Перевал в середине пути – понятие новое. Раньше, до внезапного увеличения продолжительности жизни на рубеже веков, она была, по словам Томаса Хоббса, «беспросветной, жестокой и короткой»[8]. В начале столетия благодаря развитию медицины и здравоохранения средняя продолжительность жизни перевалила за сорок лет. Если пройтись по кладбищам эпохи колониальной Америки, взору предстанет печальное зрелище – длинные ряды могил детей, умерших во время эпидемий чумы, малярии, дифтерии, коклюша, оспы и тифа, от которых современные дети избавлены благодаря иммунизации. (Помню, как в моем родном городе с населением сто тысяч человек произошла вспышка полиомиелита, в связи с чем жизнь там практически полностью замерла, за исключением работы самых необходимых учреждений, – были закрыты парки, кинотеатры, бассейны.)

Тех, кто дожил до преклонного возраста, в большей степени жестко контролировали социальные институты (церковь, семья) и общественные нравы. (В моем детстве о разведенных людях говорили с той же интонацией, с какой произносили: «Вот идет убийца».) Гендерные предрассудки отличались абсолютной категоричностью, ущемляя как женщин, так и мужчин. Семейные и этнические традиции помогали не забывать о корнях и иногда пробуждали ощущение сплоченности, но при этом, будучи давно устаревшими, отбивали стремление к независимости. Девушка должна была выйти замуж, родить и воспитать детей, служить оплотом системы, поддерживающей и передающей традиции; юноша же, повзрослев, должен был принять на себя обязанности отца, стать добытчиком, но, помимо этого, также обеспечивать сохранение и преемственность ценностей.

Многие из этих ценностей были и остаются достойными одобрения. Но, учитывая весомость подобных институциональных ожиданий, имело место психологическое насилие. Не следует бездумно восхищаться пятидесятилетним браком, не зная, что творится при этом на душе у супругов. Может быть, они боятся перемен, честности и страдают. Ребенок, реализующий родительские ожидания, теряет свою душу. Стойкость и сохранение ценностей сами по себе не являются добродетелью.

Идея, что мы приходим в этот мир, чтобы стать самими собой, уникальным созданием, чьи ценности могут отличаться от ценностей родных и близких, была неведома тем, кто жил до нас. Даже сегодня некоторые воспринимают эту мысль в штыки. Однако отличительной особенностью современной эпохи является радикальное смещение фокуса внимания с общественных институтов на отдельного индивидуума. Смысловая нагрузка переместилась с царского скипетра и церковной митры на человеческую личность – и это самое кардинальное изменение. Великие объединяющие идеологии лишились большей части своей психической энергии, оставив представителей современного общества в изоляции. Как полтора столетия назад заметил Мэтью Арнольд, мы «блуждаем между двух миров, меж мертвым и бессильным для рожденья»[9]. К счастью или к сожалению, на смену выбору институтов пришел выбор отдельного индивида. Сегодня мы сталкиваемся с перевалом в середине пути не только потому, что люди живут достаточно долго, но и потому, что подавляющая часть западного общества признает за человеком его главную роль в собственной жизни.

Как упоминалось ранее, перевал в середине пути ощущается как своего рода тектоническое давление, которое нарастает снизу. Подобно литосферным плитам, крупным блокам, которые постоянно перемещаются относительно друг друга, трутся боками и усиливают давление, что и становится причиной землетрясения, сталкиваются между собой и блоки, составляющие нашу личность. Приобретенное ощущение собственного «я» вкупе со сформированными комплексами и представлениями, а также защитой внутреннего ребенка, истирается и обтачивается о более масштабную Самость, стремящуюся к реализации.

Выполняющее защитные функции самосознание подавляет эти сейсмические волны, но тем не менее давление нарастает. Его признаки проявляются задолго до того, как человек осознает наступление кризиса: злоупотребление алкоголем, депрессия, которую он старается побороть, связи на стороне, частая смена работы и т. д. – все перечисленное является попытками подавить, проигнорировать глубинное давление или убежать от него. С терапевтической точки зрения подобные симптомы не являются чем-то ужасным, они, если можно так выразиться, приветствуются, поскольку не только указывают на наличие травмы, но и отражают работу здоровой психики.

Юнг отмечал, что неврозы «следует понимать как страдания души, не обретшей смысла»[10]. Отсюда не следует, что можно прожить жизнь без страданий, – скорее, речь идет о том, что от страданий нам никуда не деться и, следовательно, мы обязаны постичь их смысл.

Во время Второй мировой войны немецкий теолог Дитрих Бонхёффер принял мученическую смерть за участие в антигитлеровском сопротивлении. Из концентрационного лагеря Фленсбург ему удалось тайно передать некоторые бумаги и письма. В одном из них он задавался очевидным вопросом: неужели Господь сотворил этот лагерь и его нечеловеческие условия? Бонхёффер осознал, что у него нет ответа на этот вопрос, но мудро заметил, что его задача заключается в том, чтобы пройти через ужасные обстоятельства и познать волю Бога[11].

Можно было бы утверждать, что под тектоническим давлением души истинную цель жизни не постичь. Но мы обязаны выяснить, в чем смысл конфликта, столкновения наших «я», сопровождающего перевал в середине пути. В этом неизбежном противоборстве, цикле смерти-возрождения пробуждается новая жизнь. Нам даруется возможность заново обрести ее, прожить ее более осознанно, отделив смысл от страданий.

Человек понимает, что приблизился к перевалу в середине пути, когда происходят некие значимые события, открывающие ему глаза. Я встречал много людей, подошедших к перевалу после того, как они столкнулись со смертельной болезнью или овдовели. До того момента, часто до пятидесяти или шестидесяти лет, им удавалось оставаться в неведении, находиться в подчинении у комплексов или коллективных ценностей – они попросту отмахивались от вопросов, которые возникают при прохождении перевала. (Примеры будут рассмотрены в следующей главе.)

Перевал в середине пути – не столько хронологическая точка, сколько психологический опыт. Разницу наглядно отражают два греческих слова, обозначающих время: chronos (хронос) и kairos (кайрос). Хронос – это линейное, последовательное время; кайрос – время, раскрываемое в своем глубинном измерении. Таким образом, для американцев 1776-й является не просто годом в календаре. Это событие особой значимости, которое определило качество каждого последующего года в истории страны. Человек подходит к перевалу в середине пути тогда, когда он оказывается вынужден взглянуть на свою жизнь как на нечто большее, чем линейную последовательность лет. Чем дольше мы остаемся в неведении (что в нашей культуре сделать довольно легко), тем выше вероятность того, что мы рассматриваем жизнь лишь как череду моментов, ведущих к некоей расплывчатой конечной цели, суть которой раскроется в надлежащий срок. Когда же у человека открываются глаза, вертикальное измерение, кайрос, перекрещивается с горизонтальной плоскостью жизни, видение жизненного пути обретает глубину: «Кто же я такой и куда я иду?»

Человек приближается к перевалу в середине пути, когда ему приходится повторно задаваться вопросом, который занимал его в детстве, но с годами стерся. Перевал подсвечивает необходимость всерьез заняться проблемами, которые до сих пор лишь быстро «подлатывались». На сей раз не удастся снять с себя ответственность за решение вопроса. Преодоление перевала, повторюсь, начинается, когда мы спрашиваем себя: «Кто я без своего жизненного пути и социальных ролей?»

Поскольку история нашей жизни хранится в нашей психике в качестве динамичной независимой составляющей, прошлое определяет и контролирует нас. Будучи вынужденными примерять на себя социально установленные роли – супруга, родителя, добытчика, – мы проецируем на эти роли собственную личность. Вот как начинается автобиографический роман Джеймса Эйджа: «Я хочу поведать вам о летних вечерах в Ноксвилле, Теннесси, в те времена, когда я жил там, успешно скрываясь под маской ребенка»[12]. Все мы когда-то были детьми и задавали серьезные вопросы, молча наблюдая за взрослыми или лежа по ночам в кроватках, одновременно и страшась жизни, и радуясь ей. Но бремя учебы, процесс социализации и впоследствии роль родителя постепенно вытеснили детское благоговение, заменив его нормативными ожиданиями и культурными данностями. Предисловие к автобиографии Эйдж завершает воспоминаниями о том, как большие люди несли его в кровать «как самого любимого члена семьи: но они никогда и ни за что ни сейчас, ни потом, когда-либо в будущем, не говорили и не скажут мне, кто я такой»[13].

Подобные серьезные вопросы делают нашу жизнь более значимой и исполненной достоинства. Забывая их, мы обрекаем себя на социальное программирование, шаблонность и, в конце концов, отчаяние. Если нам повезет достаточно пострадать, мы волей-неволей погрузимся в осознание и эти вопросы зазвучат снова. Если нам хватит мужества и желания спасти собственную жизнь, то через эти страдания мы сможем вновь вернуть ее себе.

Хотя у некоторых эта предопределенная встреча с самими собой происходит в результате катастрофического события, задолго до нее все мы получаем предупредительные сигналы. Землю под ногами сотрясает легкая дрожь, и поначалу на нее легко не обратить внимания. Признаки сейсмической активности, старшие братья тектонического давления, проявляются еще до того, как мы их замечаем.

Я знаком с одним человеком, который к двадцати восьми годам достиг всего, о чем мечтал, – докторская степень, семья, опубликованная книга, хорошая преподавательская должность. Первыми признаками сейсмической активности, которые он распознал, стали скука и апатия. И он последовал примеру большинства: в последующие десять лет принялся больше писать, стал отцом еще нескольких детей, получил еще более престижную должность. И всей этой кипучей деятельности он мог дать разумное объяснение, ибо со стороны она выглядела продуктивной и казалась типичным движением по карьерной лестнице, на основе которой мы склонны выстраивать собственную идентичность. В возрасте тридцати семи лет подспудно копившаяся депрессия со всем неистовством прорвалась наружу в виде полного нервного истощения и утраты смысла жизни. Он уволился, оставил семью и открыл в другом городе кафе-мороженое в викторианском стиле. Можно ли считать эти поступки гиперкомпенсацией того, чего ему не хватило в «предыдущей» жизни? Пытался ли он таким образом заглушить важные вопросы, к решению которых настойчиво призывал перевал в середине пути? Или же он осознал, как на самом деле ему хотелось бы провести вторую половину жизни? Лишь время покажет, и только он сам сможет рассказать.

Нередко «сейсмическая дрожь» возникает незадолго до тридцати, но в таком возрасте можно не обратить на нее внимания. Жизнь бьет ключом, многие проходят через кардинальные изменения, впереди большой и манящий путь, люди полны сил и энергии и потому блокируют предупреждения. Нужно пройти гоночную трассу несколько раз, чтобы понять, круг это или овал. Распознать паттерны с их последствиями и побочными эффектами можно, лишь испытав на себе их действие, притом не раз и не два. Оглядываясь назад, мы нередко чувствуем разочарование и даже стыд из-за своих ошибок, наивности и планов на будущее. Но такова первая взрослость: она невозможна без чувства робости, изобилует оплошностями, ошибочными предположениями, запретами и в ней обязательно, без исключений, присутствует молчаливая реализация детских сценариев. Если мы не пройдем этот путь, не совершим всех этих ошибок, не упремся во все эти стены, то так и останемся детьми. Для переоценки собственной жизни нужно принять и простить неизбежные грехи, совершенные по незнанию. По-настоящему непростительный грех – это не начать действовать осознанно во второй половине жизни.

Ниже описаны характерные симптомы и ощущения – предвестники приближения к перевалу в середине пути. Они возникают сами по себе, независимо от желания эго, незаметно проявляясь день за днем и нарушая покой внутреннего ребенка, который нуждается в знакомом и больше всего на свете ценит безопасность. Однако упомянутые симптомы неразрывно связаны с неотвратимым движением жизни к неизвестному концу, телеологическим процессом, служащим таинствам природы, равнодушным к желаниям нервного эго.

Как уже упоминалось ранее, у детей магическое мышление. Эго ребенка еще не проверено в бою и плохо знакомо с границами. Нередко оно путает объективный внешний мир и внутренний мир с его желаниями. Эти желания представляются возможностями, порой весьма вероятными. Они отражают нарциссизм ребенка, который хочет верить в то, что является центром вселенной. Подобное мышление оторвано от реальности и эгоцентрично, но оно воспринимается как естественное для ребенка и даже вызывает умиление. «Я вырасту, наряжусь в белое платье и выйду замуж за принца», «Я стану космонавтом», «Я стану известным рок-музыкантом». (Постарайтесь вспомнить свои детские мечты и подумайте, что с ними сделала жизнь.) Но самое главное, магическое мышление ребенка дает ему уверенность в собственных умозаключениях: «Я буду жить вечно. Я не только стану богатым и знаменитым, но и смогу избежать смерти и тлена». Подобное мышление доминирует примерно до десяти лет, хотя к этому времени начинает понемногу сдавать позиции. Иллюзия превосходства и уникальности дает заметную трещину, когда не удается впечатлить даже других детей. (В детстве я мечтал заменить Джо Ди Маджо в качестве центрфилдера «Нью-Йорк Янкиз». Увы, боги наделили нужными талантами Микки Мэнтла.)

В подростковом возрасте с присущими ему страданиями и смятением в магическом мышлении ребенка образуются огромные прорехи. Тем не менее незакаленное эго продолжает упорствовать, демонстрируя так называемое героическое мышление, отличающееся бо́льшим реализмом, но при этом способностью мечтать и прогнозировать будущее, фантазируя о великих свершениях. С печалью глядя на руины родительского брака, подросток думает: «Я умнее, чем они, и подойду к выбору спутника более осознанно». В этом возрасте мы все еще рассчитываем получить должность большого начальника, написать великий роман, стать идеальным родителем.

Героическое мышление имеет практическую ценность, ведь кто бы согласился взрослеть, зная, что впереди его ждут испытания и разочарования? Мне пока еще не предлагали выступить на церемонии вручения дипломов, но, какими бы тошнотворными ни были речи, с которыми там обычно выступают, вряд ли у меня хватило бы духу раскрыть правду. Неужели, глядя на мечтательные и воодушевленные лица, кто-то рискнет сказать: «Через несколько лет вы, скорее всего, возненавидите свою работу, ваш брак станет трещать по швам, а дети будут доводить до исступления; в вашей жизни воцарится такой хаос, что вам захочется написать об этом книгу». Ну кто же посмеет так поступить с наивными романтиками, одержимыми честолюбивыми мечтами, даже если они идут той же петляющей и каменистой дорогой, что и их родители?

Пылкость героического мышления с его надеждами и планами, практически не остужаемая ледяным душем внешнего мира, помогает молодым людям покидать отчий дом и, как и положено, окунаться во взрослую жизнь. Молодой Вордсворт, переправившийся через Ла-Манш и наблюдавший начало Французской революции, провозглашал: «Стократ блажен, кто молод был»[14]. Несколькими годами позже он с презрением смотрел на то, как на смену революционным обещаниям пришел наполеоновский режим. Измученный в сражениях Томас Лоуренс стал свидетелем того, как старики предают его мечты на мирных конференциях. И все равно молодые люди, как и должно, отправляются в путь, падают, поднимаются и, спотыкаясь, идут вперед, на встречу с временем.

Человек подходит к перевалу в середине пути тогда, когда магическое мышление детства и героическое мышление отрочества начинают идти вразрез с реальным жизненным опытом. Тем, кто достиг тридцати пяти лет, пришлось испытать немало разочарований и душевных терзаний, чтобы перешагнуть обломки, оставшиеся от подросткового периода. Любой человек среднего возраста, столкнувшись с нехваткой талантов, ума и зачастую мужества, становился свидетелем того, как разбиваются его мечты, надежды и ожидания.

Таким образом, мышление, характерное для этапа перевала в середине пути, весьма прозаично именуется реалистичным. Реалистичное мышление дает нам перспективу. Греческие трагедии показывают, что благодаря восстановлению должных отношений с богами главный герой многое получает, несмотря на то что находится при этом на грани краха. Шекспировский Король Лир не был злодеем, он был глупцом, ибо не ведал, что такое любовь. Его подвела жажда лести, он заплатил за нее физическим здоровьем и трезвостью рассудка, зато многое приобрел.

Жизнь призывает нас сменить точку зрения, усмирить высокомерие и показывает нам разницу между надеждой, знаниями и мудростью. Надежда зиждется на том, что может случиться. Знания – результат ценного урока, который нам преподал опыт. Мудрости присуще смирение и отсутствие чванливости. Мудрый Сократ признавал, что ничего не знает (однако в его «ничего» было сокрыто куда больше, чем в уверенности тогдашних и нынешних философов и ученых мужей).

Реалистичное мышление среднего возраста ставит целью восстановление баланса, смиренных, но исполненных чувства собственного достоинства отношений между человеком и окружающим миром. Один мой друг как-то рассказал, что точно знал о своем приближении к перевалу в середине пути. В его сознании вспыхнула мысль, истинность которой не требовала доказательств. Мысль эта звучала так: «Моя жизнь никогда не будет цельной, отныне она будет существовать только в отдельных фрагментах». Так психика предупреждала его о том, что завышенные ожидания молодости не претворятся в действительность. Кому-то подобное осознание покажется поражением, а кого-то сподвигнет задать следующий вопрос: «Так что же мне делать дальше?»

Человек, которому дарована возможность прожить жизнь до конца, меняет несколько личностей. Это естественная задача эго, позволяющая справиться с экзистенциальной тревогой и, насколько возможно, обеспечить стабильность. Однако жизнь по самой своей сути не только допускает перемены, но и требует их. Приблизительно каждые семь – десять лет в человеке происходят существенные физические, социальные и психологические изменения. Вспомните, к примеру, какими вы были в четырнадцать, двадцать один, двадцать восемь и тридцать пять. Поскольку мы живем во времени, мы все совершаем такие переходы. Можно обобщить эти циклы и для каждого этапа определить социальную и психологическую программу. Несмотря на высокомерную уверенность эго в том, что оно контролирует жизнь и так будет всегда, жизнь, вне всякого сомнения, есть процесс независимый, неизбежно диалектический, с постоянным чередованием смерти и возрождения. Признание и принятие неизбежности перемен свидетельствует об очевидной мудрости, однако мы по природе своей склонны не допускать принижения того, чего нам удалось достичь[15].

Популярность книги Гейл Шихи Passages («Переходы») подтверждает актуальность темы периодических изменений. Тем не менее, как отмечают Мирча Элиаде, Джозеф Кэмпбелл и другие социологи и антропологи, наша культура утратила мифологическую карту, с помощью которой можно было установить местонахождение человека в более масштабном контексте. Лишившись исповедуемых всем племенем представлений о богах и духовных связей, современные люди брошены на произвол судьбы и вынуждены наугад, без ориентиров, образцов для подражания и помощи переходить из одного жизненного этапа в другой. Вследствие чего перевал в середине пути, предполагающий смерть перед возрождением, зачастую воспринимается как явление пугающее и ведущее к изоляции, ведь у нас нет никаких ритуалов и мы получаем мало помощи от таких же одиноко блуждающих товарищей.

Помимо многочисленных промежуточных этапов, каждый из которых подразумевает смерть в той или иной форме, выделяют четыре длительных этапа, определяющих нашу идентичность.

Первая идентичность – детство – характеризуется зависимостью эго от реального мира родителей. Физическая зависимость очевидна, но психологическая еще сильнее, ведь ребенок отождествляется с семьей. В древних культурах человек считался взрослым с началом пубертатного периода. Как бы сильно племена ни различались в географическом, культурном или идеологическом плане, в каждом из них существовали наполненные особым смыслом ритуалы перехода от детской зависимости к взрослой независимости.

Несмотря на значительные расхождения в практиках инициации, традиционные ритуалы посвящения включали, как правило, шесть стадий. Приведу их краткое описание: 1) сепарация от родителей (зачастую посредством ритуального похищения); 2) «смерть», когда «убивается» детская зависимость; 3) возрождение, дарование новой, только начинающейся жизни; 4) обучение, знакомство неофитов с основными мифами, задающее духовную траекторию, наделяющее привилегиями и обязанностями в данном конкретном племени и передающее знания об охоте, воспитании детей и прочем необходимом для взрослой жизни; 5) суровые испытания, чаще всего связанные с дальнейшей сепарацией и позволяющие раскрыть внутреннюю силу для решения внешних задач; 6) возвращение, воссоединение с сообществом после обретения знаний, мифологической базы и внутренней силы, необходимых, чтобы исполнять взрослую роль. Часто посвященному после такой радикальной трансформации даже давали новое имя.

Обряды инициации были призваны осуществить отделение от родителей, передать священную историю племени, служащую духовной базой, и подготовить к обязанностям взрослой жизни. В нашей культуре отсутствуют исполненные смысла обряды посвящения во взрослость, вследствие чего у многих молодых людей затягивается период зависимости. Современная культура, утратив мифологические корни, отличается такой высокой степенью гетерогенности, что следующим поколениям мы в состоянии передать лишь убеждения XX века: материализм, гедонизм и нарциссизм, да еще толику компьютерных навыков. Ничего из перечисленного выше не дарует спасения, единения с землей и ее мощными ритмами, не придает смысл или глубину нашему жизненному пути.

Вторая идентичность начинается с пубертатным периодом. Однако в отсутствие традиционных обрядов перехода молодые люди часто находятся в духовном смятении, а их эго довольно неустойчиво. Новорожденное эго податливо и подвержено влиянию сверстников и поп-культуры, формируемой такими же запутавшимися незрелыми личностями. (Многие психотерапевты Северной Америки ограничивают пубертат периодом приблизительно от двенадцати до двадцати восьми лет. После двадцати шести лет работы в качестве профессора я пришел к выводу, что основная культурная роль колледжей сводится к тому, чтобы быть хранилищем, пока молодежь озабочена попытками упрочить свое эго и окончательно отделиться от родителей. Действительно, немалая доля их любви и ненависти к матери и отцу перенаправляется на альма-матер.)

Таким образом, главная задача второго перехода состоит в укреплении эго, молодые люди набираются сил, чтобы покинуть отчий дом, выйти в большой мир и бороться за выживание и осуществление заветных мечтаний. Им предстоит объявить этому миру: «Наймите меня на работу. Выходи за меня замуж. Верьте мне». И доказать свою состоятельность. Некоторым недостает решимости оборвать зависимость даже в среднем возрасте. Одни продолжают жить с родителями, другим не хватает силы характера и самоуважения, чтобы рискнуть сложившимися отношениями, Третьим не удалось справиться с рабочими задачами с достаточной эффективностью. Тело таких людей достигло среднего возраста в хронологическом смысле, но их кайрос так и остался в детстве.

Период приблизительно от двенадцати до сорока лет я называю первой взрослостью. Человек, в глубине души понимающий, что у него нет четкого ощущения собственного «я», может лишь пытаться подражать в своих действиях другим взрослым. Молодым людям свойственно типичное заблуждение: если я буду действовать так же, как мои родители, или, наоборот, пойду им наперекор, то обязательно стану взрослым. Если мы устраиваемся на работу, женимся или выходим замуж, становимся родителями и налогоплательщиками, мы получаем как бы подтверждение взрослости. В сущности же получается, что зависимость детства частично уходит в тень и проецируется на взрослые роли. Эти роли во многом напоминают параллельные тоннели. Пребывая в смятении подросткового возраста, мы проходим через них с расчетом на то, что они подтвердят нашу идентичность, обеспечат самореализацию и заглушат ужас неизвестности. Первая взрослость, которая, надо отметить, может порой длиться всю жизнь, – временное существование, лишенное глубины и уникальности, которые придают человеку индивидуальность.

Эти тоннели имеют неопределенную протяженность и длятся до тех пор, пока сохраняется спроецированная идентичность и пока зависимость от них приносит свои плоды. Практически невозможно убедить тридцатилетнего женатого мужчину, имеющего хорошую работу и ожидающего пополнения семейства, что он до сих пор находится в затянувшемся детстве. Мощная сила родительских комплексов и весомость ролей, предлагаемых обществом, притягивают проекции любого, кто еще только познает жизнь. Как упоминалось ранее, самость, загадочный процесс, протекающий внутри каждого и приводящий нас к самим себе, нередко проявляется различными симптомами, такими как апатичность, депрессия, внезапные приступы ярости или чрезмерное потребление. Однако сила проекций вынуждает заталкивать в дальний ящик любые серьезные вопросы. И как же становится страшно, когда проекции ослабевают и у нас больше нет возможности игнорировать взбунтовавшуюся самость. Нам приходится признаваться в беспомощности, потере контроля. В действительности эго никогда ничего не контролировало, а, скорее, подстегивалось энергией родительских и коллективных комплексов, подкрепляемых силой проекций на роли, которые общество предлагает претендующим на звание взрослого. До тех пор пока роли не теряют привычной силы, а проекции не ослабевают, индивиду удается избегать встречи с внутренней самостью.

В третий этап своего развития, вторую взрослость, идентичность вступает, когда исчезают все проекции. Сопутствующие этому исчезновению ощущение предательства, обманутые ожидания, душевная пустота и потеря смысла жизни влекут за собой кризис среднего возраста. Но именно в период этого кризиса у человека появляется возможность превратиться в самостоятельную личность, не скованную рамками родительских комплексов и культурной предопределенности. Как ни печально, регрессивная сила психики с ее характерной зависимостью от авторитетов часто не отпускает человека из плена этих комплексов и тем самым тормозит развитие. Работая с пожилыми людьми, которым неминуемо приходится сталкиваться с потерями и жить в ожидании смерти, я могу разделить их на две четко выраженные категории. Одни видят в оставшемся отрезке пути массу причин, чтобы не опускать руки и все-таки побороться за него, а для других жизнь наполнена горечью, сожалениями и страхом. К первым неизменно относятся люди, уже имеющие опыт борьбы, пережившие смерть первой взрослости и принявшие на себя ответственность за свою жизнь. Последние отведенные им годы они живут более осознанно. Те же, кто избежал первой смерти, преследуемые призраком второй, боятся того, что прожили свою жизнь совершенно напрасно.

Отличительные особенности второй взрослости более подробно будут рассмотрены в последующих главах. Но здесь крайне важно отметить, что наступает она лишь тогда, когда отбрасываются временные личности, а ложное «я» умирает. Болезненность этого процесса компенсируется наградой – новой жизнью, однако на перевале в середине пути человек ощущает лишь «умирание». На этапе четвертой идентичности, смертности, которая подразумевает умение жить с таинством смерти, мы также остановимся более подробно несколько позже, но реальность смерти необходимо принимать уже на этапе второй взрослости.

К счастью, после прохождения первой взрослости мы можем восстановить свою жизнь. Нам дается второй шанс использовать то, что было оставлено в «идеальном» детстве. У нашего противостояния со смертью есть положительный момент: от совершаемого нами выбора многое зависит, а наше достоинство и глубина рождаются в том, что Хайдеггер называет «бытие к смерти»[16]. Определение Хайдеггера нашего онтологического состояния связано не столько с болезненностью, сколько с признанием телеологических процессов природы, диалектики рождения и смерти.

К оценке сменяющих друг друга идентичностей можно подойти с другой стороны: рассмотреть классификацию их осей. В первой идентичности, детстве, в качестве ключевой оси выступают отношения ребенка с родителями. В первой взрослости ось проходит между эго и окружающим миром. Эго, сознательная сущность, изо всех сил стремится спроецировать себя во внешнюю реальность и создать мир внутри мира. Детская зависимость загоняется в подсознание и (или) проецируется на различные роли, и человек ориентируется преимущественно на внешний мир. Во второй взрослости, во время и после перевала в середине пути, ось соединяет самость и эго. Сознание естественным образом предполагает, будто ему все известно и оно командует парадом. Как только его гегемония свергнута, присмиренное эго вступает в диалог с самостью. Самость можно определить как телеологический замысел природы. Эта тайна неподвластна нашему пониманию, но ее раскрытие осыплет нас такими богатыми дарами, какие вряд ли вместит наша короткая жизнь.

Четвертая ось – самость-Бог, или, если угодно, самость-Космос. Данная ось формируется космическим таинством, превосходящим таинство индивидуального воплощения. Без соприкосновения с космической драмой мы вынуждены влачить быстротечное, легкомысленное и бесплодное существование. Поскольку унаследованная большинством из нас культура предлагает крайне скудные мифологические средства по размещению собственного «я» в широком контексте, для индивида тем более важно расширять свои представления о жизни.

Описанные оси задают движение происходящих в душе изменений. Если нас перебрасывает с одной оси на другую без нашего на то согласия, нас охватывает смятение и даже ужас. Но наша человеческая сущность обязывает нас стремиться к все более заметной и серьезной роли в великой драме.

Проекция – это базовый механизм психики, стратегия, выстроенная на внешнем проявлении бессознательного. (Слово «проекция» произошло от латинского pro + jacere, «бросать вперед».) Юнг писал, что «основной психологической причиной проецирования всегда становится активизированное бессознательное, ищущее выражения»[17]. В другой работе он утверждает: «Проекция никогда не создается, она просто возникает, она всегда есть. Во мраке всего существующего вне меня я нахожу свою внутреннюю жизнь или жизнь своей психики, не осознавая ее как таковую»[18].

Перед лицом внушающего страх внешнего мира и непознанной безграничности мира внутреннего мы естественным образом проецируем свою тревожность на родителя, которого мы почитаем как всезнающего и всемогущего. Когда мы вынужденно покидаем родителей, мы начинаем проецировать знания и энергию на институты, людей, обладающих властью, и социальные роли (упомянутые выше тоннели). Мы предполагаем, что действовать как взрослый – значит стать таковым. Молодежь, устремляющаяся к первой взрослости, не может пока еще знать, что взрослые – это часто те же дети в большом теле и с серьезными ролями. Некоторые даже верят, что их роли и есть они сами. Те, кто мыслит более объективно, в большей степени осознают свои сомнения, в то время как те, кто преодолевает или уже преодолел перевал в середине пути, ощущают ослабление проекций.

Самыми типичными в массе разнообразных проекций являются проекции на институты брака, воспитание детей и карьеру. О роли проецирования в браке мы поговорим подробнее позднее, но, вероятно, ни на один другой социальный конструкт не возлагается столь тяжелое бессознательное бремя. Мало кто из людей, стоящих у алтаря, осознает колоссальность своих ожиданий. Никто не станет озвучивать огромные надежды: «Я рассчитываю, что ты наполнишь мою жизнь смыслом», «Я рассчитываю, что ты всегда будешь рядом», «Я рассчитываю, что ты будешь читать мои мысли и предвосхищать все мои потребности», «Я рассчитываю, что ты залечишь мои раны и восполнишь то, чего недостает в моей жизни», «Я рассчитываю, что ты дополнишь меня, сделаешь меня цельной личностью, исцелишь мою израненную душу». Так же как нельзя говорить правду на вручении дипломов, так и перед алтарем нельзя раскрывать свои тайные мотивы. Невыполнимость перечисленных требований поставит в неловкое положение любого молодожена, который их признает. Большинство браков распадается именно под гнетом подобных ожиданий, а те, что держатся, отмечены глубокими шрамами. Романтика подпитывается расстоянием, воображаемым, проецируемым; брак же удобряется подкормкой из единства взглядов, душевной близости и совместного проживания.

В своей книге «Он. Глубинные аспекты мужской психологии» Роберт Джонсон выдвигает предположение о том, что большинство современных людей, утративших свое место в прежних мифологических системах, перенесли потребности души на романтическую любовь[19]. И правда, каждый из нас с детства хранит в душе образы любимых, проецируя их на того, кто может воспринять наш бессознательный материал. Как писал персидский поэт Руми:

Ежедневное совместное проживание с другим человеком неизбежно стирает проекции. Тот, кому мы вверяем свою душу, кому открываемся в моменты интимной близости, оказывается таким же смертным, как и мы, испуганным, нуждающимся в поддержке и внимании и проецирующим завышенные ожидания. Близкие отношения любого рода отягощены таким нелегким бременем, так как больше всего напоминают Близкого другого, каковым когда-то являлся родитель. Мы не желаем думать о партнере как о родителе, ведь нами было приложено столько усилий, чтобы оторваться от родителей. Но возлюбленный становится тем самым Близким другим, на которого проецируются те же потребности и поведение в степени, какую мы не осознаем. Поэтому нет ничего удивительного в том, что люди выбирают партнеров либо очень похожих, либо очень непохожих на родителей, по одной простой причине: на нашем выборе так или иначе сказываются родительские комплексы. Библейские мудрецы, утверждавшие, что для брака необходимо оставить отца и мать[21], даже не подозревали, как сложно это осуществить на практике. Таким образом, происходит лишь частичное стирание проекций заботы, личного роста и исцеления, накладываемых на Близкого другого. В период перевала в середине пути расхождения между невысказанными надеждами и повседневной реальностью причиняют мучительную боль.

Воспитание детей также ощутимо связано с проекциями. Большинство из нас будто бы знает, что правильно для наших детей. Мы уверены в том, что не допустим родительских ошибок. Но в итоге все мы неизбежно виновны в проецировании на детей своих непрожитых жизней. Юнг отмечал, что непрожитая жизнь родителей – тяжелейшее бремя для ребенка. Мать, пытающаяся протолкнуть дочь на сцену, и отец, пытающийся впихнуть ребенка в малую лигу, – это стереотипы, но не менее завуалирована и ревность родителя к успеху ребенка. В результате на него обрушивается непрерывный шквал явных и скрытых посылов. Становясь объектом широкого спектра манипуляций и принуждений, ребенок вбирает злость и обиды родителей. Но страшнее всего бессознательные родительские ожидания того, что за счет и посредством ребенка они повысят свою самооценку, реализуют свои мечты и пробьются на самый верх.

К тому моменту, как мы достигаем перевала в середине пути, наши дети вступают в подростковый период и, такие же прыщавые, угрюмые, строптивые и вообще несносные, какими были и мы в свое время, яростно сопротивляются нашим проекциям. Если мы осознаем, как тяжелы и опасны родительские комплексы, преградой стоящие на пути к обретению собственной личности, то признаем за подростками право не желать быть продолжением родителей. Тем не менее разрыв между ожиданиями от родительства и трениями семейной жизни причиняет дополнительную боль тем, кто оказался на перевале. Смягчить разочарование можно только в том случае, если вспомнить, что, по нашему мнению, должны были бы знать наши родители, а именно: ребенок лишь проходит через наше тело и нашу жизнь на пути к таинству собственной жизни. Если родитель, достигший среднего возраста, сможет это принять, двойственный характер родительства обретет должный смысл.

Фрейд называл работу и любовь основными аспектами, влияющими на психическое здоровье. Работа представляет собой массу возможностей для поиска смысла или для его отрицания. Если, как много лет назад утверждал Торо, большинство людей ведут свою жизнь в тихом отчаянии[22], то одна из причин его, вне всяких сомнений, заключается в том, что для многих работа является унизительной и деморализующей. Даже те, кто построил карьеру своей мечты, нередко ощущают странную опустошенность. Я знаю многих студентов, которые в качестве профилирующей дисциплины выбирают бизнес или становятся программистами, потому что того требовали родители (или опекуны), аморфное общество. И те, кто добился желаемого, и те, кто под давлением был вынужден реализовывать чужие мечты, часто устают от своей работы. На каждого честолюбца на карьерной лестнице найдется измученный руководитель, тоскующий по иной жизни.

Профессиональная карьера, так же как брак и воспитание детей, является основным средством проекции: 1) идентичности, которая, как принято считать, подтверждается реальным овладением знаниями и навыками; 2) заботы, которая опирается на убеждение, что человек будет сыт, если будет работать продуктивно; 3) трансцендентности, суть которой сводится к преодолению ничтожности духа посредством непрерывных достижений. Когда эти проекции ослабевают, а недовольство тем, как расходуется жизненная энергия, больше не получается вытеснять, человек вступает на перевал в середине пути.

Чем традиционнее брак, чем прочнее зафиксированы гендерные роли, тем выше вероятность того, что партнеров будет тянуть в противоположных направлениях. Он успел взобраться на вершину карьерной лестницы, но оттуда видно только корпоративную парковку. Он бы с удовольствием притормозил или вообще уволился. Она, посвятившая свою жизнь семье, чувствует себя обманутой, недооцененной и остановившейся в профессиональном развитии и хочет пойти учиться или найти работу по душе. У мужчин среднего возраста работа нередко служит причиной депрессии, угасания надежд и амбиций. Женщины, начинающие все сначала, переживают о своей профессиональной пригодности и конкурентоспособности. В подобной ситуации можно найти как положительное, так и отрицательное. Если говорить о минусах: оба супруга исчерпали главную составляющую спроецированной идентичности и желают начать с чистого листа. Плюсом можно считать то, что эта неудовлетворенность дает толчок истинному обновлению индивида, в результате чего раскрывается еще одна грань его потенциала. Но есть и еще один печальный момент: одна проекция попросту заменяется другой, но даже в таком случае человек приближается к встрече с самостью. Если кто-то из супругов, страшащийся перемен, пытается им сопротивляться, ему придется жить с обозленным и глубоко подавленным партнером. В жерновах брака перемены не всегда обязательно ведут к лучшему, но сами они неизбежны. В противном случае брак распадается, особенно если он препятствует росту одного из супругов.

В среднем возрасте должна ослабнуть еще одна проекция, связанная с ролью родителя как символического защитника. Обычно к тому моменту, как человек входит в средний возраст, его родители либо утрачивают часть своего влияния, либо умирают. Даже в случае конфликтных или холодных отношений с родителями их символическое присутствие возводит невидимый психологический барьер. Пока сохраняется родительская фигура, сохраняется и психологический буфер, отделяющий нас от неизвестной и опасной вселенной. С исчезновением буфера человек испытывает приступ экзистенциальной тревоги. Одна моя клиентка, сорока с небольшим лет, переживала панические атаки, когда ее семидесятипятилетние родители полюбовно решили развестись. Она знала, что их брак никогда не отличался прочностью, но он все равно служил ей невидимым щитом, закрывающим от огромной вселенной. Еще до их смерти развод вдребезги разбил незримую защиту – и стал еще одним поводом чувствовать себя одинокой и покинутой в среднем возрасте.

Несмотря на множество иных проекций, утрачиваемых после первой взрослости, наиболее примечательными являются разбившиеся ожидания касательно брака, детей, карьеры и родителя-защитника.

В своей книге «Проекция и возвращение проекций в юнгианской психологии» Мария-Луиза фон Франц выделяет пять этапов проекции[23]. На первой стадии человек убежден, что внутренний (то есть подсознательный) опыт в действительности внешний. На второй происходит постепенное осознание несоответствия между реальностью и проецируемым образом (к примеру, человек выходит из состояния влюбленности). На третьей стадии требуется признание этого несоответствия. На четвертой человек вынужден прийти к выводу о том, что изначально в чем-то заблуждался. И наконец, на пятой он ищет истоки проецируемой энергии внутри себя. Последняя стадия – поиски смысла проекции – всегда подразумевает углубленное постижение самого себя.

Размывание проекций, отказ от надежд и ожиданий, которые они собой воплощают, почти всегда происходят болезненно. Но это обязательное условие самопознания. Утрата надежды на спасение извне подводит нас к тому, что нам придется спасать себя самим. На каждого внутреннего ребенка, охваченного страхом и ищущего спасения во взрослом мире, находится взрослый, потенциально способный нести за него ответственность. Осознавая суть своих проекций, человек совершает огромный шаг к освобождению от детства.

Первая взрослость нацелена на то, чтобы проецировать юношеское высокомерие на туманное будущее. Очень легко упустить из виду момент, когда энергия начинает идти на спад. Представьте, что накануне вы не выспались. Потом вы работаете как прежде, но восстанавливаетесь уже не так быстро. Затем появляется небольшое недомогание и напряжение.

Молодежь обычно довольно легкомысленно относится к своему телу, думая, что оно всегда будет им служить, защищать их и что при необходимости можно вычерпывать из него все ресурсы и оно само их снова восполнит. Но приходит день, когда мы становимся свидетелями неотвратимых изменений, происходящих помимо нашей воли. Тело становится врагом, упрямым антагонистом в героической драме, на роль в которой мы сами себя назначили. Сердце продолжает питать надежды, но тело уже за ним не поспевает. Как сокрушался Йейтс: «Ведите мое сердце прочь; желанием больное, привязанное к умирающему зверю»[24]. То, что когда-то было покорным слугой эго, сейчас превратилось в сурового врага, человек чувствует себя в плену у тела. Сколь бы высоко ни стремился воспарить дух, то, что Альфред Норт Уайтхед называл «привязанность к телу»[25], зовет его обратно на землю.

Ловушкой становится и время, когда-то представлявшееся сценой для нескончаемой пьесы, далеким пространством с вечно сияющим светом. Внезапные, резкие изменения вынуждают нас признавать не только свою смертность, единый конец для всех, но и невозможность исполнить все мечты и задумки сердца. «Никакой цельности, только отдельные фрагменты», – заключил мой друг. Изящное тело, склеп; нескончаемое лето, падение в темноту – именно это ощущение ограниченности и незавершенности ознаменовывает конец первой взрослости. Дилан Томас описал свой переход прекрасными строками:

Когда струны души резко натягиваются и человек внезапно осознает свою смертность, он также понимает, что у каждой жизни есть предел и что это неизбежно. Магическое мышление детства и героическое мышление затянувшегося подросткового возраста, называемого первой взрослостью, доказывают свою несостоятельность, столкнувшись с реальной жизнью. Неуправляемое требовательное эго преломляет детскую неуверенность, превращая ее в манию величия. В песне, написанной для фильма «Слава», есть такие строки: «Я буду жить вечно, я научусь летать». Надежды новорожденного эго на бессмертие и известность прямо пропорциональны детским страхам и слабому знанию жизни. Аналогичным образом горечь и хандра среднего возраста напрямую связаны с объемом энергии, затраченной на несбыточные детские фантазии.

Эго нуждается в точке опоры в огромной и непознанной вселенной. Подобно коралловому рифу, который растет за счет отложений скелетов полипов, эго накапливает фрагменты практического опыта и формирует из них структуру, позволяющую крепко держаться в бурных водах. Естественно, эго-сознание приходит к выводу, что обязано защищаться от жизненных тягот и компенсировать свою неуверенность чувством собственного величия. В нашей неуверенности иллюзия величия помогает нам рассеивать тьму, когда ночами мы укладываемся спать. Но барахтанья в посредственности – кислая закваска среднего возраста. И даже те, кто снискал известность, кто называет гостиницы в свою честь, кто сводит с ума своих детей, не более чем все остальные освобождены от встречи с ограничениями, упадком сил и смертностью. Если бы такие атрибуты, как власть и привилегии, приносили душевное спокойствие, придавали жизни смысл или дарили вечное удовольствие, то проецируемые нами детские мечты имели бы под собой хоть какое-то основание.

Еще одна надежда молодости, порождение эго – это желание идеальных отношений. Несмотря на то что вокруг себя мы видим далекие от совершенства связи, нам кажется, что мы умнее, умеем грамотно выбирать и ловко избегать ловушек. Коран предупреждает: «Или вы думаете, что войдете в Сад блаженства без таких испытаний, какие выпали на долю тех, кто умер до вас?»[27] Мы воображаем, что данный совет относится к другим. На последующих страницах мы остановимся на этом вопросе подробнее, а сейчас следует упомянуть, что вторым по масштабности крушением ожиданий в среднем возрасте является знакомство с ограничениями в отношениях. Близкий другой, который будет удовлетворять наши потребности, заботиться о нас, всегда приходить к нам на помощь, оказывается обычным человеком, таким же, как мы сами, требующим внимания и проецирующим на нас такие же ожидания. Браки неспроста распадаются именно в среднем возрасте: непосильность детских надежд, возлагаемых на хрупкую связь между двумя людьми, играет свою роль. Другие не должны и не могут потворствовать непомерным желаниям нашего внутреннего ребенка, и в результате мы чувствуем себя покинутыми и преданными.

Проекции воплощают собой то, что внутри нас остается непознанным или невостребованным. Жизнь имеет привычку разбивать проекции, и, охваченные разочарованием и отчаянием, мы обязаны взять на себя ответственность за собственное счастье. Никто нас не спасет, не позаботится, не залечит раны. Однако внутри нас живет замечательный человек, которого мы едва знаем, готовый стать нашим верным спутником. Только признав, что надежды и ожидания детства развеялись как дым, и приняв на себя ответственность за обретение смысла жизни, мы можем вступить во вторую взрослость.

Я знал одного мужчину, который признавал свою главную проблему – зависть. Зависть по определению – это ощущение того, что кто-то другой обладает тем, о чем вы страстно мечтаете. Хотя этот человек в детстве пережил немалые лишения, он продолжал описывать себя в негативном ключе: «Я полный ноль, который видит свою полноту в ком-то другом». Понимание того, что детство нельзя пережить заново и течение времени невозможно повернуть вспять, что никто волшебным образом не заполнит внутреннюю пустоту, безусловно, болезненно, зато становится первым шагом на пути к возможному исцелению. Очень трудно поверить, что твоя собственная психика сумеет исцелить сама себя. Рано или поздно вы должны будете поверить в свои внутренние ресурсы, в противном случае так и будете тщетно пытаться осуществить детские фантазии. Расстаться с этими призрачными мечтами о бессмертии, совершенстве и величии – значит нанести ощутимый урон своему духу и отношениям. Тем не менее разобщенность со своим «я» и с другими людьми дарит одиночество, в котором мы можем разглядеть масштаб личности, сокрытой внутри.

Так же как романтическая любовь может рассматриваться как мимолетное безумие, поддавшись которому люди принимают судьбоносные решения, находясь под влиянием эмоций момента, так и смятение, сопровождающее перевал на середине пути, может напоминать нервный срыв, при котором человек совершает «безумства» или отстраняется от окружающих. Если мы осознаем, что предположения, которыми мы руководствовались всю жизнь, разбились вдребезги, что накопленные стратегии временной личности ведут к декомпенсации, что сложившаяся картина мира рушится, душевные метания и терзания становятся более чем понятными. На самом деле можно даже заключить, что такого явления, как «безумный поступок», не существует, если мы будем учитывать эмоциональный контекст. Мы не выбираем эмоции, эмоции выбирают нас, подчиняясь собственной логике.

Один из пациентов психиатрической клиники постоянно выбрасывал стулья из окон. Сотрудники предположили, что он хочет сбежать, и приковали его к кровати. Но после тщательных расспросов выяснилось, что пациенту казалось, будто из его комнаты выкачивают кислород, и ему просто хотелось подышать свежим воздухом. Его ощущение психологической изоляции символически трансформировалось в клаустрофобию. Его желание свежего воздуха было вполне логичным, учитывая эмоциональные предпосылки. После того как пациента перевели в более просторную палату, он наконец почувствовал себя в безопасности. Его поведение не было безумным: психологические переживания, связанные с заточением и нехваткой воздуха, нашли логичное выражение во внешних действиях.

Преодолевая перевал в середине пути, когда зашкаливающие эмоции прорывают границы эго, мы часто облекаем травму или отрицание в конкретную материальную форму. Мужчина, сбежавший вместе со своей секретаршей, приходит в ужас при мысли о том, что его внутренняя жизнь, его женская часть зачахнет и исчезнет навсегда. Поскольку данная потребность во многом является бессознательной, он проецирует потерянную внутреннюю женщину на реального, живого человека. Женщина, страдающая от депрессии, обращает нежелательный гнев внутрь, на себя – на единственного человека, на которого она имеет право злиться. Ни одного из этих людей нельзя считать сумасшедшими, хотя они могут удостаиваться подобных эпитетов от окружающих. Они оба таким образом реагируют на раздутость своих потребностей и эмоций, которые накрыли их в тот самый момент, когда их представление о реальности разбилось о саму реальность.

Рассказ «Фанатик Эли», написанный Филипом Ротом[28], – прекрасный образец разумного безумия. Действие в нем происходит сразу после Второй мировой войны, когда множество людей было вынуждено покидать свои родные места. Эли – успешный адвокат из пригорода. Когда в его город переселяется группа выживших узников концентрационного лагеря, Эли направляют к ним с просьбой не демонстрировать столь явно свою этническую принадлежность. В свою очередь, Эли осознает пустоту в собственной душе и слабую связь с религиозным и этническим наследием. В конце концов, он меняет свой дорогой костюм на поношенное одеяние старого раввина и ходит по главной улице города, без конца повторяя свое библейское имя. В финальной сцене рассказа описывается его помещение в палату и введение мощного успокоительного. Его объявили сумасшедшим, хотя, по сути, он попросту избавился от временной личности, «блестящей обертки», образа преуспевающего человека и погрузился в древние традиции. Поскольку его новая личность не вписывалась в существующую общепринятую матрицу, его окрестили «безумцем», а новое сознание принялись лечить лекарствами. О нем можно было бы сказать то же, что Вордсворт сказал о Блейке: «Некоторые считают этого человека безумным, но я предпочитаю его безумие здравости всех прочих»[29].

Ощущение увеличивающейся пропасти между обретенным чувством собственного «я» со всеми сопутствующими стратегиями и проекциями и требованиями Самости, которая скрывается в глубинах истории жизни человека, знакомо каждому из нас, ибо все мы ощущаем как бы отделение от самого себя. Понятие «невроз», введенное в медицину шотландским врачом Калленом в конце XVIII века, подразумевает, что все наши переживания имеют неврологическую природу. Однако невроз, или так называемое невротическое расстройство, никак не связан с неврологией. Это просто термин, с помощью которого описывается разлад в психике и последующий протест. Все мы невротики, поскольку в каждом из нас происходит раскол между тем, кто мы есть, и тем, кем мы должны стать. Симптоматический протест невроза, выраженный депрессией, злоупотреблением различными веществами или деструктивным поведением, отрицается как можно дольше. Но эти симптомы только набирают силу и начинают проявляться независимо от воли эго. «Приказывать» симптому исчезнуть так же бессмысленно, как заставлять человека, сидящего на диете, есть сладости. Симптом, пусть даже контрпродуктивный, имеет значение, так как в символической форме выражает то, что жаждет своего выражения.

Испуганный человек больше всего на свете желает восстановить ощущение собственного «я». Психотерапевт знает, что симптомы служат полезными подсказками не только для выявления травмы или игнорируемого аспекта личности, но и для выбора способа исцеления. Специалисту также прекрасно известно, что невроз в среднем возрасте открывает огромные возможности для трансформации. Как утверждал Юнг, «момент обнаружения заболевания далеко не случаен: в большинстве случаев он, напротив, чрезвычайно важен. Он обычно совпадает с необходимостью нового психологического приспособления»[30]. Под приведенными выше словами подразумевается, что причиной кризиса и страданий выступает наша собственная психика – именно из-за полученной травмы и потребности в изменениях.

Мне часто вспоминается сон моей пациентки, которая впервые пришла на психотерапию в возрасте шестидесяти пяти лет, сразу после смерти мужа. С самого детства у нее сложились крепкие и доверительные отношения с отцом, вследствие чего у нее наблюдался сильный отцовский комплекс. Ее муж был на несколько лет старше. Естественно, смерть их обоих потрясла ее до глубины души. За утешением женщина обратилась к священнику, который и посоветовал ей психотерапию. Изначально ей казалось, что терапия уймет ее боль. Как и следовало ожидать, она наделила психотерапевта значительной властью.

По истечении нескольких месяцев терапии ей приснился сон, в котором она вместе с покойным мужем отправилась в путешествие. Когда они подошли к реке с мостом, пациентка вдруг поняла, что забыла сумочку. Муж пошел вперед, а она вернулась за сумкой. Следуя по той же дороге и подойдя к мосту, она встретила незнакомца, подошедшего слева. Мужчина пересек мост вместе с ней. Она объяснила ему, что ее муж ушел вперед и что вообще-то он умер. «Я так одинока, так одинока», – причитала она. «Я знаю, – ответил незнакомец, – но для меня это удача».

И во сне, и в процессе пересказа пациентка негодовала и злилась на незнакомца за его кажущееся равнодушие к ее тяжелой потере. Меня весьма заинтересовал описанный сон, так как он отражал явный психологический сдвиг. Несмотря на то что отец и муж пациентки умерли, они продолжали играть главенствующую роль в ее самоопределении. Отцовский комплекс, позитивный на первый взгляд, выступал источником внешней силы, не позволяя обрести ее внутри себя. Мост символизировал способность совершить переход от внешней силы к внутренней. А незнакомый путник олицетворял ее внутреннюю маскулинность, анимус, остававшийся неразвитым, подавляемый мощью отцовского комплекса. Это замечательный пример поразительной мудрости саморегулирующейся психики; страдания эго повлекли за собой пробуждение внутреннего компонента, не находящегося под властью отца. Перевал в середине пути для нее начался в возрасте шестидесяти пяти лет, когда она пустилась в странствие в поисках самоидентичности и внутренней силы. И первая, и вторая – необходимые элементы взрослости.

Взглянуть на невроз можно и с другой стороны – предположить, что страдания возникают вследствие значительной степени диссоциации. Социализируясь в детском возрасте и испытывая давление внешней реальности, мы постепенно отчуждаемся от самих себя. Внутренние протесты подавляются под натиском внешнего мира. Однако к среднему возрасту травмирование и игнорирование души становятся настолько сильными, что психика решительно сопротивляется дальнейшим надругательствам. Сопротивление проявляется в виде различных симптомов. Вместо того чтобы заглушать их лекарствами, нам необходимо вступить с ними в диалог и запустить «новое приспособление», о котором выше говорил Юнг.

Тем, кто испытывает неимоверные страдания, блуждая в сумраке своей души, трудно примириться с тем, что боль им во благо, как утверждал таинственный незнакомец из описанного выше сна пациентки. Однако в страданиях нам может открыться путь вперед. Никакого лекарства не существует, ибо жизнь не болезнь, равно как смерть не наказание. Зато есть путь к более осмысленной и полноценной жизни.

Помню женщину, которой в жизни пришлось хлебнуть немало горя: тяжелое появление на свет и изувеченное тело, периоды жестокого обращения и пренебрежения, а также целый букет зависимых и унизительных отношений. В середине жизни ее мир рухнул, и она обратилась внутрь, пытаясь найти человека, которого никогда не знала. При описании сурового испытания перехода в середине пути она употребила слово «раздробленность». Подобная раздробленность хорошо знакома многим, и они по вполне понятным причинам пытались укрыться в защищенной крепости неврозов и залечь там на дно, пока не поднялись ветра перемен. Но когда я поинтересовался у своей пациентки, какие действия она предприняла, ощущая в себе раздробленность, кем она была в период этого болезненного процесса, ее ответ убедил меня в том, что ей удалось обрести гармонию с собой. Цитирую, насколько помню, ее слова: «Я разговариваю с одной частью себя и слушаю. Потом разговариваю с другой частью себя и слушаю. И пытаюсь понять, чего от меня хочет душа».

Пациентка описывала душу как живое существо, женщину, указывающую ей путь. Кто-то скажет: «Она слышит голоса, она шизофреник». Вовсе нет. Все мы слышим так называемые голоса; это и есть комплексы – части нашей личности, которые говорят с нами, и мы становимся их заложниками, если отказываемся осознанно к ним прислушиваться. Эта женщина способствовала диалогу между эго и Самостью, диалогу, который может залатать раскол, возникший в прошлом. Ее способность довериться этому внутреннему процессу столь же важна, сколь и редка. Природа не выступает против нас. Поэт Рильке очень красиво выразился о том, что наши внутренние драконы в действительности могут искать нашей помощи: «Можно ли нам забыть те древние мифы, которые стоят у истока всех народов, мифы о драконах, которые в минуту крайней опасности могут стать неожиданно принцессами. Быть может, все драконы нашей жизни – это принцессы, которые ждут лишь той минуты, когда они увидят нас прекрасными и мужественными. Быть может, все страшное в конце концов есть лишь беспомощное, которое ожидает нашей помощи»[31]. Внимательная помощь преображает драконов, превращая их в источники энергии для обновления.

Вспомните данное Юнгом определение невроза как «страдания души, не обретшей смысла»[32]. Страдания поистине являются предпосылкой для трансформации сознания. В другой работе Юнг отмечал, что невроз – это «неаутентичные страдания»[33]. Аутентичные страдания предполагают встречу с драконами. А неаутентичные сопровождаются бегством от них.

Если Юнг и Рильке правы – а я думаю, так и есть, – наши драконы воплощают все, чего мы боимся, и все, что может проглотить нас, являясь при этом игнорируемыми частями нашей личности, которые могут оказаться чрезвычайно полезными. Если мы будем воспринимать их всерьез и даже любить, они отплатят нам сторицей, снабдив солидным запасом энергии и смысловым наполнением странствия во второй половине жизни.

Основная задача первой половины жизни – формирование эго-идентичности. Каждый из нас знаком с кем-то, кто так и не покинул родительский дом. Иногда человек в буквальном смысле живет с родителями и ухаживает за ними; кто-то живет в доме через дорогу или в том же районе; а кто-то переехал за тысячу километров, но все равно остается у них под каблуком. Человек, не отделившийся от родителей психологически, все так же к ним привязан. Задача первой половины жизни не выполнена.

Не в полной мере развитая эго-идентичность тормозит развитие личности во второй половине жизни. Готовность ко второй взрослости не ограничивается географическим дистанцированием от родителей. Человек должен научиться добиваться результатов собственными силами. И в данном случае речь не только об оплачиваемой работе; это означает, что задача его стимулирует и он эффективно справляется с ее решением.

Кроме того, необходимо зрелое восприятие отношений. Неумение идти на компромиссы, отстаивать собственную позицию в конфликтах, неизбежно возникающих в любых отношениях, свидетельствует прежде всего о неспособности прочувствовать собственную психическую реальность. Более того, не следует забывать о своих обязательствах представителя социума во внешнем мире. У каждого из нас случались моменты, когда нам хотелось спрятаться от безумия окружающей реальности, и, нужно отметить, периодическое самоустранение, вне всяких сомнений, благотворно сказывается на душе. Но сбежать навсегда – значит лишить себя дальнейшего развития личностной идентичности. И снова Юнг весьма красноречиво выразился на сей счет: «Естественное течение жизни требует, чтобы молодой человек пожертвовал своим детством и своей детской зависимостью от физических родителей, иначе он рискует быть пойманным телесно и духовно в сети бессознательного инцеста.[34] «Страх есть вызов и задача, потому что только смелость может вызволить из страха. И если не пойти на риск, то значение жизни отчасти окажется под угрозой насилия, а все будущее будет приговорено к безнадежному устареванию, к серому монотонному свету вечно неуловимых блуждающих огней».[35]

Как мы уже видели, в середине жизни можно разрушить даже успешно развитую эго-идентичность. Разбитое при расставании сердце, неприязнь со стороны тех, кто должен был поддерживать и спасать нас, равнодушие к карьере – все перечисленное указывает на размывание эго-проекций и ощущение идентичности, которое они до сих пор подпитывали. Насколько бы успешно нам ни удавалось упрочивать эго-состояние, выстраивать собственный мир, кризисы перевала в середине пути сопровождаются растерянностью, фрустрацией и утратой идентичности.

Часто незавершенные задачи первой половины жизни проявляются со всей болезненной очевидностью лишь тогда, когда мы подходим к перевалу в середине пути. После развода, к примеру, человек может лицом к лицу столкнуться с неявной зависимостью, которую скрывал брак. Или же осознать, что проецировал на супруга родительский комплекс. Кто-то понимает, что не обладает никакими профессиональными навыками или уверенностью. И тогда ошибки первой половины жизни бумерангом возвращаются к нам, пробуждая негодование и желание кого-то в них обвинить.

Один из сильнейших ударов, наносимых перевалом в середине пути, – крах неписаной договоренности со вселенной, предположения о том, что благодаря нашему правильному поведению, доброму сердцу и благим намерениям в жизни все будет складываться прекрасно. Мы рассчитываем на взаимность от вселенной. Если мы выполняем свою часть работы, она платит нам сторицей. Многие древние тексты, включая Книгу Иова, доводят до нашего сведения крайне неприятный факт: никакого такого контракта нет, и всякий, кто проходит через перевал в середине пути, упомянутый факт постигает. Никто не усаживался в супружескую лодку, к примеру, не питая добрых намерений и больших надежд, какими бы сбивчивыми ни были показания компаса и каким бы бурным ни было течение. Оказавшись на руинах брака, мы переживаем крушение не только отношений, но и сложившейся картины мира.

Но, вероятно, самым сильным потрясением становится утрата иллюзии о превосходстве эго. Сколь бы успешными ни были проекции эго поначалу, влияния у него больше нет. Разлад эго означает, что человек больше не хозяин своей жизни. Ницше однажды заметил, что люди приходят в ужасное смятение, узнав, что они не боги. Хотя достаточно просто осознать, что ты не в состоянии толком контролировать даже собственную жизнь. Юнг подчеркивал душевный трепет, возникающий, когда мы обнаруживаем, что не хозяева в собственном доме. Таким образом, помимо шока, смятения и даже паники, основным результатом перевала в середине пути является смирение. Вместе с Иовом мы сидим на гноище, лишенные иллюзий, мучимые вопросом, когда же наша жизнь пошла наперекосяк. Но в этом испытании может родиться новая жизнь. Для встречи со второй половиной жизни мы можем призвать на помощь силу, обретенную в борьбе первой половины.

Если у нашего эго не хватает сил, мы не сможем осуществить сдвиг оси «эго – мир» к «эго – Самость». Все, что осталось невыполненным в процессе отделения и укрепления эго, превращается в препятствие для роста будущей личности.

Жизнь безжалостно вынуждает нас вырастать и нести ответственность. Какими бы упрощенными ни были эти слова, но взросление и в самом деле является непреложным требованием перевала в середине пути. Оно подразумевает борьбу со своими зависимостями, комплексами и страхами без постороннего вмешательства. Оно требует от нас перестать возлагать на окружающих вину за нашу долю и взять на себя ответственность за свое физическое, эмоциональное и духовное здоровье. Мой собственный психоаналитик однажды сказал мне: «Включи свои страхи в распорядок дня». Пугающая перспектива, но я знал, что он прав. Такой план вынуждал меня отчитываться, а для этого необходимо было мобилизовать все свои силы.

Во время перевала в середине пути никто не освобождает нас от обязательств перед детьми, от экономической реальности или требований долга. Но даже когда внешний мир продолжает ожидать от нас определенных усилий, мы обязаны обратить взор внутрь себя, если хотим вырасти, измениться, найти ту личность, что является целью нашего странствия.

Окончание этапа доминирования эго, избавление от иллюзии того, что человек знает, кто он есть, и что он контролирует свою жизнь, неизбежно влечет за собой столкновение Персоны и Тени. Диалог между Персоной и Тенью в середине жизни помогает личности обрести необходимый баланс между Realpolitik общества и истиной отдельной личности.

Персона (в переводе с латыни «маска») есть более или менее сознательная адаптация эго к условиям социальной жизни. Мы формируем множество вымышленных персон, ролей. Одной стороной мы поворачиваемся к родителям, другой – к работодателю, третьей – к любимому человеку. Хотя Персона облегчает взаимодействие с внешним миром, мы склонны не только путать Персону других с их внутренней сущностью, но и отождествлять самих себя с нашими ролями. Как утверждалось ранее, со сменой ролей мы переживаем потерю собственного «я». Персона симулирует индивидуальность, но, в принципе, как отмечал Юнг, «она нереальна вовсе: она лишь компромисс между индивидуумом и обществом»[36]. В той же степени, в какой мы идентифицируем себя с Персоной, социальным «я», мы будем испытывать тревогу в случае, если нас отрывают от внешней адаптации ради обращения к внутренней реальности. Следовательно, один из аспектов перевала в середине пути – радикальное изменение наших отношений с Персоной.

Поскольку большая часть первой половины жизни уходит на формирование и поддержание Персоны, мы зачастую пренебрегаем внутренней реальностью. И вот тут на сцене появляется Тень, включающая в себя все вытесняемое или не получившее должного развития[37]. Тень содержит все жизненно важное, но сопряженное с определенными проблемами для человека – злость и сексуальность, безусловно, но также радость, спонтанность и нереализованные творческие порывы. По меткому замечанию Фрейда, неврозы есть плата за цивилизацию. Требования, предъявляемые обществом, начиная с семьи, раскалывают психику, в результате чего Тень удлиняется. Тень рождается вследствие травмирования природы человека ради коллективных социальных ценностей. Соответственно, конфронтация с Тенью и ее интеграция позволяют исцелить невротический раскол и открывают возможности для роста. Юнг пришел к следующему выводу: «Если до сих пор считалось, что человеческая Тень является источником всякого зла, то при более внимательном изучении можно убедиться, что она не только состоит из достойных порицания склонностей, но также содержит целый ряд положительных качеств, а именно: естественных инстинктов, нормальных реакций, реалистичных прозрений и творческих импульсов и т. д.»[38]

К среднему возрасту мы обычно уже способны подавлять существенную часть своей личности. В период перевала в середине пути, к примеру, наружу часто выплескивается злость, поскольку все это время поощрялось ее подавление. Индогерманский корень angh, от которого происходит слово anger («злость», а также anxiety – «тревожность», angst – «неуверенность в будущем» и angina – «ангина»), означает «сдерживать». Практически вся социализация построена на сдерживании естественных побуждений, отсюда и постоянное нарастание злости. Но куда же направляется энергия, сопряженная с этими естественными порывами? Часто она питает наши слепые амбиции, толкает на употребление наркотиков, чтобы притупить интенсивность этих эмоций, или ведет к насилию по отношению к себе или окружающим. Если человеку регулярно внушают, что злость – это грех или нравственная слабость, тот утрачивает способность самостоятельно распознавать границы. Признаваемая и направляемая в нужное русло, злость служит мощным толчком к переменам. После этого человек просто отказывается жить в противоречии с самим собой. При длительном поощрении Персоны теневая встреча со злостью, безусловно, доставляет беспокойство, однако заживление внутреннего раскола невозможно без обретения свободы, позволяющей прочувствовать собственную реальность.

Прочие встречи с Тенью не менее болезненны, так как индивиду приходится признавать широкий диапазон эмоций, обычно неприемлемых в мире Персоны, в частности эгоизм, зависимость, похоть и ревность. В первой половине жизни мы можем отрицать подобные качества и проецировать их на других: он тщеславный, она чрезмерно амбициозна и т. д. Однако к среднему возрасту возможности самообмана истощаются. Утром в зеркале мы видим врага – самих себя. Несмотря на болезненность встречи с не столь благородными качествами, после их признания мы прекращаем проецировать их на окружающих. По мнению Юнга, лучшее, что мы можем сделать для мира, – избавиться от теневых проекций. Требуется немалое мужество, чтобы признать: дурное в мире – это дурное в нас, дурное в браке – это дурное в нас и т. д. Именно благодаря такому смирению мы делаем лучше мир, в котором живем, и закладываем фундамент для исцеления и своих отношений, и самих себя.

Встреча с собой также означает, что нам следует вернуться назад и взять с собой то, что было брошено и забыто: joie de vivre[39], нераскрытый талант, детские надежды. Если представить свою психику как мозаику, можно было бы сказать, что мы не сумеем пересчитать все ее элементы (не говоря уж о том, чтобы их «прожить»). Но каждый признанный элемент дарует исцеление и награду израненной душе. Так, мужчина, мечтавший научиться играть на пианино, женщина, мечтавшая поступить в колледж или летним днем покататься по заливу на лодке, – каждый из них может осуществить мечту, которая по той или иной причине осталась нереализованной. Мы не выбираем особенности своей психики, зато можем выбрать, любить или ненавидеть ее. Тем не менее многие из нас не ощущают себя достаточно свободными, чтобы признать собственную реальность. Нам недоставало эмоциональной поддержки родителей или примера позитивного родительского отношения к жизни; мы впитали в себя это пренебрежение и запрет на реализацию внутреннего потенциала. Для среднего возраста исключительно важно выдать себе разрешение жить в собственной реальности. Тот факт, что мы смертны, что наше время ограничено и что никто не освободит нас от бремени ответственности за нашу жизнь, служит мощным стимулом для максимального раскрытия личности.

Бунтарское поведение Тени в период перевала в середине пути – одно из проявлений попыток Самости вернуть личность в состояние равновесия. Ключ к интеграции Тени, непрожитой жизни, – в понимании того, что ее требования исходят от Самости, которая не желает ни дальнейшего вытеснения, ни фальшивого отыгрывания. Интеграция Тени требует, чтобы мы не только вели ответственную социальную жизнь, но были еще и честны по отношению к себе. Сужение мира Персоны дает нам понять, что мы жили на временной основе; интеграция внутренних истин, приятных и неприятных, – обязательное условие зарождения новой жизни и восстановления цели.

Как уже упоминалось ранее, ничто в среднем возрасте не способно принести большее огорчение и ранить сильнее, чем длительные близкие отношения вроде брака. Подобные отношения отягощены бременем внутреннего ребенка. Мы привносим в них огромные надежды, очень сильно в них нуждаемся и наделяем слишком большим потенциалом к разочарованию. Любой, кто в среднем возрасте оглянется назад, содрогнется от осознания важности таких действий, как вступление в брак или выбор карьеры, нередко совершенных не одно десятилетие назад, и бездумности, с которой принимались эти решения. Молодые люди всегда влюблялись, давали клятвы на всю жизнь и рожали детей. И будут продолжать делать так же. Но в период перевала в середине пути многих ожидают конфликты с собой и с партнером, что оказывает на отношения серьезное давление. Крайне мало браков, где супруги среднего возраста не чувствовали бы серьезного напряжения. Либо развод служит знаковым событием, подводящим человека к перевалу в середине пути, либо брак становится основной точкой тектонического давления.

Чтобы лучше разобраться в роли и значимости отношений в период перевала в середине пути, нам предстоит глубже погрузиться в природу близости. Очевидно, что человек, которому мы вверяем свою душу, принимает на себя тяжкий груз. Более того, современная культура часто демонстрирует синонимичность брака и романтической любви. А ведь немалую часть истории брак служил средством сохранения и передачи ценностей, этнической принадлежности, религиозных традиций и власти. Браки по договоренности отличались большей прочностью, нежели основанные на любви, самом мимолетном из чувств. Аналогичным образом брачные союзы, которые строятся на взаимной зависимости, могут успешно сохраняться, если только не вмешается смерть или судьба. (Мой бывший коллега, тяжело переживший холокост, женился на женщине вдвое моложе себя, которая заботилась о нем к их обоюдному удовлетворению.) И правда, с какой стороны ни посмотри, браки, в основу которых положены функциональные потребности, имеют куда больше шансов сохраниться, чем те, что продиктованы романтическими ожиданиями и взаимными проекциями. Джордж Бернард Шоу заметил:

«Когда два человека находятся под влиянием самой безумной, самой обманчивой, самой скоротечной из всех страстей, им приходится клясться, что они будут пребывать в этом возбужденном, неадекватном и изнуряющем состоянии, пока смерть не разлучит их»[40].

На приведенной ниже схеме отображены типичные для гетеросексуальных отношений взаимодействия.

На сознательном уровне мы выстраиваем с окружающими эго-отношения, но романтический альянс на основе таких отношений мы заключать не станем. Эта честь выпадает аниме и анимусу – более или менее бессознательным контрсексуальным элементам психики.

Коснемся их очень кратко. Анима персонифицирует интериоризированную мужчиной феминность, на которую изначально влияют его мать и прочие женщины, окрашенную во что-то незнакомое ему и уникальное. Познание мужчиной анимы включает отношения со своим телом, инстинкты, ощущение жизни и умение налаживать отношения с другими людьми. Женский анимус – это ощущение своего маскулинного компонента, подверженного влиянию отца и культуры, но также уникального для нее. Анимус отвечает за приземленность, способности, умение фокусировать энергию и реализовывать свои желания. Однако основополагающая истина любых отношений заключается в том, что человек проецирует на Другого все то, что не пережил осознанно сам. Диагональные стрелки показывают эту проекцию от анимы/анимуса на эго и наоборот[41]. Из многочисленных представителей противоположного пола нас привлекают лишь некоторые подходящие объекты для проекции, которые в состоянии хотя бы временно ее удержать. Эти диагональные взаимоотношения обусловливают так называемую романтическую любовь.

Романтическая любовь дарит нам чувство глубокой привязанности, заряд энергии, надежду и ощущение возвращения домой. Любовь с первого взгляда – одна из самых примечательных таких проекций. При этом Другой может быть хоть убийцей с топором, но только он или она на данный момент в состоянии поддерживать проекцию. Очевидно, за проекцией стоит обычный человек, такой же, как и мы, который, без сомнения, проецирует на нас свои собственные огромные надежды. Но для нас Другой – особенный. «Этот человек не такой, как все», – говорим мы. Или: «Я никогда раньше не испытывал ничего подобного». Эта иллюзия подпитывается поп-культурой. Если объединить все песни из верхушки хит-парада, вышел бы текст примерно следующего содержания: «Я был глубоко несчастен (несчастна), пока в моей жизни не появилась (появился) ты. Мы открывали мир заново и воспарили на вершину блаженства, а потом ты изменилась (изменился), и мы все потеряли, и ты уехала (уехал), и я снова страдаю и больше никогда не полюблю до следующего раза». Меняется лишь пол исполнителя и присутствие или отсутствие гитары.

Совместная жизнь изо дня в день безжалостно стирает любые проекции; нам остается лишь инаковость Другого, который не будет и не может соответствовать масштабам наших проекций. Поэтому в середине жизни люди приходят к заключению: «Ты не тот, за кого я вышла замуж» («Ты не та, на ком я женился»). Но они такими никогда и не были. Они всегда были кем-то другим, незнакомцем, которого мы едва знали тогда и знаем чуть лучше сейчас. Поскольку на этого Другого проецируется анима или анимус, человек в буквальном смысле влюбляется в отсутствующие части своей личности. То чувство привязанности и возвращения домой так грело душу и вселяло такие большие надежды, что его утрата воспринимается как катастрофа[42].

Вся правда о близких отношениях сводится к тому, что они никогда не бывают лучше наших отношений с самими собой. То, как мы выстраиваем отношения с собой, определяет не только выбор Другого, но и качество отношений с ним. По сути, любые близкие отношения дают подсказку к тому, кем мы были в самом их начале. Таким образом, все отношения показательны в плане состояния нашей внутренней жизни, и не одни отношения не будут лучше, чем наши отношения с собственным бессознательным (вертикальная ось диаграммы)[43].

Отношения не были бы столь отягощены, не предъявляй мы к ним завышенные требования. Но какой вообще в них смысл, если они не отвечают ожиданиям нашего внутреннего ребенка? Смысл приходит, пишет Юнг, «когда люди чувствуют, что живут символической жизнью, что они актеры в божественной драме. Это приносит мир. Это дает единственное значение человеческой жизни; все остальное банально, и его можно отбросить. Карьера, производство потомства – все это майя по сравнению с тем, что ваша жизнь имеет смысл»[44].

Акцент с надежды на спасение волшебником-Другим смещается на роль, которую отношения могли бы сыграть в придании жизни большего смысла.

Бесспорно, модель близости, характерная для нашей культуры и надежд первой взрослости, та, что проповедует слияние или единение, – убежденность в том, что через союз с Другим половинка меня будет дополнена до целого, – себя изжила. Вместе мы одно, вместе мы единое целое. Столь естественная надежда человека, ощущающего себя неполным и неполноценным перед лицом огромного мира, тормозит развитие обоих партнеров. Когда повседневные трения семейной жизни истирают надежду и сопутствующие ей проекции, человек утрачивает смысл, а именно смысл, проецируемый на Другого.

С приближением среднего возраста мы оказываемся перед необходимостью найти замену модели единого целого, так как та попросту бесполезна. Модель, подходящая для второй половины жизни, при условии, что оба партнера берут на себя ответственность за свое психическое здоровье, изображена на рисунке далее.

Фигура, похожая на миску, обозначает открытый характер зрелых отношений. Каждая сторона отвечает преимущественно за свою индивидуацию. Посредством отношений партнеры поддерживают и поощряют друг друга, но не могут выполнять друг за друга работу по развитию, или индивидуации. (Важность индивидуации мы обсудим в пятой главе.) Данная модель предполагает отказ от надежды на спасение Другим. Согласно ей, оба партнера принимают участие в индивидуации и вносят в партнерство свою лепту, более полно раскрывая свою личность. Зрелые отношения, переросшие модель единого целого, требуют от партнеров принимать на себя личную ответственность, в противном случае браку грозит застой.

Чтобы выстроить зрелые отношения, человек должен сказать себе: «Никто не в состоянии дать мне то, чего я больше всего хочу или в чем сильнее всего нуждаюсь. Это могу сделать только я. Но при этом я могу оценить отношения по достоинству и вкладываться в них ради того, что они в действительности мне дарят». А дарят они обычно теплоту и близость, взаимное уважение и поддержку, диалектику противоположностей. Молодой человек, который использует отношения, чтобы укрепить нестабильное ощущение собственного «я», не обладает мужеством и дисциплинированностью, необходимыми для зрелых отношений. Если раньше он нуждался в одобрении, то теперь ему придется примириться с различиями. Если раньше он жаждал простой любви двух одинаковых людей, то теперь ему придется справляться с трудной задачей любить иного Другого.

Избавляясь от проекций и многочисленных невысказанных требований, мы получаем возможность обогатить свою личностью благодаря инакости партнера. Один плюс один не равно Одному, как предполагается в модели единого целого; в сумме получается три – два отдельных индивида, чьи отношения формируют третью единицу, которая побуждает их выходить за рамки их индивидуальных ограничений. Более того, отказываясь от проекций и делая упор на внутреннем развитии, мы начинаем постигать безграничность своей души. Другой помогает нам расширять возможности нашей психики.

Рильке описывал отношения как совмещение одного одиночества с другим[45]. Данное им определение, несомненно, близко к истине, ибо в конце нам остается лишь наше одиночество. Следует признать, что проекция не продержится долго, но опять-таки ей на смену придет нечто с более богатым содержанием. Учитывая бессознательность проекций, мы не можем постоянно пребывать в уверенности в том, что с Другим нас связывают истинные отношения. Но если мы примем основную ответственность за самих себя, то с меньшей вероятностью будем проецировать зависимости и несбыточные ожидания внутреннего ребенка.

Настоящие отношения, таким образом, рождаются из осознанного желания отправиться в странствие вместе с другим человеком, приблизиться к раскрытию тайны жизни, ступая по мостам общения, секса и сопереживания. Ницше однажды заметил, что брак – это разговор, бесконечный диалог[46]. Если человек не готов активно участвовать в этом длительном диалоге, значит, он не готов к длительной близости. Многие давно женатые пары прекратили вести разговоры, поскольку перестали расти как личности. Когда акцент ставится на личностном росте, тогда у каждого из партнеров будет интересный собеседник. Затормозить собственное развитие, даже в ложных интересах другого человека, – значит обречь супруга на жизнь рядом с раздраженным и угнетенным существом. Аналогично неприемлемым является и препятствование развитию со стороны супруга. Подобный брак необходимо кардинально пересмотреть, в ином случае он теряет смысл. Как видно из диаграммы на с. 92, в зрелом брачном союзе, открытом и диалектичном, присутствует четвертый двунаправленный вектор, обмен между двумя тайнами, внутренними контрсексуальными энергиями; это встреча одной души с другой.

Любовь, таким образом, – один из способов прожить символическую жизнь, о которой писал Юнг, встретиться с таинством, чье имя и сущность нам никогда не удастся постичь, но чье отсутствие загоняет нас в ловушку поверхностности. К среднему возрасту многие браки либо распадаются, либо находятся под угрозой развала. В прошлом индивидуумы, которые столкнулись с ослаблением проекций, находились под слишком сильным общественным давлением, чтобы искать альтернативы. Одни выбирали любовные романы на стороне, другие – злоупотребление наркотиками или алкоголем, третьи – сублимацию через работу и детей, четвертые – болезни, мигрени или депрессии. Позитивные варианты, как правило, не рассматривались. Сегодня такие выборы существуют, и, какими бы болезненными те ни были, они не так плохи, как застрять в ячейке, мешающей индивидуации супругов. Невзирая на добрые намерения и желания эго, правда выйдет наружу. Требуется мужество, чтобы пристально изучить эту ячейку, вобравшую в себя надежды и потребности двух людей, зато мужество исцеляет, помогает восстановить целостность и подарить жизнь после смерти.

Вера в волшебника-Другого не несет в себе ничего, кроме жестокого самообмана. Если вам кажется, что такой человек есть, можно с уверенностью утверждать, что это проекция. Если по прошествии длительного времени мы все еще находимся под опекой Другого, высока вероятность того, что мы попали в зависимость, которая сознательно или бессознательно подпитывается и поддерживается Другим. Этими словами я вовсе не ставил целью принизить мощную поддержку, которую партнер может оказать нам в нашем странствии. Я лишь хочу сказать, что мы всегда бежим от колоссальной ответственности за свою собственную жизнь. Я был знаком с одной весьма компетентной в своей сфере женщиной, которая однажды утром выставила мужа за дверь и в тот же день «подцепила» следующего супруга. Несмотря на высокий профессионализм, она так и не рискнула жить своей жизнью и вести нелегкий внутренний диалог.

Когда человек набирается мужества обратить взор внутрь себя, он получает возможность открыть дверь, ведущую к заброшенным частям собственной личности. Сняв с партнера непосильное бремя – воплощать смысл вашей жизни, – вы получаете стимул активизировать свой потенциал.

Недавно мне удалось послушать, как разыгрывались классические гендерно-ролевые партии, записанные в раннем детстве на наши внутренние кассеты. Оказавшись на грани развода, муж и жена обвиняли друг друга в том, как сложилась их жизнь. Мужчина заявлял, что вкалывал изо всех сил, чтобы добиться успеха, построить профессиональную карьеру и обеспечить семью. Он ответственно трудился, но внутри него росло негодование, вызванное отсутствием личной жизни. Гнев его обратился внутрь, началась депрессия, и в конце концов он пришел к выводу, что ему придется либо развестись, либо умереть. На что жена возразила, что все это время играла роль хранительницы домашнего очага, заботилась о нем и детях, совершенно забросив свои профессиональные устремления. Она также пребывала в депрессии.

Очевидно, жертвами были оба супруга. Эти партии были прописаны за них, и они исполняли их в меру своих способностей так же, как делали их родители, копя все двадцать лет внутри себя раздражение. Каждый внес свою лепту в общее несчастье, но чего можно ожидать от двадцатилетних юнцов, кроме как разыгрывания сценария первой взрослости? Они хорошо послужили институту брака, а вот сам институт не очень-то им помог. Смогли бы они остаться вместе или нет, зависело от взаимной приверженности личностному росту.

Незыблемая истина психики: изменись или увязнешь в раздражении, расти или умри внутри. Опять-таки проблема брака в среднем возрасте заключается в том, что отношения настолько заражены раздражением, что возможности для возрождения поставлены под неотвратимую угрозу. Всегда возникают сомнения, можно ли воскресить добрую волю и убрать негативную проекцию на супруга.

Нельзя не признать, что очень нелегко найти баланс между обязательствами перед окружающими и перед самими собой, однако попытаться просто необходимо. Эта тема не нова. «Кукольный дом» Ибсена звучит на удивление современно. Когда Нора уходит от мужа и детей, муж напоминает о долге перед церковью и семьей. На что та заявляет о долге перед самой собой. Ее супруг в полном недоумении. «Сможем ли мы все исправить?» – спрашивает он. Нора отвечает, что не знает этого, так как, обнаружив, что понятия не имеет, кто она такая, и что, по сути, все это время она проигрывала записи первой взрослости, она не может предсказать, какого человека твердо намеревается открыть в себе. Когда столетие назад «Кукольный дом» поставили на сценах европейских столиц, на пьесу посыпались нападки – столь велика была скрытая угроза институтам брака и родительства. Даже сейчас перед людьми, намеревающимися уйти из семьи или хотя бы изменить сковывающий их традиционный уклад, встают препятствия в виде общественного мнения, родительских моделей и чувства вины. Нора покинула семейный дом, обрекая себя на общественное порицание и финансовую нужду, ибо закон лишал ее имущества, родительских прав и финансовой свободы. Но она понимала: ей придется уйти либо в противном случае она умрет.

Чем раньше каждый из партнеров осознает необходимость индивидуации как raison d’etre (цели) отношений, тем выше вероятность того, что эти отношения сохранятся крепкими и долгими.

Естественно надеяться на то, что время каким-то образом ослабит напряжение в голове, заполнит пустоту внутри. Когда я прошу пары представить свой брак через десять лет на том же самом месте, им сразу становится понятно, что нужно что-то менять. Если один из супругов препятствует переменам, будьте уверены, что он все еще находится под властью тревожности и цепляется за проекции первой взрослости. Вполне возможно, упорствующий супруг будет вечно противиться необходимой ответственности. В этом случае он лишается права вето на чужую жизнь. Ни у кого нет права мешать развитию другого человека, это духовное преступление.

Когда партнеры признают наличие проблем и открыто просят друг друга о поддержке, есть все шансы на восстановление этого брака. При данном раскладе ни один из партнеров не является ни спасителем, ни врагом, а только партнером. Возможно, идеальный вариант для парной терапии – индивидуальная терапия для каждого из партнеров, чтобы сосредоточиться на личных потребностях, плюс совместное посещение сеансов, чтобы разобраться не только с изжившими себя паттернами прошлого, но также с надеждами и планами на будущее. Таким образом, брак может стать генератором процесса индивидуации.

Чтобы сгладить конфликт и стимулировать сотрудничество, я нередко задаю определенные вопросы в присутствии второго супруга. Например: «Что в вашей биографии или поведении могло привести к конфликту или подорвать отношения?» Подобного рода вопросы приводят в недоумение тех, кто рассчитывал на то, что психотерапевт поможет им обосновать претензии к партнеру. Вопрос побуждает их заглянуть внутрь себя и взять на себя ответственность за сохранение и укрепление отношений. Еще один полезный вопрос: «Какие у вас были мечты в отношении самих себя и какие страхи мешали их осуществлению?» Когда супруг слышит о трудностях и разочарованиях спутника жизни, в нем пробуждается сострадание и желание протянуть руку помощи. Истинная близость заключается в готовности разделить неудачи, страхи и надежды, и мало какие пары, как бы долго те ни были женаты, могут ею похвастаться. Людей могут объединять секс или дети, но по-настоящему прочно цементирует отношение только глубокое понимание чувств и переживаний своего партнера.

Нам никогда не удастся полюбить инакость супруга, если мы не прочувствуем на себе, каково им быть. Может быть, любовь в действительности есть способность настолько ярко представлять переживания Другого, что мы можем признать данную реальность. Доверительная беседа способствует еще более живому представлению и спасает от нарциссической зацикленности. Меня не раз спрашивали, не является ли стремление к личностному росту само по себе проявлением нарциссизма. Нет, не является при условии, что человек твердо намерен реализовать заложенный потенциал и наделяет таким же правом Другого. Для этого требуются двойные усилия: способность нести ответственность за самого себя и мужество мысленно признать действительной реальность Другого. В нашей культуре отсутствуют модели и первой, и второго, так что нам предстоит научиться всему самостоятельно. Альтернатива – весьма плачевное состояние многих браков. Мы обвиняем супруга в своем несчастье, в глубине души подозревая, что тоже приложили к нему руку. И в таком прокисшем бульоне варится наш брак.

Многие, подобно Кэрол Гиллиган в книге «Иным голосом. Психологическая теория и развитие женщин», утверждают, что реализовать потребности в индивидуации женщинам куда сложнее, чем мужчинам. Всему виной избыточные требования, возлагаемые на них супружескими отношениями. Природа женского сознания может быть обозначена словосочетанием «диффузное сознание». Это означает, что женщина с исключительной четкостью осознает свое окружение и требования, предъявляемые ей другими людьми. Так, сообщает Гиллиган, участницы ее семинара выражали согласие с молодым Стивеном Дедалом, героем автобиографического романа Джеймса Джойса «Портрет художника в юности», заявившим, как в свое время сделал и сам Джойс, что отрекается от семьи, веры и страны в целом, ибо не может быть нужным тому, что не нуждается в нем. Но при этом им хорошо была знакома дилемма Мэри Маккарти, описанная ею в книге «Воспоминания о католическом девичестве»: когда ей захотелось совершить прыжок в неизвестное, ее останавливали и парализовывали чувство долга и стыд. Несмотря на то что современным женщинам чуть проще, чем их матерям, делать выбор в пользу собственного пути, на них все так же давят чужие требования. Следовательно, женщине приходится прыгать дальше, чем мужчине, чтобы заслужить право быть собой. Как и Норе из «Кукольного дома», ей приходится искать баланс между требованиями окружающих и долгом перед самой собой. В конце концов, из мучениц выходят плохие матери и плохие жены. У женской святости всегда есть цена, и платят ее и она, и окружающие.

Во взрослом человеке детская потребность в привязанности пускает очень глубокие корни. Можно даже утверждать, что она является естественной и нормальной. Но если основной критерий нашей самооценки и безопасности завязан на Другом, о зрелости говорить не приходится. Понятие «жажда привязанности» описывает паттерн, при котором естественная потребность в Другом выходит из-под контроля[47]. При этом, разумеется, забывается, что внутри каждого из нас как минимум теоретически живет всегда готовый прийти на помощь спутник.

Огромной проблемой многих мужчин является их эмоциональное онемение[48]. Приученный скрывать чувства, отмахиваться от инстинктивной мудрости и подавлять свою внутреннюю истину, среднестатистический мужчина остается незнакомцем для себя и окружающих, рабом денег, власти и статуса. В своих западающих в память строках Филип Ларкин описывает их как «мужчин, чей первый инфаркт случается как Рождество, которые беспомощно барахтаются, придавленные обязательствами и соблюдением необходимых традиций, затягиваются в темные аллеи возраста и недееспособности, лишенные всего, что когда-то дарило жизни радость».

В нашей культуре крайне мало моделей, предлагающих или позволяющих мужчине быть честным с самим собой. На вопрос, что они чувствуют, мужчины обычно рассказывают, что они думают или в чем состоит некая «внешняя» проблема. Вспомните исключительно мастерски поданные, завуалированные намеки в рекламных роликах пива, без которых не обходится ни одна спортивная трансляция. Веселые крутые парни складывают балки в штабеля, пилят бревна или управляют погрузчиком. (И никогда не сидят за компьютером или возятся с детьми.) Звучит сигнал, и наступает время развлечений! Вся компания направляется в ближайший бар, где уже позволительно прикасаться друг к другу с товарищеской фамильярностью. В баре они пьют пенное пиво в компании символической блондинки, необходимой, чтобы зрители не сочли их гомосексуалистами. Она также олицетворяет аниму, которая активизируется в радости, злости или сентиментальном настроении. Алкоголь, разрушая преграды, защищающие от внутренней женщины, вытаскивает на поверхность то, что не может быть сознательно признано.

Как женщина может рассчитывать на хорошие отношения с мужчинами, когда те не в состоянии наладить связь с собственной феминной душой? Женщинам не под силу заменить эту внутреннюю связь, они лишь могут принимать на себя и в определенной степени поддерживать мужскую проекцию. Дошедший до нас древнеегипетский текст «Беседа разочарованного со своим Ба» доказывает, что данная проблема не нова. Новым является лишь все более явно звучащий призыв мужчинам, которым до сих пор приписывают старые роли воина и добытчика, обратиться внутрь себя и разобраться, что же для них истинно.

В своей книге «Мужские сны и исцеление мужчин» Роберт Хопке утверждает, что мужчине требуется год терапии, чтобы принять свои истинные чувства, пропустив их через себя, – год, чтобы добиться того, что у женщин получается само собой. Подозреваю, что он прав, а сколько мужчин готовы выдержать год терапии, только чтобы подойти к отправной точке?[49] К счастью, некоторые выдерживают, но многие отдают себя на волю течения и идут ко дну. Жертвы патриархата, они видят признак мужественности лишь в наличии власти[50]. Так что мужчине, приближающемуся к перевалу в середине пути, придется снова стать ребенком, взглянуть в лицо страху, скрытому под маской власти, и повторно задать прежние простые вопросы: «Чего я хочу? Что я чувствую? Что мне следует предпринять, чтобы пребывать в ладу с самим собой?» Мало кто из современных мужчин позволяет себе подобную роскошь. Поэтому они плетутся на работу и мечтают выйти на пенсию, чтобы играть в гольф в каком-нибудь райском уголке, желательно до того, как их хватит инфаркт. Если только они не начнут смиренно задавать эти простые вопросы, позволяя сердцу говорить, шансов у них нет ни малейших.

Точно так же обесточены и многие женщины. Внутренний голос вытравливает их природные сильные стороны. Негативно настроенный анимус нашептывает им на ухо пессимистичные перспективы. «У тебя ничего не получится», – твердит он, держа их за горло мертвой хваткой. Анимус, который, помимо всего прочего, воплощает творческие способности женщины, ее способность жить своей жизнью и осуществлять собственные желания, прячется в тени материнской модели, отцовского поощрения (или критического отношения) и ограниченных ролей, предлагаемых обществом. Женщинам издавна наказывалось получать удовлетворение от достижений мужа и сыновей. Один из самых грустных комментариев я прочел в дневнике Мэри Бенсон, глубоко викторианской женщины, жены Эдварда, архиепископа Кентерберийского, чья жизнь диктовалась двумя институтами: браком и церковью. После смерти Эдварда Мэри пришлось встретиться с самой собой и с ужасом обнаружить вот что: «…Что вся моя жизнь… была выстроена в соответствии с нескончаемыми четкими требованиями… Внутри нет ничего: ни силы, ни любви, ни желания, ни инициативности – все это было у него, и моя жизнь полностью подчинялась его жизни. Господи, позволь мне стать самостоятельной личностью… Подобием самостоятельной личности… Как мне связать это с обретением себя? Мне кажется, я так долго жила чужой жизнью, не то чтобы намеренно или по недоразумению. Но, вступив в брак со столь властной личностью, как Эдвард… в сочетании с колоссальными обязательствами, накладываемыми моим положением, как я могла найти себя? Кажется, у меня не было никакого иного предназначения, кроме угождения другим, и никакого внутреннего стрежня. Но внутренний стержень должен быть»[51].

Читатель, обрати взор внутрь себя и вздрогни. Разве жизнь Мэри не твоя жизнь? Какими бы печальными ни были ее размышления, вполне, впрочем, простительные, учитывая давление господствующих институтов, нельзя снимать с нее ответственности. Личность не даруется нам Господом, а формируется в каждодневной борьбе с демонами сомнений и осуждений, порождающими депрессию и чувство ненужности.

Не желая ограничивать себя определениями, соответствующими гендерным ролям, современные женщины отважно борются за сохранение баланса между карьерой и семьей. От прошлых мечтаний мало что осталось. Часто в среднем возрасте женщина остается одна, покинутая детьми, которые вполне оправданно стремятся жить своей жизнью, и мужем, увлеченным работой или же новой женщиной, на которую пала проекция его анимы. Кто-то, возможно, возразит, дескать, у нее есть полное право чувствовать себя брошенной и преданной, но опять-таки, если бы она осознанно предвидела подобный расклад и подготовилась к нему, то была бы рада встретить вновь обретенную свободу.

Знавал я одного отца, который обратился к дочери, уезжавшей в колледж, с таким напутствием: «Учитывая статистику разводов и тот факт, что мужчины умирают раньше, с вероятностью восемьдесят процентов ты останешься одна, возможно, с детьми, которых нужно будет содержать, и без денег. Поэтому тебе стоит озаботиться получением профессии и иметь достаточно самоуважения, чтобы твоя самооценка не зависела от мужчины, с которым ты захочешь связать свою жизнь». Это были не слова поддержки, не совет выходить замуж ради стабильности, не поощрение традиционной женской зависимости. Ему было неприятно произносить такую речь. Ее единственное достоинство заключалось в правдивости.

Когда в середине жизни женщина чувствует себя покинутой, ее внутренний ребенок быстро выбирается наружу. Это травматично. Если она обращается за помощью к психотерапевту, первый год уходит на то, чтобы выпустить злость и грусть, преодолеть отрицание и смириться с аннулированием неписаного договора, который все люди, как им кажется, заключили с вселенной. На протяжении второго года женщина набирается сил и энергии для новой жизни. Если у нее нет образования или профессиональных навыков, необходимых для финансового самообеспечения, она прилагает все усилия, чтобы их приобрести. У нее есть все основания полагать, будто ее использовали, и сделало это общество. За время терапии она может признать, что и сама неосознанно этому способствовала.

Для многих женщин, подошедших к перевалу в середине пути, сейчас самое подходящее время, чтобы организовать встречу с самой собой, которая была назначена, но пропущена много лет назад. Отказавшись от роли всеобщей няньки, женщина вынуждена задаваться вопросом, кто же она есть и чего хочет от жизни. Дать ответы на указанные вопросы она сможет лишь тогда, когда осознает различные внутренние силы, мешающие ее продвижению вперед, комплексы, унаследованные от родителей и западной культуры[52]. Негативная энергия анимуса подрывает волю, уверенность и веру в себя. Позитивная же воплощает независимость, умение бороться за свои желания и укрепление жизненной силы. Позитивная энергия анимуса редко дается от природы, ее необходимо культивировать в себе. Главная задача женщины среднего возраста – найти в себе мужество освободить новую личность, ту, что ценит отношения, но не позволяет им ограничивать или определять себя.

Порой в человеке просыпается жажда мщения, подчиняя себе все его существо. Согласно статистике, связи на стороне встречаются примерно в пятидесяти процентах браков, при этом мужчины изменяют чуть чаще, чем женщины. Думаю, мало кто из них просыпается однажды утром и говорит себе: «А давай-ка я испорчу сегодня себе жизнь, причиню боль партнеру и детям, рискуя потерять все, ради чего я так упорно боролся». Но такое случается.

Какими бы достоинствами ни обладал третий человек в реальности, он или она, несомненно, является носителем проекций. Так же как брак является главным носителем потребностей внутреннего ребенка, так и внебрачная связь выступает главным носителем проекции анимы и анимуса, возродившейся, когда оказалось, что спутник жизни всего-навсего обычный человек. Когда я писал эти строки, одна известная актриса объявила о восьмом, а может, уже девятом браке. Желаю ей счастья, но точно знаю, что в таком зрелом возрасте она все еще опирается на проекции. В этот раз ее выбор пал на какого-то качка, на двадцать с лишним лет ее моложе. В настоящее время я работаю с мужчиной сорока восьми лет, который влюбился в двадцатиоднолетнюю девушку. Я вижу, как его лодка на полной скорости несется к Ниагарскому водопаду, но на него не действуют никакие мои слова. Я, конечно, не знаком с его избранницей. И не знаю, насколько сварлива его жена. Мне, разумеется, не понять, насколько другим человеком он себя чувствует. Сила бессознательного требует больше уважения, нежели логика, традиции и конституция Соединенных Штатов.

Фрейд обычно требовал, чтобы его клиенты во время терапии не принимали никаких серьезных решений, связанных со вступлением в брак, разводом или карьерой. Звучит несколько утопично, но жизнь идет вперед, мы испытываем те или иные эмоции, принимаем различные решения и должны проявлять себя в реальном мире. Неважно, что данная проекция со временем растворится, неважно, что человеку так или иначе придется жить с самим собой, жизнь идет вперед, а мы принимаем решения. При работе с семейными парами я всегда чувствую облегчение, когда узнаю, что нет третьей стороны, ведь тогда у супругов есть шанс честно разобраться со своим браком. Если брак потерпел крах, давайте открыто признаем это, но не будем перекладывать проблемы на запасные пути, на проекции, которые воплощают собой внебрачные связи. Я настоятельно рекомендую клиентам приостановить всяческие посторонние контакты для того, чтобы трезво оценить свой брак. Иногда такая стратегия приносит плоды и муж или жена могут разрешать проблемы без давления с третьей стороны. Но в большинстве случаев это не более чем борьба с ветряными мельницами. Индивидуумы, одержимые бессознательным, не способны реалистично смотреть на происходящее.

В действительности власть внебрачных отношений над человеком в среднем возрасте объясняется тем, что нас как магнитом тянет к цветущей пышным цветом первой взрослости. Не реже чем я слышу жалобы от женщин о том, что их мужья увлеклись молоденькими красотками, я вижу женщин, вступающих в связь с мужчинами старше по возрасту. Что это нам говорит? Что мужчины с неразвитой анимой притягиваются к женщинам, находящимся на том же уровне. И что женщины с неразвитым анимусом притягиваются к жизненному опыту и власти зрелых мужчин. Учитывая малое количество обрядов инициации как для мужчин, так и для женщин, нет ничего удивительного в том, что многие из нас ищут себе наставников даже среди любовников. Мужчины связываются с молоденькими девушками, подтверждая незрелость своей анимы; женщины тяготеют к мужчинам в возрасте или со статусом, компенсируя недостаточное развитие анимуса. Неудивительно, что измена имеет столь мощный эмоциональный резонанс. Она заполняет образовавшуюся душевную пустоту. Но при этом приносит еще бо́льшую печаль и чувство потери. Как однажды заметила мудрый психотерапевт Мэй Ром, «секс на стороне не стоит таких заморочек»[53]. Но попробуйте скажите это тому, кто изменяет. Или тому, кто смертельно обижен изменой близкого человека.

Выдвинув предположение о том, что для брака в период первой взрослости характерна модель единого целого, мы видим, насколько сложными могут быть отношения. Просто удивительно, как из них вообще выходит что-то путное. Учитывая колоссальное влияние бессознательных сил, проекций, родительских комплексов и прочего, неужели можно выстроить честные отношения с другим человеком? Мы, конечно, можем сразу возразить: а как же история, люди до сих пор как-то справлялись. Но, поразмыслив, проанализировав исторические данные и собственный опыт, приходится признать: нет, дела довольно плохи. Одна сплошная болезненная путаница. Я склонен рассматривать человека не как половинку в поисках половинки – модель единого целого, – а как многогранник, сферу с множеством граней. Никакая сила в мире не заставит совместить абсолютно все грани двух многогранников, пусть даже речь идет о мисс Совершенство или мистере Превосходном. В лучшем случае совпадут лишь несколько. Можно ли это считать аргументом в пользу романа на стороне? Безусловно! Но это плохой аргумент. Мне доводилось встречать так называемые открытые браки, заключенные между абсолютно здравыми и разумными индивидами. В конечном счете все они распались, частично потому, что, невзирая на все доводы рассудка, есть еще такая штука, как чувства. Даже в самых рациональных соглашениях присутствует ревность, влечение и потребность понимать, к чему эти отношения ведут. Так что если метафора о многогранниках имеет смысл, то с одним человеком мы можем совместить лишь несколько из этих граней. Это, конечно же, веский аргумент в пользу многочисленных дружеских отношений, которые возможны без пересечения границы сексуальных связей.

Умение признавать многогранность личности, которое освобождает индивида, хотя и пугает его партнера, может также рассматриваться как склонность выбирать развитие. Для человека на стадии первой взрослости, для которого Другой служит главным источником поддержки, модель многогранника представляет угрозу. Разумеется, при наличии внутреннего ребенка с его потребностями решение сосредоточено вовне – «Есть Другой, он исцелит и наполнит меня». Но когда кураж внебрачных отношений проходит, они себя исчерпывают и постепенно входят в кризис, человек может быть готов задать себе вопрос: «А для чего это все было нужно?» При наличии такого большого количества супружеских измен можно сказать, что данный сценарий имеет огромное значение. На мой взгляд, это значение, с одной стороны, диффузное, эмоциональное, а с другой – весьма конкретное, концептуальное.

Измена в среднем возрасте – это настойчивое стремление вернуться назад и «добрать» то, что не было развито. Поскольку все, что осталось неразвитым, бурлит в подсознании, оно так и остается непонятым. Все непонятое и неосознаваемое проецируется на другого человека, который в результате непостижимого нами сканирования бессознательным объединяется с неразвитыми аспектами. Так реализуется наше стремление к завершенности, цельности. Что удивительного в этой жажде цельности? Но попробуйте втолковать это все влюбленному человеку! Измены будут продолжаться, пока сохраняется масштабность неизвестного. Да, Другой во внебрачной связи может действительно оказаться замечательным человеком, настоящей родственной душой. Если бы это было не так, данная проекция вообще бы не возникла. Если новые любовные отношения демонстрируют свою жизнеспособность, значит, человеку, возможно, удалось интегрировать то, чего ему недоставало на стадии первой взрослости. Или же ему просто повезло. Или же его ждет огромное разочарование.

Самая, вероятно, трудновыполнимая задача – научиться принимать и подтверждать свою отдельность в контексте существующих отношений. Красной нитью через всю эту книгу проходит идея о необходимости брать на себя ответственность за собственное благополучие, не забывая при этом о потребностях окружающих. Без сомнения, потребность в привязанности сохраняется, даже если человек обретает большую степень независимости. Так же как связь на стороне обещает удовлетворить потребности, оставшиеся не закрытыми в браке, так и брак обременяется недовольством и злостью, которые накапливаются из-за нереализованных желаний. Обвинять других проще всего. Почему изменяющая сторона оправдывает измену, говоря: «Я могу довериться тебе, но не могу открыться супруге (супругу)»?

В реальности один супруг может, вероятно, поведать другому супругу куда больше, чем сравнительно незнакомому человеку. Скорее всего, беседы между супругами настолько пропитались запретами, повторами и разочарованиями, что кто-то из них утратил надежду встретить настоящего Другого в привычном партнере. Более того, неизвестный Другой во внебрачной связи, без сомнения, является привлекательным и воплощает проекцию неразвитых аспектов многогранной личности. У брака практически нет шансов в противостоянии с мистической встречей с отражениями души. Вот почему стороны должны приложить неимоверные усилия, чтобы положить конец внебрачным отношениям и вернуть в изначальное партнерство все недостающие элементы, все невысказанные слова.

Как же часто мне доводилось наблюдать искреннее изъявление чувств, желаний и прошлых травм только в процессе терапии или в зале суда по разводам. Проблема не столько в том, что брак потерпел крах, сколько в том, что его даже не пытались спасти. Если брак, по выражению Ницше, – это нескончаемый разговор, то большинство союзов не проходят испытание. Редко в каких парах партнеры искренне делятся тем, каково им быть собой и каково быть Другим. Люди могут жить вместе, растить детей и сохранять ячейку общества, но при этом даже не пытаться постичь личность своего партнера. Порой невыразимо грустно созерцать подобный исход.

У брака, попавшего в водоворот перевала в середине пути, есть исключительно высокая вероятность восстановиться после развала, если (и это большое «если») оба супруга готовы снова стать отдельными личностями и обсуждать друг с другом свою независимость. Необходимо признать парадокс: сплоченность в браке невозможна без изначальной отдельности. Брачная терапия предлагает разрешение конфликтов, выявление и исправление ошибочных стратегий и составление плана дальнейшего роста. Очевидно, это очень важные моменты, которые помогают улучшить брак, но истинное обновление происходит лишь тогда, когда меняются сами супруги. Каждый из них должен в полной мере раскрыть свою личность, прежде чем можно будет говорить о трансформации отношений. Брак не может быть лучше или выше уровня самих партнеров.

Трансформация брака в среднем возрасте проходит три обязательных этапа.

1. Партнеры принимают ответственность за собственное психологическое здоровье.

2. Берут на себя обязательство делиться своими переживаниями, не упрекая Другого в прошлых травмах или нынешних неоправданных ожиданиях. При этом они готовы выслушивать признания Другого, не занимая оборонительной позиции.

3. Регулярное ведение подобных диалогов становится правилом.

Эти три шага требуют колоссальных усилий. Альтернативой является либо брак, который дышит на ладан, либо брак, которому уже пришел конец. Решительные и открытые разговоры – вот в чем суть долгосрочных обязательств. Неважно, была ли свадебная церемония, истинный брак редко существует без них. Только решительный и открытый диалог – доверительное признание в том, что значит быть мной, и внимательное выслушивание, что значит быть тобой, – ведет к настоящей близости. Но вступить в него может лишь тот, кто взял на себя ответственность за свою жизнь, имеет хоть какое-то самосознание и обладает достаточной стойкостью, чтобы выдержать встречу с настоящим Другим.

Любить инакость партнера – необыкновенное состояние, ибо человек постигает истинное таинство отношений, в которых отдельной личности отводится третье место: не «ты» плюс «я», а «мы», которые вместе больше и лучше, чем по отдельности.

Ранее я отмечал, что отличительной характеристикой перевала в середине пути является изменение отношений с родителями. Мы не только выстраиваем наше общение с ними в новом контексте расширенных прав, но и наблюдаем, как они стареют. Но что гораздо важнее, мы учимся отделяться от них. В среднем возрасте нет, наверное, более важной задачи, чем отделение от родительских комплексов, по той простой причине, что столь мощное влияние подпитывает уже обсуждаемое ложное «я», временную личность, приобретенную в период первой взрослости. До тех пор пока мы не осознаем скорее пассивный, нежели продуктивный характер первой взрослости, мы в буквальном смысле не являемся собой.

Каким бы неблагополучным или, наоборот, счастливым ни было детство, в наших глазах власть над миром была сосредоточена «вовне», находясь в руках больших людей. Помню, в детстве меня до глубины души потрясло, когда отец, даже не поморщившись и не вскрикнув, вытащил из ладони рыболовный крючок. Я пришел к выводу, что либо взрослые испытывают меньше боли, либо, что намного вероятнее, они умеют с ней справляться. Я надеялся, отец обучит меня этому прекрасному навыку, поскольку боли я боялся страшно. Аналогичным образом, не имея ни малейшего понятия о половом созревании, я замечал, что после восьмого класса дети внезапно резко вытягивались, переходили в так называемую старшую школу и приобретали недоступные мне знания об окружающем мире. Я понятия не имел, как происходит сия загадочная трансформация, но подозревал, что «они» отводили молодых людей в сторону и учили их быть взрослыми. Во мне проснулась потребность в этих ритуалах перехода во взрослую жизнь, которые помогали нашим предкам, но были утрачены. Читатель может разделить разочарование, охватившее меня при совершении радостного перехода в мир взрослых без каких бы то ни было разъяснений, имея в распоряжении лишь прыщи, кашу в голове (особенно в вопросах секса) и растущее осознание того, что «они» точно так же не обладают никакими магическими знаниями.

Таким образом, на стадии первой взрослости человек собирает информацию не в результате приобретения истинных познаний о внутреннем и внешнем мирах, а вследствие попыток разобраться в путанице и под влиянием указаний и моделей родителей и социальных институтов. Как писал Дэвид Вагонер в стихотворении «Одноликий герой»:

В середине жизни нам предстоит проработать несколько аспектов родительского комплекса. На самом глубинном уровне опыт родителей служил основным индикатором жизни как таковой, насколько она благосклонна или болезненна, насколько радушный или холодный прием нас ожидает. Насколько хорошо или плохо родительская фигура унимала естественную тревожность ребенка? Отсюда берет начало тревожное состояние, лежащее в основе всех наших установок и поведения.

Кроме того, отношения ребенка с родителем позволяют ему познакомиться с властью и авторитетом. Необходимость обретения собственного авторитета имеет решающее значение в среднем возрасте, в противном случае вся вторая половина жизни будет подчинена детским выходкам. В соответствии с каким авторитетом, иными словами, каким обязательным набором ценностей, мы живем? Кто так говорит? Большинство взрослых слишком много времени тратят на «сверку». Вот почему нам нужно стараться отмечать и сознательно фиксировать все внутренние диалоги. Как часто мы консультируемся с невидимыми обитателями в голове или спрашиваем у них разрешения? Внутренний диалог намного более потаенный, незаметный, чем могло бы показаться. Кто такой «я», кто постоянно «сверяется»? Кто такие «они»? Вероятнее всего, в качестве этих внутренних авторитетов выступают мать, отец или взрослые, которые их заменяли.

Непроизвольный характер «сверки» просто поразителен. Противостоять ей можно, только осознанно отмечая внутренний дискомфорт, вызванный принятым решением или конфликтом.

Когда человек может остановиться и спросить себя: «Кто я есть в этот момент? Что я чувствую, чего хочу?» – он уже не подчиняется бессознательному паттерну, но пребывает в настоящем. Скрытая сущность «сверки» заключается в том, что человек живет в прошлом. Я был знаком с мужчиной, который прежде, чем признаться в чем-то личном или сказать что-то о ком-то другом, всегда оглядывался через плечо, даже во время индивидуального сеанса у психотерапевта. Эту привычку он называл «немецким взглядом». Его детство пришлось на нацистское правление, и, подобно его современникам, он привык оборачиваться, говоря о личном или выражая возможное несогласие с правящим режимом. По прошествии пятидесяти лет, за четыре тысячи миль от места, где прошло его отрочество, его тело и психика еще помнили все и «сверялись». Так и мы подсознательно сверяемся с авторитетами из нашего прошлого.

Религиозный диктат играет огромную роль для многих людей, которые инфантилизированы отсутствием возможности выражать свои чувства, не испытывая при этом чувства вины. Я видел, как авторитарное духовенство бессознательно приносит больше вреда, нежели пользы. Чувство вины и угроза исключения из сообщества служат мощными факторами, сдерживающими личностное развитие индивида. (Не случайно в древности изгнание считалось самым страшным наказанием для человека. Ортодоксальные евреи читают Кадиш, молясь о мертвых как о тех, кто покинул сообщество; амиши «отворачиваются» от тех, кто не соблюдает их правила.) Исключение из сообщества – страшная угроза, исходящая от власти. Ни один ребенок не в состоянии вынести лишение родительского одобрения и защиты, поэтому подсознательно учится сдерживать свои естественные побуждения. Защита от страха перед отчуждением называется виной. Угроза потери дома, потери родителя настолько пугает, что все мы в той или иной степени продолжаем «сверяться». «Немецкий взгляд» типичен для всех нас, независимо от того, задействовано тело или нет.

Не умея жить в настоящем как самодостаточная личность, мы остаемся узниками прошлого, оторванными от своей истинной сущности и взрослости. Осознание неаутентичности своей личности сперва деморализует, зато потом приносит освобождение. Как унизительно признаться во внутренней зависимости от внешнего авторитета, спроецированной на супруга или супругу, начальника, церковь или государство. Как страшно порой, даже сегодня, выбирать собственный путь. Как недавно сказал один мой клиент: «Мне говорили, что уделять себе внимание – значит быть эгоистом. Даже сегодня я испытываю чувство вины, когда руководствуюсь своими потребностями или использую местоимение “я”».

Очевидный аспект работы с родительскими комплексами и борьбы за собственный авторитет – объем идентичности, который передается детям. Многие родители проецируют на детей свою непрожитую жизнь. На предыдущих страницах уже упоминался классический пример матери, которая всеми силами пытается протолкнуть ребенка на сцену, и отца, который старается заставить ребенка заниматься спортом. Мать Сильвии Плат даже предприняла попытку управлять карьерой дочери уже после самоубийства поэтессы. От такого родителя ребенок обычно получает путаные и противоречивые послания: «Добейся успеха – и ты доставишь мне радость, но не будь настолько успешным, чтобы забыть обо мне». Вследствие этого ребенок привыкает к тому, что родитель любит его на определенных условиях. Обычно родитель сильнее всего идентифицирует себя с ребенком одного с собой пола, хотя нередки случаи, когда он может бессознательно проживать свою аниму или свой анимус посредством ребенка противоположного пола. Как подробно описано в книге Гейл Гудвин «Дочь отцовской меланхолии», многие мальчики тащат на себе бремя материнских амбиций; многие девочки вынуждены воплощать отцовскую аниму. Чрезмерность подобных проекций выливается в сексуальное насилие, при котором анима или анимус родителя функционирует на уровне ребенка.

Между заботой и вниманием и проживанием собственной жизни через ребенка очень тонкая грань. Опять-таки, как отмечал Юнг, непрожитая жизнь родителя – самое тяжкое бремя, ложащееся на плечи ребенка. Когда собственную жизнь родителя тормозит, скажем, тревожность, его чаду будет трудно преодолевать жизненные препятствия, вследствие чего он может даже застрять в бессознательной приверженности родительскому уровню развития. Но родитель, живущий собственной жизнью, не испытывает бессознательной ревности, не проецирует на ребенка свои ожидания и ограничения. Чем больше развита индивидуальность родителя, тем свободнее может быть ребенок. Э.Э. Каммингс описывает подобные отношения так:

Линкольн говорил: «Так же как я не буду рабом, я не буду и хозяином»[56]. Поэтому нам следует подарить своим детям такую же свободу стать самими собой, какую мы мечтали получить от своих родителей. Нам приходилось бороться за право быть собой, и нередко хотелось, чтобы родители признали, что нам изначально был предначертан иной путь. Мы должны отпустить детей на волю. Трения между подростками и родителями – естественный способ разорвать взаимную зависимость. Хотя большинство родителей счастливы, когда дети поступают в колледж, находят работу или создают семью, многим кажется, будто они лишились какой-то части себя, той части, что идентифицировалась с ребенком. Я знаком с родителями, которые каждый день звонят взрослым детям, а иногда даже по несколько раз на дню. Это скрытое послание о взаимной зависимости, которое не идет на пользу ребенку. Оно мешает ему укрепить свои позиции на стадии первой взрослости.

Многие родители разочаровываются в детях, поскольку те выбирают неправильный колледж, связывают себя узами брака с неправильным избранником или не исповедуют правильную систему ценностей. Их разочарование прямо пропорционально желанию видеть ребенка как продолжение самих себя, а не отдельной личностью с собственным уникальным жизненным путем. Если мы по-настоящему любим своих детей, то лучшее, что мы можем для них сделать, – по максимуму развивать собственную личность, ведь тогда у них появляется свобода следовать примеру родителей.

Вопреки популярным предположениям, у психоаналитика нет четкого плана относительно того, как пациенту выстраивать свою индивидуацию. Он старается стимулировать внутренний диалог в надежде на то, что голос Самости пробьется, а пациент научится доверять своей внутренней истине. Подобный подход демонстрирует уважение к пациенту как к воплощению таинственного предназначения, в раскрытии тайны которого и кроется смысл жизни. И точно так же нам следует относиться к детям – оставлять за ними право быть другими и не иметь перед нами никаких обязательств. Они приходят в этот мир не для того, чтобы заботиться о нас, мы приходим в этот мир, чтобы заботиться о себе. Как и в браке, главная задача – любить инакость Другого. Чувствуя вину за то, что не являемся идеальными родителями, или пытаясь уберечь детей от всех жизненных трудностей и испытаний, мы только вредим им. Желание контролировать, попытки вынудить их прожить нашу непрожитую жизнь, копировать нашу систему ценностей сложно назвать любовью; это нарциссизм, препятствующий их странствию. Индивидуация и так процесс непростой. Зачем навешивать на них еще и наши потребности? Отпустить детей в свободное плавание на этапе перевала в середине пути – если мы этого еще не сделали – не только полезно для детей, но и необходимо для нас самих, поскольку тем самым мы высвобождаем энергию для своего дальнейшего развития.

Еще один аспект родительского комплекса, которому приходится противодействовать в середине жизни, – это влияние родительских отношений на нашу способность к близости. Модель близости, демонстрируемая ребенку, формирует его собственное поведение в дальнейшем. Подросток, как правило, уверен в том, что в будущем выберет партнера, совершенно непохожего на того, кого выбрал родитель, построит совершенно иные отношения и не совершит ошибок, допущенных в браке родителями. Верится с трудом! До тех пор пока живы родительские комплексы, ребенок выбирает либо точно такого же человека, либо же, поддаваясь гиперкомпенсации, кардинально от него отличающегося. Но очевидным это становится лишь со временем. Поэтому в середине жизни он с ужасом осознает, что походит на родителя куда больше, чем ему казалось, и что в его отношениях звучат знакомые мотивы. Соответственно, попытки измениться в середине жизни могут сопровождаться острой необходимостью трезво оценить свои интимные отношения. Внутренние изменения нередко влекут за собой неизбежные перемены и в отношениях, независимо от того, согласен на них партнер или нет. К сожалению, иногда влияние родительского комплекса настолько велико, что брак оказывается безнадежно испорчен. Избыточное влияние родительских комплексов на брак можно сравнить с тем, что называется сопутствующим ущербом (термин, которым военные обозначают потери среди гражданского населения).

Вспомните юнговское понятие комплекса. Он представляет собой эмоционально заряженный сгусток энергии в психике, который частично откололся от эго и вследствие этого может действовать самостоятельно. Это, по сути, эмоциональный рефлекс, чья сила зависит от силы или продолжительности его формирования. Существуют позитивные комплексы, хотя в данной книге мы сосредотачиваем внимание на тех, что оказывают на нашу жизнь негативное, разрушающее воздействие. Безусловно, материнский и отцовский комплексы обладают мощным влиянием, учитывая их колоссальную роль в раннем детстве. Вероятно, будет полезно наглядно проиллюстрировать роль позитивных и негативных родительских комплексов на примере стихотворных произведений.

Многие современные поэты отказались от традиции своих литературных предшественников отражать дух времени. Скорее, они склонны рассуждать о своей личной жизни, ища в ней смысл и надеясь с помощью силы слова затронуть жизни других людей. Такую поэзию, зачастую называемую исповедальной, можно считать не только глубоко личной, но и универсальной, ведь подобные переживания свойственны всем людям. Давайте познакомимся с тремя стихотворениями современного американского поэта Стивена Данна. Первое называется «Будничные домашние дела».

Здесь Данн недвусмысленно прорабатывает материнский комплекс, так как он не только вспоминает прошлое, но и прослеживает его последствия в настоящем. Обязательная программа перевала в середине пути – осознать эти переживания и их скрытое влияние.

В этом стихотворении прослеживается позитивное влияние матери, лучами расходящееся в разные стороны. Самое главное, что, ощущая материнскую любовь, поэт в состоянии не только принять, но даже простить себя. Мы не можем любить себя, пока не убедимся в поддержке и одобрении родителя. Кроме того, Данн осознает, что его знакомство с феминностью оказалось настолько положительно заряженным, что он смог перенести это доверие и любовь на других женщин. Естественно, здесь он ступает на опасную почву, даже если он отважился вкусить запретный плод в детстве. Визит к Другому словно визит на чужую планету. Если с первой встречей не возникло проблем, последующие пройдут в такой же доброжелательной обстановке. Третий луч, исходящий от матери (первые два – это ощущение любви и соприкосновение с Другим), – приписывание ей мудрости. Она, к примеру, знала, как утолить детскую жажду знаний, не сорвав покров таинственности или интимности. Обратите также внимание, что описываемая встреча помещается в контекст будничности, что подчеркивает ее позитивное воздействие с точки зрения психологии.

Помимо поддержания у ребенка чувства защищенности, самая главная родительская роль архетипична. Иными словами, все, что ребенок видит в родителе, служит для него моделью, а также активизирует в нем самом аналогичные способности.

Само собой разумеется, родитель часто сам оказывается ребенком проблемных родителей, и все, что он может, – лишь передавать свой собственный опыт. И вот наследие израненных, раздробленных душ передается из поколения в поколение. Более всего ребенок нуждается в заботе и независимости. Под заботой понимается тот факт, что окружающий мир удовлетворяет наши потребности, идет нам на уступки, поддерживает и кормит нас как в физическом, так и в эмоциональном смысле. Независимость подразумевает, что мы обладаем всеми необходимыми ресурсами, чтобы принимать вызовы, бросаемые жизнью, и бороться за желаемое. Несмотря на то что забота и поощрение независимости могут исходить от одного или обоих родителей, забота архетипически ассоциируется с феминным началом, а независимость – с маскулинным.

В длинном стихотворении «Наследие», состоящем из многих частей, Данн прослеживает эволюцию роли отца в семейных мифах. Первая часть называется «Фотография» и описывает встречу ребенка с архетипом скрытой силы.

В этих строках явственно ощущается ностальгия (от греческого «тоска по дому») поэта. Фотография запечатлела мгновение, передала его суть – не все ее аспекты, но тем не менее. Как можно измерить мир? Т.С. Элиот писал: «Я вымерил кофейной ложкой жизнь… Здесь жили порядочные безбожные люди: от них осталась одна асфальтовая дорога и тысяча закатившихся мячей для гольфа»[59]. У сына этого отца больше бытовой техники, чем у сына другого отца. Сегодня это потерянное детство, потерянная Америка простых благочестивых поступков, но «по лицу отца видно, что ничто не сможет его остановить». Чувствуется, как от отца к сыну передается это таинство, в то время как мать раскрывает другую тайну, позволяющую освободить будущего мужчину.

Ребенок, не познавший подобные таинства, входит в стадию первой взрослости совершенно иначе. Если родитель демонстрирует осторожность, страх, наличие предрассудков, созависимость, нарциссизм и беспомощность, первая взрослость находится под их влиянием или посвящена их отчаянной гиперкомпенсации. Умение отличать собственное знание от родительских посланий – необходимое условие для вступления во вторую половину жизни.

Еще одним стихотворением Данн иллюстрирует необходимость разобраться в жизненно важных вопросах: «В чем я похож на мать?», «Чем я от нее отличаюсь?», «В чем я похож на отца?», «А чем отличаюсь?», «Кто оказал на меня большее влияние?», «Где был в это время второй родитель?», «Что делает мое странствие уникальным?». Все это поистине необходимые вопросы. Не всегда на них даются прямые ответы, поскольку все, что нас волнует, является преимущественно бессознательным, и распознавать закономерности мы начинаем лишь благодаря частым повторениям, терапии или внезапным озарениям. В стихотворении «Что бы ни было», написанном через десять лет после приведенных двух, Данн кладет начало этому процессу.

И снова мы видим, как родитель служит связующим звеном между ребенком и таинствами бушующего, ветром взбитого в пену моря – отец здесь выступает как проводник в мир чудес. Попытки матери защитить свое дитя – правильные, но ограничивающие – тоже проявление любви, необходимое ему. Таким образом, сталкиваются две формы эроса, а между ними оказывается ребенок. Ураган служит метафорой других, опасных штормов. Ребенку, находящемуся между матерью и отцом, стыдно звать отца домой, выступая в роли посланника. Он интериоризирует этот стыд как воспоминания о том, что он оказался в ловушке между родителями, любя их и нуждаясь в них обоих. Но при этом ему нужно следовать за потоком собственного внутреннего ветра, что бы ни происходило. Многие годы спустя обычные события воспринимаются как причиняющие вред. Какой вред, спросим мы? Каковы последствия? Как сегодня это сказывается на вас и на окружающих? Это вопросы для других стихотворений.

Человек так и будет продолжать нести в себе грусть, злость или непрожитую жизнь родителя, если не осознает этого. То же самое относится и к чувству стыда, ибо стыд означает, что индивид ощущает себя причастным к чужим травмам. В конце концов, мы можем судить других только по их душевным качествам, что вовсе не означает, что они тем временем не успеют нанести вред себе или окружающим. В приведенных трех стихотворениях Стивена Данна мы видим воплощение позитивных и негативных родительских комплексов. Опять-таки комплексы неизбежны. Неосознаваемое содержимое прошлого проникает в настоящее и определяет будущее. То, насколько мы ощущаем заботу о себе, напрямую влияет на нашу способность заботиться о других. То, насколько мы ощущаем предоставленную нам свободу, напрямую влияет на нашу способность строить собственную жизнь. Степень, в какой мы можем отважиться на отношения или даже воспринимать их как источник поддержки, а не вреда, есть прямое следствие уровня осознанности диалога с родительскими комплексами.

У многих из нас травмированные родители, которые не могут удовлетворить наши архетипические потребности в заботе или независимости. В период перевала в середине пути крайне важно изучить историю собственной жизни. Мне не раз доводилось слышать, что психотерапия сводится к обвинению родителей во всех напастях. Как раз наоборот, чем лучше мы осознаем хрупкость человеческой психики, тем выше вероятность того, что мы простим родителей и за их собственные травмы, и за травмы, нанесенные нам. Оставаться в неведении – тяжкое преступление, на которое мы не можем пойти. Там, где мы обнаруживаем свои травмы или некий дефицит, мы обязаны поработать с собой.

Само собой разумеется, достичь того, что не было активизировано архетипически, гораздо, гораздо труднее. Ничего нельзя добиться без огромного риска, ибо в данном случае человеку приходится ступать на неизведанную землю. Если меня когда-либо предавал родитель, мне будет исключительно трудно доверять другим людям, а следовательно, отваживаться на отношения. Возможно, я буду опасаться противоположного пола. Возможно, я буду портить отношения с ним, с самого начала выбирая неподходящих партнеров. Не получив подтверждения собственной значимости, я буду бояться неудачи, избегать успеха и программировать себя уклоняться от решения жизненных задач. Даже если я не чувствую опоры под ногами, мне все равно нужно двигаться вперед, шаг за шагом, оставляя за собой тонкий шлейф достижений, пока я не нащупаю твердую почву.

Ничего нельзя добиться, не определив источник этих базовых импульсов, не признав их наличие. Наша задача – жить полной жизнью и, если мы не получили поддержки в раннем возрасте, учиться как-то обходиться без нее. Юнг как-то заметил, что мы не сможем повзрослеть, пока не признаем, что наши родители – такие же взрослые люди, играющие, безусловно, немалую роль в нашей жизни, возможно, травмированные, но прежде всего обычные люди, которые признали или не признали масштаб собственного пути. Мы же отправляемся в свое странствие, и оно достаточно большое, чтобы вывести нас за пределы нашей личной истории и помочь в максимальной степени реализовать весь заложенный потенциал.

К середине жизни уже никому не нужно напоминать об экономической реальности. К этому моменту мы убеждаемся в верности расхожего выражения, гласящего, что счастье нельзя купить за деньги, даже если нас беспокоит бедная старость. Но деньги, как и носители других проекций первой взрослости, могут рассматриваться лишь как клочки бумаги и кружочки металла, полезные, но в конечном счете не столь уж важные. Поэтому у каждого из нас имеется финансовая задача и финансовая травма. Для многих женщин, посвятивших себя заботам о семье, финансовая свобода означает самостоятельность, в которой им было отказано. Для многих мужчин среднего возраста, обремененных счетами от стоматологов и платой за обучение в колледже, экономика сводится к денежной кабале и нескончаемым ограничениям.

Чтобы соответствовать этим реалиям, большинству из нас приходится трудиться всю жизнь. Для одних работа служит эмоциональной подпиткой, других же пенсия манит, словно оазис в пустыне. По мнению Фрейда, работа может выступать необходимым компонентом поддержания психического здоровья, но какая именно работа? Между работой и призванием лежит гигантская пропасть. Работа – это дело, которым мы занимаемся ради удовлетворения экономических требований. Английское слово vocation («призвание») произошло от латинского vocatus («призывание, зов») и обозначает то, как мы призваны использовать свою жизненную энергию. Обязательная часть нашей индивидуации – ощущать себя продуктивными, а игнорирование своего призвания разрушает душу.

На самом деле не мы выбираем призвание, а оно выбирает нас. Мы лишь можем выбрать, как отреагировать. Иногда призвание никак не связано с зарабатыванием денег. Кто-то видит свое предназначение в том, чтобы заботиться о других. Чье-то призвание состоит в том, чтобы быть художником во времена, когда искусство не особо востребовано, но одно «да» способно поддержать и вдохновить, несмотря на десять «нет» и пренебрежение. В романе «Последнее искушение Христа» Казандзакис предпринимает попытку разрешить эту дилемму. Иисус из Назарета желает походить на отца и быть плотником, который изготавливает кресты для римской власти. Он хочет жениться на Марии Магдалине, жить в пригороде, ездить на спортивной версии верблюда и обзавестись 2,2 детей. Внутренний голос, vocatus, призывает его к иной жизни. Его последнее искушение, когда он чувствует себя одиноко и ощущает покинутость отцом, заключается в том, чтобы отказаться от своего предназначения и стать обычным человеком. Когда он мысленно представляет подобную жизнь, то понимает, что предаст себя, если предаст свою индивидуацию. Откликнувшись на зов, Иисус стал Христом. Юнг утверждал, что истинное подражание Христу состоит не в том, чтобы жить как назарянин в давние времена, а в том, чтобы следовать индивидуации, призванию в такой же полной мере, в какой Иисус проживал жизнь Христа[61]. (Именно это имел в виду святой Петр, говоря: «И уже не я живу, но живет во мне Христос»[62].)

Наше призвание редко ведет нас прямой дорогой. Обычно это сплошные зигзаги и повороты. В недавней газетной статье упоминалось, что каждый год практически сорок процентов американцев меняют профессию; именно профессию, а не просто работу. Подобная мобильность частично обусловлена нестабильными экономическими обстоятельствами, но, без сомнения, многие люди кардинально меняют свою жизнь. Продолжительность жизни увеличилась, и ничто не мешает попробовать себя в различных сферах деятельности, каждая из которых активизирует новую грань многогранного «я».

Конечно, материальную составляющую игнорировать нельзя, но задумайтесь об альтернативах. Можно всю жизнь провести в финансовом рабстве, а можно сказать: «Вот так я зарабатываю на жизнь и оплачиваю счета, а вот так насыщается моя душа». Я, к примеру, знавал одного мужчину, имевшего степень магистра по философии, который с трех ночи до восьми утра разносил газеты. Эта работа не требовала никаких усилий и предназначалась исключительно для оплаты счетов, зато весь оставшийся день он был свободным человеком. Ему удалось найти баланс между работой и призванием, при этом и первая, и второе удовлетворяли его в полной мере.

Некоторым удается соединить работу и призвание, хотя порой приходится платить за это слишком дорогую цену. По иронии судьбы, иногда настойчивое призвание даже требует пожертвовать желаниями эго. Но мы не просим о призвании, оно само заявляет о себе. И смысл жизни во многом определяется утвердительным ответом на его зов. Эго не управляет нашей жизнью, так как слишком мало знает. Это таинство Самости, что удивительным образом просит нас о цельности, и то, как мы решаем направлять свою энергию, играет существенную роль в нашем странствии.

Когда мы распознаем и убираем проекции, представленные деньгами и властью, перед нами встает фундаментальный вопрос: «В чем состоит мое призвание?» Этот вопрос следует задавать себе время от времени и смиренно выслушивать ответ. В процессе индивидуации мы призваны реализовывать множество самых разных видов энергии. Случается и так, что мы достигаем определенной степени стабильности, но тут что-то внутри подрывает нас и зовет в новом направлении. Вне зависимости от наших социальных обязательств и финансовых ограничений мы должны постоянно спрашивать себя: «В чем состоит мое призвание?» И тогда нам предстоит набраться храбрости и придумать, как ему следовать, не забывая при этом о планировании и оплате счетов. Принесение в жертву эго с его потребностью в комфорте и безопасности доставляет немало мучений, но вдвое мучительнее оглядываться назад и сожалеть о том, что мы не откликнулись на зов. Наш vocatus заключается в том, чтобы максимально раскрыть свою личность; главное, выяснить, как это сделать. Нас судят не только по доброте нашего сердца, но и по степени нашей смелости. Страшно отказаться от безопасной стабильности, к которой мы так отчаянно стремились, но не так страшно, как отказаться стать тем, кем мы призваны быть. У души тоже есть свои потребности, удовлетворить которые не могут ни деньги, ни прочие почести.

Сложность современного мира породила целый сонм специалистов, призванных удовлетворять его потребности. Поэтому уже с начальной школы нас группируют в соответствии с талантами и способностями и приучают к узкой специализации. Чем больше мы растем в профессиональном плане, тем сильнее рискуем нанести вред личности и «притупить» душу. Важность гуманитарных наук придавлена весом коммерческого образования и профессиональной подготовки. И постепенно нас все больше ограничивают узкие академические рамки. Самое простое определение невроза, данное Юнгом, звучит как «разобщение с самим собой», однобокость личности[63]. Его можно применить ко всем нам, особенно с учетом реактивного характера приобретенной личности, обсуждаемого ранее. Но при этом нам также следует учитывать и особенности западного образовательного процесса. Чем выше уровень нашего профессионального обучения, тем более ограниченной личностью мы становимся.

В 1921 году Юнг опубликовал работу с описанием восьми типов личности, которые взаимодействуют с реальностью совершенно разными способами[64]. Введенные им понятия интроверсии и экстраверсии прочно вошли в наш обиход. Четыре фундаментальные психологические функции – мышление, чувства, ощущения, интуиция – присущи всем людям, но в разном соотношении. К доминирующей функции мы непроизвольно обращаемся, если необходимо адаптироваться к реальности. Тип, к которому мы относимся, во многом обусловлен генетикой, хотя на нас, конечно же, влияют окружающие люди. Признак интроверсии или экстраверсии описывает, склонны ли мы воспринимать реальность как нечто внутреннее или нечто внешнее. Соответственно, экстравертный ощущающий тип сильнее тянется к внешнему миру и часто становится, к примеру, инженером или поваром. Интровертный мыслительный тип может стать ученым, но совершенно не справится с продажей подержанных машин.

Доминирующие функции обычно формируются в раннем возрасте, и мы склонны следовать этим основным направлениям настолько, насколько возможно. Более того, как отмечалось выше, мы быстро попадаем в ту или иную категорию в зависимости от способностей и далее все больше сужаем свою специализацию. Чем больше мы учимся и чем успешнее наше обучение, тем более однобокими становятся наше мировоззрение и наша личность. Общество награждает нас за подобные результаты, и мы потворствуем этому, поскольку намного проще придерживаться основного направления, чем бороться с тем, что вызывает трудности или, может, приносит меньшую материальную отдачу[65].

Нельзя сказать, что доминирующая функция чем-то лучше, просто она больше развита и чаще задействуется. Под низшей функцией понимается способ восприятия реальности, к которому индивид обращается реже всего и с которым он чувствует себя наименее комфортно. Таким образом, нельзя сказать, что мыслительный тип начисто лишен чувств, но легче всего ему дается разбираться, каков смысл того или иного явления, как его понять, как уложить это все в голове. Его чувственная жизнь находит более примитивное, более просто организованное выражение.

Во время перевала в середине пути наименее развитые части психики требуют к себе внимания. Юнг относил Фрейда к чувственному типу. С помощью блестящего ума он приводил рационалистические обоснования в защиту и оправдание своих сильных чувств. Если коллеги расходились с ним во мнении и отстранялись от него, он считал их предателями идеи. Вместо того чтобы бесстрастно излагать свои теории и озвучивать идеи публично, он использовал их для защиты своего чувственного отношения к жизни. Юнг же, с другой стороны, причислял себя к экстравертному интуитивному типу, чей ум поглощен такими вопросами, как шизофрения, алхимия и летающие тарелки. Он обладал так называемым радиантным мышлением, свойственным интуитивному типу, однако был лишен последовательной логики ощущающего типа. Чтобы развивать свои ощущения, он готовил, рисовал и ваял. Все перечисленные действия призваны довести до сознания низшую функцию.

В середине жизни на нас сваливается множество переживаний, как внутренних, так и внешних. Частично внутреннее расстройство обусловлено фактом того, что мы и общество действуем в сговоре по игнорированию целостности личности. Мы ограничивались тем, что давалось нам легче всего; нас награждали за продуктивность, а не цельность. В своих снах мы проживаем другую сторону личности, ибо низшая функция служит потайной дверью в бессознательное. Если мы хотим развиваться как личность и улучшить качество наших отношений, следует со всей серьезностью отнестись к вопросу типологии.

Теория Юнга – это не просто очередная попытка загнать людей в узкие рамки. Знание типологии может быть полезно в двух аспектах. Во-первых, самая частая причина межличностных конфликтов – принадлежность людей к разным типам. В пьесе Нила Саймона «Странная пара» одна шутка повторяется в разных вариациях; она основана на контрасте двух противоположных типов. Оскар и Феликс воспринимают реальность совершенно по-разному: для одного беспорядок в комнате видится катастрофой, а для другого все вещи расположены удобно и всегда под рукой. При этом каждый был уверен в своей правоте и считал второго упрямым ослом. Как печально известно, различия в типах отравляют межличностные отношения, особенно браки. Осознание, что партнер может принадлежать к другому типу, пробуждает доброжелательность и может в значительной степени ослабить напряжение и улучшить взаимопонимание.

Знание своей доминирующей функции помогает понять низшую. Оно подсказывает нам, какие аспекты личности нам необходимо развивать, чтобы лучше адаптироваться к окружающему миру и вернуть психическое равновесие. Если конкретизировать, нам нужно научиться выполнять те задания, которых мы обычно избегаем, зачастую прося, к примеру, супруга или супругу подменить нас.

В любых отношениях мы обязаны задавать вопрос: «Чего я жду от этого человека, что следовало бы сделать самому?» Данный вопрос относится не только к эмоциональным проблемам внутреннего ребенка, но также к типологии. Признание взаимозависимости выходит за рамки простого распределения обязанностей: кто косит траву, кто распоряжается финансами и т. д. Оно предполагает развитие самодостаточной личности, которая готова по достоинству ценить инакость Другого.

Во время перевала в середине пути полезно разобраться, каким образом ваши успехи ограничивают цельность личности, словно заключая ее в тюрьму. Бег и активные виды спорта, например, могут оказаться не просто средством борьбы со стрессом. Они могут помочь нам войти в контакт с ощущаемым миром после целой недели за письменным столом. У человека, который занимается физическим трудом, умственная работа пробуждает низшую функцию. Поначалу вовлечение в менее привычные процессы может быть сопряжено с некоторыми трудностями, но в конце концов психика начинает откликаться растущим ощущением умиротворения. В нашей культуре в вопросах гармонизации психики нельзя полагаться на помощь коллег или даже семьи. Тем больше оснований для того, чтобы периодически уделять время только себе. Если хобби воспринимать не как способ заполнить свободное время, а, скорее, как пищу для души, мы с большей серьезностью будем относиться к поиску альтернатив нашей обычной деятельности. Тем не менее опасения по поводу попыток опробовать нечто иное, отличающееся от того, чем мы занимались до сих пор, могут погасить наше желание направлять энергию на элементы психики, обделенные вниманием, какое бы моральное удовлетворение те ни приносили.

Возвращение тех составляющих личности, что были забыты из-за специализации, невежества или подавления, – один из аспектов встречи с самими собой во время перевала в середине пути. Обсуждение типологии не сводится только к рекомендациям найти себе хобби. Для многих это единственный способ вернуть своей личности, ставшей слегка однобокой, баланс.

Ранее мы говорили о том, что в процессе социализации эго тратит колоссальные объемы энергии на формирование Персоны. Персона представляет собой необходимую маску, которую мы демонстрируем внешнему миру. Она также защищает нашу внутреннюю жизнь. Но как задействование лишь одной доминирующей функции не обеспечивает цельность личности, так и Персона является лишь отдельным фрагментом Самости. В общении с внешней реальностью без Персоны не обойтись, но при этом следует помнить, что огромная неизученная часть психики все еще ждет нашего внимания.

Читатель помнит, что под Тенью мы понимаем все подавляемое в индивидууме. Чем больше мы вкладываем в собственный воображаемый образ, тем активнее у нас формируется односторонняя адаптация к реальности, и чем отчаяннее мы стремимся к безопасности в среднем возрасте, тем более вероятными и пугающими становятся вторжения Тени.

Большинство из нас совершали в прошлом те или иные поступки, за которые теперь нам стыдно. Может быть, мы изменяли, употребляли наркотики или бросали тех, кто от нас зависел. Кто из нас не просыпался среди ночи и не таращился на ухмыляющихся демонов у кровати? Все наши недостойные действия – это попытки вслепую отыскать полноту жизни, возрождение, хотя их последствия могут причинять вред и нам, и другим. Если мы честны с собой, то можем распознать свой эгоизм, зависимости, страхи, ревность и даже способность к разрушению. Вырисовывается портрет малоприятной личности, зато более человечной, более цельной, чем наша яркая Персона. Латинскому поэту принадлежит одно весьма мудрое высказывание: «Ничто человеческое мне не чуждо»[66]. Это изречение причиняет боль, если мы применяем его к себе.

Тень следует уподоблять не злу, а только подавляемой жизни. В подобном качестве она обладает большим потенциалом. Признание ее наличия делает нас более цельными. Человек без Тени слишком пресный и неинтересный. Готовность высвободить наши темные порывы и подавляемую креативность и признать их – шаг по направлению к их интеграции. Негативное содержимое Тени – гнев, похоть, злость и прочее – при бессознательном отыгрывании несет разрушение, но если оно осознанно признается и направляется в нужное русло, то может открывать новые направления развития и обеспечивать нас свежей энергией.

Если конкретизировать, Тень всегда находит выход, будь то бессознательные поступки, проекции на других, депрессия или соматическое заболевание[67].

Тень – это жизнь, которая не удостоилась реализации. Она воплощает утраченную чувствительность, которая в случае запрета прорывается наружу в виде сентиментальности. Она представляет наши творческие способности, которые, будучи спрятанными в дальний ящик, погружают нас в апатию и уныние. Она представляет спонтанность, которая в случае подавления делает нашу жизнь однообразной и бессмысленной. Тень являет собой куда более мощную жизненную силу, чем та, которой когда-либо пользовалась наша сознательная личность, и препятствовать ей – значит подрывать свою жизнеспособность.

Мы просто обязаны осознанно встретиться с Тенью в середине жизни, поскольку та в любом случае будет действовать исподтишка. Мы должны выяснить, чему завидуем или что не принимаем в окружающих, и признать наличие этих самых качеств в самих себе. Это не дает нам права обвинять других или завидовать им в том, чего мы сами не добились, но помогает понять, что мы реализовали лишь малую часть заложенного потенциала и что зачастую мы слишком самоуверенно и самодовольно относимся к достижениям своего эго. Это открывает другие источники энергии, креативности и личностного развития. Вступив с Тенью в диалог, мы освобождаем окружающих от непосильных проекций зависти и враждебности. Проживать собственную жизнь довольно трудно, и всем нам будет куда легче, если мы сосредоточимся на собственной индивидуации, вместо того чтобы погрязать в жизни других.

Если смысл жизни напрямую связан с расширением сферы сознания и личностным развитием, тогда вторжения Тени в середине жизни необходимы и несут в себе возможность исцеления. Чем больше я знаю о себе, тем больше заложенного потенциала смогу реализовать, тем разнообразнее оттенки и грани моей личности и богаче мой жизненный опыт.

Ощущения, сопутствующие прохождению перевала в середине пути, можно сравнить с тем чувством, что возникает, когда ты в одиночестве просыпаешься на корабле в качку, а вокруг, насколько хватает глаз, не видно ни одной гавани. В такой ситуации есть три варианта: продолжить спать, прыгнуть с корабля или схватить штурвал и плыть дальше.

В момент принятия решения как никогда явственно ощущается грандиозный взлет души. Встав у штурвала, мы принимаем на себя ответственность за свое странствие, каким бы пугающим, одиноким или несправедливым оно ни казалось. Не встав у штурвала, мы увязаем в первой взрослости, погрязаем в невротических антипатиях, которые составляют нашу нынешнюю личность и, следовательно, внутренний разлад с самими собой. Ни в какой иной момент мы не живем более честно, не чувствуем себя более целостно, чем тогда, когда мы среди других людей осознаем свое одиночество, когда душа зазывает нас в странствие и мы охотно соглашаемся. Тогда, когда, как говорил персонаж пьесы Кристофера Фрая, «все происходящее уподобилось размерам души!»[91].

В своей автобиографии Юнг писал: «Мне часто приходилось видеть, как люди становились невротиками, оттого что довольствовались неполными или неправильными ответами на те вопросы, которые задавала им жизнь. Они искали успеха, высокого положения, удачного брака, славы, а оставались несчастными и мучились от неврозов, даже достигнув всего, к чему так стремились. Этим людям не хватает духовности, жизнь их обычно бедна содержанием и лишена смысла. Как только они находят путь к духовному развитию и самовыражению, невроз, как правило, исчезает»[92].

Юнг выразил очень важную мысль, ибо жизнь каждого из нас ограничена узкими рамками времени, места и личной истории. Чтобы жить более насыщенной жизнью, мы обязаны осознать пределы, в которых мы воспитывались. Неявные установки нашей культуры, согласно которой материализм, нарциссизм или гедонизм обеспечат нам счастье, вне всяких сомнений, являются ложными. Те, кто руководствовался этими ценностями, не достигли ни счастья, ни целостности.

Нам нужны не непроверенные «истины», а живой миф, иными словами, структура ценностей, направляющая энергию души в русло, которое согласуется с нашей природой. Хотя зачастую бывает полезно покопаться в обломках прошлого в поисках образов, которые обращаются к нам как к индивидуумам, крайне редко представляется возможным впитать мифологию другого времени и места. Нам придется найти собственную.

Необходимость отыскать собственный путь очевидна, однако перед нами то и дело возникают препятствия. Давайте повторим признаки перевала в середине пути: скука, постоянная смена работы или партнеров, злоупотребление алкоголем или наркотиками, деструктивные мысли или действия, измены партнеру, депрессия, тревожность, растущая компульсивность. За этими симптомами стоят две фундаментальные истины. Первая гласит, что изнутри на нас давит колоссальная сила. Она носит разрушительный характер, вызывая тревожность при ее осознании и депрессию при ее подавлении. Вторая фундаментальная истина состоит в том, что старые паттерны, которые сдерживали эту внутреннюю энергию, повторяются, вызывая все больше беспокойства и принося все меньше пользы. Смена работы или прекращение отношений не меняет ощущение собственного «я» в долгосрочной перспективе. Когда растущее изнутри давление все меньше получается сдерживать, используя прежние стратегии, разражается кризис личности. Мы не знаем, кто мы есть в действительности без наших социальных ролей и рефлексов.

Подобные признаки сигнализируют о необходимости существенных перемен в жизни человека. Страдания обостряют осознанность, а из этой новой осознанности рождается новая жизнь. Задача пугающая, ведь сперва человеку придется признать, что не стоит ждать спасения, родители не придут на помощь, чтобы все исправить, и нет пути назад, в прежние времена. Самость ищет возможности для роста, истощая утратившие эффективность стратегии эго. Структура эго, над которой мы так старательно трудились, сейчас оказывается ничтожной, эго напугано и не знает ответов. В среднем возрасте Самость загоняет все накопленное эго в кризис, чтобы скорректировать курс.

За симптомами перевала в середине пути кроется предположение о том, что мы будем спасены, если найдем кого-то или что-то новое во внешнем мире и установим с ним связь. К сожалению, для тонущего матроса среднего возраста спасательные жилеты не предусмотрены. Мы барахтаемся в бушующем море души вместе со многими другими, но добираться до берега нам придется собственными силами. Простая истина заключается в следующем: все, что нам следует знать, придет изнутри. Если мы сумеем привести свое существование к соответствию указанной истине, как бы сильно нас ни швырял шторм, к нам придет исцеление, надежда и новая жизнь. Впечатления раннего детства и впоследствии наша культура отдаляют нас от нас самих. Вернуться на прежний путь мы можем, только если восстановим связь с нашими внутренними истинами.

В декабре 1945 года арабский крестьянин нашел несколько древних свитков, спрятанных в больших кувшинах в пещерах. Эти свитки, по всей вероятности, представляют собой тексты гностиков, ранних христиан, которые в большей степени ориентировались на личный опыт и восприятие, а не на официальные догматы церкви. Один из свитков был озаглавлен «Евангелие от Фомы». Как сообщается, в нем содержатся тайные изречения Иисуса, и, если это действительно так, нам открывается совершенно иная личность, чем та, что описана другими учениками. Одно из высказываний Иисуса напрямую связано с мыслью, которую мы должны принять, если намерены пройти трансформацию в середине жизни. Он сказал: «Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас»[93].

Мы болеем и отдаляемся сами от себя, поскольку подавляем то, что содержится внутри нас. Поскольку то, что внутри, не нашло достаточного подтверждения, нам крайне трудно понять, что путь, который мы так старательно все это время искали, уже внутри нас. Хотя мысли о масштабности задачи пугают, с пониманием того, что мы наделены всеми необходимыми ресурсами для полноценной жизни и не зависим от других, приходит свобода. Как почти двести лет назад писал представитель романтизма Гёльдерлин, «близок Бог и неуловим. Но где опасность, там и спасенье»[94].

Вопрос скорее не в том, чтобы жить без мифа, а в том, с каким мифом нам жить, ибо нами всегда управляют образы, осознаем мы это или нет. Сознательно мы можем придерживаться ряда убеждений и устоев, которые согласуются с коллективными ценностями, вроде стремления к богатству или соблюдения социальных норм, но при таком приспособленчестве в качестве побочного эффекта мы получаем невроз. Или мы, к примеру, можем проживать ложный миф, например: «Я должен быть хорошим ребенком, который никогда не злится и всегда угождает другим». Такой главенствующий образ может быть настолько бессознательным, что человек всю свою жизнь реагирует одинаково, даже не подозревая, что существуют иные варианты. Ни внешний конформизм, ни внутреннее подчинение не способствуют целостности. Реальность такова, что индивидууму систематически предписывается угождать Внешнему, а в случае коллизии и дальше соответствовать предписанным ожиданиям. Повторюсь: стабильность общества обеспечивается за счет отдельных его членов. В своей речи перед гильдией пасторов-психологов в 1939 году в Лондоне Юнг отметил, что все мы вынуждены выбирать между внешними идеологиями и частным неврозом. Только дорога индивидуации может послужить реальной альтернативой[95]. Эти слова верны до сих пор.

Концепция индивидуации представляет собой юнгианский миф нашего времени в том смысле, что определяет набор образов, направляющих энергию души. Проще говоря, индивидуация – это императив развития каждого из нас, предписывающий нам раскрыться как можно полнее в тех рамках, в которые нас заключил наш рок. Если мы не станем осознанно противостоять своему року, то так и останемся привязанными к нему. Мы должны отделять то, кто мы есть, от того, что на нас наросло, нашего фактического, но ложного ощущения собственного «я». «Я не то, что случилось со мной, я то, чем я выбрал стать». Эту фразу мы обязаны повторять себе каждый день, если хотим быть не только заложниками своего рока. Данная дилемма и необходимость осознанности с немалой долей юмора были описаны в анонимной «Автобиографии в пяти коротких главах»:

Мы никогда наверняка не узнаем, насколько в действительности свободны или целеустремленны, но мы обязаны, как напоминали экзистенциалисты, действовать так, словно мы свободны. Такие действия возвращают достоинство и предназначение человеку, который в ином случае продолжал бы страдать, оставаясь жертвой. Пилот самолета, вылетающего из Нью-Йорка, скорректировав курс всего на несколько градусов, прилетит либо в Европу, либо в Африку. Так и в нашей жизни даже небольшие поправки могут повлечь колоссальные изменения. Принимая участие в данном проекте, вы уже не можете отказаться от ежедневной обязанности поддерживать связь с тем, что приходит к нам изнутри. Как пояснял Юнг, «индивид существует бессознательно априори; сознательно же он существует ровно настолько, насколько очевидным является его отличие от других индивидов… Необходим сознательный процесс дифференциации, необходима индивидуация для того, чтобы сделать индивидуальность сознательной, то есть чтобы извлечь ее из тождества с объектом»[96].

Тождество с объектом, на которое ссылается Юнг, предполагает сперва идентификацию с реальностью родителя, а впоследствии с властью родительских комплексов и общественных институтов. Пока мы идентифицируем себя преимущественно с внешним, объективным миром, мы будем оторваны от нашей субъективной реальности. Мы, разумеется, всегда остаемся социальными существами, но, помимо этого, являемся существами духовными, наделенными telos, или непостижимой персональной целью. Сохраняя верность внешним отношениям, мы должны в полной мере раскрыть ту личность, которой нам предопределено стать. Чем более дифференцированными мы становимся как индивиды, тем богаче будут наши отношения. Юнг утверждает: «А так как индивид не только есть единичное существо, но предполагает и коллективное отношение к своему существованию, то процесс индивидуации ведет не к разъединению, а к более интенсивной и более общей коллективной связанности».[97]

Парадокс индивидуации заключается в том, что лучше всего мы поддерживаем близкие отношения тогда, когда достигаем уровня личностного развития, при котором нам уже не нужно жить за счет других. Аналогичным образом наибольшую пользу обществу мы приносим, став индивидуальностями, способствуя диалектике, необходимой для здоровья любой группы. Каждый элемент социальной мозаики делает ее прекрасней за счет богатства собственной уникальной окраски. Наша социальная польза увеличивается, когда мы можем предложить нечто уникальное, свою полноценную личность. И снова Юнг: «Индивидуация уводит человека из сферы личной подчиненности и, соответственно, от коллективности. Это и есть та вина, которую идущий по пути индивидуации испытывает перед миром, это и есть та вина, которую он должен постараться искупить. Он должен предложить вместо себя выкуп, то есть он должен принести те ценности, которые будут его эквивалентной заменой в коллективной личностной сфере»[98].

Таким образом, стремление к индивидуации не является нарциссическим; это оптимальный способ служить обществу и содействовать индивидуации других людей. Миру не помогают ни те, кто отдаляется от самих себя и окружающих, ни те, кто, сам страдая от боли, приносит боль другим. Индивидуация как набор главенствующих образов, которые одновременно представляют собой и цель, и процесс, идет на пользу человеку, а тот, в свою очередь, вносит вклад в развитие культуры. «Цель важна лишь в качестве идеи, – пишет Юнг, – существенным здесь является opus, ведущее к цели; оно и есть цель на всю жизнь»[99].

Когда мы беремся за штурвал на капитанской палубе, с трудом представляя свой курс, зная только, что корабль следует привести в порт, наша душа отправляется в великое странствие. В конце концов, это единственное странствие, в которое стоит отправляться. Задача первой половины жизни – обрести достаточную силу эго, чтобы оставить родителей и выйти в большой мир. Эта сила пригодится во второй половине жизни для долгого путешествия души. Именно тогда происходит смещение с оси «эго – мир» к оси «эго – Самость», и таинство жизни раскрывается снова и снова, каждый раз по-новому. Это не отрицание нашей социальной реальности, но восстановление религиозного характера нашей жизни. Юнг писал о том, что для человека основной вопрос в том, «имеет он отношение к бесконечности или нет?.. Когда же мы понимаем и чувствуем, что уже здесь, в этой жизни, присутствует бесконечность, желания и помыслы наши меняются. В итоге в расчет принимается лишь то, что существенно, что мы воплотили, а если этого нет, жизнь прошла впустую».[100]

Уметь поддерживать связь с чем-то куда более масштабным, чем наше эго, – значит извлекать из нее информацию и использовать ее для собственной трансформации. Над входом в храм Аполлона в Дельфах было высечено наставление: «Познай самого себя». Согласно древнему тексту, над входом во внутреннее помещение была начертана дополнительная надпись: «Ты есть». Эти заветы наглядно отражают диалектику индивидуации. Наше предназначение – полнее познать самих себя и сделать это в контексте более великой тайны.

Индивидуация призывает каждого из нас, хотя не все слышат и откликаются на этот зов. Если мы не выбираем собственный путь, собственное странствие, мы рискуем лишиться жизненных сил, ведущих нас к инкарнации[101], и потерять смысл жизни. Во всяком случае, пока мы находимся в открытом море души, почему бы не продемонстрировать такую осознанность и такое мужество, на какое мы только способны?

В последней главе представлены принципы и практические приемы, воспользоваться которыми может любой из нас. Не умаляя пользы официальных терапевтических отношений, изложенный далее материал предназначен как для тех, кто решил не прибегать к терапии, так и для тех, кто на нее настроен.

Американская поэтесса Марианна Мур однажды написала: «Лучшее лекарство от одиночества – уединение»[102]. Что она имела в виду? В чем разница между одиночеством и уединением?

Одиночество – это не современное открытие, равно как и побег от него. В своей книге «Мысли» философ XVII века Блез Паскаль писал, что шуты появились для того, чтобы король не оставался в одиночестве и не думал о себе, ибо, каким бы великим ни был король, если он начнет об этом думать, то станет несчастным. Поэтому, утверждал Паскаль, вся современная культура нацелена на сплошное увеселение, дабы отвлечь нас от одиночества и мыслей о себе[103]. Сто лет назад Ницше писал: «Когда мы остаемся одни в тишине, то боимся, что нам прошепчут что-то на ухо, и поэтому ненавидим тишину и впадаем в наркотическую зависимость от общения с людьми»[104].

Нельзя начать исцеление без четкого понимания отношений с Самостью. А достичь его позволяет уединение, психическое состояние, в котором человек полностью предоставлен сам себе. Далее представлены некоторые вопросы, с которыми следует разобраться тому, кто желает перейти от одиночества к уединению.

Смягчение травмы сепарации. Трудно в полной мере оценить как травму рождения, являющуюся первичной сепарацией, так и полный масштаб последствий отношений родителей и ребенка. Чем благотворнее эти отношения, тем более самодостаточен человек и тем комфортнее ему находиться в уединении. Как ни парадоксально, но чем неблагополучнее отношения с родителем, тем сильнее человек зависит от отношений в целом. Чем нестабильнее обстановка в родительском доме, тем больше человек склонен определять себя с точки зрения Другого. Юнг поставил родителей в сложное положение, написав, что они «должны всегда помнить о том, что являются главной причиной невроза своих детей»[105]. Данные слова процитированы не для того, чтобы пробудить в родителях чувство вины, но для того, чтобы напомнить нам, какое сильное влияние оказывают на нас родители и заменители родителей вроде социальных институтов.

Чтобы перейти к уединению, где протекает процесс индивидуации, необходимо каждый день осознанно задавать себе вопрос: «Чего я боюсь настолько сильно, что уклоняюсь от самого себя, своего странствия?» Взрослый, находящийся в созависимых отношениях, научился избегать собственной сущности. Избитое клише «наладить контакт со своими чувствами» в действительности предлагает нам описывать себя, исходя из внутренней реальности, а не из внешнего контекста. Далее проанализируйте свою реакцию на других людей: «Где здесь заметно влияние родителя?» И тогда мы сможем действовать, опираясь на личностную целостность. Чем травматичнее детство, тем слабее развито наше чувство реальности. Крайне сложно разобраться в нашей реальности и действовать в соответствии с ней. Если мы хотим успешно завершить перевал в середине пути, то должны достичь единства с самими собой, именуемого уединением, невзирая на риск остаться в одиночестве.

Потеря и снятие проекций. В середине жизни человек сталкивается с серьезными потерями: дети покидают отчий дом, умирают друзья, развод оставляет чувство опустошенности. Потеря необходимого Другого с экзистенциальной точки зрения является не менее пугающей, чем потеря родителя для ребенка. Взрослый испытывает не только обеспокоенность, но и утрату идентичности. (Как жалобно поется в популярной песне: «Не смогу жить, если придется жить без тебя…») Все это показывает, какая огромная часть нашей жизни поглощена проекциями идентичности и смысла, направленными на Другого, будь то супруг или супруга, ребенок или лирический герой. Да, после развода или отъезда ребенка некоторые люди наслаждаются свободой, но многие – нет. Важно почтить отношения, прочувствовав их утрату, но при этом необходимо признавать, что с самого начала на нас возложено обязательство куда важнее, чем любые отдельно взятые отношения.

Человеку, пережившему потерю и ослабление проекций, придется побороться с зависимостями, которые одолевают каждого из нас, и задать следующий вопрос: «Какая неизвестная часть моей личности была связана с этим человеком или этой ролью?» Когда мы признаем потерю и восстановим энергию, затраченную вовне, то сможем использовать ее на следующем этапе пути.

Ритуализация страха. Люди так страшатся одиночества, что отчаянно цепляются за кошмарные отношения и бесперспективные профессии, вместо того чтобы рискнуть и отпустить Другого. В конце концов, невозможно ничем заменить мужество, необходимое, чтобы встретить одиночество лицом к лицу. То, что, по утверждению Ницше, мы боимся услышать, может оказаться полезным и принести нам освобождение. Но нам никогда не удастся услышать внутренний голос, если мы не рискнем остаться наедине с самими собой. Некоторым людям помогает ежедневный ритуал, обязывающий сидеть без телефона, без детей, без любых других отвлекающих факторов, в полной тишине. Поначалу такой ритуал может показаться искусственным, но, если его придерживаться, тишина заговорит с вами. Если вы перестанете чувствовать себя одинокими, находясь в уединении, значит, вы достигли уединения. Страх препятствует этой важной встрече с самими собой.

Цель данного ритуала – подключиться к звучным ритмам жизни. Передаваясь из поколения в поколение, ритуалы превращаются в рутину и лишаются изначальной силы. Тем больше у нас причин создать ритуал, имеющий для нас глубокий личностный смысл, и вкладывать в него столько же энергии, сколько раньше мы расходовали на зависимости. Нам необходимо заглушить голоса в голове, невротический шум, который переполняет сознание и отвлекает. Если мы боимся быть одни, боимся тишины, то никогда не сможем встретиться с самими собой. Самоотчуждение – явление весьма типичное для современного мира, и изменить ситуацию мы в состоянии только собственными действиями.

Итак, в любое время ежедневно стоит отваживаться на решительную встречу с самими собой, следовать тихому ритуалу избавления от внешней и внутренней суеты. Когда тишина заговорит, вы найдете близкого друга в лице самих себя, перейдете от одиночества к уединению – это и есть необходимая предпосылка для индивидуации.

Психологи давно отмечают влияние детства на первую взрослость. При этом раннему опыту как потенциальному источнику исцеления в период перевала в середине пути оказывалось недостаточное внимание.

Внутри нас находится не один-единственный ребенок, возможно обиженный, испуганный, созависимый или зацикленный на компенсировании, а целая ватага детей, настоящий детский сад, включая дежурного клоуна класса, артиста, бунтаря, непосредственного ребенка, находящегося в согласии с миром. Фактически все они были обделены вниманием или подавлялись. Ввиду этого эффективность терапии нередко повышается за счет восстановления ощущения их присутствия. Без сомнения, это один из вариантов интерпретации призыва Иисуса стать как дети, чтобы войти в Царство Небесное.

Разумеется, нам также придется разбираться с нашим нарциссическим ребенком, ревнивым ребенком, разгневанным ребенком, чьи приступы ярости зачастую деструктивны и досадны. Но с большой долей вероятности мы забыли о свободе, чудесной наивности, даже радости, свойственных беззаботному детству. В среднем возрасте губительнее всего сказывается ощущение бесперспективности и безрадостности, порождаемое рутиной. И, если уж совсем начистоту, живущий внутри нас свободный ребенок редко бывает желанным гостем в офисе и, вероятно, даже в браке.

Если мы хотим исцелиться, то прежде всего должны спросить, чего хочет наш непосредственный, здоровый ребенок. У одних встреча со свободным ребенком проходит легко и гладко, другим же предстоит тяжелая работа, поскольку эта отрицаемая сущность запрятана слишком глубоко. Вступив в стадию перевала в середине пути, Юнг сидел на берегу Цюрихского озера, строил песчаные замки, играл с игрушечными фигурками и камнями различной формы, побуждая свой могучий интеллект и интуицию проникнуть в самые заброшенные уголки души[106]. Его соседи, вероятно, считали его сумасшедшим, но Юнгу было прекрасно известно: когда мы заходим в тупик, выход нам помогает найти то, что внутри. Если не найти осознанный подход к этому свободному ребенку, тот вырвется наружу бессознательно и зачастую разрушительно. Есть разница между тем, чтобы быть по-детски непосредственным, то есть поддерживать контакт со своим внутренним ребенком, и быть инфантильным и незрелым.

В середине жизни нам все-таки приходится спрашивать внутреннего ребенка, чего он хочет, в чем нуждается. В период формирования эго на стадии первой взрослости мы оставляем в прошлом естественное отношение к миру, а также сопутствующие ему многие таланты, интересы и увлечения. Специализация поощряется не только на работе, но и в личных отношениях. Заброшенный, но вновь открытый и используемый талант помогает исцелиться. Учитывая многогранный характер Самости, за всю нашу жизнь свое проявление получат лишь несколько ее граней. Эта неполнота частично составляет суть экзистенциальной трагедии, но чем больше граней мы раскрываем в течение жизни, тем богаче она будет.

Я уже отмечал, что в середине жизни поток чувств нередко блокируется скукой или депрессией. Под этим в действительности понимается, что наша собственная природа направляется по слишком узкому каналу и в итоге в нем застревает. Где есть игра, там сосредоточена жизненная сила. Почему в романтических сценах в фильмах так часто показывают, как пара качается на качелях или плещется в волнах прибоя, ведя себя как дети? В этом клише есть доля правды. Потребность и надежда на воссоединение со свободным ребенком стимулирует зарождающиеся отношения.

Перевал в середине пути открывает уникальную возможность задать вопрос: «Что бы доставило радость моему внутреннему ребенку?» Вернитесь назад и возьмите уроки музыки или рисования, и черт с ним, с талантом. Откройте для себя игру заново. Как рассказывал один мой друг, проводивший опрос среди пенсионеров, ему ни разу не довелось услышать пожелание больше времени проводить в офисе. Мы можем выполнять свои обязательства касательно работы и отношений, но при этом все-таки находить время для потерянного ребенка.

На вопрос, как следует жить, Джозеф Кэмпбелл любил повторять: «Следуйте за своим блаженством»[107]. Он понимал, что большую часть жизни мы подчиняемся предписаниям родителей и культуры, теряя по пути лучшую часть себя. Некоторых смущает слово «блаженство», вызывающее ассоциации с нарциссизмом или фантастическими космическими путешествиями. Мне же кажется, что он подразумевал странствие души со всеми сопутствующими страданиями и жертвами. Лично я предпочитаю говорить: «Следуйте за своей страстью».

Страсть подпитывает нас и, как и призвание, является не столько выбором, сколько требованием. Когда перешагнувшего девяностолетний рубеж скульптора Генри Мура спросили, как ему удается до сих пор вести такую насыщенную жизнь, тот пояснил, что его страсть настолько велика, что он никак не может притормозить[108]. Йейтс писал стихи даже на смертном одре. В последний год жизни он описывал себя как «старого неугомонного озорника»[109]. А греческий писатель Казандзакис советовал: «Не оставляйте смерти ничего, ничего, кроме горстки костей»[110]. Я цитирую деятелей литературы не только потому, что после них остаются письменные результаты их деятельности, но и потому, что творец все время находится подле огня. Всякий, кто пытался серьезно заниматься творчеством, знает, какой это тяжкий, неизбежно мучительный труд, но зато какое упоение дарит творческий процесс и его завершение.

В период перевала в середине пути у нас появляется возможность обрести свою страсть. Наш долг – найти то, что настолько глубоко вовлекает нас в жизнь и в нашу природу, что от этого становится больно, поскольку данный опыт нас меняет.

Мы можем, как полагали те, кто верит в реинкарнацию, вернуться снова и получить еще один шанс реализовать свои возможности, но даже в таком случае это будет другая жизнь, не эта. Мы приходим в эту жизнь, чтобы прожить ее как можно полнее. Мы не можем подойти к смерти и дряхлости исполненными сомнениями и стыдом, сожалея о прошлом. Если наша задача состоит в том, чтобы максимально раскрыть и реализовать себя, то сейчас самое подходящее время.

Чтобы следовать за своей страстью, вовсе не обязательно уезжать за тридевять земель, как Гоген на Таити, ведь у нас имеются обязательства, которые нам нужно выполнять, люди, чьи жизни затрагивают наши решения, не говоря уже о том, чтобы придерживаться курса, за который мы несем моральную ответственность. Тем не менее мы все-таки обязаны жить своей страстью, в противном случае наша жизнь останется заурядной и «временной», как будто в один прекрасный день все вдруг прояснится и решения будут приниматься сами собой. Жизнь редко бывает простой и понятной, тем не менее именно выбор определяет наш путь и придает ему значимость.

Наш враг – страх перед собственными глубинами. Нам кажется, будто у нас нет разрешения действовать. В середине жизни разрешение вырывают, а не робко просят. Наш враг – страх, а не другие люди. Но если нас пугает собственная глубина, потенциал страсти, нам стоит еще больше бояться непрожитой жизни.

Вот несколько важных аксиом.

1. Жизнь без страсти – это жизнь без глубины.

2. Страсть, представляя угрозу для порядка, предсказуемости и порой здравого рассудка, есть проявление жизненной силы.

3. Нельзя приблизиться к богам, спуститься к архетипическим глубинам, не рискуя величием жизни, которое они требуют и которое дарует страсть.

4. Поиск страстных увлечений и занятие любимым делом способствуют индивидуации.

Когда мы осознаем масштабность своей жизни и выйдем за границы детства и этноцентричности, мы обязаны сказать «да» своему странствию и рискнуть всем. Рильке написал стихотворение под названием «Античный торс Аполлона», в котором автор внимательно рассматривает античную статую, изучая каждую трещину и изгиб в умело вытесанном камне. И вдруг он осознаёт, что статуя тоже за ним «наблюдает». Стихотворение заканчивается неожиданным шокирующим наказом: «Ты измениться должен!»[111] Я понимаю это так: рядом с творением, рожденным поистине смелым воображением, человек не может притворяться бессознательным. От него требуется широта души и смелость поступков. Обретение и следование своей страсти, которая трогает нас так глубоко, что одновременно доставляет и боль, и радость, раскрывает спрятанный в глубине потенциал и тем самым способствует индивидуации. Как и в случае с призванием, от эго ничего не зависит; оно может либо отойти в сторону, либо дать согласие. «Не Моя воля, но Твоя». Жизнь, наполненная страстью, приносит с собой обновление, когда прежняя жизнь утратила новизну. Наполнять свое существование страстью – единственный способ любить жизнь.

Цель индивидуации – цельность в той мере, в какой мы можем ее достичь, а не триумф эго. Несколько лет назад я потряс свою аудиторию на утреннем занятии заявлением о том, что, если мы проживем достаточно долго, нас покинут все, кого мы любим. Отсюда естественным образом следует: если мы не проживем достаточно долго, то покинем их первыми.

Несмотря на неоспоримую логику, в классе ощущался робкий, сдержанный протест. На такой протест нас толкает, разумеется, не разум, а внутренний ребенок, который рассчитывает, что Другой всегда будет рядом. Потеря всего, чего мы желаем, оборачивается главным поражением для эго, так же как крушение всех предположений первой взрослости вяло подталкивает нас к перевалу в середине пути. Одна из величайших иллюзий заставляет нас думать, что где-то есть далекая страна под названием Счастье, реальное состояние, в котором после его обнаружения можно жить постоянно. Как ни печально, но чаще всего наш удел – барахтаться в трясине души, став жертвой ее многочисленных жутких обитателей.

К их числу относятся одиночество, потеря, сомнения, скорбь, подавленность, отчаяние, тревожность, чувство вины и предательство. И это лишь малая толика. Но, к счастью, эго не такой всемогущий повелитель, каким себя считает. Психика способна к целеполаганию, неподвластному сознательному контролю, и в нашу задачу входит прожить все эти состояния и отыскать в них смысл. Скорбь, к примеру, дает нам возможность признать значимость всего пережитого. Поскольку оно уже пережито, его нельзя полностью утратить. Оно впитывается в наши кости и нашу память, направляя нашу жизнь. Или возьмите сомнения. Нужду называют матерью изобретений, но в действительности ею являются сомнения. Сомнения могут пугать своей открытостью, но именно они тем не менее ведут к открытиям. Все великие достижения человеческого разума были рождены в сомнениях. Даже подавленность несет в себе полезный посыл: нечто важное находится «под сильным давлением».

Вместо того чтобы убегать от трясины, нам стоит нырнуть в нее и увидеть, какая новая жизнь нас ожидает. Каждый из участков этой трясины представляет собой течение психики, чей смысл мы можем постичь, только если нам достанет мужества его покорить. Когда корабль перевала в середине пути направляется прямиком в трясину, мы обязаны спросить себя: «Что это означает в моем случае? Что моя психика пытается мне сказать? Что мне следует предпринять в связи с этим?»

Требуется немалое мужество, чтобы взглянуть в лицо своим эмоциональным состояниям и вступить с ними в диалог. Но именно в таком диалоге кроется секрет личностной целостности. На дне трясины души таится глубокий смысл и призыв расширять свое сознание. Принять брошенный вызов – вот наша величайшая обязанность. У штурвала корабля можем встать только мы. И как только мы возьмем управление в свои руки, испытываемый ужас окупится смыслом, достоинством и целью.

Для описания необходимого диалога с самим собой Юнг использовал одно из так называемых складных слов, Auseinandersetzung. Данное понятие можно перевести как «размещать одну вещь напротив другой», что в фигуральном смысле описывает дискуссию или диалектику. Это отношения, возникающие между психоаналитиком и человеком, подвергающимся психоанализу, и внутри бессознательного каждого из нас.

Как же можно поспособствовать этому диалогу? Уже предлагались ежедневные вопросы: «Кто я есть в данной ситуации, какие голоса (или голос) я слышу?» – а также ежедневная медитация и, возможно, более активная форма рефлексии, например ведение дневника.

В начале данной книги я упомянул о том, что наше мировоззрение можно уподобить взгляду через призму детства и культуру, линзу, преломляющую свет и искажающую наше зрение. Мы пропускаем через себя и подкрепляем определенный жизненный опыт, который затем откалывается и устанавливает контроль над настоящим, когда в форме комплексов проникает в наше сознание и овладевает им. У нас возникает очевидный вопрос: «Кто я такой, если я не мое эго и не мои комплексы?» Чтобы разрешить указанную дилемму, необходимо погрузиться в великую диалектику. Когда мы отступаем от оси «эго – мир», которая проходит через всю первую половину жизни и господствует в ней, нам предстоит вступить в диалог эго и Самости. Самость, как мы уже видели, проявляет свою целенаправленность в многочисленных подсказках. Являются ли эти подсказки физическими, эмоциональными или имагинальными, все они выражают нашу потребность вернуться в прежнее русло.

Самая, вероятно, полезная техника, помогающая нам участвовать во внутреннем диалоге, – работа со снами. Мы живем в культуре, пренебрежительно относящейся к внутренней жизни и поэтому пренебрегающей снами. Однако психика говорит с нами именно посредством образов, возникающих в снах, образов, которые кажутся эго слишком странными, но воплощают собой энергии и телеологию Самости. Если мы сумеем разгадать истинный смысл этих образов, нам откроется глубокая мудрость, подобной которой не сыскать ни в одной книге и ни в одном учебном заведении. Это только наша правда и больше ничья. Если мы сможем понять хотя бы некоторые сны, нам будет проще разобраться, что для нас правильно, к чему призывает нас наша истинная природа. Настолько точной информации о самих себе нам не удастся найти нигде, кроме как в богатой персональной мифологии, передаваемой нам из ночных глубин.

Юнг разработал метод под названием «активное воображение». Он отличается от метода свободной ассоциации Фрейда и не является формой медитации. Это способ активизации образов посредством рисования, лепки из глины, танца и других различных видов деятельности с целью установить связь с содержащимся в образе эмоциональным зарядом. Данная разновидность Auseinandersetzung не только помогает сознанию отыскать смысл в сновидениях, но и способствует развитию диалога между эго и Самостью.

В своей практике мне приходится слышать примерно о сорока сновидениях в неделю. Со временем учишься распознавать повторяющиеся мотивы. И все же, как раз когда эго начинает предполагать, что все ясно и понятно, психика выкидывает какой-нибудь фокус и ставит нас в тупик. Такая работа требует кротости и смирения, однако она приносит самые богатые плоды, ибо в этот момент мы напрямую связаны с душой, с таинственным замыслом космоса, действующим внутри и через каждого из нас. Из сотен сновидений, которыми может поделиться любой психоаналитик, я выбрал пример, более показательный, чем многие другие.

Тридцатишестилетнему мужчине приснилось, что он прибыл в красивый особняк, где ставился шекспировский «Сон в летнюю ночь» в жанре эротического балета. Ему предложили принять участие в постановке, и он танцевал до тех пор, пока не позвонила его мать с требованием приехать и разобраться с какой-то возникшей проблемой. В конце сна он пребывал в ярости, поскольку ему пришлось прервать увлекательное занятие, но при этом чувствовал себя вынужденным подчиниться требованию матери.

В реальности пациент отделил себя от матери целым континентом, но психологически он продолжал жить вместе с ней. Его мучила затяжная депрессия, засасывала трясина негативной анимы, пугали обязательства отношений. Самость предложила ему этот сон в качестве подарка, карты с очерченными границами его внутренней территории. Как бы далеко он ни уезжал, он продолжал оставаться «под жестким контролем» родителей, оставаясь жертвой сурового детства. Вместе с тем «танец жизни» проходил мимо него, что выразилось в ассоциации с балетом по Шекспиру. Сила образов подтвердила степень его травмированности и ее последствия. Если говорить кратко, сон выявил потребность избавиться от материнского комплекса и высвободить аниму, которую Юнг определял как «архетип самой жизни»[112].

Чем чаще человек видит подобные повседневные драмы, тем больше начинает верить в таинственную внутреннюю силу, которую Юнг именовал Самостью. В этой необъятной вселенной нас не лишают помощи, не прячут от нас смысл. Мы наделены богатым и звучным бессознательным, которое говорит с нами через симптоматику повседневной жизни, а также брызги сновидений и активное воображение. В период перевала в середине пути наша задача – прислушиваться к образам из сновидений: «Из каких уголков моей души они появились, с чем ассоциируются, что говорят о моем поведении?»

Единственный способ пересмотреть ощущение собственного «я» – начать диалог между эго и Самостью. Вовсе не обязательно проходить формальную терапию, достаточно мужества и ежедневной дисциплины, чтобы «прислушиваться» к себе. Когда мы научимся сохранять и собирать в единое целое все, что узнаем, мы больше не будем чувствовать себя одинокими наедине с собой. Когда мы сможем интериоризировать свой диалог, сохранив при этом контакты с внешним миром, мы сможем прочувствовать эту связь с миром души, которая ранее обеспечивалась за счет древних мифов и религий. Мы заново постигаем то, что было известно нашим предкам, что темнота наполнена светом, что тишина говорит. Если нам достанет мужества и дисциплинированности заглянуть внутрь, вступить в диалектическую беседу с душой, мы обретем прочную опору в вечности.

Иеремию Бентама, жившего в XIX веке английского социолога, философа и экономиста, по праву можно считать человеком выдающимся. До недавнего времени, если вам довелось попасть в число избранных, вы могли бы с ним, так сказать, встретиться в Лондонской школе экономики. Господин Бентам завещал деньги на проведение ежегодного обеда в свою честь. Это, конечно, хорошо. Но в завещании имелось одно условие: Его Забальзамированное Величество должны были ввозить на кресле и усаживать во главе стола. Остается только догадываться, какие интеллектуальные беседы разворачивались во время такого обеда. Было бы слишком нетактично отметить, что хозяин сегодня выглядит бледновато?

История Иеремии Бентама типична для западной культуры. В результате размывания мифологического фундамента и привязки самооценки к материальным благам и социальному статусу современная культура стала изображать смерть как врага. Говорят, сегодня смерть – единственная неуместная тема для коктейльной вечеринки. Как отмечали такие публицисты, как Джессика Митфорд («Американский способ смерти»), Эрнест Беккер («Отрицание смерти») и Элизабет Кюблер-Росс («О смерти и умирании»), у Америки, в частности, имеется проблема с главным фактом жизни: все мы постепенно умираем.

Данный очевидный факт насыщен импликациями. В процессе прохождения перевала в середине пути и магическое мышление детства, и героическое мышление первой взрослости уступают место безжалостному осознанию времени и тленности. Нас поглощает та же сила, эрос, что наполняет нас жизнью. Дилан Томас выразился очень емко: «Сила, которая через зеленый фитиль выгоняет цветок, гонит мой возраст зеленый, а сила-тесак, корни деревьев секущая, – мой дровосек»[113]. Зеленый эрос молодости, подобно фитилю, сжирающему самого себя, в середине жизни сталкивается с обезоруживающим ощущением собственной смертности. Поэтому не стоит удивляться мужчинам в возрасте, сбегающим с молоденькими красотками, или женщинам, потеющим и кряхтящим в тренажерных залах, отваживающимся на коллаген, подтяжки и уколы, чтобы скрыть приближение старости.

Почему мы так стремимся остаться молодыми? Было бы неплохо заменить кое-какие части тела на более гибкие, но откуда это желание вернуться в незрелую, неопытную молодость? Ответ совершенно очевиден: мы желаем воспринимать жизнь не как динамичное развитие, а как нечто прочно зафиксированное, мы не готовы рассматривать ее как цикл смертей и возрождений, не готовы к странствию во всей его полноте, а предпочли бы знакомый и привычный комфорт. Вот почему пластическая хирургия стирает отпечатки жизненных баталий, а подростки формируют культуру.

Греческий миф о Тифоне повествует о человеке, который получил дар бессмертия, но продолжал стареть физически. Его тело увядало, и он взмолился богам о смертности. Те милостиво согласились. Это история об Иеремии Бентаме и обо всех нас. Течение времени несет нас к праху.

В середине жизни вполне естественно переживать из-за упадка сил и потери всего, что мы так старались сберечь. Но за этим душевным смятением кроется приглашение. Приглашение в следующей части пути перевести свою жизнь на новые рельсы, перейти от внешнего стяжательства к внутреннему развитию. Если смотреть с позиции первой взрослости, вторая половина жизни похожа на медленный аттракцион ужасов. Мы теряем друзей, супругов, детей, социальный статус, а затем и свою жизнь. Тем не менее, если, как утверждают все религии, замыслы богов подчиняются законам природы, нам следует принять высшую мудрость процесса. Вместо того чтобы руководствоваться позицией молодости, которая рассматривает безопасность сквозь призму эго, гораздо важнее обрести такую жизненную стойкость, которая бы позволяла нам настроиться на звучный ритм нашей жизни.

Мне выпала честь общаться с теми, кто стоял на пороге смерти более осознанно, чем большинство людей. Одна из них, Анджела, сидела в той же комнате, где сейчас сижу я, и говорила: «Жаль, что все происходит именно так, но это лучшее, что со мной случалось». Она признавала тот факт, что пожирающий ее изнутри рак наконец-то подтолкнул ее к жизни. Анджела прожила хорошую, достойную жизнь, но так и не узнала себя. Во время анализа она вскрыла нетронутые ранее части своей личности, принялась изучать музыку, карате и рисование. Я был потрясен ее мужеством, человеколюбием и простой мудростью. К моменту своей смерти ей удалось обрести богатство, несравнимое со всем, что у нее было: удивительное смирение и осознание величия своего странствия. Человек, обратившийся ко мне за помощью, с тех пор не раз помогал мне самому.

Страдания, сопровождающие перевал в середине пути, можно обернуть вот в такие победы. По иронии судьбы, в результате победы мы приобретаем новый взгляд на потери, ибо избавление от уверенности прежнего эго открывает перед нами куда более масштабную реальность. Если бы мы были бессмертны, для нас не было бы ничего ценного, ничто не имело бы значения. Но мы не бессмертны, поэтому важен каждый наш выбор. Благодаря выбору мы становимся людьми и обретаем смысл жизни. Парадокс, однако, заключается в том, что наша значимость и достоинство, ужас и надежда человеческого существования зависят от бренности. Это то, что имел в виду Уоллес Стивенс под своим высказыванием «Смерть – мать красоты»[114]. Из ужаса рождается красота, равно как и желание подтверждать – много ужаса, много красоты.

Мы понимаем, что пережили перевал в середине пути, когда больше не цепляемся за то, кем были, не стремимся к славе, известности или видимой молодости. Восприятие жизни как медленное убывание, неотвратимое ощущение невосполнимой утраты претерпевает трансформацию в результате ослабления привязанностей прежнего эго и начала погружения в таинство.

Как всегда, поэт отразил парадокс, отмеченный два тысячелетия назад Иисусом: дабы обрести жизнь, мы должны научиться ее терять. В своей девятой «Дуинской элегии» Рильке говорит о цикле смерти:

Парадокс заключается в том, что, только отказавшись от всего, к чему мы стремились, мы выходим за пределы иллюзорной гарантии безопасности и идентичности; мы должны отбросить все желаемое. И тогда, как ни странно, наше сердце переполнится ощущением полноты бытия. И мы начнем руководствоваться не рассудочными знаниями, сколь важными они порой ни были бы, а мудростью сердца.

Не знаю лучшего определения жизни, чем то, что дал Юнг: «Жизнь – это светлый промежуток между двумя великими таинствами, которые есть одно»[116]. Тайна, которую можно постичь с помощью слабого проблеска бытия, именуемого сознанием, еще не вся тайна. Тот день, когда мы окончательно и с уверенностью поймем, в чем состоял смысл нашего странствия, не наступит никогда. Нам лишь предстоит прожить его настолько сознательно, насколько мы можем.

Современный греческий поэт Константинос Кавафис сумел уловить парадокс: возможно, цель любого путешествия есть само путешествие. Его стихотворение называется «Итака», город, из которого отправился в странствие и куда мечтал вернуться Одиссей, прообраз странника, живущего в каждом из нас. Наставляя Одиссея молиться, чтобы путь оказался долгим, поэт советует ему не стараться сократить его. И когда он наконец причалит к берегам родной земли, помнить:

Наши «итаки» – не пункт прибытия или место покоя, но энергии, которые запускают и питают наше странствие.

На протяжении второй половины жизни, когда бы та ни наступила, мир прежнего эго может все еще требовать верности. Но чувство реальности зависит от него гораздо в меньшей степени. Да, потерю коллективных ролей можно считать своего рода смертью, однако осознанное освобождение может запустить процесс трансформации, которому мудрее способствовать, а не препятствовать. После того как мы преодолеем этот духовный кризис, масса прежних настойчивых требований эго уже не будут казаться важными.

Признаком того, что человек еще не прошел перевал в середине пути, служат сохранившиеся действия по укреплению эго, свойственные первой взрослости. Человек еще не осознал, что они всего лишь воплощают собой проекции на преходящие и сомнительные иконы. Это иллюзорные идолы, которые, являясь необходимыми в ранней жизни, впоследствии только сбивают нас с пути. Само по себе наше странствие, конечно, символично, это образ движения, развития, победы эроса над танатосом, попытка воплотить смысл. Наша задача в среднем возрасте – быть достаточно сильными, чтобы избавиться от настоятельных требований эго первой половины жизни и открыться для настоящего чуда.

Кризис среднего возраста – это крах не сути нашей личности, а наших предположений. Глядя на тех, кто прошел этот путь до нас, мы, естественно, пытаемся выделить модели, схемы поведения и установки. Мы предполагаем, что, следуя их программе, мы в конце концов уверимся в том, кто мы есть, и раскроем смысл жизни. Когда выясняется, что это неправда, мы испытываем разочарование, тревожность и даже считаем себя преданными. До нас доходит, что смысл жизни не ведом никому, никто не постиг эти таинства. Те, кто утверждают, что им это удалось, либо все еще пребывают в плену проекций, либо обычные хвастуны; в лучшем случае они доказывают свою собственную правду, не нашу. Никаких гуру, ибо каждый из нас проходит свой уникальный путь.

Юнг напоминает нам, что испытываемая нами боль – это душевные страдания тех, кто пытался «довольствоваться неполными или неверными ответами на вопросы, которые перед нами ставит жизнь»[118]. Так что, если мы понимаем, что наша жизнь беспросветна, наши горизонты узки, наши линзы примитивны, мы либо бежим с корабля, либо отправляемся в путь. Тем, кто переживает из-за того, как наше странствие отразится на окружающих, следует помнить: лучшая помощь – проживать свою жизнь настолько полно, чтобы другие могли свободно проживать свою. По мнению Юнга, это особенно верно по отношению к родителям и детям. Рильке пишет:

После перевала в середине пути никто не может предположить, куда приведет нас наш путь. Нам известно лишь, что мы обязаны нести ответственность за самих себя, что путь, избранный другими, вовсе не обязательно подойдет нам и что искомое нами сокрыто внутри, а не снаружи. Как гласит легенда о священном Граале, возникшая много веков назад, «позор идти по дороге, протоптанной другими». Только обратившись внутрь, мы сможем уловить порывы души, и именно фокус на внутренней, а не на внешней истине отличает вторую взрослость от первой. И снова Юнг напоминает нам: «Только тот, кто внемлет сознательно силе внутреннего голоса, становится личностью».

Осознание – главный элемент, в противном случае мы остаемся в подчинении комплексов. Герой в каждом из нас должен ответить на зов индивидуации. Нам нужно заглушить какофонию внешнего мира и прислушаться к внутреннему голосу. Раскрыть собственную индивидуальность нам удастся лишь тогда, когда мы рискнем следовать его указаниям. Может быть, мы станем чужаками для тех, кто считал, что знает нас, зато по крайней мере перестанем быть чужаками для самих себя.

Сознательное переживание перевала в середине пути требует, чтобы мы отделяли то, кто мы есть, от накопленного и пропущенного через себя жизненного опыта. Наше мышление проходит все ступени от магического к героическому и затем к человеческому. Мы выстраиваем менее зависимые отношения с окружающими, меньше требуем от них и больше от себя. Наше эго терпит поражение, а нам приходится менять свое положение по отношению к внешнему миру – карьере, отношениям, источникам внутренней силы и удовлетворения. Предъявляя больше требований к себе, мы перестаем разочаровываться в других из-за того, что они не дают нам того, чего не могут дать; мы признаем, что их главная обязанность, как и наша, – их собственный путь. Мы отдаем себе отчет в бренности своего тела и хрупкости всего человеческого.

Если нам достанет мужества, перевал в середине пути вернет нас к жизни, от которой мы были отрезаны. Как ни странно, но, помимо тревожности, вас ожидает невероятное чувство свободы. Быть может, нам даже удастся осознать: неважно, что происходит вовне, если мы сохраняем жизненно важную связь с самими собой. Новообретенные отношения с внутренней жизнью с лихвой покрывают потери в жизни внешней. Богатство, которое мы обретаем во время странствия души, как минимум столь же отрадно, как и мирские достижения.

Вспомните вопрос Юнга, красной нитью проходящий через все его труды: «Связаны мы с чем-то бесконечным или нет?» Либо мы воплощаем нечто существенное, либо наша жизнь прожита впустую. Мощная загадочная энергия, получающая материальное выражение при зачатии, определенное время сохраняется в нас, а затем уходит куда-то еще. Давайте же будем добрыми хозяевами, давайте осознанно примем этот светлый промежуток.

И наконец, давайте приведем строки Рильке в качестве нашей эпитафии:

1. Sharp D. The Survival Papers: Anatomy of a Midlife Crisis. Toronto: Inner City Books, 1988.

2. Sheehy G. Passages: Predictable Crises of Adult Life. New York: Ban-tam, 1977.

3. Stein M. In Mid-Life: A Jungian Perspective. Dallas: Spring Publi-cations, Inc., 1983.

1. Carlson K. In Her Image: The Unhealed Daughter’s Search for Her Mother. Boston: Shambhala Publications, Inc., 1988.

2. Godwin G. Father Melancholy’s Daughter. New York: Morrow, 1991.

3. Johnson R. She: Understanding Feminine Psychology. New York: Harper and Row, 1977.

4. Leonard L. The Wounded Woman: Healing the Father-Daughter Relationship. Boston: Shambhala Publications, Inc., 1983.

5. McNeely D.A. Animus Aeternus: Exploring the Inner Masculine. Toronto: Inner City Books, 1991.

6. Perera S.B. Descent to the Goddess: A Way of Initiation for Women. Toronto: Inner City Books, 1981.

7. Woodman M. Addiction to Perfection: The Still Unravished Bride. Toronto: Inner City Books, 1982.

8. The Pregnant Virgin: A Process of Psychological Transformation. Toronto: Inner City Books, 1985.

9. The Ravaged Bridegroom: Masculinity in Women. Toronto: Inner City Books, 1990.

1. Bly R. Iron John: A Book About Men. Reading, Mass: Addison-Wesley Publishing Co., 1990.

2. Corneau G. Absent Fathers, Lost Sons: Die Search for Masculine Identity. Boston: Shambhala Publications, Inc., 1991.

3. Hopcke R. Men’s Dreams, Men’s Healing. Boston: Shambhala Publications, Inc., 1989.

4. Johnson R. He: Understanding Male Psychology. New York: Harper and Row, 1977.

5. Keen S. Fire in the Belly: On Being a Man. New York: Bantam, 1991.

6. Levinson D.J. The Seasons of a Man’s Life. New York: Ballantine, 1978.

7. Monick E. Castration and Male Rage. The Phallic Wound. Toronto: Inner City Books, 1991.

8. Phallos: Sacred Image of the Masculine. Toronto: Inner City Books, 1987.

9. Moore R. and Gillette D. King, Warrior, Magician, Lover: Rediscovering the Archetypes of the Mature Masculine. San Francisco: Harper and Row, 1990.

1. Bertine E. Close Relationships: Family, Friendship, Marriage. Toronto: Inner City Books, 1992.

2. Sanford J. The Invisible Partners: How the Male and Female in Each of Us Affects Our Relationships. New York: Paulist Press, 1980.

3. Sharp D. Getting to Know You: The Inside Out of Relationship. Toronto: Inner City Books, 1992.

1. Kiersey D. and Bates M. Please Understand Me: Character and Temperament Types. Del Mar, CA: Prometheus Nemesis Press, 1984.

2. Sharp D. Personality Types: Jung’s Model of Typology. Toronto: Inner City Books, 1987.

1. Abrams J. Reclaiming the Inner Child. Los Angeles: Jeremy P. Tarcher, Inc., 1990.

2. Carotenuto A. Eros and Pathos: Shades of Love and Suffering. Toronto: Inner City Books, 1989.

3. Hall J. Jungian Dream Interpretation: A Handbook of Theory and Practice. Toronto: Inner City Books, 1983.

4. The Jungian Experience: Analysis and Individuation. Toronto: Inner City Books, 1986.

5. Jaffe L.W. Liberating the Heart: Sprituality and Jungian Psychology. Toronto: Inner City Books, 1990.

6. Johnson R. Inner Work: Using Dreams and Active Imagination for Personal Growth. San Francisco: Harper and Row, 1986.

7. Storr A. On Solitude: A Return to the Self. New York: Ballantine Books, 1988.