Но в глубине, подо всем этим, они были ординарными, простыми и чертовски очевидными. Почти все родились в одном году — 1948-м[3]. Все выросли на одних и тех же грязных улицах, жертвы суровой послевоенной школьной системы и трущоб. Все не случайно выглядели такими похожими друг на друга и в жизни, и на сцене. Выкованные из той же темной материи, что и их музыка. Вряд ли кто-нибудь из них смог бы чего-либо добиться в любой другой группе, хотя они все отчаянно пытались, пока судьба наконец не свела их вместе в один типично непогожий день 1968 года — после закрытия фабрики, но еще до открытия пабов, когда согреться можно было только дешевыми сигаретами.

У Джона Майкла, четвертого ребенка из шести Осборнов-младших, проблемы начались с самого рождения. Он был самым захудалым из всей стайки, которая упихивалась, словно свежие трупы, в две комнатки размером с гроб в доме 14 по Лодж-Роуд. Его отец Джон Томас, или Джек, как называли его приятели в пабе, работал в ночную смену на сталелитейном заводе GEC, делая инструменты, и, соответственно, спал весь день. Ходить по дому приходилось на цыпочках, иначе отец просыпался «и давал ремня», так что юный Джон нередко фантазировал, что отец умер.

— Я пробирался в спальню и тыкал его пальцем, чтобы посмотреть, проснется ли он, — позже рассказывал Осборн. — Ну а потом он просыпался и давал мне хороших п*здюлей…

Веселый, общительный, легко утомляемый ребенок оставлял все трудности маме Лилиан, которая, как он вспоминал, плакала, когда не могла расплатиться по счетам, а еще трем старшим сестрам, которые долго воспитывали его после смерти матери. Оззи, как его быстро прозвали на детской площадке, в итоге нашел свою нишу — школьного клоуна.

— Я всегда рассуждал так: если не можешь их побить, рассмеши. Сделай все, чтобы они были на твоей стороне. А если ты им и после этого не нравишься, сожги их дом на х*й!

Именно такой девиз, казалось, сопровождал его всю жизнь. Пусть плохие люди будут довольны, считая, что ты им ничем не угрожаешь, пусть они смеются, а ты прячься за юбку сильной женщины. Дурацкие шутки и тупые розыгрыши — среди прочего, он ткнул теткину кошку вилкой, попытался поджечь сестру и едва не повесился на бельевой веревке — еще и служили ему средством разнообразить монотонную жизнь подростка на улицах Астона. Школа ему не давалась — результат недиагностированной дислексии. Футбол был для ребят, у которых есть на него деньги, Оззи же стал одним из бедолаг, который предлагал «присмотреть за вашей машиной за шиллинг» — соглашался за взятку ничего с ней не делать, когда местная команда, «Астон Вилла», играла дома.

Оставалась музыка, которая ему понравилась сразу; его очень интересовали тедди-бои, фанаты американских рок-н-ролльщиков пятидесятых — Джина Винсента, Эдди Кокрана и, конечно же, Элвиса доармейского периода. Тедди-бои носили огромные прически-барашки, «драпированные» сюртуки в стиле короля Эдуарда, блестящие остроносые туфли, а стальные расчески использовали вместо заточек.

— Я обожал крутиться возле кафе, куда они ходили, — рассказывал Оззи много лет спустя, когда мы сидели в одном из таких старых тедди-боевских кафе; окна были заляпаны жиром и закопчены сигаретным дымом, а где-то вдалеке пищала старая машина для пинбола. Впрочем, даже из-за музыки у него были проблемы. — Меня отправляли из школы домой за то, что я носил остроносые туфли и синие джинсы вместо скучной серой фланели.

Школа, музыка и проблемы — именно эти три «кита» стали катализатором события, оказавшего намного большее влияние на ранние годы жизни Оззи Осборна: его знакомства с Тони Айомми. Оба учились в средней школе «Берчфилд-Роуд» в соседнем районе Перри-Барр, но людьми были совершенно разными. Оззи — отпрыск многодетной рабочей семьи, едва сводящей концы с концами, а вот Энтони Фрэнк Айомми — единственный ребенок в семье смешанного итальянско-бразильского происхождения. Зажиточная семья среднего класса с кучей родственников, которые владели кафе-морожеными и булочными на Кардиган-стрит, тогда бывшей центром итальянского квартала Бирмингема; типичная трудолюбивая иммигрантская семья, которая и развлекаться любила на широкую ногу. «Вся моя семья и дальние родственники играли на аккордеонах и барабанах. Отец играл на аккордеоне и губной гармошке, а тетя и все дяди играли на аккордеонах и барабанах». Они собирали целые «аккордеонные оркестры» в гостиной и играли всю ночь.

— Они часто выступали на свадьбах — мой отец и все его братья.

Юному Тони впервые предложили сыграть на аккордеоне в девять лет — специальном аккордеоне для левши, с фортепианной клавиатурой и «кнопочным басом. Собственно, у меня до сих пор есть такой». Он хотел барабанную установку, «но мне не разрешали, потому что это слишком шумно. Так что меня заставили играть на аккордеоне, и я, можно сказать, даже чего-то достиг». Не желая учить старые итальянские народные песни, которые любил отец, Тони стал выжимать из аккордеона пыхтящие версии современных хитов.

— Я разное пытался играть — Элвиса Пресли, Wooden Heart, прочие подобные вещи.

Именно благодаря любви к Элвису он впервые узнал о его британском коллеге Клиффе Ричарде и о его аккомпанирующем составе — The Shadows. The Shadows, которых возглавлял не расстающийся с очками гитарист Хэнк Марвин, были инструментальной группой, саунд которой Марвин основал на новейшем тогда устройстве — дилее — и виртуозном использовании рычага тремоло на красно-золотистом Fender Stratocaster. Именно этот изящный, слегка зловещий звук вывел The Shadows на первое место в британских чартах с первым же синглом без участия Клиффа, Apache, летом 1960 года. К тому времени, как Тони, подражая Хэнку Марвину, впервые в четырнадцать лет взял в руки гитару, The Shadows выпустили еще шесть суперхитов, в том числе Wonderful Land, продержавшийся на первом месте в британском хит-параде дольше, чем какой-либо другой сингл шестидесятых. Тони вспоминал:

— Многие сейчас смеются над The Shadows, но мне кажется, что большинство моих ровесников захотели играть на гитаре, именно услышав их. Дэйв Гилмор, например, был большим поклонником The Shadows. Брайан Мэй…

Денег на Fender Strat у Тони не было — собственно, Марвин стал первым британским гитаристом, игравшим на Stratocaster, и тот ему специально из Америки привез Клифф, — так что первой гитарой Айомми стала Watkins, которую в шестидесятых годах рекламировали как «британский Strat». Ее купили по скидочному каталогу, и добрая мама Тони расплачивалась за нее помесячными платежами.

— Я левша, так что, как сами понимаете, мне мало что подходило. Эту модель, по крайней мере, делали для левшей, поэтому ее и купили.

За Watkins последовала леворукая Burns Tri-Sonic с куда более богатым гармониками звуком — по крайней мере, именно этот звук казался подростку наиболее близким к сочетанию Stratocaster и дилея, как у Марвина. Благодаря игре на аккордеоне пальцы Тони были ловкими, так что это в определенной степени помогло быстро выучить простые аккорды, в том числе и по классической книге Берта Уидона, Play In A Day. Он честно попытался найти преподавателя, но продержался всего один урок.

— Мне не понравилось. Мне было некомфортно. Я решил попробовать научиться сам — и все, больше я никогда к преподавателям не ходил.

Тони превратился в классического замкнутого подростка — запершись дома, он без устали играл под записи The Shadows. Решив, что уже достаточно хорош, он стал носить гитару в школу и выделываться перед детишками, которые электрогитару видели только по телевизору.

— Помню, в школе им все девчонки восторгались, — вспоминает Оззи. — Я еще тогда думал: какой замечательный способ подцепить бабу!

Впрочем, на пути Earth зияла новая яма. Ten Years After была не единственной группой-хедлайнером, чье внимание привлекли Earth. После выступления на разогреве у Jethro Tull (снова в «Генрис») лидер Tull Ян Андерсон тоже передал приглашение в Лондон — но на этот раз для одного Тони. Дебютный альбом Jethro Tull, This Was, как раз тогда попал в Топ-10. Они были весьма перспективным коллективом. Когда их первый гитарист Мик Абрахамс решил покинуть группу — по совпадению, именно в тот самый день, когда Earth выступили у них на разогреве, — Tull нужно было очень срочно искать замену. На следующее утро Тони позвонили менеджеры Jethro Tull и спросили, не хочет ли он присоединиться к группе, он согласился не раздумывая. А потом, едва положив трубку, запаниковал.

— Я рассказал все остальным. Сказал, что меня пригласили в группу, и они ответили, типа, «Да, езжай, конечно. Попробуй. Это замечательная возможность». Но мне на самом деле было очень неприятно их бросать.

Конечно, не настолько неприятно, чтобы вообще отказаться от предложения Jethro Tull приехать в Лондон. И там его ждал шок.

— Я пришел и увидел там целую сотню гитаристов.

Среди этой сотни гитаристов были куда более известные имена — Дейви O’Лист, недавно игравший в The Nice, и Мартин Барр, еще один бирмингемский парень, который уже заявил о себе на лондонской сцене в составе нескольких групп, в том числе сайд-проекте Ноэля Реддинга Fat Mattress.

— Я подумал: что происходит? Оказалось, это прослушивание. Тогда я сказал: «А, да ну на х*й! Все равно меня не возьмут», и ушел.

Но все-таки Тони как-то договорился с собой, сел в кафе через улицу и стал ждать своей очереди.

— Я пришел, поиграл немного, а на следующий день мне позвонили и сказали: ага, мы тебя берем.

Радостный и польщенный, Тони вернулся в Астон с новостями о новой работе, и лишь потом начал постепенно осознавать значимость произошедшего.

— Остальные, конечно, на словах были рады за меня, но я знал, что они скорее всего думают на самом деле.

Когда его позвали в Лондон на репетиции новых песен, которые позже вошли в следующий альбом Jethro Tull, Stand Up, Тони настолько перепугался, что уговорил Гизера поехать с ним.

— Потому что без остальных мне было очень одиноко. Так что Гизер поехал со мной и сидел на наших репетициях. А я смотрел на него, и мне было очень стыдно, понимаешь? А после репетиции я сказал ему: «Не знаю, Гизер, для меня это как-то странно». А он ответил: «Ну, просто попробуй еще немного». Я попробовал играть с ними еще несколько дней и сказал: «Не, я просто так не могу. Мне это не нравится».

Сомнения у Тони возникали не только из-за того, что ему пришлось бросить свою бирмингемскую компанию товарищей по группе. Его очень разозлила фраза менеджера Jethro Tull: «Тебе очень повезло, что ты получил эту работу». У него, может быть, и был комплекс неполноценности из-за того, что ему пришлось адаптироваться к новой, головокружительной среде успешных музыкантов и исполнителей, но ему пришлось преодолеть огромные препятствия, чтобы научиться играть на гитаре так хорошо. И, да, он никогда не считал себя везучим.

— Я реально рассердился. Подумал: «Это не удача. Меня взяли, потому что я умею играть на гитаре, а не потому, что мне повезло!»

Еще одним культурным шоком стала работа в Лондоне с чартовой группой, в которой существовала четкая иерархия. Или, как выразился Тони, Tull работали совсем не так, как я привык. Ян Андерсон был отдельно от всех остальных. Он сидел за одним столом, они — за другим. Мне это не казалось полноценной группой. Так что я подошел к Яну и сказал ему: «Слушай, я ухожу…»

Андерсон был застигнут врасплох и попытался убедить Тони «еще попробовать», но гитарист уже принял твердое решение.

— Я сказал: «Нет, я просто здесь чувствую, что я — это не я, и хочу вернуться в свою прежнюю группу». Тогда он сказал: «Ну, хорошо, можешь хотя бы сняться с нами в фильме?»

Это был фильм «Рок-н-ролльный цирк Rolling Stones», который вскоре приобрел почти мифический статус. Концерты для него снимались на студии «Интертел» в Теддингтоне в течение двух дней — 11 и 12 декабря, и все группы выступали под большим цирковым шатром, отсюда и название. Хедлайнерами были сами The Rolling Stones, с которыми выступали такие звезды шестидесятых, как The Who, Марианна Фейтфулл, Джон Леннон с невестой Йоко Оно и «супергруппа» под названием The Dirty Mac, в которую вошли Кит Ричардс, вездесущий Джон Леннон, Эрик Клэптон и барабанщик Хендрикса Митч Митчелл; Jethro Tull представляли «новое поколение» рок-звезд. Фильм должны были показать в эфире BBC2 — первого европейского телеканала, который стал показывать цветные программы, — в начале 1969 года. Но после того как The Who, приехавшие в отличной форме сразу после американских гастролей, затмили всех остальных — в том числе и Stones, которые к тому времени почти два года не выступали, Мик Джаггер отказался выпускать фильм. Запись осталась в запасниках и почти тридцать лет считалась утерянной, лишь в 1996 году ее выпустили на DVD и все-таки показали по телеканалу BBC.

Это было последнее публичное выступление Брайана Джонса с The Rolling Stones, а также первый и единственный концерт Тони Айомми в составе Jethro Tull; они исполнили под фонограмму свой сингл A Song For Jeffrey. Выступление должно было быть живым, но съемки шли настолько неорганизованно, что у них не осталось времени на прогон, и Джаггер сказал, чтобы они играли под фонограмму, и только Андерсон пел вживую. Кроме того, Tull сыграли (тоже под фонограмму) новую песню Fat Man, но в фильм она не вошла — опять-таки чтобы сэкономить время. Ощущение от концерта было каким-то совсем уж бесславным, а Тони еще и заставили надеть ковбойскую шляпу. «Дурацкую белую шляпу а-ля Хопалонг Кэссиди». Брошенный в самое пекло, не имевший никакого опыта киносъемок и уж тем более встреч с людьми, которых, по его выражению, он «раньше видел только по телику», Тони признается:

— Я просто обосрался! Я был в полнейшем ужасе. Потому что я был один, никого не знал и ходил в гребаной шляпе, которой до этого в жизни не надевал. Я нашел ее в отделе бутафории, где-то в кладовке, и мне сказали: «О, может быть, наденешь?» Ну, я надел эту шляпу и очень обрадовался, потому что она закрывала мое лицо. Я мог спокойно опустить голову — так мне было чуть спокойнее, я не нервничал.

Работа с Яном Андерсоном и Jethro Tull по-настоящему открыла глаза молодому гитаристу, не очень хорошо адаптированному к обществу, а выступление в одном помещении с Ленноном, Джаггером и Клэптоном и вовсе стало откровением. Без веселых моментов тоже не обошлось.

— Мы все сидели, и тут они вдруг начали спорить о чем-то — по-моему, Брайан Джонс и Кит Ричардс. Помню, Мик Джаггер сказал мне что-то типа «Ну, пи*дец! Опять они за свое!» И я поверить не мог, наблюдая за этим! Мимо проходил Джон Леннон, а за рукав его держала Йоко. Куда он, туда и она. Он вообще не мог без нее никуда пойти. Потом он вышел на сцену, а она села у его ног, а потом и вовсе стала подпевать! И, если честно, это был е*аный стыд. Абсолютно ужасно. Никогда не забуду, как Ян Андерсон повернулся ко мне и сказал: «Ну, что ты теперь думаешь о своих героях?»

Тони признался, что, приняв участие в этом действе, он всерьез задумался, правильно ли поступает, возвращаясь в Бирмингем к Earth, перспективы которой были весьма туманны.

— Я серьезно тогда подумал: «Ну и дебил же я!» Если честно, я подумал, что вот, наконец-то я одной ногой стою в дверях чего-то очень крутого. Только-только что-то начало происходить, и тут я решил уйти. Но меня слишком сильно тянуло обратно. Я уехал. И вот что тебе скажу — это изменило всю нашу карьеру. Это изменило все…

Если Оззи Осборн и побаивался Тони Айомми и его крепких кулаков до отъезда в Лондон, то вернувшийся оттуда жесткий, целеустремленный человек, который не стеснялся «размахивать кнутом», чтобы наконец превратить Earth во что-то серьезное, привел его в совершеннейший ужас. В микроавтобусе по пути обратно в Бирмингем 13 декабря 1968 года Тони сказал Гизеру: «Давай вернемся и начнем реально серьезно работать, репетировать, чтобы у нас все получилось. Мы можем стать крутыми, как Jethro Tull, но надо вкалывать».

После этого Тони стал единоличным лидером. По словам Джима Симпсона, «Тони твердо решил стать звездой. Именно он больше всех говорил». Он был не только автором риффов, ставших их самой узнаваемой чертой как музыкантов: он вел остальных вперед, приказывал им и манипулировал ими. Иногда он был немногословен, но никогда не давал забыть, что пожертвовал возможностью прославиться и стать звездой ради того, чтобы вернуться и спасти их. Он вернулся на собственных условиях. А остальные просто радовались, что он снова играет с ними. И вскоре, когда они все же начали пожинать плоды своих возобновившихся, более профессиональных трудов, они стали во всем полагаться на него. Слово Тони было законом.

— Это и хорошо, и плохо, — размышлял он много лет спустя. — Хорошо — потому, что мы стали серьезно работать, кто-то в конце концов должен был нас заставить. И, как мне кажется, они ждали, что я стану их лидером. Но в то же время из-за этого я немного отдалился от остальных. Потому что мне пришлось, если хочешь, изображать отца. Человека, который говорит: «Даже не думай так делать, слышишь?» В общем, я вернулся другим человеком. Я собрал всех и сказал: «Слушайте, давайте репетировать с девяти утра. Хватит заниматься фигней». Всему этому я, по сути, научился у Яна Андерсона, потому что он был лидером Jethro Tull. И я понял, что именно это нам и нужно. Стать организованнее, неустанно репетировать и начать по-настоящему серьезно относиться к музыке. Мы стали писать собственные песни. А еще все были рады, что мы снова собрались, и даже только из-за этого стали стараться больше. Это сработало!

Не обошлось и без участия Джима Симпсона, он договорился с местным общественным центром на Астон-Парк-роуд, чтобы Earth разрешили репетировать в главном зале. Поскольку приходили они туда с утра, обычную цену в десять шиллингов в час (0,5 фунта стерлингов) скостили до пяти. Джим, фактически ставший их менеджером, организовал для них серию выступлений на разогреве у других своих групп, в том числе Locomotive и Bakerloo Blues Band, в клубе «Генрис». А иногда они даже играли хедлайнерами — например, в «Бэй-Отеле» в Сандерленде при поддержке Van Der Graaf Generator и диджея Radio One Джона Пила. Кроме всего прочего, благодаря Симпсону они снова поехали в Лондон и выступили в престижном клубе «Марки» на разогреве у Colosseum Джона Хайсмана, дебютный альбом которых вскоре вошел в Топ-20, а также сыграли с John Mayall’s Bluesbreakers. Тони и Гизер настолько стеснялись выступать перед своими кумирами, что практически не смотрели в зал.

— Никаких особенных эмоций не было, с моих глаз не спадали шоры, ничего такого, — рассказывает Джим о том, как постепенно превратился в менеджера группы. — Мы как-то медленно во все это погрузились. Я устраивал им концерты с ребятами, которые достаточно мне доверяли, чтобы согласиться выступить с неизвестной командой.

Но вот когда Джим устроил для них еще и зарубежные гастроли — сначала хедлайнерское выступление ни много ни мало в датском «Брённбю-Поп-Клубе», а потом резидентуру в том самом «Стар-Клубе» в Гамбурге, где несколько лет назад оттачивали свое исполнительское мастерство сами The Beatles, вот тогда группа уверовала в его непогрешимость. Единственным из четверки, кто все еще сомневался, что из этого что-то получится, был тот, кто должен был, по идее, быть фронтменом — вокалист. Симпсон вспоминает, что Оззи «был очень растерян и совершенно не уверен в себе, его требовалось постоянно подбадривать».

Когда Симпсон решил составить для группы профессиональный менеджерский контракт, он подумал, что хотя бы это сделает Оззи немного самоувереннее. Но эффект оказался противоположным — застигнуты врасплох оказались все. В основном, как считает сейчас Симпсон, — из-за того, что ему пришлось общаться с их родителями, а все они считали, что поп-группа — «просто причуда», которую они вскоре перерастут.

— Родители были уверены, что мой энтузиазм весьма неуместен, — рассказывает Симпсон. — Я же точно знал, что группа сможет многого добиться. Вообще не сомневался. Но их мамы и папы, по-моему, были немного ошеломлены. «Что, наш малыш Тони? Как он может стать звездой?»

На самом деле группа осознала, что у них что-то получится — и прошла важнейшую музыкальную поворотную точку, — когда в апреле они сочинили первую полноценную собственную песню. Black Sabbath.

— Когда мы только начинали с Earth, мы все еще много импровизировали, — вспоминал Билл. И из этих импровизаций как раз сложился костяк самого раннего материала. Первой была кавер-версия The Warning, песни, изначально исполненной Aynsley Dunbar Retaliation. Earth добавила к ней новые гитарные, басовые и барабанные партии. Началось все с длительных джем-сейшнов, но затем обрело монструозную новую форму во время работы резидентами в «Стар-Клубе», где им приходилось играть по четыре 45-минутных сета за ночь.

— Нам приходилось растягивать песни, потому что мы играли по столько концертов в день, что исполнять одни и те же шесть композиций становилось просто скучно, — сказал Гизер. — После The Warning мы много джемовали, Тони играл большое, длинное соло, а потом мы все к нему присоединялись.

Первой большой композицией, которой они дали название, стал претенциозный франкенштейновский рок-монстр War Pigs.

— Сначала песня длилась минут сорок. А потом мы стали делить ее на части. Большинство композиций на первых двух альбомах Sabbath выросли из тех джемов в «Стар-Клубе».

Но определяющий момент, превративший Earth в Black Sabbath, случился однажды утром в репетиционном зале в Астоне.

— Насколько я помню, — сказал Гизер, — я тогда слушал Холста, сюиту «Планеты», и мне очень нравился «Марс». — Он начал напевать громыхающую, драматическую начальную мелодию. — Однажды я решил сыграть ее на басу, и Тони кое-что изменил. — Он «вонзил» острый как нож вступительный рифф песни, получившей название Black Sabbath. — Ну а дальше все пошло как по маслу. Песня словно сама себя писала.

Это была не просто случайность. Искаженный рифф, который сочинил Тони, может быть, поначалу и был подражанием шедевру Холста, но первая версия конечного варианта — ми, ми на октаву выше, си-бемоль — основывалась на тритоне, интервале, который последователи темных музыкальных искусств называли diabolus in musica, самом токсичном интервале, что есть в музыке, равняющемся ровно половине октавы. Церковные ортодоксы в Средние века настолько боялись тритона, что тут же назвали его «дьявольским интервалом» и запретили к исполнению. Тони Айомми всегда говорил, что не знал ничего из этого в тот день, когда впервые решил сыграть свой убийственный рифф на гитаре, но признался, что «что-то заставило меня сыграть именно так».

Название Black Sabbath («Черный шабаш»), которое в тексте нигде не звучит и появилось позже, позаимствовали из фильма «Три лика страха» Марио Бавы 1963 года, который в англоязычном прокате назвали именно Black Sabbath (главную роль в нем сыграл Борис Карлофф). Текст — один из немногих, к которому приложил руку Оззи, — описывает «черный» опыт, недавно пережитый Гизером у себя на квартире поздно ночью. Позже он признался, что «в ту пору увлекался черной магией и оккультизмом». Он, конечно, не участвовал в настоящих оккультных ритуалах, но слишком много внимания уделял тогдашней хипповской моде на мистицизм — от известных восточных религий до более эзотерических работ самого знаменитого английского чародея после Мерлина — Алистера Кроули. Его карьера пережила огромный взлет в конце шестидесятых — мрачное изображение оккультиста попало даже на обложку битловского Sergeant Pepper.

— У меня был нездоровый интерес. Я читал все книги на эту тему, которые мне попадались. Тогда выпускали множество андеграундных журналов, а по выходным я ездил в Лондон, в заведение под названием «Средиземье», в подвале городского особняка в Холборне. Там собирались оккультисты. Они раздавали всю эту литературу и выпускали журналы. Был там журнал под названием Madness & Magic, ежемесячный журнал о черной магии, вот это все я и читал.

Гизер говорил, что «в детстве был настоящим религиозным маньяком», а потом, когда подрос, стал собирать распятия, «священные» картины и медали — я хотел стать священником… Я в буквальном смысле любил Бога. В сравнении со строгим католическим воспитанием оккультные темы «казались реально интригующими — запретный плод… И, будучи весьма впечатлительным ребенком, я не мог не заинтересоваться».

Но когда он проснулся той ночью и в ужасе увидел что-то, что показалось ему призраком, стоящим в ногах кровати, — та самая «фигура в черном, которая показывает на меня» из песни…

— Я просто был в ужасе, блин! Я внезапно проснулся, а тут стоит эта, такая черная фигура, прямо в ногах кровати. Я тогда не был под кайфом и в то время еще не пил. И просто до смерти перепугался. Я жил в однокомнатной квартирке, полностью покрашенной в черный цвет и обвешанной перевернутыми крестами, плакатами с сатаной и прочим подобным. А этот силуэт… почему-то я подумал, что это сам дьявол! Я чуть не обоссался от страха. Оно словно говорило мне: «Пришло время выбирать: либо ты клянешься мне в верности, либо проваливай подальше!» После этого я со всем этим закончил.

В ту ночь он больше не заснул. С утра снял со стен все плакаты и кресты, а потом перекрасил комнату в оранжевый. И еще стал носить крест. Когда буквально через несколько дней Тони переделал «Марса», исполненного Гизером на бас-гитаре, в по-настоящему захватывающую эпическую рок-композицию, текст, сочиненный им и Оззи о ночном приключении Гизера, подошел идеально. Новая песня — первая, которую группа сочинила самостоятельно, — стала предупреждением против сатанизма и дьяволопоклонничества, в которых по иронии судьбы группу много лет обвиняли рассерженные родители и их отпрыски — любители чернухи. Никому, кто слышал предсмертные гитарные хрипы, громовые раскаты баса и барабанов и дрожащий голос, не приходилось объяснять, о чем эта песня. Они и так все понимали. По словам Гизера, к тому времени «вся эта фишка с миром и любовью уже закончилась, шла война во Вьетнаме, и молодежь увлеклась всевозможным мистицизмом и оккультизмом. Тогда это было очень популярно. Все об этом хоть что-то, да знали, а может быть, и читали». Песня оказалась легко понятной.

Решающим доводом стал концерт в день сочинения песни, когда они впервые исполнили ее вживую — в пабе «Поки-Хоул» в Личфилде, городке неподалеку от Бирмингема.

— Реакция была просто невероятной. В те дни, когда мы играли, все стояли у бара и пили, особенно не обращая внимания. И тут мы вонзили эту песню, и все застыли как вкопанные… и слушали. Весь зал был словно в трансе. Мы доиграли, и они просто взорвались, с ума посходили! Мы поверить не могли. Типа, что вообще творится? И после этого мы поняли, что придумали что-то действительно крутое.

Увидев реакцию на новую композицию, они стали и дальше сочинять материал в похожем ключе.

— У нас были абсолютно разные интересы, даже в музыке. Я любил Фрэнка Заппу и The Mothers, Оззи — The Beatles. Тони и Билл тоже любили что-то свое. Но всех нас объединяла любовь к фильмам ужасов и научной фантастике. И она нашла свое отражение в музыке, которую мы теперь сочиняли.

Некоторые ранние вещи — например, болтливый гиперблюз Wicked World — были хороши, но явно происходили из эпохи Earth: слезливые, повторяющиеся ритмы, оживленные яркой гитарой Айомми. Но вот другие песни, например, зачаточная версия War Pigs, быстро превратились в по-настоящему убойные номера. Чтобы окончательно закрепить выбранное направление, через несколько недель они переименовали и саму группу — в Black Sabbath.

Новое название стало чуть ли не навязчивой идеей с тех самых пор, как обнаружилось, что в Мидлендсе есть другая, более известная группа под названием Earth. Назвать себя в честь первой песни, сочиненной самостоятельно, стало символическим жестом.

— Black Sabbath настолько отличалась от всего остального, что мы сразу поняли, что именно так и будем играть дальше, — вспоминал Гизер. — Когда мы переименовали группу в ее честь, нам показалось, что все изменилось буквально за одну ночь. Я всегда обожал это название. Единственной трудностью оказались гребаные проблемы, которые возникли у нас из-за черной магии…

Ни Дон, ни Шэрон Арден летом 1970 года не знали, что двое самых доверенных подчиненных Дона, Патрик Миэн и Уилф Пайн, собирались увести Black Sabbath не только у Джима Симпсона, но и у самого Дона. Дон так и не простил ни их, ни самого себя — за то, что не предвидел такого развития события. Они хорошо усвоили уроки начальника, так что попытки захватить контроль над Sabbath были предельно незаметными. Первым ушел Миэн, объявив о том, что «покидает» музыкальный бизнес. Патрику было уже за пятьдесят — по меркам музыкального бизнеса семидесятых он был древним стариком, — так что Дон не удивился. Но вот когда всего через несколько недель Уилф тоже объявил об уходе от Ардена, Дон всерьез начал что-то подозревать. На Уилфа Пайна «работали хорошие ребята — персонажи вроде Канадца Дейва, Джинкси и Большого Арни». Дон много лет помогал им, поселил на верхнем этаже своего бывшего офиса на Денмарк-стрит, платил зарплату даже в самые тяжелые времена. Куда они пойдут без него? И зачем вообще уходить сейчас, когда все идет так хорошо? Вскоре он получил ответы на эти вопросы.

Четверка Black Sabbath тем временем переживала свои взлеты и падения. В первую неделю июня альбом Black Sabbath вышел в США и повторил свой британский успех, тут же попав в Топ-30 чартов. Он парил там несколько месяцев, словно стая мух, и добрался до двадцать третьего места. Джо Смит из Warner Bros. был в экстазе и тут же подписал для группы договор с лучшим букинг-агентом Америки Фрэнком Барсалоной, который недавно устроил прорывные гастроли для Led Zeppelin. Тот быстро организовал шестнадцать концертов, начиная с трех подряд выступлений в июле в престижном зале «Филмор-Уэст» в Сан-Франциско — именно там Led Zeppelin по-настоящему впечатлили публику, прежде чем отправиться на завоевание Америки. Группа уже собрала вещи и была готова ехать в лондонский аэропорт «Хитроу», но поздно вечером Джиму Симпсону позвонил раздосадованный Джо Смит. Американский тур отменили. Не из-за плохих продаж билетов, как можно было подумать — на самом деле билеты на все три концерта в «Филморе» были распроданы практически мгновенно, — а потому, что Warner Bros. опасались пиар-катастрофы: концерты Sabbath должны были пройти в одно время с судом над настоящим сатанистом по имени Чарльз Мэнсон.

Мэнсон и его сумасшедшие последователи, которых в конечном итоге все же посадили за убийство актрисы Шэрон Тейт, жены Романа Полански, и нескольких других жертв, попали в газетные заголовки по всему миру — не только из-за совершенно не мотивированного с виду преступления, но и из-за того, какими жуткими были убийства. Тейт, которая была на девятом месяце беременности, шестнадцать раз ударили ножом в живот, а затем ее кровью на двери дома написали слово «Свинья». 24 июля Мэнсон явился на первое заседание суда, вырезав у себя на лбу косой крест, в прессе сразу же появились новые громкие заголовки с предположениями о его связях с оккультизмом. Как оказалось, Мэнсон отправился убивать невинных, получив «тайные послания» из битловской песни Helter Skelter. В этот момент тема оккультного рока стала настолько громкой и противоречивой, что американские гастроли группы под названием Black Sabbath, исполнявшей на концертах песню War Pigs, сочли, мягко говоря, не самой удачной идеей. А когда Мэнсон заявил в суде: «Почему вы вините меня? Я не сочинял музыку», Warner Bros. приняли окончательное решение. Гастроли Sabbath отменялись — по крайней мере, на ближайшее время.

Вот что уже нельзя было отложить, так это «Парад Black Sabbath», который должен был пройти по Фолсом-стрит в Сан-Франциско незадолго до выступления группы в «Филмор-Уэст». Организовывал его вроде как Антон Ла Вэй, самопровозглашенный глава Церкви Сатаны, при поддержке рекламного отдела Warner Bros., и все это произошло еще до решения отменить гастроли. Бритоголовый Ла Вэй явился на парад в образе Черного папы: в длинном черном плаще, с перевернутым крестом на шее и огромным скипетром, — и торжественно смотрел с главной платформы на собравшихся фриков, устроивших собственное шоу: целую толпу «модниц» — трансвеститов, геев в странных одеждах и ухмылявшихся случайных прохожих, никто из которых, похоже, вообще не понимал, что происходит. Были там и группы чернокожих, которые скорее всего совершенно неправильно поняли название группы; они выглядели довольно нелепо, стоя под большим белым транспарантом с надписью «Warner Bros. Records приветствует Black Sabbath — восход эры Водолея». Парад двинулся вперед, возглавляемый белым «Роллс-Ройсом», специально задрапированным в черное; за ним следовали платформы, изображавшие астрологические сцены, странные лимузины с открытым верхом а-ля Кеннеди, в которых ехали другие трансвеститы и не менее странные персонажи, от мексиканского мариачи-оркестра до человека-волка в красном платье. Еще по улице ехал грузовик без бортиков, на котором собранная наспех группа играла ужасные песни, отдаленно напоминающие каверы на Sabbath. Все это действо, довольно забавное в своей отвратительности, засняли местные телевизионщики, и небольшие отрывки попали в вечерние новости нескольких штатов. Когда группе, вернувшейся в Бирмингем, позже показали фотографии, они были просто в ужасе.

— Я подумал: «Что за глупости?» — сказал Гизер. — Мне это показалось странным. Смехотворным.

Оззи отнесся ко всему более серьезно.

— Помню, я сказал: «Чувак, это же не может быть в нашу честь». Но это действительно был «Парад Black Sabbath», и его провели в какой-то сраный астрологический день. Я настолько перепугался, что, б*я, неделями из дома не выходил. Месяцев шесть видел только тараканов и пиццу!

У Тони Айомми на уме были более серьезные вещи. Группа не гастролировала из-за отмены американских концертов, и он с изумлением наблюдал, как их новый британский сингл Paranoid внезапно взлетел в чартах. Второй альбом Sabbath записали в течение пяти дней в июне — снова на «Риджент-Саунд» и с Роджером Бэйном за стеклом звукорежиссерской комнаты, — и планировали выпустить после возвращения из Америки в сентябре. Сингл, который выпустили скорее наудачу, чем чего-либо ожидая, вышел 29 августа, и Vertigo были поражены не меньше, чем сама группа, когда он поднялся на четвертое место. Все снова произошло очень быстро. И хотя остальная группа была просто счастлива попасть на Top Of The Pops, самое популярное еженедельное британское музыкальное телешоу («Ваш сингл обоссал все чарты!» — услышал удивленный Гизер от знаменитого ведущего шоу, Джимми Сэвила), Тони Айомми уже смотрел в будущее и оказался особенно уязвимым для натиска новообразованной менеджерской команды из Патрика Миэна и Уилфа Пайна. В компанию, которую назвали World Wide Artists (судя по всему, специально, чтобы детище Джима Симпсона по контрасту показалось еще более мелким и местечковым), также входил амбициозный сын Патрика, Патрик-младший, который вскоре занялся повседневными делами группы. Поначалу Тони с осторожностью относился к телефонным звонкам, которыми его начали бомбардировать. Впрочем, его отношение быстро изменилось, когда Симпсон представил гастрольный список на сентябрь, где фигурировали такие дыры, как «Спа-Холл» в Бридлингтоне и клуб «Грейхаунд» в Кройдоне. В том же месяце в Великобритании выходил второй альбом Sabbath, и Тони считал, что группе нужны варианты поинтереснее. Ребята из World Wide Artists были с ним согласны и пообещали исправить ситуацию, как только группа подпишет контракт. Ровно за две недели до релиза второго альбома Джим Симпсон получил письмо от юриста, в котором его уведомляли, что он больше не представляет интересы Black Sabbath и ему запрещается напрямую общаться с группой. Он, конечно, отлично понимал, как устроена «игра музыкального бизнеса», но тем не менее новость оказалась просто убийственной.

— Что меня больше всего удручило, в письме говорилось, что они уходят, потому что я плохо выполняю свою работу. Но когда они от меня ушли, у них был альбом в чартах Великобритании и Америки и сингл в британском Топ-5. И после этого я неправильно выполнял свою работу?

Джим был не единственным, кого разочаровало такое развитие событий. В то время Дон Арден все еще пытался зайти в группу через черный ход, через общего друга Карла Уэйна, бывшего участника любимчиков Бирмингема The Vikings, музыканта The Move (группы, с которой работал Арден). Когда Дон узнал, что двое его бывших подчиненных сговорились у него за спиной, чтобы увести Black Sabbath, он был разъярен. Пригрозил расправой обоим Миэнам, и старшему, и младшему, и предложил финансовую помощь Симпсону, которому порекомендовал обратиться в суд за компенсацией ущерба. При поддержке Дона Джим сделал именно это, но процесс продлился не один год, и в результате ему присудили жалкие 35 000 фунтов. Джим качает головой и вздыхает.

— После оглашения решения нам выплатили 8000 фунтов — из которых 6000 забрали представители Legal Aid, 1000 — мой юрист, а еще 1000 — я. Понадобилось четырнадцать лет, чтобы наконец получить всю сумму. Я сделал все, что мог, но для того, чтобы добиться правосудия, нужно потратить деньги.

К тому времени, как дело наконец-то закрыли, в Black Sabbath уже более пяти лет не было Оззи, а их карьера группы высшего эшелона казалась законченной. Тем не менее Джим говорит, что не чувствует обиды на четверку «ловкачей», которым помог, когда они больше всего в этом нуждались.

— Мне нравился Оззи и до сих пор нравится. Он очень честный, верный, прямолинейный человек, и именно он не хотел уходить, когда пришло время выбирать. Я хорошо отношусь к Оззи, встречался с ним пару раз, и с ним было просто отлично. Пару раз я виделся с Тони, общение было очень формальным, но дружелюбным. Мы были очень степенны и вежливы друг с другом — а как еще можно, все-таки столько лет прошло. Я столкнулся с Гизером в «Хаус-оф-Фрэзер» в Бирмингеме, но он сбежал. А вот с Биллом я не виделся вообще.

Warner Bros. по привычке, как в первых двух альбомах, наградили американскую версию Master Of Reality излишне удлиненным трек-листом, превратив восемь песен в двенадцать. Они дали отдельные названия вступлениям After Forever и Lord Of This World (соответственно The Elegy и Step Up), решили, что коде Children Of The Grave тоже нужно собственное название (The Haunting), а Into The Void разделили напополам, назвав первую часть Deathmask. К сожалению, этот ход скорее не украсил что-то и без того красивое, а вышел попыткой накидать банальностей. Джо Смит, конечно, удовлетворил свое желание сделать альбомы Sabbath более привлекательными для радио, но тут сработал и побочный эффект: группа стала казаться примитивной, словно научная фантастика и комиксы ужасов — вершина их стремлений. Учитывая, что семидесятые были временем расцвета американского FM-радио, специализировавшегося на длинных альбомных треках, это вообще никак не помогло репутации группы в андеграунде. На первых американских тиражах был заметен и другой результат небрежного планирования: название было напечатано во множественном числе, Masters Of Reality. Ошибку вскоре обнаружили, и все экземпляры изъяли из продажи. Но все это лишь укрепило отношение к Black Sabbath как к самым слабым представителям «дьявольской троицы» британских великанов тяжелого рока: на протяжении всей карьеры их неизменно ставили ниже Led Zeppelin и Deep Purple.

Даже те немногие друзья в музыкальной прессе, которые у группы все же были, отвернулись от них после потрясающего успеха. Первым стал Джон Пил, чья склонность забывать о музыкантах после того, как они успешно прорывались в мейнстрим, позже превратилась в часть его собственной легенды, но вот тем, кого он совсем недавно прославлял (Марк Болан, T. Rex, а теперь и Black Sabbath), его действия казались необъяснимым предательством. «У нас были очень хорошие отношения с Джоном, но, очевидно, что-то его расстроило, — рассказывал Тони в интервью Record Mirror в 1971 году. — Очень трудно сказать, что движет такими людьми». На самом же деле Пил выражал распространенную предвзятость, к которой были склонны многие самопровозглашенные законодатели вкусов той эпохи, — предпочитал альбомы синглам. Выпустив ставший большим хитом сингл Paranoid, Black Sabbath лишь усугубили совершенную ранее ошибку: сначала они стали знаменитыми вообще без какой-либо помощи музыкальной прессы, а сейчас совершили величайшее «преступление» — у них появился хит. Вместо того чтобы радоваться, как порадовался бы после появления MTV в начале восьмидесятых, Тони Айомми пришлось буквально защищать группу от хита. «Сингл — это просто один трек, который лейбл взял из альбома, потому что они решили, что он будет хорошо продаваться и дает хорошее представление о нашей музыке, — протестовал он в том же интервью Record Mirror. — Мы не записываем песен специально для синглов, и решение — выпускать их или нет — принимает лейбл».

Группа уверяла себя, что все это неважно. Но перед выходом Master Of Reality они специально не стали выпускать сингл, и когда в июле в Великобритании альбом вышел и добрался лишь до пятого места, «четверка» всерьез задумалась. В Америке критические мнения разделились. Сторонники «рока как поэзии и искусства» были «против», в частности, один из легендарнейших американских музыкальных критиков Роберт Кристгау в The Village Voice назвал альбом «унылым и упадническим… тупой, аморальной эксплуатацией». Более «приземленные» рок-журналисты выступали «за», так Металлический Майк Стоун в рецензии для недолго прожившего, но ультрамодного сан-францисского андеграундного журнала Rags писал: «Если вам когда-либо нравился грубый рок-н-ролльный шум — ранние Kinks, или The Who, или Velvet Underground, или The Stooges, то здесь вам точно будет что послушать». Но рецензии в американской прессе котировались ниже, чем радио, а эфирное радио — ниже, чем истинный золотой стандарт рока в начале семидесятых, сарафанное радио. К тому времени, как в сентябре 1971 года Master Of Reality вышел и в Штатах, лучше, чем о Black Sabbath, говорили лишь о Led Zeppelin. Альбом ворвался в Топ-10 на восьмое место, несколько недель прокрутившись, словно тарелка на длинной палке. Это было самое высокое место, когда-либо достигнутое альбомом Black Sabbath по ту сторону океана.

Третьи американские гастроли Sabbath начались 2 июля 1971 года огромным концертом под открытым небом на Мичиганской ярмарке в Детройте. Master Of Reality уже на стадии предварительных заказов стал золотым, и это был их самый длительный тур по США: 57 концертов; на разогреве, сменяя друг друга, играли Yes, Humble Pie, Poco и Black Oak Arkansas. Единственной группой, у которой на разогреве еще выступали сами Sabbath, остались Led Zeppelin, с которыми они сыграли вместе в зале Военного мемориала округа Онондага в Сиракузах 10 сентября, а потом на следующий день в Рочестере, в зале Общинного военного мемориала. Благодаря в том числе и этому нюансу, Master Of Reality стал их самым большим хитом в чартах. Собственно, в течение американского тура все три альбома Sabbath одновременно были в чартах. По настойчивой просьбе Патрика Миэна они и тут подражали Led Zeppelin — те подчеркнуто отказывались сотрудничать с прессой, не давая интервью, и группа решила, что пресса может идти на хрен. Когда Rolling Stone наконец снизошли до того, чтобы сделать с ними интервью для статьи, вышедшей в октябре 1971 года, четверка просто посмеялась над ними. Гизер заявил, что он седьмой сын седьмого сына и может видеть дьявола, а Оззи предсказал, что умрет первым из группы. «Это точно буду я, — настаивал он. — Я даже до сорока не доживу, точно знаю…»

Гастрольная жизнь тем временем становилась все более сумасшедшей. На вечеринке в Лос-Анджелесе легендарный продюсер Ким Фоули сказал Оззи, что тот должен съездить в Мексику, купить там труп, вынести его на сцену и пырнуть ножом. Даже зрители уже стали выходить из-под контроля. Изумленный Оззи рассказывал репортеруCreem: «После одного концерта в Америке на полу валялось около тысячи шприцов! Я был просто поражен, мне плохо стало, реально плохо от мысли, что я выступаю перед людьми, еще ближе к бездонной дыре, чем я…» Впрочем, плохо было им или нет, они стали принимать сумасшествие как должное.

— Нам присылали всякие письма, вещи, испачканные кровью. Если ты можешь что-нибудь себе вообразить — мы все это держали в руках.

Приехав в Мемфис, они обнаружили, что на двери гримерки кто-то нарисовал свежей кровью огромный крест и забил ее гвоздями. Пришлось вышибить дверь с ноги и сказать технику, чтобы он все отмыл.

— Мы уже так к этому привыкли, — пожимал плечами Тони, — что даже не сразу поняли, что это кровь: думали, что это просто краска.

Когда 28 октября гастроли наконец-то закончились, они получили двухнедельный отпуск для подготовки к 30-концертному британскому и европейскому турне, которое должно было продлиться до Нового года. Но к тому времени начались по-настоящему серьезные проблемы, и первые 12 концертов отменили после сообщения, что трое музыкантов — Тони, Гизер и Билл — «заболели». В пресс-релизе говорилось, что группа страдает от «нервного истощения», особенный акцент делали на камнях в желчном пузыре Гизера. Но, как позже рассказывал мне Билл Уорд, «мы просто отрывались. Бухали и отлично проводили время. Кайфовали, устраивали вечеринки, развлекались двадцать четыре часа в сутки». С этой точки зрения, по словам Билла, «Master Of Reality стал поворотной точкой».

Любые предположения, что рождественский отдых дома в Бирмингеме поможет им как-то восстановиться, тут же развеялись; отпущенные на свободу, они разгуливали по старым любимым забегаловкам вроде «Генрис» и «Мазерс», словно герои-завоеватели, которыми все их считали. Тур возобновили позже, и в феврале 1972-го, через пять дней после последнего концерта в переполненном «Сент-Джордж-Холле» в Брэдфорде, они снова поехали на гастроли в Америку. 31 концерт за 33 дня. Жестко и убойно. Они отчаянно хватались за остатки здравого рассудка, словно жертвы кораблекрушения за спасательный плот.

— В Америке мы просто с ума посходили! — кричал Оззи. — Мы целыми сутками не спали! Мы с Биллом были хуже всех, словно Нарко-Коммандос — никогда не заходи в дверь, если можно влететь в окно!

Еще одним гастрольным развлечением стало поджигать Билла.

— Мы ждали, пока он отрубится, а потом совали ему между пальцами рук и ног горящие спички.

Билл был настолько пьян и обдолбан, что просто не обращал на это никакого внимания. Когда ему подожгли бороду, он просто вдохнул дым и сказал «О, хорошая дурь». Впрочем, однажды Тони все-таки зашел слишком далеко: облил ноги Билла бензином для зажигалок и поджег. Билл не смог потушить огонь, и его срочно отвезли в больницу.

— Мы подумали: ну все, п*здец, мы слишком далеко зашли, — смеялся Тони. — Но нет, его больше беспокоило, что мы испортили его новые джинсы.

Оззи кивнул.

— Пока у Билла были сидр и наркота, все было в порядке. Он был очень общительным парнем, вокруг него всегда крутились халявщики. В какой-то момент в доме Билла, в Англии, собралось столько прихлебателей, что он перебрался в садовый домик, взяв с собой маленький фонарь. Помню, однажды я спросил его, весь ли багаж он взял в аэропорт, и он ответил: «Ага!» — и показал мне четыре бутылки сидра! Вот таким был Билл…

В Сиэтле группа остановилась в гостинице «Эджуотер», которая стояла на сваях прямо на кромке воды и была идеальным местом для рыбалки прямо из окна гостиничного номера. Именно там у Led Zeppelin произошел печально знаменитый эпизод с акулой, описанный бесчисленным множеством биографов и незабываемым Фрэнком Заппой, выпустившим в альбоме 1971 года Live At Fillmore East песню The Mud Shark: барабанщик Zeppelin Джон Бонэм и тур-менеджер Ричард Коул связали групи (с ее согласия) и засунули нос мертвой акулы ей во влагалище. Оззи тоже поймал акулу, но просто посадил ее в ванну, набрал туда воды и ушел. После концерта, что неудивительно, он нашел акулу мертвой и разделал ее ножом, заляпав кровью и рыбьими внутренностями все стены. Тони тоже поймал акулу и сумел закинуть ее в окно номера Билла, где она приземлилась прямо на кровать.

— Он был очень удивлен, — совершенно серьезно рассказывал Тони. — Не очень приятно…

После американского тура группе дали трехдневный «отпуск», после чего они полетели в Японию, чтобы дать два концерта в зале «Косэйнэнкин» в Осаке — в том самом, где три месяца спустя дебютировали Deep Purple, записав выступления для концертного альбома Made In Japan. Sabbath могли опередить Purple, но… им не дали въездные визы из-за судимостей: Оззи — за воровство, Тони и Биллу — за хранение наркотиков. Та же проблема случилась и в следующем году, после чего раздосадованный Патрик Миэн сумел уговорить филиал Warner Bros. в Токио нанять достаточно влиятельных юристов, чтобы те смогли организовать для группы временное исключение.

Этот перерыв пошел группе лишь на пользу. Sabbath разваливались на части, у них кружились головы и трещали кости — в общем, полный караул. Японские концерты были отменены, как и австралийские, и группа улетела обратно в Лондон, а оттуда на лимузинах с шоферами поехала в Бирмингем. Гизер сломался первым — он жаловался на смертельную усталость и уже не мог отличить одного концерта от другого.

— Проблема в те дни состояла вот в чем: никто не говорил тебе «ты передохни несколько недель, пока тебе не станет лучше», — стонал он. — Тебе говорили: «Вот, занюхай вот это или пыхни этого. Съешь таблеточки, они тебе помогут». Тебе, конечно, не становилось лучше, но гастролировать ты более-менее мог. А потом однажды я понял, что с меня хватит и надо остановиться. Остальным это не нравилось, но я ничего не мог сделать. Я подумал: я тут разваливаюсь, знаете ли.

Когда у Билла диагностировали сывороточный гепатит, они поняли, что у них проблемы.

— Нам было всего года двадцать два — двадцать три, — рассказывал Билл, — но мы уже были, по сути, ветеранами, понимаешь? А потом у меня начался гепатит, и я чуть не умер. У меня был такой уровень алкоголя в крови, что я ходил с желтухой месяца три. Я был близок к смерти…

Гепатит B, как еще называется это заболевание, нельзя подхватить при обычном общении: это серьезный вирус, который чаще всего передается при использовании «грязных иголок» при приеме наркотиков. Или, как Билл выразился в интервью для бирмингемского отделения BBC в 2011 году: «Я получил сывороточный гепатит из-за злоупотребления наркотиками и алкоголем». До этого, по его словам, «Я считал себя неуязвимым… а после этого — уже нет». Впрочем, несмотря на все предупреждения врачей, сразу после того, как прошла желтуха, Билл снова принялся за свое. Шел 1972 год, и все «просто так делали».

— Если честно, мне очень повезло, что я еще жив, — с гримасой добавил он.

По иронии судьбы место, где Sabbath решили искать более ясное представление о том, что же все-таки им делать, оказалось еще более странным, чем сумасшедшая атмосфера, которую, как они думали, им удалось оставить в Лос-Анджелесе.

Замок Клируэлл, неоготическая постройка восемнадцатого века в Динском лесу, что в графстве Глостершир, был построен для депутата парламента Томаса Уиндема в 1728 году взамен старого дома, стоявшего на том же месте. Его построили из местных материалов и украсили башенками и красивыми воротами; уже в двадцатом веке, в пятидесятых годах, его отреставрировал сын бывшего помощника садовника этого поместья, Фрэнк Ейтс. В 1973 году Ейтс умер, оставив в наследство свежепостроенную репетиционную комнату и подвальную студию. Заметив, что «альбомные» рок-группы все чаще арендуют крупную недвижимость в сельской местности и платят за это немалые деньги, Ейтс твердо решил тоже заработать на этой волне. В оставшуюся часть десятилетия темный, атмосферный подвал замка Клируэлл становился временным домом для многих известных артистов — в том числе Mott The Hoople, Bad Company, Deep Purple и Led Zeppelin. Ну а первой группой, которая арендовала здание для работы над альбомом — что весьма уместно, учитывая, что студия размещалась под землей, — стали Black Sabbath.

— Нам пришлось репетировать в донжоне, — со смехом вспоминал Гизер. Впрочем, лишь после того, как они провели в замке ночь, они узнали о слухах, что там якобы водится шаловливая девушка-привидение, которая пробирается в закрытые комнаты и устраивает там беспорядок, словно по комнате пронесся ураган. Еще, как говорили, она по ночам поет колыбельные своему младенцу-призраку под звон музыкальной шкатулки. Группе, конечно, ничего об этом не сказали, хотя, конечно, это вряд ли бы их остановило. Но атмосфера действительно чувствовалась. В первые несколько дней, репетируя новый материал в бывшем донжоне, они увидели фигуру в длинном черном плаще, торопливо прошедшую мимо двери. Sabbath уже столько раз встречались с фанатами в черных плащах, что давно поняли, что такие встречи ничего хорошего не сулят, так что Тони перестал играть и в сопровождении техника погнался за быстро убегавшим силуэтом.

— Они увидели, как он забежал в другую дверь в конце коридора, — говорил Гизер. — Они кричали на него, думали, что это какой-то чокнутый фанат, который пробрался в замок. Они зашли в комнату вслед за ним, а там никого не было — он исчез.

Они пошли к владельцу замка и спросили, есть ли там еще постояльцы, но тот ответил: «А, это просто привидение». В замке их полно, добавил он.

Они тогда нюхали столько кокаина, что им казалось, что у них и без того в головах носятся миллионы призраков, когда они играют, так что от этого происшествия они, как обычно, просто отмахнулись. Тони уже давно был уверен в своих растущих оккультных силах. «Вся группа общается на очень близком уровне, — торжественно объявил он одному интервьюеру. — У нас словно есть, если хотите, третий глаз. Мы чувствуем, что может произойти с каждым из нас. У нас были реальные опыты. Один раз я даже помню — Гизер спал и, должно быть, ушел в астрал. Я застрял в лифте. Ему это приснилось, и когда я его разбудил, он сказал: „Я рад, что это ты, потому что мне только что приснилось, что ты застрял в лифте“. И такое бывает довольно регулярно. Сначала я очень пугался, потом привык».

Отчаянно пытаясь выполнить требования перфекциониста Тони, который хотел добавить к звучанию Sabbath что-нибудь — что угодно, — группа перепробовала буквально все, пытаясь найти новые звуки и текстуры. Измученные кокаином, привидениями и плохими снами они часто тратили попусту целые часы.

— Мы целый день могли сидеть и пердеть, и ничего полезного у нас не получалось, — злился Тони. Впрочем, постепенно что-то все-таки начало получаться. — Мы всякие штуки придумывали, делали всякие ящики, и нам в голову приходили замечательные идеи: например, скидывали что-нибудь с пианино, закидывали что-то в пианино, а потом приставляли микрофоны к струнам пианино, чтобы получать разные звуки.

Билл однажды нашел в одной из пристроек замка наковальню и записал звук, с которым она падает в бочку с водой. Тони привез с собой необычные инструменты, которые, по его мнению, хорошо сочетались с вечным полуночным сумраком замка: скрипки, виолончели и даже волынки, которые прозвучали на закрывающем эпическом треке Spiral Architect, дав альбому его собственный «момент Stairway To Heaven».

Несмотря на всю напряженность, вызванную их новым, более тщательным подходом, в альбоме нашлось место и легкости. Тони полностью контролировал производство альбома, так что саунд Sabbath стал определяться уже не хулиганскими риффами и брутальными ритмами, а новым, сладкозвучным стилем, в котором нашлись украшательства даже для дикого, словно мамонт, риффа в песне, давшей название всему альбому — Sabbath Bloody Sabbath, с ее неожиданными поворотами, звенящими по-джазовому акустическими и электрогитарами и новым пульсирующим перегруженным басом Гизера. Эта песня не хуже, а возможно, даже и лучше, чем их классика всех времен вроде War Pigs и Iron Man.

После записи заглавного трека, с которого начался альбом, дело пошло на лад, и они довольно быстро сочинили остальные песни. Даже когда следующий номер на первой стороне пластинки, A National Acrobat, направляет звучание к прежней, узнаваемо зловещей территории Sabbath, — даже тогда этот переход выглядит таким гладким, таким полным пространства и времени, что кажется, что Айомми действительно вывел группу в совершенно новую звуковую галактику. С точки зрения текстов группа тоже хорошо повеселилась. Оззи поет «When worlds collide, I’m trapped inside my embryonic cell»[17], и на первый взгляд это похоже на типичное произведение Гизера Батлера, обожавшего Герберта Уэллса, но на самом деле, по его словам, A National Acrobat — это «песня об онанизме, только никто этого не понял». Или, если точнее, это песня об онанизме от лица сперматозоидов.

Собственно, единственный момент, где альбом провисает, — это едва ли не обязательный акустический инструментал под названием Fluff, названный в честь Алана «Флаффа» Фримена, который стал голосом рока на Radio One в семидесятых. По сути, он был единственным британским диджеем, регулярно ставившим по радио песни Sabbath в своих субботних дневных шоу, прославившихся письмами поклонников: «Дорогой Флафф, больше Sabbath, больше ELP…» К этому времени, впрочем, новизна подобных моментов начала выветриваться. Тони настаивал, чтобы Sabbath и дальше выпускали подобные вещи, чтобы показать, что они умеют играть не только тупой металл. Впрочем, акустические гитары, фортепиано и клавесин все-таки подсластили пилюлю слишком уж сильно.

Но вот остальной материал действительно вознес Sabbath на новые высоты. Sabbra Cadabra — это чистейший энергичный рок-н-ролл, текст про «Lovely lady make love all night long»[18] Оззи сочинил на ходу по мотивам до смешного многословной английской озвучки немецких порнофильмов, которые смотрела группа. Гизер собрал отдельные фразы в более-менее связную песню, Рик Уэйкман из Yes сыграл энергичную, кипучую партию фортепиано и органоподобного синтезатора, а вокал и гитары обработали процессором, придав им футуристичный оттенок. Рик, по словам Айомми, «тогда был диким». Определенно слишком диким для Yes, которые играли на разогреве у Sabbath в Америке несколько лет тому назад.

— Рик предпочитал ездить с нами, а не с Yes, почему — не знаю, — неискренне добавил он. Когда Уэйкман, большой любитель пива и карри, в том же году покинул Yes, которые расхваливали достоинства бурого риса и читали на санскрите, были даже разговоры о том, не пригласить ли его в Black Sabbath полноценным участником. Но Рик к тому времени уже устал от рок-н-ролльного образа жизни. Еще через несколько месяцев он пережил первый из трех своих сердечных приступов, так что его решение не присоединяться к Sabbath, которые к тому времени испытывали серьезные «проблемы со здоровьем», казалось вполне благоразумным.

Четыре песни второй стороны Sabbath Bloody Sabbath были такими же вдохновенными с музыкальной точки зрения и игривыми с текстовой, разве что не такими неуравновешенными. На воодушевляющей, мощной Killing Yourself To Live они дали автобиографический намек, что за кулисами явно не все в порядке. Хрустящий бас и аккуратные барабаны сопровождаются синтезированным голосом и гитарой, которые придают песне настоящую драматичность, а Оззи в «космическом» бридже умоляет: «Smoke it… Get high!»[19]

Такое же чувство искусственных кайфов посреди вполне самостоятельно накликанной депрессии слышится и на Looking For Today. Дни жестких, мясных риффов давно ушли, и группа приобрела новое звучание, совсем не похожее на обычный рок — с флейтой и органом, мерцающими словно свечи в темноте, при этом песня настолько цепляющая, что ее вполне могли бы записать The Beatles, если бы принимали наркотики потяжелее. Классическая таинственно-пугающая атмосфера Sabbath не пропала — ее просто подновили для семидесятых. На Who Are You пронзительные синтезаторы снова пробуждают чувство бессонной паранойи, а Оззи яростно кричит: «Please I beg you tell me, in the name of hell, who are you?»[20], а потом восходящая фортепианная партия в стиле болеро возвращает всю безумную, чудовищную конструкцию обратно к началу.

Впрочем, настоящий второй пик Sabbath Bloody Sabbath, после потрясающего заглавного трека, — это финал альбома, Spiral Architect. Песня больше похожа на The Who, чем на Led Zeppelin; она перескакивает от душераздирающих акустических гитар и оркестровых струнных — исполнителей, словно извиняясь, назвали «Призрачными скрипачами» — к настоящему эпическому року с большой буквы «Р» и обратно. Текст наполнен типичными для Гизера футуристическими двусмысленностями, но последнее послание на удивление ободряющее: «I look upon my earth and feel the warmth and know that it’s good…»[21], и даже приклеенные в конце звуки аплодисментов лишь придают песне еще один уровень забавной грандиозности.

Знали ли они, что делают, или просто импровизировали на ходу? Неважно. Гизер вспоминал:

— Это была настоящая новая эра для нас. Мы реально раскрылись в этом альбоме. Замечательная атмосфера, замечательное время, отличный кокс! Словно началась «вторая часть» жизни… До этого у нас был ужасный спад. Мы были измождены гастролями. Дела шли плохо. А потом Тони придумал рифф к Sabbath Bloody Sabbath, и мы снова пробудились.

Восход, однако, вышел ложным.

— Sabbath Bloody Sabbath, с моей точки зрения, был нашим последним альбомом. Потом все начало расползаться и разваливаться, — позже говорил Оззи. — Понимаешь, мы думали, что для того, чтобы записать хорошую пластинку, надо найти хорошее новое место. Если едешь куда-то, это словно новое приключение. А в результате мы приезжали, в первые несколько дней немного джемовали, а потом все шло по-прежнему. Мы все запирались в своих головах. Кто-то приносил еще унцию е*учего порошка, и ты сидел и три недели нес херню, понимаешь?

Тревожные сигналы зазвучали уже к 3 декабря, когда Sabbath Bloody Sabbath вышел в Великобритании. Он стал самым большим хитом Black Sabbath со времен Paranoid трехлетней давности, обосновавшись на четвертом месте. В США, где альбом выпустили месяц спустя, им тоже удалось повернуть вспять нисходящую траекторию — он добрался до одиннадцатого места. Но вот чего альбому так и не удалось сделать, по крайней мере, с точки зрения Тони Айомми, так это заткнуть рты сомневающимся и скептикам, которые, как ему казалось, считали своей особой миссией несправедливо ругать все, что делали Sabbath. В Америке, где в феврале вышла рецензия в Rolling Stone, Тони с удивлением наконец-то прочитал о своем альбоме что-то хорошее. «Большой заслугой Black Sabbath стало то, что они сумели воплотить в своей музыке специфическую культуру семидесятых, — писал Гордон Флетчер. — Они выражают это безличное, механическое десятилетие точно так же, как блюзмены из дельты Миссисипи и их последователи из Чикаго выражали свое время: синтезируют коллективные чувства и дают своим современникам надежду, показывая, что за недовольство их всех объединяет. В этом косвенном, но вполне реальном смысле Black Sabbath вполне можно назвать настоящими блюзменами семидесятых».

Но подобные похвалы казались слабыми и запоздалыми, особенно в сравнении с тем бичеванием, что ждало группу в британской прессе. Когда статью о группе заказали звездному журналисту Melody Maker Аллану Джонсу, он воспользовался Black Sabbath как боксерской грушей для демонстрации словесной эквилибристики. «С музыкальной точки зрения Black Sabbath похожи на шутку про ирландцев, — начал он, затем добавив, что на сцене они „выглядят словно групи Mott The Hoople, нарядившиеся казаками-геями“; дошло даже до насмешек над их акцентами из Блэк-Кантри: „Этот комичный акцент, от которого так страдают все, кому не повезло родиться в колоритных окрестностях Бирмингема“».

Как говорил Тони, «запоминаются всегда только плохие отзывы». В случае с Джонсом это было особенно верно, и несколько лет спустя Тони все же удалось ему отомстить. Но тогда, несмотря на уверенность, что «мы записали, наверное, лучший за все время альбом», Тони казалось, что Black Sabbath несправедливо приговорили без суда и следствия, извратив музыкальное правосудие. Так что, запираясь в гостиничных номерах и занюхивая очередную унцию кокаина, Тони жаждал мести. Либо что-то сломается, либо кто-то за это расплатится. Расплатилась в результате группа, а сломалась — их карьера. Ибо раньше они думали, что за ними гоняются привидения, но теперь обнаружили, что зло может принимать разные формы — даже улыбающегося лица, которое протягивает руку помощи. Или соломинку. Или скрученную долларовую купюру…

Между декабрем 1973 года и ноябрем 1974-го Black Sabbath дали лишь 52 концерта в семи странах. Высшей точкой в Америке, где Sabbath Bloody Sabbath уже получил золотой статус, стало хедлайнерское выступление на первом фестивале California Jam, перед почти 200 000 зрителей на гоночной трассе в Онтарио, к востоку от Лос-Анджелеса. (Именно там группа впервые познакомилась с новым поющим басистом Deep Purple Гленном Хьюзом, который сыграет намного более серьезную роль в истории Black Sabbath лет десять спустя, когда обе группы будут переживать кризис. «Мы сыграли концерт, я его более-менее помню, но лучше всего я помню, что остаток ночи провел, сходя с ума в гостинице в компании Оззи и Билла, — рассказывает Хьюз. — Несколько дней мы сидели с пакетами кокса и всего, что только можно. Мы с Оззи слеплены из одного теста, оба обожали зажигать каждую ночь».)

Еще они провели хедлайнерское турне из 14 концертов по Великобритании с новой американской сенсацией Black Oak Arkansas на разогреве; их фронтмен, неутомимый «Большой» Джим Денди, в безумии, как на сцене, так и вне ее, мог составить конкуренцию даже Оззи. (Три года назад ему дали условный срок 26 лет за крупную кражу, и он жил каждый день, словно последний.) В ноябре они дали семь триумфальных концертов в Австралии, где их поддерживали новые серьезные ребята, AC/DC, и еще одна британская группа, пережившая конец шестидесятых и возродившаяся в виде одетых в джинсы суровых рокеров — Status Quo.

Они, возможно, выступали бы и больше, но группа уже была не в состоянии проводить в дороге по несколько месяцев. Ибо в 1974 году мир вокруг начал рушиться. Именно в том году они узнали, куда уходят деньги — и куда не уходят. Именно в том году развалилась их менеджерская компания, World Wide Artists.

По словам Оззи, первые сомнения начали закрадываться во время записи Sabbath Bloody Sabbath.

— Мне это пришло в голову как-то внезапно. Я как-то поехал в офис в Лондоне, и у Патрика Миэна там целое, бл*дь, офисное здание, «Роллс-Ройсы», вся вот эта херня, разные там агентства и все прочее. И даже если у тебя член вместо мозгов, ты все равно начинаешь задумываться: «Постой-ка, у него уже четыре „Роллс-Ройса“, а я до сих пор езжу на „Фольксвагене“ или еще чем-то таком».

Для Тони «ситуация с Патриком» стала «невыносимой» еще до того, как они начали задавать вопросы по поводу его сомнительных делишек.

— Мы никогда не могли найти его, когда приходило время оплачивать счета, и, не считая одной девушки в офисе, мы вообще ни с кем не могли ни о чем поговорить. Это был просто кошмар. У меня не осталось иного варианта, кроме как уйти и попытаться как-то разгрести ситуацию.

Оззи был более прямолинеен.

— Знаешь, он мог достать нам кокса — сколько угодно. Если мы хотели денег, он нам их давал. Он нам не давал, там, пятьдесят штук или двадцать, но если ты хотел, скажем, тысячу или пять тысяч фунтов, он тебе их давал, понимаешь? Но он всегда тебя контролировал. Так что когда все начало рушиться, первыми под удар попали мы. Не он, свою жопу он прикрыл.

Группа уже давно подозревала, что дела идут совсем не так, как должны, сказал он, но они боялись в открытую задавать вопросы по поводу работы менеджера.

— Мы постоянно сомневались, но рассуждали примерно так: «Я не знаю, что я делаю, вдруг я открою ящик Пандоры, и из него вылетит что-то, что я даже сейчас, в закрытом виде, не могу толком контролировать, и что мне делать, когда я открою крышку и это вырвется на свободу?»

Ответ, как они узнали летом 1974 года, состоял в том, что они вообще никак не могли контролировать то, что произойдет дальше.

— Понимаешь, чем больше ты узнавал, тем меньше хотел знать, — рассказывал Гизер. — Просто ужасно.

Sabbath угодили в ту же ловушку, что и бесчисленное множество других групп в музыкальном бизнесе шестидесятых.

— Он нас так связал контрактами, что мы должны были заплатить ему, чтобы уйти. У нас не было юристов или вообще хоть кого-то, когда мы подписывали контракты, потому что мы ничего не знали.

Группа потратила целое состояние на судебные разбирательства и обнаружила, что у них вообще нет собственных денег. Машины, которые они водили, и дома, в которых жили, на бумаге принадлежали их менеджерской компании. Но самым мучительным и, возможно, смертельным ударом оказалось то, что даже своей музыкой, как выяснилось, они не владели.

— Мы на самом деле никогда не собирались и не говорили: вот, у нас тут проблема, как думаете, что с ней делать? — говорил Оззи. — Ну, может быть, с этого иногда разговоры начинались, а потом кто-нибудь говорил: «Б*я, ребята, не поверите, что со мной утром случилось!» Ну и все. «Порошок есть?» Все, п*здец любому серьезному собранию. Я не виню группу и не виню себя, мы все такими были. Мы не умели встречать проблемы в лоб, потому что нас не так воспитали. Мы были неспособны с этим справиться, мы ничего не знали о законах. Мы даже не представляли, что контракт — это юридически обязывающий документ. Мы просто думали, что это какая-то е*учая бумажка, которая разрешает записывать пластинки.

— Вот почему мы назвали следующий альбом Sabotage, — сказал Гизер. — Насколько я помню, он забрал все наши деньги и построил на них сеть гостиниц. Мы остались вообще без копейки. Если бы группа на этом распалась, мы бы стали нищими, но, к счастью, продолжили работать и заработали немного на гастролях. По-моему, мы полностью освободились от него к концу работы над Sabotage.

На самом же деле Sabbath освободились от юридических кандалов своего контракта с WWA лишь через много лет; эта ситуация немало попортила им карьеры в восьмидесятых и девяностых, потому что Миэн и компания продолжили зарабатывать деньги, выпуская непритязательные компиляционные альбомы с самым узнаваемым материалом Sabbath и ужасно управляя их бэк-каталогом. И это в ту эпоху, когда старые песни превратились в практически неиссякаемый источник будущих доходов для всех классических рок-групп семидесятых. Например, их бывшие кумиры Led Zeppelin в тот же период управляли каталогом своих старых песен настолько искусно, что даже сумели восстановить свою репутацию среди критиков. А вот золотой запас Black Sabbath швыряли по рынку так небрежно, что это едва не разрушило все возможные перспективы группы.

Как ни странно, спасителем Sabbath стал один из самых одиозных менеджеров-гангстеров в истории музыкального бизнеса, Дон Арден. Для любой другой рок-группы того периода, попавшей в похожую ситуацию, это было бы чем-нибудь из категории «из огня да в полымя». Но Тони по-прежнему дружил с Доном, несмотря на то, что отклонил его предложение стать их менеджером в 1970 году. Арден, со своей стороны, тоже не очень хорошо относился к любым отказам. Но для Sabbath все-таки сделал исключение. Во-первых, они все еще оставались одной из самых продаваемых рок-групп в мире, в том числе и в Америке, где предыдущим группам Ардена такого успеха добиться не удалось.

— Америка всегда была мечтой, — рассказывал он мне. — Я не мог успокоиться, пока не добьюсь там успеха.

Опять же, он был очень доволен тем, что удалось «забрать то, что по праву принадлежало мне», у Патрика Миэна, которого он ненавидел.

Когда в начале 1975 года Тони Айомми пришел к Дону и стал умолять его помочь разобраться в катастрофической ситуации с Миэном и World Wide Artists, Ардена дважды просить не пришлось. По просьбе Шэрон Дон согласился взять группу под свое крыло.

С точки зрения бизнеса это стало триумфальным моментом для Тони и Sabbath. Ардену исполнилось пятьдесят, и он вышел на пик своей долгой карьеры в музыкальном бизнесе. В середине семидесятых он был менеджером Wizzard Роя Вуда, которые записали два сингла № 1 за последний год, и Electric Light Orchestra Джеффа Линна, которые тоже выпустили ряд хитовых синглов, и добился успеха в Америке с Eldorado, первым из шести альбомов группы, попавшим в Топ-10 американского хит-парада. Кроме всего прочего, он еще и открыл собственный лейбл, Jet Records, первый релиз которого, сингл No, Honestly Линси Де Пол, попал в первую пятерку британских чартов.

С Sabbath, впрочем, будет все иначе, решил он.

— Моим главным приоритетом было достать для них денег. Я пошел к лейблам — Vertigo в Великобритании и Warner Brothers в Америке — и объяснил им, что группа все еще жизнеспособна и в хороших руках. Я попросил оба лейбла забыть обо всем предыдущем бардаке и оставить все мне, я разберусь. Именно это они и хотели услышать, я получил от них неплохой, большой аванс и затащил Sabbath в студию, чтобы они записали еще один альбом.

Дон правильно понял, что группа хотела «перестать беспокоиться из-за денег и снова начать думать о музыке». А еще он вполне проницательно оценил ситуацию: единственные деньги, на которые они теперь могут рассчитывать, — те, которые они заработают новым материалом.

— Я хотел, чтобы они выпустили что-нибудь новое, за что авторские отчисления пойдут уже им.

Ну и, естественно, самому Дону тоже.

План казался вполне логичным. Но даже при поддержке настолько мощной фигуры, как Дон Арден, последствия от разрыва с Миэном все равно еще долго преследовали Sabbath в семидесятых. После нескольких лет судебных тяжб их заставили подписать досудебное соглашение. Последняя соломинка, перебившая спину верблюду, упала, когда им пришлось согласиться выплатить Миэну неназванную сумму за разрыв контракта, а также передать Патрику все права на песни, выпущенные в то время, когда он был их менеджером, — то есть практически на всю лучшую свою музыку.

Когда Оззи разговаривал об этом со мной 20 лет спустя, он пытался рассуждать философски.

— Красота работы менеджера в том, что после того, как ты подпишешь инь-ян контракт, ты можешь сидеть на жопе десять лет и вести судебные и гражданские тяжбы. Но вот у музыканта нет лишних десяти лет. За десять лет ты можешь появиться и исчезнуть, понимаешь? К башке постоянно приставлен пистолет, и ты подписываешь досудебное соглашение, лишь бы от тебя отвязались. А с Sabbath произошло вот что: уже не менеджмент нас обворовывал, а е*аные адвокаты требовали деньги за все, от, сука, чаевых в аэропорту до 10 пенсов за то, что они посрали в общественном туалете — да, все с нас!

Дело, впрочем, было не только в деньгах. Sabbath начали терять из виду самое важное, то единственное, что могло их спасти: музыку. Следующий альбом Sabbath, Sabotage, вышедший в ноябре 1975 года, стал последней хоть сколько-нибудь значительной работой времен Оззи. Записан он был в феврале — марте на студии «Морган» в Лондоне; те же самые наркотики, но совсем другие ожидания. Любые мысли о наследии, о том, что подумают критики, о месте Sabbath в рок-пантеоне оказались вытеснены неотложной необходимостью просто заработать денег.

В альбоме есть немало хороших моментов, в основном, правда, подпитанных чистой яростью. Открывающий трек, Hole In The Sky, начинается с вышибающего дверь риффа, который вполне бы вписался на Paranoid, а Оззи рвет и мечет, рассказывая, как он прошел через дыру в небе, «seeing nowhere through the eyes of a lie»[22]. Песня настолько откровенно гневная, что даже заканчивается как-то внезапно и без предупреждения, тут же переходя в Don’t Start (Too Late). Она напоминает очередной жаркий акустический инструментал от Тони, но тоже очень быстро стихает, сменяясь рычащим вступлением к Symptom Of The Universe. Это еще одна из лучших песен альбома, но опять-таки настолько далека от продуманного изящества Sabbath Bloody Sabbath, что звучит практически по-неандертальски. Через год группы вроде Sex Pistols и The Damned превратят подобные гневные риффы и хулиганские ударные в отдельный вид искусства, и их даже назовут изобретателями нового жанра — панк-рока. Но это были Black Sabbath, и то, что они делали в 1975-м, в этот год апатичного, унылого «рока», когда все, от Рода Стюарта до Дэвида Боуи, заигрывали с диско, казалось излишне деструктивным, «против всего», саморазрушительным. Когда все звучит уже так, словно они на самом деле несутся вперед, потеряв управление, за две минуты до конца Тони уводит группу в неожиданную сторону, в которую они действительно собирались идти на Sabbath Bloody Sabbath, пока не начались известные события: чудесная перкуссивная акустическая часть, приджазованная, разреженная, но при этом зажигательная и странным образом соединяющая в себе любовь и ненависть. Голос Оззи ломается, когда он поет о «творении любви» и «поездке под солнцем», и слышится он при этом так, словно готов бросить землю на крышку гроба.

Оставшиеся песни выдержаны в том же стиле, отходя от прямолинейных железных риффов в сторону мелодрамы, вполне достойной «Ворона» Эдгара Аллана По. Одних названий уже достаточно, чтобы вызвать удушающее чувство клаустрофобии, паранойи и одержимости, которое невозможно полностью объяснить кокаиновым психозом. Десятиминутная, мрачная Megalomania, в которой меллотрон словно размахивает утыканной гвоздями битой, а гитары напоминают роботов-убийц. Синкопированные ритмы весьма саркастично названной Thrill Of It All, которая покачивается, словно зомби с надутыми сгнившими пурпурными губами, и Оззи насмешливо поет: «Won’t you help me Mr Jesus… When you see this world we live in, do you still believe in Man?»[23] Похожие на монашеский хор звуки в грозном вступлении инструментала Supertzar, единственной избыточно навороченной композиции альбома, который в остальном предельно прямолинеен в своих посланиях. Это было своеобразное подражание фильмам ужасов, к которому будущие шок-металлисты вроде Slayer и Megadeth будут стремиться в особенно удолбанные моменты и которое Тони из-за своей вызванной кокаином изоляции полюбил настолько, что фонограмма Supertzar потом еще много лет открывала концерты Sabbath. Кроме этого, из общей атмосферы выбивается (правда, так, что вздрогнуть хочется) лишь единственный сингл, выпущенный для сопровождения альбома, с тоскливым названием Am I Going Insane (Radio). Критики, что вполне естественно, предположили, что «радио» в скобках — это просто проявление цинизма со стороны группы. На самом же деле это оказалась еще одна типично дурацкая бирмингемская шутка, а-ля N.I.B. несколько лет назад: radio — это сокращение от radio rental («прокат радиоприемников»), что на рифмующемся сленге служит заменой mental («чокнутый»). Впрочем, в долгосрочной перспективе это все равно было неважно. Sabbath, которые выпускали по одному синглу из альбома, начиная с Paranoid, так больше и не записали ни одной хитовой сорокапятки. Am I Going Insane (Radio), с его вторичным риффом и мрачным вокалом, лишь подкрепил это достижение. Но вот последний трек альбома, The Writ, — уже совсем, совсем другое дело. На самом деле Патрик Миэн предъявил им еще один судебный иск, когда они уже были в студии, и, вдохновившись этим, группа сочинила еще один желчный, почти девятиминутный эпический трек, построенный вокруг риффа, похожего на кипящий котел, и боевых плясок ритм-секции. Оззи кричит: «Vultures sucking gold from you», а потом жалобно спрашивает: «Will they still suck now you’re through?»[24]

«Нас со всех сторон обдирали, — рассказывал уставший Айомми, когда все закончилось, — это был ужасный период». Для альбома записали еще одну шуточную коду, кусочек однообразной бессмысленности, за которой они пытались скрыть всю серьезность произошедшего и которой дали совсем уж необязательное название Blow On A Jug (Оззи и Билл забавляются в студии, ха-ха, да); без нее альбом был бы намного лучше. Но все остальное на Sabotage, от названия до содержания и откровенно отвратительной обложки, на которой группа стоит спиной к огромному, богато украшенному зеркалу, казалось пророчеством скорой гибели Sabbath.

Британская музыкальная пресса лишь сыпала соль на рану. «Это не психодрама, — писал Мик Фаррен в NME, — это поезд с привидениями из увеселительного парка. Такая же дешевая развлекуха для самых низменных вкусов, при этом без всякой аляповатой невинности, которая, может, могла бы сделать ее хоть сколько-нибудь очаровательной. А еще этот альбом очень успешный и, скорее всего, вызывает необратимые повреждения мозга. Можно мне уже снять его с проигрывателя?»

В конце концов Оззи уже не смог терпеть дальше. В общем-то, терпеть уже не мог никто, но Оззи, который всегда ужасно боялся Тони, всегда вздрагивал, когда Тони просто подходил к нему, сбежал первым. Конец 1977 года оказался для Оззи особенно тяжелым. Его отец Джек умирал от рака. Группа казалась чем-то эфемерным. Брак с Тельмой разваливался. На гастролях Оззи себя не контролировал, и в обычной жизни ему не везло. Выходя на улицу, как всегда окруженный толпой старых друзей и прихлебателей, он чувствовал себя цирковым уродцем, на которого либо таращатся, либо накидываются, а единственным известным ему способом с этим справиться было нюхать еще больше кокаина, пить больше спиртного, курить больше травки и спать с новыми «шлюхами». Можно все.

— Я перепробовал все, — рассказывал он мне. — Единственное, на что я так и не подсел, — герыч. Я несколько раз пробовал, но меня просто вырубало, а для этого мне вполне хватало бухла и пилюль. Наверное, мне повезло, потому что иначе мне бы уже точно давно настал конец.

Но конец, можно сказать, нашел его сам. Вернувшись в студию «Рокфилд» близ Монмута впервые за семь лет после записи Paranoid, группа должна была сочинять и репетировать новый материал для следующего альбома, который собиралась записывать (опять-таки из-за налогов) в Торонто в следующем году, но настроение в репетиционном зале было поганым как никогда. Тони понимал, что именно сейчас особенно необходимо выдать по-настоящему хороший материал, но у него это никак не получалось. Даже у Гизера, которому обычно вполне хватало косяка и чего-нибудь алкогольного, чтобы настроиться, дела не шли. Тони счел это неприемлемым. Он уже привык к тому, что Оззи и Билл бесполезны, но Гизер был соавтором его песен, собратом-гитаристом, единственным в группе, кто обязан был понимать, чего, черт возьми, хочет добиться Тони. И Тони прогнал его.

— В группе было такое настроение — «кто-то обязательно должен уйти», — пожимая плечами, рассказывал Гизер много лет спустя. — Сначала ушел я. Они все встретились, потом Билл пришел ко мне домой и сказал, что я уволен. Причины не назвали. Просто — я больше не в группе, остальные считают, что мне неинтересно работать, так что я должен уйти. Я, конечно, немного разозлился, но, знаешь, спорить не хотел. Да и не особенно-то я огорчился, если честно. Я к тому времени уже потерял интерес.

А потом, недели через три или четыре, мне снова позвонил Билл и сказал, что группа хочет со мной встретиться в «Холидей-Инн» в Бирмингеме. Я подумал: это еще что, блин, такое? Ну, я пошел, встретился с ними, а они говорят: мы хотим, чтобы ты вернулся, я тогда ничем не занимался, так что сказал — ну ладно. В группе просто были брожения. Настроение такое — кто-то должен уйти, но кто? Первым оказался я. В общем, я вернулся в группу, и, естественно, чувства у всех были не лучшие. Как бы все ни старались это скрыть, настроение было паршивое.

Через неделю в Уэльсе их посетил бухгалтер Колин Ньюман, работавший на Дона.

— Я знал, что рано или поздно нас ждет что-то очень плохое, — сказал Оззи, — потому что мы никогда не платили налогов. Патрик Миэн просто говорил: «Не беспокойтесь об этом, я разберусь». И он разбирался, понимаешь? А потом мы ушли от Патрика, Колин Ньюман приехал в Монмут и четыре е*аных часа рассказывал нам про все эти тонкости и прочее. В общем, он сказал: «Слушайте, вы не платили налогов вообще никогда. Надо заплатить налоги». Билл после этого разозлился и спросил: «А ты не мог бы все это повторить?» А я говорю: «О, да ну на х*й, Билл! Это безнадежно!» Я просто встал и ушел. Я был пьянее всех, но доехал на машине от Монмута в Уэльсе до самого Стаффордшира. У меня даже прав не было. Надо было просто свалить подальше…

Тони был взбешен. Как посмел он, самый низкий по положению, просто сбежать и оставить группу в дерьме? Гизер и Билл, впрочем, боялись куда больше. Оззи был певцом группы. Как выразился Гизер: «Нельзя просто пойти в магазин и купить нового». Означал ли отъезд Оззи распад группы? Тони был несгибаем.

— Если прижать Тони к стене, то он накинется на тебя, он боец, — вспоминает Пол Кларк. — Он примерно так ко всему отнесся: ну и х*й с ним, найдем нового певца. И это он и попытался сделать.

Певец, к которому обратился Тони, стал фигурой весьма неожиданной — но именно таких Тони постоянно подбирал в следующие двадцать лет, когда приходилось искать для Sabbath очередного вокалиста. Вместо того чтобы найти кого-нибудь, чей голос легко подошел бы к отлично известному материалу, он выбрал человека, настолько не похожего на Оззи — и по характеру, и голосом, — насколько возможно. На этот раз — бывшего фронтмена Savoy Brown Дейва Уокера. Дейв пел хорошо, но очень стандартно и приблюзованно, в характерном стиле своего поколения: грубовато, с хрипотцой и вибрато и очень энергично. Это идеальный голос, чтобы петь что-нибудь вроде «О-о-о, крошка». Но вот исполнение, скажем, Iron Man или Children Of The Grave, — задача для него почти непосильная.

Тони было все равно. Дейв тогда жил в Сан-Франциско, куда его «вынесло» после короткого, безуспешного периода в Fleetwood Mac, но он был еще одним своим парнем из Бирмингема, которого Тони и Билл знали еще со времен Mythology. Он был чуть старше остальных — в январе ему исполнялось 33, — и всегда с уважением относился к Тони, который когда-то помог ему получить место в Savoy Brown. Айомми знал, что проблем с ним не будет. Уж точно не столько, сколько их было с Оззи. Более того, он мог сразу прилететь обратно в Англию. И — он умел сочинять. Один короткий, бормочущий телефонный звонок от Тони, и Дейв присоединился к группе.

Но если Уокеру представлялось, что он нашел себе работу мечты в суперзвездной рок-группе, то его ждал большой сюрприз. Он приехал в Монмут в ужасно холодный и дождливый день незадолго до Рождества 1977 года, и увиденное его явно не воодушевило. Тони, похоже, был рад его видеть — наконец пришел хоть кто-то, с кем можно вместе сочинять и кто рад этим заниматься. Но Тони был весьма неразговорчив. Нужно было самостоятельно угадывать его чувства. Дейв, конечно, вполне мог с этим ужиться — за Тони говорила его гитара. Певец быстро занялся работой над новым материалом, в том числе тремя песнями, которые в результате записали для следующего альбома Sabbath. Гизер, который никогда раньше не встречался с Дейвом, был молчалив и отстранен — судя по всему, думал Дейв, потому, что его не очень радовала перспектива появления в группе нового поэта. Ну а Билл… Билл в те дни разговаривал только с Биллом, и то только когда был достаточно для этого трезв. Вспоминая те репетиции много лет спустя, Дейв считал, что главным компонентом той гнетущей атмосферы было отсутствие Оззи. И без того шаткая структура казалась еще более странной и непрочной. Он вспоминает, что как-то днем Оззи пришел выпить с ними в пабе.

— Мне было его очень жаль, потому что в то время он, по-моему, пережил ужасные события. Я тогда думал, что Оззи и сам не понимает до конца, что делает. Он не был уверен, правильно ли поступил, когда ушел из Black Sabbath.

Работа с оставшейся группой была такой, «словно ты пришел домой и не понимаешь, куда попал».

Может быть, и так. Но это не помешало ему «написать хренову тонну» текстов за время работы. Еще были сделаны новые фотографии группы — вместо официальных пресс-релизов.

Оззи быстро отреагировал, в том же месяце дав слезливое интервью Тони Стюарту из NME. Примостившись у трескучего камина в роскошной гостиной своего стаффордширского особняка, он рассказал удивленному журналисту, что если бы не ушел из Sabbath, то «умер бы через два-три года, а мне кажется, что нет ничего достойного того, чтобы лишиться за это жизни». Он говорил, что находится в «двухлетнем запое» и чувствует себя очень виноватым, что подвел фанатов, «потому что для тех, кто когда-то любил Sabbath, теперь все будет иначе». Но у него не было выбора. «Я бы не сказал, что группа испортила мне жизнь. Но у нас было много личных конфликтов». Он признал, что ему не нравится Technical Ecstasy, но вместе с тем играть на гастролях одни и те же старые песни каждый вечер скучно. Он проводил параллели между ранними классическими композициями Sabbath и новой волной панк-групп. «Я не говорю, что мы предшественники панка, но в какой-то степени мы были народной группой, такой, как сейчас панки. Я не хочу так играть, но мне нравится новая волна, потому что необязательно быть нейрохирургом, чтобы ее слушать. Это простая, приземленная музыка, которую можно настучать даже на жестяной крышке». Оззи решил, что прежде всего Sabbath уничтожил музыкальный бизнес. «Бизнес, — объявил он, — похож на спелое красное яблоко, за которым прячется огромный краб». А еще он сделал пророческое, как выяснилось, объявление, что собирает собственную группу, которую назовет Blizzard Of Ozz. «Я готов работать дальше, — пожимал он плечами, — но в комфортных условиях. Я больше не позволю делать из себя проститутку».

В январе 1978 года «новые» Sabbath отметили новый год, выступив вживую на местном бирмингемском пятничном дневном телешоу Look Hear, где ведущей работала Тойя Уилкокс; они исполнили War Pigs и новую песню Junior’s Eyes, сочиненную с Дейвом Уокером. Друзья и сотрудники из офиса Дона и представители лейбла сказали, что все вышло замечательно, и предсказывали новому составу большие перспективы. Сам Дон, впрочем, был не так доволен. Но он хотел потянуть время, прежде чем сделать свой ход, и этот ход оказался решающим.

Через две недели, 20 января, прямо в день семилетия старшей дочери Оззи, Джессики, умер его отец. Оззи позже рассказывал писателю Дэвиду Гансу, что в последние дни его отца перевели из главной палаты в подсобное помещение, где обычно держат метлы и ведра. «Его вид слишком пугал остальных пациентов, так что его положили в кровать, похожую на колыбельку, гигантскую колыбельку. Его перевязали… как боксера, руки, блин, перебинтованы, и капельницу с глюкозой поставили. Он был настолько под кайфом, что ничего не соображал. Знаешь, что самое потрясающее он мне сказал? Я однажды признался отцу, что принимаю наркотики. И спросил его: перед смертью ты будешь принимать сильнодействующие лекарства? А он говорит: обещаю, что буду принимать. Он был на морфии. Вообще не осознавал, что происходит, потому что боль, наверное, была адская. Операцию сделали во вторник, а умер он в четверг… Я так еще по-настоящему и не смирился с этим. Двадцатого января я схожу с ума, словно оборотень. Я плачу и смеюсь целый день, потому что это одновременно день рождения дочки и день смерти отца. Веду себя как чокнутый».

Через месяц после этого Оззи вернулся в Sabbath, и они отправились в Торонто записывать новый альбом. Деньги победили — как и всегда, когда речь шла об Оззи и Sabbath. Дон устроил им выволочку, объяснив, что они не получат таких же авансов от лейблов или концертных промоутеров, если у них в группе фронтменом, как он выразился (довольно резко, но нельзя сказать, чтобы совсем неверно), «хер знает кто». Особенно учитывая, что Оззи хочет вернуться.

— Я вообще, сука, не знал, чего хочу. Я одно только понимал: если у меня что-нибудь еще не взлетит, я быстро обеднею, но у меня такой п*здец творился, что я точно знал, что не взлетит. Так что, когда они сказали «О, мы тут едем в Канаду, хочешь с нами, или как?», я подумал: ну, а что мне еще делать?

Впрочем, недовольны были все. В первую очередь Дейв Уокер; ему указали на дверь, но он надеялся, что потраченное время хотя бы компенсируют, указав его авторство в песнях нового альбома. Дон зарубил и эту идею — «Людей интересовал только Оззи, поющий песни Оззи», — сказал он мне, демонстрируя двоемыслие, такое типичное для прожженных музыкальных профессионалов, и «забыв», что Оззи почти не писал песен. Дейв Уокер превратился лишь в короткую сноску в истории Black Sabbath. И это стало истинным пророчеством того, что ждет группу дальше, — и в ближайшем, и в отдаленном будущем. Итория Sabbath была длинной и болезненной, но переписывалась так часто, что сейчас четверка основателей соглашается друг с другом лишь по поводу самых очевидных вещей, и то в зависимости от того, кто платит. Такое отношение началось с альбома, положившего конец Black Sabbath: пластинке, которую с весьма уместной иронией (особенно в ретроспективе) называли Never Say Die.

Для Тони Айомми работа с Ронни Джеймсом Дио стала откровением. Образованный музыкант, он не просто пел вслед за риффом, как в основном поступал Оззи: его вокальные мелодии контрастировали с главным риффом. Ронни «пел поперек риффа», как выразился Тони, «и с музыкальной точки зрения это открыло намного больше дверей… я смог начать думать по-новому».

Альбом Heaven And Hell определенно стал для группы серьезным шагом в новом направлении.

— Я не хочу сказать, что мы были рады уходу Оззи. Но когда пришел Ронни, он был совсем другим. Он пел по-другому, относился ко всему с бо́льшим энтузиазмом. Просто мы играли вместе уже много лет, и очевидно, нам было очень трудно с энтузиазмом относиться хоть к чему-нибудь. Так что мы нуждались в отпуске. И тут перед нами открылась новая дверь к сочинению музыки, в которой пение звучало не так, как у Оззи. Я, в частности, получил возможность сочинять в ином, более мелодичном стиле.

К тому времени, как Гизера уговорили вернуться, все песни уже были написаны. А когда в студию позвали Билла, ему нужно было просто сделать то, что ему сказали. Ни тому, ни другому это не понравилось, но это, решил Тони, уже их проблема. Это новый Sabbath, и никто не сможет испортить жизнь ему и Ронни. Продюсером стал Мартин Берч — ветеран лучших альбомов Deep Purple, а также отличных работ Fleetwood Mac, Wishbone Ash и Rainbow. Его пригласил Ронни, чтобы снять часть нагрузки с Тони, а также, пусть Ронни и не говорил этого в открытую, чтобы гарантировать, что этот альбом Sabbath не будет звучать хоть сколько-нибудь похоже на прежние работы с Оззи. Что же касается собственно песен, то это был самый мощный и уверенный альбом со времен Sabbath Bloody Sabbath, записанного семь лет назад.

Открывает альбом Neon Knights, самая цепляющая их песня после Paranoid, мгновенно ставшая классикой рока, да и остальной альбом состоит сплошь из музыкальных вершин. Следующая песня, Children Of The Sea, первая, которую Тони сочинил с Ронни, тоже влюбляла в себя с первого прослушивания. Полная света и теней, она нарастала вплоть до эпической кульминации, которую группа ни за что бы не смогла сделать с Оззи. Казалось, что ушли те дни, когда музыка Sabbath состояла из рычащего металла, под который надо трясти головой, и томных акустических инструменталов. Теперь они могли с одинаковой убедительностью играть и то и другое в пределах одной песни. Они наконец приблизились к идеалу, который, как считали Тони и Гизер, был доступен лишь Led Zeppelin. В песнях Black Sabbath вдруг зазвучали не только мощь, ненависть и гнев, но и душа, эмоции, радость.

Все это оказалось идеально передано в заглавном треке. Это было эпическое полотно в ритме сердцебиения, одна из самых славных вершин творчества Black Sabbath. Гимновая, глубокая песня, которая радует многотысячную толпу и одинаково хорошо слушается и в одиночестве, наедине с текстом и проигрывателем, выкрученным на максимальную громкость. Heaven And Hell принадлежит к тому же пантеону классических произведений Sabbath, что и War Pigs и Iron Man, Snowblind и Children Of The Grave. Во многих отношениях она даже лучше. Предыдущие песни были одноразовыми посланиями с какого-то далекого космического корабля, который потерпел аварию и несется к Земле, сгорая в атмосфере. Умирающими звездами, которые вспыхивали ярче всего, взрываясь в космосе. А вот Heaven And Hell была ракетой, движущейся в противоположном направлении: наружу, в сторону рая, разворошив ад, забрав с собой слушателя и осветив небеса теплым, всеохватывающим сиянием. Музыка старого Sabbath с Оззи всегда была неблагополучным, мрачным путешествием в глубины разума для интровертов, аутсайдеров и неудачников. Новый Sabbath с Дио подходил для героев и их веселых подручных, для любовников и тех, кто борется за добро. Жизнеутверждающий, искренний и совершенно не похожий на любую другую рок-группу того времени. Даже на головокружительно быстрых боевиках вроде Die Young мы слышали Sabbath будущего, который несет нам надежду через музыкальную милостыню. И, что лучше всего, песни были по-настоящему зажигательными. Состав эпохи Оззи не играл ничего подобного настолько давно, что поколение фанатов, покупавших новый альбом Sabbath, вообще не могло вспомнить ничего хорошего про старый материал. Даже проходные треки вроде Lady Evil и Walk Away звучали неплохо — идеально подходили для группы, у которой уже много лет не было никаких хитов на американском FM-радио. Была на альбоме и своеобразная баллада — завершающий трек Lonely Is The Word, хотя и она звучит настолько мощно, что от нее вполне могут погаснуть свечи на расстоянии в тысячу шагов.

— Этим альбомом им многое нужно было доказать, — позже размышлял Ронни. — Эта группа умерла мучительной смертью три альбома назад… а потом вдруг вышла эта пластинка. Sabbath снова стали важны. Оказалось, что эти ребята — не просто кучка музыкальных олухов, а Тони, Гизер и Билли — отличные музыканты и умеют такие вещи, которых от них никто не ожидал. Этот замечательный альбом придал новый небольшой импульс хеви-металу. На запись мы потратили много времени, но это один из тех альбомов, которыми я больше всего горжусь.

Внезапно, пусть Билл и Гизер, возможно, этого еще не понимали, быть в Black Sabbath снова стало круто. Даже Тони наконец-то смог позволить себе просто наслаждаться жизнью, не беспокоясь, что в следующий раз отчебучит певец или как хорошо продается новый альбом.Heaven And Hell немедленно стал хитом в Великобритании, где добрался до девятого места, самого высокого для группы за пять лет, и в США, где помог им вернуться в чарты и стал первой пластинкой со времен Sabbath Bloody Sabbath, разошедшейся миллионным тиражом. С Ронни в качестве фронтмена казалось, что они просто не могут ошибиться. Прирожденный лидер, по словам Венди, «он собрал группу уже в десять лет. В одиннадцать или двенадцать он угонял машины. Он всегда что-то делал».

История Дио была чисто американской — он преодолел множество препятствий благодаря своей железной воле, но и страдал от глубоко укоренившейся неуверенности. Когда он перешел в Black Sabbath, ему было тридцать семь, и он взял в привычку в интервью скидывать семь лет и делал это довольно долго. Еще он очень остро осознавал свой рост — точнее, его недостаток, всего 163 сантиметра в ковбойских сапогах. Он настолько чувствительно к этому относился, что позже просил Венди, которая в середине восьмидесятых стала его личным менеджером, отправить факс в журнал Kerrang! с просьбой к журналистам избегать эпитета «невысокий» в применении к нему. Сотрудники лишь посмеялись, и Дио в журнале стали постоянно награждать и этим прилагательным, и другими, более презрительными. Впрочем, пусть сантиметров ему и не хватало, Ронни вполне компенсировал это невероятно сильным характером. Помню, я как-то вошел в комнату за кулисами «Мэдисон-Сквер-Гардена», где Ронни выяснял отношения с Сэнди Перлманом, и гнев певца меня просто поразил: в ярости он буквально прижал Перлмана к стене.

Он был суровым парнем и давал это понять при первой возможности.

— Ронни, может, и был маленьким, но определенно контролировал ситуацию, — говорит Венди. Это качество в конце концов привело его к прямому конфликту с Тони Айомми, но в то время оно подарило группе искру вдохновения, которой ей не хватало со времен звездного часа начала семидесятых. Ибо Ронни был еще и умен.

— Он очень, очень интеллектуален, — добавляет Венди. — У него диплом фармацевта из Университета Буффало, он мог бы работать по специальности, но не захотел. Он учился ради родителей. И был очень талантливым. Прочитывал по книге в день, чтобы не отстать от жизни.

И прежде всего Ронни точно знал, как обращаться с Тони и другими британцами из группы.

— Хотя Ронни был с севера штата Нью-Йорк, его всегда окружали британцы. Даже в Elf у него были техники из Великобритании. Ему всегда нравился британский юмор, и с ними он чувствовал себя комфортно.

Его англофилия выражалась не только в любви к «Монти Пайтону», индийскому карри и крепкому темному элю.

— Ему больше нравилось, как думают о музыке английские музыканты, а не американцы, для которых главное показуха. Их музыка мелодичнее, и, думаю, именно поэтому позже, в собственную группу, он искал британских музыкантов. Может быть, он был британцем в прошлой жизни?

Помимо всего прочего, Ронни Джеймс Дио принес в Black Sabbath еще кое-что, что вскоре стало общим достоянием всего мира хеви-метала.

— Хочу тебя кое-что спросить, — сказал Ронни, когда мы впервые встретились. — Что думаешь об этом?

Он поднял правую руку и показал жест, который сейчас, тридцать лет спустя, все знают как «дьявольские рога» или «козу». Я озадаченно уставился на него. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-нибудь так делал. Он поднял другую руку и снова сделал этот жест, на этот раз — обеими руками, словно обращаясь к толпе. Ронни встал и начал целеустремленно расхаживать по комнате, высоко подняв руки и кидая «козы», словно отправляя послание величайшей важности. Хотя, собственно, так и было — точнее, получилось вскоре, когда он впервые вышел на сцену как новый вокалист Black Sabbath.

Все это происходило в Париже на студии «Фербер», где они заканчивали альбом Heaven And Hell. Группа была очень довольна, и мысли о том, как Black Sabbath смогут заменить Оззи Осборна, быстро развеялись. «Единственное, что меня беспокоит сейчас», по его словам, было то, как его воспримут поклонники Оззи, когда группа поедет на гастроли, как «выйти на связь» с аудиторией Оззи.

— Я знал, что им будет его не хватать, — признался Дио. — Так что я пытался придумать что-нибудь типа: послушайте, я не пытаюсь быть как Оззи, но я уважаю его как фронтмена. И вот что мне в голову пришло…

Он снова показал «козу», высоко подняв обе руки.

— Что это? — спросил я.

— Моя бабушка с Сицилии этим знаком отводила сглаз. Я думаю, что знак «Виктория» принадлежит Оззи. Я не могу его показывать. Может быть, мне вот так вместо него делать?

И только сейчас до меня дошло. Оззи часто показывал знак «V — Виктория» на концертах Sabbath. А Дио хотел придумать личную версию того же самого. Конечно же, уже к концу первого концерта все зрители тоже показывали ему «козу». А через несколько лет этот жест можно было увидеть на любом хеви-металлическом концерте; он превратился в культурный знак, характерный именно для этого опыта: братство и бунтарство, соединенные в одном прекрасном изображении физического граффити.

На первых гастролях с Дио весной 1980 года к Sabbath вдруг снова начали относиться всерьез. Они даже в кои-то веки правильно выбрали время. Британский журнал Sounds начал продвигать новое явление в музыке, которое назвал «Новой волной британского хеви-метала» и которое совершенно определенно было реакцией на так называемую смерть хард-рока и хеви-метала, провозглашенную после появления панка. Музыкальную прессу вдруг наводнили новые рок-группы вроде Iron Maiden и Def Leppard, Saxon и Diamond Head. Рок с большой буквы «Р» после постпанкового уныния снова ворвался в чарты. Уважаемые члены рок-сообщества вроде Motörhead, Judas Priest, Gillan и AC/DC в тот год выпустили свои самые продаваемые альбомы. Возрожденные Black Sabbath с блестящим новым саундом, несравненным новым вокалистом и топовейшим новым альбомом тоже стали частью этого широкомасштабного рок-возрождения. Из ностальгического воспоминания по семидесятым они превратились в надвигавшуюся волну рока восьмидесятых.

Музыка была для Рэнди Роадса судьбой. Младший из троих детей, он родился 6 декабря 1956 года в Барбэнке, в нескольких милях к северо-востоку от Голливуда. Его 36-летняя тогда мама Долорес была учительницей музыки, получила образование в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и вместе с мужем Уильямом, тоже учителем музыки, основала ныне знаменитую музыкальную школу Musonia, в которой учились все трое ее детей. Старшему сыну, Дугласу Роадсу, известному как Келли, сейчас (в 2013 году) 61 год, он тоже профессиональный музыкант и возглавляет Musonia. Его сестра Кэти младше на четыре года; она управляет винодельческими угодьями «Санта-Роза», которыми владеют ее муж Ричард Д’Аргенцио и его брат-близнец Рэй. Мы встретились с ними в доме Кэти в Барбэнке, чтобы поговорить о Рэнди.

Мама Роадсов училась у Герберта Линкольна Кларка — корнетиста и дирижера, который придумал марш «Звезды и полосы навсегда», — и Арнольда Шёнберга, чьи атональные изобретения перевернули классическую музыку с ног на голову. Отец, Уильям, был кларнетистом и саксофонистом в военном оркестре. Бабушка по матери играла на фортепиано, а дедушка был врачом, игравшим на гитаре — Gibson Army Navy Special 1918 года.

— Генетическая предрасположенность была сильной, — говорит Кэти. — Но Рэнди вывел ее на совершенно новый уровень; даже мама поразилась тому, насколько он талантливый.

Ему было шесть лет, когда он впервые взял старую дедушкину гитару.

— Он даже не знал, как ее держать, просто клал на пол и играл.

Заметив его умение, Долорес договорилась, что Рэнди и Кэти — они были особенно близки — начнут учиться игре на гитаре в Musonia. Когда всего через девять месяцев его учитель сказал матери, что «я не могу больше ничему его научить. Он знает все то же, что и я», она ему не поверила. Звучало слишком невероятно. Но это была правда. Фолк, гавайская гитара, джаз, классика, блюз и, конечно же, рок — Рэнди освоил все эти жанры еще до подросткового возраста.

Домашняя жизнь Роадсов была далека от идиллии. Родители развелись, когда ему было два года.

— Это было настоящее клеймо, — говорит Келли. — В те дни это было все равно что сказать «твоя мама пьяница» или еще что-нибудь такое.

На самом деле Ди (Долорес) была невероятно строгой. Когда дети не слушались, их стегали кожаным ремнем.

— Или били всем, чем попадется под руку, — рассказывала Кэти. — Она не была милой.

Кэти вспоминает, как Ди сказала двенадцатилетнему Рэнди, какой тот одаренный.

— Он залился слезами, потому что обычно она нам комплиментов не говорила.

Другим важным столпом семейной жизни были церковь и школа, в которую они все ходили — Первая лютеранская, где Ди была хормейстером.

— Рэнди на самом деле был довольно религиозным, — вспоминает Келли. — Набожным. Он, конечно, не бегал в церковь каждые десять секунд. Но всегда носил крест и, по-моему, относился к этому серьезно.

Хотя Роадсы были одними из первых в округе, у кого появился цветной телевизор, проигрывателя у них не было, пока Рэнди наконец не купил его в пятнадцать лет на «Зеленые марки»[29]. А еще они с братом стали ходить на рок-концерты. Келли вспоминает, как сводил Рэнди на шоу Элиса Купера в 1971 году.

— Это очень сильно заинтересовало его. Думаю, именно в тот момент он решил: «Может быть, я тоже когда-нибудь так смогу».

Как и большинство молодых гитаристов семидесятых, он восхищался Джимми Пейджем и Джеффом Беком. Еще ему нравился Лесли Уэст из Mountain. Но больше всего привлекал Рэнди глэм-рок. Он обожал сиюминутные удовольствия, которые доставлял зрителям яркий гитарист Купера, Гленн Бакстон, и восхищался техническим дарованием Билла Нельсона из Be-Bop Deluxe. А самым любимым гитаристом был Мик Ронсон из группы Дэвида Боуи, которого он увидел на знаменитом концерте Боуи в «Санта-Моника-Цивик-Аудиториуме» в октябре 1972 года.

— Когда Мик Ронсон приложил к гитаре палец и стал ходить по сцене на Moonage Daydream, Рэнди был очень впечатлен, — вспоминает Келли. — Это выглядит круто, звучит круто, очень театрально. Рэнди потом купил Les Paul, как у Мика Ронсона, и сделал похожую прическу.

И стал одеваться по-глэмовому. По выходным, вместе с лучшим другом из Барбэнкской старшей школы, Келли Гарни, он пропадал в секонд-хендах.

— Рэнди возвращался со всеми этими костюмами, платьями и украшениями. Я спрашивал: «Что ты будешь делать с этими платьями?» Он говорил: «Что-нибудь придумаю, увидишь». Он разрезал их и делал отличные топики. И вообще был артистичным и очень стильным парнем. Много рисовал, мог бы стать потрясающим дизайнером одежды.

Кэти добавляет:

— Он был очень милым, почти женственным, можно сказать, слишком красивым для молодого человека.

Яркая глэмовая одежда стала привлекать к Рэнди еще больше внимания — что не всегда хорошо для робкого мальчишки-школьника.

— Ему бывало очень трудно. Он был легкой добычей для задир. Я очень расстраивалась и кричала на них, но он просто не вписывался в коллектив.

Гарни, который был на год младше Рэнди, вдохновился его примером и стал играть на бас-гитаре («У него меньше струн, чем на гитаре»). Если два подростка не «хулиганили», они репетировали, «каждый день девять лет подряд». Когда Рэнди решился собрать свою группу, Гарни, естественно, стал басистом.

— У нас не было вообще никакого интереса к учебе, — говорит Гарни. — К нам тянуло ребят из более бедных семей. И девушек, которые обычно были уже не девушками.

Гарни говорит, что Рэнди, может быть, и был скромным и тихим, но это вовсе не значит, что он был святым.

— По своей природе он действительно был ангелом, каким его часто описывают. Но еще у него было пограничное чувство юмора.

В школе мальчишки были изгоями, так что мстили так называемому приличному обществу, устраивая все более дерзкие «розыгрыши». Например, однажды вечером они разлили бензин на дороге возле дома Рэнди и подожгли его, увидев приближающуюся машину — «А потом спрятались в кусты и смеялись!» Иногда жертвы розыгрышей вызывали полицию.

— Обычно нас отпускали, просто потому что мы были детьми и полицейские не хотели трепать себе нервы. Мы получили несколько уроков. На самом деле мы это делали с невинными чувствами. Рэнди никогда не хотел сделать никому больно. Мы просто были маленькими. Мы не понимали, что портим кому-то жизнь.

Избежать экспериментов с наркотиками, учитывая то время, тоже не удавалось.

— Мы боялись как огня всего, что реально изменяло разум, настоящих психоделиков, — объясняет Гарни. — Мы выкурили немало травки, но решили, что это не для нас. Еще мы принимали кокаин. Его тогда предлагали всем подряд. Мы считали его совершенно безвредным — он просто позволял тебе не спать всю ночь, пить и веселиться. Вот и все. Мы не считали это каким-то кайфом.

Тогда — нет, но Рэнди стал куда более прагматичен в своем понимании «безвредности» наркотиков, когда стал работать с Оззи Осборном, который тогда был на пике своей зависимости. Иногда он, конечно, принимал что-нибудь, но вот от ночных загулов Оззи держался подальше; Рэнди предпочитал заниматься в своей комнате или писать письма домой — Ди или своей девушке Джоди.

Все это было позже. В школе у них была группа, где на барабанах играл Келли; братья назвали ее Violet Fox (полное имя Ди было Долорес Вайолет). Потом Рэнди и Гарни стали аккомпанировать парню по имени Смоуки в «Роднис-Инглиш-Диско». И только когда они собрали собственную группу Little Women, дела действительно пошли на лад. Как-то они «целую ночь зажигали» с подругой. И когда Хиллари рассказала им о знакомом певце, который «поет как Род Стюарт», они попросили их познакомить. Вот так на сцене появился Кевин ДюБроу, 18-летний англофил из соседнего городка Ван-Найс, тогда — фронтмен группы, позже превратившейся в лос-анджелесский панк-коллектив The Dickies. ДюБроу тоже был фанатом английского рока, хотя предпочитал Humble Pie, а не Дэвида Боуи. Это было нормально; большинству знакомых Рэнди Дэвид Боуи не нравился. Певцом ДюБроу тоже был не лучшим. Но недостаток таланта компенсировал неиссякаемой энергией и энтузиазмом. А еще он писал тексты. Они вместе с Рэнди написали несколько песен, которые на сцене звучали громко и ярко, как настоящие гимны, а иногда даже на записи были хороши. Slick Black Cadillac, одну из песен 1977 года, стали часто играть другие молодые лос-анджелесские группы, в частности, Leather Charm, в которой до Metallica играл Джеймс Хэтфилд. ДюБроу так описывал свою роль в Quiet Riot: «Я был мотиватором. Находил менеджеров и занимался продвижением. Эти ребята только что окончили школу. Они еще ничего не понимали». А если для этого приходилось иногда — или даже часто — кого-то злить, ДюБроу было все равно. Он возложил на себя миссию.

Рэнди Роадс потратил пять лет, пытаясь сделать Quiet Riot успешной группой. Ближе всего к успеху они подошли, подписав второсортный контракт на релизы в Японии (там вышли два весьма посредственных альбома, Quiet Riot (1977) и Quiet Riot II (1978)), и регулярно выступая в сомнительных ночных лос-анджелесских заведениях вроде «Старвуд», что еще больше разрушало душу.

— Я ходил в «Старвуд» чисто для того, чтобы послушать Рэнди, — вспоминает Дэйна Страм. — Он был первым, кого я счел не хорошим и не плохим, а просто невероятным — у меня челюсть отвисла. Я любил Queen и, увидев, как Рэнди играет соло а капелла, сразу вспомнил Брайана Мэя и Keep Yourself Alive. Я еще подумал: откуда взялся этот парень в костюме в горошек и с налаченными волосами?

Группа выступала регулярно, по четыре раза в неделю, иногда играя по два-три сета за вечер. Но денег они не зарабатывали, и Рэнди, все еще живший в мамином доме на Амхерст-драйв, стал давать частные уроки, чтобы хоть немного повысить доходы. Келли Роадс называет Кевина ДюБроу «главной причиной, по которой их так и не подписали на лейбл». Quiet Riot, лидером которой по-прежнему был непрошибаемый, несгибаемый ДюБроу, все-таки добилась большого успеха с альбомом Metal Health (первое место в США в 1983 году), но, по словам Келли, когда в группе играл Рэнди, «люди подходили к Рэнди и говорили: у тебя клевая группа, чувак. Когда вы уже выгоните певца?» Репутация ДюБроу падала с каждым днем, а карьера Рэнди, наоборот, пошла на взлет. Грег Леон, еще один молодой гитарист, тогда игравший в Suite 19 с будущей звездой Mötley Crüe Томми Ли на барабанах, вспоминал, как встретился с Рэнди за кулисами на концерте Quiet Riot и Van Halen в 1976 году в Глендейлском городском колледже.

— Мне семнадцать лет, я самый крутой гитарист во всем Глендейле, но потом я увидел Рэнди и такой: «О, блин!» Вокруг него была настоящая аура. Он был одет в синий вельветовый жилет, синие вельветовые штаны и ботинки на платформах. Он обожал ботинки на платформах, потому что был совсем невысоким. Выходил и выглядел как настоящая звезда. А после них, представляете, вообще вышли Van Halen, и моя жизнь изменилась навсегда!

Они так сдружились, что, когда Рэнди ушел из Quiet Riot, он порекомендовал взять себе на замену Леона. Благодарный молодой гитарист отплатил услугой за услугу — позже он помог Рэнди сочинить один из его фирменных риффов для группы Оззи Осборна, Crazy Train.

— Мы сидели вместе, и я показал ему рифф из Swingtown Стива Миллера. Я сказал: «Посмотри, что получится, если этот рифф ускорить». А потом он вывел это все на совершенно новый уровень и сочинил рифф для Crazy Train.

Единственное, чего не хватало Рэнди Роадсу — слов и певца, который будет их петь.

Говорят, что возможности иногда открываются с совершенно неожиданной стороны. Именно такой была и история Рэнди Роадса. Он стал местным героем в районе Барбэнка и Сансет-Стрип и уже привык получать на концертах Quiet Riot комплименты от юных подражателей. Но вот в конце 1978 года он оказался реально застигнут врасплох, когда к нему подошел высокий парень с длинными, до пояса, волосами. Дэйна Страм, тогда игравший на басу в своей группе Bad-Axe, а сейчас более известный как основатель титанов мелодичного рока Slaughter и музыкальный директор сольного проекта певца Mötley Crüe Винса Нила, несколько недель смотрел на то, как играет Рэнди, прежде чем набраться смелости и поговорить с ним.

— Я сказал: «Просто хотел сказать тебе, чувак, ты очень крутой». Он посмотрел на меня: «Правда?» Говорил он тихо, был очень скромным и общительным парнем. Я сказал ему: «Чувак, ты должен добиться чего-то большего. Ты просто слишком хорош».

И через шесть месяцев Страм случайно наткнулся на это «что-то большее».

Шел 1979 год, и по Голливуду разошлись слухи, что Оззи Осборна уволили из Black Sabbath за то, что, как с известной сдержанностью выразился Тони Айомми, он «слишком не интересовался работой — даже по нашим меркам». Оззи оставили гнить в номере в гостинице «Ле-Парк» в Западном Голливуде.

— Каждый день приходил торговец коксом, а я сидел там в куче пустых пивных бутылок и коробок из-под пиццы. Шесть месяцев я даже шторы не открывал…

Поскольку он все еще был подписан на тот же лейбл, что и Sabbath — Jet Records, которым владел Дон Арден, Оззи все-таки пытались уговорить хотя бы задуматься о работе с другими музыкантами. Шэрон очень хотела вытащить Оззи из ямы, в которую он сам себя закапывал в «Ле-Парке», но ему там было комфортно. Да и в последнее время он начал заводить разговоры о том, что собирается открыть винный бар в Бирмингеме вместе с Тельмой…

— Помню, кто-то из офиса остановился в той же гостинице и передал мне конверт с 600 долларами для Шэрон. Я потратил их на кокс. Она жутко взбесилась! И все же, воодушевленный Шэрон, Оззи согласился попробовать устроить репетиции с гитаристом Гэри Муром, недавно покинувшим Thin Lizzy, и бывшим барабанщиком Ian Gillan Band Марком Носифом. (Мур был подписан на Jet и позже записал у них альбом G-Force, в котором участвовал Носиф.)

Для полного комплекта не хватало басиста, так что, когда Оззи познакомился в «Старвуде» со Страмом, молодого амбициозного музыканта пригласили на прослушивание.

— Тогда было совсем не как сейчас, когда любая молодая группа признается в любви к Black Sabbath, — вспоминает Дэйна. — Тогда ты либо любил их, либо ненавидел. Я был большим фанатом, так что очень обрадовался возможности встретиться с Оззи. Я пришел на репетиционную студию Фрэнка Заппы на бульваре Сансет. Там был Гэри Мур. Я даже не представлял, кто он такой, но он был просто феноменальным, потрясающим. Но когда я поговорил с Оззи, я сказал ему: «Этот парень вам не подходит». Я обожал Black Sabbath, и мне казалось, что более блюзовый стиль Мура с музыкой Оззи просто не сочетается. А потом я сказал Оззи: «Но я знаю парня, который подойдет».

Оззи пропустил его слова мимо ушей и предложил Дане место бас-гитариста. На следующий день Дэйна уже возил Оззи по Лос-Анджелесу, и они искали гитаристов.

— У него был список имен и адресов, и мы просто приходили к ним домой. Очень странно все выглядело. И я говорю Оззи: «Слушайте, давайте уже завязывать с этим. Я знаю одного парня»…

Дэйна взволнованно позвонил Рэнди.

— Я сказал: «Помнишь, я тебе говорил, что ты можешь добиться чего-то большего? Так вот, знаешь группу Black Sabbath?..» Но прежде чем я успел сказать хоть слово, он ответил: «Да, чувак, и они мне не нравятся». Я сразу приуныл. Даже не подумал, что такое возможно. Но Рэнди действительно совсем не нравились Black Sabbath. По-моему, он даже не знал, как зовут их вокалиста. Я сказал: «Слушай, приезжай, давай посмотрим, что получится». Он такой: «А мне за бензин заплатят? Ну, баксов десять, пятнадцать?» Я такой: «Да. Пожалуйста, просто приезжай».

Келли Гарни подтверждает: когда они с Рэнди росли, они считали, что Black Sabbath «просто смешная группа… смехотворная». Тем не менее Дэйна сумел уговорить Рэнди приехать вечером и сыграть что-нибудь для Оззи на «Далтон-Рекордс», студии в Санта-Монике, где Дэйна подрабатывал. К тому времени Оззи уже начал опрокидывать один за другим «Хайнекены» и нюхать кокаин, чтобы не уснуть.

— Я вообще не принимал наркотиков. Но это я забронировал студийное время и уговорил Рэнди приехать и сыграть, и уже никак не мог от этого отказаться.

Дэйна, который очень убедительно подражает голосу Оззи под кайфом, вспоминает, как Оззи дразнил его: «Хорошо, мы посмотрим на этого Иисуса от гитаристов, эту суперзвезду, которая, как ты совершенноуверен, мне подойдет! Он, наверное, какой-нибудь долбаный мессия».

Много лет спустя Оззи вспоминал, как «лежал на студийном столе, а Дэйна все обливал меня водой и прочей херней. Я посмотрел через окошко студии, и Рэнди тихо сказал что-то типа: „Что мне сыграть?“ Я такой: „У тебя есть соло?“ Он говорит: „Ну, типа того…“ Я говорю: „Ну, сыграй что угодно“. Рэнди включил свой маленький усилитель для занятий и начал играть. Я такой… что?! Помню, я даже подумал, что на самом деле этого не происходит, и я сплю. Потому что этот парень… Ну, такого я еще никогда не слышал».

— Я уже начал жалеть, что вообще открыл рот. Оззи хочет домой. Рэнди говорит, что ему не нравится Sabbath… — рассказывал Дэйна. — Но я тускло осветил звукорежиссерскую комнату, потому что хотел, чтобы Оззи сосредоточился только на музыке. А Рэнди сидел на стуле по ту сторону стекла. Мы его даже не видели. Я попросил его сыграть гитарное соло, которое он играл в «Старвуде», просто чтобы Оззи услышал.

Оззи уже начал вырубаться, и Дэйне пришлось практически на руках тащить его в студию.

— В общем, я случайно поставил очень высокую громкость. Но подумал: пусть так и останется, может, он хоть проснется.

Едва ему сказали «Играй», Рэнди тут же выдал все, что умеет.

— Это было громче, чем в аду, и звучало очень круто.

Примерно через минуту Оззи, пошатываясь, подошел к Дэйне и сказал: «Скажи этому парню… скажи этому парню… что я его беру. А потом отвези домой…» Дэйне было очень неловко останавливать Рэнди всего через минуту, так что он быстро отвез Оззи в гостиницу, а потом вернулся на студию, к Рэнди, который до сих пор играл, чтобы сообщить ему новость.

— Он такой: «Ну и что теперь будет? Что дальше?» Я говорю: «Ну, не знаю, чувак, реально не знаю…»

А дальше ничего не произошло. Была краткая встреча в гостиничном номере Оззи на следующий день, и Рэнди сначала не слишком-то понравился Оззи: он пил диетическую «Колу» и был одет настолько экстравагантно, что едва ли не первым вопросом, который ему задал Оззи, был: «Ты гей?» Впрочем, Оззи оценил чувство юмора Рэнди — тот ответил: «Нет, англиканин». Затем были несколько джем-сейшнов на студии «Паша-Мьюзик», где к Оззи, Дане и Рэнди по предложению последнего присоединился барабанщик Quiet Riot Фрэнки Банали.

— И на этом все, — вздыхает Дэйна. — Больше я ничего не слышал, за исключением того, что Оззи собирался обратно в Великобританию…

И тут в нашей истории появляется человек, чье музыкальное и поэтическое дарование стало «инь» для «ян» Рэнди, когда дело дошло до сочинения песен, которые, пусть они этого тогда и не знали, возродили разрушенную карьеру Оззи: Боб Дэйсли. Сейчас ему 63 года[30]; родившийся в Австралии басист впервые сделал себе имя в Великобритании в начале семидесятых, играя с изобретательными блюз-рокерами Chicken Shack, а затем собрал Widowmaker с бывшим гитаристом Mott The Hoople Ариэлем Бендером — еще одна группа, которая подписалась на Jet Records, но ничего толком не добилась. Затем он играл на бас-гитаре в Rainbow, а после того, как в 1979 году ушел от них Дэвид Арден, брат Шэрон, который тогда был управляющим лондонским офисом Jet, предложил ему поработать с Оззи.

— Они хотели, чтобы группа оставалась по большей части британской, — вспоминал Дэйсли у себя дома в Сиднее. Так что поиски гитариста начались сначала. — Но в Англии никто не хотел иметь с ним дела. А потом Оззи рассказал мне об этом гитаристе из Лос-Анджелеса, который работал учителем. Я представил себя парня с трубкой, в тапочках и кардигане. Но Оззи сказал, что он отличный гитарист, и я сказал: ну, давай его привезем. Дэвид Арден сначала упирался, но в конце концов сказал, цитирую дословно: «Вопреки здравому смыслу я согласен привезти этого неизвестного парня из Лос-Анджелеса».

Никто не знал, с какой же неохотой Рэнди Роадс совершал этот прыжок в неизвестность. Кэти Роадс вспоминает:

— Мама уговорила его поехать. Он преподавал в маминой школе и очень любил учить детей. Но мама сказала: наверное, это твой шанс по-настоящему прославиться. Она знала, что он талантлив, и думала, что после этого его наконец-то заметят. Но он не хотел ехать. Мама сказала: «Ты поедешь». — «У меня нет куртки». — «Мы купим тебе куртку».

Приехав в Лондон в сентябре 1979 года, Рэнди каждый день звонил домой и присылал открытки и письма, жалуясь, как он «тоскует по дому».

— На самом деле никто из нас никогда не уезжал далеко от дома, — вспоминает Кэти. — А тут он вдруг оказался в большом мире, да еще и в компании Оззи Осборна, полной противоположности Рэнди, для него наверняка это было очень тяжело.

Когда Боб наконец-то встретился с неизвестным парнем в лондонском офисе Jet, я спросил у Оззи: «Он что, гей?», потому что у него были идеальные ногти, аккуратно причесанные волосы, хорошо подобранная одежда, все такое. Но очень быстро стало ясно, что он все-таки не гей.

Рэнди и Боб стали музыкальными партнерами, которые возродили разрушенную карьеру Оззи и изменили весь американский рок восьмидесятых.

— Оззи был вообще не в себе, целый день курил травку и пил. Я пытался привести его в чувство, и он стал меня называть Сидом Серьезным [31]. У Рэнди были аккорды, мы превращали их в песни. Потом мы играли музыку, Оззи начинал петь и придумывал вокальные мелодии. Я забирал пленку с вокальной мелодией и сочинял тексты, которые подходили под его фразировку.

По словам Дэйсли, они считали, что работают не над сольным альбомом Оззи, а над дебютной пластинкой группы под названием Blizzard Of Ozz. По крайней мере, именно так сказали бывшему барабанщику Uriah Heep Ли Керслейку, когда он присоединился к коллективу в декабре 1979 года. Именно это хотел услышать и Рэнди Роадс — и впечатление лишь подкрепилось, когда он спросил Оззи, нельзя ли ему записать 50-секундный гитарный инструментал, названный Dee, в честь матери, и Оззи ответил: «Это и твой альбом тоже». Или, как Рэнди сказал в интервью того времени, «музыка Оззи — наша общая. Много раз бывало так, что он придумает мелодию, а я сыграю подходящий рифф. Он что-нибудь напевает, а я говорю: „Эй, у меня есть аккордовая последовательность, которая тут подойдет!“ Бывало и так, что я сижу, занимаюсь, а он говорит: „Мне нравится этот момент, запомни“. Конечно же, запомнить я это не смогу. Так что мы сразу садимся и начинаем работать над песней». Идея, что это будет совершенно новая группа, продержалась лишь в течение работы над первым альбомом. Все стало очевидно после того, как начали продавать первую гастрольную атрибутику — на которой большими буквами было написано OZZY OSBOURNE. Название Blizzard Of Ozz использовали для первого альбома Оззи, но запустили его как сольный проект, что бы об этом ни думали остальные музыканты «группы».

Альбом был записан на «Ридж-Фарм», студии-резиденции в Суррее, под руководством продюсера-новичка Макса Нормана, и результатом стал девятитрековый шедевр хеви-метала, до сих пор остающийся одной из лучших работ Оззи. Собственно, четыре песни — энергичный первый трек I Don’t Know, воодушевляющий гимн Carzy Train, ода недавно скончавшемуся вокалисту AC/DC Бону Скотту Suicide Solution и по-настоящему пугающая Mr Crowley — стали краеугольными камнями концертных шоу Оззи на тридцать лет вперед. Альбом вышел в Великобритании в сентябре 1980 года и сразу же попал в Топ-10 хит-парада, и этот успех все-таки помог Рэнди преодолеть неуверенность, которую он все еще чувствовал, отправляясь на первые британские гастроли с Оззи. «До знакомства с Оззи я очень неуверенно чувствовал себя на сцене, — размышлял Рэнди. — Если мои усилители плохо работали или звук был плохой, это всерьез сказывалось на моей игре. Работа с Оззи придала мне самоуверенности. Он заставлял меня пробовать и делать такое, до чего я один не дошел бы никогда». Тем не менее, учитывая, что у них был всего один альбом материала, концерты каждый вечер заканчивались тремя классическими вещами Sabbath: Iron Man, Children Of The Grave и Paranoid. Рэнди их просто ненавидел.

— Он не мог понять, почему им все еще приходится играть песни Black Sabbath, — говорит Келли Роадс.

Он надеялся, что к тому времени, как группа запишет второй альбом, опираться на прошлое Оззи станет уже необязательно. Рэнди подумал, что причина именно в этом, когда Шэрон Арден, которая недавно вернулась и снова занялась повседневными делами, связанными с карьерой Оззи, решила срочно отправить их на «Ридж-Фарм» и записать второй альбом, прежде чем начать первые гастроли по США.

Роадс был неправ.

Первое, что сделал Рэнди Роадс, получив первый чек на большую сумму, — купил «очень, очень дорогую» акустическую гитару, которую сделали на заказ в Испании, чтобы заниматься классической гитарой. Она обошлась ему в 5000 долларов — немалые деньги для 1981 года. Но это была его единственная экстравагантная трата. Рэнди так говорил о новообретенном успехе: «Я еще до конца всего не осознал. Во мне все еще остается мое прошлое, и я пытаюсь повзрослеть и понять все это, но не могу сказать, что твердо стою на ногах. Я даже не знаю, кто я такой и что я такое. Говорят, что успех бьет в голову и делает тебя эгоистом. Глупость полнейшая. На самом деле он пугает и присмиряет тебя».

Когда команда в начале 1981-го отправилась в студию, у них было лишь несколько готовых песен, в отличие от первого визита на «Ридж-Фарм» год назад. Некоторые из них получились из фрагментов композиций старых групп Боба: басовый рифф из песни Black Sally, сочиненной Бобом для Mecca, лег в основу Little Dolls. Другой басовый рифф из еще одной группы Боба, Kahvas Jute, задействовали на You Can’t Kill Rock And Roll. Рэнди вспомнил свое глэмовое прошлое с Quiet Riot и сочинил неряшливый рифф для Flying High Again. Он был перфекционистом и не привык работать с музыкой наспех, лишь бы успеть к сроку сдачи, обозначенному лейблом, так что остался недоволен вторым альбомом Оззи. «От некоторых песен меня просто в дрожь бросает, — позже признавался Роадс. — Нас очень торопили в студии, потому что надо было ехать на гастроли в Америку».

Тем не менее и в альбоме Diary Of A Madman, названном в честь одной из самых вдохновенных песен Рэнди, были отличные моменты. В частности, эпический и по-настоящему пугающий заглавный трек. Рэнди особенно обрадовался, когда Шэрон позже решила ставить его атмосферное вступление вместо Carmina Burana в качестве предконцертной фонограммы на шоу Оззи. Куда меньше ему понравился скандал в американской прессе, разразившийся после того, как появилась новость, что Оззи откусил головы двум живым голубям на собрании лейбла в Лос-Анджелесе. Никто на CBS — дистрибьюторе Jet в Америке — не относился к сольной карьере Оззи серьезно, рассказала мне Шэрон. Так что она решила, что Оззи сделает «широкий жест» — приедет на ежегодное собрание и пообщается с корпоративными шишками. Кроме того, планировалось, что он произнесет небольшую речь с комплиментами в адрес сотрудников компании перед американским релизом Blizzard Of Ozz. Под конец речи Оззи должен был эффектно выпустить трех белых голубей прямо к собравшимся руководителям и рядовым работникам CBS. Но возникла проблема: Оззи прямо в машине, направляясь на собрание, уговорил целую бутылку бренди.

— Помню, эта пиарщица все лезла и лезла ко мне, — много лет спустя рассказывал мне Оззи. — В конце концов я спросил ее: «Вы любите животных?» А потом вытащил одного из этих голубей и откусил ему на х*й голову. Просто чтобы она заткнулась. Потом я так же поступил и с другим голубем и выплюнул голову на стол, и она упала на пол и заорала. После этого меня вышвырнули и сказали, что я больше никогда не буду работать с CBS…

И, возможно, так бы и случилось, если бы не изобретательная Шэрон, которая научилась всем трюкам музыкального бизнеса, сидя на отцовских коленях. Едва вернувшись в офис Jet, она тут же села на телефон. К следующему утру новости о «возмутительном» поступке Оззи попали на первую страницу всех уважающих себя американских газет. Об этой истории говорили на всех радиостанциях. А потом ее упомянули и в утренних новостях, и волна огласки превратилась в настоящее цунами. «В тот же день начались продажи альбома», — сказала Шэрон, и Blizzard Of Ozzтут же взлетел на верхние позиции американских чартов. Так начался процесс создания Оззи нового имиджа рок-дикаря. Раньше, в Black Sabbath, его считали в лучшем случае заунывным глашатаем невероятно искренней и прямолинейной группы металлистов, в худшем — клоуном. А вот для нового поколения подростков — фанатов металла он стал настоящим олицетворением разухабистого, «сатанинского» рока восьмидесятых, и весь следующий год ходили слухи о самых разнообразных отвратительных подарках, которые фанаты приносили ему на концерты. Однако за подобный пиар пришлось расплачиваться. Может быть, это и помогло Оззи распродать в США больше альбомов, поначалу продажи шли так вяло, что Рэнди в письмах домой всерьез беспокоился, что, «может быть, новая волна и панк убили нашу музыку», но Рэнди был крайне недоволен тем, что инцидент с голубем отвлекал всех от музыки, которую он сочинял.

— Он рассказывал, что на каком-то концерте в подарок Оззи притащили мертвую козу, — вспоминает Келли Роадс. Рэнди говорил Келли, что не хочет работать в «цирке».

Впрочем, другие перемены не так беспокоили хорошо воспитанного гитариста, у которого оказался на удивление стальной характер. Всего за несколько недель до американского турне Дэйсли и Керслейка уволили — за «все эти жалобы и претензии по деньгам», как выразился Оззи. Хотя сейчас Дэйсли настаивает, что его выгнали только потому, что он не был согласен с увольнением Керслейка, от которого, как сказала Шэрон, решили избавиться из-за имиджа неряшливого старика. Рэнди оказался единственным, кто позвонил им и пожелал удачи. Кроме того, он сразу же порекомендовал Шэрон, кем можно их заменить: его старыми друзьями из Quiet Riot, барабанщиком Фрэнки Банали и басистом Руди Сарзо. Шэрон, однако, уже нашла барабанщика — Томми Олдриджа, ранее игравшего с Пэтом Трэверсом и Black Oak Arkansas, — так что вакантным оставалось только место бас-гитариста. На Сарзо тут же вышли с предложением — и, поскольку Quiet Riot временно приостановили деятельность, он немедленно согласился. Дэйна Страм отказался признать, что его огорчило такое развитие событий.

— Может быть, мое имя прозвучало, но Рэнди отказали.

Или, может быть, Рэнди просто больше нравилось, как играет Руди. Так или иначе, этот случай дает нам понять, что Оззи и Шэрон были не единственными, кто готов искать самых лучших.

Второй альбом Оззи уже был готов, но выпустили его лишь в ноябре 1981 года; почти весь этот год группа провела на гастролях. В основном по Северной Америке, осенью они поехали в Европу, выступая на разогреве у Saxon, а перед Рождеством две недели ездили по Великобритании. На сцене Оззи и Рэнди устраивали замечательное шоу, певец весело взаимодействовал с Рэнди — так, как ни за что бы не решился с суровым Тони Айомми: дергал его за волосы, пихал, дико хохотал, пока Рэнди играл свои виртуозные соло. «Первые гастроли были веселыми», — позже вспоминал Руди Сарзо. По словам Руди, Рэнди даже признался ему, что однажды переспал с Шэрон. Жена Оззи, Тельма, приехала на «Ридж-Фарм» во время записи Diary Of A Madman, и Шэрон, у которой уже начался тайный роман с Оззи, негде было спать. Рэнди предложил ей пойти в его комнату. Он рассказал Сарзо: «Мы начали пить, потом уже вдруг стали обниматься, ну и…»

«Вы сделали это, ребята, да?» — весело закричал Сарзо. Рэнди ответил: «Слушай, я уважаю Оззи и Шэрон и не хочу вставать между ними». Кроме того, он добавил, что любит девушку, которую оставил в Лос-Анджелесе, свою будущую невесту Джоди Раскин. Сама Шэрон тоже считала это исключительно интрижкой на одну ночь. Она ни за что не променяла бы свою железную, все усиливающуюся хватку, в которой держала Оззи, на Рэнди Роадса, каким бы талантливым и красивым он ни был. В своих мемуарах, написанных четверть века спустя, она даже сказала, что Оззи знал о ее тайной связи с Рэнди и отнесся к ней с пониманием. «Оззи знает, но не хочет об этом говорить, — писала она. — Но не думайте, что он недоволен. Оззи знает, что этот единственный раз был по любви, а не из похоти». На самом деле Оззи узнал об этом лишь через много лет после смерти Рэнди.

Во время короткого летнего перерыва в гастролях, вернувшись домой в Барбэнк, Рэнди развлекал Долорес, Келли и Кэти байками о девяти месяцах, проведенных с Оззи. Он гулял с Джоди и играл со своей игрушечной железной дорогой. В отпуск, когда дети были еще маленькими, Долорес всегда ездила поездом, а не самолетом — Рэнди впервые сел в самолет, когда полетел в Великобританию к Оззи. В детстве Рэнди обожал долгие поездки на поездах, он выглядывал из окна на проносившийся мимо мир и удивлялся. Теперь же повзрослевший соавтор Crazy Train словно переживал детство заново, строя собственные железные дороги.

— У него в комнате была железная дорога, — рассказывала Кэти, — там можно было целые деревни строить, и он работал над ними всякий раз, когда оказывался дома.

Келли дополнял:

— Во всем, что пил Рэнди, должны были стоять маленькие зонтики. Ну, знаете, чуть-чуть спиртного и много сахара. Он готовил себе маленький сладкий коктейль, затягивался сигаретой, включал классическую музыку и строил маленькую игрушечную железную дорогу. О, как ему это нравилось.

На гастролях давление в группе уже стало сказываться. Во время отдыха в Германии Рэнди радовался как ребенок, обнаружив самые маленькие миниатюрные игрушечные поезда из всех, что ему доводилось видеть. Там же, в Европе, Оззи реально, как поется в песне, сошел с рельсов. Его интрижка с Шэрон переросла в полноценный роман — о котором Тельма до сих пор ничего не знала, — и после нескольких месяцев жизни в гастрольном автобусе Оззи было тяжко. Каждый вечер он жаловался, что у него болит спина, пропал голос, он болен, он не может так продолжать. Но каждый вечер Шэрон — зная о его почти патологической боязни сцены — выпихивала его выступать. В конце концов, после очередного запоя с наркотиками оставшиеся гастроли отменили, и группа вернулась в Лондон, где жила до начала второго британского турне в ноябре. Оззи позже рассказывал:

— Первые два альбома Sabbath было очень приятно записывать и первые два сольных альбома Оззи тоже, потому что тебе нечего терять, но зато ты много можешь получить. А вот когда запишешь пару хитов, ты можешь потерять многое, и нужно поддерживать первоначальный импульс.

Руди Сарзо вспоминает, как вместе с Рэнди ходил в элитный бордель в Лондоне, хотя гитарист говорил, что сбежал из комнаты после того, как «леди», которую ему представили, начала бить его хлыстом для верховой езды. «Я просто хотел с кем-нибудь поговорить, — сказал он Руди. — В группе столько всего неясного. Я совершенно не уверен в нашем будущем». Давление лишь усилилось после того, как в январе 1982 года начался следующий тур по США. И Blizzard, и Diary уже стали в Америке платиновыми, и Оззи был готов снова выступать в спортивных комплексах. На бумаге, учитывая его многолетний опыт хедлайнерских выступлений на больших площадках в Sabbath, все казалось идеальным. Но тогда — это тогда, а сейчас на дворе были восьмидесятые, восход эпохи высокобюджетных постановок и сложных сценических шоу. Шэрон, которой не хотелось, чтобы Оззи отстал от жизни, заказала новые гастрольные декорации — фасад замка с башнями и порталами и средневековую одежду, в которую должна была облачаться группа, и карлика, которого прозвали Ронни, в честь преемника Оззи в Sabbath.

Группа осталась недовольна этой идеей. Барабаны Томми Олдриджа стояли так высоко на башенке замка, что он жаловался, что вообще не слышал, что играют остальные, а усилители Руди и Рэнди спрятали настолько далеко за «стенами», что они тоже с трудом понимали, как звучат. Впрочем, хуже всего пришлось Оззи: для выхода на бис он вставал на гигантскую механическую руку, которая поднимала его над первыми рядами зрителей. «Если это так охереть как безопасно, сама туда лезь!» — закричал Оззи на Шэрон и сбежал. Впрочем, перебранки Оззи и Шэрон к тому времени стали такими регулярными, что к ним стали относиться, как к неотъемлемой части гастрольной жизни.

— Рэнди ненавидел всю эту херню — они ссорились, кидались друг в друга вещами, орали, все прочее, — вспоминает Боб Дэйсли.

Одно можно было сказать с уверенностью: Шэрон была суровой женщиной. Ее брат Дэвид говорил: «Шэрон — настоящий Дон в юбке», и все думали, что он шутит. Но она снова и снова доказывала это в первые годы успехов Оззи после Sabbath. Она не давала спуску ни промоутерам, которые пытались рискнуть и недоплатить группе гонорар, ни строптивым офисным работникам лейблов, которые просто не выполняли свою работу. Однажды на автограф-сессии в магазине она накинулась на фотографа, поняв, что он бутлегер — фотографирует музыкантов, а потом продает снимки возле концертных залов, зарабатывая на этом по несколько тысяч долларов, — и отправила его в нокаут. Роста в ней, может, было чуть больше полутора метров, но когда один промоутер по ошибке попытался потребовать с нее 6000 долларов за рекламу перед концертами, она ударила его головой и пнула между ног. Позже она вспоминала:

— У меня был единственный пример для подражания — мой отец, так что в определенной степени приходилось выдумывать правила на ходу.

В шоу-бизнесе быстро поползли слухи: не говори Шэрон Арден, что делать, хуже будет.

К началу 1982 года американский журнал Guitar Player назвал Рэнди «Лучшим новым гитаристом», а английский Sounds — «Лучшим гитаристом», но он был в плохой форме. Руди вспоминает, как Рэнди признался ему: «Мне кажется, что я — уже не я». Ему было неуютно даже дома в Лос-Анджелесе, где вдруг «всем захотелось со мной потусоваться». Он рассказывал, как однажды ночью напился «и стал вместе с Оззи выкидывать мебель из окна. Это на самом деле не я. Я не для этого начал играть на гитаре».

20 января произошел знаменитый инцидент в Де-Мойне, когда Оззи прямо на концерте откусил голову летучей мыши. Он настаивал, что ему показалось, что это просто «долбаная игрушка — а потом я сунул ее голову себе в рот, а она крыльями захлопала». Рэнди явно был не впечатлен. Затем Оззи начал выражать недовольство, что Рэнди постоянно занимается на акустической гитаре с нейлоновыми струнами. Звезды шоу стали действовать друг другу на нервы. Это был плохой знак, и Рэнди начал держаться подальше от компании с Оззи; он звонил преподавателям классической музыки в каждом городе, куда они приезжали, брал уроки музыкальной теории и сочинял собственные неоклассические композиции. Последней каплей для Рэнди стал день, когда ему сообщили, что они запишут концерт, полностью состоящий из кавер-версий на Black Sabbath, для двойного концертного альбома. Ему сказали, что так хочет Jet. Позже Шэрон рассказала, что это было частью сделки, чтобы увести Оззи с Jet — и подальше от ее отца. Что бы это ни было на самом деле, отношения Оззи и Рэнди дали большую трещину. Рэнди попытался устроить в группе забастовку, отговаривая их выступать. Взбешенный Оззи уволил всю группу. Шэрон сумела сгладить ситуацию. Певец насмешливо сказал Рэнди, что если он не хочет играть на этой пластинке, то вместо него уже согласились сыграть Фрэнк Заппа и Гэри Мур. Рэнди вздохнул и вернулся к урокам классической музыки.

А вот Black Sabbath — точнее, тому, что от них осталось, — фортуна больше не улыбалась. Уволив двух певцов и потеряв двух барабанщиков за два с небольшим года, Black Sabbath оказалась под неиллюзорной угрозой окончательной гибели. (Хотя Тони Айомми оставался непреклонным в своей подкрепленной кокаином вере, что они поступили правильно, избавившись от Дио.) Собственно, Гизер уже заводил разговоры о том, что следующему проекту двух оставшихся основателей стоит дать новое название. Джефф Николлс, конечно, тоже остался в группе, но, пусть Джефф и был полезен, он оставался всего лишь сессионным музыкантом на зарплате. Никто, за исключением все редевшего окружения группы, даже не знал, как он выглядит. И только фанаты, с лупой разглядывавшие обложки пластинок, знали, как его зовут. Впрочем, хуже всего было то, что после ухода Ронни внезапно обнаружилось, что у группы больше не осталось эффективного механизма принятия решений. Они нуждались не только в новом певце и барабанщике: им нужны были новое имя, новый менеджер и новое понимание того, что они вообще собираются делать.

Им нужен был кто-то сильный, кто сможет подобрать эстафету и побежать с ней дальше. Новый лидер, который не побоится показать им, куда идти, как туда добраться и как не бояться, потому что он все исправит, просто предоставь это ему. И они его нашли однажды утром в детройтском аэропорту: Тони Айомми случайно натолкнулся на Дона Ардена.

Почти двадцать лет спустя Дон вспоминал свое чувство «ну я же говорил», когда Тони рассказал ему, как группа развалилась после того, как Дон оставил их работать с Дио. А теперь Тони пришел к нему с протянутой рукой каяться в грехах и умолять о помощи, и это тоже очень грело душу старого разбойника. Впрочем, с финансовой точки зрения его это не особо интересовало. Две причины убедили его снова попробовать восстановить Black Sabbath. Первая — в Sabbath по-прежнему были Тони и Гизер, «творческая часть исходного состава, так что определенные надежды были». Вторая — не менее важная, но личного характера. 4 июля 1982 года на гавайском острове Мауи Шэрон вышла замуж за Оззи. Дон утверждает, что менеджерский контракт с Оззи стал для Шэрон свадебным подарком от него, но когда после этого она попыталась увести Оззи с лейбла Дона, Jet и подписать контракт напрямую с его дистрибьюторами CBS, он был настолько разъярен, что «между нами началась война, которая продлилась много лет». Так что в 1983-м Дон решил, что заключение контракта с Black Sabbath — идеальный шанс выступить против дочери напрямую и показать, кто в семье до сих пор сильнее всех.

Ссора отца и дочери достигла катастрофических масштабов, когда у Дона начался роман (он продлился всю оставшуюся жизнь) с привлекательной, намного более молодой Мередит Гудвин. С точки зрения Дона, у его немолодой жены Паддлс, жившей в Англии, с этим не было никаких проблем. Они не развелись, и Дон продолжал обеспечивать ее; она по-прежнему жила в роскошном доме, который они купили вместе много лет назад. Но вот Шэрон возненавидела Мередит сразу же, настаивал он, посчитав ее появление в голливудском доме Арденов в лучшем случае оскорблением матери, а в худшем — хорошо просчитанным ходом циничной охотницы за деньгами. Дон, однако, ничего не знал о тревогах дочери. Он был «совершенно одержим» Гудвин. И это стало еще более сильным ударом по Шэрон. Она всегда была папиной дочкой, и теперь, подражая его же знаменитому норову, объявила вендетту. Всего за год она превратилась из тур-менеджера Оззи в его жену, а затем и приняла у отца все менеджерские обязанности. Дон сначала отреагировал на это нормально, но когда Шэрон дала ясно понять, что собирается забрать еще и контракт Оззи с отцовского лейбла Jet и подписать его на CBS, заработав миллионы долларов на волне поразительного успеха первых двух мультиплатиновых сольных альбомов, началась битва, которая рикошетом ударила и по Black Sabbath.

Шэрон, которая никогда не отступала, была твердо намерена мешать отцу на каждом шагу. Однажды, увидев Мередит, обедавшую в лос-анджелесском ресторане, она подошла и, не говоря ни слова, вылила на нее тарелку супа. Дон был возмущен и стал звонить дочери с угрозами. Это уже выходило за рамки простой ссоры отца с дочерью — это был бизнес, и все хорошо знали, как Дон поступает с врагами в бизнесе. Близкий друг Шэрон вспоминал, что однажды вечером увидел, как она «забилась в угол, плакала и дрожала от страха» после одного из таких отцовских звонков.

Единственное, что явно пошло Шэрон на пользу и помогло выстоять в первых битвах с Доном: невероятно успешная сольная карьера Оззи. К 1982 году Blizzard Of Ozz и Diary Of A Madman разошлись в США общим тиражом более пяти миллионов экземпляров. А еще на ее стороне была бесконечная благосклонность многих деятелей музыкальной индустрии, которые втайне ничего не желали так сильно, как гибели всесильного огнедышащего дракона, которым был Дон Арден в начале восьмидесятых. Казалось, что буквально все хотят помочь Шэрон и Оззи выиграть эту битву и освободиться от их общего прошлого. Когда в рамках договора об уходе Оззи обязали записать еще два альбома для Jet, Шэрон задумала двойной удар: двойной концертный альбом Оззи, который выйдет одновременно с Live Evil и будет состоять исключительно из песен Sabbath времен Оззи. Он не только будет напрямую конкурировать с «Дио-Саббатом» Тони Айомми, но и в целом подорвет спрос на подобные альбомы. Ей было наплевать, насколько хорошо будет продаваться альбом Оззи, потому что он должен был выйти на лейбле его отца, и она была совершенно уверена, что «мы все равно с него не получим ни копейки». Ну а если при этом еще удастся и попортить дела Айомми и Sabbath, это будет вишенкой на торте.

— Мы должны были записать для старика два альбома, а двойной концертный альбом считался за два. Я знала, что он согласится, потому что затраты на производство будут нулевые, а записать его можно быстро, пока Оззи еще популярен. Но Дон хотел на этом альбоме что-нибудь с Рэнди Роадсом, а я сказала: ну уж хрен ему, этого он от меня не получит. Мы ему дадим кучу старого «саббатовского» говна.

Альбом, получивший названиеTalk Of The Devil(в США — Speak Of The Devil), разошелся тиражом в три раза бо́льшим, чемLive Evil, что превратилось в очередной гвоздь в карьерный гроб Black Sabbath.

Тони Айомми, сам того не желая, оказался в самом центре военных действий между отцом и дочерью; он еще этого не знал, но в тот самый момент он навсегда определил свою судьбу — и судьбу Black Sabbath. Да, Дон снова стал работать с группой и помог гитаристу восстановить карьеру, которая выглядела все смешнее. Но за это пришлось заплатить большую цену — как сразу же, так и в долгосрочной перспективе, даже по сей день.

Снова став менеджером Sabbath, Дон был как никогда намерен «задать трепку моей сучке-дочери», как он выразился. Он был готов сделать все, что угодно, чтобы вернуть их на вершину — или, по крайней мере, опередить Оззи. Но Тони должен был делать все в точности, как скажет Дон. Тони, который уже столько раз продавал душу дьяволу, что готов был на что угодно, не спорил. Даже когда Дон предложил идею настолько сумасшедшую, что Тони в голос рассмеялся в первый раз, когда ее услышал: пригласить в Black Sabbath бывшего вокалиста Deep Purple Яна Гиллана. Была у Дона и еще одна идея, о которой раньше не задумывались. Чтобы восстановить доверие к бренду Sabbath, он предложил вернуть в состав Билла Уорда.

— Я подумал, что он шутит, — сказал Тони. — Он же не мог не шутить, правильно?

Но Дон не улыбался, предлагая это. Перед его глазами замелькали долларовые знаки. И вскоре они замелькали и перед глазами Тони.

Они перепробовали ряд певцов, прежде чем прозвучало имя Гиллана. Двери были открыты для кого угодно: началась раздача пленок с минусовками песен Sabbath, под которые любой желающий мог записать свой голос. Таким способом они еще до прослушивания отсеивали, по словам Пола Кларка, «всяких долбанутых». На прослушивание пригласили немногих, и никто из них не подошел по всем параметрам. Первым в списке шел вокалист Samson Никки Мур, у которого, как вспоминал Джефф Николлс, был «феноменальный, потрясающий голос». Но Мур был низким и полноватым, «просто внешне не подходил». Они также прослушали Джона Сломана, но его имидж был слишком респектабельным, а голос — слишком нежным и легковесным для песен Sabbath. Пробовался в группу и молодой Майкл Болтон, который тогда пытался добиться успеха как длинноволосый рокер. И хотя голос у него был великолепный и позже он стал суперзвездой, исполняя чувственные поп-баллады, Болтону опять-таки не хватило тяжеловесности в образе. Кроме того, группа решила, что американского певца звать не будет, хватит уже с них.

Затем состоялось странное предзнаменование будущей работы с Яном Гилланом: Тони пригласил в Black Sabbath преемника Гиллана в Deep Purple, Дэвида Ковердейла, тогда — фронтмена собственной группы Whitesnake. Джефф Николлс вспоминает, как ходил вместе с Тони на встречу с Ковердейлом в «Рэйнбоу» в Лос-Анджелесе. Чтобы сделать возможный союз еще более привлекательным, Ковердейл привел с собой еще и барабанщика Whitesnake, Кози Пауэлла.

— Мы хорошо поговорили и даже в принципе согласились, что это может сработать, — вспоминал Николлс. — Тони всегда хотел поработать с Дэвидом. В общем, мы решили немного подумать, а потом узнали, что они уехали в Дартмур, и потом снова собрали Whitesnake.

Как раз после этого вмешался Дон и предложил связаться с Яном Гилланом, который, после Purple собрав группу имени себя, добился с ней успеха в Великобритании и Европе, но в Америке совершенно провалился. Когда последний альбом Gillan, Magic, вышедший в конце 1982 года, едва добрался до Топ-20 в Великобритании, Гиллан приостановил деятельность группы и стал готовиться к грядущему воссоединению Deep Purple, которое было секретом Полишинеля в музыкальной индустрии. Единственной помехой были контрактные обязательства Ричи Блэкмора записать еще один альбом Rainbow; он вышел в 1983 году, и на нем играл еще и басист Purple, Роджер Гловер. Клавишник Джон Лорд тоже задержался в Whitesnake, чтобы записать альбом Slide It In, вышедший в том же году. Барабанщик Ян Пэйс в 1983 году сыграл в альбоме Гэри Мура Victims Of The Future.

Единственным участником Deep Purple, сидевшим сложа руки перед воссоединением, запланированным на 1984 год, был Ян Гиллан. Когда в начале весны 1983 года ему позвонил Тони Айомми и спросил, не хочет ли он с ним поработать, поначалу Гиллан даже не представлял себе, как это будет. Позже он признавался: «Мне никогда не нравился их имидж». Более того, он всегда смотрел на Black Sabbath свысока. Гиллан не был хеви-металлистом. Он считал себя представителем «более чистой блюзовой традиции». Ребята из Бирмингема просто не принадлежали к той же лиге, что более свободомыслящие, музыкально разнообразные Deep Purple.

Но не только у Тони Айомми был менеджер, размышлявший стратегически. Фил Бэнфилд, долго работавший менеджером Гиллана, убедил певца хотя бы встретиться с Айомми. В конце концов, что еще Яну делать в свободное время до воссоединения Purple?

Они согласились встретиться на полпути между Бирмингемом, где тогда жили Тони и Гизер, и Редингом, где поселился Ян, — в пабе под названием «Медведь» в Вудстоке, графство Оксфордшир. Пол отвез Тони и Гизера туда в одном из «Роллс-Ройсов» Тони. «Они считали, что произведут на Гиллана впечатление, приехав вот так». Гиллан же вел машину сам — и по пути попал в аварию. «Какой-то мудила въехал мне в зад, так что я приехал на L-образной машине и не в лучшем настроении», — позже вспоминал он. Первое, что ему сказал Айомми, было: «Блин, ну и здоровый же ты хрен!»

— Естественно, мы все напились, — говорил Тони. — Я даже не помню, чтобы мы вообще особенно обсуждали Black Sabbath, просто говорили с Яном о совместной работе. Мы просто хорошо посмеялись, и, пожалуй, на этом все. А потом, протрезвев, мы поняли, что процесс уже пошел.

Ян Гиллан, страдавший от тяжелого похмелья, на следующее утро проснулся от телефонного звонка Фила Бэнфилда, который сказал ему: «Если ты собираешься принимать решения о дальнейшей карьере, может быть, хотя бы будешь консультироваться со мной для начала?» Певец даже не помнил толком, как добрался домой. Бэнфилд освежил ему память словами: «По ходу, вчера ты согласился стать новым певцом Black Sabbath!»

Новость о том, что Ян Гиллан стал вокалистом Black Sabbath, фанаты и критики встретили, мягко говоря, неоднозначно. Одно дело — смешивать кровь Sabbath и Purple, приглашая Ронни Джеймса Дио: он, может быть, и работал с гитаристом и основателем, Ричи Блэкмором, но в Deep Purple никогда не пел. А вот Ян Гиллан был фронтменом того самого состава Purple, который образовал нечестивую троицу британских гигантов хард-рока семидесятых: Led Zeppelin, Deep Purple и Black Sabbath, так что объявление о том, что он теперь поет в Sabbath, вызвало шок. Это все равно что Мик Джаггер перешел бы в The Beatles или, если брать менее давние времена, Дэймон Албарн сменил Лиама Галлахера в Oasis. Такого просто не должно быть. Как Гиллан, с его блюзовыми, пронизывающими до костей воплями, справится с резкими треками вроде Iron Man или Children Of The Grave? На самом деле он справлялся весьма неплохо — когда не забывал тексты. Будет ли он одеваться в черное и носить крест? На оба вопроса певец ответил «определенно нет», хотя тайком все-таки примерил сценический костюм Тони, после чего лишь убедился в своей правоте.

Озадачен был даже Ронни Джеймс Дио.

— Я думал, что они попытаются помириться с Оззи или найти певца определенного типажа, но даже за миллион лет я бы не предположил, что они позовут Яна Гиллана. Все знали, что этот союз ни за что долго не продержится.

Для Дона Ардена, впрочем, все было просто. Позже он сказал мне:

— Они снова попали в газетные заголовки. Это замечательная пакетная сделка! Я мог продать ее в Америке.

Для Гизера Батлера и, в меньшей степени, Тони Айомми перспектива, по крайней мере, на бумаге, была сомнительной.

— После того, как ушел Ронни, — вспоминал Гизер, — я сказал Тони: «Будет как-то смешно, если мы и дальше будем называть группу Sabbath, верно?» И он согласился. По-моему, Дон Арден предложил позвать Яна и выпустить альбом Гиллана/Айомми/Батлера/Уорда, а не Black Sabbath, по крайней мере, именно так считали мы и Гиллан. Мы думали, что в качестве одноразового проекта получится интересно.

Но Тони в первый, и не в последний, раз дал Дону убедить себя и оставил группе название Black Sabbath.

— Я сказал, что, если название будет прежним, они могут спокойно приписать лишний ноль к авансу на запись, — говорил Дон. — А все остальное просто бессмысленно.

Гизер остался очень недоволен этим решением. Впрочем, его возражения вскоре оказались смягчены огромной прибылью от атрибутики и авансами, которые промоутеры гарантировали «новым» Sabbath.

— Этот альбом с Яном Гилланом… не должен был выходить под названием Black Sabbath. Менеджер и лейбл настояли, чтобы мы использовали это имя, я был против, но они в любой момент могут перекрыть нам денежный поток, так что пластинка стала альбомом Black Sabbath. И такое произошло не в последний раз.

По словам Гиллана, ни у кого не было и мысли не называть группу Black Sabbath.

— Не представляю, откуда появилась эта идея «супергруппы», — настаивал он. — С первого же разговора мне ясно дали понять, что приглашают в Black Sabbath.

Собственно, хотя в открытую этого никто не говорил, с точки зрения Гиллана, этот союз был временным. Они с менеджером Филом Бэнфилдом решили, что это поможет ему восстановить репутацию в Америке, чтобы затем сполна пожать плоды воссоединения Deep Purple на следующий год.

Впрочем, еще более поразительным оказался трюк, который Дон Арден провернул, чтобы вернуть в группу Билла Уорда. Смерть Джона Бонэма потрясла Билла до глубины души. Он, конечно, все равно не бросил наркотики, но «каким-то косвенным образом во мне зародилась мысль: может быть, ты и не обязательно умрешь, ты сможешь выбраться. Потому что его смерть потрясла меня до основания, я был совершенно ошеломлен. Очень расстроен и, ну, ты знаешь, мне было очень, очень печально… Можно сказать, что косвенно именно его смерть заставила меня протрезветь».

Это было нелегко, и каждый раз, когда он пытался собраться с силами, буквально через несколько недель давление оказывалось слишком сильным, и он вновь «развязывался».

— Я умирал, но даже зная, что умираю, в основном думал о другом: а кому не насрать, что я умру? Иными словами, я жалел себя. Когда жалеешь себя, то все равно, умрешь ты или нет, понимаешь? Но я много думал о Джоне.

Когда ему позвонили из офиса Дона Ардена и осведомились о здоровье, Билл переживал самый длительный период трезвости со времен подросткового возраста. Он счел предложение вернуться в Sabbath и начать новую жизнь «своеобразной кармической наградой» за те усилия, которые предпринял, чтобы не просто протрезветь, но и оставаться трезвым. Сумбурное мышление, характерное для тех, кто только избавился от вредной привычки: единственными, кого хотели вознаградить Black Sabbath, были они сами, а Билл, пусть тогда он этого еще не понимал, стал еще одной пешкой на шахматной доске. Тем не менее все испытали большое облегчение, когда он согласился.

Через несколько недель были подписаны все контракты, и группа начала работать над материалом в маленьком репетиционном зале в Бирмингеме. Билла на этих первых репетициях не было, его временно подменил Малкольм Коуп, барабанщик бывшей группы Джеффа Николлса Quartz. К моменту, когда к ним присоединился Гиллан, немалая часть материала, попавшего в следующий альбом, уже была написана. Они уже тогда, вполне осознавая каламбур, решили назвать его Born Again.

— Помню, как он писал тексты в студии, — вспоминает Коуп. — А я играл на барабанах предельно просто, потому что знал, что все равно записывать их будет Билли.

К тому времени, как Билл вернулся в Англию, все песни уже были написаны, а демозаписи — сделаны. Ему лишь нужно было сыграть все в чистовом варианте и добавить какие-нибудь свои фишки. На случай, если что-то пойдет не так, Коупа тоже оставили рядом, официально — «чтобы помогать Биллу». На самом деле — для того, чтобы мгновенно вернуться, если потребуют.

— У него тогда, как помню, были эмоциональные проблемы, — тактично сказал Коуп.

Black Sabbath с Гилланом и Уордом начали записывать одиннадцатый студийный альбом в апреле 1983 года на студии-резиденции «Мэнор» в Оксфордшире, которой владел Ричард Брэнсон. Особняк был окружен обширными угодьями, неподалеку проходил речной канал, а на территории построили трассу для картинга и бассейн с искусственным освещением. Новый певец сразу показал, что еще не считает себя полноценной частью коллектива: Гиллан настоял, чтобы для него оборудовали большую палатку, потому что предпочитает спать на улице.

— Все думали, что это глупость, — говорит Пол Кларк. — Особенно после того, как мы с Тони заметили, как он пробирается в дом, чтобы спать там, думая, что мы все уже спим.

Главной задачей Пола было приглядывать за Биллом, который вернулся и снова хорошо играл, но явно был очень уязвимым.

— Билл родился заново, по крайней мере, мне так казалось, — вспоминает он сейчас. Когда Полу поручили купить музыкантам автомобили для грядущих британских гастролей — удобные «Форды Гранада», которые они после турне продали, — он сказал Биллу, который так никогда и не получил прав: «Давай поездим по трассе для картинга, ты научишься нормально водить». Он рассуждал просто: «Это займет его, отвлечет от выпивки». Машины вскоре прибыли. Пол уехал домой в Бирмингем, а на следующее утро, вернувшись, увидел надпись мелом на большой доске объявлений: «Пол, ключи от машины Билла — возле бассейна». Он подумал: «Эти гады опять что-то задумали». К бассейну он все-таки пошел и нашел там машину. В бассейне. Он отправился искать группу и узнал, что машину туда прошлой ночью спустил Ян Гиллан.

— Я подумал: «Сучий ты потрох, я тут пытаюсь Билла на ноги поставить», ну, ты понимаешь? Ё*аный ублюдок, зачем было так делать?

Разъяренный Пол отправился искать Яна, но не нашел. В палатке было пусто, в студии его тоже не оказалось. Впрочем, ему все-таки удалось отомстить: он нашел резиновую моторную лодку певца, пришвартованную на берегу канала.

— Я подумал: ну все, скотина. Взял лодку, добыл бензина, вылил его на лодку, взял его футболку, которая лежала там, поджег и кинул в лодку. А потом отпихнул от берега. И все. Больше он своей лодки не видел никогда. Я устроил ей викингские похороны.

Гиллан действовал всем на нервы. Он был полной противоположностью серьезному Дио, но не таким хитроумным в своих розыгрышах, как Тони, и, в отличие от Оззи или Билла, старался не становиться их жертвой. Он просто любил пить и хулиганить. Гонки на машине Билла по трассе для картинга посреди ночи, когда он «полностью потерял управление и перевернулся», стали лишь последней записью в длинном списке проступков певца. В другой раз, напившись, они с Ричардом Брэнсоном стали носиться вокруг дома и кидать камни в окна. А Билл, который только недавно бросил пить, в отчаянии наблюдал за буйными выходками. Он твердо решил, что запишет барабанные партии и уйдет.

Конечно же, именно Шэрон заставила Оззи записаться в клинику Бетти Форд. Она ни за что не хотела, чтобы он закончил как Билл. После того как два года тому назад Билл во второй раз ушел из Sabbath, он «пытался протрезветь десять или одиннадцать раз, но так и не получилось». Когда он бросил пить в первый раз, ночная потливость продлилась «месяцев пятнадцать». Дошло до того, что он просил милостыню на тротуарах Хантингтон-Бича, недалеко от дома.

— Я выпрашивал пяти- и десятицентовые монетки, просто чтобы купить short dog. Это небольшая порция крепкого напитка, маленькая бутылочка или стопка чего-нибудь. Я занимался этим в 1983 году, после записи Born Again… У меня вообще не было денег. Все свои сбережения я растратил. Все, что у меня было… я все пропил. Пропил ферму. Ушла через нос вместе с кокаином. Мой «Роллс-Ройс» тоже ушел через нос. Мой «Бентли» — ушел через нос. Я продал все, чем, как мне казалось, дорожил. Это было просто смешно, я распродал все, дружище. Мне нужен был кайф.

И даже это было еще не дно.

— Когда я трезвел, для меня это было просто невыносимо. Так что я надеялся умереть. Я просто хотел упиться до смерти. Да, даже до такого можно дойти. Не потому, что происходило что-то плохое. Выпивка значила для меня больше, чем жена, чем дети, больше, чем Black Sabbath. Бутылка бухла значила для меня больше, чем что угодно на Земле. Потому что она облегчала боль, потому что именно для этого она и нужна и давала чувство эйфории примерно на тридцать минут.

Тем не менее, Тони Айомми, с каменным лицом и принимавший еще больше кокаина, чем обычно, был готов начать новую эпоху в Sabbath — с той же легкостью, с которой расстался со старой. Но несколько месяцев перед выступлением на Live Aid превратились в настоящий фарс. У Билла как раз начиналась первая часть вступительной стадии начального этапа реабилитации, но ему очень нужны были деньги, так что Тони сумел уговорить его присоединиться к новому составу Sabbath. Гизер все еще злился из-за фиаско с Гилланом, но тоже был готов подзадержаться и посмотреть, что будет дальше. А Джефф Николлс — верный союзник Айомми и по сочинению новой музыки, и по вдыханию гор кокаина — держался рядом с ним, ожидая новых приказов. Им — как и всегда — нужен был певец.

Тони тогда жил в пентхаусе на бульваре Сансет с новой девушкой — Литой Форд, бывшей гитаристкой Runaways, начавшей сольную карьеру. У них начался роман, когда Форд выступила на разогреве у Sabbath на нескольких концертах турне Born Again, а в 1984 году они стали жить вместе. Несмотря на то что гитарист все еще был женат на Мелинде, которая в 1983 году родила ему дочь, вскоре после этого они разошлись, и сейчас он сделал предложение Форд. Та согласилась и стала составлять планы свадьбы, на которой собиралась щеголять в роскошном черном платье. Она даже записала альбом, спродюсированный Айомми, под названием The Bride Wore Black, но он так и не увидел свет. Кроме того, они выступили вместе в 1986 году на передаче MTV Guitar Heroes. Лита, однако, не принимала кокаин, а Тони, напротив, нюхал его все больше и больше, и в конечном итоге из-за этого их отношения распались. Айомми писал в своих мемуарах, что понял, что зашел слишком далеко, когда они с Джеффом Николлсом однажды работали в квартире и решили закрыть дверь на цепочку и заставить ее мебелью, «потому что, когда примешь много кокса, становишься параноиком. Мы работали над песней, и тут в дверь громко постучали. Это была Лита». Он добавил: «Жалко было — я разрушил наши отношения, потому что не присутствовал в них». Когда Тони затем пригласил барабанщика Литы Эрика Сингера в Sabbath, это стало последней каплей. Они расстались, буквально через год ее менеджером стала Шэрон Осборн, и Лита вместе с Оззи записали самый большой хит из всех, что когда-либо удавался им обоим, спродюсированный Майком Чэпменом рок-дуэт Close My Eyes Forever.

Тони же оставалось лишь смотреть ей вслед и горевать из-за новой ошибки. Собственно, он уже столько раз оступался и сворачивал не туда, что имя Black Sabbath превратилось в музыкальном бизнесе в посмешище. В поисках нового вокалиста они снова предложили потенциальным кандидатам присылать демозаписи; Тони и Гизер прослушивали их в офисе Дона Ардена и приглашали тех, кто им понравился, на пробную репетицию. Это привело к комичной ситуации: одного певца, «который нам показался просто потрясающим», пригласили, прослушав пленку, на которой вообще не было его голоса. «Мы пришли в репетиционную комнату, начали играть, потом переглядываемся с Гизером: что вообще такое? Этот парень не умеет петь! Но на кассете так хорошо звучал…» Лишь позже, когда они поставили ему запись, неудачливый кандидат сознался, что там звучит не его голос и что они слушали не ту сторону кассеты.

Затем, в мае 1984 года, они решили, что все-таки нашли Того Самого, когда к ним пришел бывший манекенщик Дэвид Донато. Высокий, мускулистый, с лос-анджелесским загаром и длинными вьющимися волосами до середины спины; если он поет так же хорошо, как выглядит, мы его берем, решил Тони. К сожалению, пел он не слишком хорошо — что-то среднее между второсортной копией Дио и Яном Гилланом, если бы тот болел астмой. Но выглядел куда лучше, чем они оба, и был значительно моложе, так что Тони даже решил устроить полноценное официальное объявление нового вокалиста Sabbath в печально знаменитом интервью Kerrang!, в котором целый разворот посвятили колоритным «гламурным» фотографиям Донато с блестящими волосами и надутыми губами. Донато сказал репортеру: «Все идет очень гладко. У меня всегда в голове была картинка того, каким должен быть правильный певец для Sabbath, и на этой картинке был я!» Гизер тоже высказался: «Мы пытаемся вернуться к старым идеям для текстов, потому что раньше, когда с нами был Оззи, я писал ему все тексты, а некоторые фанаты критиковали наши стихи, когда в группе были Ронни и Ян».

Через месяц появилась новость, что Донато ушел из группы. Тони Айомми позже заявлял, что он на самом деле туда и не приходил. «Дэвид играл с нами, но никаких конкретных решений мы не принимали… Донато мы позвали поспешно, так далеко это вообще не должно было зайти. Мы объявили обо всем публично еще до того, как были уверены». А потом добавил, что к тому времени в Sabbath «воцарился полный хаос». На самом же деле Донато неплохо подражал Дио и Гиллану на старом материале, но когда дошло дело до интерпретации нового материала, который группа собиралась сочинять, стало ясно, что для этого у него просто недостаточно способностей.

Хаос лишь усилился, когда по MTV объявили, что новым вокалистом Black Sabbath стал другой американец, 24-летний певец-гитарист Рон Кил. Еще один преходящий каприз — на этот раз потенциального продюсера Sabbath Спенсера Проффера, который недавно работал над разошедшимся миллионными тиражами альбомом Quiet Riot Metal Health. Он услышал демозаписи Кила, назвавшего группу в свою честь, и пригласил его немного порепетировать с Тони и Гизером, но это опять-таки ни к чему не привело. По словам Кила, «я записал демоверсии материала, который Спенсер хотел, чтобы они записали, и мы потусили вместе несколько дней, планируя будущее», и эти планы, добавил он, в основном состояли из того, что «Тони и Гизер хотели вернуть Оззи». А когда «у них испортились отношения со Спенсером Проффером», от Кила они отказались. «Они перебрали еще нескольких певцов, но на самом деле они хотели только Оззи. Я точно знаю, что ни один вокалист, включая меня, никогда не был по-настоящему „в“ Black Sabbath. Только Оззи Осборн».

Все основательно развалилось, когда Билл в очередной раз не смог вынести происходящего и ушел, поклявшись, что на этот раз не вернется никогда. Или, по крайней мере, пока не вернется Оззи. «У меня было то же чувство, что и раньше, когда в группе были Ронни и Ян, — позже рассказывал он Джоэлу Макайверу. — Все было просто не так, как с Оззи. Я бы с удовольствием продолжил дальше, но считал, что нечестен к себе. Так что распрощался. И после этого я понял, что больше не вернусь. Примерно в это время я принял твердое решение, что не смогу работать в Sabbath без Оззи».

Гизер тоже решил, что сыт по горло — группа превратилась в руины, а Тони, похоже, вообще не интересовало ничего, кроме кокаина, — так что ушел вскоре после Билла. Казалось, что теперь точно все. «Гизер писал тексты, звучавшие совсем не похоже на Sabbath, ему все надоело, и он захотел попробовать сыграть их где-нибудь в другом месте», — в отчаянии объяснял Тони, пытаясь хоть как-то спасти лицо. Это было правдой: басист собрал свою группу, скромно названную Geezer Butler Band, по его словам, «группу для развлечения, которая выступала в Англии с песнями, которые я держал в запасниках четырнадцать лет». Он кое-что недоговаривал: на демозаписи, предложенной мейджор-лейблам в Лос-Анджелесе и Лондоне, пел Дэвид Донато, так что если бы им удалось подписать контракт, появилась бы еще одна «дочерняя» группа Black Sabbath. Сам Гизер позже объяснял ситуацию иначе: он ушел из Sabbath, больше ему тогда делать было нечего, и «это было здорово, потому что я почти не виделся с детьми. В 1984 году родился мой второй ребенок, и у него было немало проблем. Я хотел побыть с ним и передохнуть».

Даже Тони Айомми дрогнул. Что бы ни говорил ему Джефф Николлс, когда они сидели в квартире, день и ночь принимали кокаин и сочиняли песни для альбома Sabbath, гитарист в глубине души знал, что никакого альбома уже не будет. Дон Арден, однако, был непоколебим: пока Тони владеет именем Black Sabbath, он должен им пользоваться. Так что вскоре он стал работать над материалом с 34-летним американским вокалистом Джеффом Фенхольтом, знаменитым прежде всего своей главной ролью в первой бродвейской постановке мюзикла «Иисус Христос — суперзвезда». Гизер и Билл ушли, так что песни сочинили Тони и Джефф, и некоторые из них впоследствии превратились в законченные песни Sabbath, но без текстов Фенхольта. Позже ходили слухи, что Фенхольт, который вскоре после ухода из Sabbath «пришел к Богу» и стал телевизионным евангелистом, вынужден был покинуть проект из-за конфликта с якобы «сатанинским» имиджем группы. На самом же деле Фенхольт сказал, что причиной стала ссора с Доном Арденом, которая чуть не дошла до драки. Айомми опять попытался замести следы, настаивая, что Фенхольт вообще не был полноценным членом группы.

Сейчас, впрочем, это было неважно. Уже никто не мог уследить за этой историей, и после вспышки шума в прессе по поводу «воссоединения» для Live Aid в лагере Sabbath наконец-то, к счастью, установилась тишина.

Black Sabbath официально настал конец — по крайней мере, как считали Тони и остальные основатели группы. Они уже слишком много раз восставали из мертвых, чтобы это сработало сейчас. Они выдержали спад продаж и качества материала в последние годы Оззи и умудрились чудесным образом восстановиться, найдя ему достойную замену в лице Дио. Дио делал все возможное, чтобы завоевать доверие фанатов, и помог группе записать один из лучших ее альбомов, с Оззи или без него, — Heaven And Hell. Когда они выгнали и его, то решили, что смогут повторить тот же трюк, пригласив певца с еще более громким именем — Яна Гиллана. Но когда ушел Дио, Black Sabbath были не на спаде, так что к его уходу отнеслись с куда меньшим снисхождением, особенно учитывая, какой катастрофой закончилось изначально сомнительное приглашение вокалиста Deep Purple. Даже когда они попытались продолжить, вернув Билла и практически силой заставив Гизера остаться, то это привело к еще более деморализующему фиаско — сначала приходу Донато, затем слитое известие о Роне Киле и, наконец, невероятной поспешности, с которой все разбежались после Live Aid.

Тони принял решение. Он запишет сольный альбом. Оззи и Дио очень неплохо на этом заработали, почему он не сможет? Он хотел пригласить много разных музыкантов и певцов. Но надежды Айомми на вокалистов калибра Роберта Планта и Дэвида Ковердейла оказались быстро перечеркнуты — первый в ужасе отказался, второй был более вежлив, но согласия тоже не дал. Затем он обратился к Робу Хэлфорду из Judas Priest и даже к Ронни Дио, но тоже получил отказ — карьеры обоих певцов шли на взлет, и они не видели для себя никакой выгоды в работе со стремительно тонущим судном Black Sabbath и, соответственно, Тони Айомми.

К тому времени уже началась работа над инструментальными треками на студии «Чероки» в Западном Голливуде. Джефф играл на клавишных, а барабаны и бас-гитару записывали Эрик Сингер и Дейв Спитц из группы Литы Форд. Вокалисты с именем в очередь на запись не вставали, так что Айомми пришлось поумерить амбиции. Когда кто-то предложил пригласить Гленна Хьюза спеть пару песен, Тони ухватился за эту идею, как утопающий за соломинку.

Хьюз был еще одним бывшим певцом Deep Purple, но, в отличие от Гиллана, сделал себе имя и вне этой группы. Хьюз тоже начинал на той же самой невероятно плодородной рок-сцене Мидлендса шестидесятых, что породила Sabbath, и стал основателем первопроходцев фанк-рока Trapeze, где его хрипловатый, душевный голос и невероятно ритмичный бас помогли группе в начале семидесятых ненадолго выбиться в хедлайнеры на американских аренах. Впрочем, мировую известность Хьюз приобрел, став частью вокального дуэта — вместе с неизвестным до того Дэвидом Ковердейлом, — сменившего Яна Гиллана в Deep Purple в 1973 году. Три альбома Purple, на которых записался Хьюз до распада группы в 1976 году, завели коллектив на ту же фанк-роковую территорию, которую Trapeze стали исследовать первыми. Продажи, в конце концов, пострадали, как и репутация группы среди более консервативной части фанатов рока. Но эти альбомы до сих пор остаются среди самых значительных работ Deep Purple. К тому времени, как поющий бас-гитарист ушел из группы, его собственная репутация была на пике. Дэвид Боуи предложил спродюсировать его первый сольный альбом, Джефф Бек говорил, что хочет записать с ним альбом, Оззи Осборн поговаривал о том, чтобы уйти из Sabbath и собрать с ним группу.

Однако к 1986 году карьера Хьюза пошла на спад. Его сольный альбом, пусть и получивший заслуженные похвалы, провалился. Следующий проект, альбом 1982 года с гитаристом-виртуозом Пэтом Троллом, недавно ушедшим из Pat Travers Band, тоже получил хорошие отзывы от критиков, но не убедил фанатов. После этого обсуждались разные «проекты» с его участием — в том числе группа с бывшим гитаристом Thin Lizzy Гэри Муром, тогда подписанного на лейбл Ардена Jet, и закончилось все лишь тем, что он записал пару треков на альбоме Мура Run For Cover (1985). По крайней мере последний попал в Топ-20 хит-парада. Но любые надежды Хьюза на возвращение к лучшей форме были перечеркнуты «многочисленными вредными привычками — самой разрушительной из которых, конечно, стал кокаин».

Гленн Хьюз сейчас «в лучшей форме, чем, наверное, был когда-либо в жизни». Он уже много лет свободен от наркотиков и алкоголя и восстановил карьеру, выпустив хитовые альбомы с Black Country Communion — супергруппой, в которой также играют гитарист Джо Бонамасса и барабанщик Джейсон Бонэм, — и сольным проектом, в котором участвуют бывшие музыканты Stone Temple Pilots, гитарист Дон Де Лео и его брат-басист Роберт Де Лео. Но в 1986 году, когда Тони Айомми пригласил его спеть на своем сольном альбоме, он, напротив, пребывал в худшей форме.

— Я знал Тони еще с тех времен, когда Trapeze выступили на разогреве у Sabbath на ночном концерте в Бирмингеме, как раз после того, как вышел Paranoid, и они попали на Top Of The Pops. Я считал их самой тяжелой группой из всех, что мне доводилось слышать.

Они снова встретились, когда Black Sabbath и Deep Purple выступили вместе на фестивале California Jam в 1974 году.

— Мы знали друг друга, так что тусили вместе.

Главное отличие восьмидесятых, по словам Хьюза, состояло в том, что «в семидесятых нам говорили, что кокаин не вызывает привыкания и можно в любой момент бросить. А когда ты молод, ты можешь совать в нос до хрена всего. У нас были запои по шесть-семь дней. Тем не менее в семидесятых я хотя бы наполовину контролировал ситуацию, и, думаю, Тони тоже считал так же. Но вот в восьмидесятых я вообще перестал себя контролировать».

Кроме кокаина и алкоголя, у Хьюза, похоже, было нездоровое пристрастие к шоколадным батончикам и фастфуду, и он набрал немало лишнего веса — «весил килограммов 95», по его подсчетам, «и просто ужасно себя чувствовал. Такой низкой самооценки у меня никогда еще не было». Когда-то, в Deep Purple, он был богатым человеком, но в последующие годы его банковский баланс почти опустел — кокаин отобрал у него сначала деньги, потом жизнь. Единственное, что оставалось, — голос, по общему признанию, один из самых чувственных и сладкозвучных во всей рок-музыке. Именно это качество больше всего впечатлило Тони Айомми, когда он снова встретился с Гленном на студии «Чероки».

— Тони никогда не видел меня за работой. Даже пьяный я мог петь — не на сцене, но в студии. Я не мог говорить, но петь мог всегда.

Первой песней, для которой Гленн «написал несколько строчек», стала мрачная баллада под названием No Stranger To Love, мелодичная пауэр-баллада, типичная для восьмидесятых. Можно практически ощутить запах сухого льда, слыша страдающую гитару Айомми и развитие Хьюзом этой темы. Все прошло настолько хорошо, что Тони позвал Гленна снова вернуться и попробовать свои силы на еще одной вещи, сочиненной во времена работы с Фенхольтом; она называлась Danger Zone. Хьюз снова наспех сочинил текст, и за пару часов они записали всю песню.

А после этого, вспоминает Хьюз, «Тони, судя по всему, позвонил Дону Ардену, потому что меня спросили, не смогу ли я записать весь альбом. И я согласился, потому что мне нравится Тони. Он не давал мне выпивки. Не давал мне наркотиков. Я нашел свою нишу. Но мы говорили на одном языке. Все было хорошо, мне нравилось, куда мы идем с этой пластинкой. Было весело. Тони уж точно не считал это альбомом Black Sabbath».

Альбом, получивший названиеSeventh Star, определенно не был работой Black Sabbath. Единственным, что связывало его с группой, были редкие куски фирменного «саббатовского» шероховатого листового металла, извлекаемого Тони Айомми из гитары. Он никогда не был соло-гитаристом уровня Ричи Блэкмора или Джимми Пейджа, так что бо́льшая часть материала на альбоме звучала как безликий мелодичный рок середины восьмидесятых. Даже обязательный к тому времени мини-инструментал Sphinx (The Guardian) со звуками ветра и меланхоличным синтезатором, переходящий затем в зловещую заглавную песню, похож скорее на пушистого пуделя а-ля Bon Jovi, а не на мохнатого мамонта Black Sabbath. В таком новом контексте композиции вроде откровенно мелодраматичной завершающей песни альбома, In Memory, смеси легкой акустики и спрятанных в тень электрогитар, вставали прямо в ряд с той рок-музыкой, которая привлекала слушателей американского радио: где-то между «квазитяжестью» Scorpions и столь же предсказуемыми Whitesnake. А Angry Heart, например, звучала похоже на Foreigner или других гигантов AOR середины восьмидесятых.

Как сольный альбом Тони Айомми с Гленном Хьюзом на вокалеSeventh Starвполне соответствует поставленной перед ним задаче: хороший, но не великолепный. Он мог стать передышкой в ожидании того, когда придет в чувство настоящая Black Sabbath. К сожалению, так не вышло, и «все веселье ушло», когда Тони сообщил Гленну, что теперь это альбом Black Sabbath. Айомми позже вспоминал, что это решение ему пришлось принять, когда Дон Арден отвел его в офис Майка Остина, сына президента лейбла Warner Bros. Мо Остина. Именно Остин-младший, по словам Айомми, «предложил нам и дальше работать под названием Black Sabbath и выпустить альбом под этим именем». Кто были эти «мы», о которых упомянул Тони Айомми? Очевидно, он и Дон Арден. В остальном решение полностью принимал Тони. Не в последний раз он решил пойти по пути наименьшего сопротивления и позволил злоупотреблять именем Sabbath в обмен на деньги и очередной шанс избежать неизбежного и наконец-то признать, что Black Sabbath пришел конец.

Остин рассуждал просто: альбом Black Sabbath привлечет больший финансовый аванс и больше рекламной поддержки, чем сольный альбом Тони Айомми. И продажи тоже будут намного лучше. Что же касается гастролей, выбор был прост: продолжать зарабатывать большие деньги, выступая хедлайнерами на аренах под названием Black Sabbath, или же начинать все с нуля, играя сольный материал по клубам и театрам. Для Тони Айомми, который сидел в своем пентхаусе вместе с верным Джеффом Николлсом и занюхивал дорожки, ответ был очевиден. А вот для Гленна Хьюза, который сидел на другом конце города и тоже занюхивал дорожки, это стало причиной «жуткого страха и боли». Их слышно в его голосе даже сейчас.

— Вот тут мне стало чертовски не по себе. Я подумал, что отъездить сольные гастроли с Тони Айомми было бы интересно. А когда Тони позвонил мне и сказал, что теперь у нас гастроли Sabbath в поддержку альбома Sabbath, я такой: «ну, бля-я-я-я-я-я» Одно дело — просто выходить на сцену и петь с Тони. Но вот стать новым певцом Black Sabbath… Дио очень успешно продвигал свою тему с подземельями и драконами. Потом Гиллан, у него тоже все было замечательно. А тут я. Я бухаю как черт. Вешу почти 95 кило. У меня борода. Зуба не хватает. Придется отложить бас и просто петь. Я настолько перепугался еще даже до начала репетиций: мне придется выходить и петь для пятнадцати, сука, тысяч разозленных молодых ребят, в основном одетых в косухи, а я такой выхожу и пою War Pigs! Нет, я с уважением отношусь к авторам и исполнителям этой песни, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это выглядело так, словно Джеймс Браун стал фронтменом Metallica.

Большинство людей были с ним согласны. Когда Seventh Star вышел в Великобритании как альбом Black Sabbath featuring Tony Iommi, все вообще перестали что-либо понимать. Это Black Sabbath или нет? Это сольный альбом Айомми или нет? Правильный ответ, судя по всему, звучал так: это и то и другое — и одновременно ни то ни другое. Пластинка едва-едва добралась до Топ-30 британского хит-парада, а в Америке заняла самое низкое место среди всех альбомов Sabbath со времен Never Say Die и разошлась вполовину меньшим тиражом. Боги рок-музыки, которые так долго смотрели на Black Sabbath с благосклонностью, похоже, наконец-то отвернулись от них. Американское турне и вовсе превратилось в откровенную катастрофу. Состав с Гленном Хьюзом продержался лишь пять концертов, после чего вокалиста бесцеремонно прогнали и сменили никому не известным парнем из Нью-Джерси по имени Рэй Гиллен. Хьюз говорил, что он по сей день не смог с этим смириться.

— Худшее, что когда-либо со мной произошло, — это когда я подвел Тони, — рассказывал он. — Я тогда сильно пил. Был совсем не таким, как сейчас, и слишком сильно пытался угодить Тони.

Но он просто «был недостаточно трезв», чтобы понять, как сделать это убедительно.

— Когда ты под таким кайфом, как я был тогда, у тебя вообще нет чувства собственного достоинства, и ты так боишься, что работать просто невозможно.

Началось все с драки Хьюза и менеджера сцены Джона Дауни перед первым концертом. Они выпивали в английском баре «Кошка и скрипка». Позже, по возвращении в гостиницу в Голливуде, у Гленна закончился кокаин, но он знал, что у Джона немного есть, и он снюхал несколько дорожек.

— Я немного разозлился из-за того, что он не дал мне кокса, полез к нему…

Дауни решил, что с него хватит, и ударил Хьюза прямо в нос.

— Он так мне врезал, что я свалился, как мешок с говном. Заслуживал ли я удара? Наверное, да, но точно не в нос.

На следующий день, на репетицию Хьюз, которому и без того было не по себе, пришел «с синяком в пол-лица и рассечением над глазом». Он попытался спрятать это за гримом, но не получилось. «Ты что, не мог ударить его в живот?» — закричал Арден на Дауни. А Тони, по словам Гленна, вообще об этом с ним не говорил.

— Просто «ладно, давай играть», и все.

Впрочем, настоящая проблема Гленна проявилась лишь на первой паре концертов.

— Я не мог петь! Мой голос становился все хуже с каждым концертом.

К тому времени, как они приехали в Вустер, штат Массачусетс, на концерт в «Спектрум-Арене», «у меня совершенно пропал голос. Я не мог дышать, не мог петь на опоре, только через нос». Но никто даже не задумался почему. Все предположили, что Гленн нюхал слишком много кокаина и потерял голос из-за этого. В последней отчаянной попытке вернуть Хьюза в форму Дон Арден нанял ему личного телохранителя по имени Даг Гольдштейн. Гольдштейн, который в следующем году поступил на похожую работу в Guns N’ Roses, наблюдая за самыми отпетыми наркоманами в группе вроде Слэша и барабанщика Стивена Адлера, относился к своей задаче с серьезностью сержанта-инструктора.

— Он был телохранителем, и очень хорошим, — говорит Хьюз. — Ходил за мной тенью, ждал возле туалета. Привязывал к большому пальцу ноги ниточку, которая вела к моей двери. Если я открывал дверь, он тут же просыпался. Как только появился этот парень, я вообще перестал принимать кокаин. Я пытался, но Тони сказал всему персоналу группы: «Не давайте Гленну кокс. Если кто-то ослушается, будет тут же уволен».

И все равно его голос становился все хуже с каждым новым концертом, так что это не спасло Гленна от увольнения. Уже после второго концерта они позвонили Рэю Гиллену. На третьем концерте, в «Мидоулендс» в Нью-Джерси, Гиллен присоединился к гастрольной команде. Когда Хьюза перестали приглашать на саундчеки, он понял, что что-то не так, но даже не догадывался, что в это время они репетируют с его будущим сменщиком. Гленн выступил в «Спектруме», где едва мог петь, и ему сообщили, что он уволен; взбешенный, он бросился к гримерке Тони и стал требовать, чтобы его впустили, но дверь была заперта. Он стоял там полчаса, крича и колотя в дверь, ему так никто и не открыл. В конце концов Гольдштейн увел плачущего от несправедливости Хьюза.

— Тони меня не впустил. Я долблю в дверь и кричу: «Что, черт возьми, происходит?» На самом деле я даже рад, что он не вышел, потому что иначе врезал бы мне хорошенько. Но потом пришел Даг Гольдштейн, очень спокойно отвел меня в номер, вручил билет на самолет и сказал: «Гленн, нам очень жаль. Мы не можем отменять концерты. Мы нашли тебе замену и дальше будем работать с ним. Может быть, мы позже позовем тебя обратно». Именно в этот момент меня словно тонной кирпичей ударило: я подвел Тони.

Когда Айомми много лет спустя расспрашивали на эту тему, он лишь сказал, что Гленн Хьюз «отличный певец, но он не певец для Black Sabbath, и концерты с ним это подтвердили. Кроме всего прочего, у Гленна тогда и с личной жизнью не ладилось. Он сильно пил, принимал наркотики и был постоянно окружен наркодилерами и прочими сомнительными личностями». Смелое заявление, учитывая, что сам Айомми к тому времени не менее глубоко погряз в собственном саморазрушительном пристрастии к наркотикам. Хуже того: на следующее утро, прежде чем поехать в аэропорт, Даг отвез Гленна к ухо-горло-носу, который сделал ему рентген и обнаружил, что у него сломана кость глазной орбиты — с той стороны, где Дауни нанес ему тот самый сокрушительный удар. Она повредила верхнюю стенку носа, слизь и кровь накапливались вокруг голосовых связок и в горле, и именно поэтому он потерял и диапазон, и тембр, и вообще все.

— Это все было у меня на связках. Врач сказал, что когда Дауни меня ударил, то нанес очень серьезные повреждения. Но узнал я об этом, когда было уже поздно…

Если Гленн Хьюз и считал, что с ним обошлись очень несправедливо — он пал жертвой того, что уже можно смело назвать проклятием Black Sabbath, — то для Тони все вышло еще печальнее. Его репутация (и репутация группы) в восьмидесятых покатилась под откос, и к концу десятилетия Sabbath превратились в посмешище, безнадежно пропали на далекой периферии рок-музыки, их стали считать кучкой старых пердунов, слишком тупых, чтобы понять, что уже давно пора было заканчивать.

Как и раньше, Тони понимал, что ключ к восстановлению подмоченной репутации Sabbath лежит в возвращении хоть кого-нибудь из участников оригинального состава. Вернуть Оззи — нереально, пять сольных альбомов, которые он выпустил после того, как Тони уволил его из Sabbath, стали платиновыми в Америке, да и в Великобритании и других странах разошлись миллионными тиражами. Билл не желал рисковать новообретенной трезвостью ради чего-то меньшего, чем полноценное воссоединение всей группы с Оззи, так что Тони снова обратился к Гизеру Батлеру в надежде, что тот спасет его шкуру. Он стал названивать Гизеру и рассказывать, какой в группе замечательный новый певец, как хорошо работает новый менеджмент и как бы все было замечательно, если бы только Гизер согласился повернуть время вспять и вернуться к нему. Но у Гизера были другие планы.

— Дошло до того, — рассказывал он мне тогда, — что Тони стал приезжать к моему дому и сидеть в машине, словно ждал, что я сбегу вместе с ним, или еще что-то такое.

Когда летом 1988 года объявили, что Гизер — это был, пожалуй, самый неожиданный поворот за все время бесконечной саги Sabbath и Оззи — не возвращается в Black Sabbath, а вместо этого переходит в сольную группу Оззи Осборна, ситуация для Тони стала вообще кошмарной. Последним гвоздем в гроб стали распространившиеся слухи, что даже Тони Мартин ушел, чтобы присоединиться к группе бывшего гитариста Whitesnake и Thin Lizzy Джона Сайкса, Blue Murder — где должен был заменить Рэя Гиллена, ушедшего в Badlands. Раздраженному Айомми пришлось искать отговорки, и он выступил со следующим заявлением: «Джон Сайкс предложил ему работу, и он был готов принять предложение, но его уговорили остаться и, вопреки появившимся слухам, официально он Sabbath не покидал».

Как всегда, дело оказалось в деньгах. Контракта на запись у группы не было, Айомми тогда был и вовсе не платежеспособен, так что Мартин стал взвешивать варианты. Остаться с призрачной Black Sabbath, в которой нет ни барабанщика, ни басиста и в которой ему даже зарплату не платили, или уйти в куда более многообещающую группу, которая пользовалась полной поддержкой Geffen Records (лейблом Guns N’ Roses и Whitesnake). Мартин даже сочинил вместе с Сайксом песню под названием Valley Of The Kings, которая вышла на дебютном альбоме Blue Murder год спустя. Но, в конце концов, он решил остаться с Айомми после того, как Sabbath предложили новый контракт на запись: Ральф Бейкер договорился с серьезным американским независимым лейблом IRS, где тогда записывались R. E. M. Не менее значительным событием стал приход летом 1988 года Кози Пауэлла, тогда одного из самых известных и уважаемых барабанщиков в мире рок-музыки. Кози (настоящее имя Колин Флукс), ветеран нескольких звездных групп, от Jeff Beck Group до Rainbow, Whitesnake и даже реинкарнации Emerson, Lake & Palmer восьмидесятых, получившей название Emerson, Lake & Powell. Он был парнем из Котсуолд-Хилс, который добился многого, любил быстрые машины и страстных женщин, но тогда сидел без работы. (И, кстати, тоже недавно прошел через ряды Blue Murder.)

Кози, кроме потрясающей техники и скорости игры, отличался еще и весьма прямолинейным характером, из-за которого распались вполне успешные в музыкальном плане отношения с другими такими же упрямцами вроде Ричи Блэкмора и Дэвида Ковердейла. Он не собирался стать просто «новым» барабанщиком Black Sabbath. Он требовал от Тони Айомми реального статуса и уважения — вплоть до того, что на следующих двух альбомах Sabbath Пауэлл играл в группе роль правой руки. До него такое положение в Sabbath имел разве что Ронни Джеймс Дио, и раньше Айомми даже не стал бы рассматривать этот вариант, но дареному коню в зубы не смотрят, и он обеими руками ухватился за ту репутацию, которую мог бы подарить ему союз с Кози. Кроме того, Кози мог решить и проблему с бас-гитаристом, он предложил на эту роль бывшего товарища по Whitesnake Нила Мюррея. Но Мюррей, еще один ветеран британского рока, отказал. Он сделал себе имя в Whitesnake, группе Гэри Мура, и в то время неожиданно стал басистом японских металлистов Vow Wow.

— После того как Кози перешел в Sabbath, меня спросили, не хочу ли я тоже присоединиться к группе, но мне не особенно понравился The Eternal Idol, и к тому времени я уже влился в состав Vow Wow. Sabbath перепробовали много басистов, но никого нормального не нашли, так что обратились к джазовому сессионщику Лоуренсу Коттлу, с которым Кози работал над проектом Рэя Фенвика Forcefield.

Коттл записал с Sabbath следующий альбом, Headless Cross. Первый альбом, на котором Тони Мартин проявил себя как автор песен, а Кози Пауэлл принял на себя роль соавтора и советника Айомми, вышел в апреле 1989 года и оказался совсем не впечатляющим. Группа попыталась вернуть себе прежний имидж музыкальных оккультистов и торговцев мраком, так что Headless Cross выглядит в чем-то концептуальным. Но, к сожалению, и в этом плане он не дотянул до классических работ времен Оззи и Дио. Все ошибки и осечки хорошо заметны на первом же сингле и клипе — заглавном треке Headless Cross. В первую минуту камера в основном показывает Пауэлла, такого же стройного и накачанного, как и ужасный компрессированный звук барабанов, который требовался для стереотипного продакшна восьмидесятых, и Айомми, который, как и двадцать лет назад, стоит в правой части сцены, с каменным лицом, одетый в черный костюм с крестами, но уже постаревший и не такой уверенный в себе. А Мартин впервые появляется на полмгновения в облаке дыма от сухого льда. И когда он все-таки выходит на передний план, оказывается, что ожидание того не стоило. Его заламывание рук и вокал, пересыпанный вибрато, его «позы», практически все позаимствованные из рок-энциклопедий, — вся его подача выглядит как безликий, шаблонный рок.

К тому моменту рок-пресса в шутку стала называть Мартина по его якобы прозвищу «Кот» (The Cat). На самом же деле прозвище «Кэт» (Cat) было в старой группе, The Alliance, потому, что он был похож на персонажа детского телесериала семидесятых, Кэтуизла — немытого, нечесаного незадачливого алхимика, который случайно перенесся из средневековой Англии в двадцатый век. Это было до ужаса точное описание позерской, бессмысленной «театральности» — наигранно-драматичного вокала Мартина и его сценического имиджа, от которого хотелось выть.

Остальной альбом вышел немногим лучше. Открывался он задумчивым, неприветливым одноминутным инструменталом под названием The Gates Of Hell, а заканчивался всего через сорок минут еще одной балладой «под сухой лед и спецэффекты с молниями», Nightwing. Scorpions вывели подобный стандартный рок на куда более высокий уровень, но и этого оказалось достаточно, чтобы порадовать зрителей в Европе, где английский язык не родной; там, что неудивительно, альбом разошелся неплохим тиражом. В Великобритании тоже дела шли неплохо — пластинка вышла на тридцать первое место. Но вот в Америке выползла всего лишь на сто пятнадцатое.

Коттл снялся в клипе Headless Cross, но к моменту выхода сингла и альбома Sabbath вернулись на гастроли — и в обновленном составе уже значился Нил Мюррей. Он согласился со мной, что в то время играть в Black Sabbath было весьма странно.

— Выступления в Сан-Сити и прочее подобное сильно повредили группе, и ее музыка и репутация нуждались в срочном восстановлении.

Хотя Тони рассчитывал, что часть бремени теперь будет нести на себе Кози, с точки зрения фанатов, именно Тони Мартин должен был как-то восстановить образ Sabbath и заставить всех снова считаться с группой.

Для такого малоизвестного, неопытного певца, как Мартин, задача оказалась непосильной. Как говорит Мюррей, «найти кого-то с такой же яркой индивидуальностью и харизмой, как Оззи, практически невозможно; найти кого-нибудь, кто будет петь так же хорошо, как Ронни Джеймс Дио — да еще и так же хорошо держаться на сцене и будет таким же талантливым автором песен, — практически невозможно. В Великобритании вообще невероятно мало хороших рок-певцов, так что найти вокалиста, который неплохо справится со своей задачей, вроде Тони Мартина, было, пожалуй, наилучшим возможным для Sabbath вариантом. К сожалению, чтобы быть фронтменом Sabbath, ему не хватает харизмы и правдоподобности, и это невозможно компенсировать, даже если ты лучший в мире певец. Тем не менее, если сравнивать с почти любыми возможными альтернативами, он был нормальным вариантом».

Особенно ярко это проявилось в катастрофическом турне по США — единственном, которое провел состав с Мартином. Изначально они должны были дать тридцать шесть концертов с мая по июль 1989 года, но продажи билетов оказались слишком низкими, и гастроли отменили после восьми выступлений. По словам Нила Мюррея, «я не знаю, насколько это правда, но тогда ходили настойчивые слухи, что Осборны сделали все, чтобы турне провалилось — нанимали людей, которые прикрепляли наклейки „Концерт отменен“ на плакаты, и все такое. Но я считаю, что главной проблемой было то, что у IRS Records не было особого влияния в США — нас очень плохо рекламировали». В общем, как и всегда, виноват был кто-то другой. Айомми рассказывал: «Мы с Кози пошли по музыкальным магазинам в Торонто, мы довольно популярны в Канаде — и никто не мог купить пластинку, ее просто не было в магазинах, никто не смог ее купить — невероятно. Мы так поругались с местным представителем — я ему чуть в челюсть не врезал, честно! Да, все было настолько плохо. В конечном итоге страдаем мы: нам говорят — „О, да, альбом не продается“. Как он будет продаваться, если его нет в магазинах?!»

Тони Мартин, может быть, и говорил, что Headless Cross — это «самый важный альбом Black Sabbath со времен Heaven And Hell», но с ним были согласны очень немногие поклонники. Главным источником недовольства со стороны твердолобых фанатов Sabbath стало то, что якобы после прихода музыкантов вроде Мартина, Пауэлла и Мюррея группа стала слишком мелодичной, и это плохо сочетается с ее прежней историей, — как будто все это было сделано против воли Айомми. Мюррей только фыркает.

— На самом деле более мелодичное направление — это личный выбор Тони Айомми. Он придумал почти все музыкальные идеи, потом Тони Мартин добавил к риффам и песенным структурам вокальные мелодии и слова. Тони Айомми невозможно заставить что-то сделать, если он этого не хочет.

Может, с технической точки зрения Тони Мартин очень хороший певец, но в его голосе слишком много ноток поп-рока, так что какими бы тяжелыми ни были песни, они все равно не могли звучать как «старый» Sabbath.

Когда группа в 1990 году попыталась изменить этот баланс в следующем альбоме, Tyr, на какое-то время показалось, что им удалось по-настоящему совершить прорыв в новую эпоху. Именно там несколько треков вдохновлены скандинавской мифологией — в частности, трехпесенная сюита на второй стороне пластинки, The Battle Of Tyr (в честь сына Одина), затем Odin’s Court и Valhalla — это восемь с половиной минут грандиозного прогрессивного рока, с саундтрековыми синтезаторами, звенящими акустическими и электрогитарами, барабанами, подобными огнедышащим горам, и вокалом, чувственным, как признание в любви туманным утром, стоя на одном колене.

— В период 1988–1990 годов, — говорит Нил Мюррей, — Тони Айомми и Кози были двумя равноправными лидерами группы. Кози ходил домой к Тони, и они прослушивали огромное количество записанных Тони риффов. Джефф Николлс иногда придумывал идеи песен и во многом был настоящей тенью Тони, постоянно был рядом с ним, особенно на гастролях, и в целом играл роль верного подручного.

Альбом Tyr не стал большим хитом, но получил положительные отзывы в британской и европейской рок-прессе и занял самую высокую для Black Sabbath позицию в чартах за последние пять лет, добравшись до двадцать второго места. В Лондоне в сентябре 1989 года они сумели выступить хедлайнерами на двух шоу в «Хаммерсмит-Одеоне» — такого им не удавалось уже давно. В том же году они отыграли 13 аншлаговых концертов в спорткомплексе «Олимпийский» в Москве, а затем еще 12 — в СКК имени Ленина в Ленинграде; в общей сложности на этих концертах побывало более 230 000 человек. Британские и европейские гастроли в поддержкуHeadless Crossв следующем году были не менее масштабными. Воодушевленный Тони Айомми говорил о скором возвращении группы в Америку, но на самом деле состав с Тони Мартином не сумел привлечь вообще никакого внимания на рынке, насыщенном по-настоящему изобретательными рок- и метал-группами, которые не просто шли по накатанной колее и рассчитывали на прежние заслуги, но и достигали реальных новых высот. Headless Cross не попал в США даже в Топ-200, а вот альбомы Megadeth, Slayer, Anthrax, Judas Priest, Iron Maiden и, что обиднее всего, Оззи Осборна оккупировали верхнюю тридцатку.

В результате Sabbath так и не поехали в Америку с альбомом Tyr, и все «мировое турне» продлилось три месяца и в основном прошло по тем немногим странам, где билеты на Black Sabbath еще расходились хорошо: Великобритании, Италии, Швейцарии, Германии, Швеции, Дании, Норвегии, Голландии и Франции.

Вернувшись домой к Рождеству 1990 года, Тони Айомми смотрел в будущее с пессимизмом. Все сильнее «раздражаясь отсутствием успехов и доходов в сравнении с семидесятыми», как выразился Мюррей, гитарист «обвинил во всем IRS Records», хотя они всегда с энтузиазмом его поддерживали. Он считал, что Майлз Коупленд, владелец IRS, не разбирается в тяжелом роке, и на этом лейбле группа ни за что не восстановит позиций десятилетней давности.

Айомми вышел на тропу войны. Он работал как проклятый, собрал лучший, самый стабильный и продуктивный состав Sabbath со времен Дио, но после четырех лет усилий они — с коммерческой точки зрения — оказались в худшем положении, чем когда-либо. Что-то нужно было с этим делать. Ральф Бейкер был согласен.

И, к счастью для них, Ронни Джеймс Дио — тоже.

Начало восьмидесятых принадлежало Ронни Джеймсу Дио. Теперь же, в начале девяностых, его настигла плохая карма. После того как первые два альбома Dio, Holy Diver (1983) и The Last In Line (1984) — стали в США платиновыми, казалось, что он после Sabbath сделает сольную карьеру как минимум не хуже, чем Оззи Осборн. Собственно, между карьерами двух певцов можно провести немало занимательных параллелей. Оба потеряли работу в Sabbath по решению гитариста, у которого взыграло распаленное наркотиками самолюбие, и он был совершенно уверен, что без них у него все получится еще лучше. У обоих менеджерами стали жены, стремившиеся всячески помочь мужьям, которых искренне считали обманутыми и растоптанными. Наконец, оба начали с того, что якобы собрали группы, а после первых успехов и признания тут же отказались от этой идеи и превратили коллективы в свои сольные проекты.

Но было и важное отличие. Шэрон Осборн сумела преодолеть все препятствия и удержать Оззи на вершине карьерной лестницы в течение всех восьмидесятых, постоянно улучшая его группу, имидж и даже звучание. А Венди Дио задраила все люки, стараясь гарантировать, чтобы ничего не встало у Ронни на пути и не изменило его музыкального курса, даже люди, которые помогли сочинить его самые успешные песни. Эти две стратегии к началу девяностых привели к совершенно разным результатам. Оззи по-прежнему казался современным и поддерживал свою репутацию «по ассоциации», постоянно приглашая на разогрев самую крутую группу того времени — Mötley Crüe в 1984 году, Metallica в 1986-м, Anthrax в 1988-м. Аудитория Дио стабильно снижалась; чем дальше он пропахивал свою колею, тем у́же она становилась, и альбом 1990 года Lock Up The Wolves стал настоящей катастрофой: едва добрался до Топ-30 в Великобритании, а в США занял шестьдесят первое место и быстро исчез из чартов. Все три оставшихся участника первого состава Dio — басист Джимми Бэйн, гитарист Вивиан Кэмпбелл и даже барабанщик Винни Апписи — в конце концов ушли, разочарованные тем, что группа, которую они хотели превратить, по выражению Бэйна, в «Led Zeppelin восьмидесятых», превратилась во второсортный коллектив, полностью зависимый от прошлых успехов.

— Он настолько застрял в прошлом, — рассказывает Кэмпбелл. — Это все равно что играть в рок-группе с собственным отцом. С тем отличием, что этот отец — рок-звезда и тебе не родственник.

Он вспоминает, как жил с Ронни в его лос-анджелесском доме в середине восьмидесятых.

— Например, когда я ходил куда-нибудь вечером. «Ты куда идешь?» Я иду в «Рэйнбоу». «А во сколько вернешься?» Не знаю! Помню, я сидел, смотрел MTV, и там крутили клипы Def Leppard. Он спрашивает: «Что думаешь об этой группе? Что думаешь о том, как они звучат?» А они мне немного нравились, понимаешь? А он такой: «Да дерьмо полное!» Он был очень олдскульным и в чем-то им завидовал. Он сидел, забивал косячки и ругал все клипы всех групп, которые показывали. А я сидел и почти все время молчал, потому что мои мнения обычно ему полностью противоречили, понимаешь? Было как-то неловко.

Кэмпбелл ушел в 1985 году, после выхода третьего альбома Dio Sacred Heart — последнего, который разошелся миллионным тиражом. Шли ожесточенные споры о деньгах, об указании авторства, все три музыканта настаивали, что контракты составлены в пользу Ронни. Венди Дио этого не отрицала, лишь отмечала, что они с Ронни заложили дом, чтобы финансировать группу на начальных этапах, что группа постоянно получала гонорары и зарабатывала деньги от песен, написанных вместе с ее мужем.

— Давайте скажем так, — говорила она, — группа называлась Dio.

Прежде чем Ронни выбрал музыкантов, которые присоединились к нему в сольной карьере, «никого из этих ребят никто не знал».

Подобные перебранки — обычное дело в музыкальном бизнесе. Сначала Кэмпбелл, а затем Бэйн и Апписи, по их словам, ушли потому, что поняли, что упустили золотую возможность: Ронни твердо решил, что в его группе все будет так, как хочет он, раз уж ему больше не приходится подчиняться людоедам вроде Ричи Блэкмора и Тони Айомми, а Венди оказалась слишком упертой в своей менеджерской манере.

— Она всегда говорила Ронни, что неважно, кто играет у него в группе, — рассказывал Бэйн [37], — что это его имя, его группа, и он может делать что захочет.

Неважно, кто был прав, а кто неправ; когда в начале 1991 года Ральф Бейкер осторожно обратился сначала к Глории Батлер — тоже ставшей менеджером мужа, — а затем и к Венди Дио по поводу возможного воссоединения Black Sabbath, они были готовы слушать. Буквально через несколько недель в британской и американской музыкальной прессе появились сообщения, что Дио, Айомми, Батлер и Апписи (и Николлс, правда, он снова перестал быть официальным участником группы и вернулся к закулисной — и в прямом, и в переносном смысле — роли) снова собрались вместе и готовятся записать первый альбом со времен Mob Rules, вышедшего ровно десять лет назад.

Для Тони и Гизера это, по словам басиста, стало «настоящим спасением». Для Дио — ни много ни мало «новым началом лучшей группы на Земле. Я думал, что мы все завершим карьеры в этой группе».

Тони Мартин впервые услышал об этом однажды утром, когда готовился ехать на встречу с группой.

— Я уже собирался выходить из дома на репетицию. Мне назвали время и даты репетиций, все такое. И я буквально открываю дверь, и тут звонит телефон, и менеджер говорит мне: «Лучше присядь».

Мартина новость совершенно сбила с толку, он был убит, уничтожен. Более-менее восстановившись и разобравшись, где теперь находится, он сумел заключить скромный сольный контракт. Но до конца шрамы так и не зажили. В 2012 году, по-прежнему одетый с ног до головы в черное, но теперь наголо выбритый, он вспоминал, что Тони так и не позвонил ему сам.

— Они всегда сообщают через кого-то еще. Все это очень странно, и у меня единственная мысль — они просто не привыкли общаться с другими лицом к лицу. Они долго жили в коконе, в большом замкнутом пространстве, и вокруг них есть специальные «люди», но я не такой. Я всегда говорю лично. Я стараюсь сам решать свои проблемы.

Нил Мюррей впервые услышал… хотя нет, он вообще ничего не услышал.

— После европейских концертов осенью 1990 года воцарилась загадочная тишина, — говорит он. — Я позвонил менеджерам, чтобы узнать, что происходит. Они сообщили мне, что Гизер возвращается в группу, а вместе с ним — Ронни Дио.

Мюррей, который уже пережил нечто подобное, когда его выгнали из Whitesnake вскоре после того, как он записал с группой один из самых продаваемых рок-альбомов десятилетия, Whitesnake 1987, был в замешательстве, но не шокирован.

— Это хороший пример того, как Тони Айомми не любит общаться напрямую, и нужно следить за его настроением — если ты начнешь его доставать и не заметишь, как он раздражается, он вдруг взорвется гневом и припечатает тебя к стене, я такое видел пару раз. А еще он довольно косноязычный, хотя при этом очень умен, весел и креативен, так что нужно подстроиться под его настроение, а не ждать, что он скажет тебе все в лицо.

Кози Пауэлл, менее чувствительный к чужому настроению, назвал это «надувательством». Он был не просто барабанщиком, который спас Тони. Он был соратником, соучастником и главным доверенным лицом в составе с Тони Мартином. На самом деле первоначально Айомми собирался оставить Кози. Но Пауэллу не повезло: он сломал тазовую кость из-за несчастного случая при верховой езде — у лошади случился сердечный приступ, и она упала прямо на него, — так что в ближайшие несколько месяцев играть не мог, и Ронни, опасавшийся иметь дело со своевольным барабанщиком, с которым когда-то конфликтовал в Rainbow и который в последние годы считал Sabbath отчасти своей собственностью, быстро предложил вернуть обратно еще и Винни Апписи. Тони не хотел откладывать проект, боясь, что Дио и Батлер могут передумать, и согласился. Кози был в ярости.

«Меня выгнали из группы, потому что на меня упала лошадь, и я полгода не мог играть, — возмущался он. — Провернули несколько грязных трюков, и Тони внезапно сбежал от меня с американской версией Black Sabbath. Ронни Джеймса Дио позвали вокалистом, и он потребовал взять на барабаны Винни Апписи. Я не был согласен с выбором Дио, потому что уже работал с ним в Rainbow. Меня разочаровал выбор Тони, особенно то, что он не захотел ждать, пока я выздоровею. Хотел ли я играть с Дио — это вопрос, но я считал Тони другом. Я, конечно, был слишком наивен, в этом бизнесе надо быть осторожнее».

Тони попытался сгладить углы, сказав ему, что эта «штука с Дио» — просто одноразовый проект, чтобы восстановить реноме бренда. Что Кози позовут обратно при первой же возможности. Ни то, ни другое правдой не было, но в конечном итоге произошло именно это — плюс-минус еще несколько нарушенных обещаний и перечеркнутых надежд.

Ангелом, который спустился с небес и спас Тони Айомми и Black Sabbath, конечно же, стала Шэрон Осборн. Когда-то она так же, совершенно потрясающим образом, спасла Оззи. Она вытащила его из кокаиновой ямы, в которую он себя загнал в гостинице «Ле-Парк», и сделала его одной из самых крутых, успешных и обсуждаемых рок-звезд восьмидесятых. В то же десятилетие, когда Black Sabbath шарахались от одного саморазрушительного кризиса к другому и наконец рухнули бесформенной кучей где-то у подножия лестницы к успеху, способные дальше решать свою судьбу примерно в той же степени, что слепой попрошайка — на рынке рабов в Риме. Она добилась этого благодаря хитрости, ловкости и удаче. Теперь те же качества снова пришли ей на помощь. Вместе с откровенной кровожадностью и жаждой мести, которые она унаследовала от отца — единственного, кого ей не удалось полностью разгромить, но его время и без того ушло безвозвратно. И хотя поначалу все это она, как всегда, поставила на службу своему мужу, Оззи, эффект домино оказался таким мощным, что захватил и Тони Айомми, и остальных музыкантов — основателей Black Sabbath.

Когда Перри Фаррелл — бывший фронтмен Jane’s Addiction, который стал организатором разъездного летнего фестиваля Lollapalooza, быстро превратившегося в самое популярное событие в американском летнем рок-календаре, — сказал ей, что Оззи «недостаточно крутой», чтобы выступить на фестивале в 1995 году, Шэрон была разъярена и немало сконфужена. И, как и отец на ее месте, она поклялась отомстить.

— Они посмеялись над предложением взять Оззи на Lollapalooza! — рассказывала она мне, метая громы и молнии. — Сказали, что он недостаточно крутой, эти тупые маленькие онанисты, которые еще даже не родились, когда Оззи с Black Sabbath изобрели хеви-метал. Ну я и подумала: да пусть они нахер идут! Мы свой фестиваль устроим…

Этот «свой фестиваль» Ozzfest, разъездное фестивальное шоу с Оззи в качестве хедлайнера и с участием десятков самых новых и крутых групп, выступающих сразу на нескольких сценах, а также прочими развлечениями — зонами для «чиллаута», тату- и пирсинг-салонами и кучей лотков, где продавалось буквально все, от «нью-эйджевской» атрибутики до травяных отваров и хот-догов, — стремительно стал таким успешным, что уже на второй год совершенно затмил Lollapalooza и слыл самым прибыльным шоу в американском рок-календаре, оставив Lollapalooza глотать пыль. (Когда в 1998 году им не удалось найти достаточно крутого хедлайнера, фестиваль был отменен, и его деятельность приостановили на пять лет, пока Фаррелл, очевидно, взяв пример с Шэрон, не возродил Jane’s Addiction для нового Lollapalooza образца двадцать первого века.)

— О, я так обрадовалась, — сказала Шэрон. — Я подумала: вот вам, мелкие п*здюки! Назвали моего мужа недостаточно крутым! Ну что, кто теперь не крутой?

Тем не менее в ее широких рукавах прятался еще один козырь: воссоединение Оззи с первым составом Black Sabbath. Не только на один вечер, а на целые гастроли — и, может быть, даже альбом и DVD. Оззи и Sabbath наконец-то начали свое возвращение — не с громкими фанфарами в газетах, как хотелось раньше, а с большой осторожностью, в американском турне Ozzfest летом 1997 года. Не хватало только Билла, который, как сообщалось, был «нездоров». Его сменил барабанщик Faith No More Майк Бордин: хороший вариант, решили фанаты, поскольку FNM часто играли на концертах War Pigs. А потом, в ноябре того же года, они впервые почти за двадцать лет выступили хедлайнерами в Великобритании, сыграв два концерта в бирмингемском NEC. На этот раз с ними играл Билл. Концерты, конечно же, получили огромную рекламу. В Америке Ozzfest снова стал самым доходным рок-шоу под открытым небом за весь год, да и в Великобритании, где как раз зарождался рынок классического рока, поднялась знатная шумиха.

Когда они приехали в Великобританию, я воспользовался возможностью взять у них всех интервью. Попытался как-то осмыслить происходящее, которое тогда казалось всего лишь странным постскриптумом к истории. Начал с разговора с Тони Айомми. Каково это — снова играть с Оззи после всего, что произошло в последние тридцать лет?

— Совершенно замечательно. Поверить не могу. Это словно какая-то гребаная мыльная опера. В каком-то смысле — как сказка. Мы собрались вместе, и мы теперь уважаем друг друга больше, чем когда-либо. Можем просто сесть и поговорить, и все дерьмо осталось в прошлом. Мы пережили все, чтосамихотели пережить, отбросили это в сторону, а теперь просто делаем то, что нам всем нравится.

Выступать на турне Ozzfest было здорово, очень приятно снова собраться. И, думаю, мы все ценим то, что до сих пор можем подняться на сцену — а звук, когда группа стала играть вместе, это просто… только тогда понимаешь, насколько он уникален. Я вот к чему, все составы, которые были у меня и у Оззи, все равно звучат не так, когда мы собираемся вчетвером и начинаем играть. Или, как в том случае, втроем… — не забыл добавить он.

Так где же Билл? Тони сказал, что только что говорил с ним по телефону «о выступлениях в NEC, и Билл очень обрадовался. Я всегда много говорю с Биллом, мы не переставали общаться». И он теперь трезвенник?

— Да-да, это верно. Он разобрался в себе, ему нравится играть, он очень хочет играть. Мне кажется, для Билла это замечательное событие в жизни — вернуться и играть с Sabbath, понимаешь? Мы все очень обрадуемся, когда выйдем на сцену. Потому что нет чувства лучше. Лучше, чем выйти на сцену в оригинальном составе.

А если все пройдет хорошо?

— Посмотрим сначала, как пройдут концерты… Мы не говорим, что соберемся вместе на ближайшие десять лет или еще что-нибудь такое. Пока работаем поэтапно, и пока все идет неплохо.

Почему им понадобилось так много времени?

— Думаю, в душе мы на самом деле никогда не были так уж далеки друг от друга, мы просто занимались своими делами, и — да, у нас было немало разногласий, не все было гладко. Но сейчас можно просто сесть и поговорить, а тогда, много лет назад, мы этого не могли. Тогда мы были намного моложе и не ценили того, что у нас есть.

На следующий день примерно в том же духе высказался и Гизер.

— Нет ничего лучше оригинального состава. Как по мне, его невозможно ничем заменить.

Но почему Билла не пригласили выступать на Ozzfest?

— Потому что Оззи нужно было быстро принять решение. В прошлый раз Биллу понадобилось восемь месяцев, чтобы определиться, и все развалилось. На этот раз нам дали всего два месяца, чтобы либо сказать «да» и выступить, либо отказаться. Когда Оззи предложил нам выступить, Тони сказал «да», и я тоже сказал «да», у нас просто не было времени ждать и смотреть, сколько времени понадобится Биллу, чтобы сказать «да».

Он засмеялся, но меня поразило, как за пять лет изменилась история: тогда якобы дело было на мази, все согласились, но в последний момент отказался Оззи. Эта версия хотя бы звучала ближе к истине.

— Дело не только в Билле, но и в его менеджменте, — сказал Гизер. — Знаешь, там все… эээ… сложно. А нам нужно было быстро принять решение, вот и все. Мы выступили без него.

А как сейчас идут дела, раз уж Билл согласился выступить в NEC?

— Хорошо. Но с нами никогда нельзя быть ни в чем уверенными, может, мы все убьем друг друга на репетициях, и никакого концерта в NEC не будет. Такая уж мы группа. Невозможно предсказать, что будет дальше.

В идеальном мире, сказал Гизер, он с удовольствием бы выпустил еще один альбом, а потом поехал в турне.

— Лучший способ нас снова развалить — запереть на два года в студии. Я уверен, что на репетициях мы поймем, сможем ли когда-нибудь записать что-то новое или нет. Если в нас все еще будет эта искра, я с удовольствием соглашусь. Но я не хочу из-за денег записывать альбом, который навсегда испортит нам репутацию. Он должен быть как минимум не хуже, чемParanoidилиSabbath Bloody Sabbath. Никак иначе. Если это будет новыйNever Say Die, тогда уж нет, спасибо.

Наконец я поговорил с Биллом по телефону — он все еще не приехал в Англию, — причем весьма неожиданно: он сам позвонил мне как-то вечером и сказал, что даже не представляет, с чего пошли разговоры о том, что «Билл болен», и ему очень обидно, что его не пригласили тем летом на Ozzfest.

— Думаю, иногда, не знаю уж, почему, но меня втягивают в разные ситуации, чтобы потом выставить виноватым, — неуверенно начал он. Я сказал ему, что остальные в группе говорили, что хотят узнать, достаточно ли он «здоров», чтобы выступить в NEC.

— Со мной все хорошо! — запротестовал он. — Я с февраля играю концерты в Соединенных Штатах со своей группой. Я в порядке. Знаешь, я даже не представляю, откуда взялись все эти беспокойства, но точно знаю, что меня ничего из этого не беспокоит… Просто скажи мне, где надо играть, я приеду и сыграю.

Так почему же тогда он не выступил на Ozzfest? Почему они поехали без него?

— Понятия не имею. Мне ничего не объясняли.

А если бы его пригласили?

— Я бы примчался через секунду. Я был готов. Реально готов выступить! Я был очень разочарован, когда меня не пригласили. Мне казалось, что меня просто выбросили, это, знаешь ли, очень больно. Мне впервые в жизни пришлось видеть, как оригинальный состав выступает без меня, и это просто ужасно. Мне вообще не дали выбора. Никто со мной не говорил, никто не спрашивал, хочу ли я поучаствовать, они просто поехали и выступили — вот как все было. И, знаешь, меня пригласили выступить в NEC, и я сказал «да»… Я не знаю, чего они боятся, не понимаю. Я уж точно ничего не опасаюсь. Я готов играть в Sabbath, и точка. В оригинальном составе. От такого я ни за что не откажусь, понимаешь?

А хочет ли он, чтобы Sabbath остались вместе и, может быть, даже записали новый альбом?

— О да! О да, конечно! Как по мне, если оригинальный состав может сделать что-то вместе, я обязательно буду с ним работать… С моей стороны нет никаких опасений. Это часть моей жизни. Всегда было частью моей жизни. Я буду очень рад с ними работать, понимаешь?

Фестиваль Download 2012 года — современный трехдневный «потомок» исходного однодневного фестиваля Monsters Of Rock, проводившегося в восьмидесятых на той же гоночной трассе в Донингтоне, — обещал стать самым крутым, как по размерам, так и по качеству приглашенных групп. Бренд фестиваля, может быть, и изменился, но вот звуковой набор остался прежним: подавляющее большинство групп, приглашенных в 2012 году, представляли хард-рок и хеви-метал, хотя хедлайнерами первого дня стали Chase & Status, дуэт электронщиков, и The Prodigy. Во второй день последней выступала Metallica, обещавшая сыграть все песни с Black Album, а закрывать фестиваль должны были Black Sabbath. В остальном набор коллективов был не менее потрясающим: представители первого поколения сиэтлского гранжа Soundarden (которые играли «на разогреве» у Sabbath в последний день), Megadeth, Ghost, Слэш; и суперпопулярные, и молодые и перспективные, и измученные, сломленные коллективы («ничего себе, я и не знал, что они еще играют»).

И Black Sabbath. Дорога к фестивалю оказалась невозможно тяжелой. Буквально через несколько недель после официального объявления о новом альбоме и гастролях Тони Айомми пришлось сообщить другую новость, личного характера и куда менее триумфальную: у него диагностирован рак — одна из форм лимфомы. В последующих пресс-релизах реалии болезни пытались скрыть или приукрасить, но все выглядело очевидным: битва Тони Айомми с лимфомой склоняется к худшему. Тони страдал от тошноты и усталости — безжалостных побочных эффектов химиотерапии, — и после новостей об ухудшении его здоровья пришлось объявить об отмене мирового турне Sabbath, за исключением выступлений на Download и Lollapalooza. Поначалу Download планировали сделать первой остановкой на пути к триумфальному возвращению, но сейчас все стало напоминать лебединую песню.

В дни и месяцы, ведущие к хедлайнерскому выступлению 10 июня, все действия группы опять оказались окружены неопределенностью. К первому дню фестиваля квадратные челюсти и самоуверенные улыбки из «Виски-А-Гоу-Гоу» уже давно пропали — вместе с Биллом Уордом. Ссылаясь на контрактные проблемы, Билл вынес жалобы на публику, в частности, обвинив Шэрон Осборн в том, что она предложила ему «неприемлемый» контракт, и составив на своей странице в Facebook целый список обид, нанесенных ему за много лет.

В посте под названием «Заявление об альбоме и гастролях Black Sabbath: Лос-Анджелес, Калифорния, 2 февраля 2012 года» Билл писал:

Через две недели на странице Билла в Facebook появился новый пост:

Он получил сотни комментариев к этому посту. Еще многие тысячи были написаны на форумах и в чатах по всему миру, но Шэрон никак не реагировала. Да и почему она должна была? Билл может получить либо честную, по его мнению, долю от ничего, либо то, что скажет она. Билл выбрал ничего. Воссоединение оригинального состава снова отменялось. Группе, похоже, было все равно, и они, как и всегда, притворялись, что ничего не происходит. Оззи же не предлагали «неприемлемых контрактов», правильно?

Наконец, 15 мая 2012 года, Билл заявил обо всем официально — опять-таки через свою страницу в Facebook:

Далее он предложил читателям прочитать два своих предыдущих заявления, чтобы прояснить свою позицию.

После этого Гизер Батлер решил лично ответить на последние слова Билла, сделав собственное заявление на официальной странице группы в Facebook 19 мая 2012 года. Гизер писал:

Билл ответил у себя в Facebook практически мгновенно, всего через несколько часов после заявления Гизера:

Учитывая, насколько самолюбивы были все участники событий, в том числе и Осборны, Билл отлично понимал, что подобная публичная стирка грязного белья станет для него точкой невозврата. Но эти обиды тлели в душе Билла уже много лет, а в последнее время пламя снова разворошили, и его шокирующие публичные обвинения не оставили никаких шансов на примирение до Download. За кулисами ходили слухи, что Билл так и не смог смириться с тем, что Оззи — что совершенно понятно, учитывая, что он до сих пор остается одной из самых узнаваемых рок-звезд на планете, — снова заберет себе львиную долю заработанных миллионов, а трем музыкантам придется делить между собой все, что осталось. Даже если с этого «всего, что осталось» он получит несколько миллионов долларов. Билл по-прежнему отчаянно держался за свой странный, архаичный взгляд, что Black Sabbath, несмотря ни на что, остается группой из четырех равноправных участников. Хотя, конечно, такого не было никогда. А уж к Биллу всегда относились как к придворному шуту, добровольно играющему роль дурачка: он бьет разные вещи, потом остальные бьют его. На самом деле, конечно, все было и не совсем так, но факт оставался фактом: Билл сам разрушил свою карьеру. С точки зрения Шэрон, она предлагала, по сути, подачку в красивой упаковке. Чего хочет Билл: маленького процента от больших доходов или вообще ничего? Билл публично заявил, что хочет второго — неважно, прав он в этом или нет.

Когда интернет-перебранка стала достоянием общественности, среди верных фанатов поднялся громкий ропот; громогласное большинство настаивало, что без Билла за барабанами нельзя говорить, что группа «воссоединилась». С 1969 года через Black Sabbath прошло двадцать пять музыкантов, ни разу не уходил один Тони, но верные фанаты, что понятно, были взбешены. Как можно назвать группу без Билла «воссоединившейся»? Нам опять пытаются впарить какую-то подделку?

Впрочем, дело было не только в семантике слова «воссоединение»: отсутствие Билла представляло собой еще более значительную проблему. На его стиль немало повлиял джаз и другие прогрессивные жанры, и он наделял характерное звучание Sabbath уникальными, импровизационными интонациями; главная определяющая черта Билла — не сила его ударов, а паузы между ними. Обычно главной составляющей саунда Sabbath считаются риффы Тони, но не менее важен и каркас, на который они нанизываются — и от которого произошел звук современного хеви-метала, — взаимодействие Билла и Гизера.

С приближением Download история об отказе Билла Уорда стала ложкой дегтя в бочке меда всей шумихи, сопутствующей очередному «воссоединению» Sabbath. Кроме того, пост Гизера в Facebook подтвердил, что на концертах Sabbath будет играть Томми Клафетос, барабанщик из сольной группы Оззи. Томми заработал устрашающую репутацию одного из мощнейших барабанщиков на планете, выступая с Элисом Купером, Тедом Ньюджентом и, в последнее время, Робом Зомби. Манера игры Томми была яростной, почти жестокой; он часто подпрыгивал на барабанном стуле, чтобы придавать своим ударам вес всего тела. С профессиональной точки зрения Клафетос был достаточно опытен, чтобы понимать, как лучше всего подать материал, и большинство считало его элитным мастером ритма. Но не было никаких шансов, что его агрессивный стиль не изменит звучания Sabbath; Билл и Томми отличались не меньше, чем английский и американский футбол.

На разминочном концерте в «О2-Академии» в Бирмингеме, где играл Клафетос (Оззи об этом не объявил), группа исполнила отличный набор классических песен перед аудиторией в 3000 человек, которые заполнили Интернет восторженными отзывами и фотографиями, и видео с мобильных телефонов, по которым стало ясно, что группа находится в куда лучшей форме, чем кто-либо ожидал. Может быть, выступление на Download все же войдет в учебники истории? Но вот что будет дальше, не знал никто.