Вашу подругу звали Яна Журавлёва?

— Верно, — удивилась блондинка. — Вы были с ней знакомы?

Эля покачала головой:

— Я живу в том же доме, где она снимала квартиру, но я слышала о ней на днях от соседки. Судя по её словам, ваша подруга была очень умной и способной девушкой.

— Да, Яна хорошо училась в университете. Она ведь из провинции, сирота, помощи и поддержки никакой. Одна надежда на себя. Она целыми днями в библиотеках пропадала, зато у преподавателей наших в любимицах ходила. Те всегда её хвалили и в аспирантуру позвали ещё до того, как мы дипломы защитили. А какой красавицей она была! Я вам сейчас её фото покажу.

«Наверное, со стороны это выглядит странно, что мы на могиле одной покойницы беседуем о другой», — подумала Эля, глядя, как блондинка, вынув из кармана куртки телефон, ищет фотографию своей подруги.

Журавлёва и впрямь была красивой. Стройная, с большими глазами и длинными тёмными волосами, она была больше похожа на модель, чем на учёного. Трудно было поверить в то, что этой молодой женщины уже нет на свете.

— Это мы с девочками минувшим летом встречались, — пояснила блондинка. — Отмечали пятилетие окончания университета.

— У вашей подруги, должно быть, было немало поклонников, — сказала Эля.

Блондинка махнула рукой:

— Были. Но она хотела состояться как учёный, лингвист, а потому сразу же расставляла все точки. Она умела отваживать назойливых кавалеров. Правда, как-то обмолвилась, что есть такие, которые ни с первого, ни со второго раза не понимают слово «нет».

Тут у блондинки неожиданно зазвонил телефон. Ответив на звонок, она тут же заторопилась и, простившись, ушла.

— С кем это ты так долго разговаривала? — спросила, подойдя к Эле, Таня.

— С исследовательницей творчества Киры Дубовской.

— Какой ещё Дубовской? — удивилась Таня.

Эля без слов показала на могилу.

Вернувшись, они на лестнице встретили Надежду Трофимовну. Эля хотела спросить у неё, от какой болезни умерла Яна Журавлёва, но передумала. «Хватит с меня чужих тайн», — решила она. Дома Эля сказала Тане:

— Всё, пора заканчивать с кладбищенскими прогулками. В следующую субботу идём смотреть спектакль. Мариинский театр на гастроли приезжает. Андрей купил билеты на балет для них с Лилей, но его коллега пригласил их на юбилей.

— А что за балет? — поинтересовалась Таня.

— «Спящая красавица». Как раз по твоей тематике.

Таня вздохнула:

— Ладно, сходим. Правда, я уже этот балет видела.

— Да? — удивилась Эля. — И где же?

— По телевизору, в прошлом году. Помню, настроение у меня в тот день совсем ужасное было. Включила телевизор, а эту «Красавицу» по какому-то каналу показывают.

— Ну и как? Поднялось настроение?

— Немного. Когда дядька в женской одежде на сцену выскочил. Он роль злой колдуньи исполнял. Ну и танцор тот ещё! — усмехнулась Таня. — Он мне нашего завхоза напомнил.

— Почему? — удивилась Эля. — Разве ваш завхоз в женской одежде ходит?

Таня покачала головой:

— Нет, но он так же руками машет и головой трясёт, когда на кого-нибудь ругается.

Они устроились в кухне и принялись пить чай. Эля задумчиво посмотрела в окно и вдруг опять мысленно оказалась на кладбище возле могилы Дубовской, затем перед её глазами возникли пожелтевшие страницы, исписанные итальянскими буквами. «Невозможность получить желаемое порой толкает человека на ужасные поступки, — подумала она. — Надо иметь большую силу воли, чтобы справиться с искушением».

Таня всё первое действие просидела как на иголках, постоянно заглядывая в телефон.

— Что с тобой? — не выдержала Эля.

— Смотрю, сколько времени до перерыва осталось. Ужасно пить хочется. Во рту всё пересохло. Я, пока ехала до театра, две пачки чипсов с паприкой съела.

В антракте пришлось пойти в буфет, чтобы утолить Танину жажду. Пока Таня расправлялась с бутылкой питьевой воды, Эля сидела напротив и пила чай. Неожиданно она увидела идущую к ним от барной стойки с чашкой кофе блондинку, лицо которой ей показалось знакомым.

— Я могу присесть за ваш столик? — улыбнувшись, спросила блондинка.

Эля узнала её: это была та самая девушка, с которой они встретились неделю назад на кладбище. Только теперь она была одета не в джинсы, а в красивое вечернее платье, и волосы у неё были уложены в причёску, а не распущены по плечам.

— Конечно, присаживайтесь, — сказала Эля. — Как обстоят ваши изыскания по творчеству Дубовской?

— Оказывается, это была довольно неординарная личность. Судя по оставленным современниками воспоминаниям, характером она напоминала Гиппиус: такая же колкая и язвительная. Кира Андреевна пользовалась невероятным успехом у противоположного пола. Кто-то её даже прозвал Джэн Вальмор.

— Как вы сказали? — поразилась Эля.

— Джэн Вальмор, — сказала блондинка. — Так звали героиню баллады Бальмонта. «Во взор её ты бросишь взор, и ты навеки пленный», — процитировала она. В Киру Дубовскую влюблялись с первого взгляда.

— Но в балладе Бальмонта Джэн Вальмор губила своих воздыхателей, а Дубовская, наоборот, покончила с собой из-за несчастной любви, — заметила Эля.

Блондинка улыбнулась и покачала головой:

— Да, я слышала эту версию от Яны. На самом деле всё было немного иначе. Старший брат Киры Дубовской был инженером. Однажды он привёл в дом на обед своего коллегу, который влюбился в Киру. Спустя несколько месяцев этот молодой человек сделал ей предложение. Она, конечно же, ему отказала. Кира не собиралась замуж: она была целиком погружена в творческую жизнь и хотела оставить своё имя в литературе. Коллегу брата её отказ не остановил: через некоторое время он снова сделал ей предложение и… снова получил отказ. Ну, а в третий раз, явившись в дом Дубовских в день рождения Киры, хотя он не был на него приглашён, но его пришлось позвать за праздничный стол, этот товарищ незаметно для всех добавил яд не только в свой бокал, но и в бокал Киры. Они умерли одновременно на глазах потрясённой семьи и гостей.

— Так не доставайся же ты никому! — громко воскликнула Таня, внимательно слушавшая блондинку.

«Значит, Кира Дубовская не была самоубийцей, поэтому её и похоронили в церковной ограде», — подумала Эля.

— Надо же, как трансформировалась история за сто с лишним лет, — покачала она головой.

— Устное народное творчество, — улыбнулась блондинка.

Эля вспомнила Дину Семёновну Колышкину и свое летнее расследование.

— Вам, должно быть, приходится нелегко в своих поисках.

— Да, Россия — это не Англия, — согласилась с Элей её собеседница. — У нас к архивам относятся не слишком трепетно. Из наследия Дубовской мало что сохранилось. В основном то, что ей удалось опубликовать при жизни. После революции её родственники эмигрировали, а тогда, сами знаете, было не до бумаг. Люди спасали себя, своих родных, близких. Для них были важны другие насущные категории.

Прозвенел звонок, означавший, что антракт заканчивается. Блондинка принялась пить кофе.

— А как умерла ваша подруга? — Этот вопрос сорвался с языка Эли неожиданно для неё самой.

Блондинка отставила в сторону чашку.

— Её стало тошнить по утрам, пропал аппетит, на коже лица и шеи появились страшные язвы. Сначала она думала, что это всё из-за нервов: Яна готовилась к выступлению на конференции. Однажды я приехала к ней и, увидев, в каком она находится состоянии, вызвала скорую помощь. Врачи предполагали, что у неё рак кожи, у Яны ведь все умерли от этой страшной болезни: сначала мать и отец — она ещё тогда училась в школе, потом старшая сестра. А после её похорон мне позвонил следователь и сказал, что, судя по результатам экспертизы, Яну долго травили. Теперь они ломают голову над тем, как ядовитые вещества могли попасть в её организм.

Едва она закончила говорить, как раздался второй звонок. Блондинка раскрыла свою сумку и вынула из неё журнал.

— Меня зовут Вера. Вера Одинцова. В этом журнале напечатана моя статья. Она не о Дубовской, а об Аде Владимировой, поэтессе и переводчице, но Кира Андреевна в ней упоминается.

Одинцова раскрыла журнал и написала ручкой номер телефона.

— Вдруг вас что-то заинтересует, так что не стесняйтесь — звоните.

Вернувшись после окончания спектакля домой, Эля достала из сумки журнал и, найдя статью о Владимировой, в начале которой была размещена фотография Веры Одинцовой, внимательно прочитала её.

«Какие всё же раньше были уникальные женщины, и как у большинства из них трагически сложились судьбы, — размышляла она, рассматривая портрет Владимировой, а также Елены Гуро, ещё одной поэтессы и художницы, с которой дружила Владимирова. — Одни теряли родину, другие — рассудок». Она ещё раз перечитала строки из понравившегося ей стихотворения, приведённого в конце статьи:

Собираясь утром на работу, Эля обнаружила, что у неё закончились духи. Она несколько раз надавила на пульверизатор, но получила в ответ несколько пустых пшиков. Нет, она никогда не выходила из дома не совсем одетой. Эля растерянно посмотрела на себя в зеркало, вспоминая, где ей по дороге может встретиться магазин косметики, и тут её взгляд упал на полупустой флакон диоровских духов. Она сняла крышечку и понюхала аромат, исходивший от флакона. «Да, Таня права, это не мой запах», — подумала она и поставила флакон назад.

Вдруг раздался звонок домофона. Эля сняла трубку. Оказалось, приехали те самые люди, которые должны были забрать у Юлии Сергеевны пианино.

За пианино явились трое: женщина и двое мужчин. Один из мужчин оказался Михаилом, соседом из третьего подъезда.

— Вы извините нас, что мы так долго не забирали пианино, — сказала женщина. — У нас в квартире потоп случился: соседи залили, так что нам не до него было. А утром опять незадача — грузчики, с которыми мы вчера договаривались, не явились. Но мы всё равно решили его сегодня забрать. Спасибо молодому человеку, согласился нам помочь, хотя ему на работу надо. — Женщина с признательностью посмотрела на Михаила.

Он вежливо улыбнулся. Все прошли в большую комнату и направились к пианино.

— Вы ноты тоже заберёте? — спросила Эля.

— Не откажемся и от нот, — ответила женщина и сунула всю стопку себе под мышку.

Спускаясь через десять минут по лестнице, Эля увидела лежавший на одной из ступенек нотный альбом, видимо случайно оброненный женщиной. Подняв его, Эля увидела, что между листами с нотами «К Элизе» Бетховена лежит чёрно-белая фотография. Подойдя к окну, Эля принялась её рассматривать. На снимке возле новогодней ёлки были сняты пять человек: две женщины и три девочки, две — лет десяти-двенадцати, а третья — на несколько лет младше. В одной из женщин, присмотревшись, Эля узнала свою соседку, Надежду Трофимовну. Выбрасывать фотографию не хотелось, поэтому Эля позвонила Юлии Сергеевне, но она не отвечала. Не ответила она и вечером, и на следующий день, поэтому Эля решила отдать снимок Надежде Трофимовне. Она поднялась этажом выше и позвонила в дверной звонок. Соседка оказалась дома: она занималась уборкой. Эля извинилась и уже хотела уйти, отдав фотографию, но Надежда Трофимовна уговорила её зайти ненадолго.

— Не так часто ко мне теперь приходят гости, — сказала она, провожая Элю в гостиную. Планировка её квартиры оказалась точно такой же, как и у Эли. — Что поделать — годы. И подруг становится меньше, и знакомых, да и из института я ушла год назад. Подумала: всё, хватит. Надо меру во всём знать, в том числе и в работе.

Эля присела в кресло.

— Я эту фотографию хотела Юлии Сергеевне отдать, но дозвониться до неё не могу. Вот и решила вам занести.

— И правильно сделали! — воскликнула Надежда Трофимовна, рассматривая фотографию. — Надо же, а у меня такой нет! Есть похожая, но не возле ёлки, а за праздничным столом. Да, это я, это моя дочка Галка. — Надежда Трофимовна указала на одну из девочек-ровесниц, — а это Ирина Владимировна и Люся с Юлечкой. Люся — это старшая дочь Ирины Владимировны. Они с моей Галкой в параллельных классах учились. Ирине их пришлось одной поднимать, но она, молодец, старалась им только лучшее дать, хотя зарплата у неё была небольшая — она работала учительницей музыки, родственники ей почти не помогали ни с её стороны, ни со стороны мужа, поэтому она частные уроки давала. И к себе учеников приглашала, и к ним на дом ходила. Выкручивалась, как могла. Но никогда никому не жаловалась. Даже когда заболела. Держалась до последнего: и маникюр, и причёска — у неё всегда волосы были красиво уложены, — и любимые духи от Диора. Она не могла позволить себе дорогую одежду, только лишь духами себя баловала. Уже вставать с кровати не могла, а всё к зеркалу тянулась, а у самой руки уже ничего не могли держать. Такая ужасная у неё слабость была. Запретила мне дочкам звонить и их беспокоить. Твердила, что это обыкновенная простуда. Отлежится и снова на ноги встанет. Лишь переживала, что у неё сильно, целыми прядями, выпадают волосы.

— А что за история произошла с её старшей дочерью, когда та собралась замуж? Почему Ирина Владимировна была против её жениха? — Эля не хотела об этом спрашивать, но вопросы опять сами собой сорвались с её языка.

Надежда Трофимовна ненадолго задумалась.

— Ой, столько времени уже прошло, — произнесла она, качая головой, — я уже сейчас всех деталей и не вспомню. Галка рассказывала, что Люся познакомилась с этим молодым человеком на какой-то выставке. Кажется, её привезли из-за границы. Если мне не изменяет память, это была выставка прерафаэлитов. А он, этот товарищ, хорошо разбирался в их творчестве. Он вообще ни одной выставки не пропускал. Люсю-то и впечатлили его глубокие познания, его образованность. Галка моя тоже от него в восторге была: и симпатичный, и начитанный, и говорит интересно. Все уши мне про него прожужжала!

— Ваша дочь знала этого молодого человека?

— Да, Люся их познакомила. Иногда они втроём ходили на выставки или в театр.

— Что же тогда послужило причиной такого неприятия жениха дочери, если он был достойным молодым человеком? Может быть, Ирину Владимировну смущала разница в возрасте?

Надежда Трофимовна махнула рукой.

— Что за глупость! — сказала она. — Ирина никогда ханжой не была. Нет, дело было вовсе не в этом. Да и разница между ними была небольшая: года два, что ли. Там другое было. — Надежда Трофимовна снова ненадолго задумалась, а потом произнесла: — Ирине не понравилось, что он больно схватил Люсю за руку. Люся поморщилась и не придала этому значения, в отличие от матери, а Ирина на это сразу внимание обратила. Она вообще была очень внимательной и многое подмечала, не в пример мне. Ирина потом призналась в разговоре со мной, что не хотела, чтобы её дочери всю жизнь делали больно. Нет, она правильно сделала, что настояла на разрыве: Люся потом встретила замечательного человека. Ей, правда, тогда было уже за тридцать, но она всё успела: и в профессии состоялась, и двух деток родила. Галка два года назад была у неё в гостях, и Люся ей сказала: «Правильно мама меня отговорила тогда замуж выходить. Я только сейчас поняла, какой у меня хороший муж и как я по-настоящему счастлива».

Провожая Элю до дверей, Надежда Трофимовна сказала:

— Извините, что не напоила вас чаем. Просто я сегодня весь день занимаюсь уборкой: жду в гости дочку. Она у меня в Калининграде живёт. Вот втроём и почаёвничаем, когда Галка приедет.

Едва Эля вернулась к себе, как ей позвонила бывшая хозяйка квартиры.

— Простите меня, пожалуйста, за то, что я на ваши звонки не отвечала, — сказала она. — У сына внезапно наступило ухудшение. Я от него отойти не могла. Не до звонков мне было. Слава богу, сейчас всё нормализовалось.

Эля рассказала ей о фотографии.

— Пустяки, — произнесла Юлия Сергеевна. — Правильно сделали, что отдали. На вашем месте я бы её просто выбросила.

В обед к Эле в отдел заглянула запыхавшаяся Таня.

— Ты не могла бы одолжить мне немного денег? Я все свои деньги на духи маме истратила, а мы с девчонками договорились на выставку пойти. Хотела занять у Лильки, но у неё телефон выключен. Опять, наверное, забыла его зарядить.

— А что за выставка? — поинтересовалась Эля. — Она, случайно, не на кладбище проходит?

— Выставка посвящена красоте. Ты, между прочим, тоже могла бы на неё сходить. Она недалеко от твоего книжного магазина.

Выставка называлась «Застывшая красота». Сюжеты картин, висевших в одном из залов, были, несомненно, навеяны «Офелией» Джона Милле, потому, что все их умершие героини находились в воде. В другом зале висели полотна с уснувшими девами, причём сон их настиг по-разному: одни спали на лужайках, другие — под сенью дерев, третьи, как Спящая красавица, — на пышных постелях с балдахинами.

Элю больше всего привлёк зал, где находились картины с красавицами, потерявшими свою красоту. Рассматривая полотна, она остановилась перед диптихом: на одной картине художник изобразил красивую цветущую девушку, на второй она лежала в постели после перенесённой оспы и смотрела в зеркало, которое держала перед ней служанка. Возле окна стояла пожилая дама, видимо мать девушки. На лице женщины отчётливо читался страх за дочь, точнее, за то, как она воспримет теперь свою внешность. «Да, какое это потрясение — увидеть, что болезнь обезобразила её, — с невольным сочувствием к девушке подумала Эля. — Ещё вчера она была красавица и собирала вокруг себя толпы поклонников, а сегодня от её красоты и очарования не осталось и следа».

— Да, теперь её замуж точно никто не возьмёт, — заключила Таня, заметив интерес Эли к картине. — Её мамочке надо будет немало постараться, чтобы пристроить дочурку. Правда, если у них есть деньги, то, может быть, они и найдут какого-нибудь жениха, который сделает вид, что не замечает этих оспин на лице.

— А может быть, этой девушке встретится человек, который по достоинству оценит её внутренние качества, и в его глазах она будет первой красавицей, — возразила Эля.

— Ну да, с лица воду не пить, — хмыкнула Таня. — Ты, должно быть, из тех, кто обожает роман «Джейн Эйр».

— Почему ты так решила? — удивилась Эля.

— Потому что только в нём говорится о том, что некрасивая девушка, очень бедно одетая, но с очень богатым внутренним миром может удачно выйти замуж за красивого аристократа.

Эля возразила:

— Да ведь этот аристократ лишился своей красоты во время пожара.

— В жизни предложение делает не женщина, а мужчина, пусть даже и очень страшный. Поэтому он всё равно забудет про этот богатый мир, как только встретит какую-нибудь красотку. Я тут на днях рассказ прочитала. Так в нём главный герой влюбился в ноги: ему показалось, что он никогда таких красивых ног не видел. Через весь город за ними бежал, два раза чуть под машину не попал. Правда, прожил он с этими ногами всего четыре года.

— А что потом? — поинтересовалась Эля.

— Потом он влюбился в глаз. Причём увидел его не в анфас, а в профиль. Кинулся этот чудак разводиться с ногами, да поздно: ноги уже ребёнка ждут. И вообще миллионеры на бедных да ещё и некрасивых не женятся! — твёрдо произнесла Таня.

В это время пожилая женщина, стоявшая поблизости и, видимо, слышавшая их разговор, произнесла:

— Ну а как же принцесса Диана? Она ведь до встречи с Чарльзом была всего лишь помощницей воспитательницы.

— Помощницей воспитательницы в детском саду для детей таких же аристократов, как и она сама, ведь её папа был восьмой граф Спенсер, — отпарировала Таня.

— Не знала, что ты так хорошо разбираешься в английской знати, — улыбнулась Эля.

— Просто мама сейчас репетирует роль Елизаветы Второй. У нас теперь весь дом книжками и журналами со статьями о ней завален.

В это время к ним подошла женщина-администратор и сказала, что они могут посетить виртуальную выставку «Самые знаменитые отравительницы», для этого им нужно подняться на третий этаж.

— Нет, отравительницы — это не для меня, — покачала головой Эля. — Между ними и мной нет ничего общего. К тому же мне пора в магазин. У меня обед десять минут назад закончился.

— А я пойду на отравительниц, — бодро произнесла Таня.

Эля увидела, как у неё заблестели глаза.

— Желаю удачно провести время.

Выходя из зала, Эля обернулась, чтобы бросить последний взгляд на диптих, как вдруг увидела, что возле него стоит сосед из третьего подъезда. Эля невольно задержала на мужчине взгляд и отметила удовольствие, с которым он рассматривал картины. «Кто ему понравился больше? — неожиданно подумала она. — Девушка до болезни или после?»

Этим же вечером, едва Эля вышла из душа, как в дверь её квартиры постучали. Когда она открыла, то увидела на пороге незнакомую женщину, чертами лица напоминавшую Надежду Трофимовну. В руках женщина держала красивую ёлочную игрушку-фонарик.

— Здравствуйте, — сказала незнакомка. — Вы Элла?

Эля молча кивнула.

— А я Галина, дочь вашей соседки сверху. — Женщина протянула Эле фонарик. — Скоро Новый год. Вот вам новогодний подарок из Калининграда. Мы с мамой приглашаем вас на чай. Поднимайтесь к нам.

— Спасибо и за подарок, и за приглашение, но мне нужно привести себя в порядок и переодеться.

— Приводите. Мы ждём вас.

Когда Эля поднялась на третий этаж, её уже ждал накрытый для чаепития стол в гостиной.

— Мама, а ты знаешь, кого я сегодня встретила в нашем дворе, когда ходила в кулинарию за пирожными? — неожиданно произнесла Галина, разливая по чашкам чай. — Михаила!

— Какого ещё Михаила? — удивилась Надежда Трофимовна.

— Того самого, с которым встречалась Люся и за которого ей не дала выйти замуж Ирина Владимировна. Впрочем, — засмеялась она, — откуда же тебе его знать, ведь ты его тогда не видела. Оказывается, он уже пять лет живёт в нашем доме!

— Это тот самый Михаил, у которого сын Антон? — ахнула Надежда Трофимовна.

— Да, это он.

— Вот уж не думала, — покачала головой Надежда Трофимовна. — Миша так всем нашим дамам в доме нравится! Евгения Сергеевна — она с ним в одном подъезде живёт — от него просто в восторге: внимательный, отзывчивый, всегда сумки поможет до квартиры донести. Честно признаюсь, он и мне по душе. Правда, я с ним близко незнакома.

— Я спросила его, чем он занимается. Он кандидат искусствоведения, специалист по эпохе Возрождения, читает лекции в университете.

— А чем занимается его жена? — спросила Эля. — Она тоже имеет отношение к искусству?

— Весьма отдалённое, — ответила Галина. — Он сказал мне, что она работает администратором в салоне красоты.

Эля задумалась. «Значит, Денисов пришёл смотреть картины из профессионального интереса», — пришла к выводу она.

Утром Эля приготовила себе завтрак и налила в чашку горячего чая. Ожидая, пока он немного остынет, она принесла из комнаты журнал, подаренный Одинцовой, а также сборник Бальмонта и принялась рассеянно перелистывать страницы книги. Неожиданно в её голове зазвучали произнесённые вчера вечером слова Галины о встреченном ею во дворе бывшем женихе подруги: «Оказывается, он уже пять лет живёт в нашем доме!» «А ведь Вера Одинцова записала мне свой номер телефона», — вдруг подумала Эля и, отложив на край стола книгу, раскрыла журнал. Найдя номер телефона, Эля, повинуясь какому-то безотчётному порыву, написала сообщение: «Вера, а вы не знаете, кого имела в виду ваша подруга, когда сказала вам, что есть такие, которые ни с первого, ни со второго раза не понимают слово „нет“?»

Ответ от Одинцовой пришёл, когда Эля уже ехала на работу: «Она говорила о своём соседе по лестничной площадке».

«А что, если этот сосед — сверхположительный Михаил, добропорядочный семьянин и безотказный человек, готовый любому прийти на помощь? — подумала Эля. — А ещё пять лет назад он поселился в доме своей бывшей невесты. Зачем он это сделал? Неужели больше нигде не смог найти подходящего для себя жилья? Или им двигало что-то другое?» Эля вспомнила взгляд Юлии Сергеевны, направленный на Михаила, когда они вышли во двор. Должно быть, она его узнала. «Нет, нет! — мысленно воскликнула она. — Не хочу даже думать об этом! Не хочу снова ворошить чужие тайны!» Весь день она гнала от себя мысли о странном поступке мужчины из третьего подъезда, стараясь занять себя различными делами. В свой обеденный перерыв Эля сходила в магазин косметики и купила духи. Затем ей позвонил Степан, и она, с радостью слыша его голос, отвечала на вопросы о своём самочувствии. Едва она закончила разговаривать со Степаном, как в её отдел заглянула Майя Кулакова и предложила вместе поужинать после работы в новом кафе.

— У меня совсем нет новогоднего настроения, — призналась она. — Говорят, в этом кафе очень красиво. Может быть, его атмосфера поднимет мне настроение.

Закончив работать и одевшись, Эля в дверях столкнулась с Таней.

— А я тебе деньги за билет на выставку привезла, — доложила та.

— Где же ты их раздобыла? У сестры заняла? Таня покачала головой:

— Вовсе нет. Андрей дал, когда я ему отчиталась, что мы вместе ходили на выставку и тебе пришлось за меня заплатить. Он сказал, что я наконец-то стала с пользой проводить свободное время.

Таня принюхалась:

— У тебя новые духи! Дай-ка я отгадаю запах. Это «Роша», новинка, которая появилась в продаже на днях. Верно?

— Верно, — кивнула, поразившись, Эля.

— Тебе подходит этот запах, — с одобрением произнесла Таня. — Стипендию получу, и тоже себе их куплю. — Она вынула из сумки кошелёк, но Эля остановила ее.

— Я иду ужинать с коллегой. Если хочешь, присоединяйся к нам. Заодно поможешь мне поднять ей настроение.

Таня обрадовалась и тут же спросила:

— А как мне ей поднимать настроение?

— Можешь рассказать о своём впечатлении от балета «Спящая красавица».

— От того, что по телевизору показывали или на который мы с тобой ходили?

— А разве тебя заинтересовал спектакль, который мы смотрели вместе? Мне кажется, тебя тогда совсем другое волновало.

— Ну, второе-то действие я очень внимательно смотрела. Я, между прочим, потом дома диск с записью этой «Спящей красавицы» нашла. В футляре и брошюрка с либретто и списком танцоров лежала. Записывали этот балет, правда, давно, когда меня ещё и на свете не было. Так в нём Аврору старушка танцевала, пятидесятилетняя. Очень странно. Вообще-то по балетным меркам она уже давно должна была быть на пенсии, а принц очень даже молодой, почти на тридцать лет моложе. Видимо, тогда дефицит балерин был, раз его в пару к пенсионерке поставили.

— Или, наоборот, на всех балерин, танцевавших партию Спящей красавицы, принцев не хватало, — улыбнулась Эля.

Они вышли из магазина и увидели Майю, уже успевшую немного замёрзнуть на холодном ветру.

— Зря ты не пошла на виртуальную выставку, — сказала Таня, когда они сделали официанту заказ. — Там столько всего интересного! У Екатерины Медичи, оказывается, был парфюмер, который для неё отравленные перчатки изготовил, чтобы она от своей соперницы избавилась. А во времена Людовика Четырнадцатого целая ОПТ действовала. Эта банда убивала людей при помощи пудры, в которую они подмешивали мышьяк. Но мне больше всех понравилась Лукреция Борджиа. Она самая красивая из всех отравительниц. Мне кажется, Лукреция была очень похожа на Венеру Боттичелли.

Майя с изумлением смотрела на Таню, с восторгом рассказывавшую о знаменитых преступницах.

— Но ведь нет никаких прямых доказательств, что Лукреция на самом деле травила людей, — сказала Майя. — Исследователи говорят, что эти слухи распускало семейство Сфорца.

Таня пожала плечами:

— Она просто умела уничтожать все следы.

— Давайте сменим тему, — предложила Эля, — иначе у меня пропадёт аппетит.

— Хорошо, — улыбнулась Майя, — но раз тут упомянули о Боттичелли, то хочу вам сказать, что моя двоюродная сестра, а она у меня работает в художественной галерее, позвала меня в субботу на лекцию об эпохе Возрождения. Говорит, будет очень интересный лектор. Они его уже не первый раз приглашают, и всегда на его выступлениях полно народу. Так что приходите, если ничем серьёзным не заняты.

— У меня в субботу зачёт, — сказала Таня.

— А я, пожалуй, приду, — пообещала Эля.

Лектором оказался сосед из третьего подъезда. Подойдя к художественной галерее, Эля увидела небольшую афишу, на которой было написано название лекции: «Загадки Боттичелли», а ниже стояла фамилия лектора — Денисов Михаил Ильич. Людей, пришедших его послушать, действительно было много, но Эля не столько слушала, сколько рассматривала и изучала лектора. Она не могла признать, что своей эрудицией, плавностью речи, занимательно выстроенным повествованием, а также умением вовремя пошутить и развеселить публику её сосед вызывает симпатию у слушателей. Эля также отметила, что в зале наряду с пожилыми дамами было много симпатичных и привлекательных девушек.

Глядя на Денисова, она вдруг осознала, что этому человеку нравится внимание зала, что он ощущает свою власть над аудиторией, что, подобно дирижеру, он может повелевать и управлять ею. Повернув голову, Эля обратила внимание на сидевшую неподалёку темноволосую хорошенькую девушку в кофте горчичного цвета. Девушка не только слушала оратора, но и делала пометки в блокноте, лежавшем на её коленях. Эля перевела взгляд на соседку девушки. Та была примерно того же возраста, только невероятно худая, какая-то болезненная. Она не писала — она не сводила с Денисова обожающего взгляда, внимая каждому его слову. «Как она высидит эти полтора часа?» — с невольным беспокойством за девушку подумала Эля и снова посмотрела на Денисова.

Внезапно в её памяти возникли строки из баллады Бальмонта:

В понедельник она подошла к Майе и спросила, как хорошо её сестра знает Денисова.

— А что, он тебе понравился? — улыбнулась Майя. — Странно только, что ты ушла, не дождавшись конца лекции.

— В зале было очень душно. Показалось, что кто-то переборщил с духами, вот и захотелось выйти на свежий воздух, — призналась Эля и невольно покраснела.

— Понимаю, — сказала Майя и снова улыбнулась.

— Мы с этим Денисовым в одном доме живём, — сбивчиво произнесла Эля.

— Ой, как тебе повезло! — восхищённо воскликнула Майя. — У тебя в соседях такой интересный человек!

— Ну да, — кивнула Эля. — Правда, я о нём ничего не знаю. Хотелось бы сходить ещё на какую-нибудь лекцию. Наверное, у него и работы опубликованы. Можно было бы спросить у него самого, но я как-то стесняюсь.

— Я у сестры могу узнать о нём, — сказала Майя. — А если хочешь, спроси у неё сама. Я сейчас её наберу.

В разговоре с сестрой Майи Эля сообщила, что побывала на субботней лекции и теперь хочет написать что-то вроде статьи, чтобы передать своё восхищение лектором и поблагодарить его за доставленное удовольствие. Ей хотелось бы немного рассказать и о самом Денисове, потому что не каждый человек так способен заинтересовать других, а в Интернете о нём никаких сведений нет.

— Михаил Ильич не любит прессу, — сказала сестра Майи, — и поэтому интервью никому и никогда не даёт. Сама я о нём тоже знаю немного. — Неожиданно в телефоне послышались отдалённые голоса, и сестра Майи отвлеклась на другого собеседника. — Про Денисова хотят узнать. Немного биографических сведений. На ком, ты говоришь, был женат? На Наташе Литвиновой? У нас работала? Нет, я такую не помню. А потом куда перешла? В художественную школу? На Терешковой? — Тут она снова вернулась к разговору с Элей: — Моя коллега говорит, что Михаил Ильич первым браком был женат на нашей бывшей сотруднице, Литвиновой Наталье Леонидовне, она потом от нас ушла преподавать керамику в художественную школу, что на улице Терешковой.

В обеденный перерыв Эля поехала в художественную школу. В приёмной директора она объяснила секретарше свой визит тем, что её племянница хочет заниматься керамикой.

— Мне бы хотелось отдать её на занятия к Наталье Леонидовне Литвиновой.

Секретарша, пожилая полная женщина, изумлённо вытаращила на Элю глаза:

— Наталья Леонидовна у нас давно не работает. Она умерла.

Эля растерялась. Её потрясли услышанные слова. Собравшись с силами, она спросила:

— И давно ее не стало?

— Да лет десять, наверное.

— А в школе есть человек, который её хорошо знал?

— Есть, — удивлённо ответила секретарша. — Её сестра Альбина Леонидовна. Она у нас композицию рисунка преподаёт, но сейчас её в школе нет. Она с утра на семинаре в институте усовершенствования и пробудет там целый день. Появится здесь только после семи.

— А она точно вечером здесь будет? — с сомнением спросила Эля.

Секретарша кивнула:

— Обязательно придёт. Она же рождественскую выставку готовит. Каждый день допоздна задерживается.

В семь часов вечера Эля снова была в художественной школе, ожидая в вестибюле прихода Альбины Литвиновой. Преподавательница не заставила себя ждать и в десять минут восьмого переступила порог школы. Это была высокая, худощавая женщина с длинной косой, уложенной по старому обычаю вокруг головы.

— Ну да, говорить он умеет, — усмехнулась она, когда Эля поведала ей о цели своего визита, сказав, что в субботу побывала на лекции Денисова и восхитилась тем впечатлением, какое он произвёл на людей, пришедших его послушать. — А на самом деле это страшный человек. Он обожает мучить людей. — Заметив Элино удивление, она с горечью произнесла: — Я узнала об этом слишком поздно. Когда мы с ним познакомились, он тоже очаровал меня. Очаровал своими познаниями о творчестве моего любимого художника Андреа Мантеньи. Был такой титан в эпоху Раннего Возрождения. В музей привезли его графику, вот на этой выставке мы с Денисовым и разговорились. До сих пор не знаю, почему он подошёл именно ко мне, ведь кругом было полно людей. Ну, а потом я познакомила его со своей младшей сестрой. У нас небольшая с ней разница была — всего два года. Наташа тогда в художественной галерее экскурсоводом работала. Она, между прочим, очень хорошо рисовала, но посчитала, что выдающегося художника из неё не получится, а потому предпочла рассказывать о других, нежели самой рисовать. Нет, она, конечно, рисовала, но только для себя и вне круга друзей своих работ никому не показывала. Когда я впервые пригласила Денисова к нам в гости, он случайно увидел Наташин альбом с зарисовками, сделанными ею в Италии, куда она ездила, будучи студенткой. Конечно же, он восхитился её мастерством, теми образами, которые она создала под влиянием увиденных картин Аньоло Бронзино, Бартоломео Венето, Польди-Пеццоли. Конечно, Наташе были приятны похвалы молодого симпатичного мужчины, да ещё и кандидата наук. Он к моменту нашего с ним знакомства защитил кандидатскую диссертацию именно по этой эпохе. Через полгода они поженились. Наташа к этому времени всё-таки ушла из галереи. Ей давно хотелось попробовать себя в керамике, она ведь, когда училась в институте, окончила курсы художественной керамики, а у нас как раз в школе место преподавателя керамики освободилось, и помещения очень просторные, можно не только других учить, но и самому учиться.

И вот спустя какое-то время я заметила — это было летом, — что Наташа даже в жару носит одежду с длинными рукавами. Она мне что-то маловразумительное ответила на мой вопрос: «Почему ты не по погоде одета?», а когда я однажды без предупреждения заглянула к ним домой и она открыла мне дверь, одетая в шорты и футболку, — она полы мыла, — то я увидела, что у неё все руки в синяках. Она объяснила их, сказав мне, что упала со стремянки, но синяки-то были разные: одни старые, жёлто-коричневые, другие синие, зелёные, лиловые, значит, были получены в разное время. Она опять попыталась придумать какое-то объяснение, но я не поверила ей. Я решила заходить к ним чаще и без предупреждения, и однажды заметила, что Денисов больно ущипнул сестру за руку. Она поморщилась, а я по его улыбке поняла, что ему это доставило удовольствие. Я тогда ей сказала, чтобы она немедленно от него уходила, но она сомневалась, твердила мне, что это пустяки, что это не причина для расставания, что Денисов заботливый и внимательный муж, постоянно делает ей подарки: то дорогие книги по искусству, то не менее дорогие французские духи. Потом он уговорил её уйти из школы: мол, нечего ей свой талант на каких-то детей растрачивать. Снял ей рядом с домом мастерскую, и она стала готовить персональную выставку. В общем, когда она всё-таки приняла решение развестись с ним, было уже поздно: Наташа серьёзно заболела. Моя сестра очень рано ушла из жизни, и я себя за это корю. Я потом слышала, что он снова женился и что у него появился ребёнок.

Альбина Литвинова покачала головой:

— Нет, не завидую я той женщине, которая решила связать с ним свою жизнь. Он же её будет до конца жизни мучить! Этому человеку доставляет удовольствие причинять женщине боль. Нет, он, конечно же, никогда не опустится до прямого рукоприкладства. Он делает это более изощрённо. Так что держитесь от него подальше.

— А Денисов ничего вам о своих предыдущих отношениях не рассказывал? — спросила Эля.

— Нет, никогда не рассказывал.

Литвинова ненадолго призадумалась, а потом произнесла:

— Несколько лет назад я с подругой зашла в книжный магазин. Покупателей в нём не было, за исключением пожилой, но с очень красиво уложенными волосами женщины, выбиравшей ноты, и Денисова. Правда, его было трудно узнать из-за усов и бородки, которые он отрастил. И все же я его узнала. А ещё я обратила внимание на то, как он смотрел на эту женщину. Судя по его тяжёлому, недоброму взгляду, у меня сложилось впечатление, что он её знал. Видимо, она чем-то досадила ему.

В это время к Литвиновой подошла вахтёрша и протянула ей тубус:

— Альбина Леонидовна, вам просили передать. После обеда мужчина принёс, сказал от Анатолия Максимовича.

Литвинова поблагодарила вахтёршу и забрала тубус.

— Это афиша, — сказала она Эле, кивая на тубус. — Я ведь коллекционер со стажем: собираю плакаты и афиши. Хотите посмотреть? — неожиданно предложила она и, не дожидаясь ответа, сказала Эле: — Ступайте за мной.

Они поднялись на второй этаж и вошли в довольно просторную, с тремя большими окнами комнату, заставленную мольбертами.

— Это учебный класс, — сказала Литвинова и повела Элю через всю комнату к другой двери. Открыв её ключом, она вошла и нажала выключатель. Зажёгся свет, и Эля, переступив порог, оказалась в комнате значительно меньше предыдущей и с одним окном, две её стены были заставлены высокими шкафами. — Мой методический кабинет, — пояснила Литвинова, принимаясь раздеваться. — Часть коллекции приходится держать здесь. У меня небольшая квартира, всё в ней разместить невозможно. — Затем она достала из шкафа большую картонную папку и положила на деревянный стол. — Самое лучшее и ценное я, конечно, храню дома, например, мирискусников, — сказала она, развязывая тесёмки, — но и здесь у меня тоже есть немало интересного, например, рекламные плакаты, афиши балов и маскарадов…

— Балов?! — невольно воскликнула Эля.

— Да, — не без удивления ответила Литвинова и принялась перебирать афиши и показывать их Эле. — Вот, например, афиша декадентского бала «Монстр», состоявшегося в тысяча девятьсот первом году. — На афише была изображена дама в облегающем цветочном наряде и с перчаткой на левой руке, совсем не похожая на монстра. — А вот афиша маскарада «В снегах». Обратите внимание на веер дамы. На нём написан год проведения этого костюмированного мероприятия. А вот еще одна афиша, моя любимая. Она была создана в тысяча девятьсот девятом году. Бал состоялся тринадцатого марта. Его устроителей не испугала эта цифра. Смотрите, какая красавица в костюме восемнадцатого века изображена на афише.

— Я недавно нашла в Интернете афишу, созданную к балу «Весна», который проводился в тринадцатом году прошлого века, — сказала Эля.

Литвинова кивнула:

— Да, я видела эту афишу в музее на выставке. У меня есть её репродукция.

Альбина подошла к шкафу и достала из него ещё одну картонную папку. Положив её на стол и раскрыв, она вынула несколько афиш, а затем показала Эле одну из них.

— Узнаёте?

Эля кивнула:

— Да, это она.

— Работа замечательного художника Алексея Павлова. Он потом, к сожалению, эмигрировал. Сначала в Европу, потом перебрался в Америку.

Стал работать в Голливуде и неплохо зарабатывал, строя декорации и создавая костюмы. У меня есть репродукция ещё одной его афиши.

Литвинова вынула из папки новую афишу и положила её перед Элей.

— Ну-ка, взгляните!

На афише была нарисована девушка в виде тоненького деревца, с полураспустившимися зелёными листочками. Афиша вновь извещала о бале. И опять у Медниковых, только этот проводился не в тринадцатом году, а тремя годами ранее.

— Видимо, Медниковым понравилась работа художника, — заметила Эля, — раз они заказали ему ещё одну афишу.

— Медниковых было два брата, — сказала Литвинова. — Максим и Семён. Оба покровительствовали молодым художникам. Павлов был как раз из начинающих. — Она вновь придвинула к Эле репродукцию афиши тринадцатого года.

— Один мой знакомый, с которым мы ходили на выставку, обратил внимание на интересную особенность этой работы.

— То, что на ней изображена Флора Боттичелли?

— Нет, — покачала головой Литвинова, — на цветы, которые павловская Флора держит.

— А что в них необычного? — удивилась Эля. — Чем они отличаются от цветов Боттичелли?

— Тем, что у этой, в отличие от Флоры Боттичелли, в руках ядовитые цветы: белладонна, цикламен, гелиотроп, ландыш и болиголов. Мой знакомый даже пошутил, что это какой-то смертоносный букет.

«Вот тебе и весенний бал. Интересно, что художник хотел сказать этими цветами? Что всё это значит? Может быть, этот букет что-то символизировал? — мысленно забросала себя вопросами Эля. — Придётся в выходной съездить в библиотеку, в которой я раньше работала, и посмотреть газеты за тринадцатый год».

Газеты в тысяча девятьсот тринадцатом году бал Медниковых почему-то обошли своим вниманием. Лишь одна из них написала, что кондитерский буфет работал на протяжении всего праздника и что на десерт было подано мороженое, а также всевозможные фрукты и ягоды. На этой же странице была напечатана реклама капель для глаз с белладонной. «Ну, с белладонной и так всё понятно, — подумала Эля. — А что же с остальными травами и растениями?» Она взяла из шкафа справочник по цветам и травам и принялась их внимательно изучать. Оказалось, что каждый цветок из букета нарисованной девушки действительно ядовит. Даже ландыш, самый весенний цветок. Причём ядовиты все его части, так что длительное вдыхание его аромата может вызвать серьёзное отравление.

Эля отодвинула в сторону справочники и задумалась. Неожиданно она вспомнила о виртуальной выставке, на которую ходила Таня. Выставка, посвящённая знаменитым отравительницам. Эля оглянулась: за библиотекарским столом сидела заведующая читальным залом Маргарита Игнатьевна Зарубина и листала какой-то журнал. Маргарита Игнатьевна была старейшим в библиотеке работником. За глаза её называли ходячей энциклопедией, потому что она читала невероятно много, и не было той области, о которой её нельзя было спросить. Эля встала и подошла к Зарубиной.

— Маргарита Игнатьевна, а вы никогда не интересовались ядами?

Зарубина подняла глаза:

— Ядами интересовалась Агата Кристи. У неё они во многих детективах упомянуты. А что касается историй отравлений, то во все эпохи люди травили других людей: и в Древнем Риме, и во времена Ивана Грозного.

— Нет-нет, — перебила её Эля. — Я имею в виду яды в парфюмерии.

Зарубина отодвинула журнал в сторону.

— Ну, первой на ум приходит Джулия Тофана. Самая результативная из всех: на её счету более шестисот жертв. Она травила при помощи смеси мышьяка, свинца и белладонны. Сначала добавляла яд в пудру, а затем — во флаконы с духами. Причём на этикетках был изображён святой Николай. Потом она принялась подмешивать яд в еду, потому что её яд не обладал ни запахом, ни вкусом. Жертвы умирали, жалуясь на плохое самочувствие, тошноту и боль в животе.

Ещё один из самых известных отравителей — личный парфюмер Екатерины Медичи, Рене Бьянки, или мэтр Рене, как его звали. У того тоже был магазин, как и у Джулии, где он продавал духи. Красивый аромат всегда притягивает. А если он нравится, то его хочется вдыхать и вдыхать. Вот они и пользовались этим.

Эля вернулась на своё место и задумалась. «Нет, девушка, которую я увидела в зеркале в подъезде, не случайно сказала мне именно о бале у Медниковых. Надо поискать ещё», — решила она и принялась дальше перелистывать страницы газет, но ничего не нашла. «А почему я ищу сведения только о бале тринадцатого года? — призадумалась Эля. — Ведь Медниковы устраивали бал и в тысяча девятьсот десятом году». Она снова вернулась к заметке о бале и внимательно её перечитала: бал в тысяча девятьсот тринадцатом году проводился на средства Семёна Медникова. Это нужно было запомнить. Эля направилась в хранилище. Отыскав на одной из полок подшивку за десятый год, она принялась изучать номера за весну и вскоре наткнулась на коротенькую статью с интригующим заголовком «Весна, принёсшая смерть». В статье говорилось о том, что все три дамы, получившие призы за свои костюмы на балу, устроенном в доме Максима Медникова, умерли одна за другой в течение месяца. Симптомы заболевания у всех трёх были одинаковыми: тошнота, потеря аппетита, сыпь на лице. В следующем номере сообщалось, что полиция провела тщательное расследование и установила: скончавшиеся дамы были отравлены. Яд содержался в тех самых духах, которые жертвы получили в качестве приза за свои костюмы. Сообщение завершалось фразой: «Теперь полиции необходимо установить, каким образом яд попал во флаконы с духами».

Эля продолжила изучать газетные номера дальше. Ей пришлось пролистать годовую подшивку чуть ли не до конца, прежде чем она снова наткнулась на сенсационный заголовок «Месть при помощи духов».

Автор статьи написал, что наконец-то полиция завершила своё расследование. Оказалось, старшая дочь купца Медникова Екатерина решила отомстить своей обидчице за то, что та переманила у неё жениха. Медникова уговорила своего знакомого, работавшего в парфюмерном магазине, принадлежавшем её отцу, принять участие в своей страшной затее, посулив золотой браслет, доставшийся ей от покойной матери. Молодой человек добавил в три флакона духов, выбранных Екатериной в качестве призов за самые лучшие костюмы, большую дозу метанола. Устраивая бал, коварная мстительница прислала приглашение недавней подруге, написав ей в открытке, что не держит на неё более зла и будет рада с ней помириться, так как она встретила своё настоящее счастье. Чтобы смерть соперницы не вызвала подозрения, Екатерина Медникова обрекла на смерть ещё двух приглашённых барышень, не причинивших ей никакого зла.

«Теперь понятно, почему Павлов, рисуя афишу к балу второго брата Медникова, изобразил ядовитые цветы: это был тонкий намёк на бал другого брата, закончившийся смертью трёх девушек», — подумала Эля.

Завернув за угол дома, Эля увидела сидящую на скамейке Таню, рядом с которой стояла большая коробка.

— Наконец-то, — сердито произнесла Таня. — Я уже мёрзнуть начала.

— А что у тебя за коробка?

— Это новогодний подарок для вас со Стёпой.

— От кого? — поинтересовалась Эля.

— От меня. Микроволновка. Чтобы у вас всегда были горячие бутерброды.

— Понятно, — улыбнулась Эля. — У кого на этот раз деньжат одолжила?

— Ни у кого, — фыркнула Таня. — Я Лилькиной подруге помогла духи подобрать. Их аромат так понравился её мужу, что она мне вчера позвонила и спросила, чем меня можно отблагодарить. Ну, я ей и сказала, что мне микроволновка нужна.

«Интересно, сколько же стоили духи, если за них отблагодарили микроволновкой?» — подумала Эля.

— Если духи тебе подходят, то не важно, сколько они стоят, — назидательно произнесла Таня, словно прочитав её мысли.

Эля улыбнулась:

— Бери свой подарок и пойдём пить чай.

Не успели они раздеться и распаковать микроволновку, как в дверь позвонили. Эля вышла в коридор и открыла: на пороге стоял Денисов с сыном.

— Извините нас, пожалуйста, но можно сынишка вашим туалетом воспользуется? Дело в том, что мы ходили на каток и не взяли с собой ключи от дома. Думали, что наша мама уже из магазина вернулась, а её ещё нет. Видимо, кого-то встретила из знакомых и заговорилась. Да и соседи тоже, как назло, ещё с работы не вернулись. Нам повезло, что из вашего подъезда мужчина собачку вывел на прогулку, вот мы и забежали к вам. Сыну уже просто невмоготу терпеть.

— Пожалуйста, пожалуйста, — показала Эля в сторону туалета и ванной комнаты.

— Огромное вам спасибо, — сказал Денисов и принялся снимать пуховик с ребёнка. Затем он провёл его в туалет.

— Кто там пришёл?! — выкрикнула Таня из кухни.

— Соседи, — ответила Эля и, подойдя к кухне, приоткрыла дверь. На кухонном столе уже возвышались две тарелки бутербродов с колбасой и сыром, одну из которых Таня собиралась отправить в микроволновку.

— Куда ты столько их понаделала? — ахнула Эля. — Нам же не съесть вдвоём.

— Не беспокойся, съедим. Я потом в кино поеду. Не буду же я голодной два часа в зрительном зале сидеть! Послушай, поехали в кинотеатр вместе!

Эля покачала головой:

— Нет, не могу. Мне завтра надо встать пораньше.

— Зачем? — удивилась Таня.

— Книг за последние дни много поступило, да и творческую встречу с одним известным автором завтра будем проводить, — уклончиво ответила Эля.

Тут она услышала, как Денисовы вышли из ванной комнаты, и снова направилась к нежданным визитёрам.

— Ещё раз большое вам спасибо за то, что выручили и не прогнали нас, — поблагодарил Денисов, одевая сына.

— Ну что вы, — сказала Эля, — это же ребёнок.

Она закрыла за Денисовыми дверь. «Интересно, а как он выглядел с усами и бородкой? — вдруг подумала она. — И почему он их сбрил?»

Вернувшись в кухню, она увидела, что Таня уже уплетает бутерброды, рассматривая обложку журнала, подаренного Верой Одинцовой.

— Ну и как тебе журнал? — спросила Таня, кивнув на журнал, который Эля утром принесла из комнаты и оставила на кухонном столе.

— Интересный.

— Здесь о духах что-нибудь есть?

Эля отрицательно покачала головой.

— Жаль. Мне нравится «Идеальный флакон», но он только в электронном варианте выходит, — вздохнула Таня.

— «Идеальный флакон?» — удивилась Эля.

— Ну да, так журнал о духах называется. Есть ещё журналы «Косметика» и Journal-Perfumery, они тоже пишут об ароматах. Я хочу в следующем месяце на курсы записаться «Ароматы и запахи».

Доев бутерброды и напившись чаю, Таня пошла одеваться, а Эля принялась убирать со стола.

— Я побрызгаюсь твоими новыми духами?! — крикнула Таня из коридора.

— Побрызгайся, — разрешила Эля. — Они в ванной комнате.

— Спасибочки!

Через несколько минут Таня появилась в дверном проёме, и кухня тут же заполнилась ароматом духов.

— Бедные пассажиры и кинозрители, — вздохнула Эля, — ты же их до головной боли доведёшь такой концентрацией.

— Ничего, потерпят, — усмехнулась Таня. — Лучше вдыхать запах духов, чем запах пота.

Утром у Эли был назначен приём в женской поликлинике. Одевшись, она прошла в ванную комнату, чтобы нанести макияж, как вдруг услышала телефонный звонок. Эля вышла из ванной. Телефон лежал на полочке в коридоре. Звонила Лиля.

— С тобой всё в порядке? — обеспокоенно спросила она.

— Да, — удивлённо ответила Эля. — А что случилось?

— У нас Танька вчера заболела. Кажется, отравилась.

— Она в кино от меня поехала совершенно здоровая.

— Вот-вот. Поехала и не доехала. Её в автобусе стало тошнить и вырвало. Представляешь! Вышла на какой-то остановке и позвонила отцу. Он за ней приехал. Она сказала, что поужинала у тебя бутербродами с колбасой и сыром. Так что выброси на всякий случай эти продукты, вдруг они просроченные. Ты же знаешь, как сейчас сроки перебивают.

— Спасибо за предупреждение, — ответила Эля и, выключив телефон, направилась в кухню.

Открыв холодильник, она вынула недоеденные бутерброды, сыр и колбасу и понюхала их. Не найдя в их запахе ничего, что могло бы вызвать тревогу, она всё же решила выбросить их.

Уже выйдя из дома, Эля вспомнила, что забыла нанести духи, но возвращаться не стала, решив по дороге зайти в какой-нибудь магазин или отдел косметики.

Побывав у врача, она направлялась к остановке, как вдруг заметила в витрине кафе-кондитерской, мимо которой проходила, девушку, чьё лицо ей показалось знакомым. Присмотревшись, она узнала в ней ту самую посетительницу лекции Денисова, что вела записи. Эля направилась к входной двери и вскоре вошла в зал, где за столиком на мягком диване сидела девушка, уткнувшись в ноутбук. Рядом с ним стояла наполовину выпитая чашка кофе. Эля подошла к стойке, взяла себе чашку чая и направилась к девушке.

— Можно я к вам присяду? — спросила она.

Девушка оторвала от ноутбука взгляд и рассеянно кивнула Эле.

— А я вас где-то недавно видела, — сказала Эля, сняв шубку и присев на противоположный диван.

Девушка снова оторвалась от ноутбука и удивлённо уставилась на Элю.

— Да, да, видела, — бодрым голосом произнесла Эля, а затем воскликнула: — В субботу! На лекции Денисова!

Лицо девушки осветила улыбка.

— Михаил Ильич мой преподаватель, — сказала она. — Я всегда хожу к нему на дополнительные лекции.

— Вы тоже учитесь на искусствоведа? — спросила Эля.

— Да, по специальности «теория и история искусств».

— А где ваша подруга?

В глазах у девушки застыло удивление.

— С вами на лекции девушка рядом сидела, я подумала, что это ваша подруга, — объяснила Эля.

— A-а, поняла, — кивнула Элина собеседница. — Дина Рябинина. Нет, она не моя подруга, просто мы с ней в одной группе учимся.

— Она тоже в числе поклонниц вашего преподавателя?

— Ещё какая! — воскликнула девушка. — Она его обожает. На всех занятиях, как заворожённая, сидит и чуть ли не в рот ему смотрит. А после каждой лекции у неё к нему обязательные вопросы.

— А как ваш преподаватель относится к такому чрезмерному вниманию?

— Ну, ему не привыкать. Впрочем, Михаил Ильич её жалеет. Даже духи ей подарил. У неё в прошлом месяце день рождения был. Динка так обрадовалась! Я, говорит, надышаться ими никак не могу.

— А Михаил Ильич всем своим студенткам духи дарит?

— Да нет, только вот Динке. Просто мы ему сами как-то сказали: «Михаил Ильич, пожалейте её. Иначе она скоро свихнётся!»

— У вашей подруги действительно не слишком здоровый вид.

— Да, она в последнее время неважно выглядит, — согласилась девушка, — да и не ест почти ничего. Видимо, перезанималась. Мы иногда подшучиваем: «Наша Динка совсем высохла на почве любви».

Тут Элина собеседница, посмотрев на настенные часы, висевшие над диваном, на котором сидела Эля, неожиданно вскрикнула:

— Ой, мне нужно бежать! Скоро лекция!

— Преподаватель строгий? — спросила Эля, глядя на то, как девушка принялась торопливо собираться.

— Даже на две минуты опоздать нельзя! Такая зловредная. У нас на первом курсе ещё одна такая же противная была. Она не только к студентам, даже к своим коллегам по всяким пустякам придиралась. Особенно к Михаилу Ильичу. Всё ей не нравилось, что он слишком с нами либеральничает.

— Наверное, ей тоже надо было подарить духи или цветы, — улыбнулась Эля. — Она бы тогда к вам стала лучше относиться.

— Что вы! Ей уже ничего бы не помогло: ни цветы, ни духи. Слава богу, теперь её у нас нет.

— А что с ней произошло? На пенсию ушла или в другой вуз перевелась?

Девушка покачала головой и улыбнулась.

— Не на пенсию и не в вуз, на том свете теперь сама мучается.

Когда она ушла, Эля неторопливо допила чай, раз за разом возвращаясь к только что состоявшемуся разговору, а затем вынула телефон и написала Вере Одинцовой сообщение с просьбой о встрече. Вера ответила тут же, спросив, где Эля сейчас находится. Эля сообщила Одинцовой своё местонахождение и вскоре получила ответ: «Подождите меня здесь, я сейчас к вам подъеду». И верно, вскоре она переступила порог кафе.

— Ваша подруга однажды вам посетовала на своего надоедливого соседа, — сказала Эля, когда Вера Одинцова устроилась за столиком. — Вспомните, пожалуйста, что конкретно она вам о нём рассказывала? Это очень важно.

— Да Яна особенно ничего и не говорила. Просто однажды, когда я была у неё в гостях, в её дверь позвонили. Яна в это время вынимала из духовки пирог, и поэтому дверь открыла я. На пороге стоял мужчина интеллигентного вида с мальчиком лет семи. Он, видимо, не ожидал, что вместо Яны ему открою я. И всё же, несмотря на лёгкое замешательство, он спросил у меня, нельзя ли воспользоваться туалетом. Сын очень просится, а домой они попасть не могут. Пока гуляли на улице, жена ушла в магазин и, видимо, с кем-то заговорилась по дороге, а ключи от квартиры они не взяли, когда отправились гулять. В это время в коридор вышла Яна. Конечно, она им разрешила. Ребёнок всё-таки. Когда они ушли, я шутливо заметила, сказав, что этим людям повезло. Как бы они справились с такой деликатной ситуацией, если бы её не оказалось дома? «Да, — вздохнула Яна, — зато мне повезло не очень».

Я удивилась. Вот тогда она мне и сказала, что это был её сосед, который ей ужасно не нравится. Едва она переехала в эту квартиру, как он начал оказывать ей знаки внимания, несмотря на то, что у него есть жена. Ей это было неприятно. Она сразу же дала ему понять, что между ними ничего не может быть, но он, кажется, из тех людей, кто привык добиваться своего любыми средствами. Так что, видимо, ей придётся искать новое жильё. Увы, этого не произошло: Яна скоро заболела.

«Какая знакомая история с ключами и ушедшей в магазин женой!» — подумала Эля.

— Этот сосед вашей подруге ничего не дарил? Например, духи?

Вера покачала головой:

— Яна ничего от него не взяла бы.

— А вещи Яны, оставшиеся после её смерти, вы не знаете, где они?

— Книги и журналы я отдала в библиотеку, а вещи — в благотворительный фонд. Но их было немного. У Яны зарплата ведь была небольшая.

— А духи?

— Была у неё пара флакончиков. Но там почти ничего не осталось. На донышке. Кажется, мы с девочками их выбросили.

Эля поблагодарила Веру за то, что та потратила на неё своё время.

— Пустяки, — улыбнулась Одинцова. — Просто я находилась поблизости. Вас подвезти?

— Спасибо, я сама доберусь, — ответила Эля.

Вернувшись вечером домой, Эля разделась и устроилась за кухонным столом. За окном уже начало темнеть. В доме напротив почти во всех квартирах горели окна. Эля задёрнула занавески. «Итак, у Денисова умерла жена, когда собралась с ним развестись, — принялась размышлять она. — Что ж, бывает. Стечение обстоятельств. Потом он переехал в этот дом. Дом, в котором жила мать его бывшей невесты. И что происходит? Она тоже умирает. Впрочем, Ирина Владимировна была уже пожилым человеком, и могла умереть просто от какой-нибудь болезни. Ну, а Яна? Она-то ведь молодая. Но может быть, это всего лишь совпадения? И все женщины ушли из жизни по самым естественным причинам». Но как Эля ни старалась убедить себя в этом, рассказ Веры Одинцовой о приходе отца и сына Денисовых к Журавлёвой не выходил у неё из головы.

Эля встала из-за стола, прошла в туалет и огляделась. «Зачем ему нужен туалет? — подумала она. — Ведь туалет — это только предлог». Эля покачала головой и вышла в коридор. Она обвела взглядом коридор и остановилась на двери, которая вела в ванную комнату. Открыв дверь, она переступила порог. В комнате всё было по-прежнему, как и утром: так же висели полотенца, так же была отдёрнута пластиковая шторка, так же стоял на подзеркальной полочке флакон духов. Элин взгляд остановился на флаконе. «Михаил Ильич её жалеет. Даже духи ей подарил», — неожиданно вспомнила она фразу, сказанную утром в разговоре с девушкой-студенткой. «Даже духи ей подарил», — вслух повторила Эля. Она сняла с полки флакончик с духами, положила его в пакет, вышла в коридор и поместила также в пакет полупустой флакон от Диора. Вернувшись в кухню, взяла со стола телефон и набрала номер Вадима. Когда он ей ответил, она сказала: «Вадим, ты не мог бы проверить духи на их химический состав?»

Эля спросонья не сразу поняла, что это звонит сотовый телефон, лежавший на туалетном столике. Она ответила на вызов и тут же услышала недовольный голос Тани:

— Наконец-то. Спишь как сурок. Я тебе уже и на домофон несколько раз звонила.

— Я вчера поздно легла, — устало ответила Эля.

— Открывай мне скорее дверь. Я тебе ёлку привезла.

— Какую ещё ёлку? — удивилась Эля.

— Как «какую»? Настоящую. Вы же будете со Стёпой Новый год встречать!

Эля вздохнула и принялась искать халат. Когда она открыла входную дверь, на пороге стояла Таня с большой и очень пушистой ёлкой.

— Как же ты её довезла? — ахнула Эля.

— Мне знакомый помог. У него на машине багажник есть. Вот мы её и привезли прямо из питомника. Я сама эту ёлку выбрала, — гордо произнесла Таня.

— У тебя и в питомнике знакомые есть? — удивилась Эля.

— Да это Брюс всё устроил, — небрежно ответила Таня, раздеваясь.

— Брюс? — спросила Эля. Это имя ей показалось знакомо.

— Ну да. Он мне летом на день рождения книжку подарил про искусство. Я её тебе ещё на даче отдать хотела, а ты не взяла. Ну, я её потом в библиотеку унесла. Может быть, кто-нибудь из читателей заинтересуется.

Таня прошла в кухню.

— Ужасно хочется поесть чего-нибудь. Я так промёрзла на ветру!

— Могу предложить салат, — сказала Эля, входя за ней следом.

— С мясом?

— Нет, витаминный: морковь, красный перец и помидоры. Правда, он вчерашний.

— Тогда я лучше горячие бутерброды сделаю. Сыр и колбаса-то у тебя есть или ты одними овощами теперь питаешься?

— Есть, — улыбнулась Эля. — В холодильнике. Вчера вечером купила. Как ты себя чувствуешь после отравления?

Она решила ничего не говорить Тане о том, что Вадим обнаружил в её духах.

— Нормально. Просто я тогда немного перебрала с бутербродами, вот меня и вырвало.

Когда Эля вернулась в кухню, переодевшись, Таня хлопотала возле плиты.

— Я решила и омлет приготовить, раз у тебя в холодильнике яйца и молоко обнаружились, — сообщила она.

— Замечательно, я тоже от омлета не откажусь, — сказала Эля.

— Что ты вялая какая-то и бледная?

— Последние дни были трудными.

— Ну да, — согласилась Таня. — Предновогодняя неделя всегда такая.

Эля задумчиво посмотрела в окно. Действительно, эта последняя предновогодняя неделя была не из лёгких. После того, как Вадим сообщил ей, что в духах, которые она ему отдала, обнаружена невероятно высокая концентрация ядовитых веществ, ей пришлось позвонить Одинцовой и попросить у неё телефон следователя, который вёл дело об отравлении Яны Журавлёвой. Затем Эле пришлось провести у него в кабинете не один час, рассказывая в подробностях и о покупке квартиры, и обо всём, что произошло после переезда. Слава богу, удалось спасти Дину Рябинину. Оказалось, что Денисов давно экспериментирует с ядами. Идея отомстить матери Люси Невежиной пришла ему в голову сразу же, как только девушка разорвала с ним отношения. Вот только он не знал, как это сделать. Способ отмщения ему подсказал акварельный рисунок Россетти, на котором художник изобразил Лукрецию Борджиа, моющую руки после того, как она отравила своего мужа. Вот с этого дня он и начал интересоваться различными ядами, читал о них литературу, изучал составы и то, как они действуют на организм человека. Потом сам принялся составлять ядовитые смеси и проверять их на людях, на тех, кто его отвергал или причинял какую-нибудь обиду.

Начал Денисов с первой жены, потом, как и предполагала Эля, его жертвой стала Ирина Владимировна Невежина. Он намеренно обменял свою квартиру на квартиру в доме, где она жила, чтобы у него появился предлог попасть к ней. Денисов пришёл к пожилой женщине с сыном и попросил воспользоваться туалетом. Из-за усов и бородки, а также очков Невежина не узнала несостоявшегося мужа своей дочери. Потом этот трюк с туалетом он проделал не один раз. Если духи находились не в коридоре, а в ванной комнате, то это тоже не вызывало особых затруднений: руки после посещения туалета всегда необходимо помыть. Кандидат наук научился очень быстро, буквально за минуту снимать пульверизатор, потренировавшись до этого не на одном флаконе. Он также быстро добавлял в ароматную жидкость яд, а затем возвращал пульверизатор на место. Женщина, привыкшая каждый день пользоваться духами, брызгала на себя отравленную смесь, и умирала, вдыхая любимый запах. Умирала, глядя на себя в зеркало, с каждым днём теряя красоту и здоровье. А отравитель приходил в восторг от одной только мысли об этом. Своей студентке Дине Рябининой он подарил отравленные духи, потому что её внимание стало тяготить его. Она была не в его вкусе. В его вкусе была Яна Журавлёва. Что же касается Эли, то отправить её на тот свет он решил, когда помогал вынести из её квартиры пианино и увидел раскрытый журнал со статьёй и с фотографией Веры Одинцовой. Он узнал Веру. И насторожился. Поразмыслив, что таких совпадений не бывает: сначала эта женщина открыла ему дверь квартиры одной его жертвы, а потом он видит её снимок в квартире, где пять лет назад жила другая его жертва, Денисов решил не искушать судьбу.

— Мы ёлку будем наряжать или нет? — Танин голос вывел Элю из состояния задумчивости.

— Даже не знаю, чем, — растерянно ответила Эля. — У меня всего одна ёлочная игрушка.

— Как одна? — удивилась Таня. — У тебя же целая коробка была. Ты что, её выбросила?

Эля с недоумением посмотрела на Таню, державшую в одной руке бутерброд, а в другой — чашку с чаем.

— У тебя от прежних хозяев игрушки остались, — произнесла Таня. — Давай ими нарядим.

— Ах да, — наконец вспомнила Эля. — Точно!

— Что-то последнее время до тебя всё слабо доходит, — заметила Таня.

Эля потёрла лоб рукой.

— Действительно, соображаю неважно, — согласилась она и встала из-за стола.

— Я сама коробку в комнату принесу, а ты лучше омлет поешь, — предложила Таня. — Очень вкусный получился. Тебе надо лучше питаться, а то от витаминных салатов пользы мало.

Когда Эля вышла из кухни, Таня уже украшала ёлку.

— Вот будет Стёпе сюрприз, когда он завтра войдёт и увидит ёлку! Посмотри, сколько здесь забавных игрушек, — радовалась она. — Есть, правда, совсем старые. — Таня вынула из коробки несколько игрушек. — Вот эта золотая рыбка, кажется, сделана из картона. И странный мужчина на верблюде тоже.

— Это бедуин, — уточнила Эля.

— Бедуин? — удивилась Таня. — Впервые слышу это слово. А вот посмотри. — Она протянула Эле фигурку Красной Шапочки. — Интересно, из чего она сделана?

— До революции многие игрушки делались из ваты или папье-маше, — сказала Эля и взяла протянутую Таней игрушку. К левой руке Красной Шапочки тоненькой проволочкой была прикреплена обтянутая таким же красным бархатом, из которого был сшит и весь наряд, корзиночка, заполненная склеенным бисером.

— Тут ещё Арлекин такой же ватный есть, — сказала Таня и принялась копаться в коробке. — Ну что ты уставилась на эту Красную Шапку? — удивилась она, подняв голову и посмотрев на Элю. — Как будто никогда не видела ёлочных игрушек.

Но Эля словно не в силах была отвести взгляда от Красной Шапочки. Неожиданно она вспомнила конец рассказа Зинаиды Валгиной «Месть»: «Она вошла в классную комнату, чтобы проститься с девочками, но комната оказалась пуста. На её рабочем столе лежала новогодняя игрушка — Красная Шапочка, которую они вместе с девочками сделали из ваты и клея, а костюм сшили из лоскутков бархата. Игрушке не хватало лишь корзинки с пирожками».

Эля начала осторожно и медленно разматывать проволочку. Затем, сняв корзиночку с руки Красной Шапочки, она принесла из спальни маленькие ножницы и принялась срезать с корзиночки бархат. Убрав ткань, она увидела усыпанное мелкими бриллиантами кольцо с вставкой из зелёного изумруда, на поверхности которого был изображён женский профиль.

— Ничего себе корзиночка у ёлочной игрушки! — ахнула Таня. Она взяла из Элиных рук кольцо и принялась его рассматривать. — Красивое колечко!

— Красивое, — согласилась Эля.

— А что это за женщина на камне нарисована?

— Елизавета Петровна, дочь Петра Первого.

— Ничего себе! Значит, оно очень старое? Ты мне его дашь поносить?

— Нет, не дам, и сама не буду его носить.

— А что ты тогда с ним сделаешь? — озадаченно уставилась на Элю Таня. — Подаришь кому-нибудь?

Эля покачала головой:

— Я верну это кольцо законным владельцам, — сказала она и, взяв телефон, набрала номер Юлии Сергеевны.