Расскажи мне о своих кошмарах…
Одна ночь меняет все.
Эмбер не знает как, но на пороге смерти она взывает к Ним. Они приходят во тьме, как фантомы в масках, и спасают ее от боли. Но за это спасение приходится платить. Плата — ее душа. Она должна отдать всю себя Цирку — месту, которое не просто принимает тебя, но и владеет твоей судьбой.
Ничто не является тем, чем кажется, и правда за полосатым занавесом не так проста. Сможет ли Эмбер сдержать свою клятву? Сможет ли она принять безумие, которого требует Цирк?
В конце концов, Цирк — дом не только для уродов и беглецов, но и для тех, кто готов убить, чтобы защитить его.
Они прокладывают кровавый путь через весь мир, охотясь на хищников, которых боятся все. Когда Цирк зовет, они отвечают.
Цирк требует крови.
Он требует платы.
И Эмбер должна заплатить — своей душой или душами других…
Добро пожаловать в Цирк Обскурум, где карты никогда не лгут…
К.А. Найт и Кендра Морено
Цирк Обскурум
Это художественное произведение. Любое сходство с местами, событиями или реальными людьми совершенно случайно.
Авторское право © 2024 К.А. Найт и Кендра Морено, все права защищены.
Все права защищены.
Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме или любыми электронными или механическими средствами, включая системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения автора, за исключением использования кратких цитат в рецензии на книгу.
Авторы сценария К.А. Найт и Кендра Морено
Отредактировано Джесс из Elemental Editing and Proofreading.
Корректура от Norma's Nook.
Отформатирован с помощью Nutty Formatter.
Дизайн от Dily Iola Designs
Обложка от Pretty Little Design Co.
Предупреждение
Цирк Обскурум предназначен для аудитории старше восемнадцати лет и включает ситуации для взрослых, пожалуйста, проверьте список предупреждения о триггерах перед прочтением
Это мрачная книга.
Сомнительное согласие, сексуальное насилие, сексуальное домогательство, физическое насилие, жестокое обращение, жестокое обращение с детьми, тюремное заключение, насилие, убийства, пытки, депрессия, ПТСР, запекшаяся кровь, похищение.
Пролог
— Эй, ну же, Мари. Это не так уж странно, — бормочет мой папа, крепче сжимая мою руку, когда встречает неодобрительный взгляд моей мамы — глаза у нее точно такого же оттенка зеленого, как у меня.
— Она уже несколько недель твердит о том, что хочет посмотреть на этот цирк, — шипит моя мама. — Большинство девочек хотят подготовить свои платья к школьным танцам, но не наша маленькая девочка. — В ее голосе слышится отвращение, как будто желание пойти в цирк вместо того, чтобы носить платья с оборками, является величайшим грехом.
— Ну и что? Я все равно не хочу, чтобы она была такой, как эти заносчивые девчонки. — Папа подмигивает мне сверху вниз. Я возбужденно улыбаюсь, когда его взгляд останавливается на сцене перед нами. — Если моя маленькая девочка хочет пойти в цирк, тогда мы отведем ее. — С этим заявлением он направляется к воротам, и я почти кричу от победы.
Неделями мама говорила мне, что я не могу пойти в цирк. Я умоляла, упрашивала и пыталась подкупить ее. Как только я увидела ярко-зеленые листовки, расклеенные по всему городу, с нанесенными по трафарету черными словами, я поняла, что должна туда попасть.
Что-то во мне требовало этого.
Понятно, что мама пришла в ужас, когда я вернулась домой из школы с этими листовками. У нее чуть не случился инсульт, когда она сжимала в руках свой жемчуг и умоляла меня выбросить бумажки в мусорное ведро. Но это не помешало мне рассказать об этом отцу, и теперь мы здесь. Я едва могу справиться со своим волнением.
Я подпрыгиваю рядом с отцом, когда мы приближаемся к замысловатому входу перед нами. Арочный вход имеет форму зияющей пасти со свисающими клыками, лица какого-то демонического клоуна, взирающего сверху вниз на всех, кто осмеливается войти. Он выполнен в красно-черных тонах, на голове у него цилиндр. Ночью, я не сомневаюсь, освещение добавит зрелищу жуткости, но днем это почти комично.
За отверстием я вижу верхушку большого шатра в красную и белую полоску — фирменный стиль каждого цирка. Днем это кажется почти милым, как радостный мираж, призванный зазывать детей.
Трава хрустит под моими ногами, свежий осенний ветерок заставляет меня плотнее кутаться в пальто, даже когда я широко улыбаюсь, когда мы проходим под аркой в другой мир.
Вдоль дорожки, ведущей к куполу, стоят палатки и киоски. Некоторые из них закрыты, но некоторые открыты, и в них подают еду или устраивают карнавальные игры, в которых можно выиграть приз. Повсюду припаркованы фургоны и старые деревянные дома, выкрашенные в красно-черную цветовую гамму с чудовищными фигурами и рисунками на каждом, из них, чтобы сообщить, кто находится внутри.
Мужчины и женщины в костюмах танцуют в немногочисленной толпе. Кто-то проносится мимо на большом шаре, заставляя меня хихикать. Я ахаю, когда мужчина в черном костюме на ходулях наклоняется, на его белом лице нарисована огромная ухмыляющаяся пасть, а вокруг красных глаз капает фальшивая кровь. Он оказывается прямо у меня перед носом, и я отшатываюсь, на мгновение испугавшись, прежде чем прийти в восторг от странности происходящего.
— Добро пожаловать домой, vindica (с латинского защитница, мстительница). — Он хихикает, прежде чем поднять гигантскую ногу и неторопливо удалиться.
Хихикая, я поворачиваюсь, чтобы впитать все это, прежде чем потащить отца к ближайшей кабинке.
— Хочу раскрасить лицо, пойдем!
— Хорошо, хорошо, — говорит папа с улыбкой, прежде чем вытащить несколько банкнот из кармана брюк. Я оглядываюсь и вижу, как моя мама изящно прижимает сумочку к груди, застегивая кардиган, и в ужасе оглядывается на артистов. Игнорируя ее, я сажусь на черный трон с откидной спинкой, установленный рядом со столом, и широко улыбаюсь мужчине, одетому как скелет.
— Так, так, так, дорогая малышка. Во что мы можем тебя превратить? — он мурлычет, расставляя краски перед собой.
— О, скелет! Нет! Клоун! О, что угодно на самом деле. — Я чуть не подпрыгиваю от возбуждения. Я никак не могу определиться, поэтому предоставляю выбор мужчине.
Широко улыбаясь, он берет деньги у моего отца и хватает палитру и кисть, придвигая свой стул поближе.
— Поверь мне, я точно знаю, что делаю. Закрой глаза, дорогая малышка.
Я делаю то, что мне говорят, доверяя ему. Я ерзаю на стуле, но мужчина очень терпелив со мной, пока рисует, и когда он откидывается назад, закончив, моя мать вскрикивает и отворачивается. Мой отец только улыбается мне.
— Очень страшно, — говорит папа.
— Дайте мне посмотреть, — прошу я, и мужчина протягивает мне зеркало. У меня отвисает челюсть от искусства, которое он сотворил на моем лице.
Над дугами моих бровей торчат ярко-красные дьявольские рожки с драгоценным камнем на каждом кончике. Мой рот был расширен с обеих сторон таким же ярко-красным цветом, с большим количеством драгоценных камней в каждой точке. Бриллианты также обрамляют мое лицо, создавая форму сердца, которое заканчивается на подбородке и выгибается дугой между бровями. Мои глаза черные, с дымчатыми завитками, спускающимися на щеки.
Я выгляжу потрясающе.
— Мне нравится, — шепчу я.
— Хорошо, а теперь иди развлекайся, дорогая, — с улыбкой говорит гримёр. — Наслаждайся темнотой, которую ты найдёшь.
— Спасибо вам, — говорю я мужчине, прежде чем беру отца за руку и позволяю ему увести меня.
Следующий час мы проводим, исследуя окрестности, играя в игры и наслаждаясь небольшим шоу жонглеров.
— Слава богу, остался только один киоск, — шепчет мама, когда мы проходим между двумя палатками. Я игнорирую ее, предпочитая есть сахарную вату, но все равно ее слова огорчают меня. Все почти закончилось? Уже?
Поворачивая голову, я бросаю взгляд между палатками, когда мы проезжаем мимо, и вижу молодого парня в черном жилете и слаксах. Он печально разговаривает с огромным клоуном, его руки плавно двигаются в такт рассказыванию истории. Он выглядит таким нормальным, но кажется другим. Он странный. При виде него я сбиваюсь с шага, и отец подхватывает меня, чтобы я не упала. Не знаю как, но они, должно быть, чувствуют, что я наблюдаю. Когда они поворачиваются, и я встречаюсь взглядом с черными глазами мальчика примерно моего возраста, мое сердце почти останавливается. Он, красив, но он отворачивается, прежде чем я успеваю рассмотреть его поближе.
— Эмбер, не отставай, — отчитывает мама, когда я снова спотыкаюсь.
Отворачиваясь, я сосредотачиваюсь на своих шагах, не желая влипнуть в неприятности или чтобы день закончился преждевременно. Мы останавливаемся возле последней палатки, и даже мой папа смотрит с сомнением на ее внешний вид.
— Может, нам просто пойти домой? — предлагает он, почесывая свои седеющие волосы. — Что ты об этом думаешь, малявка?
— Ни за что, — заявляю я, прежде чем вручить ему свою сахарную вату, затем открываю закрытые створки. Табличка над дверью сообщает, что экстрасенс на месте, а также некоторые другие слова, которых я не понимаю.
Обстановка внутри палатки заставляет мои глаза расшириться. Холод снаружи исчез, и его сменило пряное тепло, которое окружает меня, когда я захожу глубже внутрь. Здесь темно, с потолка свисают свечи и фонарики, расставленные на всех доступных поверхностях. Вдоль стен полосами висят яркие ткани, а посреди всего этого стоит круглый стол, накрытый черной скатертью. Сверху на нем разложена колода карт.
— Есть кто-нибудь? — Смело зову я.
— Ну разве ты не храбрая маленькая душа? — раздается прокуренный голос. Женщина появляется словно из ниоткуда несмотря на то, что я не вижу ни одного движения занавеса. В отличие от других исполнителей, на её лице нет грима. Вместо этого на ней много темного макияжа, который только добавляет ей загадочности. Она одета в длинное черное платье, которое переливается на свету, и кольца украшают каждый палец. В середине ее лба есть татуировка в виде открытого глаза, и я загипнотизирована ею.
— Ты не боишься? — спрашивает она, изучая нежно-розовое платье, которое мама настояла на том, чтобы я надела. Очевидно, я не вписываюсь — не в таком виде.
— Не совсем, — признаюсь я. — Я не склонна пугаться.
Улыбаясь, она садится за стол и жестом предлагает мне сделать то же самое на противоположной стороне.
— Тогда проходи, малышка, погадаем тебе на будущее. Позволь нам узнать твою судьбу.
Я счастливо наблюдаю, как она тасует колоду карт, прежде чем выложить их на стол, затем обхватывает их руками ладонями вверх. Я кладу свои в ее ладонь, и ее глаза закрываются, когда она сосредотачивается на том, что делает. Я вижу, как шевелятся ее губы, и фонари и свечи вокруг нас, кажется, мерцают, прежде чем погаснуть, и мы погружаемся в темноту. Мое сердце учащенно бьется, но я не отпускаю ее, и когда ее глаза открываются и на столе загорается единственная свеча, я подпрыгиваю. Ее глаза больше не нежно-карие. Они ярко-белые.
Я с благоговением смотрю, мое сердце колотится, когда она отпускает мои руки и раскладывает карты. Она переворачивает одну, две, затем три из них, прежде чем снова посмотреть мне в глаза.
— О, моя храбрая маленькая душа, — бормочет она, но ее голос теперь глубже, темнее, как будто доносится из-за спины. — Жизнь не будет добра к тебе, по крайней мере вначале.
— Я провалю тесты. — Я понимающе вздыхаю. — Мама будет недовольна, но я ненавижу учиться.
— Я бы хотела, чтобы это было все, — говорит голос. — Тьма окружает тебя, но помни, что те, кто прячется при свете, могут нести в себе столько же зла, сколько и те, кто в тени.
Я хмурюсь, не уверенная, что она имеет в виду, пока она не поворачивает свои руки и не берет мои. Она прижимает свои ладони к моим, и я чувствую, как что-то материализуется между нашими пальцами.
— Возьми это. Это наша визитка. После получения она принадлежит тебе. Когда ты позвонишь, мы приедем. Ты узнаешь, когда придет время.
— Но почему? — Спрашиваю я вслух, убирая руки, чтобы увидеть черную матовую карточку с красной гравировкой. Это джокер, но в руках у джокера зажат нож, а по краям лежит сердце.
— Мы всегда приходим за теми, кто нуждается в спасении. Помни это. — Она откидывается назад, и свечи внезапно вспыхивают, ее глаза снова становятся карими. — Твои родители начинают беспокоиться. Тебе лучше уйти.
— Эмбер? — Я слышу голос отца снаружи и вскакиваю на ноги.
— Иду, — кричу я, прижимая карточку к груди. — Спасибо, — говорю я ей, любопытствуя, кто она такая.
— Не благодари, малышка. — Она встает, подбирая юбку. — Однажды ты точно поймешь, в чем будет заключаться твое предназначение.
Кивнув, я направляюсь ко входу в палатку, прежде чем мои родители успевают войти вслед за мной. Уже ходит достаточно слухов о том, какая я странная, насколько непохожа на других. Мне больше не нужно. Мама уже беспокоится о моем будущем и о том, как я выйду замуж и заведу семью, если стану изгоем.
Меня все это не волнует, но я ненавижу то, как она волнуется, даже папа.
— Помни, малышка, — зовет гадалка, когда я наполовину ещё в палатке, наполовину выхожу из нее. — Тьма всегда придет, когда ты позовешь. Двери Цирка Обскурум всегда будут открыты для тебя, если ты этого пожелаешь.
Игнорируя странное чувство внутри себя, я киваю и возвращаюсь на солнечный свет.
Я сжимаю визитку так, чтобы мои родители не могли ее видеть, и мне кажется, что она горит у меня в ладони.
Глава
1
— Эмбер, — отчитывает Роджер, вглядываясь в мое лицо. — Нет, мы слишком взрослые, чтобы играть в переодевания.
— Но уже почти Хэллоуин. Нам нужно выбрать костюмы для вечеринки в квартале…
— Я сказал нет, — яростно огрызается он, его глаза сверкают тьмой. В его взгляде ненависть, которая заставляет меня отпрянуть. Он был добрым человеком, когда я выходила за него замуж, по крайней мере, я так думала. В девятнадцать лет я понятия не имела, но у женщин нет особого выбора, кроме как найти мужчину, за которого выйти замуж. Не многие могут устроиться на работу, по крайней мере, на хорошую, и уж точно нам не разрешают посещать колледж, как Роджеру.
Мы домохозяйки, жены и должны воспитывать детей.
Несмотря на мои яростные протесты в детстве, я вышла замуж. Я поддалась американской мечте спасти свою мать. Она была больна, а отец умер пять лет назад на войне, так что у нас не было денег на лекарства. Роджер появился, как белый рыцарь, когда я ломала голову над тем, где найти деньги на лекарства. Роджер был богат, и он собирался поступить в колледж, чтобы стать врачом. Кроме того, он был старше и красив, в нем было все, что порядочная женщина должна искать в муже. Мама любила его, считала его совершенством и поэтому подтолкнула меня принять его предложение стать его девушкой. Он взял меня под свое крыло и проявил доброту, и мы погрузились в иллюзию любви.
Когда он сделал предложение несколько месяцев спустя, он пообещал вечно заботиться обо мне и моей матери. У меня не было другого выбора, кроме как сказать «да», так что это показалось мне легким решением.
Прошло шесть лет с тех пор, как мы поженились. Мама скончалась шесть месяцев назад, и это похоже на то, что с ее смертью вместе с ней исчезли и оковы, которые Роджер наложил на себя. Все остатки человечности исчезли в одно мгновение, а доброта и мягкость, к которым я привыкла за день, исчезли полностью. Теперь есть жестокая ненависть, которую я видела только в очень волнующие моменты в постели. Я ненавижу те времена. Я ненавижу, что он больше не держит эти эмоции в спальне.
Роджер совсем не добрый человек, и я поняла это слишком поздно. Я в ловушке, мне некуда больше идти, и он это знает. У меня нет собственных денег, нет семьи, на которую я могла бы опереться или защитить себя, и нет работы или надежды ее получить. В крошечном городке Лост-Спрингс я никто, просто чужая жена, которая всегда кажется немного не в духе. Роджер — их удивительный, идеальный врач, и они боготворят землю, по которой он ходит.
Я играю в ту игру, в которую он хочет. Я быстро усвоила правила, но, похоже, я задела за живое сказав про костюмы на Хэллоуин, потому что он внезапно хватает меня за горло и впечатывает в стену позади меня. Я громко ударяюсь головой о стену, отчего начинаю хныкать, но я проглатываю боль, уже привыкнув к ней, и повисаю в его хватке, изо всех сил пытаясь дышать.
Я даже больше не сопротивляюсь, и это я ненавижу больше всего.
Сначала я так и делала, но от этого стало только хуже. Во всяком случае, мое сопротивление, казалось, возбуждало его, а при росте пять футов один дюйм против его шести футов пяти дюймов у меня нет ни единого шанса. Он знает это, и ему доставляет удовольствие напоминать мне об этом всякий раз, когда я даю отпор.
Его скучные карие глаза сверкают, когда он смотрит на меня, его идеально уложенные светлые волосы откинуты назад. Раньше я думала, что его прическа идеальна и опрятна. Теперь я вижу, что это иллюзия. Он все еще в своем костюме, так как пришел домой пораньше со своей тренировки без предупреждения.
— Я позволил себе эту глупость, пока твоя мать была здесь, но не больше. Ты не ребенок, Эмбер, и пришло время повзрослеть. Ты будешь покорной и красивой. Больше никакого дурацкого грима или костюмов. Больше никаких игр. — Он срывает с моей груди купальник, который я шила несколько дней, и я закрываю глаза, чтобы сдержать слезы.
Я знаю, что будет дальше. Это всегда происходит после.
— Если ты хочешь одеваться как маленькая шлюха, то я буду обращаться с тобой как с таковой.
Я едва успеваю ахнуть, когда он разворачивает меня и впечатывает лицом в стену. Мой глаз немедленно отзывается болью, и я знаю, что позже на нем появится синяк. Черные пятна пляшут перед моим взором, мое сознание угасает, и я лениво задаюсь вопросом, убьет ли он меня наконец. Я почти жажду этого, хочу снова присоединиться к Маме и Папе, освободиться от него и этого дома.
Когда я возвращаюсь из темноты и слышу его ворчание у себя над ухом и чувствую боль в бедрах и паху, я понимаю, что мне не так уж повезло. Он толкается сильнее, жестоко разрывая мои внутренности, потому что я сухая. Я вскрикиваю от боли, и он сильнее прижимает мое лицо к стене, чтобы заставить меня замолчать. Ему нравится, когда он причиняет мне боль.
Ему нравится, что он заставляет меня истекать кровью, и когда слезы текут по моим щекам, я заставляю себя вспомнить более счастливые дни.
Закончив, он швыряет меня на пол, и я даже не могу удержаться, снова ударяясь головой о паркет.
— Приведи себя в порядок. Ты ужасно выглядишь. Карлсоны приедут через час, и я ожидаю, что ужин для всех нас будет на столе, и чему они будут в восторге. Его жена любит пироги.
Я поднимаю голову и вижу, как он застегивает молнию на брюках, прежде чем умчаться прочь, даже не потрудившись помочь мне подняться. Тяжело сглатывая, я опускаю руку между бедер, скользя пальцами там по крови. Я поднимаю пальцы к свету и разглядываю красные капли, покрывающие их, прежде чем
Идеально подобранный шарф обвивает мою шею, челка прикрывает порез на голове, а нужное количество пудры на лице делает растущий синяк даже незаметным. У меня весь вечер болит в паху, но я улыбаюсь весь ужин, смеюсь шуткам Роджера и целую его, изображая идеальную пару, чтобы Карлсоны этого не заметили.
Все это время я умираю внутри.
Не раз я раздумывала, не вытащить ли нож из жареной курицы и не вонзить ли его ему в грудь. Я была бы обречена, но это стоило бы того, чтобы наблюдать, как его шок сменяется ужасом, когда он истекает кровью. Я, конечно, этого не сделаю. Вместо этого я слушаю, как они болтают о дерьме, на которое мне наплевать, вроде разочаровывающих пациентов, спорта и того, какая косилка лучше всего подходит для идеального газона.
Когда миссис Карлсон спрашивает, когда у нас будут дети, я вижу, как просвечивает истинный Роджер. Я прикрываю живот, заставляя себя улыбнуться в надежде, что не заплачу, несмотря на отголоски боли.
Никто не знал, но я была беременна не так давно — пока Роджер не разозлился при мысли о том, что ему придется делить меня с ребенком. Несмотря на то, что это была мечта, и несмотря на то, что это разрушало его репутацию, он бил меня в живот, пока у меня не случился выкидыш. Неделями я истекала кровью и кричала в агонии, но каждую ночь Роджер приходил домой и по-прежнему ожидал, что я буду выполнять свои супружеские обязанности. Я оцепенела в тот момент, когда он решил окончательно расправиться со мной — финальный штрих.
Он смеется над вопросом миссис Карлсон, но я могу сказать, что это злит его, и я знаю, что позже за это расплачусь я.
После ужина он провожает их до двери. Я даже не осознаю, что все еще прикрываю живот, пока он не поворачивается и не обнаруживает, что я наблюдаю за ним с подножия лестницы, когда он прощается с ними. Когда они добираются до своей машины, его маска падает.
Выражение его лица становится холодным и сердитым, когда он захлопывает за собой дверь.
— Что ты на это скажешь?
— Мне очень жаль, Роджер, — автоматически отвечаю я.
— За что? — спрашивает он.
Я колеблюсь. Если я скажу что-то не то, добром это не кончится. Должно быть, я слишком долго думала, потому что следующее, что я помню, это то, что я падаю на пол от удара слева, которого я даже не предвидела.
— Жалко. Ты даже не можешь делать то, для чего была создана, — выплевывает он, прежде чем переступить через меня и направиться на кухню.
Я заставляю себя подняться, игнорируя боль в щеке, и следую за ним. Я знаю, что если буду изображать послушную жену, это закончится быстрее. Я смотрю, как он наливает себе стакан виски.
— Тупая гребаная женщина. Она заставляет меня это делать. Если бы она только родила этого гребаного ребенка…
Гнев вспыхивает во мне от его обвинения. Я моргаю и смотрю вниз, обнаруживая разделочный нож в своей руке. Я даже не помню, как взяла его в руки, но когда он поворачивается, то видит его.
— Эмбер, что ты делаешь? — спрашивает он угрожающе низким голосом.
— Я… — Я бросаю взгляд на нож, а затем снова на него, когда его глаза затуманиваются яростью.
— Положи это. Сейчас же, — приказывает он, указывая на меня пальцем поверх своего стакана.
Я колеблюсь, и ему это не нравится.
Прежде чем я успеваю пустить в ход нож, меня снова отбрасывает к стене. Застонав, я соскальзываю на деревянный пол, мне понравился тот момент, когда мы переступили порог этого дома. Теперь я ненавижу это, потому что потратила на это так много времени, страдая. Он не держит меня, поэтому я карабкаюсь к лестнице. Если я смогу подняться туда, я смогу спрятаться и запереть дверь ванной, пока он не справится со своим гневом, но я двигаюсь недостаточно быстро.
Я переворачиваюсь прежде, чем успеваю пройти два фута. От следующего удара у меня перед глазами появляются звезды, голова откидывается назад.
Я чувствую, как у меня ломается нос, и внезапно становится трудно дышать.
Я почти онемела, боль растворяется в темноте, как будто это происходит с кем-то другим. Когда я смотрю в его глаза, я знаю, что сегодня ночью он убьет меня. Я чувствую это своей душой.
Я отказываюсь просить или умолять, поэтому держу рот на замке, и он ненавидит это еще больше, его темные глаза наполняются маниакальным ликованием.
— Ты хочешь ребенка, Эмбер? усмехается он, плюя мне в лицо. — Тогда давай родим тебе ребенка.
Схватив меня за волосы, он тащит меня вверх по лестнице. Я кричу, когда мое тело ударяется о каждую ступеньку, и онемение сменяется мучительной болью. Я чувствую, как ломаются кости, моя кожа покрывается синяками и царапинами, но он не смягчается.
Он швыряет меня на кровать. Я едва могу поднять голову, когда он пинком захлопывает дверь.
Схватив мое лицо, он прижимает меня к кровати, не обращая внимания на мои движения. Я не могу дышать, когда зажимаю зубами одеяло. Он удерживает меня на месте, когда вонзается в меня, агония становится невыносимой, так как я еще не исцелилась от того, что было раньше. Я начинаю задыхаться, но он сильнее прижимает мою голову к кровати.
Его бедра громко бьются, когда он насилует меня.
Я, должно быть, теряю сознание, потому что, когда я прихожу в себя, мои движения вялые, и я кашляю. Я чувствую, как его сперма стекает по моим бедрам, и по какой-то причине мне хочется плакать.
Я не знаю почему. Раньше он поступал гораздо хуже.
Намного, намного хуже.
Каким-то образом я нахожу в себе силы перевернуться. Он закуривает сигарету, свирепо глядя на меня, и я впервые разжимаю свои воспаленные, кровоточащие губы.
— Убей меня, — умоляю я.
— Что? — бормочет он, наклоняясь и прижимая зажженную сигарету к моему бедру. Я кричу от агонии, запах моей горящей плоти наполняет воздух.
— Убей меня!
— Ты хочешь, чтобы я убил тебя, Эмбер? Слишком просто. Я собираюсь запереть тебя здесь навсегда. Я буду трахать это маленькое упругое тело каждый день, пока ты снова не забеременеешь, а потом, когда ребенок родится, я убью тебя. Я скажу, что ты умерла при родах. «Скорбящий вдовец» станет хитом города. Я найду другую женщину, которая более послушна и лучше в постели. Никто тебя не вспомнит. Никто даже не будет оплакивать тебя. — Он тащит меня на чердак и захлопывает дверь, оставляя меня в темноте.
Глава
2
Я не знаю, как долго я лежу, свернувшись калачиком, на холодном чердаке. Боль в моем теле и сердце невыносима, а в голове пульсирует. Должно быть, у меня сотрясение мозга, что неудивительно, учитывая количество ударов. Я то теряю сознание, то прихожу в себя, пока не просыпаюсь, дрожа от пронизывающего до костей холода, такого жестокого, что у меня начинают стучать зубы. Темно, единственный свет проникает из маленького окна. Пылинки плавают и танцуют перед моими глазами в лунном свете.
Со стоном я заставляю себя опуститься на колени, провожу рукой по боку, пока не вскрикиваю от боли. Да, у меня определенно сломано несколько ребер, и у меня такое ощущение, что запястье может быть сломано. Я прочитала достаточно медицинских книг Роджера, чтобы знать, что само по себе это все не заживет должным образом. Дрожа так сильно, что мне приходится стиснуть зубы, я тащусь по неровному дереву к заваленным коробкам, которые спрятала в глубине.
Мне нужно согреться.
Он прав. Я ещё не умираю.
Не сегодня.
Я не позволю ему осуществить свой план.
Я перебираю коробки дрожащими пальцами, едва в состоянии прочесть свои каракули по бокам из-за слабого освещения. Я не решаюсь включить лампочку, чтобы Роджер не увидел и не поднялся за мной. Они полны всех моих старых вещей из родительского дома. Роджер не хотел, чтобы это дерьмо находилось в его доме, поэтому я спрятала его здесь. Должно же быть что-то, чем я могла бы перевязать свои раны и согреться.
Подойдет что угодно. Я отказываюсь умирать здесь.
Я повторяю это как мантру, пока ищу, мое тело болит везде.
В первой коробке нет ничего полезного, поэтому я осторожно отодвигаю ее в сторону, тяжело дыша от усилий, когда открываю ту, что под ней. Мне нужно сделать паузу, чтобы перевести дух, несмотря на боль и головокружение, одолевающие меня.
Я натыкаюсь на что-то твердое, и я моргаю, щурясь, пытаясь разглядеть содержимое. Когда я, наконец, вижу, я понимаю, что это фотография из тех времен, когда я была моложе и счастливее. Солнце светит на меня и моих друзей, наши велосипеды забыты в стороне. Мы были так беззаботны и счастливы, что больно даже смотреть на это. С жалобным криком я использую последние силы, чтобы поднять рамку и бросить ее. Я слышу, как она разбивается там, где приземляется, совсем как моя душа, когда я рискую вызвать гнев Роджера. Надеюсь, он пошел в бар выпить.
Я больше не та девушка. Он убил ее давным-давно, но я не предам ее память.
Я так легко не сдамся.
С новым чувством срочности я открываю еще одну коробку, и еще одну, пока не нахожу старую забытую шаль. Она кружевная, наверное, принадлежала моей матери, и проедена молью, но это лучше, чем ничего. Я набрасываю её на плечи, дрожа от холода. Придерживаю ее одной рукой, продолжая искать другой. По мере того, как проходит больше времени, боль, кажется, только усиливается, и я знаю, что мне осталось недолго, прежде чем я потеряю сознание. Черные точки начинают танцевать и кружиться у меня перед глазами, дыхание становится затрудненным, а кожа слишком горячей и холодной одновременно.
Внутри еще много бесполезного дерьма, и я отбрасываю его в сторону с животным криком паники, быстро моргая, пытаясь прояснить зрение.
На дне коробки, забытая и одинокая, лежит черная карточка. Нахмурившись, я беру ее, поднося ближе, пытаясь разобраться в этом, пока мой мозг отключается.
Это игральная карта.
Джокер улыбается от уха до уха, и во рту у него бьется сердечко. В руке он держит нож, выглядя одновременно угрожающе и успокаивающе. Что-то в этом есть знакомое, но я слишком слаба, слишком близка к потере сознания. Качая головой, я пытаюсь понять, почему это здесь, почему это важно и почему мои пальцы, кажется, не могут её отпустить.
Цирк… Цирк… Я получила это в цирке, не так ли?
Да, я знаю, что я права, даже когда мое тело сдается.
Сжимая в руке забытую карточку, я падаю на деревянный пол, слыша глухой удар своего тела о него, но ничего не чувствую. Мое темнеющее зрение остается прикованным к джокеру, красный цвет сияет, несмотря на годы, прошедшие с тех пор, как я получила ее. Я провожу большим пальцем по его лицу, размазывая по ней собственную кровь.
Это последнее, что я вижу, прежде чем тьма снова поглощает меня, но на этот раз я иду куда-то в тепло и безопасность.
Куда-то, где я буду свободна.
Глава
3
Ее зов раздается так грубо и стремительно, что я почти задыхаюсь во сне. Я и раньше чувствовал зов карт — мы все чувствовали, — но никогда так сильно. Хватая ртом воздух, я поднимаюсь со своей маленькой койки и откашливаюсь, пытаясь избавиться от чувства безнадежности и удушья в горле. Что бы я ни делал, это не рассеивается. У меня так сдавило грудь, что я даже не могу сделать полный вдох. Обычно у меня возникает ощущение покалывания и тяга следовать по намеченному пути, но на этот раз я вижу ее.
Я вижу того, кто зовет.
Я моргаю, и сцена передо мной сменяется другой. Я вижу недостроенный потолок на чердаке и повсюду разбрызганную кровь. Боль, которую я чувствую, настолько сильна, что я сгибаюсь пополам, даже когда пытаюсь продлить связь. Наконец, я вижу неподвижную женщину на досках пола. Она такая маленькая и неподвижная. На мгновение в видении мелькает скучный двухэтажный дом.
Кто она, черт возьми, такая, и почему я вижу ее так отчетливо?
Я хочу крикнуть, но не издаю ни звука, чтобы предупредить окружающих на случай разрыва связи. Я чувствую себя так, словно меня разрывают надвое: с женщиной из моего видения и с моей койкой в цирке.
Цирк Обскурум — уникальное создание, и он никогда не прекращает поиск уродов и изгоев. Цирк питается болью и травмами, которые приносит непохожесть. Когда мы присоединяемся к цирку, мы приносим ему клятву на крови, обещая защищать его и поддерживать в движении. Ребенком я знал только о его волшебстве, но, став взрослым, я осознал опасность.
То, что должно быть накормлено, должно быть накормлено всегда.
Карты — продолжение этого голода, связанного с нашими душами клятвой крови, так что это чувство охватит каждого из нас здесь. Без сомнения, остальные в этот самый момент задыхаются от агонии, чувствуя себя сбитыми с толку и напуганными глубокой болью, которую нам навязывают. Они тоже могут ее видеть? Могут ли они почувствовать вкус ее крови так же, как я?
Я смотритель манежа, так что моя клятва сильнее, чем у большинства, а это значит, что есть шанс, что я единственный, кто чувствует, насколько силен этот призыв. Кем бы ни была эта женщина, мы нужны ей сейчас. Более того, ее место здесь.
Я заставляю себя выйти из своей палатки, спотыкаясь от силы зова, и ищу другие палатки. Спейд, Харт и Клаб почувствовали это, каждый из них так же важен для цирка, как и я, но что касается уровня их чувств, это спорно.
Когда я, спотыкаясь, вхожу в палатку Спейда, я понимаю, что недооценил, насколько это сильно. Я нахожу его стоящим на коленях на полу со слезами, текущими по лицу, когда эмоции переполняют его. Я поднимаю его на ноги и всаживаю клинок ему в руку.
— Иди за остальными, — командую я, задыхаясь от давления в груди, которое, кажется, только удваивается, когда я двигаюсь. У нее мало времени. — Пора отправляться на охоту.
Спейд опирается на шесты палатки, прежде чем, спотыкаясь, выбирается из палатки, чтобы позвать Харта и Клаба. Я смотрю, как он уходит, и когда он уходит, я даю волю своей тоске. Скатывается слеза, и я поспешно вытираю ее, чтобы они не увидели.
Эта карточка другая. Цирк Обскурум очень хочет заполучить ее.
Это не то, что мы можем игнорировать.
Мы отвечаем на зов проклятых.
— Мы идем, детка, — бормочу я, выходя из палатки навстречу остальным. — Пришло время вернуть ее домой.
Глава
4
Я просыпаюсь от звука захлопывающейся входной двери, фундамент сотрясается от силы его затаенного гнева. Я благодарю любое божество за отсрочку приговора, за возможность отдохнуть, прежде чем он вернется домой и продолжит свои издевательства. Я прислушиваюсь к звуку заводящейся его машины, яркой штуковине, которая, как он настаивал, была ему нужна в качестве подтверждения его успеха, которая с грохотом оживает секундой позже. Когда звук знакомого двигателя затихает, я пытаюсь пошевелиться, но не могу.
Я едва могу дышать.
Сейчас невозможно точно понять, сколько костей сломано. Я знаю, что мои ребра пострадали, и, судя по тому, как больно дышать, это может быть тем, что в конечном итоге убивает меня. Я не могу пойти к врачу, не тогда, когда единственный человек на многие мили вокруг — это тот, кто причинил боль.
С моей ногой тоже что-то не так, но эта боль далеко не такая сильная, как головная. Я осторожно прижимаю пальцы к своему черепу, ощущая там шишки и ушибы. Мое лицо распухло, глаза отказываются открываться, губа разбита во многих местах, по всему лицу порезы. Я почти уверена, что у меня сломан нос. Меня беспокоит боль в шее, но, по крайней мере, кровотечение остановилось. Пока я спала, весь пол чердака был залит кровью. Теперь она высохла, и мое платье стало жестким и неудобным. Я пытаюсь избавиться от онемения хотя бы для того, чтобы притупить боль, но это не помогает. Я проклята чувствовать каждую боль и укус агонии. Каждый раз, когда я пытаюсь сесть, мои ребра кричат, и я падаю обратно на деревянный пол.
Я все еще пытаюсь. Я не умру здесь. Я отказываюсь умирать смиренно. Этот чердак не будет моим гробом.
Я пытаюсь снова и снова, заново рассекая раны и заставляя их снова кровоточить. Я не знаю, сколько крови мне еще осталось потерять, но мне все равно. Я должна выбраться. Я должна бежать. Я должна сбежать.
Однако мое тело — предатель, и независимо от того, как сильно я пытаюсь двигаться, оно намерено остановить меня.
Я в сотый раз падаю обратно на деревянный пол, задыхаясь от своих попыток и обливаясь потом от напряжения. Я не могу. Черт, я не могу.
Пока я лежу здесь и смотрю в потолок, солнце насмешливо светит через крошечное окошко. Я наблюдаю, как пылинки танцуют в лучах, взбудораженные моими движениями. Это почти похоже на снег, на блаженство зимнего утра. Я смотрю, как они танцуют в лучах света, и мечтаю о чем-то большем. Я отдала свою жизнь Роджеру, и он заберет все, что у меня есть, если я останусь. Мое тело, моя свобода и моя жизнь не принадлежат мне с тех пор, как умер мой отец — с тех пор, как я сдалась и вышла замуж, чтобы спасти свою мать.
Мое существование было длинной чередой разочарований.
Сжимая в пальцах карту джокера, я понимаю, что всю свою жизнь искала то чувство, которое давал мне цирк. Волнение и удивление ускользнули от меня, и странный ребенок, которым я была, превратился в женщину, которая подчинялась прихотям других, когда ей следовало бороться.
Теперь я заплачу за это своей жизнью.
Я не плачу. Вместо этого я вспоминаю то счастливое время, когда я была беззаботна и мой отец разрешал мне бегать по палаткам. Я возвращаюсь к ощущению, что мое лицо разрисовано, влажная кисточка скользит по моей коже, нанося краску идеальным рисунком. Я отказывалась снимать краску для лица в течение нескольких дней. Моя мама была смущена этим в продуктовом магазине, когда другие матери остановились и пялились на меня. Я помню мальчика и то, как его темные глаза поймали мои и удержали. Я вспоминаю гадалку, ее слова эхом отдаются в моей голове.
Боже, я думала, она имела в виду мои экзамены в то время, а не эту ужасную трагедию.
Я крепче сжимаю карточку, сминая ее, и мое сердце болит за ребенка, которым я когда-то была. Я была так полна удивления, так стремилась постичь магию, но теперь я лежу здесь, умирая на чердаке, мое тело изломано и избито. Я никогда больше не буду такой невинной. Я никогда не буду танцевать в цирке, беззаботно и счастливо, как в детстве. Эта девочка ушла, и я скоро уйду.
Через сколько я истеку кровью? Я не знаю, но надеюсь, что скорее раньше, чем позже. Я надеюсь, что Роджер вернется не для того, чтобы подлатать меня и заставить продолжать жить. Я так больше не могу. Я должна выбраться, либо физически, либо смертью. Любой вариант лучше этого.
Мои травмы серьезнее, чем я думала. Я проваливаюсь в темноту, прежде чем понимаю, что происходит, просыпаюсь позже и обнаруживаю, что лучи падают с другой стороны. Как долго я здесь пролежала? Который час? На чердаке нет часов, и я их не ношу. Я прислушиваюсь к звукам вокруг, расслабляясь, когда слышу только скрип половиц, когда дом оседает. Мое тело кажется тяжелым, и когда я пытаюсь пошевелиться на этот раз, оно по-прежнему не реагирует. Мои ноги не двигаются с места, а руки с таким же успехом могут быть валунами. Они неподвижны. Я чувствую себя так, словно на всем моем теле лежит огромный вес и удерживает меня. Я даже не могу поднять голову. Все, что я могу сделать, это открыть глаза и посмотреть на пылинки, все еще танцующие, как в прекрасном балете, мрачные и тихие, в память о моей смерти.
Мне нравился балет, когда мама водила меня на него, хотя ее мечты о том, чтобы я стала балериной, рухнули, когда мне отказали в поступлении в балетную школу из-за моих неуклюжих ног. Вместо этого она настояла на том, чтобы водить меня на представления. Меня это всегда радовало, костюмы элегантные и красивые. Я никогда не понимала, почему эти были нормой, а цирковые — нет. Все они были артистами.
Снаружи доносится рев автомобильного двигателя, и я задерживаю дыхание, умоляя вселенную позволить ему проехать мимо нашего дома, но он замедляет ход, и я слышу, как он подъезжает, прежде чем тронуться с места.
Роджер дома.
О, нет. Нет, нет, нет.
Я снова пытаюсь пошевелиться, но это бессмысленно. Я едва могу дышать. Я бессильна остановить то, что произойдет дальше. Если бы я только умерла. Это единственное, что я сейчас могу контролировать, и я отказываюсь подчиняться его прихотям до победного конца.
Я могу это контролировать.
— Умри, — прохрипела я, заставляя себя сбежать. — Пожалуйста, просто умри.
Мрачный Жнец редко так поступает. Он не может взять меня, пока мое тело не сдастся, и, несмотря на боль и разбитость, оно упрямо держится. Я снова буду страдать от рук Роджера, пока он не покончит со мной.
Слезы стекают, наконец-то они могут капать свободно, теперь, когда мной овладевает настоящий страх. Я не хочу этого. Я не хочу, чтобы он нашел меня.
Входная дверь захлопывается. Я бы вздрогнула, если бы могла, но все, что я могу сделать, это закрыть глаза на агонию того, что грядет. Я слышу, как он топает по лестнице, шаги такие сердитые, какими они никогда не были. Должно быть, сегодня был плохой день на работе, и он выместит это на мне. Он позаботится о том, чтобы я знала о каждой его жалобе на его офис или пациентов, и причинит мне боль за каждую из них.
— Умри, — снова выдыхаю я, слыша, как он поднимается по лестнице, громко топая. — Пожалуйста.
— Эмбер, — зовет Роджер, звук эхом отдается подо мной. Я слышу его голос даже сквозь деревянный пол. — Я дома.
— Умри, — ворчу я, стиснув зубы, как будто это поможет. — Просто сдохни, черт возьми.
— Ты там, наверху, все еще жива? — зовет он с весельем в голосе. — Конечно, было бы жаль, если бы наше веселье закончилось раньше.
Он сейчас прямо подо мной. Он приближается. Все, что ему нужно сделать, это подняться по маленькой чердачной лестнице и открыть дверь.
— Пожалуйста, — хриплю я, умоляя существо, которого здесь нет. — Пожалуйста.
Паника наполняет меня, когда я слышу, как он начинает подниматься по маленькой лестнице. Хотя я едва могу дышать, моя грудь начинает быстро подниматься и опускаться, заставляя ноющие ребра выстреливать осколками боли в мое сердце.
— Неважно, умерла ты или нет, — кричит Роджер из-за двери. — Я собираюсь трахнуть тебя, несмотря ни на что.
У меня сводит живот, и я в ужасе смотрю на дверь, когда он останавливается прямо за ней.
— Пожалуйста, — умоляю я в последний раз. — Пожалуйста, позволь мне умереть.
Мне так не повезло.
Дверная ручка поворачивается, и слезы стекают по моим ресницам и опухшему лицу, пробиваясь сквозь грязь и кровь на коже. Я не могу пошевелиться. Я не могу пошевелиться. Я не могу… Я недостаточно сильна.
— Эмбер, — воркует он, — мне будет так весело с тобой.
Я в ужасе смотрю, как дверь начинает открываться, громкий скрип ее петель эхом разносится вокруг меня.
Глава
5
На мгновение я задерживаю дыхание, и все внутри меня восстает против того, что, я знаю, произойдет.
У меня звенит в ушах, так что, возможно, именно поэтому я на мгновение не понимаю шума — шарканье, похожее на звуки борьбы. Раздается скольжение ног, затем что-то ударяется о стену. Я слышу приглушенный крик, еще шаги, а затем ничего, кроме тишины. Мне удается повернуть голову лицом к двери, ожидая, кто там появится.
Неужели… Неужели Роджер упал?
Я могу только надеяться, но я знаю, что судьба не так добра ко мне.
Дверь снова медленно со скрипом открывается, и дерево ударяется о стену чердака так внезапно, что я бы вздрогнула, если бы могла. Я вглядываюсь в темноту, мое сердце неровно бьется, как пойманная птица, пока я жду, когда в дверном проеме появится его насмешливое лицо.
Только то, кого я вижу, — это не Роджер.
Нет, в проеме медленно появляется голова, отчего мои глаза расширяются при виде этого зрелища. Лицо закрыто жуткой маской, которая заставляет мое сердце биться еще неистовее. Она чисто белая, но в пятнах крови и грязи, как будто это антиквариат. Глаза широко раскрыты, черные дыры с порезами сверху и снизу. Щеки круглые, как яблоки, и ярко-красные, что приводит к жуткой улыбке с красными губами и крупными зубами. У него на лбу над тонкими изогнутыми бровями написано слово — Ха!.
Это ужасно, и пока я смотрю, лицо в маске наклоняется в сторону с издевательской ухмылкой. Мне следовало бы кричать и пытаться убежать, но, глядя на маску, я не могу удержаться от улыбки. Я впитываю каждую деталь, и что-то в этом успокаивает страх внутри меня, превращая его в чувство… безопасности. Это не то, что я привыкла испытывать.
Человек под маской ничего не говорит, но медленно, почти нежно, появляется большая рука и протягивается в полумрак чердака. Его пальцы растопырены и протянуты ко мне в приглашении. Кожа загорелая, как будто он провел несколько часов на солнце, ногти покрыты облупившимся лаком, кожа испещрена шрамами. Он такой несовершенный, в отличие от Роджера или той жизни, которую мы должны представлять. Может быть, это то, что успокаивает меня еще больше, поскольку боль, кажется, на мгновение утихает.
Он ждёт, молча протянув мне руку, и что-то во мне знает, чего он хочет.
Я должна решить.
Рука представляет собой шанс сбежать отсюда, избежать смерти, которая меня ожидает. Это мое решение. Я могу остаться и умереть, или я могу взять руку. Я не знаю, судьба ли послала этого человека или моя боль взывала к нему, но когда я смотрю в маску, я понимаю, что мне все равно.
Глотая кровь, мне удается перекатиться на бок, а затем на живот. На это уходят все силы, которые у меня есть. Стиснув зубы от боли, я хватаюсь за дерево и, не отрывая глаз от маски, тащусь вперед. Мои ногти ломаются, когда я вонзаю их в щели между половицами. Каждый мучительный дюйм только заставляет меня хотеть кричать, звук застревает у меня в горле, прежде чем он успевает вырваться, но я не останавливаюсь, оставляя за собой кровавый след. Звук моего волочащегося тела громко отдается в пустом пространстве, и он ждёт пока я буду бороться, рука неподвижна и терпелива.
Я зацепляюсь за что-то ногой, и это останавливает мое продвижение. Со стоном я медленно поворачиваю голову назад, чтобы увидеть раненую ногу, зацепившуюся за коробку. Я пинаю её, раз, другой. Стон вырывается из моего горла от боли, которая расцветает от движения, и когда моя нога свободна, я замечаю ярко-красные следы волочения по полу, тянущиеся от высохшей темной лужи, в которой я лежала.
Оборачиваясь, я вздыхаю с облегчением, когда обнаруживаю, что незнакомец в маске все еще тут, терпеливо ждет. Он не помогает, но и не уходит. В конце концов, ничего не бывает так просто. Он говорит мне без слов, что если я хочу жить, я должна бороться за это, и я буду.
Я продолжаю подтягиваться вперед, используя силу рук, несмотря на дрожащие мышцы. Я долго не продержусь, но я не сдамся.
Я тащу свое тело к свету до тех пор, пока не перестаю двигаться дальше. Когда я оказываюсь почти у его ног, он опускается на колени, протягивая ко мне руку поближе, как будто знает, что я не могу стоять. Из последних сил, что остались в моем умирающем теле, я вкладываю свою окровавленную руку в его ожидающую ладонь, держа карту джокера между моей кожей и его. Я даже не поняла, что она все еще была у меня, прилипшая к моей ладони от моей крови.
Кажется, что его улыбка становится только шире, и я знаю, что этот таинственный спаситель гордится мной.
Я сделала свой выбор.
Я выбрала жизнь.
Что теперь?
Глава
6
Какое-то мгновение мы просто смотрим друг на друга, совершенно не двигаясь. У меня нет сил, и кто бы это ни был, между нами повисает молчание.
Меня дергают вперед так внезапно, что с моих губ срывается крик, и я проваливаюсь через чердачный проем, спускаюсь по лестнице и падаю вниз, приземляясь прямо в поджидающие объятия. Мои глаза расширяются, когда я вглядываюсь в еще одно лицо в маске, на этот раз более страшное, чем предыдущее. Это маска клоуна с ярко-красным носом и красным ухмыляющимся ртом, но его черные глаза обрамлены синевой, которая каскадом стекает по щекам. На лбу у него изображен маленький символ лопаты. Его сильные руки поднимают меня все выше, пока я не оказываюсь крепко в его объятиях, несмотря на убийственную маску клоуна. Я поворачиваю голову, осторожно кладя ее на его плечо, когда другой выскакивает из проема и поворачивается к нам с кивком, держа карточку так, чтобы на нее падал красный свет.
Кажется, между ними происходит какое-то безмолвное общение, а затем тот, кто держит меня, поворачивается и направляется по моему коридору, отчего он кажется таким маленьким. Именно тогда я понимаю, насколько на самом деле велик тот, кто меня держит. Он практически гигант и без усилий несет меня вниз по лестнице, прямо в мою гостиную.
Здесь есть еще две массивные фигуры, которые также в масках.
У одного глаза в форме сердца и губы с разрезами на каждой щеке. У другого ромбовидная форма с красными ромбовидными щечками. У него такая же жутковатая улыбка, как и у других, и человек, носящий ее, небрежно прислоняется спиной к моему камину.
Тот, что с сердечками, обходит стул в центре комнаты, и мои глаза расширяются, когда я вижу привязанного к нему Роджера. Его глаза широко раскрыты и полны ужаса, а во рту яблоко, в красную кожуру которого воткнуты бритвы. Его руки и ноги привязаны к одному из обеденных стульев колючей проволокой, и она прорезает его одежду, из-за чего кровь капает на ковер внизу.
Он пытается пошевелить ртом и выплюнуть яблоко, его взгляд останавливается на мне. Его сопротивление, кажется, только усиливается, когда он что-то кричит мне. Слова доносятся приглушенно, так что я не могу разобрать, что он говорит. Стул дребезжит от его усилий, его идеальный костюм перекошен и забрызган кровью. Похоже, у него на лбу образовалась шишка.
Наверное, мне следует испугаться, но я просто расслабляюсь в объятиях человека в маске, пока он держит меня. Я чувствую себя в безопасности в его объятиях, и в любом случае, у меня недостаточно сил, чтобы пошевелиться. Мое тело онемело, большая часть боли начинает утихать, уступая место блаженному кайфу, от которого моя голова начинает клониться в сторону. Наверное, это плохой знак, но, когда я смотрю на перепуганного Роджера, мне, кажется, все равно.
Я упиваюсь его страхом и запоминаю его. Он столько лет питался моим, поэтому от вида моего обидчика, моего мучителя, такого слабого и напуганного у меня кружится голова. Это чувство трепещет у меня в груди, согревая меня.
Первый человек в маске с чердака проходит мимо, размахивая в одной руке красно-черным цирковым молотком. В другой он держит карту джокера, как декларацию, чтобы остальные могли ее увидеть, прежде чем передать ее человеку в бриллиантовой маске.
Тогда я предполагаю, что он главный.
Я не могу сказать, как он выглядит, но он выше Роджера и шире в плечах, хотя с головы до ног одет в черное. У него большие руки, одна покоится на черном хлысте, намотанном на бедро. Другой берет карточку и поднимает ее к свету, разглядывая, и я вижу бриллианты, нарисованные у него на руках.
— Ты позвала, — говорит он под маской.
Его голос темный и плавный, почти лиричный, как песня, и он вторит биению моего сердца, казалось бы, возвращая его к жизни.
— Я? — Спрашиваю я, мой хриплый голос едва слышен в тишине.
— Ты этого не делала? — спрашивает он, наклоняя голову. Тот, что с молотком, хихикает над этим жестом, и звучит это немного маниакально. Роджер переводит взгляд с меня на него, но я не могу отвести глаз от человека с бриллиантами.
— Я… я хотела жить, — шепчу я, но он слышит меня.
— И это все? — Шелковый голосок проникает внутрь меня, в то темное место, которое я прячу. Это разрушает мою защиту, обнажая мои секреты и мои самые темные желания.
— Я… я хотела жить, — повторяю я, переводя взгляд на Роджера. — И я хотела отомстить.
Пальцы бриллиантового человека переплетаются, и я с благоговением наблюдаю, как карточка внезапно исчезает, словно по мановению волшебной палочки.
— Тогда добро пожаловать в Цирк. Он выпрямляется. — Ну что, начнем?
— Начнём? — Спрашиваю я, сбитая с толку, когда они приближаются к Роджеру.
— Чтобы удовлетворить зов и отомстить, — говорит он мне, и эти слова окутывают мою душу. — У тебя синяки под глазами. Клаб, окажешь ли ты мне честь?
Тот, что с молотком, тот, что с чердака, обращает свое внимание на Роджера, прежде чем подойти ближе. Я наблюдаю, открыв рот и встревоженная, но и немного счастливая, как человек в маске дважды бьет Роджера кулаком в лицо, целясь в каждый глаз. Роджер кричит, но ему мешает яблоко, и от его рывка стул падает назад. Когда Клаб уходит, я вижу, что у Роджера под глазами уже появляются синяки.
— Твои ребра. Тебе трудно дышать, — комментирует Даймонд, а затем кивает. На этот раз тот, что в маске в форме сердца, подходит ближе, достает откуда-то нож и вонзает его в бок Роджера. Я ахаю, наблюдая, как он вытаскивает окровавленное лезвие и крутится, почти танцуя вокруг спинки стула, прежде чем вонзить его в другой бок. Он вытаскивает его, и когда ему это удается, Роджер задыхается, изо всех сил пытаясь дышать, от боли его лицо бледнеет, когда он кричит.
— У тебя на шее синяк. Он душил тебя, не так ли? — Спрашивает Даймонд, хотя, похоже, ему не нужно подтверждение.
Он взмахивает хлыстом, и мои глаза расширяются, когда я вижу, как черная кожа с шипами рассекает воздух и обвивается вокруг горла Роджера, обрывая его крики. Стул с грохотом ударяется о деревянную поверхность, а затем легким движением запястья человек в маске тянет его через весь пол, пока Роджер не останавливается у его ног.
Даймонд приседает, вытаскивает яблоко изо рта Роджера и бросает его остальным. Клаб ловит его, вытирает о рубашку и приподнимает маску, чтобы откусить. Маска поднята достаточно высоко, чтобы разглядеть пухлые губы и чисто выбритое лицо, прежде чем он снова опускает ее.
— Что еще? — Зовёт Даймонд.
— Ее нога, — указывает тот, кто держит меня.
Даймонд поднимает голову, разглядывая меня, как будто хочет перепроверить, а затем кивает, выпрямляясь. Не говоря ни слова, он
Определенно.
Наблюдение за тем, как они воспроизводят все мерзкие, извращенные действия, через которые заставил меня пройти мой муж, только делает меня счастливой. Думаю, я действительно сломлена, как он и сказал. Однако, несмотря на все это, я начинаю чувствовать себя немного нехорошо — не настолько, чтобы остановить это или переживать, когда Клаб запихивает яблоко обратно в рот Роджера, разбивая ему губу, но, возможно, достаточно, чтобы чувствовать себя плохо позже.
Он так много раз причинял мне боль, но часть меня когда-то любила этого человека. Я думаю, от этого трудно избавиться, особенно когда его пытают у меня на глазах.
Даймонд выпрямляется, глядя на меня.
— Я бы предложил тебе удовлетворить твою месть, но ты ранена. Мне убить его быстро или медленно для тебя?
Я просто смотрю, и когда он снова заговаривает, клянусь, я слышу усмешку в его голосе.
— Ты позвала нас ради себя. Мы здесь ради тебя. Сегодня вечером мы должны подчиняться твоим приказам. Мы твои дикие псы, которыми ты командуешь. Это твоё шоу. То, что ты говоришь, выполняется.
Я оглядываюсь на рыдающего, истекающего кровью Роджера и понимаю, что могу приказать им убить его, и они это сделают. Я не знаю, почему и как, но они это сделают. Они убьют его для меня, если я попрошу, и часть меня хочет этого, но другая часть меня не может заставить себя отнять жизнь, даже если это жизнь моего ублюдочного мужа. Возможно, он погубил свою душу, но у меня все еще есть моя.
Я не думаю, что могу лишить человека жизни, и приказать им сделать это было бы все равно что вонзить нож в саму себя. Несмотря на то, что он сделал со мной, я должна стать лучше. Кроме того, он никогда больше не причинит мне боли, не так, как сейчас.
Я дам ему тот же шанс, который был у меня — выжить или умереть от ран. Давайте посмотрим, насколько он силен на самом деле.
— Не убивай его. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно тверже, когда произношу эти слова. Я вздрагиваю в удерживающих меня руках, мои глаза на мгновение закрываются, когда я не могу сделать вдох. Я чувствую, как моя кровь капает с меня, пачкая его рубашку, но он стоит весь такой высокий и сильный. — Оставь его тут, как он оставил меня. Он может умереть от ран, а может и нет, но это не будет на моей или твоей совести.
Клаб смеется.
— Она думает, что у нас есть совесть.
Я смотрю на бриллиантовую маску, и он медленно наклоняет голову.
— Это ее выбор. — Он снова смотрит на моего мужа. — Тебе сегодня повезло. Я бы не был так добр. Я бы разорвал тебя на части, пока ты чувствовал бы каждую капельку боли.
Мое сердце замирает, когда я понимаю, что он говорит серьезно. Они сказали, что я призвала их, что я приказываю им. Что это значит? Может быть, мне следовало бы бояться больше, но слабость в моем теле мешает следить за моими мыслями. Сейчас все плывет по течению, и я знаю, что все еще нахожусь на пороге смерти, несмотря на моих четырех спасителей в масках.
— Пойдем. — Даймонд переступает через корчащееся тело моего мужа и направляется ко мне.
— Куда? — Шепчу я.
— В цирк, конечно. — Он хихикает. — Туда, где происходят все жестокие вещи.
Глава
7
Мы не слоняемся без дела. Чем дольше ты остаешься на месте преступления, тем выше твои шансы быть пойманным, а мы и так задержались здесь слишком надолго. Женщина в моих объятиях почти ничего не весит, ее тело хрупкое и израненное. Несмотря на то, что сильный ветер мог бы унести ее прочь, ее губы жестоко кривятся, когда она наблюдает за печальным подобием мужчины, корчащегося на полу. Несмотря на то, что она пощадила его, она наслаждается его болью, но кто бы не наслаждался, когда этот человек с самого начала причинил тебе столько агонии и мучений? Я не могу винить ее за ее улыбку, даже если я думаю, что ей следует пойти дальше. Я думаю, ей следует оторвать его член и засунуть ему в глотку. Травмы, которые мы видим, серьезны, но как быть с теми, которые мы не видим?
Она покрыта таким количеством крови, что я удивляюсь, как она могла сохранять сознание при этом. Как она смогла доползти до Клаба на чердаке? Мы все услышали медленный звук шарканья и стоны боли, которые срывались с ее губ. Видя истинный масштаб ее травм, я ненавижу ублюдка за то, что он заставил ее ползать, даже если это необходимая часть процесса. Мы должны убедиться, что она этого хочет. И все же, она должна была умереть там, наверху. Мы подоспели как раз вовремя. Еще несколько минут, и то, что этот ублюдок собирался с ней сделать, убило бы ее.
Когда мы заканчиваем и собираем наши вещи, ее глаза закрываются, и она обмякает в моих объятиях, без сознания. Ее травмы, наконец, стали слишком заметными.
Клаб закрывает дом, в то время как остальные из нас выходят на улицу, наши маски все еще на месте. Мы не утруждаем себя попытками скрыть ее личность. Никто не узнал бы ее в ее нынешнем состоянии. Ее лицо в красных пятнах, а тело изломано и избито. Одна из ее ног, вероятно, сломана, если судить по шишке сбоку от икры, без сомнения, кость торчит насквозь. Ее глаза почти заплыли, и остальная часть лица в таком же состоянии. Она дышит с хрипом, сломанные ребра впиваются в бока. Насколько серьезно она ранена и как она все еще держится?
Хотя сейчас ее глаза закрыты, я знаю, что они красивого холодного серого цвета, необычного и яркого на фоне ее темных волос. Я знаю, что без травм на лице она была бы красивой, но даже с ними она поразительна. Она также боец до мозга костей. Возможно, она думала, что умрет там, но у нее душа воина, и она явно понятия не имеет, как позвала нас.
— Похоже, она не знает о карточке, — замечаю я, когда мы забираемся в ожидающий нас черный — додж. Сзади у него украденный номерной знак, который мы заменим, когда будем ездить на нем в следующий раз. Этого достаточно, чтобы оставаться незаметным и неизвестным, чтобы кто-нибудь не стал искать. Это лучшее, на что мы можем надеяться. К тому времени, когда кто-нибудь догадается проверить, цирка уже не будет, и они ничего не узнают. Это то, что мы делали много раз раньше.
— Она была зажата у нее в руке, — говорит Харт, глядя на меня сквозь маску. — Она держала её в руке, даже когда ползла по чердаку.
— Ах, да. Когда ты заставил ее страдать, — усмехаюсь я, устраиваясь на заднем сиденье с ней в объятиях. Ей не хватает места, чтобы распластаться, поэтому я прижимаю ее к себе, ее ноги вытянуты так, чтобы касаются меня с другой стороны.
Я скорее чувствую, как хмурится Харт, чем вижу это за его маской, когда он поворачивается с переднего сиденья и усмехается.
— Она должна была этого захотеть сама, — возражает он. — Ты это знаешь.
— Да, я это знаю, — ворчу я, все еще недовольный этим. Учитывая тяжесть ее травм, я не понимаю, как она это сделала, не говоря уже о том, как Харт мог ей позволить.
Даймонд ведет машину, его маска надежно надета, чтобы никто не смог нас опознать. Время от времени он поглядывает в зеркало заднего вида, как будто хочет убедиться, что она все еще в моих объятиях. Не зря он директор манежа, всегда проверяет, нет ли за нами слежки. Харту нельзя доверять ни в чем, кроме как совершать неожиданные поступки и пускать кому-то кровь. Даймонд держит его в узде, и я не думаю, что мы с Клабом могли бы сделать то же самое. Это то, что делает Харта идеальным гимнастом на трапеции. Он не ценит свою жизнь, поэтому позволяет ей висеть на волоске высоко над толпой без страховки, чтобы поймать его, если он поскользнется. У него не было бы другого выхода.
Клаб — полная противоположность. Всегда осторожный и осознающий риски, на которые он идет, Клаб — задумчивый засранец, с которым никому из нас не нравится иметь дело, когда он в таком настроении. Шпагоглотатель скорее выпотрошит нас, чем позволит доставить ему неудобства, но, к счастью для него, мы — семья. Мы заботимся друг о друге точно так же, как заботимся обо всей нашей семье в цирке.
Что касается меня, то обо мне вряд ли стоит говорить. Я хорошо лажу с животными, этот талант выгнал меня из дома в детстве и привел в Цирк Обскурум. Мои приемные родители были богатыми, но не добрыми. Они воспитывали исключительно ради бесплатной рабочей силы, заставляя нас, детей, работать в их особняке. Как и большинство богатых людей, они держали в клетках все, чего не понимали, включая животных — обезьян, экзотических птиц, больших кошек. Я пробыл там год, когда разразился хаос. Сбежавший тигр столкнулся со мной на кухне, зверь, голодный и избитый. Мои приемные родители думали, что из него получится милое домашнее животное, и забыли, что диким зверям не место в клетках. Мне было двенадцать, когда я посмотрел в глаза тигру и почувствовал родство, которого никогда не испытывал с людьми. Мы оба были хрупкими и недоедали, и в нашем сходстве мы нашли общего врага.
Я забрался этому тигру на спину, и мы вместе сбежали, оставляя за собой кровавый след. Я назвал ее Свободой. Она ждет меня в цирке, как маяк, зовущий меня домой. Она мой постоянный спутник, как и эти чудаки.
— Она сохранила ему жизнь, — комментирует Харт, качая головой. — Я бы убил этого ублюдка.
— Как ты думаешь, почему она это сделала? — Спрашивает Клаб. Его недоверие настолько велико, что я слышу это в его вопросе. Он редко оставляет место для неопределенности, но мы едва знаем эту женщину. Мы знаем только, что она позвала нас, и мы пришли.
— Возможно, она не была готова стать таким же чудовищем, каким был он, — комментирую я, пожимая плечами. Это благородная мысль, что можно не быть монстром. Для многих в цирке это единственный вариант, который у нас остался.
Глаза Клаба вспыхивают.
— Тогда она слишком мягкая для этого, — говорит он. — Посмотри на нее. Она не выступит в цирке. Возможно, она даже не переживет своих травм.
— Нет, — перебивает Даймонд, несмотря на то, что сосредоточен на дороге. Он едет медленно и ровно, чтобы не привлекать внимания правоохранительных органов. Если нас остановят. Нам придется убить копов, и тогда, где бы мы были? — Посмотри на ее шрамы.
Нахмурившись, я смотрю на нее сверху вниз. Ее одежда порвана, но в основном прикрывает ее. Я сейчас не заостряю на этом внимание. Вместо этого я смотрю на ее кожу, покрытую свежей и застарелой кровью. Под алым цветом я вижу выступающие отметины, которые обычно были бы скрыты современной модой. Я нахожу один за другим, и словно кусочки головоломки встают на свои места. Некоторые из них — четкие разрезы, линии прямые и ровные. Некоторые из них представляют собой большие ожоги, которые кто-то мог бы принять за прикосновение к горячей сковороде, если бы не их огромное количество. Есть маленькие, сморщенные, круглые шрамы, явно оставленные концом зажженной сигареты, и шрамы поменьше, которые выглядят так, будто ее ударили ручкой.
— Срань господня, — бормочу я, понимая, как их много, все они наслаиваются друг на друга, пока она не превращается в лоскутное одеяло из шрамов.
Даймонд кивает.
— Она переживала и похуже. Я бы не сомневался в ней.
Клаб вздыхает.
— Возможно, она сойдет с ума. Что, если она откажется?
— Только время покажет, — отвечает Даймонд, не отрывая глаз от дороги. — Мы будем рядом с ней, пока она не сделает выбор.
Тогда мы все замолкаем, каждый из нас вспоминает свой собственный выбор и тот момент, когда мы продали душу Цирку Обскурум. Это был момент, когда мы заявили о своей свободе и признали, что мы монстры.
Глава
8
Я так устала, что даже не могу поднять голову. Время от времени я прихожу в себя, спасаясь от темноты, которая ждет, чтобы завладеть мной, мои открываю глаза только для того, чтобы увидеть сцены, которые не имеют смысла. В первый раз я смотрю на лицо в маске с выгравированной на пластике лопатой. Он смотрит на меня, покачивающуюся у него на руках. Сиденье под нами дергается, как будто мы в машине, и боль пронзает меня, снова вырубая. В следующий раз я просыпаюсь от ярких огней и громкой цирковой музыки. У меня есть, может быть, секунды три, чтобы осознать происходящее, прежде чем мое тело снова проваливается во тьму. Я не знаю, куда они меня привезли, но я едва ли могу бороться с ними. Они спасли меня. Они освободили меня. На данный момент я доверяю им больше, чем самой себе.
Воздух вокруг меня теплый и насыщенный ароматом благовоний, когда я просыпаюсь в последний раз. Я все еще слаба, мое тело отказывается слушаться моих команд, но я достаточно вменяема, чтобы осознать, что лежу в кровати и что надо мной безошибочно виднеется полотно палатки, а не простой потолок в моей спальне. Я ерзаю, пытаясь приподняться, но прежде, чем я успеваю, у моей кровати появляется женщина, заполняя мое поле зрения, и я почти падаю в обморок от шока.
— Ты, — шепчу я, глядя на ее знакомое лицо.
— Я, — отвечает она с улыбкой и начинает суетиться вокруг меня. — Добро пожаловать домой, малышка.
Сейчас она старше, морщины на лице выдают ее возраст, но это она. Я знаю, что это так. Она та, кого я видела много лет назад, и, кажется, до сих пор преследует в моих снах. Ее глаза все те же молочно-белые, но она видит все, наблюдая за мной понимающим взглядом.
— Я не понимаю, — говорю я, мой голос все еще хриплый от всего, через что я прошла сегодня вечером. — Вчера? Я не знаю, сколько прошло времени.
Она понимающе кивает.
— Ты поймешь, но я не буду той, кто тебе это объяснит. Мальчики скоро придут и расскажут тебе все, что тебе нужно знать. А пока, как ты себя чувствуешь?
Я осматриваю свое тело, понимая, что мои раны туго перевязаны. Моя нога в гипсе и опирается на подушки, и я чистая, больше не покрыта кровью и не одета в свою порванную одежду. Вместо этого я нахожусь в каком-то ступоре.
— Как будто на меня наступил слон, — отвечаю я, морщась от своей честности. — Кто меня подлатал?
— Это, должно быть, доктор Луи. Раньше он был военным медиком, — говорит она, начиная поправлять одеяла, чтобы убедиться, что я укрыта. — Но не волнуйся. Я вымыла и одела тебя. Я сожгла твою одежду. Надеюсь, ты не возражаешь.
Я качаю головой и тут же морщусь, когда у меня начинает болеть череп.
— Конечно, нет. Доктор скоро придет, чтобы я могла поблагодарить его?
— Я уверена, что он скоро придет, — уклоняется она. — Но сейчас тебе нужно отдохнуть. У тебя за плечами слишком мало целебного сна.
Нахмурившись, я устраиваюсь поудобнее в постели.
— Как долго я была без сознания?
— Четыре дня, — отвечает она.
Я вздрагиваю.
— Четыре дня? Я повторяю. — Прошло четыре дня с тех пор, как…
Я собиралась сказать с тех пор, как сбежала или Роджер встретил достойного соперника, но я поджимаю губы. Я не знаю, что мне можно говорить здесь.
Женщина смеется.
— Здесь нет секретов, малышка. Мы все знаем о чудовище, которое сделало это с тобой. — Выражение ее лица мрачнеет. — Мы также знаем, что ты не смогла убить его, несмотря на это. — Она наклоняет голову. — Будет лучше, если ты примешь темноту здесь, Эмбер. Любой свет, который ты ищешь, найдешь только внутри себя.
— А как насчет…
— Хватит вопросов, — отчитывает она. — Спи, отдыхай и выздоравливай. Ты узнаешь больше позже.
Когда я в следующий раз открываю глаза, старой гадалки уже нет, а на ее месте мужчина. Когда мое зрение проясняется, я получаю возможность хорошенько рассмотреть его, и я глубже вжимаюсь в подушки, испуганная и в то же время нет, что является странным чувством. Мой мгновенный страх вызван его огромными размерами, а не тем, что он кажется угрожающим. Когда я сонно поднимаю на него взгляд, уголки его пухлых губ приподнимаются.
— Она просыпается, — объявляет он несмотря на то, что в палатке нас только двое. — Как ты себя чувствуешь, habibti (с арабского: моя любимая)
— Я… — Я оцениваю свое тело, двигаю руками и ногами и понимаю, что могу двигаться больше. — Лучше, — отвечаю я. — Я чувствую себя лучше.
— Хорошо. Прошло уже больше недели. Мы начали беспокоиться.
— Неделя? — Я задыхаюсь, пытаясь сесть. — Как прошла неделя?
Он хмурится и склоняет голову набок.
— Ты что, не знаешь, как работает время?
— Нет. Знаю. Я просто… Не чувствую, что прошла неделя, — говорю я слабо, морщась. — Неважно. Это не имеет значения. Где именно мы находимся?
Он улыбается, и это меняет выражение его лица с сурового на совершенно красивое. Несмотря на то, что я не узнаю его, он кажется… знакомым. Когда он тянется за парой деревянных костылей в стороне, я хорошо вижу его руку и татуировки с мастью пики на ней. Всплывает воспоминание, как эта рука нежно обнимала меня, когда меня вытаскивали из дома. Он шептал мне на ухо слова на другом языке, слова, которых я не понимала, но знала, что они были сладкими. Я моргаю и смотрю на него снизу вверх.
— Ты был тем, кто вынес меня, — шепчу я.
Он делает паузу, его темно-карие глаза вспыхивают от удовольствия.
— Ты помнишь меня?
— Как я могла не помнить? Вы спасли меня. Вы все спасли.
Выражение его лица смягчается.
— Да, habibti (с арабского: моя любовь). Мы это сделали.
Теперь, когда я вижу его лицо, я понимаю, насколько он красив. Он высокий, широкоплечий и мускулистый, что говорит о большой работе над собой. У него квадратное, плотное и волевое лицо с четко очерченной челюстью и скулами. У него загорелая кожа, которая больше подходит тому, кто живет в пустыне, а не на Среднем Западе. Под глазом у него маленькая черная татуировка в виде пики, и я вижу намеки на другие под краем его рубашки, хотя не могу понять, что это, пока они прикрыты. Его черные волосы короткие и зачесаны назад в стиле, который предпочитают многие мужчины, но меня привлекают его глаза. Они яркие, как виски, янтарного цвета, который выглядит почти неестественно. Этот мужчина также красив, как кобра. Несмотря на его улыбку, я чувствую, что он может напасть в любой момент.
Он протягивает мне костыли, а затем прислоняет их к кровати.
— Пойдем. Я покажу тебе, где мы находимся, и все объясню. Доктор Луи сказал, что тебе пока не следует ходить на этой ноге, поэтому мы купили тебе это. Я помогу тебе подняться.
— Как мне тебя называть? — Спрашиваю я, перемещаясь. — Я Эмбер.
Он кивает, направляясь помочь мне.
— Здесь меня зовут Спейд.
Ему почти не требуется усилий, чтобы помочь мне встать с кровати. Каким бы сильным он ни был, он практически подхватывает меня и опускает на одну ногу, прежде чем сунуть костыли мне под мышки. Он показывает мне, как ими пользоваться, прежде чем жестом приглашает следовать за ним к выходу из палатки. К этому нужно немного привыкнуть, но после нескольких неуверенных прыжков мне удается выбраться наружу.
У меня сразу же отвисает челюсть.
Сейчас ночь, но не темно. Яркие огни окружают меня — гирлянды между палатками, прожекторы, проносящиеся по небу, и мигающие огни вдалеке.
— Цирк, — прохрипела я, заметив красно-белую полосатую крышу над палатками поменьше. — Я в цирке.
— Не просто цирк, — отвечает Спейд с озорной улыбкой. — Это Цирк Обскурум.
Мой разум наполняется воспоминаниями о том, как я маленькой девочкой бегала по этим палаткам и находила дорогу к гадалке. Она дала мне визитку, которую я держала в руках, когда думала, что умру. Они сказали, что я позвола их. Гадалка упомянула, что цирк приедет, если мне это понадобится, но это не должно быть возможно, верно?
И все же я здесь. Однако теперь я больше не та наивная маленькая девочка, мечтающая о фантастических вещах и разных мирах, о которых я читала в книгах. Я совсем взрослая и больше не верю в сказки. Здесь должен быть какой-то подвох. Никто не делает такие вещи бесплатно. Никто ничего не ожидает взамен на помощь.
— Почему я здесь? — Спрашиваю я твердым голосом.
Я поднимаю взгляд на Спейда, который стоит рядом со мной. Его собственная улыбка исчезла, сменившись глубокой задумчивостью.
— Ты позвала нас, habibti, — отвечает он, его глаза сверкают, как у дикого зверя. — Твой зов был таким сильным, что мы чуть не задохнулись.
— Я не понимаю, — бормочу я. — Я ничего из этого не понимаю.
— Ты поймешь, — отвечает он, глядя поверх моей головы. — Даймонд все объяснит. Сейчас он идет сюда.
Я неуклюже поворачиваюсь на костылях, следуя за его взглядом, и встречаюсь с глазами, такими же знакомыми мне, как это место. В детстве я мечтала об этих глазах мальчика, которого мельком видела в цирке. Хотя он уже не мальчик. Его глаза жесткие, опасные и такие темные, что в них отражаются все желтые огни вокруг нас. Я думала, что глаза Спейда темные, но я ошибалась. У этого человека темные, как глубины ада. Они принадлежат тому, кто всю свою жизнь танцевал в темноте и наслаждался этим.
Боже мой, он прекрасен.
С линией подбородка и скулами, которые могли быть созданы только мастером-художником, и этими черными омутами в глазах его можно было легко принять за шедевр в музее. Его волосы такие же темные, часть них взъерошена, как будто их когда-то укладывали, но он слишком много раз проводил по ним руками. У него густые брови, и между ними залегла морщинка, как будто он несет на своих плечах всю тяжесть мира. Золото блестит в его ушах, пирсинг отражает свет над ними. Черты его лица соединены пухлыми губами, которые были бы слишком женственными на других мужчинах, но каким-то образом делают его более мужественным. Маленькая татуировка в виде черной бубны находится под его правым глазом, его прозвище выведено чернилами на коже. Красивый — это даже близко не подходит для описания его внешности.
— Эмбер, — говорит он вместо приветствия густым, как мед, голосом. — Я слышал, ты проснулась.
Я моргаю, глядя на него.
— Ты помнишь меня?
Он хмурится и смотрит на Спейда, как будто спрашивая, плохо ли мне все еще.
— Конечно, я помню тебя. Мы привезли тебя сюда неделю назад. Мы все проверяли тебя, пока ты выздоравливала.
Мое сердце замирает. Он не помнит меня ребенком. Наверное, я совсем не похожа на себя прежнюю, на ребенка, который мог танцевать между цирковыми шатрами с беззаботной свободой, которой у меня никогда не было, когда я была взрослой. Тем не менее, какая-то маленькая часть меня надеялась, что я произвела на него такое же сильное впечатление, как и он на меня, но это глупо. Я была одной из тысяч, которых он, вероятно, видел, и я далеко не такая особенная.
Я выпрямляю спину и смотрю на него, любуясь его острым подбородком и волевым носом.
— Спейд сказал мне, что ты можешь объяснить, почему я здесь. — Я жестом указываю, между нами, едва балансируя на костылях. Спейд поддерживает меня, когда я начинаю падать, но никто не комментирует это. — Тогда валяй, — подбадриваю я. — Объясни.
Даймонд переводит взгляд с меня на Спейда и обратно, его темные глаза впитывают огоньки в свои глубины. На его губах появляется усмешка, прежде чем он пожимает плечами.
— Очень хорошо. Тебе нужно сделать выбор.
— Выбор? — Я повторяю.
Он кивает и делает шаг ближе, вторгаясь в мое пространство.
— Покинуть это место и никогда не возвращаться, никогда больше не говорить об этом или…
— Или что? — Подсказываю я, когда он не продолжает.
Он наклоняет голову набок, и он берет меня за подбородок. Я позволяю ему, не желая драться с этим человеком, и рада, что не делаю этого, когда грубая текстура его пальцев касается моего подбородка и приподнимает его, согревая меня. Он удерживает меня, его глаза пронзают мои.
— Или ты можешь остаться здесь и поклясться своей душой Цирку Обскурум, — заканчивает он. — Ты будешь принадлежать ему, а он будет принадлежать тебе, и ты никогда больше не узнаешь, каково это — снова оказаться в клетке.
Мое сердце громко стучит в ушах.
— Никогда? — Спрашиваю я с надеждой в груди.
— Никогда, — повторяет он, а затем ухмыляется. — Если, конечно, это не часть твоего представления.
Спейд наклоняется.
— Тебе не обязательно решать сейчас. Ты можешь…
— Я остаюсь, — перебиваю я, бросая взгляд на него, но в итоге сосредотачиваясь на Даймонде. Это мгновенная реакция, что-то глубоко внутри меня отвечает, даже не давая мне подумать. — Я выбираю остаться.
Даймонд улыбается и прижимается своим лбом к моему. Меня окружает его запах дыма и кокоса, и я чуть не проглатываю язык, когда он напевает.
— Единственный правильный выбор, дорогая, — мурлычет он. — Увидимся в три часа ночи на церемонии.
Он оставляет меня стоять со Спейдом, задыхающуюся и страдающую, несмотря на мои раны. Когда он уходит, его слова доходят до меня.
— Подожди. Церемония?
Глава
9
Костыли замедляют мою ходьбу, и, несмотря на желание исследовать цирк, я все еще выздоравливаю. Понаблюдав за моими попытками, справится с этим, Спейд снова подхватывает меня на руки и несет обратно в мою палатку. Кажется, он делает это, не задумываясь. Он укладывает меня на кровать, прежде чем поправить одеяла вокруг меня и подоткнуть одеяло.
— Постарайся отдохнуть. Мы придем за тобой, когда придет время.
Когда он делает шаг назад, я хватаю его за руку, и он снова смотрит на меня.
— Какая церемония?
— Ты решила остаться, habibti. Ты должна дать это обещание, — мрачно отвечает он, янтарь в его глазах становится расплавленным.
— Тебе? — Бормочу я.
— Нет. — Хитрая усмешка, которой он одаривает меня, заставляет мое сердце учащенно биться. — Самому сердцу этого места, цирку.
Раздается крик, похожий на рев большого дикого животного, и он такой громкий, что, кажется, у меня трещат кости. Мое сердце колотится в грудной клетке, но Спейд просто улыбается. Его взгляд, кажется, перемещается, когда он смотрит на вход в палатку.
Он уходит, быстро исчезая, а затем животное издает другой звук, но он ближе и радостнее — пыхтение.
Иметь выбор — это странно. Раньше я знала, что умру в том доме, и часть меня даже смирилась с тем, что я буду боксерской грушей Роджера до того дня, когда меня заберет тьма, но сегодня вечером они дали мне выбор. Я могла бы начать все сначала, я могла бы пойти куда угодно, но даже когда я думаю об этом, эта мысль только наполняет меня страхом. Здесь, в единственном месте, где большинство людей находят острые ощущения и необычность, я чувствую себя умиротворенной, как дома, как в детстве. Чувство безопасности наполняет все мое существо, и это что-то настолько чуждое для меня, что это трудно принять. Я не знаю, из-за знакомого запаха попкорна и сахарной ваты, цирковой музыки или просто из-за мужчин, которые привезли меня сюда, но я чувствую себя в безопасности.
Может быть, именно поэтому я так быстро решила остаться, хотя не могу сбросить со счетов ощущение, что что-то в моей душе откликнулось еще до того, как я успела обдумать это предложение. В любом случае, я сделала свой выбор, и теперь я здесь. Не знаю, что это значит, но узнаю сегодня вечером на церемонии. Простое упоминание об этом вызывает во мне что-то темное, что-то почти похожее на возбуждение. Как странно чувствовать себя такой живой после столь долгого оцепенения. Как будто какой-то спящий зверь внутри меня просыпается.
Отбрасывая эту мысль прочь, я расслабляюсь в постели и оглядываюсь по сторонам, поскольку мне больше нечем заняться.
Палатка довольно просторная, с небольшой кроватью, покрытой разноцветными одеялами и подушками разного цвета. В основании стоит старый деревянный сундук, закрытый на замок. На полу огромный круглый разноцветный ковер, по краям которого растет трава. Столбы, удерживающие палатку над нами, ярко-красного цвета. Фонари и свечи расставлены по всей комнате, расставлены на коробках и ящиках, создавая уютное освещение.
Я слышу смех и крики радости. Я чувствую запах цирковой еды и почти ощущаю волнение и счастье посетителей. Это заставляет меня улыбнуться, несмотря на боль, все еще остающуюся в моем теле, и я откидываюсь на спинку стула, прислушиваясь к знакомым звукам.
В конце концов, я задремала, потому что, когда я просыпаюсь, чья-то твердая рука трясет меня за бок. Я резко распахиваю глаза, сталкиваясь с яркими зрачками в темной палатке.
— Пора, — говорит мне страстный голос, когда мои глаза расширяются, блуждая по мужчине, склонившемуся надо мной.
Это не Спейд и не Даймонд.
Мой взгляд останавливается на маленькой черной татуировке под его левым глазом, и я сразу понимаю, что это его имя. Кажется, все они по какой-то причине выбрали карты мастей в качестве своих прозвищ. Мгновение я просто смотрю, очарованная его красотой, такой, какой я никогда раньше не видела. Его волосы черные и блестящие даже в тусклом свете, разделены слегка боковым пробором и подстрижены чуть выше ушей, а бакенбарды сформированы в виде треугольника. Его брови такие же темные и густые, как и волосы, они пересекают глубокие карие глаза, которые, кажется, поглощают меня целиком. У него более длинные ресницы, чем я когда-либо видела у кого-либо из мужчин, нос прямой и длинный, а подбородок точеный и покрыт легкой тенью щетины, особенно над полными губами. Он выше меня и гибкий, но я вижу, как напрягаются мышцы под его просторной белой рубашкой, заправленной в свободные брюки палаццо.
Он красив, как раз из тех мужчин, о которых пишут в газетах.
Должно быть, я пялюсь на него, потому что он наклоняет голову.
— Ты меня слышала?
— Пора? — Я заставляю себя сесть, мои щеки пылают от того, что меня застали за разглядыванием. — На церемонию? — Спрашиваю я, мой мозг медленно возвращается к жизни.
Он молча кивает, протягивая мне руку с длинными чистыми пальцами. Я вкладываю свою в его руку, прежде чем успеваю остановить себя. Что-то в нем мгновенно успокаивает меня. Другой рукой он обнимает меня и помогает подняться на ноги. Я передвигаю костыли, пока не могу подпрыгнуть рядом с ним ко входу в палатку. Оказавшись там, он останавливается, вынуждая меня остановиться рядом с ним.
— Не бойся, Эмбер. Здесь тебе ничто не причинит вреда. Ты больше не одна. — Он выходит из палатки прежде, чем я успеваю заговорить.
Я молча следую за ним, его слова звучат в моей голове, пока я прыгаю по заросшему травой цирку, который сейчас затих. Странно видеть его таким мертвым после ночного шума. Свет все еще горит, но заведение пусто. По земле разбросаны попкорн и орешки, а также билеты и забытые игрушки, брошенные в спешке по возвращению домой. Везде палатки, деревянные хижины и ларьки выстроились вдоль тропинки, которую мы пересекаем перед большой вершиной, но мы не заходим внутрь. Вместо этого мы направляемся вглубь цирка, подальше от зрелищной публики и в самое сердце этого места.
Вдали от света и радости мы погружаемся во тьму, и, несмотря на все, что случилось со мной в тени, я ухожу охотно. Я следую за Клабом все глубже и глубже, пока единственный свет, который мы видим, — это свет полной луны.
Когда мы обходим последнюю палатку, я вижу их.
Трое мужчин в масках стоят в ряд — Даймонд, Спейд и Харт. Когда я замираю, Клаб подходит к ним, стягивая свою маску, пока все они не оказываются лицом ко мне. Перед ними круглый деревянный стол. Даже отсюда я вижу вырезанную на дереве резьбу, которая, кажется, светится изнутри жутким голубым светом, чего не может быть. Свечи усеивают землю по краям поляны, пламя мерцает на масках и деревьях, создавая зловещую атмосферу, когда я сглатываю и подхожу ближе. Мои костыли цепляются за траву, но я не останавливаюсь, пока не оказываюсь перед круглым столом. Что-то в нем привлекает меня.
В середине стола есть углубление, как будто в него врезали миску, но сейчас она пуста, как будто ждет, когда ее наполнят.
Я перевожу взгляд с нее на них, пока они наблюдают за мной, а затем Даймонд заговаривает уверенным и шелковистым голосом.
— Сегодня ты сделала свой выбор, Эмбер. Ты позвола нас с помощью карточки, а теперь решили остаться с нами, в Цирке Обскурум. Безопасность, дружеское общение и власть, которые ты здесь найдёшь, имеют свою цену. Должен быть баланс. Должна быть плата.
— Плата? Что? — шепчу я, беспокойство наполняет меня. У меня нет денег. За мной ничего нет. Какую еще потенциальную оплату я могла бы предложить?
Часть меня знала, что это не обычный цирк. Я имею в виду, они сказали мне, что карта джокера позвала их ко мне, а затем они предложили убить моего мужа для меня. Здесь замешано что-то более мрачное, что-то еще, но я не передумаю и не приму решения уйти.
Я хочу остаться, но сколько это будет стоить?
— Цирк — это больше, чем убежище для побежденных и проклятых. Это утешение. Это дом. Это обещание и клятва. Это все, и это наши жизни. Как только ты продашь цирку свою душу, ты будешь принадлежать ему. Ты никогда не сможешь уйти, потому что твоя жизнь будет связана с его жизнью. Куда он пойдет, туда и мы. Его желания станут твоими собственными. Во тьме есть вещи, Эмбер, которые ты даже не можешь начать понимать, но ты поймешь. — Даймонд делает шаг вперед. — Мы все отдали свои души цирку. Мы поддерживаем его желания. Мы отвечаем на призывы потерянных и покинутых, и мы защищаем тех, у кого больше никого нет. Цирк здесь. Цирк повсюду. Мы, уроды, разыгрываем карты, и мы сами карты. — Он останавливается перед столом напротив меня. — Ты должна стать одной из нас. Если ты хочешь остаться, ты должна принести клятву Цирку Обскурум и отдать свою душу. Ты должна стать кошмаром, который охотится на другие кошмары. Эмбер, ты сделаешь это? Ты отдашь свою душу этому месту?
Кажется, мир вокруг меня затаил дыхание, словно чего-то ждет. Что-то внутри меня трепещет от изменений, как будто я наконец нашла то место, где мне всегда было суждено быть.
— Моя душа навсегда будет принадлежать цирку? — Спрашиваю я тихим голосом, как будто знаю, что у этого места есть уши.
Даймонд кивает.
— До самой смерти.
Я смотрю на мужчин, стоящих позади него, и что-то внутри меня расслабляется. Я так сильно хотела свободы, но птица с подрезанными крыльями не может далеко улететь, когда плен — это все, что ей известно. Может быть, я всегда была предназначена для клетки, но теперь я могу выбирать, какой именно.
— Моя душа принадлежит тебе. — Слова льются из меня без колебаний, и земля, кажется, вздыхает с облегчением.
— Не ей, а нам, — бормочет Даймонд, опускаясь на колени, жестом предлагая мне последовать его примеру. Я борюсь с костылями, поэтому Спейд и Клаб окружают меня, каждый берет под руку и помогает мне встать на колени. Моя поврежденная нога болит, но я проглатываю боль — я испытывала и похуже — и опускаюсь на колени по другую сторону стола. Харт стоит позади Даймонда, наклонив голову, он наблюдает за мной. Его насмешливая ухмылка заставляет мое сердце биться быстрее.
— Повторяй за мной. Я отдаю свою душу добровольно. Сегодня вечером я приношу клятву Цирку Обскурум.
Я быстро повторяю это, и он одобрительно кивает.
— Цирк станет моим домом, моим убежищем, его артисты, моей семьей и товарищами по охоте. Я клянусь цирку своей душой. Я клянусь на картах ответить на зов.
Слова льются рекой, и Даймонд снова кивает.
— Я, Эмбер, клянусь в этом своей покинутой душой. Я клянусь быть единым целым с Цирком Обскурум до того дня, когда могила призовет меня домой.
Когда я повторяю это, он достает откуда-то маленький кинжал и протягивает его мне. Он сжимает лезвие, когда протягивает мне рукоятку. Я беру его, моя рука слегка дрожит.
— Кровь внутри, я отдаю ее добровольно. Я вскрываю себя ради тебя. — Он кивает на лезвие, и я повторяю слова, прежде чем полоснуть кинжалом по своей ладони, привлеченная неподвластной нам силой. Мое шипение наполняет воздух от острой боли, и я держу руку над чашей, наблюдая, как моя кровь попадает в таз. Рука Даймонда накрывает мою, сжимая кулак и увеличивая поток. От боли у меня кружится голова, но я остаюсь сильной, когда она наполняет чашу, я не кричу.
— Этой ночью и всеми последующими ночами я твоя. Я даю эту клятву и приношу тебе свою жертву. Возьми меня.
Я повторяю эти слова, и смотрю на стол.
Кажется, что кровь впитывается в дерево, вытекая из чаши на резьбу, окрашивая ее в красный цвет. Она исчезает до тех пор, пока чаша не опустеет, оставляя карточку там, где еще мгновение назад была моя кровь.
— Кровь наша, дело сделано, — объявляет Даймонд, когда я прижимаю руку к груди, не сводя глаз с карточки.
— Возьми, — бормочет он.
Медленно протягивая руку, я поднимаю её. Это такая же толстая черная карта, как и джокер, позвавший их ко мне, но когда я переворачиваю ее, то нахожу пустой.
— Твое будущее принадлежит тебе, как и твое имя. Здесь ты возрождаешься для цирка. — Спейд и Клаб помогают мне встать, и я встречаюсь с ними взглядом. — Дело сделано. Теперь ты одна из нас.
Я не чувствую никакой разницы, но я доверяю тому, что они говорят, даже если я не до конца понимаю это.
— Тебе нужно будет выбрать имя, и когда ты это сделаешь, карточка изменится.
— Зачем? — Я спрашиваю.
— Теперь ты одна из нас, — отвечает Харт. — Ты ночной кошмар.
Я слегка раскачиваюсь, но крепче сжимаю карточку.
Я одна из них.
У меня есть дом, который защитит меня.
Я отдала за это душу. Эта мысль должна была бы привести меня в ужас, но, если уж на то пошло, я чувствую себя умиротворенной, как никогда.
— Помоги ей добраться до ее нового дома. Тебе нужно отдохнуть. Поговорим завтра, — говорит Даймонд. — А пока позволь своему дому приютить тебя. — Он отворачивается и уходит в темноту, как призрак, исчезая, пока я смотрю ему вслед.
Взглянув на пустую карточку, я не могу не задаться вопросом, что ее заполнит.
Кем я стану?
Впервые за многие годы волнение наполняет мою душу.
Глава
10
Клаб и Спейд помогают мне добраться до другого шатра, который стоит дальше, в самом центре цирка, в окружении четырех других. Я молчу, как и они, и какое-то время просто смотрю на черную палатку. Она простая, но большая и имеет форму семиугольника. Они отпускают мои руки, и я, спотыкаясь, смотрю, как они идут к ней.
— Твой новый дом, — бормочет один из них.
Они раздвигают материал, из которого сделана дверь, и я вхожу внутрь, оглядываясь на них, когда они опускают его за мной, оставляя меня в полном одиночестве. Я поворачиваюсь вперед, оглядывая свое новое жилое пространство. Она более пустая, чем другая палатка, в которой я была, как будто ждет, когда я заполню её своими вещами. У задней стены стоит большая двуспальная кровать, обтянутая черной тканью палатки, с разномастными подушками и одеялами. Пол здесь более твердый, хотя по-прежнему покрыт ярким ковром, но, похоже, под ним есть настил. Здесь есть шкаф с зеркалом и огромный светильник, наполненный свечами, свисающий с потолка, но больше ничего нет, кроме столика на двоих, стоящего посреди палатки с двумя стульями.
На нем черный квадратик, и я подпрыгиваю ближе на костылях, падая в кресло.
У меня кружится голова, и мои эмоции путаются. Неделю назад я боролась за свою жизнь на чердаке, и вот я здесь, моя душа отдана цирку и четырем мужчинам в масках, утверждающим, что мы семья. Я не могу не задаваться вопросом, несмотря на свою убежденность, во что я себя втянула.
Протягивая руку, я касаюсь коробки, в другой руке зажата моя карточка. Глубоко вздохнув, я поднимаю крышку. Я сделала свой выбор, и теперь все, что я могу сделать, это принять его и продолжать двигаться вперед. Нет смысла оглядываться назад.
Эмбер мертва. Они правы. Мне нужно новое имя.
Я уже не та женщина, которая умоляла о смерти на том чердаке. Здесь я перерождаюсь как нечто новое, неизвестное. Здесь я могу быть тем, кем захочу.
Внутри коробки лежит идеально сложенная стопка карт, и неуверенными движениями я переворачиваю ее, позволяя им рассыпаться по столу. На мгновение мой взгляд останавливается на джокере. Он похож на того, что был у меня раньше, сверкающий красным. Есть и все остальные карты, и когда я переворачиваю их, на обороте традиционные красные и черные ромбики, но там написаны слова.
Я обвожу выпуклую надпись на случайной карте, прежде чем перевернуть ее. Мое сердце замирает при виде карты королевы. Я провожу по ее холодному, собранному лицу, ее насмешливая улыбка расцветает на моих губах. Сила, которую я чувствую в карте, кажется, отражает желание в моем сердце. Я хочу быть такой же сильной. Я хочу быть достойной такого имени.
Тогда я понимаю, что могу быть такой.
Королева. Мне нравится. Они попросили меня выбрать имя, и я выбрала.
Даймонд, Спейд, Клаб, Харт и Королева.
Похоже, они были правы. Наши судьбы связаны с картами. Мы отвечаем перед ними, и теперь я тоже.
Несмотря на весь отдых, который я получила за последнюю неделю, я падаю в постель и сплю крепче, чем за последние годы. Пустая карточка остается зажатой в моей руке, как будто я не могу с ней расстаться. Когда я просыпаюсь, моя голова словно набита ватой. День, время — они ускользают от меня, и я с трудом поднимаюсь с кровати и становлюсь на свои костыли. Я опускаю взгляд на карту в своей руке и обнаруживаю, что она больше не пустая.
На ней изображена королева, и я не могу удержаться от улыбки. Кажется, цирк одобрил мой выбор.
В этот момент полог моей палатки раздвигается, и я поднимаю голову, чтобы увидеть мужчину.
— Ты проспала весь день, — замечает он. — Тебе, должно быть, это было необходимо, по крайней мере, так сказал врач. Он осмотрел тебя, пока ты была в отключке. Хорошо, что ты встала. Пойдем, представление вот-вот начнется, а я опаздываю. Очень поздно. Даймонд не обрадуется, но дамам всегда нравится мое появление. — Он ухмыляется, но я просто продолжаю смотреть.
Это, должно быть, Харт, хотя, я думаю, другое имя подошло бы ему больше. Может быть, маньяк.
Его лицо бледное, и поэтому чернила так резко выделяются на нем. Под левым глазом у него сердечко, из которого стекает капля крови. Под другим глазом у него есть еще одна татуировка, маленький перевернутый черный крест. «Любовник» написано буквами над его левой бровью, следуя дуге, а нижнюю губу пронзает пирсинг кроваво-красного цвета. Я не так уж много видела мужчин с пирсингом на губах. У него ярко-голубые глаза, ярко выделяющиеся на фоне темных бровей и волос, которые, кажется, меняют цвет при его движении. Сейчас они короткие и заострены на макушке, а на его ушах еще больше пирсинга. Я оглядываюсь на его высокое, почти чрезмерно заостренное лицо и замечаю родинку на его слегка искривленном носу. Он высокий, на нем нет ничего, кроме кожаных штанов со шнуровкой по бокам, подчеркивающих кожу. Его торс обнажен, демонстрируя впечатляющие мышцы с глубоким прессом и V-образным вырезом, который заставляет меня краснеть и быстро отвести взгляд. Еще больше родинок и веснушек покрывают его руки и плечи с дополнительными татуировками, беспорядочно разбросанными повсюду. Их слишком много, чтобы увидеть и сосчитать.
Я продолжаю смотреть, пока до меня не доходят его слова.
— Подожди, представление? — Выпаливаю я.
— В конце концов, это цирк, — дразнит он, отступая в темноту, оставляя меня смотреть ему вслед.
Я с трудом выбираюсь из своей палатки, направляясь туда, куда, по моему мнению, он, должно быть, ушел. Я слышу отсюда радостные возгласы и песнопения и следую за ними, пробираясь сквозь палатки к большому верху. Не могу поверить, что проспала весь день, но мое тело, должно быть, действительно нуждалось в этом. Однако это будет мой дом, так что мне нужно проявить себя, и более того, мне любопытно.
Прошло так много лет с тех пор, как я была здесь в последний раз, но все то же волнение наполняет меня, когда я вхожу в большой шатёр и вижу магию, которая в нем заключена.
Глава
11
Шатер цирка снаружи имеет красные и белые полосы, но внутри сплошной черный. Когда я выхожу через вход в толпу, я не могу удержаться, чтобы не окинуть взглядом всю аудиторию. Люди заполняют трибуны, борясь за лучшее место, причем многие из них стоят, поскольку там так много народу. Как дети, так и взрослые хлопают в ладоши и смеются над клоунами, которые в данный момент резвятся на арене, бьют друг друга по голове и притворяются, что разыгрывают друг над другом разные шутки. Есть три разных клоуна, и их маски немного менее жуткие, чем те, что носят парни, но ненамного. Тем не менее, публика, кажется, проглатывает это.
Это больше похоже на кошмарный цирк, чем на какой-либо другой, но, как и толпа, я не могу отвести взгляд.
— Иди сюда, — говорит кто-то справа от меня.
Когда я оглядываюсь, я нахожу Клаба одетым в костюм, сильно отличающийся от всего, в чем я видела его раньше. Сегодня вечером он без рубашки, его мускулы выставлены напоказ. Хотя он меньше остальных, но ненамного. Я перевожу взгляд на его торс и обнаруживаю, что он наблюдает за мной терпеливым взглядом. Мои щеки пылают, когда я спешу к нему, и он ведет меня к месту в самом начале. Клаб жестом приглашает меня сесть, прежде чем снова исчезнуть, оставив меня смотреть шоу.
Свет тускнеет, а затем внезапно гаснет, как будто они ждали моего прихода. Я слышу, как люди вокруг меня удивленно ахают. Их волнение ощутимо, оно наполняет воздух напряжением, от которого у меня учащенно бьется сердце. Атмосфера Цирка Обскурум не похожа ни на что, что я когда-либо чувствовала. Это как будто тьма зовет вас, нашептывая о ваших самых порочных желаниях, и вы можете воплотить их в жизнь здесь. Я сжимаю пальцы на бедрах, чтобы не потянуться в темноту, и вместо этого откидываюсь на спинку стула, горя желанием посмотреть шоу после стольких лет. Я надеюсь, что все так же хорошо, как я помню.
Единственный прожектор освещает сцену, и я наблюдаю, как Даймонд появляется из тени, выходя на яркий свет, где ему явно самое место. Сегодня вечером он одет как любой респектабельный директор манежа. На нем ярко-красное парчовое пальто, полы которого задевают заднюю часть бедер, а брюки черные и выглядят как кожаные, такие же, как и его ботинки. На голове у него черный цилиндр, отделанный красным с золотом. Мой взгляд задерживается на карте с бубновой мастью, воткнутой в ленту. Он позволяет толпе понаблюдать за ним мгновение, понимающая ухмылка тронула его губы при криках и хлопках, и когда она исчезла, он заговорил.
— Дамы и господа, — начинает он, когда толпа затихает, ловя каждое его слово. — Язычники и чудовища. Сегодня вечером вы увидите акты храбрости и безрассудства. Вы увидите, как мы танцуем с опасностью, и приглашаем вас присоединиться. Цирк Обскурум — это не обычный цирк. — Он улыбается, но это зловещая улыбка, которая, кажется, проникает мне в грудь и сжимает сердце. — Вот где монстры начинают играть.
Он подходит к толпе, выбирая молодую женщину, которая сидит через три человека от меня. Свет прожекторов следует за ним, пока он движется. Женщина в восторге, когда он наклоняется и приподнимает ее подбородок.
— Расскажи мне свои кошмары, — говорит он в микрофон таким страстным голосом, что даже я наклоняюсь вперед, пока он играет свою роль. Он чувственный, загадочный и угрожающий. Я сжимаю ноги вместе, пока он ждет ее ответа. Все его внимание сосредоточено на ней, когда она в шоке моргает, прежде чем, кажется, очнуться от чар, которые он соткал вокруг нее.
Она морщится и смотрит на кого-то справа от себя, полагаю, на подругу. Их там целая группа.
— Пауки, — отвечает она.
Даймонд кивает и отпускает ее.
— Пауки! — объявляет он так, чтобы все слышали. Свет меняется, и тени начинают ползти по большой крышке — тысячи пауков, от шороха у меня по коже бегут мурашки. Женщина кричит вместе с несколькими другими в толпе, а Даймонд смеется.
Звук такой беззаботный и зловещий, что у меня по коже бегут мурашки.
— Пауки — это не монстры, — говорит он, протягивая руку. Как по волшебству, в его руке внезапно появляется тарантул. — Они отличные компаньоны. — Он улыбается женщине сверху вниз. — И они едят жуков. — Она отшатывается, когда он протягивает к ней руку, и тарантул протягивает к ней мохнатые лапки. Затем, по движению его руки, он исчезает. Все ахают. Женщина хлопает в ладоши, когда тени-пауки исчезают, ее сердце, вероятно, сильно бьется в груди, но все это притворство. Теперь все в порядке.
Даймонд внезапно бросает на меня взгляд, слегка приподнимая бровь в знак признания, прежде чем снова поворачивается к центру арены, но от одного этого взгляда у меня перехватывает дыхание.
— Готовы ли вы познать предел своих возможностей? — Вокруг меня раздаются одобрительные возгласы. — Я вас не слышу! Они переходят в рев, и он ухмыляется. — Очень хорошо. Тогда пусть шоу начнется. — Он кланяется, все еще не переставая лукаво улыбаться. — И добро пожаловать в Цирк Обскурум.
Свет снова погружает нас во тьму, и когда он загорается, Клаб стоит в центре, когда начинает играть интенсивная музыка. Он стоит рядом с выставкой мечей, его взгляд тверд, когда он оглядывает аудиторию.
— То, что я собираюсь сделать, очень опасно, — заявляет он. — Шпагоглотание не для слабонервных.
Я наклоняюсь вперед, когда он достает меч с витрины. Конечно, он не может быть острым, если он собирается его проглотить.
— Конечно, как будто у всех одна и та же мысль, — Клаб ухмыляется. — Вы все думаете, что этот меч поддельный, не так ли? — Из толпы раздается несколько подтверждений, несколько шуток и глумления. — Должен ли я доказать его остроту?
Кто-то выкатывает столик, уставленный мелкими фруктами и овощами — яблоками, апельсинами и даже капустой. Он поднимает яблоко и подбрасывает его в воздух. Он двигается так быстро, что я едва замечаю, как он это делает, но я вижу, как две половинки яблока со стуком падают на стол, как и все остальные. Я ахаю вместе с ними. То же самое он проделывает с апельсином и, наконец, с капустой, без сомнения доказывая, что меч не только настоящий, но и невероятно острый.
— Одно неверное движение, и я могу разорвать себя на куски, — говорит он, поворачиваясь обратно к толпе. — Я не могу допустить никаких ошибок.
Его глаза встречаются с моими в толпе, когда он подносит меч к губам и облизывает его острие. При этом он не отводит от меня взгляда, и мое сердце сжимается. Это не должно быть так сексуально, как есть, но я не могу сдержать возбуждения, которое наполняет меня, когда он добирается до кончика и заносит меч над собой. Он откидывает голову назад, обнажая все свое горло. Музыка усиливается, прежде чем он медленно засовывает меч в рот и опускает вниз. Толпа ахает и охает, когда меч погружается по самую рукоять, а затем он неловко наклоняется вперед в поклоне, его глаза снова встречаются с моими, меч торчит у него изо рта. Когда он выпрямляется и осторожно вытаскивает его из горла, толпа разражается радостными криками, прежде чем гаснет свет.
— Наш мастер меча, Леди и Джентльмены. Не позволяйте его привлекательной внешности ввести вас в заблуждение, он вас порежет, если вы ему позволите. — Смешок наполняет воздух вместе с голосом Даймонда, когда он продолжает. — Некоторые могли бы назвать зверей и чудовищ одним и тем же, но они были бы очень, очень неправы.
Свет загорается снова, и в центре арены сидит тигр, свободный от цепей или клетки. Вокруг меня вспыхивает паника, когда люди отползают назад. Тигр просто с любопытством наблюдает за всеми нами. Внезапно из темноты появляется Спейд, одетый в облегающие брюки и ничего больше. Даже ноги у него босые.
— Это Свобода, — говорит он, кладя руку ей на голову. — Ей не нравятся клетки, поэтому прошу прощения, если мы представим это представление без них. — Толпа успокаивается, но многие все еще отталкиваются назад, пытаясь увеличить дистанцию между ними. — Тигры — прекрасный вид. Они способны причинить большой вред, но, в конце концов, они хотят того же, чего хотим все мы. — Он на мгновение замолкает, прежде чем кивнуть. — Быть свободным.
Тигрица встает и кружит вокруг Спейда, не сводя с него глаз, пока он двигает руками.
— Хитрость зверей в том, что ты должен уважать их, — говорит Спейд, когда Свобода подходит и прижимается головой к его бедру. — Если ты не уважаешь их, они не будут уважать тебя. — Свобода встает на задние лапы, кладя их на плечи Спейда. Его мышцы напрягаются под ее весом, и толпа хлопает. — Вы можете поверить, что эти прекрасные создания находятся на грани вымирания из-за людей? — спрашивает он, его глаза становятся жестче под светом. — Скажите мне, кто здесь чудовище? Существо, пытающееся выжить, или человек, который убивает это существо ради развлечения?
Свобода спрыгивает с его плеч и устремляется к толпе с другой стороны. Она останавливается прямо перед ними, когда они отползают назад, и ревет так громко, что большая часть толпы закрывает уши. Спейд указывает в другую сторону, прямо на меня. Он смотрит на меня поверх своей руки, встречаясь со мной взглядом, с улыбкой на лице. Свобода подбегает ко мне, толпа вокруг меня расступается, но я не двигаюсь. Я встречаюсь взглядом с тигрицей, когда она останавливается прямо передо мной и рычит. Я не знаю, проверка это или нет, но я воспринимаю это как проверку. Свобода воет мне в лицо, и инстинкт заставляет меня поднять руку.
Кто-то позади меня кричит:
— Нет!
Другой впадает в панику и говорит своей жене, что они уходят, но я не обращаю на это внимания. Я медленно поднимаю руку и кладу ее на голову Свободы, несмотря на то, что она скалит зубы. В тот момент, когда моя рука касается ее шерсти, она прижимается ко мне головой, как кошка, и снова фыркает.
— Уважение, — говорит Спейд, подходя и становясь рядом со Свободой. — Это самая важная вещь в джунглях. — Он кладет руку на спину Свободы, и она отворачивается от меня, чтобы последовать за Спейдом. — Но тигры здесь не единственные звери, так же как я не единственный монстр.
Загорается больше света, и по краям появляются всевозможные животные — собаки, лошади, козы, попугай ара ярких цветов и множество мелких животных. Слон проходит сквозь полог палатки, его большие ноги осторожно обходят животных поменьше. Верблюд входит последним, его раздраженное выражение морды говорит мне, что он не хочет здесь находиться. Я смотрю шоу удивительных, невозможных трюков, на которые я никогда бы не подумала, что животные способны. Одна собака ходит по натянутому канату, прекрасно балансируя, а слон стоит на задних ногах. Ара выполняет воздушные трюки и даже пролетает через пылающий обруч. К концу номера я хлопаю и кричу от волнения вместе со всеми остальными.
— Помните, всегда уважайте животных, — говорит Спейд в микрофон, но выражение его лица мрачнеет, — иначе они съедят вас при первой же возможности.
Спейд кланяется и выбегает с арены, все животные следуют за ним, его угроза витает в воздухе. Это кажется преднамеренным, и почему-то я почти верю, что животные точно знают, что он говорит, когда они совершают свой последний обход и выходят через тот же полог палатки, что и Спейд.
Даймонд появляется снова, его цилиндр немного перекошен.
— Вы уже видели каких-нибудь монстров? — Толпа взрывается ответом. — Да? Что ж, вы даже не видели худших из нас, — размышляет он, прежде чем медленно поднять взгляд.
Появляется прожектор, демонстрирующий Харта во всей его красе над нами. На нем снова узкие брюки и ничего больше, когда он балансирует на тонкой лесенке. В детстве я всегда была очарована гимнастами на воздушной трапеции. И даже будучи взрослой, я не могу устоять перед этим.
— Здесь, в Цирке Обскурум, мы не верим в клетки, и мы также не верим в сетки, — говорит Даймонд, не сводя глаз с Харта. — Что может быть более захватывающим, чем риск упасть?
Мое сердце падает, когда Харт спрыгивает с маленькой платформы и раскачивается из стороны в сторону. Когда он отпускает ее и крутится в воздухе, прежде чем схватить другую перекладину, я кричу вместе со всеми. Он двигается красиво, как бабочка, легко скользя от перекладины к перекладине, пока к нему не присоединяются другие гимнастки на трапеции, и они устраивают настоящее шоу. Я зачарованно наблюдаю за его выступлением. В какой-то момент его пальцы пропускают одну из перекладин, и я кричу вместе со всеми, когда он падает, прежде чем ухватиться за другую стойку. Он поворачивается и улыбается толпе, смеясь так, как будто он не был близок к смерти. Я понимаю, что все это часть представления, когда другие исполнители продолжают как обычно. Харт ловит мой взгляд и подмигивает мне, снова взбираясь выше, продолжая свое представление.
Шоу представляет собой красивое, захватывающее представление цирковых номеров. Каждый зритель развлекается на протяжении всего вечера. Когда все это подходит к концу, я печально вздыхаю, как и все остальные. Я могла бы смотреть это представление снова и снова, и каждый раз так же восхищаться.
Даймонд выходит в последний раз, и все исполнители встают рядом с ним. У Спейда на плече попугай Ара, птица мирно сидит, несмотря на рев толпы. Харт радостно вытирает пот с груди, на его лице улыбка, когда он машет толпе. Клаб стоит стойко, чопорно сложив руки за спиной.
— На этом все, — объявляет Даймонд. — Цирк Обскурум благодарит вас за посещение. Когда вы начнёте скучать по нам и по острым ощущениям цирка, помните, что ваши кошмары священны, и вы найдёте в них нас, ожидающих вас. — Даймонд широко разводит руки под рев толпы, и свет гаснет. Когда зажигается свет, чтобы толпа могла выйти, они исчезают, не оставляя после себя ничего, кроме тайны.
Я остаюсь на своем месте, наблюдая, как толпа исчезает за пологами шатра. Как только все уходят, они возвращаются.
Харт ухмыляется.
— Что ты думаешь, Куинн?
— Великолепно. Прекрасно, — выдыхаю я, ухмыляясь. — Так же волшебно, как когда я была маленькой девочкой. Вы заставили меня вернуться в те воспоминания на минутку.
Он подмигивает.
— Это все часть представления. Однако то, как ты погладила Свободу, не было в планах. Такая храбрая маленькая Куинн.
Спейд пристально смотрит на меня.
— Это было ужасно опасно с твоей стороны. Она могла укусить тебя за руку.
— Я провела большую часть своей жизни в страхе и осторожности, — говорю я, встречаясь с ним взглядом. — Я думаю, пришло время мне начать немного жить. Как думаешь?
Даймонд фыркает.
— Согласен. Завтра ты начнешь искать здесь свое место. — Он помогает мне подняться на ноги с помощью костылей. — А пока тебе следует вернуться и отдохнуть.
— Разве мне не следует помочь с уборкой? — Я не хочу, чтобы они думали, что я не справлюсь со своей задачей.
— Со временем, — отвечает он. — Сначала ты исцеляешься, но я ценю твое стремление принять участие, Дорогая. — Он кивает Спейду. — Помоги ей вернуться. Мне нужно позаботиться о нескольких вещах.
Этой же ночью мои сны полны цирковых представлений и того, что я в них участвую, как Харт поднимает меня в воздух, как Спейд балансирует со мной на одной из своих лошадей, и как Клаб облизывает ножи, прежде чем они летят в мою сторону. В конце концов, я вообще не вижу снов, и это лучший сон, который у меня был за последние годы.
Глава
12
Я ограничена в том, что могу делать, пока хожу на костылях. доктор Луи говорит, что пройдет несколько недель, прежде чем я смогу ходить без них, поэтому я принимаю решение лечиться в надежде, что смогу начать ходить быстрее. Сейчас я не могу делать ничего тяжелого, поэтому прибегаю к помощи в других областях.
Я действительно плохо разбираюсь в такелаже и завязывании узлов, и после нескольких дней попыток затянуть узлы достаточно туго, мастер-такелажник сжалился надо мной и отправил искать другую работу. Я не в состоянии помогать чистить загоны для животных на костылях. Тем не менее, я пытаюсь, несмотря на то, что Спейд говорит мне, что я не могу, только потому, что хочу хотя бы попытаться. За час я подметаю около фута, прежде чем он настойчиво требует, чтобы я оставила это до тех пор, пока мне не станет лучше.
Вот так я оказываюсь на кухне. Хотя из-за моей ноги я вынуждена делать перерывы, здесь я преуспеваю. В течение многих лет я готовила идеальные блюда для Роджера, соседей и друзей, которых он хотел развлечь. Я готовила блюда для многих людей, а может, и для немногих, так что у меня это хорошо получается. Еда получается изумительной, и кухонный персонал с радостью принимает меня каждый день, когда я захожу и помогаю. Я провожу там три дня, прежде чем меня находит Харт.
Он широкими шагами входит в кухонную палатку, его взгляд скользит по всем нам, прежде чем найти меня, когда я балансирую на костылях и замешиваю тесто. Я так сосредоточена на своей задаче, что не сразу замечаю, пока он не протягивает руку через мое плечо и не тыкает в один из шариков теста.
— Мне было интересно, где ты была, Куинн, и вот ты здесь, вкалываешь на кухне, — размышляет он, наблюдая, как я работаю.
— Мне нужно было найти способ внести свой вклад, — отвечаю я. — Я умею готовить, и они приветствуют мою помощь. К сожалению, такелаж не был моей сильной стороной.
— Ах, да. Джоуи упоминал, что ты пробовала. Не волнуйся, не все достаточно сильны для такелажа. — Он пожимает плечами. — Джоуи сказал, что твои попытки произвели на него впечатление.
— Ты лжешь, — говорю я, глядя на него. — У меня это ужасно получалось.
— Да, но ты делала это прилично для того, кто никогда этого не делал, — парирует он с усмешкой. — Не принимай это близко к сердцу. Спейд тоже ужасен в такелаже, только потому, что он ненавидит все, что стесняет. Даже тугой узел может загнать его в… Что ж, я позволю тебе разобраться в этом самостоятельно.
Когда он замолкает, я оглядываюсь через плечо.
— Тебе что-нибудь было нужно?
Он наклоняет голову и несколько минут наблюдает за мной.
— Говорят, ты хорошо готовишь.
— Да, — признаю я. Я не хвастаюсь, просто констатирую правду. Я должна была уметь хорошо готовить иначе… — Я годами готовила каждое блюдо и готовила его снова, когда с первого раза оно не получалось идеальным, устраивала вечеринки и посиделки с гостями, которых Роджер приводил домой с работы. Это все, что я знаю, так что да, теперь я довольно хорошо готовлю.
Он снова замолкает, наблюдая за мной.
— А хочешь ли ты этого?
Я замолкаю, не сводя глаз со своих рук. Прямо сейчас они покрыты мукой, и под ногтями у меня тесто. Костыли впиваются мне в подмышки, когда я балансирую на них и пытаюсь не упасть.
— Хочу ли я хорошо готовить? — Уточняю я.
— Да.
Я останавливаюсь, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Харта. Он красивый мужчина, даже если в его глазах мелькает что-то зловещее.
— Я думаю, готовить — хороший навык, — медленно произношу я, обдумывая свои слова.
— Но тебе это нравится? — он настаивает. Он хватает мою руку и прижимает ее к своей щеке. Когда он отпускает руку, на щеке остается белый отпечаток ладони, а его глаза весело блестят.
— Зачем ты это сделал? — Шепчу я, когда он наклоняется ближе.
— Я бы хотел быть отмеченным тобой, Куинн. Даже если это временно. — Он с усмешкой откидывается назад. — А теперь ответь на вопрос. Тебе нравится готовить?
Закусив губу, я опускаю взгляд на тесто.
— Нет, — тихо признаюсь я. — Нет, не нравится.
— Тогда не делай этого, — говорит он, пожимая плечами. — Делай то, что тебе нравится, так что перестань готовить.
— Но…
— Никаких но, — говорит он. — Если только это не твоя задница, тогда все в порядке, но ты не обязана делать только это. Пробуй и найди то, что тебе нравится. Если это не то, ничего страшного. Мы не будем страдать из-за этого.
Мой взгляд задерживается на отпечатке ладони в муке на линии его подбородка.
— А что тебе нравится? — Я спрашиваю с любопытством.
Он наклоняется ко мне с ухмылкой.
— Выступать, — говорит он. — Заставлять людей нервничать. — Он наклоняется ближе, пока его дыхание не касается моих губ. — И убивать, — шепчет он. — Мне действительно нравится убивать.
Что-то шевелится внизу моего живота, и у меня перехватывает дыхание, но прежде чем я успеваю ответить, он с усмешкой откидывается назад.
— В любом случае, Куинн, у меня есть дела. Я найду тебя позже, и мы сможем обсудить другие способы, которыми ты можешь отметить меня. Может быть, я даже позволю тебе сделать мне татуировку.
— Но я не татуировщик, — отвечаю я, нахмурившись.
— Я знаю. — Он смеется. — Разве так не интересней? Скоро увидимся!
Я остаюсь смотреть ему вслед с мукой на лице и руках, задаваясь вопросом, почему, черт возьми, от всего этого общения у меня перехватило дыхание и захотелось большего.
Глава
13
Эти слова вертятся у меня в голове, когда я выхожу с кухни. После встречи с Хартом, я не чувствую прежней энергии или страсти быть там. Я волновалась, что скажут другие, но они отмахнулись от меня понимающими взглядами. Кажется, каждый здесь знает свое место, где его место и что им нравится. Я просто запасная вариант. Даже в цирке я чувствую себя изгоем.
Может быть, именно поэтому я брожу по его окрестностям, впитывая все еще раз. Я хочу принадлежать этому месту. Я дала клятву, но что произойдет, если я стану бесполезна для них? Они оставят меня позади? Я знаю, мои старые переживания дают о себе знать, но это не дает мне покоя, и я знаю, что мне нужно найти цель.
Мне нужно найти страсть, место, и если это принесет мне радость, как говорит Харт, то тем лучше. Однако прошло очень много времени с тех пор, как такое происходило, так что я даже не знаю, узнаю ли я это чувство сейчас.
Яркие краски цирка сливаются воедино, когда я пробираюсь между палатками на костылях. Все заняты подготовкой к сегодняшнему шоу или отдыхают, и никто не обращает на меня никакого внимания, как будто я невидимка. Все они признали, что я здесь, но никто не осмелился приблизиться ко мне. Мне становится любопытно, как часто тут бывают новенькие, раз они так привыкли к этому.
Мне также интересно узнать об их историях, даже о Даймонде, Харте, Спейде и Клабе — не то чтобы они мне их рассказывали. Несмотря на то, что они поклялись мне в этом или спасли, они предоставили меня самой себе, за исключением того, что время от времени тихонько проверяли, как я. Иногда они появляются, когда мои кошмары слишком ужасны, как будто взывают к ним, и это еще более страшная мысль.
Я теряюсь в своих заботах, когда спотыкаюсь об оставшуюся банку из-под попкорна. Выпрямившись, я наклоняюсь и поднимаю её, ковыляя к мусорному ведру, чтобы ни одно животное, которое днем бродит по территории, не съело его. Это еще одна вещь, которая меня шокировала. Они действительно имели это ввиду. Здесь нет клеток.
Когда я отворачиваюсь от мусорного бака, я смотрю на знакомую палатку. Я не видела ее с тех пор, как впервые оказалась здесь, и что-то внутри меня шепчет мне войти. Это тот самый мрачный голос, который часто шептал мне взять нож и прикончить Роджера за обеденным столом. Это не то, к чему я должна прислушиваться, но я ловлю себя на том, что придвигаюсь ближе, как будто меня притягивают неподвластные мне силы. Прежде чем я успеваю это осознать, я открываю дверь и вижу, что она сидит там и ждет. Перед ней на столе лежит колода карт, и она смотрит на меня так, словно ждала меня.
Она улыбается.
— Я ждала тебя, Куинн.
Глава
14
— Что ты имеешь в виду? — Спрашиваю я, подходя и садясь на стул напротив нее, совсем как в детстве. Здесь мало что изменилось, несмотря на то, сколько прошло времени. Она старше, годы делают ее только красивее и загадочнее, и я наблюдаю, как ее рука нависает над картами, прежде чем перевернуть их все, чтобы показать дам каждой масти, выстроенных в ряд.
— Мне сказали, что ты придешь, — отвечает она.
— Карты? — Спрашиваю я. Мне следовало бы усмехнуться, но за короткое время я повидала здесь такое, что заставляет меня поверить ей. Это не обычный цирк. В Цирке Обскурум происходят противоестественные и невозможные вещи.
Несмотря на непривычность и интенсивный травяной запах, я чувствую себя здесь непринужденно. Моя тревога исчезает, а мышцы расслабляются. Я подаюсь вперед, горя желанием услышать, что она мне скажет.
— Я знала, что рано или поздно ты найдешь свой путь ко мне. Ты нашла его тогда, нашла и сейчас. Я могу научить тебя, Эмбер. — Я отрываю взгляд от карточек, и она машет руками. Они снова переворачиваются. — Я могу научить тебя читать карты. Я могу научить тебя быть похожей на меня, если захочешь. — Она ждет, ее рука парит над картами, как будто ожидает, что я сама выберу свое будущее. Никакого давления, поскольку она с любопытством ждет, что я буду делать.
Я могла бы уйти и найти себе другое занятие, но мое сердце бьется здесь. Мое рвение и любопытство берут верх надо мной. Что-то подсказывает мне, что для того, чтобы я лучше узнала этот цирк и людей в нем, я должна сначала понять его, и тут будут ответы.
— Мне бы этого хотелось.
Улыбка, которой она одаривает меня, заставляет меня выпрямиться, а когда она машет руками, карты переворачиваются еще раз. Выстроенные по порядку бубен, пика, трефа, черви и королева. Этот порядок что-то значит? Я не знаю, но она переворачивает их еще раз и тасует.
— Тогда давайте начнем. Нет времени лучше настоящего. Есть много вещей, которые ты должна понимать, чтобы читать карты, читать будущее тех, кто приходит к тебе. Здесь ты должна отказаться от своих идеалов вашего мира и реальности. Здесь все не так, как кажется. Вещи, которые ты даже не могла себе представить, реальны. Вот где живет магия. Внутри карт — прошлое, настоящее и будущее. Все связано в этом мире, Эмбер. У всего есть связь, ведущая куда-то. Люди боятся темноты, потому что они знают правду, которую мы принимаем только здесь — что магия реальна и жива.
Я встречаюсь с ней взглядом, мое сердце бешено колотится.
— И цирк…
— Тоже живой. — Она кивает. Внезапно она бросает карты вверх. Я откидываюсь назад, ахнув от неожиданности, а затем снова, когда они на долгие секунды зависают в воздухе, прежде чем снова упасть. — Здесь, Куинн, мы не хозяева. Мы просто отвечаем на зов, как и все. Мы все отвечаем. Мы — его проводник. Чистая магия течет через нас. Мы выполняем его приказы. Чем раньше ты поймешь, что не можешь это контролировать, тем лучше. — Карты раскладываются на столе рубашкой вверх в случайном порядке, когда она постукивает по ним. — Прошлое и будущее связаны, и я, а теперь и ты, являемся ключом к тому, чтобы сохранить все это вместе, но чтобы понять будущее, ты должна сначала понять прошлое. Выбери карту. — Она терпеливо ждет, и я трясущейся рукой протягиваю руку через стол и наугад беру карту.
Когда я убираю руку, она переворачивает карточку, показывая мне пики.
— Интересно, что ты выбрала именно ее.
— Почему? — Спрашиваю я, нахмурившись. Она говорит загадками, но часть меня, кажется, понимает их и почему они важны.
— Интересно, что ты, которая была в плену в вашем браке, выбрала карточку мужчины, который тоже был в плену. Ты задавалась вопросом, почему здесь нет клеток, верно? Это его рук дело. Большую часть своей жизни его держали в клетке, привязанным к желаниям и нуждам людей, выдававших себя за родителей. Он был вторым из наших ребят, кого позвали в цирк, но его сильные стороны родились вместе с ним, а не выросли здесь. Животные всегда откликались на его призыв, и цирк увидел это и позвал его домой, где он мог быть свободен, так же как и его животное. — Прежде чем я успеваю задать вопросы, она переворачивает карты и ждет, приподняв бровь. Я выбираю другую наугад, отчаянно нуждаясь в информации, которую она мне дает о мужчинах, завладевших моими мыслями. Они такие же загадочные, как лежащие передо мной карты.
На этот раз она переворачивается, показывая красное сердечко, и она улыбается. — Харта, несмотря на его имя, часто называют бессердечным. Иронично, что он выбрал это имя, хотя я думаю, что, вероятно, именно поэтому он так и поступил. Он всегда стремится встретиться лицом к лицу со своими страхами. Он был рабом, когда цирк нашел его, вынужденным спать на деревьях возле передвижных лавок своего хозяина. Он был предоставлен природе, и многие думают, что именно это свело его с ума, или многочисленные побои, которые он перенес во имя своей сути. — Я, должно быть, выгляжу смущенной, потому что она улыбается. — Только любовь может вынести такое безумие, Куинн, и Харт любил сильнее всего, пока его не забрали.
Она переворачивает колоду еще раз, и я выбираю другую. На этот раз черная трефа переворачивается, и она проводит по ней большим пальцем. Клаб родился как артист. Мы, конечно, не единственный цирк. Он родился в этой жизни, но, в отличие от нас, у него не было семьи. Он научился уважать острое лезвие, сделав его своим после того, как оно было использовано против него. Его красота была его величайшим оружием, а также его самым темным грехом. Его хотели все, и они это использовали. Он не был закован в цепи, как ты, Эмбер, но ты слишком хорошо знаешь, как легко можно попасть в ловушку даже без оков.
Я сглатываю, когда карта переворачивается, и на этот раз она переворачивает другую — бубен.
— Наш директор манежа, но ты же знаешь. Ты видела его здесь, когда была ребенком. В отличие от других, он был рожден для служения цирку. — Она переворачивает карточку обратно. — Всем им было суждено присоединиться к цирку, но они все равно выбрали клятву, решили связать себя с этой судьбой. Их прошлое и будущее сталкиваются. Они сплетены воедино. Все рождается таким, каким должно быть, но выбор может изменить все. Есть одна вещь, над которой магия не властна — свобода воли. Здесь мы учимся читать это и предлагать правду без предвзятости. Здесь мы — историки, читатели и хранители. Мы — душа цирка. Без нас нет ни дома, ни семьи. — Она поднимает на меня свои светло-белые глаза, выражение ее лица серьезное. — Мы отвечаем на картах, Эмбер, но ты будешь контролировать их.
Глава
15
Я узнаю, что ее зовут Хильда и что она работает в цирке уже три десятилетия, путешествуя из города в город и предсказывая по картам для тех, у кого хватит смелости войти в ее палатку.
На следующий день после того, как она показала мне свои карты, все засуетились, пакуя вещи цирка и готовясь к следующей остановке. Я не спрашивала, откуда они знают, куда идти. Кажется, что карты не существует, как будто они просто следуют чувству и останавливаются, когда это необходимо. Я даже не знаю, как они узнают, когда пришло время уезжать, ведь мы находимся в этом месте уже пару недель. Честно говоря, я бы не советовала цирку указывать, когда и куда идти. У него свой разум.
Все старые легковые и грузовые автомобили загружены людьми и припасами, шатрами цирка и киосками. В один большой трейлер для скота загружены слон и лошади, все остальные животные помещены в машины вместе с людьми. Даже Свобода запрыгивает на заднее сиденье Олдсмобиля, которым управляет Спейд. Больше никто не садится с ним в эту машину, так что именно тут я и нахожусь на время переезда.
— Куда мы направляемся? — Спрашиваю я, проскальзывая на переднее сиденье машины и расставляя свои костыли. Доктор Луи говорит, что я буду на них еще некоторое время, но как только кость заживет, я смогу ходить в ботинках вместо костылей. Надеюсь, через три месяца я вернусь к нормальной жизни. По крайней мере, мои ребра, кажется, зажили быстрее, чем нога.
— Я не знаю, — честно отвечает Спейд, постоянно поглядывая в зеркала. Он не только проверяет, как там Свобода, где она спит на заднем сиденье, но и проверяет, все ли в порядке с трейлерами позади него. Мы составляем длинную вереницу машин, и хотя мы могли бы ехать быстрее, но мы движемся как единое целое.
Семья.
— Тогда откуда мы знаем, что движемся в правильном направлении? — Спрашиваю я, нахмурившись.
Он пожимает плечами.
— Мы просто знаем. Мы узнаем это, когда увидим, но обычно это всегда рядом. Мы путешествуем между городами по мере необходимости.
Я не уверена, каково его определение «далеко», но в конечном итоге нам требуется пять часов, чтобы добраться до следующего места с нашим медленно движущимся конвоем. В какой-то момент Даймонд останавливается и вытаскивает нас на большое пустое поле. По дороге в Нью-Локленд нас приветствовал указатель. Кажется, это причудливый маленький городок, и как только прибывают все трейлеры, начинается работа.
Все еще на костылях, я помогаю не так сильно, как хотелось бы, поэтому в основном остаюсь в стороне. Время от времени я могу помочь, но после того, как я несколько раз споткнулась и упала на траву, Спейд велел мне составить компанию Свободе. Вот так я заканчиваю тем, что сижу на траве на окраине площадки, Свобода лежит у меня за спиной и позволяет мне прислониться к ней, пока мы наблюдаем за плавностью, с которой восстанавливается Цирк Обскурум. Это красиво, как срежиссированный танец, каждый человек знает свое место. Даймонд бегает повсюду и помогает там, где от него требуется, следя за тем, чтобы у каждого было то, что ему нужно. Харт — это тот, кто взбирается по балкам и прикрепляет веревки и фонари без какой-либо страховки. Клаб и Спейд работают над установкой палаток и распаковкой всего, что мы ранее собрали. Я наблюдаю за работой каждого из них, у меня текут слюнки, когда они снимают рубашки, а солнце поднимается все выше в небе.
— Я могла бы привыкнуть к этому, — говорю я тигрице за моей спиной.
Она негромко рычит в знак согласия и тычется носом в мой локоть, пока я не поглаживаю ее. Для тигрицы она невероятно домашняя. Как странно, что все ее так боятся. Она ничем не отличается от домашней кошки.
Цирк собирается к заходу солнца, и несколько членов команды бегут в город, чтобы повсюду развесить листовки. В маленьком городке Нью-Локленд мы словно появились из воздуха. Приходите в цирк и насладитесь острыми ощущениями. Погрузитесь в тайну, и прежде чем кто-либо успеет задать какие-либо вопросы, мы снова уйдем. Мне нравится загадочность всего этого. Как легко сделать это секретом. Как легко обмануть людей. Для этого даже не требуется настоящей магии.
Как только все сделано, я добираюсь до своей палатки и ложусь на кровать, мои подмышки болят из-за костылей. Я становлюсь сильнее, пока пользуюсь ими, но скоро мне придется обернуть ручки чем-нибудь более мягким. Синяки, которые они начинают оставлять, вызывают беспокойство.
Уже поздно, но я не могу уснуть. Кажется, ни у кого больше нет таких проблем, поскольку я слышу, как они все расходятся по своим палаткам и не возвращаются. Через дорогу я даже слышу храп доктора Луи. Он такой громкий, что с таким же успехом мог бы пилить дрова, но, по крайней мере, он достаточно далеко, чтобы звук не проникал слишком глубоко в мою палатку.
Нет, в конце концов я слышу шарканье рядом со мной. Сначала встает Даймонд, потом Клаб, а потом Спейд и Харт. Они тихо поднимаются со своих постелей и начинают шептаться за пределами моей палатки, слов я не слышу.
Сгорая от любопытства, я как можно тише подхожу к пологу палатки и выглядываю наружу, только чтобы обнаружить, что они уходят. Они одеты во все черное, чтобы слиться с темнотой. На них также те ужасные маски, которые были на них в ночь, когда они нашли меня. Они идут тихо, явно намереваясь никого не разбудить.
Любопытство заставляет меня последовать за ними, но я на своих костылях гораздо менее грациозна, чем они пешком. Они направляются к Доджу и начинают забираться внутрь, пока Харт не замечает меня, спускающуюся с холма, и ухмыляется.
— Похоже, у нас появился преследователь, ребята, — комментирует он, наблюдая, как я осторожно пробираюсь по траве. Никто из них не пытается мне помочь, просто наблюдают, и это напоминает мне о той ночи, когда они пришли за мной.
— Куда вы идете? — Спрашиваю я, останавливаясь перед ними.
— Разве ты этого не чувствуешь? — Спрашивает Даймонд, оглядываясь на меня и открывая водительскую дверь.
Теперь, когда он упоминает об этом, у меня в груди возникает ощущение жужжания, как будто я выпила слишком много алкоголя и не заметила. В тот момент, когда я сосредотачиваюсь на нем, оно усиливается, пока не превращается в зуд. Мне приходится сжимать пальцы на костылях, чтобы не поцарапаться.
Понимающе молча кивая, я встречаюсь взглядом с Даймондом.
— Ты отвечаешь на вызов.
Он кивает и забирается в машину, явно намереваясь оставить меня здесь, больше ничего не сказав.
— Могу я пойти? — Спрашиваю я, делая еще один прыгающий шаг вперед. — Я могу помочь.
— Ты на костылях, Куинн, — указывает Харт. — Ты мало что можешь…
— Садись, — приказывает Даймонд. — На заднее сиденье.
Я делаю, как мне говорят, шаркая ногами, пока не забираюсь на заднее сиденье со своими костылями и не откидываюсь на спинку. Когда я устраиваюсь, он протягивает мне маску, и я осторожно беру ее. Она уже была у него здесь. Знал ли он, что я последую за ними?
— Надень это, — говорит он, встречаясь со мной взглядом в зеркале заднего вида. — Не снимай её, пока мы тебе не скажем.
Я опускаю взгляд на маску в форме сердца с маленькой красной точкой Q под левым глазом. Оба глаза покрыты черным и красным, оставляя чернильный след. Щеки большие и круглые, покрытые румянами, а ухмыляющиеся губы накрашены красным. Это идеально и, кажется, является сочетанием всех их масок.
Я надеваю ее без вопросов, мне нравится ощущение пластика на лице и сила, которая, кажется, овладевает мной, когда я её надеваю.
Никто не произносит ни слова, пока мы заводим машину и оставляем цирк позади. Чем дальше мы удаляемся, тем сильнее становится зов, пока я практически не начинаю вибрировать вместе с ним.
Харт достает нож и начинает вертеть его в пальцах. Он смотрит на меня и усмехается, в его глазах светится нетерпение.
Мы следуем зову карт, и они говорят нам, куда нам нужно идти.
Мое тело гудит от возбуждения, когда мы отвечаем на него вместе.
Глава
16
Мне становится очевидным, почему никто не знает, куда они направляются и где будет располагаться цирк. Даймонд не пользуется картами или указаниями, чтобы найти, куда он направляется, просто следует зову, который вибрирует в нашей груди. Цирк Обскурум решает, где будет располагаться цирк и в каком городе он будет. Если кто-то зовёт в этот город, он отправляет нас туда, что сейчас и происходит.
Даймонд просто ведет машину, не отрывая глаз от дороги. Время от времени он поворачивает налево или направо, в зависимости от этого ощущения. Никто не мешает ему сосредоточиться. Мы все тихо сидим в машине и наблюдаем за пейзажем, проплывающим за лобовым стеклом.
Город Нью-Локленд невелик, но и не мал. Этот город достаточно велик, чтобы окружать его крупными округлыми поселениями, но это не шумный мегаполис. Именно в этих кварталах мы и оказались, в приятном районе для среднего класса, который слишком похож на то место, откуда я родом. Я лучше многих знаю, что за идеально ухоженными газонами и белыми штакетниками могут скрываться чудовища. То, что дом выкрашен в белый цвет, не означает, что тот, кто там живет, невиновен.
Почему-то я не удивляюсь, когда мы подъезжаем к хорошоухоженному белому дому. Ставни на окнах открыты, скорее для украшения, чем для пользы. На маленьком крыльце такие же белые металлические столбы, как и на остальной части улицы, каждый дом — копия другого. Некоторые из них бледно-зеленые, некоторые пастельно-голубые, но этот единственный белый. Как и наши маски, он что-то скрывает внутри. Мы все выбираемся из Доджа.
— Мне подождать здесь? — шепчу я, глядя на темные окна. Внутри нет никакого движения, по крайней мере в такой поздний час. Небо чистое, поэтому лунный свет окрашивает все в голубой оттенок, показывая, что даже ветер не колышет цветущие кусты перед нами.
Я понимаю, что, вероятно, мне не следует быть здесь, не тогда, когда я все еще на костылях. Я не знаю точно, что все это влечет за собой и каждый ли призыв такой же травмирующий, как мой. Возможно, мы найдем этого человека и вернем его обратно без каких-либо проблем. Никто толком не объяснил, как все это работает. Я только знаю, как прошёл мой призыв, и едва ли понимаю это.
Даймонд поворачивается и оглядывает меня с ног до головы, словно напоминая себе, что я все еще на костылях. Я обуза. Я знаю это, но мне все равно больно, когда он кивает.
— Да. Мы придём за тобой, когда будет безопасно.
Я прислоняюсь спиной к машине и наблюдаю, как они отказываются от входной двери в пользу задней. Они передвигаются тихо, чтобы не привлекать внимания соседей, но я не уверена, что им это нужно. Этот район такой же мертвый, каким кажется. Хотя любопытные соседи — обычное дело в пригороде, в этом месте, скорее всего, будут игнорировать зверства, чем присматриваться к ним слишком пристально.
Как будто эта мысль вызывает это, зов в моей груди становится сильнее, и я сгибаюсь пополам под его тяжестью, хватая ртом воздух. Черт, поначалу все было не так плохо. Мои костыли — единственное, что удерживает меня в вертикальном положении, да еще машина, к которой я прислоняюсь. Он затихает достаточно надолго, чтобы я смогла перевести дыхание, прежде чем выпрямиться и начать следовать по пути, которым пошли другие. Каким бы ни был зов, он хочет, чтобы я была с ними. Он хочет, чтобы я увидела, и я не в силах его игнорировать.
Трава настолько идеально подстрижена, что я даже не спотыкаюсь о нее, ковыляя через открытые ворота. Задний двор пуст, никаких игрушек, указывающих на то, что здесь может жить ребенок, или мебели, указывающей на то, что тут вообще кто-то живет. Он такой же идеальный, как и передний двор, и в такой же степени маскирующий. Если ваш дом выглядит идеально, никто не задается вопросом, что внутри. Никто не спрашивает вас о ваших кошмарах.
Задняя дверь из раздвижного стекла, и это дает мне идеальный обзор изнутри. Я запрыгиваю на мощеный внутренний дворик и подхожу ближе, когда замечаю движение внутри. Горит лампа, маленький источник света отбрасывает желтую дымку на все, что находится рядом с ней. Здесь есть диван и книга, лежащая на столе рядом с лампой. Похоже на криминальный роман, на одну из тех книг-загадок. Раздвижная стеклянная дверь открыта, изнутри проникает затхлый воздух. Когда моя грудь начинает болеть от этого зова, я переступаю порог, стараясь не издавать ни звука.
Я не вижу никаких признаков присутствия парней, но, сделав несколько шагов по дому, я слышу шарканье и стон боли. Я иду на звук к открытой двери наверху лестницы — в подвал. В этом доме есть подвал. Я даже не подозревала. Снаружи не было никаких отверстий, указывающих на то, что оно могло быть.
У подножия лестницы, ведущей к нему, горит свет, поэтому, собравшись с силами, я начинаю спускаться по ним. Раздается еще один стон боли, за которым следует глухой стук. Я двигаюсь медленно, обдуманно, приближаясь к площадке. Я не смотрю, пока не оказываюсь там. Я отказываюсь. Я бы предпочла увидеть весь образ целиком, а не только его часть, но когда я достигаю лестничной площадки и поворачиваюсь, я жалею, что вообще спустилась по лестнице.
Даймонд, Клаб, Спейд и Харт окружают человека, стоящего на четвереньках на полу. Он тяжело дышит от боли, его рука сжимает живот. Он выглядит вполне нормально, средних лет и респектабельно, за исключением того, что… Этот подвал явно изолирован снаружи. Бетонные стены гладкие и толстые, и здесь нет окон, пропускающих свет. Здесь, внизу, пусто, только тонкий двойной матрас, прислоненный к стене, покрытый грязными одеялами. На противоположной стене висят фотографии, на каждой из которых изображен другой человек, женщина, в ужасных позах и обстановке.
Вот тогда-то я и вижу ее.
Женщина не старше двадцати съежилась в углу, ее глаза налиты кровью, а лицо перепачкано. Она слишком худая, что указывает на то, что она голодала. На ее лодыжке оковы, которые прикреплены к стене, чтобы она никуда не могла уйти. Ее кожа натерта до крови там, где к ней прикасается металл, как будто она много раз безуспешно пыталась освободиться. Она наблюдает, как парни окружают мужчину на полу, но не двигается, слишком уставшая, чтобы делать что-либо, кроме как смотреть.
В ее глазах ничего нет. Только пустота, как будто она сдалась, но, присмотревшись внимательнее, я вижу внутри единственную искру. Нет, не сдалась, пока нет, но она так же близка к этому, как и я.
Кажется, никто не заметил моего прихода, несмотря на то, что я знала, что, должно быть, подняла шум.
— Сколько жертв на этой стене? — Даймонд спрашивает человека на полу. — Скольким ты причинил боль?
Мужчина смеется, несмотря на то, что находится во власти этих людей. Он поднимается на колени и смотрит Даймонду прямо в маску.
— Сорок три, — говорит он с гордостью. — Сорок четыре, если считать вон ту.
Даймонд кивает Харту.
— Ты слышал его. Сорок четыре пореза. По одному на каждую жертву.
Я не в силах отвести взгляд, мои глаза прикованы к Харту, когда он делает шаг вперед и начинает резать маленьким скальпелем, а не большим охотничьим ножом, который был у него во время моего вызова. Сколько у него при себе ножей? Сколько инструментов он использует?
— Раз, два, три, четыре, тебе следовало запереть заднюю дверь. — Харт хихикает, когда он считает. — Пять, шесть, семь, восемь, получи порез за каждую жертву.
Мужчина кряхтит, но не кричит, стискивая зубы от мелких порезов на спине, плечах, руках и животе.
— Сорок один, сорок два, сорок три, сорок четыре, твоя кровь покрывает бетонный пол, — заканчивает Харт и с усмешкой отступает.
Мужчина хмуро смотрит на них, из всех его порезов течет кровь, но его глаза по-прежнему ясны и жестоки. У него встает в штанах, как будто это именно то, чего он хочет.
— Это все, что у тебя есть? — спрашивает он, не сводя глаз с Даймонда.
Я не вижу улыбки Даймонда за его маской, но чувствую, как аура в комнате темнеет. Клаб выпрямляется и смотрит на женщину, прикованную к стене, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Она все еще наблюдает, с ее стороны не доносится ни протестов, ни криков о помощи. Единственное изменение, которое я вижу, — это легкая улыбка, изгибающая уголки ее губ, когда она сидит, положив подбородок на колени, как будто смотрит фильм.
Спейд выхватывает нож.
— Я предлагаю отобрать у него оружие.
Даймонд смотрит на Спейда и кивает.
— Я согласен.
Уверенность мужчины исчезает, когда Харт снова делает шаг вперед и начинает расстегивать брюки. Когда он пытается отбиться от него, Клаб выходит вперед, чтобы помочь, держа его руки сложенными за спиной, в то время как Харт стягивает штаны до колен, оставляя его морщинистый член возвышаться перед нами. Спейд не теряет времени, поскольку мужчина начинает кричать, теперь по-настоящему сопротивляясь. Без хвастовства или поддразнивания Спейд опускает свой нож на член, отрезая его.
Запах крови заставляет меня поднести руку ко рту. Что-то во мне вызывает отвращение к этой сцене. Это отвратительно и ужасно, но я не могу отвести взгляд. Другая часть меня, какая-то более глубокая, темная часть, которую мне еще предстоит исследовать, наслаждается видом мужчины, кричащего от боли, его члена, брошенного в угол, как грязное белье. Спейд вытирает руки о чистую рубашку мужчины, оставляя после себя красное пятно.
Клаб отпускает мужчину, который, рыдая, падает на землю.
Даймонд поворачивается к женщине в углу.
— Ты бы хотела, чтобы он умер или жил?
Я впервые замечаю, что у нее под бедром карта джокера. Она чистая, в отличие от моей, но красную фольгу перепутать невозможно. Как ей удавалось прятать её, я не знаю, но ее пальцы касаются лица джокера, а ярко-голубые глаза сосредоточены на Даймонде.
— Умер, — прохрипела она хриплым голосом. Синяки у нее на шее говорят мне, что ее неоднократно душили. Возможно, у нее повреждены голосовые связки, но она произносит это слово достаточно громко, чтобы они услышали.
Даймонд кивает.
— Хороший выбор. Серийные насильники не заслуживают второго шанса, даже если у них нет члена.
Мои глаза расширяются, когда Даймонд делает шаг вперед и обнажает меч, которого я никогда у него не замечала. Он достает его из ножен у него за спиной, под одеждой, и звук, который он издает, выскальзывая, кажется громким в бетонном помещении.
— Пусть тебя мучают те же кошмары, которые ты вызвал, — рычит Клаб, когда Даймонд взмахивает лезвием, перерезая ему шею.
Я ахаю и приваливаюсь спиной к стене, когда его голова с глухим стуком ударяется о землю, и кровь брызжет из артерий. Его глаза широко открыты от шока, а рот слегка открывается и закрывается от затяжного нервного движения.
При моем звуке все оборачиваются ко мне, наконец замечая, что я стою здесь, но я не могу перестать смотреть на шевелящийся рот — на весь ужас и гротеск этого.
Мне нужно выбираться отсюда. Я не могу это переварить.
Поворачиваясь с намерением подняться по лестнице, я чувствую, как чья-то рука сжимает мою здоровую лодыжку, и смотрю через плечо вниз, чтобы обнаружить маску Харта, смотрящую на меня снизу вверх.
— Куда ты идешь, Куинн? — спрашивает он, его глаза сверкают под маской. — Веселье еще не закончилось.
В животе у меня все переворачивается, взгляд прикован к движущейся голове.
— Я не могу.
— Ты можешь, — говорит Даймонд, его взгляд суров, — и ты это сделаешь. Ты одна из нас. Мы повинуемся зову. Теперь и ты повинуешься, и ты это сделаешь.
Не имея другого выбора, я медленно спускаюсь по последним нескольким ступенькам.
Глава
17
Этот зов, кажется, взрывается, разрастаясь в моей груди, когда мои ноги касаются бетонного пола подвала. Я почти падаю от силы. Мои глаза начинают слезиться, когда я пытаюсь бороться с этим, и я не понимаю, чего оно хочет. Человек мертв.
Грудь вздымается, я поднимаю глаза, когда Даймонд останавливается передо мной. Он приподнимает мой подбородок, так что я смотрю ему прямо в лицо.
— Ты одна из нас. Ты сделала этот выбор, Куинн. В глубине души ты знала, кто мы такие, когда звала нас, — соблазнительно бормочет он.
— Я умирала! — Я протестую, несмотря на то, что его слова проникают глубоко в мою душу.
— Ты была слабой, — огрызается он, когда я сжимаюсь. — Ты все еще слабая. Ты хочешь быть слабой до конца своей жизни или ты хочешь быть сильной? Ты хочешь вечно жить как жертва или как злодей? Это твой выбор, но ты должна его сделать. — Он отступает. — На вызов нужно ответить.
Остальные повторяют это, пока я перевожу взгляд с одного на другого, призыв только усиливается, пока я не перестаю дышать полной грудью. Бьющая ключом мощь требует, чтобы на нее ответили, чтобы ее услышали.
Цирк требует, чтобы я согласилась.
Оно бьется в такт моему бешено колотящемуся сердцу, когда я смотрю на них, а затем на тело. Он был злым, как и мой муж. Он причинял людям боль. Заслуживал ли он смерти? Кто мы такие, чтобы решать? Затем я смотрю на пленницу этого человека, встречаюсь с ней взглядом и понимаю, что она заслуживала решения, а не мы.
Жертвы заслуживают того, чтобы принять решение.
В этом сила цирка. Это возвращает выбор бессильным. Это дает им шанс на месть, на искупление. Может быть, это и неправильно, но только те, кто ходил во тьме, могут понять это, потому что даже когда они возвращаются к свету, тени все еще цепляются за вас.
Мы никогда не станем нормальными людьми после того, что нам пришлось пережить.
Наша история нанесла нам шрамы. Цирк знает это. Он понимает, что есть оттенки серого. Мы — ответ злу в этом мире.
Внезапно я понимаю. Я знаю, чего они хотят.
Я расслабляюсь, и боль утихает, когда зов переносит меня через комнату, пока я не оказываюсь перед женщиной. Она смотрит на меня из-под густых ресниц, и в ее глазах я вижу знакомых призраков, тех, что преследуют меня. Смотреть в ее ярко-голубые глаза — все равно что смотреться в зеркало. Она так сильно напоминает мне меня саму. Безнадежность, боль и ужас пятнают душу, но она не сломлена, так же как и я.
Может быть, цирк хочет поприветствовать меня, помогая понять.
— Мне был предоставлен выбор, и теперь он есть у тебя. — Слова льются из меня потоком, вызванные чем-то более глубоким. Цирк говорит через меня. Он собирает души в качестве платы, но только добровольно, а затем превращает нас в свое оружие.
— Выбор? — спрашивает она, удивленно глядя на меня.
— Мы ответили на твой зов. — Я киваю на карточку. — Я слишком хорошо это знаю. Ты можешь пойти с нами в Цирк Обскурум и найти у нас новый дом. Ты будешь разыгрывать карты, как это делаем мы. Или ты можешь начать все сначала. Это твой выбор. — Я излагаю это так подробно, как могу. Я хочу, чтобы она сама решила, что для нее лучше, и отчасти мне любопытно, что она выберет.
Я так легко выбрала цирк. Сделает ли она так же?
Пока она обдумывает, я отчетливо вижу ее лицо, и легкая, чуть дрожащая улыбка кривит ее губы.
— Я хочу домой. Я хочу получить второй шанс в своей жизни, если вы не против.
Меня это удивляет, и я молчу, наблюдая за ней. Цирк действительно отпустит ее? Сможет ли она вернуться к нормальной жизни?
Странный ли я человек, решивший остаться? За то, что приняла цирк и предложенную им темную когтистую руку?
Я совершила ошибку?
Даймонд делает шаг вперед, когда я молчу.
— Конечно. Позволь нам освободить тебя. — Они снимают с нее цепи и предлагают одежду, прежде чем Спейд молча отдает бумажник мужчины. — Его деньги твои. Это меньшее, что он может сделать. Бери все, что пожелаешь.
— Мы надеемся, что у тебя будет лучшая жизнь, наполненная счастьем, но знай, если мы тебе когда-нибудь понадобимся, у тебя есть наша карта. — Даймонд кивает на джокера, который все еще сжимает в руке. — Мы всегда ответим на зов. — Он оглядывается по сторонам, и они, как один, поворачиваются и направляются обратно наверх.
Я задерживаюсь там, наблюдая, как она смотрит на их удаляющиеся фигуры, прежде чем перевести взгляд на меня. В ее глазах надежда, а на лице решимость, когда она выпрямляется.
— Спасибо. Большое вам спасибо. Я думала, что умру здесь, но благодаря вам я могу вернуться домой. Спасибо.
Я просто киваю, и она торопливо проходит мимо меня. Она колеблется у тела мужчины, который причинил ей боль, и с широкой улыбкой пинает его по голове, наблюдая, как она разбивается о стену, прежде чем плюнуть на его тело и перешагнуть через него.
— Сгори в аду. Я буду жить, придурок. — С этими словами она спешит наверх, оставляя меня наедине с моими мыслями, прежде чем снаружи раздается сигнал.
Пора возвращаться в цирк.
Когда я возвращаюсь к ребятам, моя тревога преследует меня.
Зов прекратился, но мое сердце зажато в совершенно новых тисках. Могу я это сделать?
Могу ли я превратиться в ночной кошмар?
В злодея?
Глава
18
На обратном пути тишина. Никто не смотрит на меня, и я съеживаюсь на своем сиденье. Мое сердце тянет меня в одну сторону, мою душу — в другую. Я в ловушке, борюсь под маской всю обратную дорогу, пока мы не останавливаемся перед цирком. Двигатель выключается, и мы погружаемся в тишину.
Несмотря на то, что машина припаркована, никто из них не выходит, пока Даймонд не смотрит на меня в зеркало заднего вида.
— Я даю тебе последний шанс, Эмбер. Последний выход, несмотря на то, что ты дала клятву. Если ты уйдешь сейчас, мы не будем тебя преследовать. Мы отпустим тебя. Это твой выбор, но если ты вернешься в цирк, ты выбираешь его и нас. Тебе показали эту жизнь, ты знаешь, что она за собой влечет. — С этими словами, повисшими в воздухе между нами, он выходит из машины, и остальные следуют за ним, направляясь в цирк, как четыре призрака. Они оставляют меня в машине, мое сердце бешено колотится, когда я вылезаю и колеблюсь.
Они дают мне еще один шанс, еще один выход, но почему?
Я бросаю взгляд на цирк и вижу, что они ждут по периметру, спрятавшись между палатками, наблюдая. Что произойдет, если я уйду? Я дала клятву. Когда я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на дорогу, которая уведет меня отсюда, я не могу заставить себя двигаться.
У меня могла бы быть другая жизнь. Я могла бы снова стать счастливой. Может быть, снова выйти замуж и найти работу. Я могла бы стать нормальной, но в глубине души я знаю, что никогда бы не успокоилась. Я бы никогда полностью этому не смогла быть нормальной.
Как я могу вернуться в мир без магии Цирка Обскурум?
Я оглядываюсь на палатку и четверых мужчин, ожидающих там, мне любопытно, что я меня ждёт.
Пока я выбираю между двумя вариантами, мои мысли возвращаются к девушке, с которой я разговаривала ранее. Она поблагодарила нас. Мы убили. Мы убийцы, но она поблагодарила нас. Когда они пришли за мной, я испытала такое облегчение, что отдала бы свою душу за безопасность и избавление, которые я нашла в их обществе. Я не могу вернуться к этому сейчас только потому, что я передумала, моя мораль под вопросом. Я видела худшее, что может предложить этот мир. Действительно ли я хочу вернуться и притвориться, что ничего не видела? Могу ли я?
Или я стану таким же чудовищем, кошмаром, как они?
Возвращаю ли я свою украденную силу или растворяюсь в этом мире?
Нет.
Я больше не хочу быть жертвой. Я прожила всю свою жизнь ради прихотей и желаний других. Я хочу жить для себя сейчас, даже если эта темнота пугает меня и заставляет чувствовать себя плохим человеком. Я возвращаюсь в цирк, я приняла решение.
Я хочу быть Куинн, в честь которой меня назвали.
Я хочу спасти тех, кто нуждается в нас, как они спасли меня.
Я хочу заставить их всех заплатить за причинение боли более слабым людям.
Я знаю, что на этот раз мой выбор окончательный. Я отдам свою душу и стану той, кем хочет цирк. Когда я, спотыкаясь, делаю шаг навстречу ярким огням, эти четыре маски расплываются в приветственных улыбках, все они поднимают руки, приветствуя меня дома.
Они ждут, пока я направляюсь к ним, и как только я возвращаюсь в цирк, я беру протянутую Даймондом руку. Он переплетает свои пальцы с моими и ведет меня через палатки, остальные следуют за нами в ногу. Глядя на него снизу вверх, я не могу удержаться от улыбки, и когда он в маске поворачивается и смотрит на меня сверху вниз, я знаю, что он тоже улыбается.
Он гордится мной, и это не должно меня согревать, но это так.
Я даже не заметила порез на руке Даймонда, пока свет не упал на рану. Мои глаза расширяются, и я стягиваю маску.
— Ты ранен.
Он смотрит вниз, когда мы останавливаемся перед моей палаткой.
— Он напал, когда мы вошли. Ее просто нужно почистить и зашить. — Держа его за руку, я втаскиваю его внутрь за собой, и он ворчит, но уступает. Я толкаю его вниз, чтобы усадить на свою кровать.
— Я умею зашивать раны. Жена доктора, помнишь? Позволь мне помочь. — Я бегаю по палатке, пока не нахожу аптечку, которую доктор Луи оставил на днях, заявив, что она может мне понадобиться. Теперь я понимаю почему.
Сев на кровать рядом с ним, я открываю аптечку и поднимаю взгляд.
— Снимай рубашку. — Он колеблется, и я не могу сдержать улыбку. — Я уже видела обнаженную грудь раньше, Даймонд. Ты меня не шокируешь, — говорю я с усмешкой.
Он усмехается и снимает маску, прежде чем со вздохом откинуть волосы назад. Встав, он расстегивает рубашку и кладет ее на мою кровать, прежде чем сесть. Он прижимает ко мне свою раненую руку. Мой взгляд непрошеною опускается на его грудь, обводя линии мышц. Что-то похожее на желание зарождается во мне, что неправильно.
— Я думал, что не шокирую тебя, Эмбер, — насмехается он, и я чувствую, как горят мои щеки, когда отвожу взгляд, сосредотачиваясь на наборе, пока не беру себя в руки. Игнорируя его улыбку, я промываю рану и ощупываю края.
— Нужно наложить швы, — бормочу я. Не глядя ему в глаза, я вдеваю нитку в иглу и быстро зашиваю рану. Рана не слишком глубокая, но длинная. После того, как я удовлетворена, накладываю повязку и сажусь поудобнее, возясь с набором.
Он вытягивает руку, и пальцем приподнимает мой подбородок, заставляя меня встретиться с ним взглядом. Его голова наклонена ко мне, так близко, что наше дыхание сливается.
— Ты всегда уклоняешься от того, чего действительно хочешь, Эмбер? Мне любопытно.
— Мне не разрешалось ничего хотеть, — автоматически отвечаю я, убаюканная его голосом и темным взглядом его глаз.
— Теперь можешь. Так чего же ты хочешь, Эмбер? В данный момент? — спрашивает он, заставляя меня заглянуть внутрь себя.
— Я хочу знать, такие ли у тебя мягкие губы, какими кажутся, — выпаливаю я, прежде чем мои глаза расширяются от моего признания. Я никогда раньше не была такой наглой или безрассудной. Я пытаюсь отстраниться, но он хватает меня за подбородок, и легкий щипок заставляет меня замереть.
— Тогда бери, то, что хочешь, — приказывает он.
Едва дыша, я встречаюсь с его темными глазами и вижу в них голод, когда он наблюдает за мной, побуждая меня действовать в соответствии со своими желаниями, а не убегать, как я всегда делала.
Раньше я бы извинилась и отвернулась, но сегодня вечером я сделала выбор. Его губы слегка изгибаются, как будто он заключает с самим собой пари, что я этого не сделаю — что я все еще слабая, как он назвал меня ранее.
Между вдохом и выдохом я двигаюсь. Мои руки опускаются на его грудь, когда я прижимаюсь губами к его губам. Его губы приоткрываются в шоке, когда я крепко целую его. Он стонет, и его руки хватают меня за волосы, удерживая на месте, когда он овладевает мной и целует. Его язык проскальзывает в мой рот и сплетается с моим, побуждая меня взять все, что я захочу.
Даже его.
Глава
19
Даймонд на вкус как цирк — темный, декадентский и немного волшебный. Когда он берет поцелуй под свой контроль, а его рука крепче сжимает мои волосы, я полностью отдаюсь ему, желая узнать, каково это — быть поглощенной им. Секс и близость всегда ассоциировались в моей жизни с болью и разочарованием до сих пор, но что-то подсказывает мне, что с Даймондом все будет по-другому. Это будет что-то монументальное, изменяющее жизнь, и желание попробовать это настолько сильно, что я пытаюсь придвинуться ближе. Меня не волнует ничего, кроме устранения пространства между нами. Даймонд в данный момент высасывает из меня жизнь. Возможно, так оно и есть. Возможно, Даймонд — жнец, и это его способ высосать мою душу. Если бы это было правдой, разве меня это волновало бы?
Нет. Я думаю, что с радостью отдала бы её ему.
Язык Даймонда скользит по моим зубам и танцует с моим, когда он углубляет поцелуй. Я стону в его губы, отчаянно желая большего. Я сжимаю его мышцы, ощущая их силу. Я хочу его. Я никогда никого не хотела так сильно, как мужчину, обнимающего меня. Желание, бурлящее в моей крови, настолько сильно, что я задыхаюсь от него, как будто он пробудил все мои самые темные фантазии и использует их против меня своими поцелуями.
Как раз в тот момент, когда я собираюсь толкнуть его на свою кровать и пойти дальше, клапаны моей палатки распахиваются. Я отдергиваюсь, но руки Даймонда все еще держат меня за волосы, не давая отодвинуться слишком далеко. Он прерывает поцелуй, но не отводит взгляда от моих глаз, заставляя меня видеть темноту в них, пока я тяжело дышу. Часть меня смущена, но другая часть говорит мне продолжать и позволить тому, кто только что вошел, посмотреть.
— Ну, если бы я знал, какое веселье здесь происходит, я бы пришел раньше, — дразнит Харт у входа.
— Что? — Спрашивает Даймонд, по-прежнему не отводя взгляда.
— О, Хильда. Ей нужна Эмбер, — отвечает Харт, пожимая плечами.
— Это может подождать? — Спрашиваю я, краем глаза глядя на Харта.
— Я бы хотел, чтобы это было возможно. — Харт вздыхает. — Я бы с удовольствием посмотрел, как вы двое трахаетесь.
Мои щеки краснеют от его слов, и на этот раз, когда я пытаюсь взглянуть на него, Даймонд позволяет мне.
— Что? — Хриплю я.
Харт ухмыляется.
— Не волнуйся, Куинн. Я бы тоже тебя трахнул.
Я сжимаю бедра вместе. Это вульгарно и неприлично, но я думаю об этом сейчас, о них двоих и о том, что остальные тоже присоединяются. Я, должно быть, ярко краснею, когда мои мысли направляются в этом направлении, потому что Харт свистит.
— Ты только посмотри на это? — говорит он. — Я думаю, нашей Куинн нравится, как это звучит.
— Я… Что нужно Хильде? — Я хриплю, пытаясь заговорить, несмотря на бушующее желание, кипящее внизу моего живота. Это было из-за поцелуя Даймонда, но теперь я вижу всевозможные образы, которые делают это еще хуже. Позже, я знаю, подумаю об этом, независимо от того, настоящее это предложение или нет, но сейчас, если я нужна Хильде, я должна пойти.
— Она что-то увидела в картах, — говорит Харт, пожимая плечами. — Она казалась очень расстроенной.
Я сажусь, мои глаза расширяются.
— Она казалась расстроенной?
Хильда — одна из самых спокойных людей, которых я знаю. Я никогда не видела, чтобы она делала что-либо, кроме как говорила холодным и собранным тоном. Если она увидела в картах что-то, что ее обеспокоило, значит, это что-то плохое.
Харт кивает и прижимает пальцы к пологу палатки, наклоняя голову, как животное, в то время как что-то темное скрывается в его взгляде.
— Да. Ты когда-нибудь задумывалась о том, как легко было бы задушить кого-нибудь цирковым шатром?
Я моргаю. Возможно, сейчас не время спрашивать, что он имеет в виду. Я смотрю на Даймонда.
— Я должна пойти посмотреть, что она увидела.
Даймонд наклоняет голову.
— Тебе не нужно ждать моего разрешения, Эмбер. Здесь ты свободна.
Я не осознавала, что делаю именно это, ожидая убедиться, что он не против. В конце концов, мы были заняты, поэтому я предположила… Но это говорит старая Эмбер. У новой Эмбер нет жестокого мужа, который контролирует ее. Новой Эмбер не нужно спрашивать разрешения или извиняться за то, что она не может контролировать.
— Конечно, — бормочу я. Прежде чем я передумаю, я запечатлеваю еще один целомудренный поцелуй на губах Даймонда, заставляя его глаза расшириться от удивления, затем встаю и направляюсь к пологу палатки.
— Один для меня, Куинн? — Харт дразнит, ухмыляясь и приподнимая брови. Это вызов. Он думает, что я это не сделаю.
Новая Эмбер не боится. Новой Эмбер все равно, что о ней думают люди.
Я наклоняюсь к нему и запечатлеваю такой же целомудренный поцелуй на его губах, заставляя его замолчать. Не думаю, что когда-либо раньше видела Харта таким удивленным. Выражение его лица придает ему почти невинный вид, но злая улыбка, которая появляется на его губах сразу после этого, разрушает эту иллюзию.
— Хорошо сыграно, Куинн, — мурлычет он, как будто это игра. — Я буду помнить, что в этой игре, в которую мы играем, нет правил.
Это звучит опасно, но вместо того, чтобы зациклиться на этом, я подмигиваю ему и говорю:
— Я вернусь позже, — прежде чем уйти.
Я бросаюсь к палатке Хильды, ожидая, что она будет хаотично вопить о чем-то, что увидела в картах. Вместо этого я нахожу ее сидящей на полу посередине, ее пальцы вцепились в плюшевый ковер под ней, как будто ей нужно заземлиться. Ее бледно-белые глаза закрыты, но когда я вхожу внутрь, она открывает их, и в ее взгляде мелькает что-то, чего я не могу определить. Трудно прочесть эмоции Хильды в хороший день, не говоря уже о том, когда она сознательно скрывает их.
— Харт сказал, что ты что-то увидела в картах, — начинаю я, подходя и занимая место напротив нее. Я скрещиваю ноги и жду, зная, что она расскажет, когда будет готова.
Она тихонько напевает мелодию, которую я не узнаю, но она звучит старо и по-иностранному. Эта мелодия похожа на пустыню и пальмы, на оазис посреди песка. Каждая частичка ее тела вибрирует от энергии, и я наблюдаю, как карты падают со стола одна за другой, трепеща, пока не оказываются между нами рубашкой вверх.
— Твоя доброта погубит тебя, Эмбер, — говорит она, и ее голос отдается эхом. Как будто через нее говорит не один человек, и от этого звука у меня мурашки бегут по рукам. — Счастье не гарантировано, и цирк нужно защищать любой ценой.
— Кто? — Спрашиваю я, наклоняясь ближе, но она не отвечает.
Карты загораются так внезапно, что я отпрыгиваю назад, мои глаза расширяются от этого зрелища. Пламя становится синим, а затем зеленым по мере того, как карты сморщиваются и сгорают.
— Он идёт. — Хильда стонет, ее глаза закатываются на затылок. — Он идёт.
— Кто идёт? — Испуганно спрашиваю я. — Хильда, кто идёт?
Она моргает, и пламя внезапно гаснет. На этот раз, когда она встречается со мной взглядом, в нем только доброта, которую я вижу каждый день. Она выглядит сбитой с толку из-за того, что сидит передо мной.
— Я… Что мы делаем на полу? — спрашивает она.
— Ты сказала, что он придёт, — повторяю я. — Хильда, кого ты имела в виду?
Она хмурится.
— Я не уверена, что понимаю, что ты имеешь в виду, Эмбер. — Ее взгляд останавливается на обгоревших остатках карт, которые теперь неузнаваемы после пламени. — Что случилось с моими картами?
У меня нет ответов для нее. У меня нет ответов для себя.
— Ты велела мне войти и сказала, что моя доброта погубит меня. Ты видела это в картах. Потом ты сказала, что он придет.
Ее глаза расширяются, и она снова изучает карты.
— Какие это были карты?
Я моргаю. Я вообще смотрела на них? Я была слишком расстроена тем, что произошло. Прижимая руку к голове, я пытаюсь вспомнить, но не уверена. Я все еще учусь, поэтому пока не умею читать карты. Глупо. Я должна была посмотреть.
— Я… я не знаю, — признаюсь я. — Я не знаю.
Хильда встает.
— Я буду искать ответы. А пока иди отдохни. — Она прогоняет меня, и я встаю, не сводя глаз с остатков карт. Каким-то образом, когда я смотрю на них, пепел, кажется, образует слово — ночной кошмар, но когда я приглядываюсь внимательнее, ветер от пологов палатки рассеивает его, пока от него вообще ничего не остается.
Должно быть, мне показалось. Хильда разберется.
Все будет хорошо.
Я лгу себе всю дорогу до своей палатки, пока не убеждаюсь, что слишком сильно все испортила. Это было ерундой. Вообще ничего.
Я забываю обо всем, когда вхожу в свою палатку и обнаруживаю, что Даймонд и Харт исчезли.
Мое разочарование перевешивает мой страх.
Глава
20
Моя усталость появляется из ниоткуда. В один момент я в порядке, а в следующий — едва держусь на ногах. Я знаю, ночь была насыщенной событиями, и ковылять на костылях не помогает, но, по крайней мере, я думала, что смогу продержаться еще немного. Когда я смотрю на часы и вижу, что сейчас чуть больше четырех утра, я понимаю, что почти не спала. Это та деталь, которая в конечном итоге захватывает меня. Когда я ложусь в своей постели, я вырубаюсь еще до того, как моя голова касается подушки.
Я резко просыпаюсь, крича от ужаса и тянусь к шраму на щеке, оставшемуся с того момента, как Роджер впервые по-настоящему показал свою чудовищную сторону. Я никогда не видела его таким злым. После этого меня жгли, избивали, покрывали шрамами, избивали дубинкой и всем остальным, что вы только можете себе представить. Мне требуется несколько долгих секунд, чтобы осознать, что это был всего лишь кошмар, и Роджера здесь со мной нет, но в эти секунды откидные створки моей палатки распахиваются, и появляется Спейд.
— Ты в порядке? — спрашивает он. — Что случилось?
Я покрыта холодным потом и дрожу от страха, несмотря на осознание того, что это был всего лишь сон. Я дрожу так сильно, что у меня стучат зубы.
— Прости, что разбудила тебя, — бормочу я. — Это был просто плохой сон.
Он секунду смотрит на меня, прежде чем заходит в палатку и забирается на мою кровать.
— Подвинься, — командует он.
Я делаю, как он говорит, ожидая, что он сядет на край матраса. Вместо этого он ложится и похлопывает по подушке, предлагая мне сделать то же самое. Когда я это делаю, он крепко прижимает меня к своему телу, его тепло прогоняет мой страх и холод. От утешения, которое я нахожу в его объятиях, мне хочется плакать, но я сдерживаюсь.
— Когда я впервые пришел в цирк, мои воспоминания преследовали меня, — бормочет он. — Наличие кого-то рядом помогает.
— Кто тебе помог? — шепчу я, прижимаясь к нему.
— Харт, — отвечает он. — Мы оба страдали от ночных кошмаров, и мы вместе прогоняли их. Мы сделаем то же самое для тебя.
Когда он замолкает, я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него через плечо.
— Спейд?
— Да?
— Спасибо тебе, — шепчу я.
В следующий раз, когда я засыпаю, Роджер не вторгается в мои сны. Это делают только Спейд и его тигрица, каждый из которых дарит тепло и прогоняет мои кошмары.
Когда я снова просыпаюсь, Спейда уже нет. Вместо этого я нахожу Клаба, ожидающего меня снаружи, он скрестил руки на груди и молча смотрит на главный шатёр.
— Хильда просила передать тебе, что она до сих пор не знает, какие это были карты, поскольку ни одна из ее не пропала, — говорит он вместо приветствия. — Она просто сказала быть осторожной.
Я провожу рукой по волосам и морщусь.
— Отлично. Зловещая угроза нависла над моей головой. Как раз то, что мне нужно.
Клаб смотрит на меня.
— Я могу отвлечь тебя, — предлагает он, — если хочешь.
Я колеблюсь. Мне еще несколько недель ходить на костылях, поэтому я не могу делать многие вещи. Как бы Клаб ни захотел меня отвлечь, я уверена, он примет это во внимание.
— Мне бы не помешало отвлечься, — признаю я. И от странного предупреждения Хильды, и от мыслей о Харте и Даймонде, терзающих мой разум.
— Я разучивал новый номер. — Он кивает. — Ты можешь мне помочь.
Я поднимаю брови.
— Что? Ты собираешься проглотить что-то большее, чем меч? Зонтик?
Он смеется и жестом приглашает меня следовать за ним на вершину.
— Я имею дело со всеми клинками, Куинн. Не только с глотанием шпаги.
О. Я этого не осознавала, хотя, вероятно, должна была. Он разрезал фрукты и овощи и орудовал мечом так, как будто знал, что делает. Конечно, он знает толк не только в этом.
Различные исполнители тренируются в главном шатре. Наверху некоторые воздушные гимнасты и акробаты репетируют с сеткой под ними.
— Я думала, Харт не любит сетки, — комментирую я, наблюдая, как один из акробатов поскальзывается и падает.
— Он не любит, — отвечает Клаб. — Сетка предназначена для других, чтобы они отрабатывали новые трюки. Харт обходится без неё, но он совсем другое животное. Остальные предпочитают отрабатывать новые приемы с сеткой.
В этом есть смысл. Ни один из них не находится на том же уровне безумия, что и Харт.
— Так в чем фокус? — Я спрашиваю, хотя в этом не было необходимости. Перед нами большое колесо. На нем есть маленькие колышки и ремешки. В центре нарисована золотая звезда, а по краям идут красные и белые кольца. — Подожди, а это что еще такое?
— Я спросил доктора Луи, можешь ли ты участвовать, и он сказал «да», при условии, что ты не будешь переносить вес на больную ногу, — объясняет он, подводя меня к колесу. — Он берет мои костыли и откладывает их в сторону, прежде чем поднять меня на него. — Держись здесь и здесь, — инструктирует он, продевая мои запястья в кожаные ремни. — Ноги идут сюда. Не переноси свой вес на сломанную ногу. Колесо должно немного ослабить давление.
Пока он пристегивает меня ремнями, акробаты заканчивают свою тренировку и выходят из шатра, оставляя Клаба и меня наедине. Он стоит невероятно близко ко мне, его ловкие пальцы танцуют по моей коже, пока он проверяет фиксаторы и застегивает кожаный ремешок вокруг моей талии.
— Для чего именно это? — Спрашиваю я, мой голос немного хрипит из-за его прикосновений.
Он смотрит на меня сквозь ресницы, его глаза полны озорства.
— Ты боишься ножей, Эмбер?
Я думаю над вопросом. Меня кололи и резали. Ножи причиняли мне боль много раз, но боюсь ли я их?
— Нет, — отвечаю я. — Вроде как, нет.
Он кивает.
— Хорошо. Не дергай круг. Стой спокойно.
Он подходит к столу, которого я раньше не замечала, уставленному ножами.
— Даймонд говорит, что я могу добавить это в свой номер на следующей неделе, — бормочет он, поглаживая металл ближайшего ножа. — Но мне нужно найти кого-то, кто согласится стать мишенью.
Он поднимает нож и крутит между пальцами.
— Итак, ты нашел меня, — бормочу я.
— Я мог бы пытаться убеждать кого-нибудь из зрителей каждый вечер, — говорит он, пожимая плечами. — Но для практики мне нужна готовая цель. — Без предупреждения он бросает в меня нож. Я вздрагиваю, когда он с громким стуком вонзается в дерево у меня между ног. — Расслабься, — говорит он. — Я не причиню тебе вред.
Словно в насмешку надо мной, он бросает еще один. На этот раз он приземляется у моей шеи, так близко, что, клянусь, я чувствую дуновение ветра. Я задыхаюсь, но не двигаюсь, боясь, что именно по этой причине он попадет в меня. Теперь я понимаю, почему ему нужно, чтобы я оставалась неподвижной.
Он изучает меня, держа в пальцах еще один нож.
— Ты такая хорошенькая, когда краснеешь, — комментирует он. — Яркая, как звезда.
Следующий нож пролетает над моей головой.
Желание разливается внизу моего живота, когда он поднимает следующий и подбрасывает его в воздух. Клаб опасен в своей стихии. Здесь, в этом цирковом шатре, он чувствует себя гадюкой, свернувшейся для удара. Когда он бросает еще один, я не вздрагиваю, доверяя ему, и смотрю ему в глаза, когда он бросает половину ножей на стол.
— Совсем не испугалась, — комментирует он, подходя ближе. — Но это еще не все, звездочка. — Он берется за край колеса и осторожно поворачивает его. Я ахаю, когда он поворачивается, крепче вцепляясь в поручни, даже если поясной ремень достаточно тугой, чтобы удержать меня. — Вторая часть номера — это то, как я бросаю ножи во вращающееся колесо. Тебя это возбуждает? — Он медленно вращает колесо, пока я не оказываюсь вверх ногами, и он удерживает меня так. Мое лицо на уровне его паха, на идеальной высоте для…
— Да, — прохрипела я. Черт возьми, это возбуждает меня. Если бы Клаб расстегнул молнию на штанах прямо сейчас, я бы отсосала ему, и очень глубоко. Я отчаянно нуждаюсь в нем, жажду желания, которое могло бы заставить меня почувствовать себя живой и возродившейся. Я не знаю, что такого в этом месте или в этих мужчинах, но, кажется, я не могу контролировать себя — нет, я не хочу контролировать себя с ними. Когда его руки скользят по моей ноге, поглаживая бедро, я почти всхлипываю.
Старая Эмбер смирилась бы с пытками, но новая Эмбер — нуждающаяся и властная.
— Мы одни? — Хриплю я, и крепко сжимаю ремни. В таком положении моя кровь приливает к голове, но мне все равно.
— Да, — мурлычет он. — Мы будем одни еще минут пятнадцать или около того.
Я наклоняю голову и смотрю ему в глаза. В его взгляде я вижу то же желание, что и я.
— Тогда расстегни молнию на брюках.
Он делает паузу. Я знаю, что у него была та же мысль, что и у меня. Его член слегка затвердел, когда я прокрутилась на колесе, но от моих слов его брюки натянулись.
Клаб — это другое животное, которое мне еще предстоит понять. Он стойкий и ведет себя с благородством, которое я не могу определить. Когда он говорит, его слова взвешены и подобраны с особой тщательностью. Однако, когда я говорю ему расстегнуть молнию на брюках, все это самообладание исчезает и обнажает зверя внутри.
— Ты не знаешь, о чем просишь, — предупреждает он. — Ты все еще выздоравливаешь.
Я знаю, что он не имеет в виду физическую силу — он не указывает на мою сломанную ногу — он имеет в виду эмоциональную, но я не боюсь. Я никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем сейчас, и это из-за них четверых. Я принадлежу цирку, им, и я собираюсь заявить на них права точно так же. Я хочу их. Всех их. Новый человек, которым я являюсь, не волнуют социальные конструкции или глупые правила за пределами этого шатра. Меня волнует только то, чего я хочу.
Прямо сейчас я хочу засосать член Клаба глубоко в свое горло.
Я хочу чувствовать себя живой и сильной, и я знаю, что смогу с ним.
— Расстегни молнию на брюках, — повторяю я, резкий приказ наполняет воздух между нами.
Он колеблется один удар, два, прежде чем выпустить своего монстра поиграть. Он со стоном протягивает руку между нами и расстегивает молнию на брюках, высвобождая свою эрекцию и позволяя ей покачиваться перед моим лицом. Капелька предэякулята скапливается на кончике, и я жажду попробовать ее на вкус.
— Дай мне, то, что я хочу, — приказываю я. Несмотря на то, что я пристегнута к колесу, я соскользну, если отпущу его, поэтому я крепко держусь и открываю рот. Все колебания, которые были у него раньше, теперь исчезли.
Клаб прижимает свой член к моим губам, проводя по ним своей спермой, прежде чем погрузиться внутрь. Я задыхаюсь от внезапности этого, и он стонет, его тело напрягается. Он не отстраняется, вместо этого толкается глубже, пока мой нос не прижимается к его коже, и на глаза не наворачиваются слезы.
— Я представлял тебя именно такой, — рычит он, вынимая член и толкаясь обратно, безжалостно трахая мое горло. — Привязанной, беспомощной перед моим натиском. — Я чувствую, как дерево скрипит, когда он вытаскивает кинжал. — Дрожащей от удовольствия, когда я провожу ножом по твоему телу. — Я чувствую холодную сталь на своей здоровой ноге. — Но сейчас я счастлив трахнуть твое идеальное горло. — Он со стуком роняет нож и начинает трахать меня, его стоны и звуки, с которыми его член затыкает мне рот, эхом отдаются в моих ушах. Слезы текут из уголков моих глаз, когда он безжалостно трахает меня, и мне это нравится. Я наслаждаюсь каждой секундой этого. Моя киска сжимается, мое собственное желание охватывает мои бедра, и я жалею, что не обнажена, чтобы он мог попробовать мое собственное удовольствие. Я хочу, чтобы он трахнул меня так, как он сказал. Я хочу этот брутальный, темный край.
Я хочу, чтобы они напомнили мне, что я не разрушена.
— О черт. — Его яйца ударяются об меня, когда он засовывает свой член глубоко в мое горло, трахая меня жестко и быстро, пока сам набухает. — Ты собираешься, черт возьми, украсть мою душу таким образом. Я знаю это.
Несмотря на свои слова, он не останавливается. Слюна капает с моих губ, когда я сосу, он трахает мою глотку, пока я не чувствую, что он начинает терять контроль.
— В следующий раз я собираюсь пристегнуть тебя ремнем и трахать твою киску, пока ты не закричишь, — говорит он мне, — а потом позволю остальным присоединиться. Если ты хочешь разыграть спектакль, малышка, тогда у тебя это получится.
Когда он проникает глубоко внутрь, с ревом погружаясь мне в горло, так что мое лицо плотно прижимается к его тазовой кости, я чувствую, как его член дергается. Тепло наполняет мое горло, когда он изливает туда свое семя, отмечая меня. Я проглатываю все это, не пропуская ни одной капли.
Звук того, что кто-то собирается пройти через цирковой шатер, заставляет его отступить назад и застегнуть молнию на брюках. Клоуны приходят на репетицию, а я вешу вниз головой, с моих губ капает его сперма, из глаз текут слезы, а вокруг рта слюна.
Клаб поднимает меня в вертикальное положение, и от прилива крови к телу у меня на мгновение кружится голова. Пока я прихожу в себя, он лезет в карман и достает носовой платок, прежде чем аккуратно вытереть слюну с моего лица. Он оставляет сперму. Когда он заканчивает приводить меня в порядок, то наклоняется и крепко целует меня, вызывая новый приступ желания.
— Держу пари, что по твоим бедрам прямо сейчас стек бы сок, если бы не твоя одежда, — шепчет он мне в губы. — Не могу дождаться, когда попробую тебя на вкус, маленькая звездочка.
Он отступает назад и разворачивает меня.
— Теперь вторая часть номера, — говорит он, подходя к столу и беря нож, как ни в чем не бывало, но он тяжело дышит и его взгляд задерживается на мне, так что он не так равнодушен, как притворяется. — Постарайся не поддаваться головокружению.
Я киваю, жалея, что у нас нет больше времени на игры.
Я сосредотачиваюсь на точке наверху шатра, чтобы унять головокружение, и только тогда понимаю, что раньше мы были не одни. Высоко на стропилах, сидит, поедающий ведро попкорна, — Харт. Он тренировался и не уходил отсюда. Когда наши взгляды встречаются, он подмигивает, его улыбка такая широкая, что, должно быть, болят щеки.
Если мои трусики не промокли раньше, то сейчас они точно промокли.
Глава
21
Хотя доктор Луис говорит, что моя нога заживает, я все еще недостаточно здорова, чтобы помогать в каких-либо актах. Я больше не пользуюсь костылями, но теперь у меня на ноге только гипс, так что я вынуждена присутствовать на сегодняшнем шоу, наблюдая со стороны, как они поражают и ужасают. Чем дольше я здесь, тем больше во мне нарастает тьма.
Я уже не та Эмбер, которая пришла сюда много ночей назад. Я чувствую себя сильнее, увереннее, и внутри меня бушует этот ужасный голод, требующий освобождения. В этом есть что-то жестокое, порожденное смертью и болью. Я думала, что моя жажда мести умерла, когда я оставила тот дом позади, но я ошибалась. Это просто разожгло пламя, которое я сейчас раздуваю, вместо того чтобы убегать от него.
Я хочу этих людей, и я хочу это место, но это нечто большее.
Я хочу ответить цирку. Я хочу быть клинком во тьме. Я просто должна дать себе на это разрешение, и я сделала это, когда решила вернуться.
Словно наслаждаясь и понимая мое принятие того, кем я сейчас являюсь, цирк зовет меня. В отличие от прошлого раза, это не калечит меня. Вместо этого это пульсирует внутри меня, как биение сердца глубоко внутри, отдаваясь эхом в моем теле и душе. Постоянный гул становится громче, прося быть услышанным. Я смотрю на ребят во время выступления, гадая, чувствуют ли они то же самое, но они этого не замечают.
Это чувствую лишь я. Почему?
Отворачиваясь от яркого света, я отталкиваюсь от шеста, на который опиралась, и выныриваю из палатки. Снаружи, в пустой темноте, крики толпы кажутся далекими, и этот пульс только усиливается. Я сосредотачиваюсь на нем и начинаю двигаться. Каждый шаг заставляет мое сердце биться быстрее, и тепло разливается по мне, словно уверяя, что это правильный путь.
Я бреду по примятой траве, пытаясь сосредоточиться на зове, который уводит меня прочь от огней и толпы цирка к полям позади нас. Высокая трава колышется на ветру, луна высоко над нами, но не может пробиться сквозь темноту.
Зов затягивает меня глубже в траву, и я охотно иду, открываясь ему. Огни исчезают, и когда я оглядываюсь, я не вижу цирка и не слышу музыку, но я все еще иду. Трава касается меня, когда я бреду по ней.
Я не знаю, как долго я буду идти.
Внезапно высокая трава расступается, образуя небольшую поляну, где все стебли были безжалостно вытоптаны. Именно здесь я нахожу причину зова. Мое сердце сжимается, когда я смотрю, в карие глаза полных ужаса.
Это мальчик, ребенок, наполовину лежащий на примятом участке травы, как будто его тело не может двигаться, но, судя по следам за ним, ясно, что он пытался.
Присев на корточки, я развожу руки, чтобы показать ему, что я безобидна, и внимательно наблюдаю за ним. Он маленький, даже для своего возраста. Ему, должно быть, лет десять или около того, но он такой крошечный, что у него выпирают кости под кожей, а все лицо изможденное, как у скелета. Его глазницы запали и покрыты синяками, по всей бледной, грязной коже виднеются порезы, а ноги кровоточат. Очевидно, что он пробежал долгий путь.
Этот мальчик подвергся жестокому обращению.
Я нигде не вижу карточки, что странно, но цирк позвал меня сюда не просто так. Кроме того, я не могу оставить его здесь. Я вижу решимость в его глазах, веру в то, что я брошу его или причиню боль, как и все остальные до меня. Он ждет удара, его тело слабеет, а душа готова сдаться.
Мне слишком хорошо знакомо это чувство.
— Все в порядке. Я не собираюсь причинять тебе боль. — Его губы приоткрываются в неверии, и когда я немного продвигаюсь вперед, он отползает назад, дрожа от страха и холода, поэтому я останавливаюсь. — Я Эмбер. Как тебя зовут?
Он сглатывает, его маленькое горлышко подергивается, а глаза бегают по сторонам, ища выход, прежде чем снова упереться в меня. Он расслабляется, когда понимает, что у него нет сил сбежать, и его взгляд снова останавливается на мне. Я жду. Я не двигаюсь, но и не сдаюсь. Я не могу оставить его здесь, не тогда, когда раны на его теле разжигают во мне гнев. Кто мог причинить такую боль ребенку?
— Ноа, — прохрипел он, прежде чем снова сглотнуть. — Меня зовут Ноа.
— Приятно познакомиться, Ноа. Как ты вообще сюда добрался? — Я оглядываюсь назад в поисках кого-нибудь, кто мог бы преследовать его, но мы далеко от всего.
Он не отвечает, и я киваю.
— Я из цирка. Кажется, — что он выпрямляется, и я улыбаюсь. — Тот, с животными и клоунами. — Я ухмыляюсь, и мягкая улыбка появляется на его губах. — Не хочешь пойти со мной? Я могу принести тебе поесть и помочь привести себя в порядок.
— Я никогда не был в цирке, — шепчет он.
— Хмм, это волшебное место, — обещаю я, садясь, когда у меня болит нога, показывая ему, что никуда не собираюсь уходить. — У нас есть тигр. — Его глаза расширяются, и я ухмыляюсь. — У нас есть слон и так много потрясающих номеров. Ты даже можешь посмотреть их, если хочешь.
Его взгляд озабоченно бросается через плечо.
— Ноа, — уговариваю я, зная, что могу потерять его в любой момент. Он как испуганное животное. Цирк позвал меня сюда не просто так, но это нечто большее. Этот ребенок подвергся жестокому обращению, и я хочу спасти его.
— Тебе лучше уйти от меня, — наконец отвечает он, и это звучит слишком по-взрослому. — Я приношу только неприятности.
— Разве ты не знаешь? — Моя ухмылка почти злая, когда я встаю. Он вздрагивает, но не убегает. — Мы, циркачи, жаждем неприятностей. Кроме того, в цирке рады каждому.
Я пользуюсь случаем и медленно подхожу ближе, делая свою хромоту более заметной, чтобы доказать, что я не представляю угрозы. Когда я останавливаюсь перед ним, я снова приседаю, чтобы не возвышаться над ним, и именно тогда я понимаю, насколько он на самом деле маленький. От него остались только кости и бледная кожа.
Я почти отшатываюсь в ужасе при виде шрамов, покрывающих каждый дюйм его спины, которые видны из-за рваных тряпок, которые он носит. Я не знаю, как он выжил. Некоторые из них старые, некоторые новые и кровоточащие, и есть синяки в калейдоскопе синих и пурпурных оттенков. Он снова встречается со мной взглядом, вглядываясь в меня сквозь длинные ресницы, отчего мое сердце сжимается.
— Я был плохим, — это все, что он говорит тихим голосом.
Подавляя свой ужас, я протягиваю руку ладонью вверх.
— Я уверяю тебя, Ноа. Ты не плохой. Позволь мне помочь тебе.
— Почему? — он спрашивает, ища мой взгляд. Разве я не спрашивала то же самое однажды? — Почему ты хочешь мне помочь?
— Цирк — безопасное место для всех. Мы помогаем стольким людям, сколько можем. Когда-то я была такой, как ты. Если ты позволишь мне, Ноа, я обещаю обеспечить твою безопасность.
Он переводит взгляд с меня на мою руку, прежде чем поднять дрожащую конечность и вложить свою крошечную ручку в мою. Я ободряюще улыбаюсь, поднимаясь и помогая ему подняться на ноги. Он колеблется, дрожа, и я знаю, что мне нужно отвезти его к врачу.
Я сжимаю его крепче, чувствуя кости под тонкой, как бумага, кожей. Улыбаясь ему сверху вниз, я пытаюсь побороть свой гнев, чтобы не напугать его.
— Все будет хорошо.
Нам требуется некоторое время, чтобы вернуться, но Ноа отказывается мне нести его, потому что беспокоится о моей ноге. От его заботы мне хочется заплакать, но я сдерживаю слезы, чтобы не напугать его. Оказавшись внутри цирка, он кажется одновременно растерянным и благоговейным. Я знаю это чувство, знаю, каково это — столкнуться с чем-то таким грандиозным и ужасающим одновременно. Я провожу его в свою палатку и по дороге машу такелажнику, прося его позвать для меня доктора Луиса.
— Сядь, ладно? — Я указываю на свою кровать, и Ноа колеблется. — Что такое? — Спрашиваю я.
— Я грязный, — шепчет он с печалью в глазах.
— Меня не волнует грязь, Ноа. Пожалуйста, сядь. — Я помогаю ему забраться на кровать и сажусь рядом, когда полог палатки раздвигается. Ноа слегка прячется за моей спиной, когда входит доктор Луи, и я предупреждаю его глазами, чтобы он двигался медленно.
Он кивает, понимая смысл сказанного.
— И кто у нас здесь? — спрашивает он, ставя свою сумку на землю, прежде чем подойти ближе и присесть на корточки.
— Это Ноа. Ноа, это Луи, доктор, который помог мне. — Я легонько толкаю его локтем, когда он выглядывает.
— Привет, — прохрипел он.
— Приятно познакомиться, Ноа. Я собираюсь осмотреть тебя, хорошо? Я вижу кровь и хочу убедиться, что ничего не заразилось, и тебе станет лучше.
Ноа поднимает на меня взгляд, и я киваю. Ноа копирует движение, и Луи улыбается.
— Ладно, тогда давай снимем эту рубашку. — Я отодвигаюсь и собираюсь встать, чтобы дать им побыть наедине, но Ноа протягивает руку и хватает мою.
— Останься, пожалуйста, — умоляет он, крепко держа меня за руку и со страхом глядя на Луи. Луи отворачивается, но не раньше, чем я вижу слезы в его глазах, и мне знакомо это чувство. Трудно столкнуться с таким ужасным обращением с ребенком.
— Я никуда не уйду, — обещаю я. — Можно ему взглянуть на тебя? Он вылечил мою ногу, видишь? Он действительно хорош. Я обещаю.
Ноа кивает, и мы оба напряженно сидим, пока Луи осматривает его, перевязывает раны, прежде чем откинуться на спинку стула. Ноа все время молчит, но очевидно, что ему не нравится, когда к нему прикасаются, и он вздрагивает, если Луи двигается слишком быстро. Тем не менее, он ни разу не пожаловался на боль, которую, должно быть, испытывает. У него сломаны ребра, спина в ужасном состоянии, на ногах такие глубокие порезы, что я не знаю, как он ходил, и это всего лишь его незажившие травмы. Все его тело покрыто шрамами, и очевидно, что он годами подвергался жестокому обращению.
— Ты очень хорошо справился, Ноа. Я хочу, чтобы ты сейчас отдохнул, хорошо? Когда ты проснешься, я хочу, чтобы ты часто ел понемногу. Твой желудок сжался, так что большие порции вызовут у тебя тошноту.
Ноа кивает.
— Я знаю, что меня тошнит, если я поем.
Луи улыбается, но натянуто, когда смотрит на меня и кивает головой в сторону входа в палатку.
Я киваю и встаю.
— Я сейчас вернусь, хорошо?
Глаза Ноа расширяются, когда он сжимает мою руку с большей силой, чем я думала, это возможно.
— Обещаешь?
— Я обещаю, — шепчу я, укутывая его своим одеялом. — Я просто буду снаружи. Крикни, если тебе что-нибудь понадобится, ладно? Я прибегу обратно.
Он кивает, плотнее кутаясь в одеяло, и я выхожу вслед за Луи. Он потирает лицо, выглядя измученным.
— Ребенок истощен и находится на пороге смерти. Его тело… У него больше незаживших сломанных костей и ударов плетью, чем я когда-либо видел. Хотя шрамы у как него на спине, я видел раньше.
— Что ты имеешь в виду? — Бормочу я, не желая, чтобы Ноа услышал. Ясно, что он через многое прошел.
— Его выпороли кнутом, — рычит Луи, злой, как и я. — Ему нужен отдых, еда и любовь, много любви. Пройдет много времени, прежде чем он кому-нибудь доверится, но, кажется, с тобой он чувствует себя в безопасности. Оставайся с ним. Дай ему знать, что это безопасно.
— Я так и сделаю. — Я киваю. — Спасибо, Луи.
— Иногда я задаюсь вопросом, к чему, черт возьми, катится этот мир, — бормочет он, уходя.
— Тебе не нужно повторять дважды. На этот раз это моя охота. На этот раз я стану кошмаром. — Наклоняясь, я нежно целую Ноа в щеку. — Расскажи мне о своих кошмарах, Ноа. Позволь мне встретиться с ними лицом к лицу.
— Приют Конюшен, — шепчет он, слова, извлеченные из его ночных кошмаров, где он в ловушке.
— Хороший мальчик. А теперь отдыхай. Пусть цирк позаботится о тебе.
Я смотрю, как он снова устраивается поудобнее, а затем встаю, позволяя своему выражению лица стать холодным, поворачиваюсь и выхожу из палатки.
У нас есть охота, и на этот раз я не буду уклоняться от нее.
Глава
22
Эмбер ждет нас, когда шоу заканчивается и цирк закрывается на ночь. Она выглядит более взбешенной, чем я когда-либо видел ее.
— Что случилось? — Спрашиваю я, оглядывая ее. Она не пострадала? Что-то случилось во время шоу? Я прирежу того, кто причинит ей боль.
— Мы отправляемся на охоту, — отрезает она, и мы обмениваемся взглядами.
— Я не почувствовал зова, — говорит Даймонд, произнося слова, о которых мы все думаем.
— Я почувствовала это, пока вы выступали. Я последовала за ним.
Я моргаю, сбитый с толку, пока кружу вокруг нее, разглядывая пятна травы на ее штанах и исходящую от нее волнами ярость.
— Там был один парень, Ноа, совсем один. Он подвергся насилию и был полумертвым, когда я его нашла. Доктор Луис осмотрел его, и сейчас он отдыхает, но он в действительно плохом состоянии. Ему потребуются недели, чтобы оправиться от ран, и еще месяцы — от полученной травмы. Бедный ребенок, — рычит она, потирая лоб. — Он сказал, что он из приюта неподалеку отсюда. Цирк хочет, чтобы мы поохотились. — Ее глаза встречаются с моими. — Я хочу поохотиться.
— Хорошенькая, жестокая штучка, — мурлычу я, останавливаясь позади нее, мой рот касается ее уха. — Ты хочешь кровопролития.
— Да, — признается она без стыда. — Я хочу причинить боль тому, кто причинил боль этому бедному мальчику. Я хочу, чтобы они страдали.
— Я вообще ничего не почувствовал. Как странно, — бормочет Спейд.
— Где его карта? — Спрашивает Клаб.
— У него его не было, — отвечает она, — но цирк привел меня к нему. Он позвал, и я ответила. Он хочет, чтобы мы помогли.
— Такого раньше никогда не случалось. Без карты? — Даймонд переводит взгляд между нами. — Я думаю, нам следует хорошенько все обдумать…
— Я ухожу с тобой или без тебя. Никто, — рычит она, указывая в сторону своей палатки, — не заслуживает такой боли. Он невиновен. Он гребаный ребенок. Кто знает, что еще они там делают. От него кожа да кости. Кто-то
Остальные колеблются, но не я.
— Хочешь поохотиться? — шепчу я ей, встречаясь взглядом с Даймондом. — Тогда давай поохотимся, милая маленькая убийца.
Похоже, наша королева приняла себя такой, какая она есть, и выглядит она чертовски феноменально. Я не знаю, что с ней сделал вид этого ребенка, но это довело ее до крайности.
На человека можно давить только до тех пор, пока он не сойдет с ума. У каждого бывает переломный момент. Я все об этом знаю.
Ее маска надежно закреплена, а волосы заплетены в косички, когда она стоит рядом со мной, глядя на приют. Несмотря на гипс на ноге, она не отставала от нас, пока мы добирались сюда. Это не слишком далеко от цирка, всего в нескольких милях вниз по дороге, и мы не хотели ехать и предупреждать их. Она ни разу не пожаловалась, несмотря на препятствие, ее мысли были сосредоточены на нашем пункте назначения.
Приют стоит на вершине холма, старинное здание в готическом стиле тускло-серого цвета с огромными железными заборам и воротами. На верхней части гордо написано «Приют Конюшен», но он больше похож на тюрьму, чем на какой-либо детский дом. Раньше по стенам взбирались цветущие лианы, но они давно увяли, отчего в тусклом свете все выглядит еще более жутко, чем сейчас.
Не так давно пошел дождь, сделав наше путешествие холодным и унылым, но Эмбер все еще горит гневом, и это чертовски возбуждает меня. Я хочу почувствовать эту ярость.
— Если мы войдем туда, то без крови на твоих руках тебе не выбраться, — предупреждает ее Даймонд. Даже отсюда мы можем ощутить запах насилия и смерти в воздухе. Какие бы кошмары ни скрывались за этими воротами, мы встретимся с ними лицом к лицу, и это будет жутко. Прошло много времени с тех пор, как я находился в таком зловещем месте — с тех пор, как я был ребенком, столкнувшимся лицом к лицу с собственными кошмарами.
Вопреки правилам она стягивает маску, оглядывает нас, прежде чем уставиться на здание. Грозовые тучи и дождь скроют ее личность, поэтому никто ее не поправляет, но это ошибка, которую нельзя повторить. Мы не оставляем никаких следов, даже воспоминаний о наших лицах.
Дождь размазывает ее макияж, из-за чего она выглядит так, будто плакала, хотя на самом деле злобно улыбается. Красный мел, испачкавший кончики ее волос, капает, как кровь.
— Я знаю, зачем я здесь. Давай поохотимся. — В ее голосе нет ни колебания, ни страха. У нее одна и только одна цель: отомстить за маленького мальчика, спящего в ее палатке.
Если бы только у меня был такой ангел-мститель, как она, когда я был так молод.
Схватив ее сзади за шею, я притягиваю ее ближе, прижимаясь губами к ее губам в жестоком поцелуе, пока не чувствую вкус крови. Я отстраняюсь и улыбаюсь ей, надевая ей маску обратно, а затем поправляю свою.
— Давай.
Направляясь к воротам, я подпрыгиваю и хватаюсь за железный край, переворачиваясь так, что приземляюсь на ноги с другой стороны. Я вижу, что Спейд и Клаб делают то же самое. Наша девушка просто качает головой.
— Ни за что, — бормочет она, направляясь к нам, и толкает калитку. Она даже не была заперта. Даймонд со смешком следует за ней. — Хвастуны, — добавляет она, подходя к нам.
Шторм заглушает наш вход и шум наших шагов, так что нет смысла вести себя тихо. Мы просто направляемся прямо к входной двери. В отличие от ворот, она заперта, что неудивительно. Что-то подсказывает мне, что это скорее для того, чтобы удержать кого-то внутри, чем для того, чтобы никого не впускать. Приурочив это к следующему раскату грома, я ударяю ботинком в широкую черную двойную дверь. Ручка с громким стуком ломается и влетает внутрь. Ощущение зла усиливается в десять раз, почти душит меня.
Заходя внутрь со счастливым мычанием, я оглядываю огромный приют. Вход явно предназначен для посетителей, перед двумя ведущими наверх лестницами расставлены цветы и стулья. Это иллюзия, красивая картинка, предназначенная для состоятельных клиентов, желающих приобрести ребенка. Без сомнения, есть только особенные дети, которых они могут увидеть, если придут. Всегда есть особенные дети, которые являются любимцами. Я никогда не был одним из них.
Вода стекает с наших тел, падая на идеально отполированный деревянный пол, когда мы смотрим на стены. Дробный стук дождя по окнам скрывает наши шаги, когда мы отбрасываем иллюзию и направляемся глубже в лабиринт дома. Даймонд указывает наверх, и я киваю, когда он поднимается по винтовой лестнице со Спейдом на буксире.
Клаб следует за мной и Эмбер по коридору мимо лестницы. Здесь все полностью меняется, иллюзия рассеивается. За деревянной дверью металлические ворота, которые запираются снаружи. Мы обмениваемся взглядами, прежде чем я опускаюсь на колени, быстро открываю тяжелый металлический замок и дверь. Как только мы переступаем порог, мы оказываемся в длинном темном коридоре. До моих ушей доносится храп, и я поворачиваю глаза направо, чтобы увидеть надзирателя или охранницу, растянувшуюся на диване. Я киваю головой в сторону Клаба, и он кивает, направляясь туда, чтобы постоять на страже, пока я иду за Эмбер по коридору.
С каждой стороны — металлические двери с раздвижными люками, которые мы увидели бы в тюрьме, а не в приюте для сирот. Она наугад останавливается у одного и открывает его, прежде чем наклониться, чтобы заглянуть внутрь. Она ахает, звук резкий для моих ушей, прежде чем она спешит к следующему, а затем и к следующему, ее гнев растет с каждым открытием. Нахмурившись, я заглядываю через один, и мое сердце замирает при виде примерно десяти детей, сгрудившихся в глубине крошечной комнаты. Их грязные, заплаканные лица поворачиваются ко мне с ужасом, поскольку они не знают, собираюсь ли я причинить им вред или нет. От запаха, доносящегося из комнаты, у меня слезятся глаза. Там ничего нет — ни кровати, ни туалета — только грязный бетонный пол.
Позывы к рвоте сильны не из-за запаха, а из-за того, какие они худые, грязные и избитые. У некоторых из них синяки, а у других кровоточащие раны. Они вздрагивают от света, который я впускаю, как будто не видели его слишком давно.
Раскаленная добела ярость наполняет меня. Я едва могу сдержаться, чтобы не взорваться.
Медленно отступая назад, чтобы не напугать их, я бросаюсь к Эмбер, которая стоит на полпути по коридору, ее лицо искажено горем и неверием одновременно. Столкнуться со злом — это одно, но столкнуться со злом, направленным против детей, — совсем другое. Я понимаю. Дети и животные невиновны. Любой, кто охотится на них, не стоит и грязи на подошве моего ботинка.
Она поворачивается ко мне, в ее взгляде ярость и боль.
— Дети, — хрипло произносит она. — Все эти камеры заполнены голодающими, подвергшимися насилию детьми.
— Эй! Кто вы, черт возьми, такие? — раздается громкий, резкий голос.
Мы оба оборачиваемся и видим неповоротливого мужчину, стоящего в конце коридора, на поясе у него висят ключи, дубинка и кнут. У него темные, жестокие глаза.
— Кто вы, черт возьми, такие, и как вы сюда попали? — повторяет он неуверенно, когда замечает наши маски.
Эмбер поворачивается ко мне, и ее глаза такие же темные, как у мужчины. Этим вечером от нее не будет пощады.
— Убей его и сделай так, чтобы ему было больно, — приказывает она.
— С удовольствием. — Я ухмыляюсь. Поворачиваясь к мужчине, я наклоняю голову, наблюдая за ним. — Ты будешь кричать, маленький поросенок? — Я кричу, направляясь к нему. Он отступает назад, переводя взгляд с Эмбер на меня, смущенный и испуганный.
— Хрю, хрю. — Я хихикаю, когда прыгаю, ударяясь о стену слева и переворачиваясь. Я перекатываюсь, как только падаю на пол, и подхожу к нему сзади. У него даже нет времени среагировать.
Прижимаясь к его спине, я ухмыляюсь и дую ему в ухо.
— Бу.
Он подпрыгивает и кружится, вертя в руках дубинку, а я смеюсь. Я хватаю его за руку, прежде чем он успевает ее выдернуть. Даже если бы я не смог его остановить, дубинка — едва ли худший удар, которым меня били. Ничто так не ранит, как раскаленная кочерга. Ничто. Я подсекаю свою ногу под его, и он валится на пол. Его лицо краснеет, когда он пытается подняться, но я набрасываюсь на него, наклоняясь над ним.
— Хрюкни для меня, — приказываю я.
— Я убью тебя! — рычит он, хватаясь за хлыст. Я смеюсь и вытаскиваю нож из своего бока, звук теряется в раскатах грома. Я хватаю его мясистую руку и удерживаю ее, прежде чем с силой вонзить лезвие, пригвоздив его к полу, пока он ревет. Его глаза выпучиваются, когда он бьется подо мной, кровь скапливается под его ладонью.
— Красная кровь, красная кровь на кости, — пою я, вытаскивая еще один клинок. — Что будем делать дальше, хрюша? Может, срежем немного жира?
— Ты сумасшедший, — хрипит он, слезы наворачиваются на глаза.
— Ты даже не представляешь, маленький поросенок. — Я хихикаю, когда провожу лезвием по его толстому животу. Он кричит, но я продолжаю, обрызгивая себя и стены кровью. Я чувствую, как она стекает по моей маске, пока он борется, с каждым разом его рука разрывается все сильнее.
Подняв лезвие, я осматриваю дело своих рук, прежде чем ухмыльнуться Эмбер. Я ожидал увидеть ужас в ее глазах, но, похоже, она довольна. Кажется, наша девочка принимает себя такой, какая она есть на самом деле. Безумие и тьма, которые живут внутри нас, теперь живут в ней. Демоны, которых мы выпускаем поиграть, танцуют, как тени, на ее плечах.
— Маленький поросенок, маленький поросенок, — поддразниваю я, поднимая лезвие и прижимая его к его шее, когда он, всхлипывая, качает головой. — Пока-пока, хрюша. — Я вонзаю нож, перерезая артерию, желая, чтобы он перестал издавать звуки, перестал причинять боль детям и умер.
Я смотрю на лужу крови под ним. Опуская руку в теплую жидкость, я провожу ею по маске, а затем встаю, поворачиваюсь к стене и пишу:
— Расскажи мне о своих кошмарах.
Я как раз дописываю последнее слово, когда слышу шаги.
Я с рычанием поднимаю взгляд, когда в коридор вваливается еще один охранник, привлеченный шумом, который не мог заглушить гром. Этот, однако, быстрее, и он выхватывает свой хлыст, позволяя ему взмыть в воздух. Я злюсь, когда он попадает в Эмбер, заставая ее врасплох. Она врезается в стену, крик боли эхом отдается за ее маской, и я оказываюсь на ногах прежде, чем осознаю это. Я недостаточно быстр, и он снова пролетает по воздуху, но не попадает в цель. На этот раз ее рука вытягивается и обхватывает конец хлыста. Похоже, она так же потрясена, как и я, но продолжает сжимать его, когда он врезается ей в руку, с неистовой силой. Ее кровь капает на пол, как признание, и ее глаза поворачиваются ко мне, как будто она убеждается, что со мной все в порядке. Затем, со злой ухмылкой, она наматывает конец на руку и тянет, подтягивая охранника ближе.
Он рычит, сопротивляясь, и она скользит по полу, но крепко держит конец. Когда я подхожу к ней, она хватает меня. Я помогаю ей перекинуть конец хлыста через плечо, а затем бросаюсь быстрым движением, к которому он не может подготовиться. Он летит, ударяясь об пол, прежде чем мы тащим его тело к нам. Выпустив хлыст, она обходит меня, на ходу хватая с моего бока лезвие. Прежде чем он успевает подняться на ноги, она бросает его. Нож вонзается ему в грудь — недостаточно глубоко, чтобы убить, но достаточно, чтобы замедлить его. Он поднимается на ноги, опираясь на стену, несмотря на рану. Рыча, он не сводит с нее глаз, и это все, что нужно, чтобы решить его судьбу. Подмигнув ей, я подбегаю к нему и, развернувшись в воздухе, бью ботинком по ножу в его груди, пока тот не погружается по самую рукоять.
Он падает на пол, медленно умирая, а я еще раз смотрю на свою девушку, и тяжело дышу.
Мы оба оборачиваемся на крик и видим, как некогда спящий охранник вылетает из комнаты, ударяясь о противоположную стену. А затем громкий звук, с которым ломается его шея. Клаб выходит из комнаты, переводя взгляд с нас на тела.
— Он очнулся, — это все, что он говорит, заставляя меня рассмеяться, но затем мой взгляд снова падает на Эмбер и кровавый порез на ее руке.
Я подхожу к ней ближе, наблюдая, как расширяются ее глаза, когда я наклоняюсь и провожу по нему языком, пробуя ее кровь.
— Харт, — предупреждает она. Мои руки опускаются на ее бедра, притягивая ее ближе. Я поднимаю наши маски и прижимаюсь губами к ее губам, позволяя ей почувствовать вкус ее крови, пока я поддерживаю ее, только для того, чтобы она врезалась в Клаба. Его руки обхватывают мои, когда мы удерживаем ее между нами, и ее стоны наполняют воздух. Жажда крови проходит через меня и проникает в нее, когда она дергает меня за одежду, чтобы приблизиться, делая меня чертовски твердым.
Свист Даймонда рассекает воздух, и мы отрываемся друг от друга, чтобы увидеть его и Спейда, стоящих в открытых воротах и с ухмылкой смотрящих на тела.
— Я вижу, вы уже повеселились. Пошли. Мы нашли начальника тюрьмы и других охранников. Давай закончим с этим.
Глава
23
Кровь на стенах создает ужасающую картину. Возможно, нам следовало быть чище в этом, чтобы дети не увидели этого, когда мы их освободим, но часть меня думает, что они видели гораздо худшее. Они уже знают о зле мира. Немного крови от их монстров не причинит им большего вреда. Вероятно, это заставит их почувствовать себя лучше.
Когда Харт и Эмбер были заняты с охранником, я заглянул в ближайшую ко мне комнату и почувствовал, как мое сердце упало. Мальчик из цирка был в плохом состоянии, но некоторым ребятам здесь еще хуже. Удивительно, что он сбежал, особенно с такими тюремными дверями. В каждой комнате должно быть по меньшей мере десять детей, каждый из которых настолько истощен, что их кости проступают сквозь кожу. Они съеживаются при нашем приближении, не понимая, что мы здесь, чтобы спасти их. Ни один ребенок не должен видеть такое зло. Те, кто видел, ну… Я полагаю, они заканчивают в цирке, как и я.
В отличие от Харта и Спейда, я пришел в цирк не ребенком. Я уже был взрослым, сформированным злом. Моя карта пришла, когда я помог пожилой женщине, с которой плохо обращалась на улице группа хулиганистых подростков. Тогда я этого не знал, не понимал значения, но у Хильды всегда были свои способы заманить в ловушку. Она что-то увидела во мне, увидела монстра в моих глазах и предложила мне ключ от моей клетки — моего собственного изготовления.
Там, откуда я родом, для детей нет возможностей. Ты либо выходишь на свободу, либо становишься частью захудалого преступного мира наркотиков. Я не вышел. Я не мог, не тогда, когда моя мать была там в ловушке. Я делал то, что мне было нужно, чтобы защищать ее так долго, как только мог. Она принадлежала придурку по имени Джорджиано, сутенеру, который находился на самой вершине пирамиды в моем городе. Ты бы не захотел связываться с ним, и если бы ты принадлежал ему, ты никогда не смог бы стать свободным, если бы не заплатил за это. Пятьсот тысяч долларов наличными. Именно столько стоило освободить мою мать. Видишь ли, она была одной из его любимиц. Полагаю, мне повезло, что он позволил ей растить меня, несмотря на то, что она работала проституткой. Наверное, я должен был быть благодарен, когда он повел себя немного по-отцовски и научил меня выживать.
Вместо этого это только наполнило меня гневом.
Я видел, как обращались с моей матерью, поэтому, как только я стал достаточно взрослым, чтобы понять, я начал откладывать деньги. В семь лет я подрабатывал то тут, то там. К двенадцати годам я пристрастился к наркотикам. Когда мне исполнилось девятнадцать, у меня была своя сеть по продаже наркотиков, и я накопил достаточно, чтобы оплатить стоимость свободы для моей матери. Я пришёл к Джорджиано с сумкой, полной наличных, и бросил ее к его ногам. Он только посмотрел на деньги, приподняв брови.
Джорджиано посмотрел мне в глаза, на каждом пальце у него были золотые кольца. Этот ублюдок любил львов, и у него на шее висело золотое кольцо на цепочке. Этот идиот думал, что львы — это альфы животного царства. Он ни разу не осознал, насколько уместно, что львы-самцы ничего не делают, а просто сидят наверху, ленивые и толстые, в то время как львицы выполняют всю работу. Тем не менее, он был крупным человеком, и в его распоряжении была целая система.
Я наблюдал, как они выволокли мою мать, ее глаза были налиты кровью от того наркотика, который они ей дали. Большую часть времени она была слишком счастлива, чтобы знать, что я был рядом. Иногда она смотрела на меня и плакала, извиняясь за то, с чем мне пришлось столкнуться. Я никогда не винил ее. Я ни разу не думал, что она может это контролировать, но я мог.
Я был глупцом. Я выпрямился, думая, что он собирается поделиться какими-то знаниями, которые я мог бы использовать на улицах.
Джорджиано посмотрел мне в глаза. Он посмотрел мне в гребаные глаза, вытаскивая пистолет из ниоткуда.
У меня не было времени среагировать. Он нажал на курок прежде, чем я успел закричать. Я смотрел, как тело моей матери рухнуло на пол, ее глаза были открыты, но уже ничего не видели. Моим единственным утешением было то, что она этого не почувствовала. В ее организме было столько наркотиков, о которых она даже не подозревала. Я закричал и бросился к Джорджиано, но его охранники поймали меня.
— Вышвырни его вон, — приказал он, как будто это был какой-то пустяк. Полагаю, для него так оно и было. — Убедись, что он увеличит свой процент для меня. Если он смог накопить эти деньги, значит, ему есть что отдать.
Они вышвырнули меня и думали, что на этом все закончится. Они думали, я просто смирюсь с этим. Я даже не успел похоронить свою мать. Я так и не узнал, что они сделали с ее телом. Я вернулся через три дня со всеми пистолетами и клинками, которые смог найти, и проложил себе путь через его территорию. Они чуть не убили меня, но в конце концов я стоял посреди их тел, глядя сверху вниз на Джорджиано, сжимая в руке карту джокера. Я едва держался на ногах, потеряв слишком много крови, когда Даймонд, Харт и Спейд пришли за мной. Тогда я чувствовал нашу связь так же, как чувствую ее сейчас. Это осознание, связующее звено в жизни, но я так и не нашел тело своей матери.
Теперь есть еще одна: Эмбер. Ее связь такая же яркая, как и наша.
— Клаб, — говорит Эмбер. Я так погрузился в свои воспоминания, что даже не заметил, что остановился у подножия лестницы. — Ты в порядке?
Я встречаюсь с ней взглядом и вижу в нем неподдельную озабоченность. Если кто-то и поймет, так это она. Она тоже была взрослой, как и я.
— Это место вызывает у меня… плохие воспоминания, — признаюсь я.
Я спал в обшарпанной комнате, в стороне, пока моя мать должна была работать. Когда она заканчивала работу, ей разрешилось ухаживать за мной. Я был таким же истощенным, как и эти дети, младенцем, изо всех сил пытающимся выжить. Она не могла кормить грудью из-за наркотиков в своем организме. Когда я был старше, она тайком приносила кусочки своей еды, чтобы накормить меня. Мы оба выживали, как могли.
Эмбер была на несколько ступенек выше меня, но после моих слов она спускается обратно и сжимает мое лицо. Ее руки покрыты кровью, но это не имеет значения. Это не самое худшее, что я пережил.
— Тебе нужна минутка? — спрашивает она, серьезно глядя мне в глаза. Я вижу только ее яркие, красивые глаза сквозь маску, глаза, которые никогда не должны были знать о той боли, которую она испытывает. Я хотел бы избавить ее от ночных кошмаров, но если бы я мог, она никогда бы не нашла цирк. Наши ночные кошмары — это то, что делает нас теми, кто мы есть. Они свели нас вместе.
Кошмары — это то, что создало нас, и кошмары — это то, что нас питает.
— Нет, — бормочу я, прежде чем отвести ее руку от своего лица и приподнять маску ровно настолько, чтобы запечатлеть поцелуй на ее окровавленных костяшках пальцев. — Нет, давайте заберем этих детей отсюда.
Она кивает.
— Позже ты сможешь рассказать мне о своих кошмарах, и я прогоню их.
Мое сердце сжимается.
— Так же, как я поступлю с твоими.
Куинн. Наша королева.
Она берет меня за руку и ведет вверх по последней лестнице, и мы попадаем в еще один кошмар, но мы можем справиться с этим вместе.
На этот раз я не один.
Глава
24
Лицо Клаба скрыто под маской, но я все еще вижу темноту в его глазах. Это место вытаскивает что-то внутри него на поверхность, и мне интересно, что привело его в цирк. Я знаю только намеки из карт. Я никого из них об этом не спрашивала, полагая, что они скажут мне, когда будут готовы, но я вижу призраков, которые преследуют Клаба, точно так же, как есть призраки, которые преследуют других. Я полагаю, что нас всех преследуют призраки, и именно так мы попали в Цирк Обскурум. Я бы хотела стереть с лица земли их тьму, но она такая же их часть, как и моя.
Когда я впервые увидела, как они охотятся, меня передернуло от вида крови. Сейчас, в этом здании, я наслаждаюсь ощущением липкой, подсыхающей крови на моих руках и страхом в глазах охранников, которые преклоняют колени перед Даймондом, Хартом и Спейдом, когда мы достигаем верха лестницы. Эти люди — настоящие монстры, которым нельзя позволять жить, не говоря уже о том, чтобы находиться рядом с детьми. Я не знаю, сколько там еще детей и насколько они молоды, но каждый из этих мужчин заплатит за то, что они сделали.
— Который из них начальник тюрьмы? — Спрашиваю я хриплым от ярости голосом. — Кто из них командует?
Даймонд смотрит на меня, прежде чем указывает на женщину в конце очереди. Остальные, должно быть, охранники, но ясно, что она — нечто другое. Высокая и гибкая, ее седеющие волосы собраны сзади в строгий пучок. Даже когда она опускается перед нами на колени, она не выглядит испуганной, ее холодные серые глаза тверды и непоколебимы. Она не боится нас, но должна была бы.
— Как тебя зовут? — Спрашиваю я, стоя над ней. Когда она продолжает сжимать губы, я вытаскиваю лезвие из-за бедра и подношу его к ее щеке. — Я спросила, как тебя зовут?
Она встречает мой взгляд с видом человека, привыкшего все контролировать. Такой же взгляд был у моего мужа.
— Пошла ты.
У нее акцент, говорящий о том, что она откуда-то не из Штатов. Может быть, европейка?
— Ты мать? — Спрашиваю я, делая вид, что ее яд меня не беспокоит. — Кто-нибудь из этих детей твой?
Когда она не отвечает, я провожу ножом по ее лицу, порезав щеку. Рана неглубокая, но достаточно, чтобы потекла кровь и стало больно. Она стонет от боли, но когда снова встречается со мной взглядом, не протягивает руку, чтобы вытереть капающую кровь. Я надрезаю другую сторону, чтобы посмеяться. Женщина, которая так поступает с детьми, — это какое-то другое зло. Я ожидаю этого от мужчин, но от женщины? Я думаю, что материнские инстинкты во мне не могут этого постичь.
— Нет, — рычит она. — Ни один из них не мой.
Я киваю.
— Я так и думала. Что за мать могла так плохо обращаться со столькими детьми?
— Она заставляет их называть ее матерью, — выпаливает один из охранников, явно думая, что выживет, если будет сотрудничать с нами.
Я поворачиваю к нему голову.
— О?
Он моложе остальных.
— Пожалуйста, — говорит он, когда я встречаюсь с ним взглядом. — Это моя первая ночь. Я собирался утром пойти в полицию.
— Заткнись, Стивен, — рычит один из парней, но Клаб ударяет его рукоятью ножа по носу, заставляя замолчать.
Я выпрямляюсь и подхожу к мужчине.
— Сегодня твоя первая ночь?
— Пожалуйста, — умоляет он. — Я не знал, что это за место. Мне просто нужны были деньги. У меня есть ребенок. Она больна. Ей нужны лекарства. Пожалуйста, это не моя вина.
Я сажусь перед ним на корточки, изучая его глаза. Я вижу в них правду, но не могу быть слишком уверена. Он выглядит сломленным.
— У вас в бумажнике есть ее фотография?
Он энергично кивает, и Спейд лезет в задний карман и вытаскивает его, прежде чем открыть. Он перебирает маленькие пластиковые клапаны, прежде чем передать его мне. Я смотрю на фотографию яркой светловолосой девушки. Ей не может быть больше семи, на ее зубастой улыбке видны щели.
— Как ее зовут? — Спрашиваю я, листая в поисках фотографии той же маленькой девочки, теперь лысой и сидящей на больничной койке. Она обнимает своего отца, и оба улыбаются человеку за камерой.
— Мэри, — хрипит он, его глаза слезятся. — Ее зовут Мэри.
Кивнув, я кладу бумажник в его нагрудный карман и похлопываю по нему. Я встаю и жестом приглашаю Клаба. Он подходит и разрезает галстуки, стягивающие запястья мужчины. Он разевает рот от удивления, когда Клаб помогает ему подняться на ноги.
— Советую тебе никому не рассказывать о том, что ты здесь видел, — предупреждаю я его, — и не беспокойся о полиции. Мы позаботимся об этом.
Он кивает и колеблется.
— Ключи от камер в кармане надзирательницы. Она всегда носит их при себе. — Он сбегает вниз по лестнице. Я жду, пока захлопнется дверь, чтобы сосредоточиться на остальных.
— У меня тоже есть дети, — уговаривает другой охранник. — Джимми и Катрина расстроятся, если я не вернусь домой.
— Правда? — Спрашиваю я, прищурив глаза. — И как долго ты здесь работаешь? — Он поджимает губы, и я киваю. — Я так и подумала. — Почему-то я думаю, что Джимми и Катрине будет хорошо без их злого отца.
Не говоря мне ни слова, Клаб проводит клинком по шее охранника. Звуки, которые он издает, эхом отдаются вокруг нас, когда он падает и истекает кровью. Мы молчим, пока звуки затихают.
— Кто вы такие? — спрашивает женщина, ее глаза все еще прищурены, ее совершенно не смущает вид умирающего охранника. Это говорит мне все, что мне нужно знать. Ее не волнует жизнь, как взрослых, так и детей.
Я подхожу к ней и бью ее по носу своей окровавленной рукой. Она отстраняется с выражением отвращения на лице.
— Кто мы? — Я повторяю, наклоняя голову. — Полагаю, мы — твой худший кошмар.
Она фыркает.
— Нет. Точно не вы.
Я вижу призраков в ее глазах. Я часто слышу, что люди, которым причинили боль, причиняют боль другим, но эта женщина зашла слишком далеко, чтобы спастись. Мы выбираем, кем нам стать. Мы либо позволяем злу, причиняющему нам боль, разрушить нашу душу и сделать нас такими же, как прежде, либо мы что-то с этим делаем. Такому человеку ничем не поможешь, и даже если бы мы могли, я бы не хотела. Дети в этих комнатах заслуживают лучшего. Они заслуживают того, чтобы их демоны умерли.
— Убейте их, — говорю я. Харт и Даймонд убивают двух других охранников, остается только надзиратель. — Ты боишься смерти?
Женщина вздергивает подбородок.
— Я умирала много раз. Смерть меня не пугает.
Я хочу, чтобы эта женщина страдала за то, что она сделала, но она неподвижна, как валун. Я хочу, чтобы она кричала, я хочу, чтобы она плакала, но что-то подсказывает мне, что она не сделает ничего из этого. Что-то подсказывает мне, что она встретит свою смерть без мольбы, вероятно, так же, как встречала жизнь — холодно и безразлично.
— Позволь мне, — бормочет Даймонд, опускаясь на колени рядом с ней. Он не размахивает ножом. Все, что он делает, это смотрит ей в глаза. Они смотрят друг на друга, кажется, целую вечность, прежде чем Даймонд шепчет: — Расскажи мне о своих кошмарах.
Ее губы приоткрываются, и я могу сказать, что она борется с ответом, как будто не хочет произносить эти слова. В конечном счете, Даймонд сам себе зверь, и слово срывается с ее губ едва слышным шепотом.
— Огонь.
Харт хихикает.
— Я слышал, быть сожженным заживо — худший способ умереть. — Он убирает нож. — Я схожу за бензином.
Он исчезает внизу, а Даймонд смотрит на меня.
— Здесь наверху нет детей. — Он лезет в карман начальницы тюрьмы и достает связку ключей. — Вы трое, идите и вытащите их. Мы с Хартом позаботимся об этом.
Я снова смотрю на женщину, на то, как она непоколебимо смотрит на меня. Меня снова наполняет гнев. Этого недостаточно.
Не раздумывая, я замахиваюсь. Мой кулак врезается ей в челюсть, и она падает, задыхаясь и кряхтя от боли.
— Это за Ноя, — выплевываю я и рывком поднимаю ее за волосы. — А это для других детей. — Я хватаю ее за руку и выворачиваю, ломая ее точно так же, как Роджер когда-то сделал со мной. На этот раз она удовлетворенно вскрикивает от боли, когда я отпускаю ее руку и сбиваю с ног. — Злая гребаная сука.
Никто не останавливает меня. Никто не мешает мне причинить ей боль. Каждый из них понимающе кивает, прежде чем мы расходимся. Спускаясь по лестнице, мы проходим мимо Харта с двумя большими металлическими канистрами бензина в руках. Он насвистывает веселую цирковую мелодию и улыбается нам, когда мы проходим мимо.
— Надеюсь, ты захватила зефир, — говорит он. — У нас будет настоящий адский пожар.
Наблюдая, как он поднимается по лестнице, я понимаю, что влюбляюсь в этого человека.
Всего здесь десять комнат. Когда мы открываем каждую, Спейд призывает детей следовать за ним из дома, пока Клаб считает их. В некоторых комнатах по десять детей. В некоторых их даже больше. Несколько комнат пустых. Все дети слишком тощие и хрупкие. Спейду приходится нести парочку из них, потому что они слишком слабы, чтобы передвигаться самостоятельно.
— Черт, — ругаюсь я, когда мы насчитываем шестидеся детей. — у доктор Луиса будет много работы.
В одной из комнат проживает только один ребенок, девочка постарше. Ее глаза пусты, когда мы открываем дверь, и она отползает назад.
— Мы не причиним тебе вреда, — говорю я ей, протягивая руки. — Мы забираем тебя и твоих друзей отсюда. Мы отвезем тебя в безопасное место.
— Ты обещаешь? — хрипит она. Когда она поднимает голову, я хорошо вижу синяки на ее шее в форме ладони.
— Я обещаю. — Я киваю, борясь со своим гневом, чтобы не напугать ее. — Мы собираемся сжечь эту адскую дыру дотла.
Она кивает и колеблется, в ее глазах выступают слезы.
— Я не могу ходить. Я… мне нужна моя инвалидная коляска.
Мое сердце сжимается. Гребаные монстры!
Я опускаюсь на колени и встречаюсь с ней взглядом.
— Я не знаю, где она сейчас, но мы можем вынести тебя. Ты не против? — Она колеблется, когда Спейд выходит из-за угла и опускается на колени рядом со мной. — Это Спейд. Он может тебе помочь. — Я замечаю маленькую, шероховатую плюшевую игрушку, которую она сжимает в руках. Этой девушке, должно быть, по меньшей мере пятнадцать, а может, и больше, если она слишком долго недоедала. Когда она двигается, я понимаю, что узнаю это животное. — У Спейда есть тигр.
Ее глаза расширяются.
— Настоящий?
Спейд кивает.
— Настоящая. Ее зовут Свобода. Ты бы хотела с ней познакомиться?
— Да, — бормочет она, а затем, больше не колеблясь, тянется к нему, чтобы он помог ей.
Спейд без напряжения поднимает ее и выносит наружу, все время рассказывая о других животных, которых он дрессирует и с которыми работает. Нам придется найти для нее инвалидное кресло. Я не спрашивала, зачем ей оно понадобилось, но что-то подсказывает мне, что она попала в это место в нем, и они обошлись с ней как с мусором.
— Это все, — говорит Клаб, заворачивая за угол. — Мы проверили весь дом на всякий случай. Они все снаружи, и я уже позвонил в цирк. Они пригонят один из грузовиков, чтобы мы могли забрать их всех.
Я киваю и хватаю его за руку.
— Тогда давай сожжем это место дотла.
Когда мы входим в вестибюль, Даймонд подталкивает надзирательницу к основанию лестницы. Она связана, ее глаза широко раскрыты и сейчас в них такая паника, какой раньше не было. Харт хихикает, когда он выливает на нее остатки бензина.
— Остановись! Ты не можешь этого сделать! Кто-нибудь, помогите мне! — кричит она, пытаясь освободиться, но она мало что может сделать, пока связана со сломанной рукой.
Ее крики заставляют меня улыбнуться, и когда я выхожу из дома, я вижу, что некоторые дети тоже улыбаются при виде этого зрелища. Это для них.
Харт выходит, но оставляет входную дверь открытой, чтобы мы все могли хорошенько рассмотреть надзирательницу, пока она кричит и борется. Она оформлена как гребаный шедевр.
— Кто хотел бы оказать честь? — Спрашивает Даймонд, доставая коробок спичек.
Сначала никто не вызывается, но после нескольких секунд молчания вперед, прихрамывая, выходит мальчик. Ему, вероятно, шестнадцать, но мои предположения неверны из-за жестокого обращения с ними. Его глаза ввалились, и он весь в грязи, но стоит прямо, несмотря на хромоту, когда берет спички у Даймонда. Он останавливается перед входом, наблюдая, как кричит надзиратель.
Подходит еще один ребенок и кладет руку ему на плечо, потом еще один, за ним еще один. В конце концов, все дети, которые могут ходить, встают рядом с ним, предлагая утешение, когда он зажигает спичку.
— Для Джульетты, — хрипло произносит он, держа спичку перед собой.
— В честь Джульетты, — повторяют дети, а затем звучат другие имена в их честь — Молли, Дара, Брендон, Уильям, Гэри и Вероника. — Этот список можно продолжать и дальше.
Он бросает спичку. Мы наблюдаем, как дом охвачен пламенем, пламя устремляется к надзирательнице. Ее крики становятся более пронзительными, более болезненными, поскольку все место начинает гореть. Мы смотрим на это вместе, зло поглощается адом. Мы молчим, прислушиваясь к потрескиванию пламени и внезапному прекращению криков надзирательницы как раз в тот момент, когда подъезжает грузовик.
— Пора идти, — командует Даймонд, поворачиваясь, чтобы помочь детям забраться в большой трейлер, который мы обычно используем для перевозки животных. Это не идеально, но их так много, что мы не смогли бы быстро перевезти их другим способом.
Мальчик задерживается, наблюдая за пламенем, но остальные следуют за Даймондом. Я подхожу и кладу руку ему на плечо.
— Кто такая Джульетта? — Я спрашиваю его, глядя на разрушения.
— Моя сестра, — хрипло произносит он, прежде чем повернуться и посмотреть на меня. В его взгляде есть что-то такое сломленное и затравленное, что это разрушает меня. — Она была моей пятилетней сестрой.
У меня сжимается грудь.
— Прости, что мы были недостаточно быстры.
— Вы добрались сюда, — хрипит он. — Это главное.
Когда он начинает плакать, я обнимаю его, предлагая утешение, когда он выплёскивает всё наружу. Мои собственные слезы льются из-за него, из-за всех них и из-за всего, что они потеряли. Я надеюсь, что мы сможем помочь им и дать им то, в чем они нуждаются.
Когда я помогаю ему забраться в заднюю часть трейлера и забираюсь наверх вместе с ними, я мельком вижу Харта, бегущего к огню с пакетом зефира в руке. Некоторые дети хихикают, когда он кричит и начинает насаживать их на палку.
— Кто хочет? — он кричит. — Маршмеллоу для всех!
За хихиканьем следует еще больше улыбок, и часть меня еще больше влюбляется в этого мужчину, во всех них, поскольку они помогают детям и полностью заботятся о том, чтобы им было комфортно.
Когда они забираются к нам в заднюю часть трейлера, Харт со своей массивной палкой, полной жареного зефира разных оттенков, и Спейд с молодой девушкой на руках, мы готовимся к поездке.
— Куда мы едем? — спрашивает ближайший ко мне мальчик, по его щекам все еще текут слезы. — Куда вы нас везёте?
— В цирк, — говорю я ему. — Мы поможем вам поправиться, а потом, когда вы будете готовы, вы сможете выбрать, остаться или уйти. В любом случае, вы будете в безопасности. Мы позаботимся об этом.
Он кивает, а затем кладет голову мне на плечо.
— Спасибо, мэм, — говорит он, но то, как он это произносит, звучит почти как — мама. Я прижимаю руку к животу. Когда-то я почти была матерью. Как удобно, что цирк дает мне возможность стать единым целым с этими детьми.
Карточки нет, но зов все равно есть.
Глаза Даймонда встречаются с моими поверх голов столпившихся вокруг нас детей, каждый из них измучен, но испытывает облегчение. Что-то происходит между нами, но я не могу понять что. Он выглядит почти… сердитым, но что-то подсказывает мне, что это направлено не на меня. Какие бы демоны ни были у Даймонда, они великолепны.
Интересно, насколько он великолепен, когда его зверь выходит поиграть.
Интересно, насколько хорошо он будет сочетаться с моим.
Глава
25
Куинн устраивает детей, дважды проверяя их, чтобы убедиться, что ни у кого нет неотложных потребностей. Доктор Луис помогал им всем, как мог. Многим нужно время на выздоровление и много еды, и мы предложим им это здесь, предоставив им убежище до тех пор, пока они не будут готовы к свободному полету, если захотят.
Но, похоже, моей королеве этого недостаточно. Она все еще сердита, все еще взвинчена, когда расхаживает по своей палатке. Мы наблюдаем за ней, любуясь великолепной картиной. Мы тоже чувствуем это, боль и ярость того места. Даже пламя не может укротить ужасы, которые мы там видели, но сегодня вечером она была великолепна. Наблюдение за тем, как она причиняет боль надзирателю, само по себе было спектаклем, и она была его кукловодом.
Наверное, было бы неуместно говорить ей, что у меня был стояк, когда я наблюдал, как она бьет женщину, или что я почти кончил, когда пламя переросло в крики, но когда ее глаза встречаются с моими, в них есть что-то дикое, что я понимаю лучше, чем большинство, — безумие без выхода.
Вот почему я делаю то, что я делаю. Вот почему я убиваю. Вот почему я охочусь. Почему я парю над толпой и проделываю смертельно опасные трюки.
Нашей девочке нужна отдушина.
Я крадусь в ее сторону. Она слишком занята, чтобы понять, насколько я близко, пока я не встаю у нее на пути, наши тела прижимаются друг к другу. Она отшатывается, но я хватаю ее и притягиваю ближе.
— Куинн, — мурлыкаю я, облизывая ее маску, прежде чем дотянуться до ее уха. — Ты хочешь поиграть со мной?
Она колеблется, застыв между тем, что, как она знает, правильно, и тем, что она чувствует. Большинство людей ходят по тонкой грани, балансируя между тем, что, как они знают, они должны делать, и тем, что они хотят делать. Обычно проигрывает последнее, но не со мной. Оно всегда побеждает.
Кусая ее за ухо, я ухмыляюсь, когда она ахает.
— Поиграй со мной, Куинн. Выпусти весь свой гнев. Позволь быть ему свободным, или от этого у тебя сгниют внутренности. Сегодня вечером больше некого убивать, так что давай вместо этого трахнемся.
Она вздрагивает от моих смелых слов, ее глаза расширяются, когда я отстраняюсь.
— Харт…
— Не хочешь поиграть со мной, Куинн? — Я напеваю, приподнимая пальцем ее подбородок, в то время как другой рукой провожу вниз по ее телу. — Или не хочешь признавать, что хочешь этого? Сегодня вечером ты можешь расслабиться. Ты приняла кошмар внутри себя, причинила боль женщине, и тебе это понравилось. — Ее глаза широко раскрываются, когда она понимает, что я заметил. — Тебе понравилось, и этого было недостаточно. Тебе нужно больше. Я буду твоей отдушиной на сегодняшний вечер.
— Харт, — предупреждает Даймонд, обеспокоенный тем, что я завожу ее слишком далеко.
— Нет, ее нужно подтолкнуть, — огрызаюсь я, снова придвигаясь ближе, другой рукой хватая ее за задницу. — Не так ли? Или ты спрячешься и позволишь этому уничтожить тебя, беспокоясь о том, какой ты
Она ударяет меня в грудь, и я вижу пламя, горящее в ее взгляде, но что-то удерживает ее, что-то держит ее взаперти от меня, даже несмотря на то, что я настаиваю. Стягивая её маску, я смотрю в ее окровавленное лицо и позволяю ей увидеть грубую правду в моем взгляде.
— Вымещай это на мне, — честно говорю я ей, облизывая ее щеку. — Я справлюсь. Разорви меня на куски, если понадобится, Куинн. Я здесь, и я твой.
— Что, если я сделаю тебе больно? — шепчет она в ужасе и жажде.
— Мне бы этого хотелось, — признаюсь я с усмешкой. — Но они не позволят тебе убить меня. — Я киваю головой в сторону остальных, которые наблюдают за мной, не выказывая никаких признаков того, что собираются уходить в ближайшее время.
Когда она поворачивает голову ко мне, я вижу решение в ее глазах. Протягивая руку, она опускает маску, ее глаза еще больше темнеют. Ушла милая, невинная Эмбер, которая боялась причинить мне боль, и на ее месте чудовище, рожденное из ночных кошмаров.
— Хочешь поиграть, Харт? — мурлычет она, ее голос становится ниже и наполнен голодом, который заставляет мой член расти. Он набухает в штанах, когда она прижимается ко мне, протягивая руку вверх по моей груди, чтобы схватить меня за подбородок точно так же, как я это делал с ней. — Тогда давай поиграем. Встань передо мной на колени.
Она толкает меня вниз, и я опускаюсь перед ней на колени, моя маска надежно закреплена, когда она нежно гладит меня по подбородку.
— Даймонд, — зовет она. — Хлыст.
Наступает момент колебания, а затем кнут падает к ее ногам. Она наклоняется и поднимает его, позволяя мотку выскользнуть из ее руки. Это зрелище заставляет мой член дернуться, и стон срывается с моих губ. Мое тело напрягается, ожидая боли, желая всего, что она мне даст.
— Ты хочешь, чтобы я причинила тебе боль, не так ли, Харт? Несмотря ни на что, ты бы поблагодарил меня за это. — Ее слова ласкают мое тело, как шелк, заставляя меня задыхаться, а она еще даже не прикоснулась ко мне. Возможно, когда-то эта девушка была слабой, жертвой, но от нее ничего не осталось.
Больше нет.
Это наша королева.
Это наш ночной кошмар.
— Да, — отвечаю я. — Я хочу все, что ты мне дашь.
Хлыст взмахивает, полосуя по моей груди. Я шиплю от удовольствия, когда он разрывает мою рубашку. Ткань распахивается, и она снова движется, ударяя по ней хлыстом во второй раз, кончик хлещет меня по груди. Появляется жгучий рубец, и это заставляет меня наклониться вперед, ища удовольствия, которое она предлагает.
Она раздраженно рычит из-за отсутствия у меня болезненной реакции и оборачивает кнут вокруг моей шеи, одновременно хватая один из моих кинжалов.
— Я хочу видеть всего тебя. Я хочу, чтобы ты был слабым ради меня. Я хочу использовать тебя.
Плеть обвивается вокруг моей шеи, медленно сжимаясь с каждым словом, а затем кинжал опускается. Мы оба смотрим, как моя рубашка падает на землю, обнажая грудь для ее действий. Она наслаждается мной, ее взгляд заставляет мое сердце биться быстрее. Один ее взгляд на меня, почти заставляет меня наложить в штаны.
— Куинн… — Я начинаю дразнить ее, но она сжимает хлыст, дергая до тех пор, пока я не замолкаю, но не перекрывая доступ воздуха. Она наклоняет голову, когда наблюдает за мной. Я не сопротивляюсь. Я чувствую, как мое лицо меняет цвет, когда мои легкие кричат, но я позволяю ей, не отводя от нее глаз, не дрогнув. Я бы позволил ей убить меня и трахнуть мой труп, если бы это было то, чего она хотела, и я бы, блядь, сделал это с радостью.
Если ей нужна моя жизнь, то она принадлежит ей.
Если ей нужен мой воздух, пусть берет его.
Если она хочет, чтобы я вырезал свое сердце, то я сделаю это с улыбкой на лице.
Чернота застилает мне зрение, но моя улыбка не сходит с лица.
— Эмбер, — предупреждает кто-то, но мы игнорируем их, когда я хватаю хлыст и подтягиваю его ближе к ней, затягивая еще сильнее. Это так чертовски приятно, что я двигаю бедрами.
Она наблюдает за мной, упиваясь моей реакцией, и когда я вот-вот потеряю сознание, она отпускает меня, позволяя хлысту ослабнуть. Я делаю глубокий вдох, слегка покашливая, так как мои глаза слезятся. Мое сердце бешено колотится, а легкие болят от внезапного давления, но мое первое слово вызывает у нее мрачный смех.
— Еще.
— Ещё? Зачем мне давать тебе то, что ты хочешь? — парирует она. — Есть кое-что, чего я хочу от тебя. Если ты хочешь, чтобы я превратила эту ярость в огонь, тогда разжигай его. Отступив назад, она садится на один из ящиков в своей палатке и раздвигает ноги.
Я бесстыдно стону, желая того, на что она намекает.
— Пожалуйста, — шепчу я.
— Умоляй за меня. Умоляй об этом, — приказывает она, стягивая с себя штаны и снимая рубашку, оставляя себя обнаженной. Остальные стонут, но я их игнорирую. Сегодня вечером она моя.
Моя. Вся моя.
Я упиваюсь каждым рельефным шрамом на ее идеальной коже и каждым мягким изгибом, прежде чем мой взгляд останавливается на ее киске. Она блестит для меня, такая розовая и спелая, просящая, чтобы ее съели, когда она шире раздвигает бедра.
— Черт, — бормочет Спейд.
— Пожалуйста, Куинн, — умоляю я, опускаясь на четвереньки и кланяясь перед ней. — Пожалуйста, позволь мне прикоснуться к тебе. Позволь мне попробовать тебя на вкус. Позволь мне сгореть в огне, который мы разожгли.
Она мгновение смотрит на меня, а затем ее ноги раздвигаются еще шире.
— Ползи ко мне, — приказывает она.
Я делаю это с удовольствием, не останавливаясь, пока мои руки не скользят вверх по ее ногам к обнаженным бедрам, и я прижимаюсь лицом к ее киске, вдыхая.
Она заставляет меня поднять голову. — Разве я говорила, что ты можешь прикасаться?
— Пожалуйста, — умоляю я. Держа в руке кинжал, она приподнимает мою маску, пока она не оказывается у меня на голове, а затем проводит острым краем по моим губам. Я чувствую порез, и мои руки сжимаются на ее бедрах, притягивая ее ближе, пока я надуваюсь из— за нее. Она смотрит, как кровь стекает по моему подбородку, прежде чем наклониться и слизнуть ее.
— Заставь меня кончить, Харт. Заставь меня кончить, и я снова поиграю с тобой. Я дам тебе то, что, мы оба знаем, тебе нужно, — шепчет она, говоря мне, что это не все для нее. Это и для меня тоже. Она увидела мое безумие и поняла, что мне это тоже нужно.
Я не теряю ни секунды, даже с моими кровоточащими губами. Мои руки скользят под ее попку и приподнимают, когда я открываю ее для своего рта. Я сжимаю губы вокруг ее влагалища и сосу, пока она не стонет. Посмеиваясь, я провожу губами по ее пульсирующему клитору, а затем вниз, облизывая ее дырочку, пока ее рука не обхватывает мою голову. Ее ногти впиваются в мои волосы, пока острая боль не пронзает мой череп, и мои бедра ударяются о ящик, на котором она сидит, когда она подталкивает меня ближе к своей киске. Она — это все, что я хочу попробовать на вкус и мне это чертовски нравится.
Я хочу большего.
Я, блядь, хочу утонуть в ней.
Проникая в нее языком, я упиваюсь ее вкусом, слизывая каждую каплю, пока она двигает бедрами, прижимаясь пиздой к моему лицу. Я обжигаю губы самым гребаным образом, и эта боль, смешанная с удовольствием от того, что я пробую ее на вкус, заставляет меня трахать ящик до боли.
Я кружу по ее клитору, пока она не вскрикивает, теснее прижимая ее бедра, затем я разжимаю язык и провожу им вниз, обводя ее дырочку, прежде чем опуститься ниже и проникнуть в ее прелестную попку. Ее вздох говорит мне, что ей это нравится, и я молча обещаю зарыться в эту прелестную дырочку позже, чтобы снова услышать этот звук.
Усилив хватку на ее заднице одной рукой, я просовываю другую руку между нами и засовываю в нее два пальца, заполняя ее влагалище, когда она вскрикивает. Я сжимаю их, быстро потирая, в то время как мой язык ласкает ее клитор в грубом, резком ритме, пока она не стекает по всему моему лицу. Добавляя еще один палец, я растягиваю ее и вдавливаю их глубже. Должно быть, это больно, но она сжимается вокруг меня, молча умоляя о большем.
Обхватываю губами ее клитор, сильно посасываю, и она практически отрывается от ящика. Я просовываю большой палец между ее ягодиц, прижимаюсь к ее прелестной попке и проскальзываю внутрь.
Провожу взглядом вверх по ее телу, я восхищаюсь видом, открывающимся этой грешнице. Ее маска все еще на месте, и ее прелестная грудь с розовыми кончиками вздымаются, под стать разливающемуся по ним румянцу.
Она близко, и я хочу это увидеть. Я хочу запечатлеть это в своем мозгу, чтобы, когда ко мне постучатся кошмары, я мог заменить их этим. Это так близко к раю, как я когда-либо смогу приблизиться.
Я покрываю свои пальцы ее удовольствием, а не кровью, и я покрываю свои губы безмолвным обещанием, а не насмешкой.
Я принадлежу ей.
Я нажимаю большим пальцем глубже, смыкая зубы на ее клиторе, и с криком она кончает. Ее бедра сжимаются вокруг моей головы до тех пор, пока я не перестаю дышать, и ее влагалище крепко сжимается на моих пальцах, когда она изливается вокруг меня, ее ноги дергаются. Я облизываю ее, наблюдая за каждой реакцией ее тела, пока она не опускается, ее киска все еще трепещет вокруг моих пальцев.
Я неохотно освобождаю их и сажусь поудобнее, ожидая следующих инструкций, когда ее глаза открываются и останавливаются на мне. Наклонившись ближе, она жадно окидывает взглядом мое лицо, заставляя меня выпрямиться.
— Скажи спасибо, Харт. Поблагодари меня за то, что позволила тебе довести меня до оргазма, — приказывает она, прижимая лезвие к моему мокрому подбородку.
— Спасибо тебе, моя королева. Спасибо, что позволила мне довести тебя до оргазма.
Ухмыляясь, она срывает свою маску и опускается передо мной на колени, ее губы прижимаются к моим, а руки скользят вниз по моему телу и сжимают мой член. Напевая мне в рот, она слегка отстраняется.
— Если я оберну кнут вокруг тебя здесь, ты кончишь для меня?
Срань господня.
Клянусь, я вижу звезды.
— Боже, пожалуйста, — умоляю я, тычась в ее руку.
Она подтягивает хлыст ближе и оборачивает его вокруг моего члена, медленно затягивая. Это так чертовски приятно причиняет боль, но я не могу удержаться от того, чтобы погрузиться в нее, мои губы ищут ее. Наши языки сражаются, пока она гладит меня хлыстом, заставляя меня задыхаться, пока я не могу этого вынести. Я так возбужден от ее вкуса, что, когда она снова затягивает, я рычу ей в рот и кончаю, проливаясь через ее руку и хлыст. Она целует мне лицо, когда я кончаю.
— Хороший мальчик, — хвалит она, а затем ослабляет кнут, когда я погружаюсь в нее глубже.
Вся ярость и боль ушли. Все, что осталось, — это удовольствие.
Удовольствие, которое она контролирует.
Она толкает меня на колени и хватает за подбородок, крепко целуя.
— Спасибо за понимание, — шепчет она только для меня. — За то, что дал мне выход. — Она снова целует меня и поднимается на ноги, глядя сверху вниз на меня, когда я опускаюсь на колени, тяжело дыша рядом с ней.
— Для тебя все, что угодно, — отвечаю я без колебаний.
Ее улыбка придает всему этому смысл. Она снова хватает хлыст и направляется мимо меня к Даймонду, затем бросает его к его ногам с дерзкой ухмылкой. Он наблюдает за ней, приподняв бровь.
— В следующий раз используй это на мне, — приказывает она. С этими словами она хватает свою одежду и выходит из палатки.
Мы все смотрим ей вслед. Застонав, я перекатываюсь на спину, растягиваясь на полу.
— Я влюблен, — заявляю я.
Глава
26
Возможно, мне следовало бы ужаснуться тому, что я сделала с Хартом прошлой ночью, но я этого не делаю. Он хотел этого, я хотела этого, и это не вышло из-под контроля благодаря присутствию других. Признаюсь, я сильно покраснела сегодня утром, когда увидела их за завтраком, но они обращались со мной так, словно ничего не изменилось.
Они принимают меня такой, какая я есть. На самом деле, им это нравится, особенно Харту.
Он хотел большего, и, возможно, однажды я упаду вместе с ним, позволив ему принять меня во тьме. В конце концов, прошлая ночь была всего лишь ощущением — воспоминанием, которое заставило меня не спать всю ночь. Даже сегодня мое тело чувствительно, разгорячено и покрыто гусиной кожей. Эти мужчины изменили все. Они что-то пробудили во мне.
Отбросив свои мысли, я проверяю, как там дети. С ними доктор Луис, они отдыхают и едят, и это хорошо. Я не хочу, чтобы они чувствовали себя загнанными в ловушку или под пристальным вниманием, поэтому оставляю их в покое. Затем направляюсь к Хильде. Ее палатка быстро стала моим вторым домом. Когда я вхожу внутрь, обычные ароматы приветливо обволакивают меня, расслабляя все мои напряженные мышцы, когда я направляюсь к тому, что стало моим креслом.
Она ждет, как обычно, всегда зная, когда я приду.
Она наблюдает за мной, прищурив глаза.
— Что-то в тебе изменилось.
Я моргаю, слегка бледнея. Знает ли она, что я сделала вчера? Что я отняла жизнь? Что я полностью приняла цирк?
Она медленно, понимающе улыбается мне.
— Это хорошо. Ты почти готова.
— Готова к чему? — Тихо спрашиваю я.
— Увидишь. — Она раскладывает карты и кивает мне. — Прочитай их мне. Давай потренируемся сегодня утром.
Я перечитываю карты снова и снова. С каждым разом я становлюсь ближе к истине, и когда я выхожу из палатки, я начинаю понимать, что она имела в виду — я почти готова заменить ее.
— Куда мы едем? — Я спрашиваю Клаба еще раз.
Он улыбается мне, пока ведет машину, а я закатываю глаза и устраиваюсь поудобнее. Он нашел меня возле моей палатки и сказал поехать с ним. Я согласилась, потому что, ну, а что еще мне оставалось делать? Плюс, мне нравится проводить с ним время. Хотя я не ожидала, что он украдет машину Даймонда или увезет нас. Мы проезжаем сельскую местность и сворачиваем в соседний район, и я выпрямляюсь, когда мы направляемся в город, прежде чем припарковаться на Мейн-стрит.
Он выходит и направляется ко мне, открывает дверцу и протягивает мне руку, и только тогда я понимаю, что он полностью одет. На нем черный жилет и длинная рубашка под ним, черные брюки в тон и начищенные до блеска туфли. Он выглядит необычайно красивым, и я чувствую себя очень неловко в своем крестьянском платье в цветочек.
Должно быть, я пялюсь, потому что его губы приподнимаются.
— Тебе нравится то, что ты видишь, Эмбер?
Я густо краснею и протягиваю ему руку. Он помогает мне выйти и подпирает спиной закрывающуюся дверь.
— Я рад, — говорит он, не дожидаясь моего ответа. — Я приоделся ради тебя.
Он переплетает свои пальцы с моими и тянет меня за собой, и мы идем по тротуару, держась за руки. Он улыбается и кивает головой нескольким местным жителям, проходящим мимо, но они обходят нас стороной. Я чувствую на себе взгляды, и когда я оглядываюсь по сторонам, я замечаю, что почти все прекратили то, что они делали, чтобы наблюдать за нами, отмечая нас как чужаков. Клаб ничего не замечает или ему все равно, он насвистывает, пока мы неторопливо прогуливаемся мимо причудливых маленьких магазинчиков, залитых солнечным светом.
Когда мы останавливаемся на углу, в тени березы, я разворачиваю его лицом к себе.
— Это свидание? — Спрашиваю я.
— А если это так? — возражает он со счастливой улыбкой на губах.
Я не могу сдержать улыбку, настолько заразительна его улыбка. Прочищая горло, я пытаюсь подавить смех, который хочет вырваться наружу.
— Тогда я бы спросила, куда мы направляемся.
Наклоняясь, он целует меня в щеку.
— Хорошая девочка. Давай. Сегодня мы не цирковые уроды. Мы просто пара на свидании.
Держа меня за руку, он ведет меня по маленькому городку. Мы разглядываем витрины магазинов и сидим в парке, наслаждаясь солнцем, разговаривая и просто проводя время вместе, как все другие пары. Когда мы проголодались, он сопровождает меня в закусочную на Мейн-стрит, но когда мы заходим внутрь, все вокруг замолкают.
По прошествии дня стало ясно, что мы никогда не станем никем иным, кроме изгоев, и это только напоминает нам об этом сейчас. Все взгляды прикованы к нам, местные жители, неприветливы и недоверчивы.
— Мамочка, это те самые уроды? — шепчет ребенок.
Мать закрывает ребенку рот и наклоняется ближе, не сводя с нас глаз.
— Да. Не разговаривай с ними.
Клаб вздыхает, замечая все эти неприветливые взгляды и резкий шепот, и поворачивается ко мне, его взгляд поник.
— Прости, Эмбер. Я действительно хотел подарить тебе нормальный день. — Он выглядит таким удрученным. Я ненавижу это. Не обращая внимания на пристальные взгляды, я беру его лицо в ладони и поднимаю его, улыбаясь ему.
— Мне не нужно ничего нормального. Мне нужен ты, такой, как сейчас, ничего другого. Я счастлива, когда я с тобой. К черту их и их суждения. Давай лучше пойдем домой и повеселимся. Они нас не заслуживают. Они не заслуживают тебя. — Я повышаю голос, оглядывая закусочную. — Они могут пялиться, но мы все знаем, что они просто завидуют, потому что наша жизнь наполнена весельем и смехом, потому что мы свободны.
Его глаза расширяются, рот приоткрывается, прежде чем закрыться, а затем самая широкая улыбка, которую я когда-либо у него видела, озаряет его лицо, достигая глаз.
— Это лучшее, что ты сказала за весь день.
Я хихикаю, когда он наклоняется, просовывая одну руку мне под ноги, а другую за спину. Он поднимает меня, прежде чем повернуться и открыть дверь спиной. Он смеется вместе со мной, спеша обратно к машине и помогая мне сесть. Мы оба игнорируем перешептывания и взгляды. Пусть они жаждут того, что у нас есть. Как только он садится на свое место, он протягивает руку и берет мою, поднимая ее, чтобы поцеловать костяшки пальцев.
— Давай будем изгоями вместе, детка, — мурлычет он.
— Вместе. — Я улыбаюсь, счастливая и влюбленная.
Глава
27
Я ожидаю, что Клаб вернется в цирк. Вместо этого он останавливает машину на окраине города, которая явно используется местными подростками для парковки, если судить по вмятинам на гравии. Сейчас здесь никого нет, но с высокого холма открывается прекрасный вид на закат и раскинувшуюся перед ним величественную природу.
— Давай, — говорит Клаб, прежде чем пинком распахнуть дверь.
Я следую за ним, вылезаю из машины и обхожу ее спереди, где он стоит. Прежде чем я успеваю спросить, что мы делаем, он обхватывает пальцами мои бедра и сажает меня на капот, затем забирается следом за мной. Мы сидим, прислонившись к лобовому стеклу, вытянув ноги на капот и наблюдая, как солнце медленно опускается к горизонту.
На нас опускается одеяло покоя, пока я не начинаю дышать легче и глубже, чем когда-либо.
— Это прекрасно, — размышляю я, не сводя глаз с того, как небо медленно меняется с синего на красный, затем на желтый и, наконец, на фиолетовый. Вскоре после этого появляются звезды, и позади нас восходит луна. Иногда я забываю, насколько по-настоящему прекрасен наш мир. Я прислоняю голову к лобовому стеклу и впитываю в себя космос. Прошло так много времени с тех пор, как я могла просто смотреть вверх и наслаждаться звёздами.
— Ты когда-нибудь хотела быть среди них? — Спрашивает Клаб, глядя в ночное небо. — Я имею в виду звезды.
— Да, — признаю я с легкой улыбкой. — Было несколько раз, когда Роджер запирал меня снаружи и заставлял спать на заднем дворе. — Когда Клаб поворачивает ко мне голову, я вздыхаю. — Сейчас я в безопасности, так что это не имеет значения, но когда я была там, я часто смотрела на звезды и жалела, что не могу просто… улететь. Я хотела бы оказаться там, наверху, в безопасности и далеко отсюда.
— По какой причине он выгнал тебя наружу? — спрашивает он, его пальцы сжимают колено в гневе из-за меня.
— Я действительно не помню, — отвечаю я. — Я думаю, один раз это было из-за того, что я пропустила пятно, вытирая пыль, но, честно говоря, это могло быть что угодно. Может быть, я неправильно приготовила ужин. Может быть, я приготовила не то, что он хотел. Может быть, я слишком долго разговаривала с кассиром в продуктовом магазине. Может быть, я недостаточно хорошо выглядела в тот день. Если я не была достаточно быстра, чтобы поприветствовать его, когда он приходил домой с работы, я получала какое-нибудь наказание. — Я смотрю на него, мои губы растягиваются в горькой улыбке, когда обвожу взглядом его красивое лицо. — Честно говоря, быть на улице ночью было не так уж плохо, по сравнению с… ну, ты понимаешь.
Его лицо искажается от гнева.
— Ты должна была позволить нам убить его.
Я еще раз вздыхаю, желая, чтобы память о моем муже не испортила этот момент, как и многие другие. Сейчас он далеко, и именно этого я и хочу. Я не хочу вечно жить прошлым.
— Сейчас это не имеет значения. Я в безопасности. Кроме того, я здесь, с тобой. Это все, что мне нужно.
Когда я тянусь к его руке, он без колебаний переплетает свои пальцы с моими. Тепло его мозолистой ладони заставляет мое сердце биться быстрее. Это такое нежное, невинное прикосновение, но я чувствую его всей душой.
— Ты даже не знаешь, кто я такой, — бормочет он, пристально наблюдая за мной.
— Я знаю все, что мне нужно знать, — возражаю я, — но ты можешь рассказать мне больше.
Он улыбается. Обычно его лицо бесстрастно, но когда он улыбается, он прекрасен. Его угловатое лицо требует прикосновений, поэтому я поддаюсь порыву и обхватываю ладонями его острый подбородок, прежде чем прижаться своим лбом к его.
— Ты можешь пытаться напугать меня, шпагоглотатель, — шепчу я, — но я тебя не боюсь.
Он хихикает, и этот звук пронзает меня насквозь.
— Кто сказал, что я хочу, чтобы ты меня боялась? — Спрашивает он, запуская руку в мои волосы и прижимая меня к себе, как будто боится, что я исчезну. — Я бы предпочел, чтобы ты боялась потерять меня.
— Я уже, — шепчу я. — Всех вас… цирк. Теперь ты мой дом, и я не хочу тебя терять. Угроза, исходящая от карт, снова вспыхивает в моей голове, нависающее чувство обреченности, которого я все еще не понимаю. Ни Хильда, ни я не смогли найти ответ, и я этого не понимаю. Иногда карты могут быть такими откровенными, но в других случаях они расплывчаты и загадочны.
— Хорошо, — бормочет он. — Тогда позволь мне заявить на тебя права. Я не хочу говорить о прошлом сегодня вечером. Я бы предпочел сосредоточиться на нашем будущем.
Клаб прижимается своими губами к моим в нежном поцелуе, который удивляет меня. Наша последняя встреча была быстрой и грубой, когда мы пытались уложиться в отведенное время, прежде чем кто-то другой наткнулся бы на нас. Теперь поцелуй ободряющий и исследующий, как будто он ищет ответы на моих губах. Это так нежно, что угрожает разбить мне сердце, и я почти не могу выносить, когда кто-то так деликатен со мной, как будто я стою таких усилий.
Я прижимаю руку к его груди и просовываю ее под рубашку, застегнутую на все пуговицы, чтобы погладить его мышцы. Поцелуй становится глубже, и его другая рука скользит вниз по моей спине, чтобы схватить меня за задницу и притянуть ближе к себе, прижимая к своей твердой длине. Я стону ему в рот, и он проглатывает звук. Это то, что разрушает плотину внутри меня.
Я отбрасываю всякую осторожность, несмотря на то, что нахожусь у черта на куличках, где любой может проехать мимо и увидеть нас в любой момент. Я хочу его. Я хочу его прямо здесь. Я хочу его прямо сейчас. Я хочу, чтобы он затолкал темноту, которую хранит за своей стеной, глубоко внутрь меня. Я хочу, чтобы он уничтожил и переделал меня. Я хочу чувствовать его ножи на своей коже, его язык между моих бедер и его член внутри меня.
— Клаб, — шепчу я ему в губы, и он замолкает, чувствуя мое желание.
Он улыбается мне в губы. — Скажи мне, чего ты хочешь.
— Тебя, — отвечаю я. — Всего тебя.
Он отпускает мои волосы и обвивает пальцами вокруг шеи, прежде чем нежно сжимает ее.
— Как ты меня хочешь?
— Глубоко, мрачно… — хриплю я. — Опасно.
Он наклоняется вперед и щиплет меня за подбородок.
— Как пожелаешь, Куинн.
Он переворачивает нас и толкает меня на капот машины, наваливаясь на меня всем телом. Я ударяюсь немного сильнее, чем ожидала, но меня это почти не волнует, особенно когда он лезет в карман и достает перочинный нож. Он маленький по сравнению с теми, которые он использует в своем шоу, но ужасно острый, такой острый, что я знаю, он может прорезать кожу, как скальпель.
— Мне нравятся ножи, — мурлычет он, и металл поблескивает в лунном свете.
— Неудивительно. — Я извиваюсь под ним, умоляя бедрами.
— Тебе бы понравилось, если бы я применил его на тебе? — спрашивает он, его глаза фокусируются на моих. — Ты бы хотела пролить за меня кровь?
Я киваю без малейшего намека на стыд. Даже сейчас от этой мысли моё влагалище сжимается, а его пальцы сжимаются на моем горле.
— Остальным не понравятся отметины, которые я оставлю на тебе, — признается он. — Они захотят добавить свои собственные.
Он опускает нож и нежно прижимает его к моей ключице. Ощущаю легкую боль, прежде чем он наклоняется и проводит языком по тому следу, который оставил на мне. Я дергаюсь под ним и стону. Когда нож опускается к верху моего платья и без усилий разрезает материал, я практически мурлыкаю, и трусь друг о друга. Он прорезает длинную полосу вниз, пока мое платье не распахивается и я не остаюсь обнажённой.
— Ты такая красивая, когда такая, — размышляет он, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть меня.
— Какая? — Задыхаясь, спрашиваю я, нуждаясь в большем.
Его глаза встречаются с моими. Полные тьмы. Его глаза — черные озера, его собственная тьма танцует в его взгляде, умоляя выпустить ее наружу.
— Мне понравилось, когда твой рот обхватывал мой член, Эмбер. На этот раз я не оставлю тебя в стороне.
Он сползает по капоту машины, пока не встает, затем хватает меня за бедра и подтягивает к краю капота, моя задница свисает с блестящего металла. Я смотрю, как он опускается передо мной на колени, но напрягаюсь, когда он заносит нож между моих бедер. У меня и раньше были ножи возле киски, и это было не самое веселое времяпрепровождение. Я вся в шрамах, и внизу я ничем не отличаюсь, но он, кажется, не замечает этого, когда наклоняется и прижимает лезвие плашмя к моему клитору. Он не режет, но холодная сталь пронзает меня насквозь, и я ахаю. Но я не двигаюсь, боясь, что он причинит мне боль.
— Укроти свой страх, Куинн, — шепчет он. — Здесь тебе нечего бояться. Только не меня.
Я пытаюсь, но мое прошлое грозит застрять у меня в горле. Мое сердце бешено колотится в груди, а тело так напряжено, что болят плечи.
— Мое настоящее имя Хит, — внезапно говорит он, и я смотрю на него сверху вниз, встречаясь с ним глазами. — У меня нет фамилии, насколько я знаю. Моей матери ее не дали, так что и мне тоже. Я вырос среди проституток и преступников, и к тому времени, когда мне исполнилось семь, я приторговывал наркотиками. — Он расстегивает рубашку и сбрасывает ее. — Этот шрам прямо здесь — от пули, полученной, когда мне было девять, — говорит он, указывая на шрам в виде звезды. Теперь вокруг него есть татуировка с изображением уробороса, как будто он демонстрирует шрам, а не пытается его скрыть. — Это из тех времен, когда Свобода настигла меня, когда я подошел слишком близко, и ей это не понравилось. — Он указывает на длинный тонкий шрам у себя на бицепсе. Царапина небольшая для тигрицы, но явно не опасная для жизни.
Он указывает на шрам на внутренней стороне моего бедра, особенно большой. Он рваный и плохо заживший, который никогда не пройдет. Я сглатываю и встречаюсь с ним взглядом.
— Роджер подумал, что я флиртую с соседом, потому что я поблагодарила его за запеканку, которую прислала его жена, когда испекла слишком много. Он изрезал меня зазубренным хлебным ножом.
Он кивает, и хотя уголки его глаз сужаются, он не злится. Он указывает на серию из пяти маленьких круглых шрамов, все сморщенные и уродливые на верхней части моего левого бедра. Еще три на правом.
— Ожоги от сигарет, — шепчу я. — У каждого своя причина. Я не помню их всех.
Его пальцы поднимаются к моему животу, к линиям там. Я отворачиваюсь, не желая говорить о них, но его сильные пальцы хватают меня за подбородок и заставляют посмотреть ему в глаза. Он снова проводит по шрамам.
— Я… я была беременна, — выдыхаю я. — Роджер не хотел детей.
На этот раз его черты искажаются таким сильным гневом, что он захлестывает меня. Несмотря на ярость, кипящую в его глазах, он наклоняется и целует каждую царапину, каждый шрам там, прежде чем переместиться к моим бедрам и проделать то же самое, прослеживая каждую. Его глаза встречаются с моими.
— Ты не она, — хрипит он. — Больше нет. Ты не боишься. Ты не боишься темноты. Ты — тьма. Так же, как и я, так же, как Спейд, Даймонд и Харт. — Его пальцы сжимаются на моих коленях. — Ты не одна.
— Я не одна, — повторяю я, глядя ему в глаза, боясь отвести взгляд и увидеть призраков, окружающих нас.
Он кивает.
— Больше никогда.
Мгновение задерживается между нами, тяжело повисая в воздухе, а затем мой разум проясняется. Страх рассеивается, и его место занимает другая эмоция — желание.
— Возьми свой нож, — говорю я. Он делает это без колебаний. Я хватаю его руку и направляю ее к своей ключице, где он уже сделал порез. — Тут, — подбадриваю я. — Вырежь трефу.
Он вздрагивает от неожиданности, его глаза расширяются одновременно от желания и шока.
— Ты уверена?
— Да, — бормочу я. — Сделай это.
Он несколько секунд наблюдает за моим лицом, прежде чем наклоняется и прижимает кончик ножа к моей коже. На мгновение это покалывает, но затем сменяется тупой болью, которая заставляет мою киску пульсировать. Он двигается умелой рукой, пока не откидывается назад и не любуется делом своих рук.
— Все готово, — бормочет он, складывая нож.
— Хорошо, — шепчу я. — Теперь трахни меня. — Когда я вижу выражение его лица, я добавляю:
— Я сказала, что хочу тебя всего. — Я наклоняюсь, обнимаю его и шепчу: — Мы уроды, помнишь?
Я протягиваю руку между нами и расстегиваю молнию на его брюках, прежде чем проникнуть внутрь и обхватить его член. Он твердый, как сталь, и когда я обхватываю Его член, он подпрыгивает. Он стонет, а затем его рука снова сжимает мое горло.
— Как пожелаешь, — рычит он, повторяя свои предыдущие слова.
Нежное исследование исчезает. Ушел милый мужчина, который хотел пригласить меня на обычное свидание, и на его месте демон, который любит играть с ножами.
Он поворачивает меня и прижимает мои бедра к передней решетке радиатора, прежде чем прижать грудью к капоту. Его пальцы ложатся сбоку на мой череп, когда я прижимаюсь щекой к прохладному металлу, удерживая меня там, в то время как другой рукой он хватает меня за задницу и сжимает. Его член танцует у моего отверстия, истекая возбуждением так же, как и я.
— Скажи, что хочешь меня, — приказывает он, потирая головкой члена мои складочки.
— Я хочу тебя, — говорю я ему, отчаянно нуждаясь в нем, и отталкиваюсь, требуя большего.
— Скажи, что я тебе нужен, — рычит он.
— Ты мне нужен. — Я трясу задницей.
— Хорошая маленькая звездочка, — мурлычет он прямо перед тем, как войти в меня.
Я вскрикиваю от удивления и удовольствия, когда его таз касается моей задницы. Он не дает мне времени привыкнуть. Вместо этого он вырывается и снова входит в меня, трахая жестко и грубовато. Мои бедра болезненно прижимаются к решетке, но мне все равно. Мгновение спустя я чувствую холодную сталь его клинка у своего позвоночника, оставляющую крошечные красные линии на моей коже. Я вскрикиваю с каждым ударом, с каждым жгучим порезом, который он добавляет время от времени, когда вдавливает нож еще немного.
Когда его рука хватает меня за волосы и дергает назад, так что мой позвоночник болезненно выгибается, он кусает меня за ухо, и нож оказывается у моей груди.
— Скажи мне, что ты выбрала меня, — требует он.
— Я выбираю тебя.
— Скажи, что любишь меня, — рычит он, проводя лезвием по моему соску.
У меня перехватывает горло, и я пытаюсь повернуться и встретиться с ним взглядом. Он не отпускает меня, заставляя смотреть на дорогу, где появляются фары.
— Скажи, что любишь меня, — снова приказывает он. — Скажи это.
Я открываю рот, закрываю его, а потом соображаю, какого черта. Я действительно люблю их четверых.
— Я люблю тебя, — прохрипела я, вцепившись руками в металлический капот, когда свет фар приблизился.
— Хорошая девочка, — мурлычет он. — А теперь скажи мне, что ты жаждешь этой темноты, что это все, чего ты когда— либо хотела.
Он трахает меня жестче, жесткими толчками. Фары освещают гравийную землю, несущуюся к нам. Скоро они увидят, как Клаб трахает меня на капоте, и мы не остановимся. Если они остановятся, они умрут. Я почти хочу, чтобы они это сделали.
Свет фар освещает нас, ослепляя меня на секунду, и машина замедляет ход, наблюдая, прежде чем тот, кто за рулем, заводит двигатель и трогается с места, снова оставляя нас в темноте.
Клаб посмеивается мне в ухо. — Я почти хотел, чтобы это услышали зрители. А теперь будь хорошей девочкой и расскажи мне.
— Это все, чего я когда— либо хотела. Мои глаза закатываются, когда он проводит лезвием по моей груди и оставляет там маленькие линии. — Боже!
— Хорошая маленькая звездочка, — мурлычет он. — А теперь кончи для меня.
Он трахает меня так сильно, что я вскрикиваю от каждого толчка, затем я разрушаюсь, как он и приказал, мой оргазм захлестывает меня, пока я не вижу звезды, которыми, по его словам, я являюсь, мой голос разносится в воздухе вокруг нас пронзительным криком. Я все еще дрожу и вскрикиваю, когда он стонет мне в ухо и дергается внутри меня. Он стаскивает меня с капота и толкает на колени, больно сжимая мой рот. Он засовывает свой член мне в горло, и я снова кончаю, крича по всей его длине, прежде чем давлюсь и хватаюсь за его бедра в попытке отдышаться. Он не позволяет мне отстраниться, его тепло струится по моему горлу. Его стоны наполняют воздух вокруг нас точно так же, как и мои мгновением раньше. Я не могу дышать, мои глаза закатываются, пока я борюсь за воздух, но только для того, чтобы он отстранился в последний момент. Я набираю полные легкие воздуха, моя грудь горит, когда он поднимает меня на ноги. Мои ноги угрожают подломиться, но он поддерживает меня, чтобы я не упала. Он прижимается своими губами к моим, пробуя себя на вкус.
Когда он откидывается назад и встречается со мной взглядом, я хихикаю. Это начинается как нечто незначительное, а затем перерастает в настоящий смех. Он присоединяется ко мне, мы оба тяжело дышим и пытаемся отдышаться во время нашего смеха. Он держит меня в своих объятиях и крепко прижимает к себе, меня в моем разрезанном платье, а его в его брюках.
— Поехали домой, — говорит он, когда мы можем остановиться.
Я киваю, и когда он берет свою рубашку и оборачивает ее вокруг меня, тщательно застегивая каждую пуговицу, мое сердце болезненно сжимается.
Я действительно люблю его. Я люблю их всех.
Я также принимаю каждую частичку тьмы, которая приходит с этим.
Глава
28
Неделя проходит без происшествий. Цирк устраивает свои представления, а я наблюдаю за ними со стороны, помогая, когда могу. Когда доктор Луис снова приходит проведать меня, я с радостью протягиваю ему свой гипс.
— Пожалуйста, скажи мне, что пора, — прошу я, улыбаясь.
Доктор Луис был сильно занят, и это отразилось на его лице. Он заботился обо всех детях, следил за тем, чтобы они набирали вес здоровым способом, и лечил тех, кто пришел с ранами. Их часто можно увидеть бегающими по цирковым шатрам, счастливыми и улыбающимися — не всех, но многих. Они никогда не забудут время, проведенное в этом приюте, но, по крайней мере, мы можем помочь им сохранить хорошие воспоминания. Я провожу с ними время каждый день, рассказывая истории о драконах и принцессах, которых не нужно спасать, и о принцах, которые храбры и заботливы. Они внимательно слушают, впитывая истории, и я знаю, что теперь они в это верят. Может, это и сказки, но они видели, как мы с ребятами спасли их. Надежда есть, и мы ее часть.
— Я бы сказал, что самое время снять его. — Доктор Луис кивает, постукивая по гипсу. — Тебе нужно будет поработать над восстановлением мышечной массы, но я думаю, с тобой все будет в порядке.
Он осторожно отстегивает гипс и стаскивает его, затем сгибает мою ногу и все проверяет.
— Болит где-нибудь? — спрашивает он.
— Иногда бывает тупая боль, особенно холодными ночами, — отвечаю я.
Он кивает.
— К сожалению, я ничего не могу с этим поделать. Скорее всего, теперь ты будешь вечно с этим бороться, но, по крайней мере, рана зажила, и ты можешь ходить. — Он жестом показывает мне встать. — Давай посмотрим.
Я встаю и осторожно переношу вес тела на ногу. Резкой боли или внезапной судороги нет, поэтому я делаю один шаг, затем другой. Ухмыляясь, я поворачиваюсь обратно к доктору Луису и обнимаю его.
— Спасибо тебе, — говорю я, желая, чтобы он знал, как много это значит для меня. Доктор Луис хорошо заботился обо мне, пока я была ранена, и теперь я снова могу ходить. Наконец-то я освободилась от ботинка!
— Не стоит меня благодарить. — Он краснеет. — Это часть работы.
— Не будь таким скромным, — поддразниваю я. — Ты потрясающий. Посмотри, как хорошо ты заботишься о детях.
— Любой поступил бы так же, — говорит он, и его лицо краснеет еще сильнее.
— Нет, — протестую я, качая головой. — Мы с тобой оба знаем, что мало бы кто так сделал бы.
Эти слова повисают между нами, прежде чем он прочищает горло.
— Хорошо. Если у тебя еще что-нибудь заболит, дай мне знать. Но полегче с этой ногой на некоторое время. Я бы не хотел, чтобы ты повредила ее снова. Не прыгай с высоты и не бегай по пересеченной местности, — дразнит он, прежде чем погладить меня по голове и выйти за дверь, оставив меня с улыбкой смотреть ему вслед.
Я снова сгибаю икру и смеюсь от этого ощущения.
— Наконец-то, — бормочу я, прежде чем выйти из своей палатки.
Хильда настаивает, чтобы мы встречались каждый вечер. Мне нравятся наши занятия, и чем ближе я подхожу к чтению карт так же хорошо, как и она, тем дольше она настаивает, чтобы мы практиковались. Вот почему я оказываюсь в ее палатке за полночь, и мои глаза начинают стекленеть, когда я смотрю на стопку карт передо мной.
— Еще раз, — подбадривает Хильда, — и тогда мы сможем закончить на сегодня.
Я покорно киваю и вздыхаю, не отрывая взгляда от стопки. Я сосредотачиваюсь на том, что хочу, чтобы карты показали мне. Я тянусь к статике в воздухе и ощущению жужжания под моей кожей. Я закрываю глаза и копаю глубже, растворяясь во тьме своей души, затем кладу руку поверх стопки.
— Покажи мне, — шепчу я. Я убираю руку и открываю глаза, наблюдая, как стопка вибрирует от энергии. Мгновение это ничего не дает, а затем три карты выскальзывают из середины стопки и взмывают в воздух.
Я моргаю, особенно когда одна из них — карта джокера, та самая, которую я когда-то сжимала в своей кровоточащей руке.
— Как она сюда попала? — Спрашиваю я, а затем сосредотачиваюсь на других картах. Осознание приходит ко мне в тот же момент, что и к Хильде. Я, спотыкаясь, поднимаюсь со стула и смотрю на нее широко раскрытыми глазами. — Хильда…
— Я понимаю, — хрипло произносит она. — Иди! Предупреди остальных!
Как только я распахиваю створки палатки, воздух наполняют первые крики. Я поворачиваю голову в их направлении, и спотыкаясь, иду на звук, крепко сжимая пальцы. Языки пламени начинают взбираться по палатке на самом дальнем краю цирка, прежде чем перебраться на следующий. Новые крики разорвали ночь, но на этот раз от боли, а не от страха.
Ужас наполняет меня, когда я бросаюсь вглубь цирка.
— Проснитесь! — Я кричу так громко, как только могу, мой голос срывается от ужаса. — Проснитесь! Пожар! Там пожар!
Я срываюсь с места и бегу в направлении пламени, но секундой позже до меня доносятся другие звуки. Радостные возгласы.
— Сдохните, уроды! — кричит кто-то, прежде чем раздается смех.
Раскаленная добела ярость обрушивается на меня с такой жестокостью, что я чуть не спотыкаюсь под ней.
— На нас напали! — Я кричу, переключая предупреждение. — На нас напали!
Даймонд проносится между палатками передо мной так внезапно, что я вздрагиваю. На лице у него маска, а в руке он держит мачете. Он видит меня и бросает мне мою маску и большой гаечный ключ, который используется для такелажа.
— Сколько? — спрашивает он.
— Я не знаю, — отвечаю я, надевая маску и поднимая гаечный ключ. — Но огонь быстро распространяется.
Мы мчимся на крики. Ночь озаряется адом, когда языки пламени танцуют по палаткам, распространяясь подобно болезни. Мы проходим мимо одной, внутри которой кричат люди, отчаянно пытающиеся выбраться. Другие поливают пламя водой, пытаясь остановить распространение пламени, но оно голодает. Огонь поглощает и разрушает все на своем пути, и моя ярость растет. Мое единственное облегчение — это то, что дети находятся по другую сторону цирка, так что у кого-нибудь будет время предупредить их.
Передо мной появляется мужчина с горящими от разрушения глазами, который несет канистру с бензином. Я узнаю его — не потому, что я его знаю, а потому, что он был в закусочной и пялился на нас с Клабом, когда мы вошли. Позади него появляется другой мужчина, тоже легко узнаваемый.
— Горожане, — рычу я Даймонду, рассказывая ему все, что ему нужно знать.
Городские придурки решили, что нам здесь не место.
— Посмотри на этих уродов, — смеясь, кричит он своему приятелю, а затем плюет мне под ноги. — Ты должна сгореть вместе с палатками.
Я улыбаюсь под маской, хотя он и не может этого видеть.
— О, я сгорю, — воркую я, — но не раньше, чем попаду в ад. Прямо сейчас твоя очередь.
Его глаза расширяются, когда я бросаюсь на него. Думаю, он не ожидал, что я что-то сделаю. Я бью гаечным ключом ему в висок, вырубая его прежде, чем он понимает, что произошло. Даймонд разрывает противника пополам, почти сразу заглушая его крики ужаса. Кровь брызжет на его обнаженную грудь, пятная маску, и когда он поворачивается ко мне, он представляет собой такое прелестное зрелище.
— Давай, — рычит он. — Давай поохотимся.
Окруженные пламенем, мы бродим по территории, выслеживая тех, кто осмелился напасть на цирк. Он зол, его ярость такая же горячая, как моя собственная, поэтому мы поим ее кровью тех, кто причинил нам зло.
Кто-то держит пламя под контролем, не давая ему распространиться, но горит по меньшей мере четверть цирка. Мы находим пятнадцать человек, все из города, у каждого при себе оружие и канистра с бензином. Никто из них не готов к тому, что мы дадим отпор, очевидно, считая уродов слабаками, но они понятия не имеют о том, какое осиное гнездо они разворошили.
Когда мы достигаем края цирка, мы обнаруживаем, что последние из них убегают в ночь со страхом в глазах, когда мы с Даймондом появляемся из пламени, наша одежда и тела покрыты кровью. Какое зрелище мы, должно быть, представляем.
Я запоминаю каждое из их лиц, когда они оглядываются через плечо, отмечая их в памяти.
Никому не удастся сжечь дотла наш цирк и остаться безнаказанным.
Никому.
Глава
29
В цирке полный бардак. Страх пронизывает бледные лица, ищущие меня в толпе, ищущие ответы. Все колеблются, неуверенные. Мой долг как директора манежа — присматривать за ними и обеспечивать их безопасность. Я потерпел неудачу. Я тяжело ощущаю этот вес, когда маленькая ручка проскальзывает в мою. Опустив взгляд, я всматриваюсь в залитое кровью лицо Эмбер, ее маска сдвинута назад, чтобы обнажить его.
— Хорошо, нам нужны люди, чтобы убедиться, что все пожары потушены. Кто-то также должен проверить, как там дети. Сохраните те части палаток, которые сможете. Соберите наших… Соберите наших мертвых, выдыхает она. — Даймонд и я еще раз проверим цирк на случай, если еще кто-нибудь из горожан прячется. Вперед! — Она хлопает в ладоши, и люди приходят в движение, выглядя решительными теперь, когда у них появилась цель.
— Спасибо тебе, — бормочу я, благодарный ей в этот момент. Обычно я контролирую ситуацию и знаю, что делать, но это было неожиданно. Даже сейчас запах обугленной плоти обжигает мой нос, а крики звенят в ушах. Сегодня ночью погибли несколько моих людей, и я ничего не смог для них сделать. Я не смог их спасти.
— Конечно. Мы семья, — отвечает она, прежде чем потянуть меня за руку, чтобы я пошевелился. — Нам нужно убедиться, что никто не прячется.
Я иду в ногу с ней, пока мы обыскиваем каждый уголок цирка. Мы находим Клаба, защищающего детей, убедившись, что те, кто все еще хнычет от страха, знают, что они в безопасности. Он ютится с ними в центре, инструктируя всех, с кем все в порядке, проверить тех, с кем может быть что-то не так. Харт висит над палатками, пытаясь исправить некоторые повреждения и посмотреть, можно ли их спасти. Нам придется заменить то, что мы потеряли, и он делает все возможное, чтобы исправить то, что можно временно починить. Спейд помогает нести наших мертвых, его лицо искажено горем, а Свобода плетется за ним, печально вздыхая. Даже тигр чувствует, какой огромной потерей это было. Все мрачны и сердиты.
Я тоже это чувствую.
Как они посмели напасть на наш дом? На наших людей?
Они заплатят за это.
Когда мы находим одного из нападавших живым и прячущимся за палаткой, сила, о которой я и не подозревал, наполняет меня. Я поднимаю его одной рукой, когда он стонет и прижимает ладонь к ране на боку. Когда позади меня появляется Харт, я бросаю мужчину к нему. Мой голос звучит ровно и яростно. — Привяжи его повыше. Я проверю, нет ли других. — Я бросаю взгляд на бледного, испуганного мужчину. — А после мы собираемся немного поговорить.
Я знаю, что моя улыбка зловещая, и вздох, который он издает, только подтверждает это. Харт хихикает, уводя его прочь, Эмбер стойко идет рядом со мной. Я прослеживаю за ее взглядом и вижу одного из наших клоунов, Монти, лежащего ничком в траве в нескольких футах от меня. Его рука протянута к палатке, словно предупреждая того, кто может находиться внутри, а в спине у него нож.
Из палатки высовывается маленькая головка.
— Теперь здесь безопасно? Клоун сказал, что я буду в безопасности, прячась здесь. — Глаза мальчика падают на Монти и начинают увлажняться, как будто он только сейчас понял, что произошло.
Эмбер пораженно смотрит на меня, затем падает на колени.
— Теперь все в безопасности, — говорит она, раскрывая руки, и, несмотря на кровь, ребенок бросается в ее объятия. Она поднимает его в воздух и поворачивается, направляясь к ближайшему сотруднику цирка. — Ты можешь отвести его к остальным?
— Конечно.
Она передает ребенка, и когда она снова смотрит на меня, в ее глазах читается жажда крови, которую я чувствую всей душой.
Наша королева разгневана, очень разгневана, и она хочет отомстить.
К тому времени, когда мы покидаем цирк, мы находим троих их людей живыми, все с различными травмами. Мы связываем их и встаем перед ними, наши маски на месте. Кровь покрывает большинство из нас, когда мы преследовали и убивали их людей, и мы позволяем им видеть это, чтобы они поняли, что им не выбраться отсюда живыми.
Харт хихикает, когда он запрыгивает на один из такелажных столбов и танцует по нему с ножом в руке, когда начинает петь.
— Утка, утка, гусь! — Он указывает на того, кто отшатывается, насколько позволяют ему веревки. — Ты не пойдешь спать? Я хочу поиграть, поиграть с тобой сегодня! — Он прыгает на них, и они кричат от страха. — Бу. — Он хихикает и отскакивает назад, скользя вокруг Эмбер. — Хотел бы я видеть, как ты убиваешь их. Что за зрелище.
— Харт. — предупреждает она и указывает на свои ноги. — Сядь. Ты сможешь поиграть с ними, когда мы закончим.
— Обещаешь? — спрашивает он, надувшись.
— Я обещаю. — Она гладит его по голове, и он опускается на колени рядом с ней, как собака. Похоже, наша королева приручила нашего зверя или, по крайней мере, сделала так, что он подчиняется только ей. Она гладит его по волосам, пока он продолжает играть ножом, рисуя на песке, когда я делаю шаг вперед.
Я скрещиваю руки на груди, разглядывая троих мужчин, в то время как Спейд стоит в одной стороне, Клаб — в другой.
— Говори, или я позволю Куинн и Харту поиграть с тобой. Поверь мне, ты этого не хочешь. Они вдвоем сейчас очень воодушевлены, — предупреждаю я. И они не единственные. Клаб рычит, ударяя кулаком по лицу одного из них, когда тот извивается, пытаясь вырваться. Спейд пинает другого, рявкая приказ говорить. Мы все злы и на взводе.
— Вы окружены и беспомощны, — говорю я им низким и убийственным голосом. — Теперь вы в цирке. Никто не может спасти вас, и вы будете молить о смерти, прежде чем мы покончим с вами.
Тот, что посередине, смотрит на Эмбер. Я не знаю, что он видит в ее лице, но его глаза расширяются и он переводит взгляд на меня.
— Мы ненавидим вас, — выплевывает он. Несмотря на страх, ненависть побеждает. — Ты можешь убить нас. Это ничего не изменит.
— О, мы не собираемся тебя убивать. Не сразу, — насмехается Эмбер. — Сначала мы поиграем с тобой.
Он снова смотрит на нее, его ноздри раздуваются от отвращения, но его страх силен. В конечном итоге это побеждает.
— Какой-то парень…
Его друг толкает его локтем.
— Заткнись, — шипит он.
Я выхватываю нож из-за пояса и бросаю его. Может, я и не так хорош, как Клаб, но я не отстаю. Нож вонзается прямо ему в грудь. Он булькает и задыхается, в ужасе глядя вниз, когда начинает умирать. — Невежливо прерывать кого-то, когда он говорит, — предупреждаю я, оглядываясь на мужчину посередине. И он, и его друг теперь борются всерьез. — Продолжай.
Эмбер прыгает вперед и приседает перед ним на корточки, прижимая топор к его подбородку.
— Он имеет в виду сейчас, иначе… — Она тянет его вниз, слегка перерезая ему горло, и он отшатывается, пытаясь увернуться от нее.
— Я не знаю, ладно? Какой-то парень, который проходил мимо, говорил нам о вас, ребята. Он сказал нам, где вас найти и как легко будет вас остановить, поскольку полиции все равно, что с вами будет. Вы не такие, как мы. Вы уроды. Это показалось мне хорошей идеей! — Он снова дергается. — Убери ее к чертовой матери от меня!
Эмбер откидывается назад, наклоняя голову.
— Какой мужчина?
— Я не знаю, незнакомец, — шипит он, а затем плюет в нее, несмотря на свой страх.
Мы замираем. Она медленно поднимает руку и проводит ею по маске, куда он плюнул.
— Ты пожалеешь об этом, — предупреждает она, хватая топор и отдергивая его назад. Его мучительный крик сотрясает воздух, когда она со всей силы вонзает топор ему в ногу и продолжает рубить, отсекая его от колена. Его друг кричит, пытаясь вырваться, когда его забрызгивает кровью. Я наблюдаю, обдумывая его слова, в то время как сердце радостно хлопает и кто-то подбадривает меня. Никто из нас не делает попытки остановить ее, когда она переводит взгляд на его вторую ногу и начинает рубить.
— Он прав, — замечаю я, перекрывая его крики. — Полиции все равно. Мы чужаки, уроды. Они и пальцем не пошевелят, чтобы помочь нам. Нам нужно либо убить их, либо как-то наказать. В любом случае, мы предоставлены сами себе.
— Они пришли сюда, в цирк, — напоминает мне Харт. — Они пришли в это место без правил, без законов и вошли по собственному желанию. — Его ухмылка порочна. — И мы дадим им то, что они хотят — уродов.
Эмбер, теперь тяжело дышащая и вся в крови, оглядывается на меня.
— Они умрут. Они пришли сюда за смертью, так что они ее получат. Схватив мужчину за челюсть, она заставляет его открыть рот, когда он приходит в себя от вызванной болью потери сознания. Он снова начинает сопротивляться, несмотря на сильную потерю крови. — Не двигайся, или все пойдет не так.
Он замирает с широко раскрытыми глазами, когда она хватает его за язык. Он паникует, кряхтя от страха, когда она зажимает его пальцами.
Она ухмыляется и отрубает его топором, прежде чем бросить в его друга.
— Плюнь в меня сейчас, ублюдок.
Его крик — уникальный звук без его языка, а затем он снова теряет сознание, падая на пол. Она встает и отступает назад с окровавленным топором в руке. Его кровь растекается по песку, и я знаю, что пройдет совсем немного времени, и он умрет.
— Она права. Убей его. — Я киваю на другого. — Тогда мы сожжем все тела. Мы избавимся от всех следов, что когда-либо были здесь. Пришло время двигаться дальше.
Поворачиваясь, я направляюсь к выходу, чтобы отдать приказ. Рев этого человека наполняет воздух позади меня, когда моя семья набрасывается на него и вымещает свой гнев за смерти и разрушения, которые они вызвали.
Я не могу удержаться от улыбки. Это как симфония для моей тьмы.
Глава
30
Мы собираем вещи в рекордно короткие сроки, желая уехать до восхода солнца. Мы не можем восстановить выжженную землю, и мы не можем забрать наших мертвых с собой. Мы хороним их под ближайшим деревом, ставим надгробия и молимся за их безопасный переход в следующую жизнь, а затем отправляемся в путь.
На наших сердцах тяжесть, и мы устали после долгой ночи, проведенной за уборкой и перевязкой ран, но мы знаем, что нам нужно продолжать. Мы по очереди садимся за руль, и на этот раз едем дальше, чем раньше, почти шесть часов, пока Даймонд наконец не чувствует себя умиротворенным.
Однако нечестивым нет покоя, и как только мы находим идеальное поле у реки, мы начинаем процесс обустройства. Сегодня необычно тихо и грустно, несмотря на то, что обычно все складывалось счастливо. Это чувствуют даже дети. Они помогают, как могут, и, видя, как они пытаются всех подбодрить, я улыбаюсь, но я не могу забыть того, что произошло.
Цирк казался безопасным местом для нас, выживших, но так ли это на самом деле?
Думаю, только время покажет.
Мы погружаемся в рутину. Прошла неделя после инцидента, который заставил нас бежать, и больше ничего не произошло. Мы все еще скорбим о потерях, и ясно, что цирк остро это чувствует, но жизнь не может остановиться, даже из-за смерти.
Вот почему, когда ночью раздается зов, я не удивляюсь, хотя и замечаю, что теперь он раздается чаще. Ребята упомянули, что пару лет назад это случалось всего раз в несколько месяцев, потом почти каждый месяц, но теперь это происходит каждую неделю.
В мире так много страданий, зло берет верх и охотится на слабых. Мы — все, кто стоит у него на пути, и цирк это знает. Это также дает нам возможность сосредоточиться, вернуть себе силы, поэтому, как всегда, мы отвечаем.
На этот раз призыв уводит нас дальше от маленького городка, рядом с которым мы находимся. Мы проезжаем мимо больших домов к старой церкви и кладбищу на холме, откуда открывается прекрасный вид на все это. Каменная табличка с гордостью сообщает, что он был построен более ста лет назад.
Когда я смотрю на могилы, я чувствую страдание.
Зов ведет нас через могилы и древние надгробия к более новым в глубине. Мы проходим мимо часовни и направляемся к роще деревьев и небольшому склепу. На каменной табличке над маленьким серо-белым зданием написаны греческие или, может быть, латинские надписи. Дверь заперта на цепочку, которой, похоже, пользовались недавно, так как на ней нет ни пыли, ни паутины, несмотря на то, что остальная территория закрыта.
Я киваю, зов пульсирует глубоко в моей душе, давая мне знать, что мы близки.
— Спейд, — приказывает Даймонд.
Не говоря ни слова, Спейд наклоняется, хватает огромный бронзовый замок и дергает вниз, срывая его. Мои глаза расширяются от силы, которая, должно быть, потребовалась, чтобы совершить такой подвиг, и да, во мне пробегает немного желания. Он подмигивает мне, как будто знает мои мысли, и берется за огромную дверь. Его руки напрягаются, когда он открывает ее. Клаб помогает, пока Даймонд, Харт и я ждем, наблюдая за тем, что будет на другой стороне.
Кто бы это ни был, он должен быть жив, верно?
Мы все прикрываем рты от вони, которая наполняет воздух, когда дверь наконец открывается. Я напрягаю зрение в темноте, пока Харт не зажигает свою зажигалку и не бросает ее внутрь. Раздается слабый стон, и мы обмениваемся взглядами. Я вхожу вслед за Даймондом, в ужасе от ожидающего нас зрелища.
Там мальчик-подросток, не старше шестнадцати, свернувшийся калачиком в самой глубине, в вонючей тонкой одежде, дрожащий от холода. Он моргает от внезапного света.
В руках он держит согнутую карту джокера.
Его губа разбита, а большая часть лица покрыта пятнистыми фиолетовыми и желтыми синяками, которым на вид не менее нескольких дней. Одна из его рук висит под странным углом, и он, очевидно, пытался прижать ее к груди. Вся его открытая кожа покрыта ожогами и порезами.
Его горло сжимается, когда он пытается заговорить, но поначалу у него ничего не выходит. Он заставляет себя сесть прямо, тяжело прислоняясь спиной к каменной стене.
— Кто вы? — спрашивает он хриплым от жажды и боли голосом, как будто он провел огромное количество времени, крича.
Как давно он здесь?
Несколько дней, если судить по его зловонию и состоянию.
— Ты позвал нас, — тихо говорит Даймонд, кивая на карту. — Расскажи нам, что произошло.
Он моргает, переводя взгляд с карты на нас, и снова на нас, в его взгляде замешательство. Я понимаю чувство замешательства и отчаянной надежды, которое приходит с осознанием того, что ты вот-вот будешь спасен.
— Мои… Люди, которых я считал своими друзьями, бросили меня здесь умирать. Они всегда были злыми, издевались надо мной, но я был просто счастлив, что они есть. Я никогда не думал, что они зайдут так далеко. — Он кашляет, и мы ждем. — Мы пришли сюда выпить и повеселиться… Ну, так они мне сказали, но когда мы пришли сюда, они все набросились на меня. Они начали избивать меня. Я думал, они собираются убить меня, потом они жгли меня и… — Его лицо наполняется стыдом, его рука опускается к штанам. Я понимаю, что они разорваны, и мое сердце болит за маленького мальчика и невинность, которую он потерял. — Они по очереди занимались со мной. Я не мог их остановить. Я думал, что на этом все закончится, но потом они бросили меня сюда, все время смеясь. Они сказали, что я умру здесь, и никому не будет дела. — Он приподнимает голову, слезы медленно текут по щекам. — Они были правы. Никому не будет дела. Я один из десяти братьев и сестер. Моя семья очень бедна. Они даже не заметят, что меня нет, или подумают, что я сбежал. Всем наплевать.
— Нам не все равно, — мягко отвечаю я ему. — Нам не все равно.
— Мы можем помочь тебе выздороветь и найти тебе лучшую жизнь, или ты можешь пойти с нами. Ты также можешь отомстить, и заставить их заплатить за то, что они сделали с тобой. Ценой будет остаток твоей жизни. Она будет нашей. Ты присоединишься к нам, к Цирку Обскурум. Это твой выбор, — объясняет Даймонд. — В любом случае, теперь ты в безопасности.
Они оставили его здесь умирать с голоду, одного в темноте, в компании только мертвых.
Это самая мрачная форма пыток и ужасной смерти.
— Я даже не знаю, реален ли ты, или это галлюцинация, или я мертв, но я хочу отомстить. Я выбираю месть. Я хочу, чтобы они страдали за то, что они сделали со мной. Я хочу, чтобы они заплатили, — рычит он и, несмотря на свои травмы, умудряется сесть немного выше.
— Да будет так. — Даймонд протягивает руку, давая ему такую же возможность, как он сделал со мной. В конце концов, он должен этого хотеть.
Мы не сможем спасти их, если они не захотят, чтобы их спасали.
Мальчик с болезненным стоном поднимается на ноги и кладет свою руку в ладонь Даймонда, его взгляд становится жестким.
— Забери мою жизнь, — говорит он. — Забери все, только позволь мне сначала увидеть, как они страдают.
Я смотрю на остальных, зная, что мы все будем залиты кровью врагов этого мальчика еще до восхода солнца, и я с нетерпением жду этого.
Глава
31
— Как тебя зовут? — Спрашиваю я мальчика, когда мы помогаем ему подняться на ноги. Он в тяжелой форме, ослаб от недостатка пищи и побоев. Ему потребуется время, чтобы восстановиться, но, по крайней мере, мы нашли его, пока не стало слишком поздно. Он держит карту джокера зажатой в руке, пока мы помогаем ему выбраться из мавзолея. Я не думаю, что кто-то из нас хочет заставить его отдать ее. Пока нет. У нас для этого достаточно времени.
— Мелвин, — отвечает он, у него перехватывает горло. — Моё имя Мелвин.
— Приятно познакомиться с тобой, Мелвин, — отвечаю я, помогая ему пройти по неровной земле. Многие могилы здесь находятся в аварийном состоянии, либо потому, что они старые, либо потому, что смотрители больше не заботятся об этой части. Однако мавзолей ухожен, как будто кто-то часто за ним ухаживает. Конечно, богатые получают лучшее обслуживание даже после смерти. Они забывают о тех, кто не может позволить себе такое богатство.
— Сколько их там? — Спрашивает Клаб, его мысли уже заняты текущей задачей. Скорее всего, он продумывает каждую деталь, желая убедиться, что мы не упустим ни одной возможности. Мелвин решил, что хочет отомстить, поэтому мы дадим ему это, даже если нам придется нести его в каждое место назначения.
— Трое, — тихо отвечает он. — Два мальчика и девочка.
— Они живут поблизости? — Спрашивает Даймонд.
Мелвин кивает.
— Да. Примерно в пяти минутах езды по дороге. Мы все жили в одной части города.
— Мы поедем на машине, — говорит Спейд, указывая на машину. Он не хуже нас знает, что этот мальчик не сможет далеко уйти. Его силы уже начинают покидать. Вероятно, у него сломаны какие-то кости, которых мы не видим, или, по крайней мере, несколько переломов, но он ведет себя как солдат, терпящий боль. Месть — отличный мотиватор.
Мы все забираемся в черный «Додж» Даймонда и следуем указаниям Мелвина едем в нужный район. Я удивлена, что Мелвин приехал из пригорода, но я не удивлена, что остальные. Иногда такие дети могут быть самыми подлыми, особенно если они маленькие принцессы своего папы или маленькие мужчины своей мамы.
Мы останавливаемся перед причудливым белым домом, который ничем не отличается от всех остальных. Все они идеально ухожены и построены абсолютно одинаково, как будто застройщик мог придумать только один дизайн и решил, что было бы здорово сделать еще сотню. Это ужасно. Я предпочитаю яркие всплески цвета цирка, но это именно то место, которое понравилось бы Роджеру. Эта мысль только заставляет меня ненавидеть его еще больше.
— Кому принадлежит этот дом? — Спрашиваю я, глядя на темные окна.
— Джорджу. Он лидер, — говорит Мелвин. — Остальные слушают каждое его слово.
Спейд делает паузу.
— А сколько лет Джорджу?
Я понимаю его вопрос. Никто из нас не хотел убивать ребенка, но Мелвин просил мести, и мы должны за него отомстить. И все же это кажется немного неправильным.
— Восемнадцать, — говорит Мелвин. — Им троим по восемнадцать. Я самый младший. Мне исполнится восемнадцать только в следующем году.
— О, — размышляю я. Что ж, это исправляет ситуацию. Они достаточно взрослые, чтобы понимать лучше. Кроме того, они пытались убить Мелвина и явно намеревались это сделать. — Ну, тогда давайте позаботимся о Джордже. Какое окно у него?
Мелвин обводит нас сзади и указывает на окно, в котором горит свет. Оно закрыто занавесками, но через щель мы видим, что внутри Джордж. Он спит как младенец, растянувшись на покрывале с нарисованными ковбоями, несмотря на то, что он чуть не убил ребенка. Он, вероятно, думает, что Мелвин уже мертв.
Ублюдок.
Харт протягивает руку и осторожно приоткрывает окно. Джордж не шевелится, но, с другой стороны, я и не жду, что он пошевелится.
— Мы не можем сделать это здесь, — говорит Даймонд. — Мы отведем его в лес вместе с остальными.
Было бы слишком много потенциальных свидетелей, если бы мы сделали это здесь. Его родители, вероятно, храпят где-то недалеко, не подозревая о маленьком монстре, которого они вырастили. Если только они тоже не монстры. Монстры часто создают еще больше монстров.
Харт жестом приглашает Спейда зайти с ним внутрь. Я наблюдаю, как они пролезают в окно и крадутся по округе в поисках. Харт берет открытый журнал с прикроватного столика и шевелит бровями, глядя на меня. Я закатываю брови и жестом прошу его поторопиться. Его смешок такой тихий, что не будит ребенка. Нет, его будит то, что Спейд прижимает ткань к его рту. Требуется три секунды борьбы, прежде чем он теряет сознание. Харт поднимает его и грубо выбрасывает в окно, не заботясь о том, как он приземляется. Вероятно, у него от этого останутся синяки, но это его беспокоит меньше всего.
Мы повторяем процесс в доме Алана и снова у Вероники. Ни у кого из них не было возможности закричать, и никто из них долго не сопротивлялся. Мы запихиваем их все в багажник машины и едем обратно на кладбище. Как поэтично, что они окажутся на том же месте, где оставили Мелвина. Мелвин, кажется, порозовел от этой идеи, улыбаясь, несмотря на свои травмы и неспособность держаться на ногах. В данный момент он тяжело опустился на могильный камень, наблюдая, как Харт связывает троих детей в мавзолее спиной друг к другу.
Даймонд пинает их по ногам, чтобы разбудить. Когда это не срабатывает, Клаб выливает на них ведро воды, и они приходят в себя, отплевываясь.
Я сижу рядом с Мелвином и наблюдаю. Мелвин прислоняется ко мне, нуждаясь в поддержке, но эта поза все еще дает ему возможность выглядеть круто, о чем, я знаю, беспокоился бы ребенок его возраста.
— Добро пожаловать в игру, маленькие засранцы, — объявляет Харт, когда они оглядываются по сторонам и начинают паниковать. Вероника начинает кричать, и Харт с размаху ударяет бейсбольной битой по земле рядом с ее ногой. — Я предлагаю тебе прекратить это, девочка, или мне придется отрезать тебе язык.
Она немедленно замолкает, хныча и пытаясь прижаться к двум другим мальчикам. Слабая. Она только часть группы, как конфетка для глаз. Джордж вздергивает подбородок и оглядывается вокруг, прежде чем обнаруживает Мелвина, сидящего напротив меня. Его глаза сужаются от гнева.
— Что, черт возьми, происходит, придурок? — рычит он. — Что ты делаешь?
— Как ты все еще жив? — Спрашивает Алан, уставившись на него. — Ты должен был быть мертв.
— О, вы пытались, — хрипит Мелвин. — Даже почти преуспели, но подоспели мои друзья. — Он жестикулирует в нашу сторону, и я улыбаюсь под своей маской.
— Друзья? — Джордж плюется. — Не говори глупостей, Мелвин. Мы твои друзья.
— Ты так обращаешься со всеми своими друзьями? — Спрашивает Даймонд, опускаясь на колени. — Чуть не забив их до смерти и заперев в склепе?
Лицо Джорджа искажается, но это такая же маска, как и у нас.
— Это то, что он тебе сказал? Он лжет. Этот придурок всегда лжет.
— Заткнись, — выплевывает Мелвин. — Ты не можешь притворяться, что выбирешься из этой ситуации, Джордж. На этот раз папочки здесь нет, чтобы спасти тебя.
Маска Джорджа сползает.
— Ты должен был умереть.
— Почему? — Спрашивает Мелвин. — Потому что я тебе не нравлюсь?
— Потому что ты не заслуживаешь жизни, — выплевывает он. — Не такой придурок, как ты, тратящий впустую пространство и время. Ты всегда был уродом. Мы пожалели тебя из-за того, кто твои родители, но я устал от того, что ты ходишь за мной по пятам, как потерявшийся щенок.
— Урод, да? — Спрашиваю я, наклоняя голову. — Хорошо, что мы тоже уроды, правда, Клаб?
Клаб смотрит на меня, и я могу сказать, что он улыбается под своей маской.
— Верно, детка. Мы все уроды.
— Так что, думаю, хорошо, что Мелвин позвал нас, — мурлычу я. Я смотрю на него. — Ты думаешь, сможешь стоять?
— Ради этого, безусловно, — говорит он, но когда встает, то стонет от боли, и мне приходится помочь ему.
— Быстро или медленно? — Даймонд спрашивает Мелвина.
Вероника снова начинает хныкать, вырываясь из пут. Алан тоже борется, в его глазах страх. Только Джордж стоит неподвижно, вздернув подбородок, не боясь смерти.
Монстры порождают других монстров.
— Кто твой папа? — Я спрашиваю его, но он плотно сжимает губы.
— Мэр, — услужливо подсказывает Мелвин. — Он засранец.
Я киваю.
— Конечно, как же еще. — Я протягиваю свой нож. — Быстрый способ.
Харт держит биту наготове.
— Медленный способ. — Он хихикает.
Мелвин тянется за битой, но колеблется.
— Я не уверен, что у меня хватит сил для медленного боя, — признается он, прежде чем схватить мой нож.
Умный. Мелвин — сила, к которой они не готовы, и в этом была их ошибка. Они должны были считать его союзником, но, по крайней мере, эти монстры не смогли развратить его.
— Как они затащили тебя в мавзолей? — Спейд спрашивает Мелвина.
Мелвин взвешивает нож в руке.
— Вероника попросила меня встретиться с ними, чтобы потусоваться. Она мне всегда нравилась, и я подумал, что наконец-то понравился ей в ответ. Я думал, что к концу мы будем целоваться. Вместо этого все это было уловкой. Джордж и Алан набросились на меня, как только я вошёл сюда. — Его глаза встречаются с ее. — Она все время смеялась.
Любые вопросы относительно причастности Вероники исчезают из моей головы. Она еще хуже, позволяя им убивать кого-то для ее развлечения. Насильник может быть чудовищем, но человек, который наблюдает и ничего не делает, намного хуже.
— Сначала Алан, — говорит Мелвин. — Он первый ударил меня. Я окажу ему ту же честь.
Когда я помогаю Мелвину приблизиться, Алан начинает хрюкать и пытаться высвободиться.
— Остановись, Мелвин! Остановись! Пожалуйста! Мы совершили ошибку! Мы не сделаем этого снова! — умоляет он.
— Нет, — говорит Мелвин, наклоняясь. — Ты не сможешь сделать этого. — Он без малейшего колебания вонзает нож прямо в грудь Алана. Обычно, сталкиваясь с реальностью, все, даже те, кто отчаянно жаждет мести, колеблются. Но только не Мелвин, и моя оценка его силы повышается. Алан булькает и опрокидывается на спину, но воздух внезапно пронзают крики Вероники.
Харт хватает ее за подбородок и болезненно сжимает, прерывая ее.
— Итак, что я сказал, девочка? — Он вытаскивает нож, и она издает приглушенный крик, из у нее текут слезы.
— Не надо, — инструктирует Мелвин, и Харт немедленно убирает нож. — У меня есть кое-что получше для нее. У нее клаустрофобия. — Он указывает на полуоткрытый каменный гроб позади нас.
Я ухмыляюсь, он произвел на меня чертовски сильное впечатление.
— Отличная идея. Мне это нравится.
Мелвин встречается взглядом с Джорджем.
— Ты хоть немного сожалеешь об этом?
Губы Джорджа кривятся.
— Нет. Я бы сделал это снова.
Мелвин кивает.
— Я так и думал. — Он кладет нож и встает. — Я передумал, — говорит он, прежде чем потянуться за битой Харта.
Харт хихикает и бросает ему её. Мелвин не теряет времени, явно думая, что у него не хватит сил замахнуться больше, чем несколько раз. Он бьет битой Джорджа по голове, и этот засранец падает. Он замахивается снова и снова, забрызгивая кровью нас, стены и пол.
Вероника снова начинает кричать, так что Харт подхватывает ее и швыряет в открытый гроб.
— Немного помощи? — Спрашивает Харт, прежде чем подходят Спейд и Клаб, чтобы помочь ему закрыть дверь. Даймонд стоит рядом со мной, мы оба смотрим, как Мелвин крушит череп своему обидчику, пока я не убеждаюсь, что никто его не узнает.
Крик Вероники внезапно обрывается, когда закрывается каменная крышка. Слышен только слабый шепот, и это заставляет меня улыбнуться.
Мелвин покачивается, и я протягиваю руку, чтобы не дать ему упасть.
— Карта? — Спрашивает Даймонд, протягивая руку.
Мелвин лезет в карман и вкладывает его в руку Даймонда, все еще тяжело дышащего от усилий, с которыми он размахивал битой. Несмотря на его слабость, в его глазах горит огонь, который, я знаю, сослужит ему хорошую службу.
— В цирк? — Спрашивает Даймонд. — Или к новой жизни?
Мелвин вытирает лицо и встречается с нами взглядом.
— Цирк, — хрипло произносит он. — Я нигде больше не вписываюсь.
Я ухмыляюсь.
— Тогда добро пожаловать домой, Мелвин. Добро пожаловать домой.
Глава
32
Я внимательно наблюдаю за обменом репликами, воспринимая все это со своего места за могилой.
Я наблюдаю
Она носит маску, как и все остальные, с уродливой и неприятной гримасой улыбки. Она скрывает прекрасное лицо, на совершенствование которого я потратил годы. Я хочу разрушить ее и наказать за такое поведение. Как она смеет разгуливать по стране с этими монстрами? Как она смеет играть с ними?
Предполагается, что она должна быть моей, чтобы я мог с ней играть.
Мальчик передает что-то мужчине, и когда он поднимает это, я замечаю блеск красного джокера в лунном свете. Еще одна карта, еще один узор. Карточка каким-то образом важна.
Эмбер поворачивается, как будто чувствует на себе мой взгляд, но я опускаюсь ниже, чтобы она меня не видела. Время еще не пришло, но скоро она заплатит за то, что сделала. Скоро она выкрикнет мое имя и вернется домой, где ей самое место.
Глава
33
Я позволила ребятам поселить Мелвина у себя после осмотра врачом. Малыш через многое прошел, и, несмотря на свою силу и жажду крови сегодня вечером, как только доктор Луис прикоснулся к нему, он начал рыдать. Не желая, чтобы он чувствовал себя неловко, мы предоставили ему пространство, в котором он нуждался, но я прекрасно знаю, что ему предстоит долгий путь исцеления. А воспоминания? Они никогда не уходят. Их просто нужно попытаться заменить какими-нибудь получше. Может быть, именно поэтому я ловлю себя на том, что поднимаю голову, когда откидываются клапаны моей палатки, сжимая маску в руках.
Мои собственные воспоминания заполняют мою голову, вызванные признанием Мелвина.
Они украли у него невинность, и я помню, каково это.
Я помню боль и унижение.
Я хочу заменить это. Я хочу сохранить что-то хорошее, и когда я вижу четырех мужчин, которые спасли меня, я знаю, что хочу, чтобы это были они.
Для других они — их конец, их проклятие, но для меня они — мое спасение, мои ангелы и моя надежда на лучшее будущее.
Они никогда не причинили бы мне вреда, если бы я не попросила. Они никогда не бросили бы меня. Даже сейчас они наблюдают за мной, понимая, что что-то не так, готовые сразиться за меня с моим невидимым врагом.
— Эмбер, что случилось? — Спрашивает Даймонд, заходя дальше в мою палатку, его брови озабоченно хмурятся.
— Мне нужно забыть прошлое, — бормочу я. — Мне нужно заменить плохое хорошим.
— Ладно… — Спейд наклоняет голову, неуверенный, что мне от них нужно.
— Вы нужны мне. Мне нужно, чтобы вы все это сделали. Заставьте меня забыть каждый раз, когда он прикасался ко мне, каждый раз, когда овладевал моим телом. Мне нужно… нет, я
Улыбка Клаба становится медленной и сексуальной, когда он наблюдает за мной.
— Я думаю, мы можем это сделать, не так ли, ребята?
Харт ухмыляется и подходит ближе, запрыгивая на мою кровать, а затем обнимает меня сзади, кладя подбородок мне на плечо. — Ты хочешь всех нас, Куинн? Ты сможешь с этим справиться?
— Да, — шепчу я, пробегая по ним глазами, прежде чем прочистить горло. — Я хочу вас всех.
— Мы можем исполнить твои желания, — мурлычет Даймонд, стягивая маску на голову, чтобы я могла видеть его лицо. — Но ты должна быть уверена. Я не хочу, чтобы твои сожаления проснулись с рассветом. Ты не можешь вернуть то, что мы сделали здесь, в темноте, Эмбер. Ты не можешь отдаться нам, а потом сбежать на следующий день.
— Я больше не убегаю. Я хочу этого. Я хочу вас. — Я встречаюсь с каждым из них взглядом, прежде чем протягиваю руку назад и запускаю пальцы в волосы Харта, притягивая его вниз и прижимая его рот к моей шее. — Если я вам нужна.
— Больше всего на свете, — не сдерживаясь, говорит Клаб.
— Больше, чем жизнь, — добавляет Спейд, подходя ближе.
Я смотрю на Даймонда, ожидая его ответа. Ухмылка, с которой он смотрит в мою сторону, когда его глаза скользят по моему телу, заставляет пламя лизать мои внутренности, а желание разливаться по всему телу. Он смотрит на меня так, словно хочет съесть живьем, и сдерживает себя, а затем его взгляд встречается с моим. У меня перехватывает дыхание от чистого голода, который я вижу в нем.
— Ты — все, чего я хочу, — говорит он. — Я с радостью разделю тебя, Эмбер, если это означает, что я почувствую вкус того, чего жаждал с того дня, как встретил тебя.
В его признании есть что-то такое, от чего я вздрагиваю и возвращаюсь к Харту, как будто он защитит меня от Даймонда — а это безумие — просить чудовище защитить меня от дьявола.
Я не позволяю смущению овладеть мной. Вместо этого я действую инстинктивно. Поворачиваясь, я хватаю Харта за подбородок и, притянув его к себе, целую.
Он стонет мне в рот и сажает меня к себе на колени, и прижимает к своей напряженной эрекции, когда он прикусывает мою губу, пока я не чувствую вкус крови. Чья-то рука хватает меня за волосы, откидывая голову назад. Тяжело дыша, я открываю глаза и встречаюсь с жестким взглядом Даймонда.
— У тебя уже было Харт, и мы оба знаем, что если вы будете играть вдвоем, то не сможете наслаждаться всеми нами. — Это правда, но прикосновение заставляет меня игнорировать его слова, и вуипиться в Харта который рычит. — Скажи ему — нет. Теперь он слушает только тебя.
Я оглядываюсь на Харта и облизываю губы.
— Веди себя хорошо, я буду с тобой в конце. — Его ноздри раздуваются, а руки сжимают меня, как будто он не хочет отпускать, поэтому я повышаю голос. — Или не буду вообще.
Его губы поджимаются, но он отпускает меня, и я ахаю, когда Даймонд отрывает меня от него одной рукой, а затем бросает. Я ударяюсь о чье-то тело, руками ударясь о твердую грудь, я вскидываю голову как раз вовремя, чтобы увидеть ухмыляющееся лицо Клаба, прежде чем он поднимает меня на цыпочки и прижимается своими губами к моим. Его руки скользят вниз по моему телу, хватают за бедра и прижимают к себе, позволяя почувствовать каждый твердый дюйм его тела.
Теряя себя в поцелуе, я крепче сжимаю его рубашку, прижимаясь к нему, когда другое тело прижимается к моей спине. Их руки скользят вверх по моей груди, по шее и к подбородку, прежде чем развернуть меня, когда другая пара губ встречается с моими. Мои глаза распахиваются, чтобы увидеть Спейда, и я всхлипываю, когда он посасывает мой язык.
Я ожидаю, что Клаб отступит, но его руки скользят вниз по моим бедрам, и я задыхаюсь в рот Спейда, когда он поднимает меня, удерживая между ними, моя задница прижата к твердой длине Спейда, в то время как рот Клаба скользит вниз по моему горлу, целуя и облизывая, пока я не стону между ними, отчаянно желая большего.
Руки Спейда движутся вверх, задирая мою рубашку, и мы с Клабом отстраняемся друг от друга, чтобы он отбросил ее, оставляя мой торс обнаженным для их жадных рук и ртов. Губы Спейда спускаются по моему позвоночнику, в то время как его руки скользят между нами, обхватывая мою грудь и пощипывая соски, пока Клаб стягивает с меня штаны, но из-за нашего положения это становится трудным.
Рыча, он отпускает меня и падает на колени, забирая с собой мои штаны и перекидывая их через плечо. Его руки скользят вверх по моим ногам, когда он поднимается на ноги, проводя ртом вверх по моему бедру и вверх по моей груди, пока он двигается. Спейд снова поворачивает мою голову, целуя меня, в то время как рот Клаба накрывает мою грудь, и зубами тянет мой сосок, пока я не задыхаюсь и не стону в рот Спейду.
— Такая красивая, — бормочет Спейд. — Ты такая вкусная, Куинн. Раздвинь свои прелестные бедра, чтобы я мог попробовать тебя и там.
Клаб поворачивает меня и поднимает еще раз, хватая за колени и прижимая их к груди. Мои глаза расширяются от этого положения. Я полностью обнажена и уязвима. Мои глаза встречаются со Спейдом, когда он тянется за спину и снимает рубашку, обнажая свою бронзовую грудь для моего голодного взгляда. Однако он не дает мне много времени глазеть на него, потому что опускается на колени, хватает меня за задницу и притягивает ближе, пока его лицо не оказывается прижатым к моей киске.
Мои щеки горят, когда он вдыхает, но его голодный стон заставляет меня дрожать, а затем его язык прикасается ко мне, облизывая мое влагалище и возвращаясь обратно. Мое сердце колотится в предвкушении и желании. Я смотрю на Даймонда и Харта, которые наблюдают. Харт выглядит, как загнанный зверь, в то время как Даймонд ухмыляется, откидываясь на спинку моей кровати, наслаждаясь зрелищем.
Клаб мрачно посмеивается мне в ухо.
— Посмотри, как он стоит перед тобой на коленях. Посмотри, что ты делаешь с нами, Куинн. Он будет боготворить тебя, пока ты не закричишь, а потом я заполню этот прелестный ротик своим членом, пока он будет брать твою жадную пизду. Это ведь то, чего ты хочешь, не так ли?
Я откидываю голову назад, ударяясь о плечо Клаба, когда мой взгляд скользит по его красивому лицу. Поднимаю руку и откидываю его черные волосы назад, держась за них, пока язык Спейда скользит по моему влагалищу.
— Да. Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты весь был внутри меня. Я хочу чувствовать тебя так глубоко, что это причиняет боль.
— Черт, — рычит Спейд, его голос вибрирует на моей плоти. Его язык скользит по моему клитору, когда его глаза встречаются с моими. — Я хочу видеть тебя такой, разделенной между нами, истекающей нашей спермой.
Пока я смотрю, его язык скользит по моей киске и погружается внутрь меня, его взгляд держит меня в плену, пока он трахает меня им. Я закрываю глаза, прежде чем раздается приказ Даймонда.
— Открой глаза, Эмбер. Смотри, что мы с тобой сделаем. Следи за тем, кто прикасается к тебе, трахает тебя.
Всхлипывая, я открываю глаза. Спейд вознаграждает меня, просовывая два пальца в моё влагалище рядом со своим языком, растягивая меня, пока трахает. Я едва могу пошевелиться в той позе, в которой нахожусь, пойманная в ловушку их жадных прикосновений, и что-то в этом только возбуждает меня. Я вскрикиваю, отчаянно желая потереться об него и вонзить его глубже, жестче, что угодно, но я не могу.
Рот Клаба скользит по моему горлу, захватывая зубами мой пульс, в то время как рот Спейда сжимается вокруг моего клитора и посасывает, пока он вводит в меня третий палец, и я теряюсь.
Удовольствие взрывается во мне, как приливная волна пламени, сжигая меня заживо, когда я кричу им, как они и обещали. Это так мощно, что, клянусь, я вижу звезды за закрытыми веками, а когда я их открываю, я тяжело дышу, но они не дают мне времени прийти в себя. Клаб ставит меня на трясущиеся ноги, и я падаю на колени лицом к лицу со Спейдом. Его губы блестят от моего крема, но мне все равно. Я притягиваю его ближе и целую до тех пор, пока мне не приходится отрываться, чтобы дышать.
Я встречаюсь взглядом с Клабом, когда он ухмыляется. Его штаны сброшены, оставляя его обнаженным, когда он поглаживает свой длинный, твердый член.
— Открой рот, Эмбер. Я собираюсь заполнить его, и я не остановлюсь, пока ты не подавишься моей спермой, как хорошая девочка.
Спейд поворачивает меня, прижимая к себе, пока я не оказываюсь на коленях, моя задница нацелена на него, и я поднимаю голову, чтобы встретиться с темными глазами Клаба. Он делает шаг вперед, прижимая свой твердый, истекающий влагой член к моим губам. Я широко раскрываю их для него, но вместо этого он трется о них своим кончиком, окрашивая их своим желанием, в то время как руки Спейда раздвигают мои бедра, и я чувствую, как он прижимается к моей киске сзади.
— Посмотри на себя, — бормочет Клаб. — Совершенство.
Сглатывая, я открываю рот шире, высовывая язык. Он подчиняется, поглаживая себя и проводя им по моему языку, прежде чем наклониться и сжать мою челюсть, заставляя ее открыться шире, прежде чем накормить меня своим членом. Он так глубоко, что я начинаю задыхаться, но он не отстраняется. Он толкается глубже, пока его яйца не упираются мне в подбородок, и я сопротивляюсь, слезы наворачиваются на глаза, когда я быстро дышу через нос.
— Она забирает меня всего, — говорит Клаб. — Черт возьми, она была создана для нас. Если я войду в эту тугую пизду, я долго не протяну.
Дыхание Спейда обдувает мою спину, заставляя меня вздрагивать, и я отстраняюсь, желая его. Его член скользит по моей киске, натыкаясь на мой клитор, пока я не прижимаюсь к нему, и когда я отрываюсь от члена Клаба, чтобы потребовать, чтобы он трахнул меня, он заполняет меня одним жестоким толчком.
Я кричу вокруг Клаба, который проникает глубже, прежде чем отстраниться и вонзиться в мой рот, трахая его. Они быстро находят ритм, используя меня между собой, но все их внимание сосредоточено на моем удовольствии. Их руки ласкают каждый дюйм моего тела, до которого могут дотянуться, и Спейд наклоняет мои бедра так, что мои колени почти отрываются от пола, и его член ударяет в это место внутри меня с каждым толчком. Я вслепую протягиваю руку, впиваясь ногтями в бедра Клаба, пока он не рычит. Его член дергается у меня во рту, когда он вонзается в мое горло, причиняя боль.
Жгучее наслаждение разливается по мне, заставляя молить о большем. Я засасываю Клаба глубже, сжимаясь вокруг Спейда, заставляя его рычать позади меня.
Я поднимаю глаза и вижу, что Клаб наблюдает за мной, его челюсть сжата, когда он скрежещет зубами. Его рука скользит вниз по груди, прежде чем снова скользнуть вверх, и зрелище такое чертовски сексуальное, что я ёрзаю в объятиях Спейда, который шлепает меня по заднице.
Даймонд появляется рядом с нами, и мои глаза расширяются, когда он хватает меня за волосы, прижимая глубже к Клабу, который громко стонет. Звук сексуальный, что-то сжимается у меня в животе, пока я не мчусь навстречу очередному освобождению.
— Ты хорошая девочка, — хвалит Даймонд, наклоняя мою голову и толкая меня вниз. — У тебя так хорошо получается. Ты была создана для нас, не так ли?
Я киваю головой так часто, как только могу. Я чертовски близко.
— Тогда покажи нам. Кончи с ними. Позволь им почувствовать тебя, — приказывает он, и что-то в этом заставляет меня развалиться на части.
Сжимая член Спейда, я кончаю. Отчаянно сосу член Клаба, пока он не рычит, его член набухает и дергается у меня во рту, когда он засовывает его так глубоко, как только может, и я чувствую, как его сперма скользит по моему горлу. Спейд стонет, его пальцы впиваются в мои бедра, пока он борется с моим тугим влагалищем, пытаясь проникнуть глубже, пока он не изольется в мою киску.
— Хорошая девочка, — хвалит Даймонд, гладя меня по волосам, когда Клаб отпускает меня, и я сглатываю, чувствуя, как болит рот и челюсть. Спейд наклоняется и целует мою спину, прежде чем медленно выйти из моей пизды. Я бы упала лицом вперед, но руки удерживают меня прямо, и мои глаза встречаются с Даймондом.
— Мы еще не закончили, — предупреждает он. — Ты собираешься завладеть и мной, и Хартом, помнишь? — Я тяжело сглатываю, мои бедра скользкие от моей спермы и спермы Спейда, но мой клитор пульсирует от его слов, желая именно этого. — Я приму это как согласие. — Его ухмылка заставляет меня облизать губы. — Как ты хочешь меня, Куинн? На одну ночь ты можешь обладать мной, как захочешь. Ты можешь контролировать ситуацию.
Я знаю, что это редкое предложение. Даймонд жаждет контроля, ему нравится быть главным, так что мысль пьянящая.
— На спину, — говорю я ему хриплым голосом. — Я хочу оседлать тебя, пока Харт трахает мою задницу.
Это то, что я однажды попробовала — не по своей воле, и это было больно, — но мысль о том, что у меня во влагалище будет Даймонд, а в заднице — Харт? Да, я хочу этого, и я им доверяю. Они позаботятся о том, чтобы мне это понравилось.
Даймонд делает шаг назад и снимает с себя одежду, оставляя себя обнаженным и таким чертовски великолепным. На него почти больно смотреть. Он — произведение искусства, и осознание того, что он принадлежит мне на эту ночь, заставляет мои бедра тереться друг о друга. Когда он опускается на колени, как грешник, а затем падает на спину, я теряю всякий контроль.
Я подползаю к нему, скользя по его телу. Он стонет и откидывает голову назад, вены вздуваются у него на горле, когда он сдерживает себя, давая мне то, чего я хочу, — контроль над ним.
Я терзаюсь своей киской о его твердый, толстый член, одновременно облизывая его горло, покусывая и посасывая, пока он не начинает дрожать подо мной.
— Эмбер. — Наконец он ломается, в его голосе звучит мольба, и что-то в нашем суровом, сильном директоре манежа, умоляющем меня прокатиться на нем, сводит меня с ума. Я кусаю до тех пор, пока не чувствую вкус крови, и он стонет, его рука поднимается, чтобы схватить меня за волосы на затылке и подтолкнуть к продолжению. — Пометь меня. Оставь на мне шрам. Мне все равно. Просто не останавливайся.
От мрачного смешка позади меня волосы на затылке встают дыбом, а затем руки скользят по моей спине.
— Хм, продолжай кусать его. Вымещай это на нем, потому что это будет немного больно.
Голос Харта мрачный и безумный, и без предупреждения его член врезается в мою киску. Я рефлекторно сильно прикусываю, и Даймонд стонет подо мной, дергаясь. Харт колотится в моем влажном влагалище, причиняя боль, прежде чем внезапно выйти наружу, оставляя меня пустой и неуверенной. Я отстраняюсь от Даймонда, чувствуя его кровь на своих губах, и оглядываюсь через плечо, чтобы увидеть там Харта.
Он безумно улыбается, когда видит, что я наблюдаю за ним, его руки потирают мою задницу и раздвигают мои ягодицы, когда он толкает меня вниз.
— Кричи для меня, — говорит он, когда я чувствую, как его влажный член прижимается к моей дырочке. Мои глаза расширяются, и я открываю рот, чтобы попросить его быть нежнее, но затем он входит в меня, воздействуя на мои напряженные мышцы, пока я кричу.
Даймонд поворачивает меня, его губы встречаются с моими, в нашем поцелуе вкус крови и желания. Я прикусываю губу, вымещая это на нем, в то время как Харт загоняет себя глубже, пока полностью не входит в мою задницу. Это больно, но приятно, особенно когда его пальцы гладят мой клитор и сжимают его, заставляя меня стонать в рот Даймонда.
Прерывая поцелуй, я смотрю вниз на Даймонда, когда он сжимает мои бедра.
— Харт, скорми меня нашей девочке.
Мое сердце пропускает удар, и мгновение спустя я чувствую, как твердый член Даймонда прижимается к моей киске, а рука Харта направляет его. Я откидываюсь назад, заставляя себя вытянуться во всю длину, растягиваясь вокруг него. Внутри меня тоже так полно Харта, но, раскачиваясь, я соскальзываю ниже, пока полностью не оказываюсь на нем.
Они оба внутри меня. Я стону и снова кусаю Даймонда за шею, когда он стонет.
Харт начинает двигаться, наполняя мою задницу и насаживая меня глубже на член Даймонда. Я ничего не могу сделать, кроме как оттолкнуться, оседлав Даймонда. Спазмы удовольствия пронзают меня, слегка болезненные, но такие чертовски приятные, что мои глаза закрываются, когда я теряю себя в жестком, быстром темпе, который мы устанавливаем. Наши тела соприкасаются, член Харта клеймит мою задницу, в то время как Даймонд претендует на мою киску.
Я впиваюсь ногтями в грудь Даймонда, прежде чем осознаю, что натворила, и загибаю их, чтобы остановиться. Я собираюсь отстраниться, но он хватает их и прижимает к коже, порезавшись ими.
— Я буду с гордостью носить твои отметины, Куинн.
Закусив губу, я провожу ногтями по его груди, хорошо видя кровь, и это зрелище заставляет меня крепче прижаться к нему.
— Тебе нравится смотреть, как я истекаю для тебя кровью? — рычит он, приподнимая мои бедра и опуская меня быстрее, пока они насаживают меня на свои члены. — Нравится это зрелище?
Я быстро киваю, и Харт откидывает мою голову назад.
— Тогда заставь нас всех истекать кровью. Позволь нам покрыть тебя ей. — Он входит в мою задницу, пока говорит, а затем я кричу, когда он кусает меня в шею так сильно, что я чувствую, как моя кровь стекает по груди, капая на Даймонда внизу. Острая агония должна была бы ужаснуть меня, но я кружу вокруг них, крича в экстазе.
Даймонд выгибается, впиваясь зубами с другой стороны моей шеи, и ощущение их обоих внутри меня, их зубов на моей коже… Я разбиваюсь вдребезги.
Крича, я увлекаю их за собой в небытие.
Стон Даймонда эхом отдается в моем горле, в то время как Харт рычит, борясь с моей задницей, прежде чем заорать от удовольствия, когда я чувствую, как его сперма проникает глубоко в меня.
Они держат меня так, зажатую между ними, их члены наполняют меня своим семенем, и я почти теряю сознание от удовольствия. Опускаясь между ними, я позволяю им осыпать мою кожу поцелуями.
— Ты так хорошо справилась, Куинн, — хвалит Даймонд. — Очень хорошо.
Осторожно он поднимает меня с них, и я падаю, перекатываясь на спину. Каждый дюйм моего тела болит и трясется, но в лучшем смысле этого слова. Харт появляется надо мной, ухмыляясь, и я хнычу, когда он протягивает руку между моих бедер. Харт растирает пальцами свою сперму, и пока я тяжело дышу под ним, он рисует сердечко на моей вздымающейся груди своим освобождением.
Я не могу удержаться и качаю головой, даже когда он падает на пол рядом со мной, Даймонд — с другой стороны. Клаб и Спейд подползают ближе, падая в кучу потных тел на разноцветном полу. Я смотрю в потолок и не могу удержаться от смеха.
Вскоре остальные присоединяются, и когда мой смех затихает, я лучезарно улыбаюсь.
Мое тело не принадлежит им, несмотря на то, что я отдаю его им. Оно мое. Я владею им. Я контролирую его.
Я им пользуюсь.
Они мои, а не наоборот.
Глава
34
Глядя вниз на Эмбер, я не могу сдержать улыбки. Я чувствую вкус рассвета в воздухе, но еще рано, так что я должен дать ей поспать, особенно после того, как мы трахнулись. Она измучена, и когда она вздыхает и глубже прижимается к моей половине своей кровати, я не могу удержаться от желания разбудить ее, чтобы она почувствовала вкус этого шума, но не делаю этого. Я даю ей поспать, но знаю, что сам усну не скоро. Соскальзывая с кровати, я оставляю остальных обнимать ее.
Я одеваюсь и отправляюсь проверить цирк, это укоренилось во мне с детства.
В отличие от других, я был здесь с детства. Я почти ничего не помню до цирка. Я вырос среди полосатых палаток и выступлений. Это стало моим безопасным местом и моим счастьем, а они стали моей семьей. Хильда часто говорила, что меня привезли сюда, чтобы я руководил цирком, и я начинаю верить, что она права. Моя судьба никогда не зависела от меня, но я выбирал это место снова и снова.
Эти люди — моя семья.
Бродя между палатками, я обнаруживаю, что стою на главной дорожке, ведущей к большой вершине, переводя взгляд с одной безмолвной палатки на другую. Это место преображается ночью, но мое любимое время — всегда сейчас, когда тихо, все в безопасности и спят.
Это дает мне знать, что я что-то делаю правильно. Даже осознание того, что Эмбер отдыхает, приносит мне радость. Я чувствовал этот груз с детства, но то, что я был с ней прошлой ночью, уменьшило его, позволив мне дышать. С ней я не смотритель манежа. Я — это просто я.
До меня доносится тихий голос.
— Даймонд?
Я оглядываюсь и вижу сонную Эмбер в одной из наших длинных рубашек, ее волосы растрепаны, но она выглядит такой красивой, что я теряюсь в словах. Она направляется в мою сторону, протирая глаза, и останавливается рядом со мной.
— Ты в порядке?
— Я не хотел тебя будить, — бормочу я. — Я просто хочу проверить, как все, прежде чем начать свой день.
— Ты когда-нибудь отдыхаешь? — поддразнивает она.
— Не совсем, — отвечаю я. — Всегда так много нужно сделать, и я не хочу никого подводить.
— Похоже на тебя. — Она кивает, оглядывая цирк. — Но я не думаю, что все развалится, если ты позволишь себе поспать. Может быть, ты просто так привык все контролировать, что не знаешь, как поступить иначе.
Я с трудом сглатываю от ее проницательных, невинных слов, а затем она смотрит на меня, ее глаза серые в свете раннего утра, и кажется, что она запоминает мое лицо.
— Что? — Спрашиваю я, чувствуя себя слишком обнаженным и уязвимым.
Она поворачивается ко мне лицом.
— Знаешь, мне кажется, я видела тебя ребенком.
Мои глаза расширяются.
— Что?
— Ты здесь с детства, верно? Я видела мальчика. До сих пор я не понимала этого до конца, но он напоминает мне тебя. Я думаю, это был ты.
Я улыбаюсь.
— Значит, мы связаны дольше, чем другие. — Моя улыбка исчезает, когда я смотрю в ее прекрасное лицо. — Мое настоящее имя Аттикус.
Мне кажется важным, чтобы она знала, что, когда никто другой этого не знает, я отдаю ей часть себя, которой ни у кого другого нет и никогда не будет.
— Приятно познакомиться с тобой, Аттикус. — Она лучезарно улыбается и берет меня за руку. — А теперь давай вернемся в постель. Все остальное может подождать до восхода солнца. До тех пор ты принадлежишь мне, а не цирку.
Проглотив свои протесты, я позволяю ей отвести меня обратно в ее постель.
Я позволяю ей снять еще большую тяжесть с моих плеч, и когда она с улыбкой оглядывается на меня, я вижу маленькую девочку, которая появилась на свет много лет назад. Теперь я вспомнил ее. Как я мог забыть? Тогда она зачарованно наблюдала за мной.
Интересно, смотрю ли я на нее по-прежнему — с надеждой.
Глава
35
Несколько ночей спустя дела в цирке идут своим чередом. Несмотря на нападение и человеческие жертвы, нам удалось отремонтировать то, что мы могли, и заменить то, что мы не смогли. Все еще ощущается пронизывающая грусть из-за потери друзей и семьи, но даже это не может развеять волнение перед сегодняшним шоу.
Цирк полон семей и любопытных горожан, которые горят желанием увидеть шоу и уродов, о которых их предупреждали. Они всегда смотрят на нас свысока, но волнами стекаются посмотреть на наше выступление. Я думаю, что большинство людей жаждут того, что у нас есть, и из-за того, что они не могут получить это сами, они называют нас уродами, но если бы у них была возможность, они бы в секунду бросили все и присоединились к нам. Цирк Обскурум не для всех, и присоединиться к этому цирку совсем не то, что присоединиться к другим, но они этого не знают. Им все еще любопытно. Они по-прежнему каждую ночь раскрывают свои сердца и ненадолго забывают, что мы должны быть изгоями.
Сегодняшний вечер ничем не отличается. На трибунах больше детей, чем обычно, только потому, что детям разрешили посмотреть. Я замечаю среди них Мелвина, выражение его лица такое же взволнованное, как и у всех остальных, когда трибуны заполняются. Сегодня вечером мне так же не терпится увидеть шоу. Харт обещал, что мне нужно будет кое-что посмотреть, и вот я здесь, с нетерпением жду, какой новый номер придумал один из них. Они никогда не прекращают добавлять номера в свое шоу, постоянно репетируя. Буквально на прошлой неделе Клаб достал свою мишень и посадил туда кого-то из толпы, после того как я отказалась принимать участие в этом. Я никак не могла справиться с этим на публике, однако мне пришлось потереться бедрами друг о друга, когда он метал ножи, а она кричала, и эта сцена напомнила мне о том времени, когда я была привязана к колесу. Женщина выглядела не менее чем возбужденной, когда он помогал ей слезть, но он лишь направил ее обратно в толпу, бросив понимающий взгляд в мою сторону. Позже тем же вечером он пристегнул меня ремнями к колесу и проделал то же самое, хотя и с некоторыми изменениями.
Возможно, Клаб добавил в свой номер новые ножи, или, может быть, Харт поставил хореографию другого опасного, высокого полета номера. Спейд мог бы научить Свободу новому великолепному трюку. Как бы то ни было, мне не терпится увидеть это, сидя на краешке своего стула. Когда Даймонд выходит, чтобы начать шоу, я трепещу от того же возбуждения, что и толпа, мои пальцы сжимаются на свободной юбке вокруг бедер.
— Добро пожаловать, дамы и господа, — воркует Даймонд, — уроды и бунтари, грешники и святые в Цирк Обскурум. Сегодня вечером у нас для вас совершенно особенное шоу, которое заставит вас заерзать на своих местах — от дискомфорта или желания, это ваш выбор.
По толпе проносится шепот, когда он улыбается, взгляд приторный и зловещий, но затем он встречается со мной взглядом, и я знаю, что меня ждет настоящее шоу. У Даймонда кое-что припрятано в рукаве, и это для меня, и только для меня. Я сильнее сжимаю юбку. Какой секрет они хранили и как им удалось его сохранить?
Шоу продолжается. Клаб разыгрывает свой номер с глотанием шпаги, а затем выбирает кого-то из толпы на колесо. На этот раз это не менее возбуждающе, но это не ново. Это не то, что предназначено для меня.
Спейд выходит со своими животными и устраивает такое невероятное шоу, что я хлопаю вместе со всеми остальными. Его взаимодействие со Свободой всегда было моим любимым. Между ними существует уважение, связь, которую я никогда не видела ни у кого с диким животным. С таким же успехом они могли бы быть семьей. Толпа впечатлена не меньше меня, она охает и ахает при каждом трюке.
Когда Харт выходит с другими гимнастами на трапеции, я думаю, что это, должно быть, оно, но хотя Харт делает несколько новых движений, которых я раньше не видела, это, похоже, не является сюрпризом. Только когда они начинают выдвигать большую сцену, я наклоняюсь вперед. Я никогда раньше не видела этого хитроумного устройства. Оно огромное и круглое снизу, с большими металлическими лепестками, выступающими, как цветок. Когда Даймонд выходит без куртки директора манежа, мои брови взлетают вверх.
Что это?
— Вам нравится темнота? — Даймонд спрашивает в микрофон.
Толпа разражается радостными криками и свистом. Несколько женщин визжат от пронзительного возбуждения, от которого у меня болят уши. Мой взгляд по-прежнему прикован к Даймонду.
— Хорошо, — мурлычет он. — Потому что мы собираемся глубже погрузиться в ваши грехи. Мне понадобится кто-нибудь из толпы.
Толпа немедленно разражается криками: — Выбери меня! и — Сюда! — когда он передает микрофон Клабу и начинает расстегивать рубашку. Он стягивает ее с плеч и сбрасывает со сцены, оставаясь в кожаных штанах и ботинках. Его глаза скользят по толпе, ища кого-нибудь, кого можно было бы задействовать в этом новом представлении, но когда его взгляд находит меня, я понимаю, что все это было напоказ. Этот трюк предназначен для меня. Тем не менее, я не сразу встаю. Это развлечение, поэтому я остаюсь на своем месте, пока он не сходит со сцены и не начинает расхаживать по залу. Женщины кричат громче, когда он подходит ближе, тянутся к нему, но когда он качает головой, они с надутыми губами садятся обратно на свои места. Он подходит ко мне и протягивает руку, и я смотрю ему в глаза.
— Присоединяйся ко мне, — мурлычет он, указывая длинными пальцами на мою руку.
Я поднимаю руку и вкладываю свою в его. Он дергает меня со стула прежде, чем я успеваю встать, а затем начинает тащить к странной сцене.
— Что это? — шепчу я, но Даймонд не отвечает. Вместо этого он оглядывается на меня и ухмыляется, не давая мне и намека.
Он тащит меня в центр сцены, приказывая: — Стой, — затем поворачивается обратно к толпе.
Клаб поднимает микрофон, но Даймонд не берет его. Он только наклоняется вперед, чтобы заговорить.
— Дьявол — язычник и опасная угроза нашим душам, поэтому неудивительно, что мы называем людей, способных совершать экстраординарные подвиги, не так ли? — говорит он, когда Спейд заводит байк на изогнутую сцену. Я удивленно смотрю на него. — Моя очаровательная ассистентка сделает все еще более захватывающим, не так ли, Эмбер?
Я киваю, боясь, что мой голос не сработает перед таким количеством людей.
Он обходит меня, прежде чем приподнять мой подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза с серьезным выражением лица.
— Не двигайся с этого места, Эмбер, — предупреждает он. — Если ты это сделаешь, мы оба умрем.
Мои глаза расширяются, но я не могу задавать вопросы, только не перед толпой. Вместо этого я слежу за тем, чтобы мои ноги стояли точно там, где положено, и наблюдаю, как Клаб уходит со сцены.
— Сегодня вечером дьявол в цирке, — воркует Клаб в микрофон своим вкрадчивым голосом. — Вы получаете настоящее удовольствие. Директор манежа редко снимает куртку и обнажается полностью. Поднимитесь на ноги и покажите ему, как сильно вы цените его жертву.
Как будто у них нет выбора, толпа встает и начинает аплодировать, воздух наполняется свистом и криками, но Даймонд смотрит только на меня, когда подходит к мотоциклу и забирается на него. С дразнящей ухмылкой он заводит мотоцикл, и тот с ревом оживает. Он набирает обороты, прогревая двигатель, и я напрягаюсь. Никто не объяснил, что должно было произойти. Мои единственные инструкции — не двигаться, поэтому я этого не сделаю, несмотря ни на что.
Мой взгляд остается прикованным к нему, когда он начинает медленно объезжать меня. Это не кажется так уж и плохо, но как только я об этом думаю, сцена начинает двигаться, поднимаясь и закрываясь. Это не сцена, это клетка-сфера. Мои глаза расширяются, когда он подъезжает ближе, когда нижняя часть сферы соединяется. Несколько цирковых выходят вперед, чтобы защелкнуть лепестки на место, укрепляя их по мере того, как верхняя часть сферы смыкается вокруг нас. Все это время Даймонд очень медленно объезжает меня, давая команде время выполнить свои задачи. В тот момент, когда все встает на свои места, Даймонд заводит двигатель и взлетает, с ревом описывая быстрые круги вокруг меня. Если я пошевелюсь, это испортит ему представление. Он может врезаться в меня, поэтому я стою неподвижно и смотрю, как его скорость начинает увеличиваться, и он начинает карабкаться по стенкам клетки. Запах бензина наполняет воздух вокруг нас, когда он выжимает газ, его глаза блестят от возбуждения. Каждый раз, когда он проезжает мимо, наши взгляды встречаются, и я вспоминаю, что это опасно. Хотя Даймонд заставляет чувствовать, что нам весело, этот номер настолько опасен, что никто другой его не исполняет. Я никогда даже не слышала о нем раньше.
Он быстро вращается вокруг меня, его скорость увеличивается по мере того, как он кружит вокруг меня, двигаясь боком внутри сферы вокруг меня. От этого движения мои волосы танцуют по плечам и приподнимаются, а юбка кружится вокруг ног, угрожая подняться при правильном порыве воздуха. Однако, только когда он набирает скорость и тянется ко мне, я теряю способность дышать.
Даймонд отпускает одну из рук и поднимает её, его пальцы касаются моей талии, танцуют под краем моей рубашки и поглаживают мою кожу. Он двигается быстро, так что это странное ощущение. Желание двигаться очень сильное, но я остаюсь неподвижной, отчаянно пытаясь сохранить самообладание и не испортить ему представление. Издалека я слышу, как Клаб обращается к толпе и их одобрительные возгласы, когда они смотрят, но в этой клетке я вижу только мужчину, который в данный момент гладит меня и сводит с ума. Все, что я действительно могу слышать, это рев его мотоцикла, когда он прикасается ко мне. Его пальцы поднимаются вверх и обводят мою грудную клетку, затем грудь, сводя меня с ума каждым движением. Когда он опускается обратно на мои бедра, а затем отпускает меня, я наконец-то могу перевести дух, но он лишь переходит от прямой езды к восьмерке вокруг меня, приближаясь очень близко к тому, чтобы задеть меня своим колесом. Чем ближе он подъезжает, тем выше я поднимаю подбородок, полная решимости сохранять спокойствие. Когда он заводит двигатель и выезжает на вершину, он протягивает руку и гладит прядь моих волос, сводя меня с ума.
Байк замедляет ход, и он останавливается передо мной, широко улыбаясь, а его глаза такие темные, что поглощают все огни вокруг нас. Я жду его похвалы. Чего я не ожидаю, так это того, что он погладит меня сзади по шее, прежде чем он притянет меня для поцелуя. От это сводит пальцы на ногах и усиливает мое возбуждение еще больше. Я такая мокрая, что боюсь, что с моих бедер стекает вода. Я обнимаю его за плечи, когда клетка начинает опускаться. Он продолжает целовать меня и сильно сжимает мою шею сзади. Толпа ревет от возбуждения, когда он тащит меня вперед. Он прерывает поцелуй достаточно надолго, чтобы посадить меня на грунтовый байк перед собой, лицом к нему, так что я еду задом наперед, затем, как только опускается клетка, он съезжает по пандусу со мной на передке своего байка, мое тело гудит от удовольствия.
Клаб работает с толпой, когда мы исчезаем. Как только мы оказываемся за пологом шатра, он останавливается и лихорадочно целует меня. Обхватывает мою шею и сжимает, прижимая меня спиной к мотоциклу. Когда другой рукой забирается мне под юбку и ощущает влажность, его глаза вспыхивают.
— Ты была такой хорошей девочкой, — мурлычет он, поглаживая меня.
— Я знаю. Думаю, я заслуживаю награды.
Его ухмылка лукава.
— Возможно, но они ожидают, что их директор манежа вернется.
Даймонд покрыт тонким слоем пота. Я тоже. Жар от мотоцикла заполнил металлическую клетку, но меня не волнует ничего, кроме его руки между моих бедер и губ на моей коже.
— Пусть подождут, — говорю я, извиваясь в его руке.
Он хихикает.
— Это ты будешь ждать, Куинн. — Он гладит меня в последний раз и отстраняется. — От этого становится еще слаще.
Я протестующе мяукаю, но его пальцы на моей шее напоминают мне, кто сейчас контролирует ситуацию.
— Веди себя прилично, — рычит он. — Ты еще не готова для меня.
— Кто сказал? — Я рычу в ответ, раздраженная и возбужденная.
— Это говорю я, — шипит он, прежде чем завладеть моими губами в жестоком поцелуе. Он прикусывает мою нижнюю губу, отчего у меня идет кровь, и я стону ему в рот, отчаянно желая большего. — А теперь будь хорошей девочкой и отойди подальше в толпу.
— Ты действительно дьявол, — рычу я, когда он помогает мне слезть с мотоцикла, прежде чем слезть самому.
Его глаза встречаются с моими, черные радужки такие темные, что, кажется, поглощают весь свет.
— Ты забыла, Куинн? — он дразнит. — То, что иногда кажется, что ты в раю, не означает, что ты не бываешь в аду. — Он целует меня в последний раз, когда появляется Клаб в своей рубашке и пиджаке. — Мы все здесь дьяволы, даже ты, но особенно я.
Он подмигивает и выбегает на манеж, чтобы снова поговорить с толпой. Я хмуро смотрю ему вслед, нуждающаяся и отчаявшаяся, и когда Клаб ухмыляется мне, я хмурюсь еще сильнее.
— Одному из вас лучше трахнуть меня, как только шоу закончится, — предупреждаю я его, — иначе у кого-нибудь пойдет кровь.
Ухмылка Клаба становится шире.
— Я передам сообщение.
Глава
36
К концу шоу наступает переходный период, когда нужно разбирать вещи и укладывать животных спать, так что я остаюсь в нужде. Хотя все еще возбуждена, я помню, где я и каковы наши обязанности. Я знаю, что все может подождать, но это все еще раздражает меня. Чтобы отвлечься, я присоединяюсь и помогаю убирать, думая, что чем быстрее все будет закончено, тем быстрее я смогу получить то, что хочу, но к тому времени, как гаснет свет и последний гость отправляется восвояси, я уже не так напряжена. Возбуждение — приглушенный гул в глубине моего сознания. Вместо этого я сосредотачиваюсь на огнях вокруг меня.
Гирлянды все еще горят, указывая нам путь к нашим палаткам. Скоро даже их выключат, и останется всего несколько огней. Завтра шоу продолжится снова, а затем и на следующий день, пока мы не двинемся дальше и не повторим тот же процесс. Однако, возможно, мы задержимся в этом районе немного дольше, потому что он находится в центре трех разных городов. Каждый вечер на шоу собираются разные люди, но постоянные посетители встречаются редко. Они приходят посмотреть шоу один раз, и соблазн этого пугает их. Для них одного раза достаточно, но мне этого никогда не будет достаточно.
— Я так и думал, что найду тебя здесь, — произносит голос позади меня.
Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть. Я уже знала, кто это, еще до того, как он заговорил. Даймонд ходит с определенной яркостью, которой нет у других, как будто каждый шаг — это представление.
— Ты пришел подразнить меня? — Спрашиваю я, но в словах не хватает яда, который мог бы быть в них раньше. Усталость сейчас кружит голову на краю моего сознания, и хотя я бы с удовольствием трахнула Даймонда до беспамятства, он ясно выразился. Каким бы чудовищем он себя ни считал, он не верит, что я готова справиться со всем этим в одиночку.
— Возможно, — размышляет он, прежде чем сесть рядом со мной. Мы сидим на краю деревянной сцены, используемой для различных представлений. Он хранится снаружи, когда мы им не пользуемся, и создает идеальное место для наблюдения за тем, как по всему цирку начинают гаснуть огни.
— Отлично, — говорю я, глядя на него с приподнятой бровью. — Что ж, давай посмотрим. Что у тебя есть для меня?
Его улыбка нежная, гораздо нежнее, чем я когда-либо видела. Она придает ему мальчишеский вид, который растопил бы большинство женщин. Однако мне это напоминает, что он уже давно не невинный и что, вероятно, это произошло насильственно.
— Я тебя раздражаю, — замечает он.
— Конечно, — отвечаю я, закатывая глаза. — Ты возбудил меня перед толпой, а потом оставил в одиночестве. Какая женщина не была бы немного раздражена после этого? — Я наклоняю голову. — Хотя я и не сержусь. В первую очередь ты несешь ответственность перед цирком.
— Ты часть этой ответственности, — замечает он, прежде чем взять меня за руку. — Я не могу оставить тебя в нужде.
— Я в порядке. — Я фыркаю, скрещивая руки на груди. — Не беспокойся об этом.
Его мрачный смешок должен быть угрожающим, но вместо этого он проникает прямо в мое сердце, и это напоминает мне, как сильно я хочу его.
Он молчит несколько мгновений, словно чего-то ждет, и когда среди палаток гаснет еще один огонек, его пальцы гладят мою ладонь.
— Знаешь, я вырос в цирке, — говорит он, привлекая мое внимание. — Мой отец вырастил меня здесь. Он сам был канатоходцем, и у него это хорошо получалось. Когда я был маленьким, я хотел быть таким же, как он.
— И ты? — Спрашиваю я.
— И да, и нет, — признается он. — Я был канатоходцем до того, как стал директором манежа, и я был лучше, чем мой отец. Ему это не нравилось, даже если он больше не мог выступать, но на этом наше сходство заканчивается. Он был слабым и часто боялся. На самом деле он не хотел ребенка, и я думаю, что он проводил со мной больше времени во время выступлений, чем когда-либо вне их. Когда умерла моя мать, и он был вынужден принять решение взять меня к себе или отослать в приют, и он взял меня только потому, что Хильда сказала ему, что я должен быть здесь. — Он встречается со мной взглядом. — Он не был лучшим человеком, но он был моим отцом.
Я изучаю его мгновение, впитывая в себя его рассказ, прежде чем кивнуть.
— Мой отец — причина, по которой я смогла прийти в цирк в детстве, причина, по которой я увидела тебя. Моей матери это не нравилось, она считала это неприличным, но мой отец часто потакал мне. Он был хорошим человеком, но когда он умер, мы стали легкой добычей для Роджера. — Я вздыхаю. — Это значит, что мужчины в нашей жизни формируют нас, да, но они не такие, какие мы есть. Я могу сказать, ты думаешь, что в тебе больше от него, чем есть на самом деле. — Я наклоняюсь вперед и обхватываю его подбородок. — Ты сказал, что мы все дьяволы, и это прекрасно, но это не делает нас плохими. Не совсем. Это просто делает нас другими.
Он удивленно моргает. На нем больше нет пиджака директора манежа, только рубашка и брюки.
— Знаешь, иногда я забываю, что ты пережила до того, как приехала сюда, — бормочет он. — Ты так хорошо скрываешь свой гнев.
Я пожимаю плечами.
— Я не могу изменить то, что произошло. Я могу жить только настоящим. — Я улыбаюсь. — Я должна напомнить тебе, что ты обещал наказать меня, а я еще ни разу не чувствовала, что меня наказали с тех пор, как ты присоединился ко мне.
— Да? — говорит он, ухмыляясь. — Ты все еще мокрая от моих прикосновений?
— Конечно, — ворчу я. — Ты же знаешь. Все остальные были слишком заняты, чтобы помочь мне. Я в одной секунде от того, чтобы прикоснуться к себе.
— Так сделай это, — говорит он, его глаза голодны.
Я все еще.
— Что?
Он наклоняется ближе.
— Протяни руку между своими прелестными бедрами и погладь свой клитор для меня, — командует он. — Если ты так нуждаешься, я хочу это увидеть.
Я оглядываюсь по сторонам, колеблясь, несмотря на погашенный свет. Большинство уже легли спать, но все еще есть шанс, что другие задержались. Здесь нет никакого укрытия.
— Что, если кто-нибудь увидит?
— Позволь им, — рычит он.
— Дети…
— Они в постелях, — перебивает он, — и далеко на другой стороне цирка.
Он поднимает мою руку и кладет ее мне на колени.
— Потрогай себя для меня, Эмбер. Покажи мне, как ты нуждаешься во мне.
— Ты мог бы просто трахнуть меня, — замечаю я.
Он ухмыляется.
— Пока нет.
Я надуваю нижнюю губу.
— Дьявольский человек.
— Прекрасная королева, — мурлычет он, его глаза снова похищают мою душу. — Прикоснись к себе.
Я отбрасываю всякую осторожность. Мы играем в эту игру, и часть меня чувствует, что это тоже испытание. Я хочу доставить ему удовольствие. Я хочу, чтобы он хвалил меня. Я хочу, чтобы он хвалил меня всеми возможными способами.
Я провожу рукой вверх по бедру и под юбку, отодвигая ее в сторону, чтобы добраться до своего естества. На мне нет нижнего белья, как ему хорошо известно, поэтому в тот момент, когда я обнаруживаю свою гладкость, я стону и откидываю голову назад.
— Хорошая девочка, — мурлычет он, протягивая руку, чтобы погладить пальцем мое горло, ключицу и ложбинку между грудями. — Насколько ты мокрая?
— Сильно, — отвечаю я, обводя пальцами свой клитор. — Для тебя.
— О, я знаю, — бормочет он. — Я хотел трахнуть тебя прямо там, в той клетке. Я хотел трахнуть тебя на мотоцикле. Я хочу трахнуть тебя прямо сейчас, но я хочу, чтобы ты истекала кровью от мысли о том, что я сделаю с тобой, когда заполучу тебя полностью в свои руки.
Думая только об этом, я двигаюсь быстрее. Я ввожу в себя два пальца, постанывая от растяжения, и мои бедра начинают двигаться вперед и назад. Не проходит много времени, прежде чем я начинаю задыхаться. Я всю ночь отчаянно нуждалась в разрядке, а Даймонд только усугубил ситуацию.
— Вот и все, — мурлычет он. Его рука обхватывает мою грудь и пощипывает сосок через рубашку. — Когда я доберусь до тебя, ты будешь выкрикивать мое имя. Я сотру все воспоминания в твоем сознании и заменю их своим образом. Я буду преследовать тебя в снах.
— Да. — Я поглаживаю быстрее. — Да, я хочу этого.
— Я помечу твою кожу, вырежу свой собственный символ рядом с символом Клаба. Я собираюсь подвести тебя к краю тьмы и столкнуть с обрыва, — шепчет он мне на ухо, и моя киска пульсирует вокруг моих пальцев. — Потанцуй со мной в темноте, Эмбер. Танцуй с дьяволом.
Я выдыхаю его имя, и он стонет, прежде чем его губы находят мою шею.
— Я хочу тебя.
— Тогда возьми меня, — прохрипела я, почти взорвавшись.
— Нет, — рычит он, и в его голосе слышится угроза. — Пока нет.
Я протестующе мяукаю, но сильнее сжимаю свою руку.
— Тогда смотри, что ты заставляешь меня делать.
Освобождение поднимается подобно приливной волне и яростно захлестывает меня. Мои ноги дрожат, когда мою киску сводит спазмом, и я запрокидываю голову. Его рука накрывает мой рот, чтобы поймать мой стон, когда я кончаю вокруг своих пальцев. Но этого недостаточно. Я хочу большего. О боже, я хочу гораздо большего.
— На сегодня достаточно, — мурлычет он мне в горло. — Но сначала…
Он протягивает руку мне между ног и хватает за запястье, поднося мою руку к своему рту.
— Я хочу попробовать то, что предназначалось мне.
Он облизывает мои пальцы, прежде чем засосать их в рот. Я ахаю, когда он очищает их, облизывая все до последней капли, и мурлычет от удовольствия.
— Даймонд, — умоляю я, отчаянно нуждаясь в нем.
— Еще нет, — бормочет он, его собственное возбуждение натягивает штаны. — Еще нет.
— Ради всего святого, почему нет? — Я рычу, раздраженная, возбужденная и отчаявшаяся.
В его глазах горит огонь, как у разъяренного зверя, крепко запертого в клетке. Он держит ключ в руке, готовый взорваться, но намеренно сдерживает себя.
— Потому что я уничтожу тебя, — рычит он. — Потому что я переделаю тебя и буду трахать до тех пор, пока ты не разобьешься вдребезги. Потому что я не остановлюсь, когда ты будешь умолять меня об этом. Потому что я возьму тебя всю. — Он грубо хватает меня за подбородок. — Я
Клаб появляется из темноты позади него, как мстительный призрак, в его глазах пляшет огонь.
— А теперь будь хорошей девочкой и позволь Клабу трахнуть тебя, — приказывает Даймонд. — Я позабочусь о себе сам.
— Я могла бы помочь…
— Нет, — рычит он. — Я присмотрю за зверем. Иди. — При виде моего колебания он обнажает зубы. — Иди, Эмбер.
Я встаю, когда Клаб берет меня за руку и начинает тянуть прочь. Я не отпускаю руку Даймонда, пока не оказываюсь слишком далеко, чтобы держаться, наши пальцы разъезжаются. Мне больно смотреть, как он сидит там, не сводя с меня глаз.
— Даймонд, — прохрипела я, беспокоясь за него.
Дьявол, который сидит на сцене.
Зверь, который едва сдерживает себя.
Человек, который сидит в темноте.
Глава
37
Я не видела Даймонда со вчерашнего вечера, и я обеспокоена. Даже после потрясающей ночи, проведенной в объятиях Клаба, мои мысли возвращаются к нашему угрюмому директору манежа и дьяволу, которого я увидела в его глазах. По какой-то гребаной причине я хочу быть той, кто освободит этого зверя.
Я обнаруживаю, что уже середина дня, когда все остальные отдыхают перед вечерним шоу, в безуспешных поисках нашего призрачного лидера, но затем воздух прорезает свист. Я вскидываю голову, мои глаза расширяются, когда я вижу Харта. Он ухмыляется мне, вися вниз головой на своей трапеции. Одно колено согнуто над ней, а другая нога находится у его головы. Под ним, как обычно, нет сетки или мер предосторожности.
— Куинн, — мурлычет он, — добро пожаловать в мою паутину веселья. Хочешь поиграть?
Мне следовало бы сказать «нет», я должна найти Даймонда, но что-то в вызове в его голосе и насмешке в его глазах заставляет меня думать, что он ожидает от меня этого и что это что-то изменит между нами. Флиртовать и быть Искренним — все равно что ходить… ну, по натянутому канату. Одно неверное движение, и я упаду, а его не будет рядом, чтобы подхватить меня.
Ты должна быть достаточно храброй, чтобы полюбить такого монстра, как он, и достаточно сильной, чтобы доказать это.
Острые ощущения и опасность возбуждают, подталкивают меня стать лучше, чем я была, и, возможно, мне это нужно прямо сейчас. Я чувствую себя немного разбитой после вчерашней ночи, так что, возможно, мне нужно напомнить нам обоим, что я не хрупкий цветок.
Я королева.
— Куинн, тебе хватит смелости? — Его шепот обволакивает меня, и я не могу сдержать улыбку.
Я отворачиваюсь, не дав ему ответить, и чувствую, как его разочарование захлестывает меня, но когда я достигаю нижней ступеньки лестницы и сбрасываю туфли, его вздох наполняет воздух. Я не смотрю на него, хватаясь за металлические перекладины. Лестница ведет прямо вверх, больше похожая на шест с ручками, и тянется до самого верха палатки, где прикреплены платформы.
Делая глубокий вдох, я подтягиваюсь и начинаю карабкаться, не глядя ни вниз, ни назад. Я не позволяю себе думать, только чувствовать. Я хватаюсь за металлические перекладины одну за другой. Чувствую его предвкушение, поэтому поворачиваюсь, чтобы увидеть его. Он стоит на ногах, наклонив голову, наблюдая за мной, и когда я встречаюсь с ним взглядом, он делает сальто вперед, приземляется на руки, его ноги болтаются в воздухе, когда он начинает идти к платформе по тонкому канату. От этого трюка у меня отвисает челюсть, и я, не глядя, тянусь к следующей перекладине. Я промахиваюсь, и я задыхаюсь, соскальзывая, моя рука свисает, когда я теряю хватку ногами. Он видит это и анализирует, наблюдая, но не помогая.
Стиснув зубы, я поднимаю руку и хватаюсь за следующую перекладину, и он одобрительно кивает, без усилий перебегая через оставшуюся часть троса, а затем садится напротив меня перед платформой.
Собрав все свои силы, я быстро поднимаюсь по оставшейся части лестницы и, когда поднимаюсь на деревянную платформу, встречаюсь с ним взглядом, не глядя вниз. Страх заставляет мое сердце колотиться вместе с предвкушением. Все мое тело сотрясается от адреналина и ужаса, но когда он поднимает руку, протягивая ее мне, я двигаюсь ближе, направляясь в его сторону, наши взгляды встречаются. Я ногами касаюсь каната, и рукой тянусь, чтобы дотянуться до его руки, и он соскальзывает назад. Его рука все еще протянута ко мне, его губы изогнуты в ухмылке.
— Ну что, Куинн? — Его соблазнительный шепот заставляет меня сглотнуть. — Ты пойдешь назад или вперед или застынешь от ужаса? Я могу это сделать. А ты можешь?
Отказываясь быть слабой, я ставлю ногу на канат, делаю глубокий вдох и затем ставлю другую. Я покачиваюсь, мои глаза расширяются, а желудок резко падает, но я широко раскидываю руки, как это делают другие. Это помогает мне держаться прямо, и хотя я раскачиваюсь из стороны в сторону, я не падаю.
Его ухмылка становится только шире, и он снова отодвигается, делая вид, что это легко, его рука все еще протянута ко мне. Он парит в воздухе, как птица, без усилий, и я не могу удержаться, чтобы не придвинуться ближе.
— Хорошая девочка, — хвалит он. — Посмотри на себя. Наши тела созданы не для того, чтобы лежать на земле, Эмбер. — Он отстраняется все время, пока говорит. Я следую за ним, сосредоточившись на его словах, как на спасательном круге, даже когда от ужаса у меня дрожат ноги. Одно неверное движение, и я разобьюсь насмерть. — Мы созданы для того, чтобы парить, ощущать кайф этого мира. Мы не предназначены для того, чтобы постоянно быть в безопасности. Это не жизнь. Это просто еще одна форма смерти. Ты так не думаешь?
— Я почувствовала смерть, — бормочу я, придвигаясь еще ближе. — Я не хочу чувствовать это снова еще очень долгое время.
Затем он замирает в ожидании.
— Так докажи, что ты жива. Покажи всем прямо сейчас, что ты свободна.
Я продолжаю, пока рукой не касаюсь его, и он улыбается шире.
— Посмотри, где ты сейчас, Куинн. Посмотри, как далеко ты зашла. — Я оглядываюсь назад, мои глаза расширяются, когда я понимаю, что преодолела половину крошечного каната, висящего в воздухе, и мы стоим рука об руку посередине.
Я знаю, что не должна, знаю, что это глупо, но поворачиваю голову, и смотрю на вниз. Расстояние отсюда туда сокращается. То, как я насмехаюсь над смертью, выводит меня из равновесия. Страх сковывает меня, и я начинаю падать.
Он отпускает мою руку, позволяя мне.
Как в замедленной съемке, мои ноги соскальзывают с каната, и я падаю в свободном падении, крик вырывается из моего горла, а сердце и желудок стремительно падают.
В последнюю секунду я хватаюсь за канат одной рукой. Все мое тело кричит, когда я всем весом повисаю на этой руке. Другая рука болтается, когда я брыкаюсь ногами, мои крики наполняют воздух.
Он склоняется над моей рукой, вглядываясь в меня сверху вниз.
— Помоги мне, — умоляю я.
— Помоги себе сама, Куинн, — мрачно приказывает он. — Я не твой спаситель. Ты сама себе правительница. Возьми это. Спасай себя.
— Я не могу, — прохрипела я. Я снова перевожу взгляд на землю внизу и свою верную смерть.
— Ты можешь и сделаешь это. Ты достаточно сильна, Эмбер. Пора тебе это понять. Приди ко мне, Куинн. Приди ко мне во всей своей красе. Посмотри смерти в глаза еще раз и скажи ей, что ты не её, что твоя душа твоя и только твоя. Твоя жизнь принадлежит тебе.
Я снова поднимаю на него взгляд, слезы катятся из моих глаз, мое сердце бьется в три раза быстрее, пальцы начинают соскальзывать.
Я сейчас упаду.
Я была такой дурой.
— Сделай это, Эмбер, — рычит он. — Спасайся или погибнешь. Если ты не можешь быть достаточно сильной, чтобы разобраться в своей жизни, значит, ты не изменилась по сравнению с той женщиной, которую мы встретили много ночей назад, и тебе, возможно, будет лучше в объятиях смерти. — Он выпрямляется, снова перелезая через канат, давая понять, что будет наблюдать, что бы ни случилось.
Он не спасет меня.
Это зависит от меня.
Он прав. Пришло время мне бороться за эту жизнь. Они спасли меня много ночей назад и защищают до сих пор. Если я не могу спасти себя сейчас, то действительно ли я сильнее, чем была?
Да, я знаю, что это так.
Та Эмбер мертва, а эта новая — гребаная королева. Она не умрет здесь, не так.
Я дергаю другую руку вверх и хватаюсь за канат, стиснув зубы, пытаясь приподняться, но мои мышцы горят, и я падаю обратно. Канат дергается, почти заставляя меня отпустить, но я держусь крепче. По вискам стекает пот, и я прикусываю язык, пока не чувствую вкус крови, прежде чем замахнуться. Моя нижняя половина движется как маятник. Я не могу полагаться только на силу верхней части тела, так что это единственный способ. Я раскачиваюсь, пока не оказываюсь над канатом, обхватываю его ногой и сжимаю, пока он продолжает подпрыгивать.
Это совсем не красиво и не элегантно, но я на нем, и когда он наконец замедляется, я сажусь, тяжело дыша. Кровь капает с моих губ, а сердце бешено колотится, но я улыбаюсь. Харт наблюдает за мной с гордостью и голодом во взгляде.
— Вот ты где, моя прекрасная королева. — Он падает на грудь, скользя по канату, пока не оказывается передо мной. — Я знал, что ты сможешь это сделать. — Он садится, копируя мою позу. — А теперь давай поиграем. — Он вскакивает на ноги. Я не способна на это, но я поднимаюсь гораздо менее грациозно, вытягивая руки для равновесия. Он переходит на другую платформу, вытягивая руки вперед и снова ожидая меня.
Сделав глубокий вдох, я бегу по канату, смех вырывается из меня от ощущения парения. Мне кажется, что я лечу, и когда я бросаюсь в его объятия, он кружит меня, прежде чем швырнуть на деревянную платформу, ухмыляясь мне сверху вниз.
— Теперь пришло время по-настоящему поиграть, Куинн. Он отталкивает мою голову в сторону, и я задыхаюсь, когда он впивается зубами мне в горло. Я хлопаю его по плечам, но когда боль тает внутри меня, я впиваюсь в них пальцами, притягивая его ближе, раздвигая бедра, когда он ложится на меня. Его язык смягчает жжение, когда он облизывает мою шею, проходит по щеке к губам, пробуя мою кровь.
— Ты так красиво истекаешь кровью для нас. Наблюдая, как ты паришь, я возбудился как никогда. — Он вжимается в меня, позволяя мне почувствовать это через тонкие, обтягивающие брюки, которые он надевает для тренировок. — Ты бы так великолепно смотрелась, паря над землей.
Это пиздец, он говорит о моей смерти, но я провожу руками по его скульптурной спине к заднице, хватаясь за упругие ягодицы и притягивая его ближе. Я вжимаюсь в него, пока мой клитор пульсирует, желание проносится по мне вместе с колотящимся сердцем. Весь мой адреналин и страх превращаются в голод.
— Такая же красивая, какой ты выглядишь подо мной. Хочешь, я снова заставлю тебя летать, Куинн? — Он шепчет мне в губы, его руки ударяют по дереву по обе стороны от меня.
— Да, — умоляю я, двигая бедрами, нуждаясь в нем внутри больше, чем в следующем вдохе. Я чувствую, как его бьющееся сердце совпадает с моим, когда он трется своей твердой грудью о мою, а затем приподнимается, срывая с меня рубашку и брюки, оставляя меня голой.
Его жадные глаза блуждают по моему телу.
— Ты так хорошо выглядишь на моём канате, готовая упасть ради меня. — Его глаза выглядят безумными, когда он наклоняется и щиплет мои соски, пока я не вскрикиваю, впиваясь ногтями в его задницу, чтобы притянуть его ближе.
— Харт, — умоляю я, прежде чем понимаю, чего он хочет.
Он хочет, чтобы я взяла под контроль свою жизнь, свои желания и свое тело. Ему не нужна Эмбер; ему нужна его королева. Ему нужна эта яркая, живая исполнительница, а не испуганная женщина, прикованная к полу. Он хочет воспарить со мной.
Схватившись за эластичный материал его штанов, я стягиваю их вниз и обхватываю ногами его талию. Мой рот приоткрывается в стоне, когда он снова кусает меня за шею, причиняя боль.
— Заставь меня летать, — приказываю я, впиваясь ногтями в его спину, пока она не выгибается, когда он рычит. — Заставь меня летать для тебя, Харт. Покажи мне, каково это.
Его руки скользят вниз, чтобы обхватить мои бедра, и одним плавным движением он погружается в меня. Его глаза пригвождают меня к месту, когда он проникает глубоко в мой скользкое влагалище. Удовольствие и боль заставляют меня петь о своем восторге стропилам, пока он трахает меня.
Он вырывается из моей киски и входит обратно. Сила толкает мое тело выше по платформе, к краю, и мои глаза расширяются, когда он ухмыляется и делает это снова и снова, пока я не повисаю на краю. Я начинаю паниковать, но хватаю его за плечи и смотрю в глаза, потом отпускаю.
Я расслабляюсь в нем, показывая ему свое доверие и преданность.
Я могу умереть, но это того стоит.
Он толкает меня дальше, пока моя задница не достигает края платформы.
Я опускаю голову, к ней приливает кровь, а верхняя часть тела практически парит в воздухе. Мои руки остаются на нем, я верю, что он защитит меня.
— Харт. — Моя спина выгибается, когда я поднимаю бедра навстречу его неистовым толчкам, и мои ногти впиваются в его плечи, отчего кровь собирается лужей и капает с него на меня. Никому из нас нет дела до того, что мы трахаемся жестко, наши тела соприкасаются, когда он вдавливает меня в дерево.
— Ты моя, Куинн, моя маленькая парящая птичка, — заявляет он.
— Твоя, — отвечаю я, закрывая глаза, когда экстаз проходит через меня с каждым движением его члена.
Подбрасывая меня, он врезается обратно в мое тело, хватая за бедра и отталкивая меня дальше от платформы, пока я не смотрю в землю. Я вскидываю голову и осматриваю все вокруг нас.
— Вытяни руки, — приказывает он. — Лети для меня.
Я делаю, как мне говорят, раскидывая руки, чтобы почувствовать, что лечу. Он удерживает меня от падения вперед, искра опасности, падения, заставляющая меня вскрикнуть и сжаться вокруг него.
Его руки оставляют синяки на моих бедрах, его кровь размазывается по моей коже, и когда он толкает меня вперед так, что я почти падаю, я кончаю с криком. Его рев удовлетворения эхом разносится по шатру, когда он наполняет меня своим освобождением, удерживая его на грани падения, когда экстаз прокатывается по нам, наши тела сплетены воедино.
Я падаю, и он обнимает меня, его губы касаются моего уха в нежном поцелуе, а его голос обволакивает меня.
— Ты так красиво летаешь, Куинн. Мой канат будет здесь всякий раз, когда тебе понадобится напомнить о том, кто ты и на что ты способна.
Притягивая меня обратно в свои объятия, подальше от проволоки, он сворачивается вокруг меня, пока я тяжело дышу и улыбаюсь, закрывая глаза от облегчения и счастья.
Мое сердце все еще парит, как он и предсказывал.
Глава
38
Я твердо стою на земле весь остаток дня, помогая готовиться к вечеру, прежде чем прихожу в палатку Хильды. В последнее время у меня было не так много времени для тренировок, и я чувствовала себя немного потерянной без этого. Я не понимала, насколько я привыкла полагаться на карты и как они меня успокаивают, поэтому направляюсь внутрь, позволяя знакомому аромату благовоний окутать меня, когда я сажусь напротив нее за стол.
— Ты была занята. — Она ухмыляется, не открывая глаз.
Я чувствую, как краснеют мои щеки, но улыбаюсь.
— Извини, я опоздала…
— Тебе позволено наслаждаться своей жизнью. — Ее глаза открываются, она наклоняется и берет меня за руку. — Жизнь — это гораздо больше, чем обязательства, Эмбер. Речь идет о новых впечатлениях и поиске счастья в маленьких моментах. Возможно, ты присоединилась к нам из тьмы, но тебе также позволено ходить при свете.
— Спасибо тебе, — бормочу я, сжимая ее руку, прежде чем наклонить голову. Возникает вопрос. — У тебя когда-нибудь была семья или партнер?
Она улыбается, переворачивает мою руку и проводит большим пальцем по линиям на моей ладони, без сомнения, читая их, но все равно отвечает на мой вопрос.
— Однажды. Мы были счастливы много лет. Она работала монтажником. Она была на пять лет моложе меня, и мы не встречались, пока мне не перевалило за сорок. Она устроилась на эту работу случайно. Нам не суждено было встретиться, но она была моей самой большой загадкой. Для женщины, которая видит все через карты, я никогда не предвидела ее приближения. Это должно было напугать меня, но она была лучшим, что когда-либо случалось со мной. Мы провели здесь годы вместе с нашей семьей, счастливые и влюбленные. Она умерла много лет назад из-за болезни. Хотела бы я сказать, что этого я не предвидела, но я предвидела. Я увидела это, и это убило меня. Я ничего не могла поделать, и на смертном одре она улыбнулась мне. Она проживала каждый день так, словно он был последним, и это было одной из причин, по которой я в нее влюбилась. Она грустно улыбается, ее взгляд отстраненный.
— Несмотря на то, что она ушла, я не жалею об этом. Счастье, которое мы разделили, живет со мной и сейчас, и память о нашей любви будет поддерживать меня до тех пор, пока мы не встретимся снова. Моя душа принадлежала цирку, так будет всегда, но мое сердце принадлежало ей и будет принадлежать в загробной жизни. Ты хозяйка своего сердца, Эмбер. Не отдавай этому месту все. Оставь немного себе и найди свои украденные моменты, свою любовь.
Я накрываю ее руку обеими своими.
— Похоже, вам повезло, что вы были друг у друга, и я не сомневаюсь, что она ждет тебя по ту сторону. Я рада, что ты нашла свою любовь. Ты этого заслуживаешь.
— Как и ты, — бормочет она, и ее взгляд смягчается, когда мы смотрим друг на друга.
Мы — две стороны одной медали, две женщины, которым суждено узнать будущее по картам, но они потерялись в своем собственном.
Она права. Я иду своим собственным путем и сама пишу свою судьбу. Я продала свою душу цирку, но мое сердце принадлежит мне, и я уже отдала его.
Я влюбилась в мужчин из этого цирка, и что бы ни случилось, я знаю, что буду здесь до самой смерти — не потому, что я обязана, а потому, что я хочу этого.
— Хватит. — Она усмехается, отстраняясь. — Прошлое — в прошлом. Давай сосредоточимся на будущем, хорошо?
Я киваю, позволяя ей сосредоточиться на этом. Она раскладывает колоду передо мной, и мы тренируемся, потому что с этого момента я буду вести чтение и хочу убедиться, что готова. Затем она раскладывает другую колоду — черную, привязанную к цирку.
— Что ты видишь, Эмбер? Загляни в наше будущее. Ее голос звучит где-то далеко, пока я смотрю на колоду из черной фольги, и что-то внутри нее зовет меня.
Я протягиваю руку вслепую, закрывая глаза, и тасую карты, прежде чем перевернуть их. Мое сердце бешено колотится, когда я смотрю на то место, где должны быть все лицевые карты.
Здесь нет ничего, кроме карты смерти.
Я резко поднимаются взгляд, встречаясь со взглядом Хильды. Ее рот приоткрыт, глаза расширены от страха, когда она переводит взгляд с карты на меня.
— Быстрее, Эмбер. Скажи мне, что ты чувствуешь, — требует она.
Я пытаюсь сесть поудобнее, но она тянет меня вперед к колоде карт.
— Не прерывай связь, — шипит она.
Кивая, несмотря на свой страх, я провожу рукой по колоде, снова сосредотачиваясь.
— Они кричат на меня, — говорю я ей. Чем больше я сосредотачиваюсь на них, тем громче они становится, и мне приходится заткнуть уши. — Предупреждение! Это предупреждение! — Кричу я. — Оно приближается. Смерть приближается.
Я теряю сознание, крик захватывает меня и мою душу.
Когда я прихожу в себя, я лежу на стульях Хильды. Она заставляет меня сесть и сделать глоток, и я встречаюсь с ней взглядом.
— Это означает то, о чем я думаю?
Она нервно кивает. Она напугана.
— Смерть приходит за цирком.
Следующий час мы проводим, пытаясь выяснить, что и как, но это бесполезно, и в конце концов я бесцельно блуждаю по палаткам. Моя душа болит, и мне страшно.
Я почувствовала страх в картах… прикосновение могилы. Они не ошиблись.
Может быть, из-за этого затяжного прикосновения я оказываюсь на самом верху, проскальзываю внутрь и наблюдаю за представлением, наполненным жизнью. Воздух наполнен счастьем, и я хотела бы улыбаться и хлопать вместе с ними, но на душе у меня темно.
Я смотрю шоу, но на сердце у меня неспокойно, мысли заняты картами, а цирк, кажется, пульсирует вокруг меня, словно соглашаясь со мной.
Что-то надвигается, что-то плохое.
Я просто хотела бы знать, откуда и как.
Мой взгляд останавливается на моих парнях, когда они кланяются. Буду ли я достаточно сильна, чтобы защитить их, или это будет наше последнее шоу?
Глава
39
Мысли разъедают меня изнутри, мой разум пытается понять, что бы это могло значить. Это место должно было стать нашим счастьем, нашей свободой, а теперь что-то нависло над нами.
Но что?
Сколько бы раз я ни искала ответы у карт, они остаются безмолвными и непоколебимыми. Смерть приближается, но это все, что они мне говорят. Хильда напоминает мне, что они не всегда выполняют наши просьбы, что иногда они утаивают информацию, чтобы мы могли сделать свой собственный выбор, но нам нужны ответы.
Мое беспокойство мешает мне спать, поэтому после нескольких часов метаний с боку на бок я сдаюсь и выхожу из своей палатки. Город, в котором мы находимся, окружен пышным лесом, но на поле, где мы остановились, растут большие дубы. Им, вероятно, сотни лет, а их ветви такие большие, что опускаются до земли и снова поднимаются, образуя красивые места, на которых дети сидят в течение дня. Сегодня вечером я оказываюсь там, мои пальцы скользят по коре, которая видела, как приходили и уходили поколения людей. Что они должны были увидеть? Сейчас я нахожу в этом утешение. Время продолжается, несмотря ни на что. Даже когда меня не станет, это дерево будет стоять до тех пор, пока не появится кто-нибудь, кто сможет его срубить. Такая сила прекрасна, и я отталкиваюсь от нее сейчас, поднимаясь на наклоненную ветку и оседлав ее. Я впитываю силу под своими пальцами, нуждаясь в ней. Если я стану сильнее, возможно, карты дадут мне больше информации.
Чья смерть? Это самый важный вопрос. Кто из нас умрет? Или мы все погибнем?
Я не знаю, как долго я сижу здесь, свесив ноги с дерева, мои глаза сосредоточены на листьях над головой. Я вижу звезды сквозь пышную листву. Ветер шелестит ветвями, и если я как следует прищурю глаза, кажется, что звезды яростно мерцают. Это такое завораживающие зрелище, что я не сразу понимаю, что не одна, пока тигр не запрыгивает на ветку рядом со мной.
Я вздрагиваю от неожиданности взмахиваю руками, когда я начинаю заваливаться назад. Однако прежде чем я успеваю соскользнуть слишком далеко, сильные руки обхватывают меня сзади и снова удерживают.
— Извини за это. — Спейд смеется. — Я сказал ей не пугать тебя. Она не всегда слушает.
Я выдыхаю струю воздуха и глажу Свободу, когда она ударяется головой о мое плечо. Если бы несколько лет назад кто-нибудь сказал мне, что у меня будет возможность погладить дикое животное, как домашнюю кошку, я бы назвала его сумасшедшим. Узам, которые связывают Спейда и Свободу, можно позавидовать, но ей, кажется, тоже нравится мое общество. Я пользуюсь любой возможностью, чтобы уделить ей внимание, но только когда она об этом просит. Я видела, как Свобода набрасывалась на кого-то, когда они запускали пальцы в ее мех, а она не давала им разрешения прикасаться к себе. У меня нет желания исцеляться от следов когтей.
— Ты не мог уснуть? — Спрашиваю я, глядя на него, когда он перекидывает ногу через ветку рядом со мной и садится. Сегодня вечером он одет в свободные льняные брюки, как будто его сон был прерван.
— Одна из лошадей была беременна, — отвечает он. — Она решила рожать сегодня вечером, поэтому я помогал там.
Я выпрямляюсь. Я даже не знала, что одна из лошадей беременна.
— Жеребенок?
— Здоров и прекрасен, совсем как его мать, — говорит он с улыбкой. — Наша семья растет.
Его слова напоминают мне, что вскоре она может снова уменьшиться, и мои плечи опускаются. Он гладит меня по спине, предлагая утешение.
— Что случилось, habibti? — бормочет он. — Я проверил твою палатку, когда возвращался спать, и обнаружил, что она пуста. Что тебя беспокоит?
Я вздыхаю, не зная, как объяснить. Я не хочу их беспокоить, особенно когда у меня самой нет никаких реальных ответов.
— Я кое-что прочитала в картах, — бормочу я. Свобода выбирает именно этот момент, чтобы отстраниться от моих прикосновений и исчезнуть в ветвях большого дуба, отправляясь на разведку.
— Что-то плохое? — Спрашивает Спейд, наклоняя голову.
Я киваю.
— Что-то плохое, но у меня нет другой информации, поэтому я не знаю, что это на самом деле означает или о ком говорят карты. Все, что я знаю, это то, что что-то надвигается.
Спейд изучает меня, в его красивых светло-карих глазах отражаются звезды и несколько огней, оставшихся включенными в цирке. Он всегда прекрасен, особенно в своем костюме для выступления, но в таком виде он еще более сногсшибателен. Такое чувство, что он в любой момент может унести меня в пустыню. Я бы позволила ему. Я бы позволила всем им унести меня туда, куда они захотят, даже в ад.
Он протягивает руку и берет меня за подбородок, прежде чем погладить по подбородку.
— Знаешь, — бормочет он, — когда я наконец добрался до цирка, мне потребовалось много времени, чтобы перестать оглядываться через плечо в поисках опасности.
— Это не то, — возражаю я. — Карты…
— Они не высечены на камне, — перебивает он. — Хильда говорит мне, что это всего лишь вероятность.
— Это другое дело, — хриплю я. — Даже Хильда испугалась.
Он наклоняет голову.
— Я понимаю, и этот страх перед неизвестным не дает тебе уснуть. — Когда я киваю, он вздыхает. — Я понимаю.
Он также обронил небольшой намек на свое прошлое, так что я не могу не поддаться его прикосновению.
— Расскажи о своём прошлом?
Ветви шелестят над нами, когда Свобода прогуливается по ним, ее мягкое посапывание эхом разносится в воздухе вокруг нас. Он улыбается в ее сторону, довольный тем, что ей весело.
— Мои приемные родители, — признается он. — Моя ситуация была не совсем похожа на приют для детей, которых мы спасли, но она была близка к этому. Гнев просачивается сквозь меня, но прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы разглагольствовать, он прижимает палец к моим губам. — Тсс, habibti. Я в безопасности уже больше десяти лет. Это всего лишь моя история.
— Извини, — смущенно говорю я.
— Не стоит, — бормочет он. — Мне нравится твоя защищающая натура. И все же я хотел бы, чтобы ты знала, откуда я родом. — Он прислоняется спиной к ветке и тянет меня за собой, так что мы лежим рядом на ней. — Я родился на Ближнем Востоке, но попал в здешнюю систему приемных родителей, когда мне было семь. Мои родители умерли от какой-то болезни, которую я не помню, и были хорошие, богатые пары, которые искали благотворительные проекты. Я стал одним из них.
Я прижимаюсь к нему теснее для утешения, мои пальцы поглаживают его обнаженную грудь. Что-то подсказывает мне, что это не очень приятная история, и я готова к этому.
— Пара, взявшая меня на воспитание, действительно была богата. Я был так взволнован, думая, что эти состоятельные люди хотят меня, что они могут полюбить меня, но с того момента, как я приехал в их особняк на Восточном побережье, я понял, что это совсем не так. Они не хотели детей, — бормочет он, устремив взгляд к звездам. — Им нужны были работники.
— Как ужасно, — прохрипела я, представляя крошечного Спейда, отчаянно желающего быть любимым, но вместо этого наткнувшегося на жестокость.
— Так оно и было, но, по крайней мере, мы были немного сыты. Мы, конечно, ели не то, что они.
— Сколько вас там было? — Спрашиваю я, уловив, что он употребил — мы.
— Пять, — отвечает он. — Две девочки и три мальчика. В основном они заставляли меня работать в саду, но иногда, во время вечеринок, меня заставляли расхаживать с подносом с напитками и обслуживать их богатых друзей. Ни один из них не задавал вопросов группе детей, работающих вокруг них. У меня сохранились воспоминания о том, как в пять лет я предлагал маленькие кусочки сыра взрослым пьяным мужчинам, но, по крайней мере, я не был на улице. По крайней мере, я не умирал от тех же болезней, что свирепствовали в моей стране. Они часто напоминали мне об этом.
— Так что случилось? — Спрашиваю я. — Как ты нашел дорогу сюда?
Он делает глубокий, хриплый вдох.
— Они кормили меня, но не много, недостаточно, чтобы убежать далеко. Это была стратегия. Если бы мы не ели слишком много, у нас не хватило бы сил убежать. Очевидно, они усвоили свой урок до того, как я туда приехал. У них была история использования этой тактики, и государство продолжало разрешать им воспитывать детей, но мой побег… Это просто… Свобода.
— Свобода? — Спрашиваю я, хмуро глядя на тигрицу на верхушке дерева.
— Да. Она тоже была их пленницей, приехала через несколько лет после меня. Они держали ее в клетке в саду за домом. Она была источником развлечения, как и я. Ее кормили недостаточно, но не настолько, чтобы она не внушала ужас. Я увидел в ней часть себя, животное в клетке, отданное на милость другим. Должно быть, она увидела то же самое во мне. Когда я начинал разговаривать с ней, пока возился с ее клеткой, она сидела и слушала. В какой-то момент я стал настолько глуп, что погладил ее. Представь мое удивление, когда она позволила мне. — Его мягкий смех говорит мне, что это было частичкой счастья из его прошлого, что Свобода стала этим.
— Там была вечеринка, еще одно экстравагантное мероприятие, чтобы что-то отпраздновать. Я не могу сказать тебе, что это было, но дом был полон, и мы были одеты в нашу рабочую одежду и получили подносы. Какой-то пьяный мудак врезался в меня, когда я проходил мимо, и расплескал все мои напитки. Тишина в бальном зале была оглушительной, когда все повернулись, чтобы посмотреть на меня. Меня и раньше били, но никогда так сильно, как тот мужчина, который налетел на меня. В наступившей тишине он повернулся и ударил меня тыльной стороной ладони.
Он прислоняется к ветке, устраивая меня поудобнее.
— Я помню вкус крови во рту, когда растянулся на полу. Я помню, как смотрел на него снизу вверх, и по моим губам стекала кровь. Я также помню, как мои приемные родители, пьяные и беззаботные, наблюдали, как один из их гостей двинулся, чтобы ударить меня снова. Когда он ботинком ударил меня по ребрам, я закричал и отполз в сторону. Он был пьян и действительно неуклюж. Полагаю, это единственная причина, по которой я избежал избиения до полусмерти.
— Они все изверги, — комментирую я.
— Так и есть, но ничего страшного. В мире всегда есть плохие люди. То, что они сделали со мной, было далеко не так плохо, как то, что они делали с девочками, которых они воспитывали. В то время я был слишком мал для их игр. Они предпочитали, чтобы их мальчики были постарше.
Я ахаю и пытаюсь сесть, но он прижимает меня к себе, его объятия крепкие и успокаивающие.
— Не беспокойся за меня, habibti. Я сбежал, и я вытащил остальных тоже.
— Как? — Спрашиваю я.
Я скорее чувствую его улыбку, чем вижу ее.
— Когда тот мужчина снова попытался преследовать меня, я выбежал из дома и оказался в саду за домом. Свобода сидела в своей клетке, ее умные глаза наблюдали за мной. Ее раздражала кровь на моих губах и то, как я держался за ребра. Я подошел к ее клетке и коснулся пальцами ее лба, и она позволила мне, прижавшись к моей ладони, прося о помощи, точно так же, как я просил ее. — Он смеется. — Я был худым, слабым маленьким мальчиком, но Свобода? Она такая же королева, как и ты. Она всегда была такой, и она не заслуживала своей клетки, так же как я не заслуживал своей. Это был глупый инстинкт — дернуть за булавку в замке и открыть его. Она могла убить меня, но не сделала этого. Вместо этого она медленно вышла и посмотрела на меня, как бы говоря: «Ну, давай, тощий мальчик. Давай сбежим вместе». Она отказывалась двигаться, пока я не забрался ей на спину и не уткнулся лицом в ее мех.
— Так ты выбрался? — Бормочу я.
— Мы срезали путь к отступлению, — поправляет Спейд. — Мы ушли через бальный зал, убивая всех на нашем пути. Некоторые из них смеялись, когда умирали, настолько пьяные, что не понимали, что происходит. Некоторые из них кричали и пытались убежать, но моих приемных родителей не было в толпе тех, кто погиб. Они почуяли беду и немедленно заперлись в своей безопасной комнате, так что, хотя мы и сбежали, я долгое время думал, что они придут за мной.
— Ты назвал ее Свободой, — замечаю я, — не так ли?
Он кивает. — Да. Я пытался освободить ее, когда мы были в безопасности, но она отказалась идти. С тех пор она со мной. Она знала мальчика по имени Роман, а теперь она знает мужчину по имени Спейд. Я и то, и другое.
Я приподнимаюсь и смотрю на него сверху вниз, протягивая руку, чтобы обхватить его подбородок.
— Вы освободили друг друга. Ты был нужен ей так же, как она была нужна тебе.
Его глаза сверкают.
— Да, и никого из нас больше никогда не посадят в клетку, так же как и тебя. — Он гладит меня по подбородку. — Моя королева. Моя Эмбер.
Я наклоняюсь и целую его, видя его таким, какой он есть. Спейд самый нежный из моих мужчин, самый чувствительный. Я предполагала, что это происходит от того, что он так близко общается с животными и видит их безусловную любовь, но это нечто большее. Требуется огромная сила, чтобы терпеть такую несправедливость, подвергаться жестокому обращению и отказываться когда-либо относиться к кому-либо так же. Нужны силы, чтобы оставаться таким нежным, как у него, особенно при всей той скверне, которую он видит каждый раз, когда цирк зовёт его. Это заставляет меня хотеть защитить его, несмотря на то, что я знаю, что он в этом не нуждается. Он сам по себе сила. То, что он милый, не означает, что он не способен на ужасные поступки, чтобы спасти тех, кто ему дорог.
Губы у Спейда пухлые — черта, которая должна быть женственной на его лице, особенно с длинными ресницами, но это только добавляет ему мужественности. Когда я прижимаюсь к нему, от него пахнет ванилью и ладаном, как будто он недавно был в палатке Хильды. Я знаю, что им нравится медитировать вместе. Возможно, он был там в какой-то момент сегодня.
Когда он целует меня, я чувствую себя как дома, так же, как и когда я целую других. Он нежен и медлителен, дарит всепоглощающий поцелуй, который начинается на моих губах и заканчивается в моей душе. Когда его руки скользят по моей спине, я стону ему в рот, внезапно отчаянно желая большего, желая ощутить вкус свободы, которую он излучает. Я все еще не уверена, что все это сон, эти мужчины, которым я так легко отдала свое сердце, но я знаю, что то, что я чувствую, так же реально, как дерево под нами. То, что мы чувствуем друг к другу, так же старо, как этот деревянный великан, как будто нам всегда было суждено найти друг друга.
— Ты нужен мне, — шепчу я ему в губы. — Пожалуйста.
— Тебе не нужно умолять меня, habibti, — мурлычет он. — У тебя всегда есть я.
Я благодарю звезды, что этим вечером на мне ночная рубашка, а не брюки. Я протягиваю руку между нами и глажу его твердую длину через льняные брюки, постанывая от твердости там. Он так готов ко мне и так же отчаянно нуждается во мне, как и я в нем. Я оттягиваю пояс его штанов вниз, освобождая его длину, но нет места или простого способа полностью снять его штаны, поэтому я оставляю их там, где они есть, обнажая только его член.
Я задираю ночную рубашку вокруг бедер и поднимаюсь, чтобы оседлать его. Обхватываю его пальцами, поглаживаю и срываю стон с его губ. Его большие руки обхватывают мою талию и приподнимают мою ночную рубашку, чтобы я могла потереть кончиком его члена влагу у себя между бедер. Я истекаю для него, отчаянно хочу овладеть им, поэтому быстро направляю его к своему отверстию и начинаю опускаться по всей длине. Мы оба стонем, когда я раскачиваю бедрами и двигаюсь вниз, пока полностью не усаживаюсь. Мои ноги болтаются в воздухе, мы оба устроились на массивной ветке древнего дерева, где-то над нами тигр роется в листьях. Кажется, никого из нас не волнует странность происходящего. Здесь нет ничего странного. Мы — это просто мы.
Я не могу использовать свои ноги в качестве опоры, поэтому в итоге я двигаю бедрами взад-вперед, испытывая удовольствие, когда клитором трусь о его таз.
— Да, — мурлычет он, его руки сжимают мои бедра и помогают двигаться. — Оседлай меня, habibti.
Я прижимаюсь к нему, вызывая медленное нарастание удовольствия. Никакой спешки, никакой торопливой, отчаянной грубости. Это нежно, страстно, легко и красиво, как и Спейд. Мой укротитель тигров. Мой добрый убийца. Поскольку он так нежен со мной, я такая же с ним.
Наши кульминации нарастают одновременно, как будто мы сами постановили это таким образом. Мы прижимаемся друг к другу, нежная волна заставляет нас обоих вспотеть в течение нескольких минут. Мы стонем вместе, наши пальцы ласкают тела друг друга, и он целуют мою шею, прежде чем нежно стягивает мою ночную рубашку через плечо, чтобы прикусить меня. Он такой мягкий, что в уголках моих глаз выступают слезы.
Я никогда не чувствовала себя такой желанной, как со Спейдом.
— Кончай за мной, habibti, — мурлычет он мне в ухо. — Возьми меня с собой.
— Да, — кричу я, зная, что никогда не смогла бы оставить Спейда, независимо от ситуации. Я бы взяла его с собой. Я бы взяла их всех с собой. Даже в смерти…
Мы разбиваемся вдребезги вместе, наши крики такие же тихие и нежные, как и наши занятия любовью. Он шепчет мне на ухо слова на своем родном языке, которых я не понимаю, но они все равно кажутся мне приятными. Когда его руки обхватывают меня и удерживают, я делаю то же самое с ним, держась так крепко, что побоялась бы причинить ему боль, если бы он не был таким большим и мускулистым.
— Я люблю тебя, — прохрипела я, мои слезы все еще время от времени капали. Дом. Это мой дом.
— И я люблю тебя, habibti, — отвечает он.
— До самой смерти? — Спрашиваю я, мое сердце болезненно колотится.
— Даже после этого, — бормочет он, прежде чем поцеловать меня в лоб.
Сон внезапно застает меня в объятиях Спейда, усталость, наконец, побеждает страх. Я не понимаю, что заснула, пока мир внезапно не приходит в движение, и я с трудом открываю глаза и понимаю, что Спейд несет меня обратно в мою палатку.
Свобода идет рядом с ним, время от времени задевая головой мою свисающую руку, предлагая утешение и родство.
Еще одна королева, сбежавшая из своей клетки.
Я полагаю, мы все просто звери, ищущие любви.
Глава
40
Прошло несколько дней, а карты все еще не дали мне никаких ответов. Разочарование заставляет меня пытаться больше открыться силам, стоящим за ними, самому цирку. Я наблюдаю, как дети играют и восстанавливаются. Тигрица идет им на пользу, даже Мелвину, который выглядит гораздо здоровее, чем когда мы его нашли. Все они снова набрали вес, их глаза заблестели, но некоторые из них по-прежнему не спокойны, их души повреждены настолько, что несколько недель или даже месяцев ухода не помогут излечить их. Потребуются годы, чтобы некоторые из их травм прошли. Это никогда не пройдет полностью, но со временем может уменьшиться. Я надеюсь, что мы сможем продолжать предлагать им целебную среду, в которой они смогут найти себя.
Поскольку я так открыта окружающей меня энергии, цирку, он предупреждает меня об их прибытии до того, как я вижу машину, выезжающую из-за поворота дороги. Я выпрямляюсь и свищу, предупреждая всех остальных. Дети немедленно прекращают свои занятия и смотрят в мою сторону.
— Убирайтесь с глаз долой, — говорю я им, — на случай, если возникнут проблемы.
Ребята постарше собирают всех и расходятся по палаткам. Я знаю, они будут охранять их, пока мы не выясним, чего хочет полиция.
Никогда не заканчивается хорошо, когда появляются копы, особенно после нападения. Часть меня беспокоилась, что они отомстят за наше дерзкое стремление выжить и процветать, но вместо этого у нас на пороге правоохранительные органы. Похоже, что-то случилось, что привело их к нам.
Даймонд появляется рядом со мной первым, остальные сразу после.
— Что происходит? — Спрашивает Спейд, не сводя глаз с единственной полицейской машины, съезжающей с дороги.
— Я не знаю, — отвечаю я, — но что-то мне кажется тут не чисто.
Уныние, нависшее надо мной с тех пор, как карты заговорили о смерти, сгущается, когда двое полицейских выходят из машины. У одного из них большие усы, которыми он явно гордится. Другой выглядит молодым, свежим, как новичок. Ни один из них не смотрит на палатки с добротой, когда они все это осматривают, их губы кривятся от отвращения.
— Чем мы можем вам помочь, офицеры? — Спрашивает Даймонд, его голос приобретает тот же тенор, который он использует для выступлений. Он явно пытается избежать неприятностей до того, как они начнутся. Мы не можем позволить себе новых смертей после последней атаки, даже если это нависает над нашими головами как обещание.
— У нас нет с вами никаких дел, цирковые уроды, — говорит полицейский постарше, его глаза прячутся за авиационными очками. Он оглядывает нашу группу, прежде чем его взгляд останавливается на мне. — У нас дело к Эмбер Кэмпбелл.
Я вздергиваю подбородок.
— Я больше не пользуюсь этим именем.
— Забавно, — говорит новичок, — потому что, насколько нам известно, вы все еще замужем.
Коп постарше не поправляет его, но он выпрямляется, пристально глядя на меня из-под очков. Он не удостаивает остальных даже взглядом, как будто ему все равно. Другие члены нашей семьи появляются из палаток, им любопытно, что происходит.
— Что тебе нужно от Эмбер? — Спрашивает Даймонд.
— Это не твое дело, урод, — глумится новичок.
Даймонд улыбается, и новичок застывает под этим взглядом. Это нехорошая улыбка.
— Все в этом цирке — мое дело, — говорит он угрожающим тоном. — А теперь расскажите нам, по каким причинам вы вторглись в наш лагерь.
Губы новичка кривятся, и он открывает рот, чтобы ответить, но коп постарше поднимает руку, останавливая его, и он тут же захлопывает рот.
— Вас объявили в розыск, миссис Кэмпбелл. — Я скриплю зубами при упоминании фамилии, но воздерживаюсь от ответа, пока он не закончит. — Ваш муж, доктор Кэмпбелл, сообщил, что вы были похищены этими… людьми. Мы здесь, чтобы вернуть вас домой.
Моя кровь стынет в жилах, и я делаю шаг назад.
— Мой муж?
— Идите с нами, и мы отвезем вас домой, — говорит офицер, кивая. — Тогда мы сможем покончить со всем этим.
Мрак над моей головой сгущается еще больше.
— Нет, — говорю я им.
— Итак, миссис Кэмпбелл…
— Не называй меня так! — Я рычу, делая еще один шаг назад. — Я не хочу иметь ничего общего с этим человеком! Ты доставил свое сообщение. Теперь уходи.
Новичок ухмыляется.
— Не будь дурой. Никто не хочет оставаться с этими уродами.
— Я хочу, — шиплю я. — И да. Никто меня не похищал. Это мой дом.
Клаб обхватывает пальцами мое предплечье, предлагая утешение, и старший коп обращает внимание на это движение. Когда его рука тянется к пистолету на бедре, Даймонд рычит.
— Советую вам не совершать этой ошибки, — предупреждает Даймонд. — Мы не проявляем агрессии, офицер.
Он делает паузу, явно осознавая, насколько он в меньшинстве.
— Вы пойдете с нами, миссис Кэмпбелл.
— Нет, — повторяю я. — Нет. Я ему не принадлежу. Я не собственность. Он подал ложное заявление. Вы должны арестовать его.
Глаза полицейского вспыхивают, и я понимаю, что он знает, что задумал мой муж, но ему также заплатили.
— Дом не здесь, — осторожно говорит он. — Либо ты идешь с нами сейчас, либо мы тебя заставим. Стокгольмский синдром — настоящий убийца.
— Давай, девчушка, — уговаривает новичок, и поскольку он идиот, в отличие от своего напарника, он делает шаг вперед и вытаскивает пистолет. — Садись в машину.
Все окружают меня, моя семья, мой цирк. Каждый из них придает мне силы, защищает меня. Я вздергиваю подбородок, ободренная их поддержкой. Новичок замирает, его глаза расширяются, даже когда его напарник шипит ему, чтобы он отошел.
— Слушай своего напарника, — говорю я ему, и он напрягается. О, ему это действительно не нравится. — Я предлагаю
— Хорошо, — говорит тот, что постарше. — Хорошо. Мы уходим. — Новичок поворачивает к нему голову, но коп постарше усмехается: — Садись в машину.
Парню это явно не нравится, но он слушает, потому что у него нет выбора. Он убирает оружие в кобуру и поворачивается, чтобы забраться в машину. Тот, что постарше, на мгновение колеблется.
— Мы уходим, — заявляет он, не сводя с меня глаз. — Но мы вернемся.
— Я бы предостерегла тебя от этого, — парирую я с суровым выражением лица.
Он снимает очки и открывает глаза, слишком голубые для кого-то настолько скользкого.
— Твой муж передает тебе привет.
У меня сводит живот, когда он садится в машину и заводит двигатель.
К тому времени, как он исчезает за поворотом, я теряю остатки завтрака в желудке, мое тело дрожит и покрывается холодным потом.
Мои люди не покидают меня, но мрак над моей головой становится все сильнее.
Глава
41
Мне не требуется много времени после того, как копы уходят, чтобы решить, что делать. Мы уезжаем, и немедленно. Они знают, где мы, и это была явная угроза. Они вернутся и, вероятно, с подкреплением. Я знаю, что добром это не кончится. Такие люди с оружием слишком долго убивали таких, как мы. У них также есть власть и средства, чтобы это сходило им с рук.
В конце концов, мы просто уроды.
Я не позволю, чтобы моя семья пострадала, и меня не потащат обратно к Роджеру.
Даймонд отдал команду, но моя мольба заставила его сделать это. Мы могли бы остаться и сражаться, но что-то во мне знает, что добром это не кончится. Карты все еще висят у меня над головой, предупреждая о смерти…
Это все?
Может быть, если мы будем достаточно быстры, то сможем избежать этого.
Я сжимаю костюм, который мне подарил Клаб, и я смотрю поверх его яркого шелка на карты. Я чувствую, как они пульсируют, все еще чувствую их предсказание.
Это повторяется в моей голове, как мантра, и мой страх только растет. Закрыв глаза, я отбрасываю шелк и закрываю уши.
— Пожалуйста, остановись, — умоляю я цирк. Это не утихает, только становится сильнее.
Даже если мы сбежим, он будет преследовать меня, куда бы я ни пошла. Я думала, он отпустит меня, но я ошибалась. Он планировал это все это время? Он врач. У него есть деньги. Ему может сойти с рук практически все. Никто не знает, что он сделает в отместку не только за то, что я бросила его, но и за то, что мои ребята сделали с ним. Они унизили его, они нанесли ему шрамы, и, что хуже всего, я противостояла ему.
Присутствие цирка сгущается вокруг меня, пока я не начинаю задыхаться. Это он? Он и есть приближающаяся смерть?
Это возможно, и мысль о том, что человек, который мучил меня большую часть моей жизни, является причиной того, что я могу потерять свое счастье, свой новый дом, наполняет меня ужасом и яростью, которых я никогда раньше не испытывала. Это омрачает мою душу, взывая к цирку.
Я должна была убить его. Я должна была покончить с этим, когда у меня был шанс.
Теперь я понимаю, что имела в виду Хильда, говоря, что доброта — моя слабость. Я отпустила человека, который причинил мне боль, изнасиловал, избил и пытался убить. Я думала, это делает меня лучше его, но это только сделало меня слабой дурачкой.
Это не сделало меня сильнее, это сделало меня глупее. Я должна была знать, что только смерть остановит такого человека, как он, а теперь, возможно, уже слишком поздно.
Есть ли в этом мире место, куда мы можем убежать, чтобы избежать этого обещания, витающего в воздухе?
Что еще хуже, пойдут ли они со мной?
Я не знаю, и это меня пугает. Мы сильны и могущественны, но есть что-то бесконечно более опасное в человеке, которому больше нечего терять, в то время как у меня, с другой стороны, есть все.
Нет, я не могу позволить этому так закончиться.
Мы уйдем. Мы избежим его и этого предупреждения. Мы должны.
Я больше не потеряю свой дом.
Он больше ничего у меня не заберет!
Глава
42
Мы путешествуем два дня, но Эмбер, похоже, не стала более спокойной. Это нас беспокоит. Я слишком хорошо знаю, какой страх она испытывает, поэтому мы держим ее ночью в палатке. Мы предлагаем ей комфорт и силу, в которых она нуждается, когда чувствует слабость. Независимо от того, о чем она сейчас думает, он не может заполучить ее, как и полиция.
Она наша. Она наша королева, наше сердце, наше все.
Ничто не отнимет ее у нас, и я буду крепко прижимать ее к себе, пока она в это не поверит.
Я не сплю всю ночь, наблюдая за ее лицом и понимая, что она не избавляется от своих забот даже во сне. Когда наступает рассвет, она, задыхаясь, просыпается, как будто жестокий кошмар требует, чтобы она встала. Мое сердце сжимается в узел от боли в ее глазах, когда она смотрит на меня. Она обхватывает мою щеку, и я прижимаюсь к ее теплу. Ее глаза скользят по моему лицу, как будто запоминая его, как будто она беспокоится, что видит его в последний раз.
Я наклоняюсь и нежно целую ее, желая убрать эту тревогу из ее глаз, остановить ее кошмары и изменить ее прошлое, но я не могу.
Как и все мы, она застряла среди ужасов, которые привели ее сюда. Я не позволю им снова повлиять на нее. Я вкладываю это в свой поцелуй.
Я буду защищать ее, несмотря ни на что.
Я обеспечу безопасность нашей семьи.
Я чувствую ее слезы на своей коже, и каждая из них — как кирпич в моем сердце. Я ношу их с собой, как напоминание о том, за что мы боремся.
Толчок отрывает нас друг от друга и будит остальных, наши глаза расширяются.
— Зов, — бормочу я, и она кивает, с трудом сглатывая. — Ты в порядке, готова сделать это?
— У меня нет выбора. Ни у кого из нас его нет, — напоминает она мне. — Мы отвечаем на вызов, несмотря ни на что. Это наш долг.
— Я предпочитаю свое сердце долгу, — говорю я ей. — Если ты не можешь, тогда я останусь здесь, с тобой. Я выберу тебя.
Я ожидаю, что цирк сразит меня наповал, но мне все равно. Я боюсь потерять ее больше всего на свете.
Улыбка озаряет все ее лицо, прежде чем она наклоняется, чтобы нежно поцеловать меня.
— Я люблю тебя за это, — шепчет она. От этих слов мое сердце замирает, а надежда и любовь пульсируют во мне с такой силой, что я удивлен, что она этого не чувствует. — Но я справлюсь с этим. Я сильнее, чем вы думаете. Я должна быть готова к тому, что грядет.
Я боюсь, что она права.
Я никогда не знаю, чего ожидать, когда нас призывают, особенно таким ранним утром. Это не может означать ничего хорошего. Большинство грехов совершается в темноте, когда люди чувствуют себя храбрыми. Что-то в этом угнетающей тьме делает людей-монстров достаточно смелыми, чтобы совершать отвратительные грехи, но прямо сейчас солнце ярко светит над нами. Сегодня уютный, счастливый день, и мы медлим у входа на поле с полевыми цветами, куда нас влечет зов.
Это странное чувство.
Остальные явно согласны с моей осторожностью, но мы расходимся, изо всех сил стараясь не потревожить и не раздавить цветы, пока бродим среди них в поисках источника пульсирующего эха в наших душах. Зов становится сильнее по мере того, как мы ищем, пока не видим мужчину, сидящего посреди поля, вокруг него раздавлены цветы. Я свищу, чтобы остальные знали, что он здесь.
Наклонив голову, я обхожу его и приседаю, мои брови под маской приподнимаются при виде этого. Он не ранен. На самом деле, на нем нет ни единой царапины. Его кожа загорелая и идеальная, волосы блестящие и уложенные. Даже его одежда выглажена и не помята, но выражение лица мертвое.
Рядом с ним, в окружении цветов, лежит револьвер, а рядом с ним карта джокера. Это самая нетронутая карточка, которую я когда-либо видел при зове.
Он не выглядит испуганным или шокированным, увидев нас. Он просто моргает и опускает взгляд на пистолет, и я понимаю, почему мы здесь. Ему ничего не угрожает. Он
Он собирается покончить с собой, и с каким-то инстинктом глубоко в душе он позвал нас, даже если не осознавал, что делает.
— Ты позвал нас, — бормочу я, не давая Даймонду заговорить. Что-то в его глазах проникает в мою душу и взывает к моей собственной боли. Я знаю, каково это — думать, что выхода нет. Моя семья, цирк спасли меня, а теперь Эмбер спасает меня каждый день.
Иногда все, что требуется, — это одна рука помощи, одно слово, один акт доброты, чтобы изменить траекторию чьей-то жизни. Несмотря на оцепенение в его глазах, он окликнул нас, и это дало мне понять, что он зашел не так далеко, как хочет, чтобы мы поверили.
Где-то глубоко внутри он хочет жить. Он просто не знает как.
— Ты действительно так хочешь закончить свою жизнь? Здесь, один в поле? — Осторожно спрашиваю я.
Его смех горький, и от него у меня по рукам бегут мурашки, когда его пальцы фамильярно поглаживают пистолет.
— Я не думал, что это кого-то волнует или что кто-то придет. — Он поднимает на меня глаза, и я сглатываю.
Иногда самыми опасными являются не монстры, которые живут вне нас, а те, которые живут внутри нас.
— Ты звал нас, — повторяю я. — Мы всегда приходим. У тебя есть семья? Кто-нибудь?
Этот зов другой. Мы ничего не сможем сделать для него. Он должен быть достаточно силен, чтобы сделать это самому.
— Больше нет, — хрипит он. — Когда-то была женщина, невеста, но после войны я не смог быть тем, кто ей был нужен. — Он снова смотрит на цветы. — Как я мог быть таким? Я причинял ей боль каждую ночь, отбиваясь от своих снов, от нападавших, которых больше не существует. Я все еще слышу крики. Я вижу, чувствую запах крови на своих руках. Я не заслуживаю жизни, не тогда, когда так много моих друзей умерло у меня на руках. — Он показывает свои ладони, как будто кровь все еще там, и для него, я уверен, так оно и есть. — Так много погибло, а я выжил. — Он поднимает на меня взгляд. — Почему? Почему я?
— Я не знаю. Иногда для этого нет причин. Просто это то, что есть. Ты жив, а они нет. Это не из-за какого-то великого плана или потому, что так решил Бог, и это также не потому, что ты был лучше. Тебе повезло. Так много парней сражались за жизнь и умерли. Ты действительно собираешься отказаться от этого? — Бормочу я.
Он сглатывает и хватает пистолет, но колеблется.
— Мы не можем заставить тебя жить. Ты должен сделать этот выбор, но ты позвал нас. В глубине души ты хотел, чтобы кто-нибудь протянул тебе руку помощи. Сейчас это может показаться унылым и беспомощным, но сделай вдох, а затем другой. Позволь этому моменту пройти. Сегодняшний день закончится. Рассвет наступит снова с новыми возможностями. Никогда не поздно начать все сначала. Не умирай здесь и не заканчивай это. Смерть окончательна. Это легко. Жить сложнее. Твои друзья… Хотели бы они этого или хотели бы, чтобы ты выжил?
— Они ушли, — огрызается он.
— И ты — их наследие. Их воспоминания продолжают жить вместе с тобой. Я не могу лишить тебя того, что ты пережил, и цирк знает, что мы не можем бороться с этими демонами за тебя, но я думаю, что тот, кто достаточно силен, чтобы сражаться за свою страну и своих друзей, достаточно силен, чтобы бороться за свою жизнь… за свое будущее. Не дай их жертвам оказаться напрасными. — Я протягиваю руку. — Это твой выбор — жить или умереть здесь. Я не смогу это сделать за тебя.
Он переводит взгляд с меня на пистолет, в его глазах мелькают призраки.
— Я не заслуживаю жизни, — говорит он. — Это должен был быть я, а не они, но я здесь. Ты прав. Они бы возненавидели меня за это. — Он поднимает пистолет, и я напрягаюсь, когда он поднимает его, но он просто отдает его и встает, вместо того чтобы направить на себя.
Кивнув мне, он поворачивается и идет через цветочное поле, но с его плеч, кажется, свалилась какая-то тяжесть. На краю поля он оглядывается на нас, наблюдающих за ним, в его глазах появляется новый огонек.
— Ну что? Мы идем?
Я не говорю, что это будет легко. Его все еще будет преследовать прошлое, но сегодня он сделал выбор.
Он выбрал жизнь, и теперь ему приходится бороться за нее.
Глава
43
По дороге обратно в цирк мы узнаем, что солдата зовут Грег Стоунуолл. Ему под тридцать, и он, очевидно, борется со своими демонами, но он решил рискнуть вместе с нами. Он выбрал жизнь, и я чертовски уважаю его за это. Единственная информация, которую мы знаем о войне, — это то, что сообщают нам в газетах, но все это меркнет по сравнению с ее реальностью. Роджера, как врача, следовало бы призвать на помощь, но он заплатил кому-то, чтобы тот пошел вместо него. Я ненавидела его за это, не потому, что он отказался от поездки, а потому, что я хотела, чтобы он ушел и, возможно, никогда не возвращался. Это была бы отсрочка. Если это делает меня ужасным человеком, то пусть будет так.
Однако этот человек не заслуживает демонов, преследующих его. Я вижу это по его глазам. Он хороший человек, или, по крайней мере, пытается им быть.
Когда солдаты возвращались с войны, их чествовали как героев. Не их вина, что их отправили за границу, но их вина в том, что они победили. Я не могу вспомнить, сколько жизней было унесено, но их было очень много. Роджер никогда не давал мне читать газеты слишком долго, поэтому я не могла составить себе четкого представления о войне, но я знаю, что это было плохо. Мы все знаем, что это было плохо. Те из нас, кому не пришлось идти, остались с информацией о том, что кто-то другой сражался за нас, и за что? Что за ужасные люди, которыми многие из нас являются? Я никогда не понимала этого, но я не испытывала свободы так, как другие.
Итак, вот этот человек, переживший эту войну, но можно ли на самом деле назвать это выживанием? Правительство вернуло этих людей домой вместе с их призраками и демонами и ожидали, что они вернутся к нормальной жизни. Они никак им не помогли, и меня бы не удивило, если бы Грег не был первым, кто уставился в дуло пистолета.
Что мне интересно, так это откуда у него карта джокера.
Я сижу сзади с Грегом и Клабом, в то время как Спейд, Даймонд и Харт сидят впереди. Я не новичок в процессе использования карты джокера, поскольку Хильда давным-давно подарила мне мою собственную, но он не похож на человека, который приходит в цирк, особенно после того, как побывал на войне.
Мы уже представились и выполнили все необходимые действия, но после этого погрузились в молчание. Когда я смотрю на него, Грег смотрит на меня в ответ блестящими глазами, что-то в них говорит о надежде.
— Так ты когда-нибудь раньше был в цирке Обскурум? — Спрашиваю я, уже сняв маску. Мне больше нет необходимости скрывать свою личность от него.
Он качает головой.
— Нет. Никогда.
Я с любопытством напеваю что-то себе под нос.
— Откуда у тебя эта карта?
— Карточка? — спрашивает он.
— Да, карта джокера. — Я вытаскиваю нетронутую карту и показываю ее. — Вот эта. Это ты так нас вызвал.
Он смотрит на карточку и отводит взгляд.
— Могу я оставить ее себе?
Я колеблюсь и смотрю на Даймонда в зеркале.
— Обычно она предназначена для нас, — говорит Даймонд, — но это не обязательно.
Грег благодарно кивает и берет ее у меня дрожащей рукой.
— Хочешь знать, где я ее взял? — Когда я киваю, он вздыхает. — На самом деле я не знал, что она вызовет… людей. Я думал… Ну, я думал, что снова увижу своего приятеля. Мы вместе сражались за границей. Его звали Эдмонд Форд. Мы называли его просто Эдом.
— Эдмонд Форд? — Даймонд повторяет, что-то в его тоне привлекает наше внимание.
— Ты знал его? — Спрашиваю я.
Даймонд кивает.
— Он был подростком в цирке, когда я был ребенком, но я мало с ним общался. Он ушел через несколько лет после того, как достиг совершеннолетия. Его глаза встречаются с моими в зеркале. — Думаю, теперь мы знаем, куда он пошел.
Грег кивает.
— Эд был замечательным человеком, всегда помогал и следил за тем, чтобы мы были в безопасности. Мы сблизились, и однажды вечером, после того как мы немного перебрали с выпивкой, он вручил мне эту карточку и сказал, чтобы я ее не терял. Он сказал, что она пригодится, когда мне понадобится, и все, что мне нужно было сделать, это подержать ее, и помощь придет. Я всегда думал, что он имел в виду… теоретическую, а не реальную помощь. — Он засовывает карточку в нагрудный карман и похлопывает по ней. — В любом случае, он умер на следующее утро. На нас упала бомба. Мне повезло, что я был в укрытии. Эд? От него осталось не так уж и много.
В его словах звучит боль, как будто само воспоминание несет на себе тяжелый груз. Я в этом не сомневаюсь. Он говорит об Эде трепетно, как будто они братья. Потеря такого человека остается с тобой навсегда.
Я похлопываю его по колену.
— Даже после смерти Эд позаботился о тебе, — говорю я ему. — И теперь наша очередь сделать то же самое.
Когда мы приезжаем в цирк, нас ждет приветственная вечеринка. Так повелось с тех пор, как приехали дети. Они просыпаются и понимают, что мы ушли, затем ждут, пока мы благополучно вернемся, чтобы убедиться, что с нами все в порядке, и помочь тем, кто придет с нами. Иногда это никто. В последнее время это были другие дети. Сегодня вечером это ветеран, которому нужна цель.
Глаза Грега загораются, когда дети выбегают вперед, взволнованно крича о том, как они счастливы, что он здесь, и спрашивая, принес ли он какие-нибудь сладости. Он смущенно смотрит на меня, и я улыбаюсь.
— У каждого из них свои кошмары, Грег. Они здесь, чтобы исцеляться. — Я наклоняю голову. — Им не помешал бы кто-нибудь присматривать за ними, вроде того, как Эд раньше заботился о тебе.
Его лицо искажается от эмоций, и в слабом свете ламп цирка я вижу, как блестят его глаза.
— Я могу это сделать, — хрипит он. — У кого-то столь невинного не должно быть демонов.
— Но они есть, — бормочу я. — У нас всех они есть. — Я кладу руку ему на плечо. — Но вместе мы сможем преодолеть их.
Грег кивает.
— Я защищу их ценой своей жизни.
— Я знаю, что ты так и сделаешь, — отвечаю я с улыбкой. Я вижу надежду в его глазах, вновь обретенную цель, дающую ему то, к чему можно стремиться. Это то, что ему было нужно. Это дом, который он искал. Теперь он здесь, где ему самое место.
Не часто наш разговор заканчивается без кровопролития, но сегодня я благодарна, что это произошло. Я благодарна, что нахожусь здесь и вижу, как Грег смеется вместе с толпой детей, умоляющих проверить его многочисленные карманы на предмет конфет.
Я также благодарна за то, что он без колебаний отдал Клабу свой пистолет.
Глава
44
Сон в ту ночь пришел легко. Я провела ее, обнимая Харта, но когда проснулась утром, я была одна в своей палатке. Я потягиваюсь и натягиваю свободную одежду, сегодня мне очень нужно чувствовать себя комфортно. Я собираю волосы в пучок на макушке и выхожу на солнце. Странно думать, что над нами нависло чувство обреченности и что Роджер мог все это испортить, но сегодня мы в другом городе, далеко от копов, которые нас нашли, и светит солнце.
Я отправляюсь на поиски остальных, но нахожу их палатки пустыми. Без сомнения, они заканчивают свои дневные дела. Сегодня мне нечего делать, так как мы уже собрались и у каждого свои задачи. Позже я захожу к Хильде, и мы попросим карты разъяснить нам надвигающуюся угрозу.
Я не нахожу никого из мужчин ни в палатке с едой, ни в какой-либо из окружающих. Когда я спрашиваю доктора Луи, видел ли он их, он сообщает мне, что Даймонд и Харт отправились развешивать афиши шоу по городу, но ему показалось, что он видел Клаба и Спейда в цирковом шатре, так что я направляюсь туда. Интересно, разучивают ли они новый номер. Мне нравится, когда они пробуют что-то новое. Кажется, что они никогда не довольны одними и теми же старыми выступлениями. Они всегда учатся и стараются изо всех сил. Однако, когда я вхожу в цирковой шатер, он пуст, если не считать длинных лент, свисающих со стропил.
Я хмурюсь, в замешательстве разглядывая новые ленты. Я прикасаюсь к ним и обнаруживаю, что они мягкие, но прочные, ярко-красная ткань явно предназначена не для украшения. Ленты широкие, когда я их распускаю, но легко сминаются вместе. Пока я смотрю на них, другая лента внезапно отрывается и оборачивается вокруг меня, захватывая в плен. Когда я вижу дразнящее лицо Клаба сквозь ленты вокруг меня, я расслабляюсь. На мгновение я потянулась к ножу на бедре.
— Что ты делаешь? — Я смеюсь, пытаясь освободиться, но безуспешно. — Это твоя попытка поймать меня?
— Это не попытка, я уже достиг успеха, — дразнит он, наклоняясь для поцелуя. — Доброе утро.
— Доброе утро, — отвечаю я. — Это для чего-то нового?
Он кивает.
— Спейду пришла в голову замечательная идея попробовать себя на «воздушном шелке». Я сам в этом не уверен. Трюки в воздухе — это обычно для Харта.
— Харту бы это понравилось, — говорит Спейд, появляясь за Клабом. Он тоже наклоняется, чтобы поцеловать меня. — Но он не единственный, кто умеет летать.
— Я предпочитаю твердо стоять на земле, — рассуждает Клаб. — Я не думаю, что это для меня.
— Ерунда. — Спейд цокает. Он тянется к шелку, в который я не завернута, и дергает. — Я видел это представление в другом цирке, мимо которого мы проходили до того, как появилась ты, Эмбер, и с тех пор я ищу подходящий шелк. И Я наконец-то нашел, так что теперь ты можешь стать свидетелям наших попыток.
Клаб закатывает глаза.
— Как захватывающе.
Спейд похлопывает его по плечу, окидывая его долгим взглядом, от которого у меня по коже пробегает тепло.
— Ты достаточно гибкий, так что это должно быть легко для тебя, шпагоглотатель. Пока не сбрасывай себя со счетов. — Он смотрит на меня. — Держу пари, у Куинн это тоже отлично получится.
Я оживляюсь.
— Я могу попробовать. — Потом я вспоминаю предупреждение доктора Луи. — Если мне не нужно будет опираться слишком сильно на ногу. Доктор Луи говорит, что мне нужно быть осторожной.
Спейд кивает.
— Тогда ты подождешь. Когда он разрешит тебе, мы нарядим тебя в шелка. — Когда мои глаза темнеют от его слов, он прочищает горло. — Конечно, мы всегда можем отстранить тебя от работы без риска травмирования.
Клаб оживляется.
— Эта идея мне нравится больше.
— Я не хочу мешать твоей репетиции, — бормочу я. — Я могу уйти, если это поможет.
— Нет, — говорит Спейд, качая головой. — Ты остаешься. Сначала потренируйся. Повеселимся позже.
Следующий час мы проводим вместе, наблюдая, как они пробуют разные захваты шелка. Спейд, вероятно, лучший учитель для этого. Он терпеливый и мягкий. Когда Клаб раздражается из-за того, что какой-то конкретный прием не работает, Спейд всегда рядом, чтобы успокоить и перестроить его. Они оба учатся вместе, как единое целое, и я знаю, что в конце концов они смогут включить этот номер в шоу «укротитель тигров» и «шпагоглотатель, танцующий в шелках». Когда Клаб говорит, что ему нужен перерыв, они останавливаются, и Спейд смотрит на меня. Они оба покрыты тонкой испариной. Это подчеркивает их мускулы, когда они стоят в своих обтягивающих брюках и смотрят на меня.
— Эмбер, — начинает Спейд, и то, как он произносит мое имя, заставляет меня сесть прямее. — Иди сюда.
Спейд всегда такой милый, и его приказ звучит мягким, нежным голосом, но в его словах есть что-то твердое, как будто они не оставляют места для споров. Я немедленно встаю и подхожу к нему, отчаянно желая узнать, что он запланировал для меня.
— На что ты обратила внимание? — спрашивает он.
Я киваю.
— Все дело в твоей хватке и в том, как ты заворачиваешь шелка.
— Хорошая девочка, — бормочет он. Таким же голосом он говорит о Свободе. В этом разница между руководством с любовью и гневом. Спейд свободно дарит свою любовь тем, кто ему дорог.
— Не забирайся слишком высоко, — говорит он, — иначе доктор Луи оторвет мне голову, но мы можем тебе показать.
Клаб тянется за шелком и оборачивает его вокруг моей талии, прежде чем завязать на спине.
— Или мы можем просто овладеть тобой, — шепчет он мне на ухо. Он затягивает узел, прежде чем я успеваю ответить, и мое сердцебиение учащается. Я дергаю за него, но он крепко держит, удерживая меня связанной между ними. Клаб бьет меня по ногам, и я с визгом раскачиваюсь, пока не оказываюсь вверх тормашками. Клаб удерживает меня неподвижно, так что моя голова оказывается на уровне таза Спейда. Он гладит мои ноги, прежде чем схватить мои брюки и стянуть их вверх, оставляя меня обнаженной, затем медленно раздвигает мои ноги. Мои руки взлетают, чтобы вцепиться в бедра Спейда в попытке удержать равновесие.
— Посмотри на себя, ты уже блестишь для нас, — мурлычет Спейд. — Мы еще даже не прикоснулись к тебе.
Я ахаю, когда один из них проводит пальцем по моей влажности, проверяя меня.
— Наблюдать за вами, превосходно, — признаю я. От такого положения вся кровь приливает к голове, но мне удается успокоиться и сформировать связную мысль. — Конечно, я мокрая.
Клаб стонет от моего признания.
— С тебя практически течет, детка. Я не могу дождаться, чтобы погрузиться в тебя, но сначала… — Он опускается на колени, чтобы видеть мое лицо. — Я хочу увидеть, как ты сосешь член Спейда вот так. — Он протягивает руку и стягивает штаны Спейда вниз, обнажая его твердую длину.
На мгновение у меня перехватывает дыхание. Спейд берет себя в руки и пытается отступить, но Клаб со смешком хватает его за бедра и тянет вперед. Широко раскрыв глаза, я наблюдаю, как руки Клаба скользят вверх по телу Спейда, заставляя его вздрогнуть и издать мучительный вздох.
— Посмотри, какой он твердый для тебя, такой готовый к тому, что ты проглотишь его. — Руки Клаба скользят ниже, и пока я смотрю, он обводит Спейда по всей длине, заставляя его дергаться в кулаке.
— Клаб, — предупреждает Спейд, его голос прерывается, но он не звучит сердито — нет, в нем звучит отчаяние.
Я поднимаю взгляд на Спейда, его широко раскрытые глаза ярко горят, он переводит взгляд с Клаба на меня, как будто не может принять решение. Опустив взгляд еще раз, я наблюдаю, как Клаб гладит Спейда по всей длине, накачивая его, пока он не начинает хныкать.
— Я не хочу, чтобы он кончал куда угодно, только не в этот прелестный ротик. Хотя в следующий раз, возможно, я просто позволю ему в свой. — Мы со Спейдом стонем от этой идеи, когда Клаб хватает меня за голову и направляет вперед, прижимая мои губы к кончику, где появляется капелька предэякулята. — Откройся пошире, маленькая звездочка.
Я делаю это без вопросов, приоткрывая губы. Спейд не груб, но Клаб хватает меня за волосы и дергает вперед, так что я давлюсь членом Спейда. Импульс снова отбрасывает меня назад, прежде чем я успеваю по-настоящему задохнуться, но Спейд берет верх и следует за мной, мягко толкаясь в мое горло, его тихие стоны наполняют воздух наряду со звуками, исходящими от меня.
— Вот и все, — мурлычет Клаб. — Ты так хорошо его берёшь.
Моя киска сжимается от его похвалы, и я отчаянно хочу большего, но пока я отстранена, я в их власти. Когда Клаб встает и исчезает, я пытаюсь предугадать, где он прикоснется ко мне. Спейд внезапно достигает дна у меня в горле, вдавливаясь внутрь, когда Клаб наклоняет меня, мой позвоночник прогибается, когда Спейд откидывает мою голову назад. Теперь я параллельна земле, парю в воздухе между ними, но Спейд не останавливается. Изгиб моей спины почти причиняет боль, но я забываю об этом в тот момент, когда чувствую чей-то рот на своей сердцевине. Я вскрикиваю вокруг члена Спейда, мое тело начинает трястись.
Спейд гладит мою шею, вдавливаясь внутрь, его руки исследуют мое горло, двигаясь вокруг него.
— Такая красивая. Ты настолько совершенна, что это должно быть преступлением.
Клаб обводит языком мой клитор, его пальцы исследуют мой вход, и я взрываюсь так быстро, что почти содрогаюсь от неожиданности. Мои ноги дрожат, когда я обнимаю его за плечи, ослабев от такого быстрого освобождения. Он мурлычет напротив меня, посылая острые мурашки по моему телу, и встает.
— На вкус ты так же хороша, как и выглядишь, — мурлычет он, прежде чем я чувствую, как он устраивается между моих бедер. — Ты мне так сильно нужна. Кончай на мой член следующей, Куинн. Отмечай меня своим освобождением.
Он толкается в меня. Я такая влажная, что он не встречает сопротивления, когда достигает дна и тут же выходит, чтобы войти снова. Я вскрикиваю, когда Спейд отстраняется, но мой крик обрывается, когда он проскальзывает в мое горло. Они соответствуют своим ритмам, Спейд входит, когда Клаб выходит из моей киски, Клаб входит, когда Спейд выходит. Они трахают меня с дикой самоотдачей посреди циркового шатра, подвешенную к шелку. Я бьюсь в конвульсиях между ними, мое тело больше не принадлежит мне, моя сперма капает на пол. Пальцы гладят все мое тело, пока трахают меня. Мои руки могут только держаться. Я совсем ничего не контролирую, и мне это нравится.
Спейд стонет, его рука сжимается вокруг моего горла, когда его толчки становятся неровными.
— Еще нет, — рычит Клаб. — Еще несколько секунд.
— Я не могу, — хрипит Спейд. — Я собираюсь кончить.
Клаб яростно вонзается в меня, жестко и быстро, его тело начинает напрягаться. Я разрываюсь между ними, мое тело сотрясается в конвульсиях снова и снова, пока они мчатся навстречу своим собственным оргазмам.
— Сейчас, — рычит Клаб, входя в меня и удерживая, его член прыгает в моей сердцевине, заставляя меня снова освободиться. Я не могу закричать, потому что Спейд делает то же самое с моим горлом, заполняя его, пока жидкость не растекается по моим губам и не стекает по щекам. Закончив, они вырываются, оставляя меня висеть между ними, пока они осторожно не разворачивают меня и не опускают на землю.
— Это наша королева, — воркует Клаб, обнимая меня, его губы скользят по месиву на моем лице — месиву Спейда. — Такая совершенная и наша.
Они покрывают крошечными, легкими, как перышко, поцелуями мое лицо, шею и плечи, и я ничего не могу поделать с гусиной кожей, покрывающей мои руки. Я позволяю им обнимать меня, позволяю им любить меня, и когда я обнимаю их и вздыхаю, они прижимаются ближе.
— Думаю, мне нравятся воздушные шелка, — прохрипела я срывающимся голосом.
Их тихий смех заставляет мое сердце биться чаще, и я прижимаю их к себе еще крепче.
Мой укротитель тигров и шпагоглотатель.
Глава
45
— Помните, ведите себя наилучшим образом, — предупреждаю я их.
Брови Грега выгибаются, а Мелвин вздыхает, глядя на меня, поскольку я уже повторила это миллион раз этим утром. Правда в том, что у нас нет выбора, кроме как поехать в город. Нам нужны припасы для всех новых членов, которых мы принимаем, и Мелвин и Грег вызвались пойти. Я думаю, Грег сделал это только ради Мелвина, потому что он вырос, защищая ребенка, а Мелвин так отчаянно хочет помочь. Он все еще выздоравливает, но ему становится намного лучше, и по мере того, как он выздоравливает, его личность начинает сиять. Он вместе с Грегом присматривал за другими детьми, но ясно, что он хочет делать больше. Похоже, он беспокоится, что если он будет недостаточно полезен, мы оставим его. Мы не оставим, мы сказали ему об этом, но я знаю, что это инстинкт, который трудно поменять.
Грег, он и я едем в город. Ребята заняты, и я знаю, что они будут недовольны, но когда Мелвин обратился ко мне с этой идеей, беспокоясь о пропавших вещах у детей, я не смогла отказать. Я не вижу никакого вреда в том, чтобы пойти в магазин средь бела дня. Городок маленький и тихий. Казалось, их не обеспокоило наше прибытие, и я знаю, что мы далеко от копов и Роджера, но я не тупица. Я держу ухо востро, и при первом же признаке опасности мы убираемся отсюда.
— Мы могли бы попросить кого-нибудь из обслуживающего персонала, — напоминает мне Грег, когда мы выбираемся из машины Даймонда. Он прав, мы могли бы это сделать, но я думаю, что Мелвин не единственный, кто чувствует необходимость доказать свою полезность.
— Мы уже здесь. — Я улыбаюсь ему, плотнее запахивая куртку. Когда мы ступаем на тротуар перед магазином, мы автоматически ставим Мелвина между нами и улыбаемся друг другу, когда осознаем, что натворили. Грег открывает дверь и придерживает ее для нас, и мы ныряем внутрь, когда звенит крошечный колокольчик.
Это небольшой магазин, явно семейный, с ярко-белыми стенами с плакатами и распродажами. Здесь всего пять проходов, но этого достаточно для того, что нам нужно. Скучающий молодой человек читает газету за кассой в конце зала. Он даже не поднимает глаз, когда мы входим, только кричит:
— Привет.
Это идеально.
Взяв несколько корзин, я вручаю по одной каждой из них.
— Возьмите все, что нам нужно, и мы встретимся на кассе. Не беспокойтесь о расходах. Давайте позаботимся о том, чтобы они никогда ни в чем не нуждались.
Я смотрю, как они спешат по разным проходам, и выбираю секцию гигиены. Там несколько молодых девушек, поэтому я обязательно наполняю корзину всем, что нам может понадобиться, прежде чем поставить ее на кассу и взять другую. Я бы предпочла меньше выезжать в город, особенно сейчас, поэтому важно, чтобы мы запасались, когда сможем.
— У тебя есть еще что-нибудь из этого? — Я поднимаю бутылку, которая мне нужна, и скучающий парень моргает, прежде чем взглянуть на нее.
— Э-э-э, думаю, да. Дай-ка я проверю. — Он оглядывает меня еще раз, его щеки пылают, прежде чем он ныряет в заднюю часть магазина. Я осматриваю проход, наклоняясь, чтобы взять несколько прокладок с нижней полки, когда звенит колокольчик над дверью. Я бросаю на это взгляд, но никого не вижу, поэтому возвращаюсь к прокладкам и беру еще кучу разных размеров на будущее. Шарканье ног эхом отдается в проходе.
— Эмбер. — Говорит Мелвин. Мое имя пропитано тревогой и страхом.
Я вскидываю голову, хмурясь, прежде чем ужас наполняет меня, и я замираю.
В конце прохода стоит Мелвин, корзинка выпала у него из рук, лицо бледное, а на плече лежит рука с явной угрозой. Это единственный человек в этом мире, которого я никогда не хотела бы снова видеть,
— Роджер, мой муж.
Он улыбается мне.
— Привет, жена. Я скучал по тебе.
Я выпрямляюсь, оставляя корзину на полу, и смотрю на мужчину, который все еще преследует меня во снах. Дневной свет освещает его, делая похожим на ангела, но я знаю дьявола, который прячется под этой очаровательной улыбкой и идеальной одеждой. На мгновение я снова прячусь в темноте, надеясь, что он не причинит мне вреда.
Я больше не она.
Подходя ближе, я опускаю глаза на Мелвина.
— Все в порядке, — говорю я ему, заставляя себя улыбнуться, прежде чем снова встретиться взглядом с Роджером. — Отпусти его.
— Нет, я не думаю, что сделаю это. — Рука Роджера сжимается на его плече, и глаза Мелвина сужаются, но он не издает ни звука, свидетельствующего о том, что ему больно, хотя мы оба знаем, что это так. Мои руки сжимаются в кулаки по бокам.
— Чего ты хочешь? — Спрашиваю я.
— Чего я хочу? — Его смех пугает меня. Это неожиданно и неправильно. — Конечно, я хочу, чтобы моя жена вернулась домой.
— Этого никогда не случится. Отпусти его и уходи, Роджер. Просто оставь нас в покое. Однажды я пощадила тебя. Я больше не буду этого делать, — предупреждаю я.
— Ты мне угрожаешь, Эмбер? — мурлычет он, крепче прижимая Мелвина к своему телу, его рука снова сжимается на его плече. Мелвин издает вздох боли, который пронзает мое сердце, как острие. — Ты стала храброй за то время, что провела вдали от меня. Не волнуйся. Я могу сломать это снова. Если ты сейчас вернешься домой, я оставлю их в живых. Я хочу только тебя. Если нет… — Его рука сжимается еще сильнее, угроза очевидна. — Ну, мы оба знаем, что я точно знаю, как причинить боль и оборвать чью-то жизнь. Ты моя, Эмбер. А теперь возвращайся домой.
Он протягивает мне другую руку. Стиснув зубы, я смотрю на Мелвина, пытаясь заверить его, что все в порядке, и подхожу ближе, мне нужно увести его подальше от Роджера, пока он не причинил ему еще больше боли.
Я бросаю быстрый взгляд на Грега, который подкрадывается к ним, без сомнения, услышав шум, и слегка качаю головой. Мы не можем допустить, чтобы он причинил вред Мелвину.
— Сейчас, Эмбер. Я теряю терпение. Это твое последнее предупреждение, — рявкает Роджер.
— Я никогда не пойду с тобой, — выплевываю я, подходя ближе, протягивая руку и хватая Мелвина за локоть. — Это твое последнее предупреждение. Если я увижу
Шум позади меня заставляет Роджера на секунду отвести взгляд.
— Эй! Что, черт возьми, ты делаешь? — кричит подросток, появляясь из задней части. Это то, что нам нужно для отвлечения внимания. Я хватаю Мелвина и выталкиваю его за дверь следом за ним и Роджером, забыв о покупках. Грег бежит за нами, и мы ныряем в машину и без промедления трогаемся с места, отчаянно желая уехать.
Мое сердце сильно бьется у меня в горле, когда я понимаю, как близко мы были к тому, чтобы попасть в беду. Когда я смотрю в зеркало, то вижу Роджера, стоящего посреди дороги с поднятой для взмаха рукой и насмешливой улыбкой на губах.
Смысл ясен — он скоро увидится со мной, — но я имела в виду то, что сказала.
В следующий раз, когда я увижу своего мужа, я убью его. Он не причинит вреда моей семье.
Он не отнимет у меня мой дом.
Глава
46
Мне достаточно одного взгляда на лицо Эмбер, чтобы понять, что что-то не так. Я отбрасываю шелк, на котором тренировался, мои босые ноги ступают на большой верхний этаж, в то время как остальные следят за моим взглядом. Все мы мгновенно забываем номер, над которым работали.
— Эмбер? — Нервно спрашивает Спейд.
Она бледнеет, переводя взгляд между нами, и тяжело сглатывает.
— Роджер близко, — объявляет она. Эти три слова наполнены ужасом, и внутри меня разгорается огонь, который я не могу сдержать, мое безумие разгорается, когда я вижу ее страх.
Я никогда не хочу, чтобы она боялась, не так, как сейчас, и я крадусь к ней, нуждаясь в том, чтобы она поняла, что она в безопасности. Я осматриваю ее телу, проверяя, нет ли каких-либо травм, но она кажется невредимой.
— Он угрожал ей, — говорит Грег рядом с ней. Мелвин зажат у него под мышкой, но Грег смотрит на Эмбер, оценивая ее.
— Возьми Мелвина и присматривай за ним, — огрызается Даймонд.
Грег кивает, бросая на Эмбер еще один обеспокоенный взгляд, прежде чем обнимает парня и выводит его из палатки, оставляя нас наедине с нашей девушкой.
— Что случилось? — Спрашивает Клаб, когда я обхожу Эмбер, заключая ее в объятия и кладя голову ей на плечо. Она прерывисто вздыхает и снова прижимается ко мне, ее рука накрывает мою руку на своем животе.
— Мы ездили в город за припасами. Он появился, когда мы ходили по магазинам. Он угрожал Мелвину, пытаясь заставить меня пойти с ним. Мне удалось выбраться, но он здесь. Мы должны уйти. Он придет…
Я провожу рукой по ее лицу и накрываю ее губы, прижимаясь ртом к ее уху.
— Дыши глубоко для меня, — приказываю я. Скользнув другой рукой вверх, я прижимаю ее к ее груди, так что она крепко прижимается ко мне. — Дыши со мной. Вдох. — Я делаю вдох и выдыхаю. — Выдох.
Она медленно начинает расслабляться, откидываясь на меня.
— Больше не ходи в город одна. Мы все делаем вместе, — приказывает Даймонд. — Но мы не уезжаем. — Он обменивается с нами взглядом. — Пусть приходит. Ему предстоит битва. Мы не можем бегать вечно, Эмбер. Мы выстоим. Это наш дом, наш народ. Ты наша королева. Ты не можешь быть его женой. Понимаешь?
Она кивает, целуя мою руку, поэтому я отпускаю ее рот и целую в шею, когда она расслабляется еще больше.
— Он придет, — предупреждает она нас.
— Позволь ему, — отвечает Клуб. — Я хотел пройти с ним второй раунд.
Мой мрачный смешок заставляет ее вздрогнуть.
— Я приберег игрушки на тот случай, когда он приедет, — признаюсь я.
Мы успокаиваем ее, как можем, но мы все еще чувствуем ее беспокойство, и я ее не виню. Если он здесь, то только ради одного — нее.
— Он никогда не заполучит тебя, — обещаю я ей на ухо. — Я убью его прежде, чем хотя бы волос упадет с твоей головы.
Она кивает, но я знаю, что только время подтвердит мои слова. Даймонд прав. Мы больше не убегаем. Это закончится только тогда, когда мы встретимся с ним лицом к лицу, так что нужно позволить ему прийти. Но это не значит, что я позволю нашей девочке быть напуганной и жить на грани. Он украл ее жизнь на долгие годы. В этот раз он до этого не дойдёт.
Я хочу, чтобы она снова была счастлива. Я жажду ее смеха и улыбки.
Я бросаю взгляд на Даймонда, который кивает и переводит взгляд на Спейда и Клаба.
— Усилить охрану. Объявить предупреждение. Если он придет сюда, я хочу, чтобы он был жив. Мы разберемся с ним сами.
Крепче обнимая свою девочку, я тяну ее за собой.
— Подожди, я должна помочь. Куда мы идем? — спрашивает она, когда я поднимаю ее и перекидываю через плечо. Она взвизгивает, но позволяет мне, и когда я ставлю ее на ноги в задней части шатра, она наблюдает, как я быстро готовлю то, что задумал.
— Вот. — Я протягиваю ей краски, которые мы используем для плакатов, и показываю на деревянную доску. — Брось ее. Выплесни немного своего гнева. Кричи, рычи, делай то, что тебе нужно.
Она выглядит смущенной и нерешительной, поэтому я ухмыляюсь.
— Просто доверься мне. Попробуй.
Пожав плечами, она проверяет вес маленькой баночки с краской, а затем отводит руку назад и бросает. Она ударяется о дерево, разбрызгивая ярко-красное по поверхности, и она ухмыляется, прежде чем выбрать другую и бросить её тоже. На этот раз она хихикает, когда краска разбрызгивается, и, не удостоив меня еще одним взглядом, хватает еще и еще. Она запускает ими в дерево, и они приятно брызгают.
Схватив свою, я бросаю ее и наблюдаю, как разноцветные краски смешиваются на доске, когда она начинает улыбаться, даже если не осознает этого. Она отбрасывает один удар за другим, пока не отступает, тяжело дыша, ее страх прошел.
Мне не нравится ее ужас, если только он не направлен на меня.
Она бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем подойти к доске, чтобы проверить это.
— Что за бардак, — бормочет она, когда я делаю шаг за ней.
— Полный беспорядок. — Макая руки в краску, я провожу ею по ее щекам, прежде чем она успевает меня остановить. Она вскрикивает, поворачиваясь, на ее лице ярко-синие отпечатки ладоней. Ее глаза широко раскрыты, и она указывает на меня.
— Харт, не смей…
Я подхожу ближе, переплетая наши руки, пока ее тоже не накрываю. Она стонет от этого ощущения, когда я улыбаюсь ей, наклоняя голову.
— Мне нравится, когда ты неряшлива, — жадно шепчу я, опуская взгляд на ее губы. — Мне нравится, когда ты злишься. Мне также нравится, когда ты сходишь с ума, но мне не нравится, когда ты напугана. Ты понимаешь?
Она кивает, сглатывая, а я со стоном наблюдаю за ее движением. Я заглядываю ей в глаза, замечая искру отчаяния в ее взгляде, когда ее губы приоткрываются в желании. Она смотрит на меня так, словно хочет проглотить, и я не могу этого вынести.
— К черту все это, — огрызаюсь я.
Прижимая ее к доске, я прижимаюсь губами к ее губам. Я скольжу покрытыми краской руками по ее, поднимаюсь к ее щекам и наклоняют ее лицо, размазывая краску по ее коже, пока мы жадно целуемся. Ее руки скользят вверх по моей спине, стягивая с нее рубашку, ее ногти впиваются в мою кожу, когда я стону в ответ на поцелуй.
Я теряю себя в ней, наши жадные руки скользят друг по другу, оставляя пятна на нашей коже, но никому из нас нет дела, мы боремся за то, чтобы быть как можно ближе.
Большинство называют меня сумасшедшим, и они были бы правы, но ради нее я бы пожертвовал последними крупицами здравомыслия, чтобы снова увидеть ее улыбку.
Я бы полез в огонь ради нее.
Я бы порезал каждый дюйм себя стеклом, только чтобы уберечь ее.
Я никогда не думал, что способен любить другого человека, только не после всего, что я потерял, но Эмбер владеет моей душой, моим сердцем и моим телом. Я не смогу жить без нее, и мысль о том, что я чуть не потерял ее сегодня, делает наш поцелуй более жестоким, пока она не всхлипывает, притягивая меня ближе. Никто из нас не хочет расставаться, даже когда наши легкие кричат нам об этом.
Отстраняясь, она встречается со мной взглядом.
— Что, если бы это не сработало? Что, если бы это не взбодрило меня? — грубо спрашивает она.
— Тогда я бы приготовил тебе какое-нибудь дерьмо, чтобы ты разбила его молотками.
Ее улыбка становится шире, но вместе с ней снова загорается солнце.
— Я люблю тебя, — шепчет она.
— Хорошо, тогда ты хоть отчасти понимаешь, как сильно я тебя обожаю, — отвечаю я, покусывая ее губу. — Я собираюсь вставить в рамку это произведение искусства, которое мы сделали, и вместо того, чтобы крушить дерьмо, я собираюсь крушить тебя. — Перекинув ее через плечо, я направляюсь к ее палатке, пока она смеется и шлепает меня по заднице.
Ее смех звенит по всему цирку, принося радость, которую может создать только наша королева, освещая наши дома и жизни.
Глава
47
Передо мной лежит стопка карт. Я перечитывала их сто раз, и они по-прежнему дают мне один и тот же ответ, поэтому я перечитываю их снова и снова, но он никогда не меняется. Я поглощена этим, пытаюсь сделать другой вывод, но каждый раз получается одно и то же.
Я знаю, что это связано с Роджером. Он очень ясно дал это понять, но, кроме предупреждения, я больше ничего не получаю от карт. Они остаются стойкими и молчаливыми, когда я нуждаюсь в них больше всего. Мне нужен другой ответ.
Цирк стал моим домом. Я счастлива здесь, в этом месте, предназначенном для уродов и изгоев. Я нашла свое место. Какая-то часть меня знала это с детства. Я всегда была одержима цирком, и когда мой отец привел меня в Цирк Обскурум, когда я была маленькой, это казалось правильным уже тогда. Я хотела бы, чтобы все события между тем временем и настоящим не происходили, но я знаю, что это было необходимо для меня, чтобы стать той, кто я есть. Это было частью моего путешествия, каким бы печальным оно ни было.
Я не могу позволить Роджеру ворваться и отнять это у меня. Я не могу позволить ему снова лишить меня счастья.
Я протягиваю руку вперед и раскладываю колоду, еще раз занося руки над картами, ища разъяснений.
Вскоре появляется Хильда. Некоторое время назад она ушла за ужином, но я заявила, что мне нужно еще несколько минут.
Прошел час.
При виде меня ее взгляд смягчается, но в уголках тоже появляется напряжение. Мы обе читали карты, но я была одержима этим. Тем не менее, это не меняет моей потребности в другом ответе.
— Эмбер, — говорит она, привлекая мое внимание, когда я смотрю на ту же карту, которую доставала миллион раз — смерть. Когда я смотрю на нее, нахмурив брови, она выдыхает. — Дитя, мы не можем принуждать судьбу к нашей прихоти. Мы можем только прочитать это.
— Но мне нужно… больше. Мне нужно еще, — прохрипела я, вытаскивая еще одну карту — страх. Мои плечи опускаются. — Это мой дом.
— Это дом для всех нас, — напоминает мне Хильда. — Не думай, что мне все равно только потому, что я не получаю один и тот же ответ постоянно. Я не желаю смерти никому в этой семье, но она случается.
— Но на этот раз это будет моя вина, — выдавливаю я. — Я привела его сюда. Я — причина, по которой он пришел сюда.
Хильда делает паузу из-за моих слов, из-за боли, стоящей за ними, прежде чем подходит и садится рядом со мной. Когда я снова начинаю тасовать колоду, она накрывает мою руку своей, останавливая меня. Я поднимаю на нее взгляд, вижу мудрость в ее глазах.
— В этом твоей вины не больше, чем моей, — говорит она, качая головой. — Если бы мы все измерялись темнотой других людей, тогда у нас действительно были бы проблемы, не так ли? — Она притягивает меня в объятия. — Смерть может прийти, но мы встретим ее лицом к лицу, когда она придет, Эмбер. Ты будешь в этом не одинока. Ты встретишься с ней не одна.
Я не осознаю, что плачу, пока не шмыгаю носом и не обнимаю ее в ответ, чувствуя, как слезинки падают ей на плечо. Рыдания сотрясают мое тело так быстро, что я не могу дышать, они обвивают меня своими щупальцами. Я позволяю своему страху выплеснуться наружу — страху, что это будет кто-то, о ком я забочусь, что это будет один из моих мужчин.
— Не позволяй этому поглотить тебя, — хрипит она, крепко обнимая меня. — У него нет на тебя никаких прав, и когда он придет, мы напомним ему об этом.
Даже пока Хильда утешает меня, я понимаю, что новая женщина, которой я стала, не согласна с ее ответом. Старая Эмбер смирилась бы с этим, но новая Эмбер не хочет ждать. Она хочет действовать.
Но как?
Глава
48
Я смотрю, как Эмбер сидит в палатке доктора Луи, закатав штанину, пока он тычет пальцем ей в икру. Прошло несколько месяцев с тех пор, как она приехала сюда со сломанными костями, настолько избитая, что потребовалась неделя только для того, чтобы она смогла сесть в постели. Тогда ее муж проделал с ней ужасные вещи, но у него не будет шанса повторить свои действия.
Мы должны были убить его, когда у нас был шанс.
Однако никто из нас не скажет этого Эмбер. Она уже осознает, в чем заключалась ошибка. Она пыталась быть хорошим человеком, но иногда это невозможно, когда демоны стучатся в дверь. Иногда приходится бороться с тьмой одной тьмой.
— Выглядит неплохо, — говорит доктор Луи, поворачивая ее ногу и сгибая колено, проверяя его. — Все заживает хорошо.
Эмбер с усмешкой подается вперед.
— Означает ли это, что теперь я полностью поправилась?
Доктор Луи похлопывает ее по колену.
— Я предлагаю продолжить твои упражнения на растяжку и восстановить силы, но в остальном, я не вижу причин, почему бы и нет. Ты преуспела в том, чтобы снова нарастить мускулы.
Эмбер сияет от похвалы доктора Луи, и я ее не виню. Нам всем нравится видеть, как доктор Луи гордится нами. Он нам практически отец. В последний раз, когда мне было больно, я был так переполнен эмоциями от того, что он заботился обо мне, что заплакал — не то чтобы я когда-нибудь кому-нибудь об этом расскажу. Это просто означает, что доктор Луи — особая часть цирка. Он заботится о каждом человеке, который проходит через эти палатки, о каждом члене нашей семьи. Он лечит порезы и царапины, болезни, переломы костей и неприятные ощущения в желудке. Он видит худшее в нас, и я знаю, что это его утомляет, поэтому, когда он видит, как мы исцеляемся, это исцеляет и часть его самого.
— Как здесь? — спрашивает он Эмбер. Он осторожен, когда прикасается к ней, всегда сначала спрашивая разрешения. Он знает нашу девочку так же хорошо, как и мы.
— Лучше, чем когда-либо, — говорит она с улыбкой, для пущей убедительности сгибая колено. — Я очень скоро начну заниматься гимнастикой.
Доктор Луи смеется и похлопывает ее по колену, прежде чем встать.
— Что ж, тогда я бы сказал, что ты полностью исцелена, моя девочка.
Ее улыбка немного дрогнула.
— Пока нет, — бормочет она, глядя вниз. — Еще нет.
Доктор Луи, кажется, понимает, что она имеет в виду — что она может быть исцелена физически, но у нее все еще есть внутренние проблемы, которые нужно исправить. Поскольку Роджер все еще прячется поблизости, я ее не виню. Похоже, что ее травма буквально преследует ее, и мы скоро позаботимся об этой проблеме.
— Это пройдет, — бормочет Луи, прежде чем дотянуться до ее плеча и сжать его, что всегда было источником утешения в цирке. — Мы — семья. Твое место здесь, Эмбер. — Когда она вопросительно смотрит на него, он добавляет: — Мы заботимся о нашей семье.
Она кивает и встает.
— Спасибо вам, док, за все.
В ее глазах я вижу понимание того, что ее место здесь, что это ее дом, и она будет бороться зубами и ногтями, чтобы сохранить его в безопасности.
Я бы не хотел, чтобы наша королева была другой.
Глава
49
Я неугомонная. Хильда больше не подпускает меня к картам, и, несмотря на то, что я поправилась, ребята не разрешают мне выступать прямо сейчас. Я чувствую раздражение и хожу по цирку в поисках цели, чего угодно, лишь бы отвлечься от постоянного беспокойства и страха. Даже сейчас волосы у меня на затылке встают дыбом, как будто за мной наблюдают, оставляя мурашки по коже. Я ускоряю шаги и оглядываюсь через плечо, напоминая себе, что здесь я в безопасности. Может, и наступает ночь, но моя семья здесь.
Тень мечется между палатками, преследуя меня, и мои глаза расширяются. Сердце колотится от адреналина, я ускоряю шаги, пробираясь между еще двумя палатками, чтобы убедиться, что то, что я увидела, было реальностью, но затем я снова вижу тень.
Я обыскиваю местность, отказываясь прятаться. Вместо этого я заведу его в ловушку. Мой взгляд останавливается на палатке с оборудованием, и я бросаюсь туда, ныряю внутрь и гашу фонарь, одновременно беру молоток и жду, затаив дыхание. Я прислоняюсь спиной к занавеске у входа, поставив ноги на ящик, чтобы никто не мог видеть меня под ним. Мои глаза расширяются, когда я пытаюсь разглядеть каждую деталь в темноте, мои руки слегка дрожат, когда я поднимаю молоток, готовая к атаке.
От одного вдоха к другому я пытаюсь замедлить свое бешено колотящееся сердце и громкое дыхание, а затем створки шатра открываются, впуская кого-то. С воплем я бросаюсь на него, размахивая молотком, но только для того, чтобы его поймала в воздухе сильная рука, держащая мою руку высоко над собой, в то время как другая сжимает мое горло. Это обрывает мой вопль и сжимает. Требуется мгновение, чтобы мои глаза привыкли, но когда они это делают, я клянусь, что они выскакивают у меня из головы.
— Даймонд? — Даймонд? — шепчу я, глядя в его знакомые глаза.
— Я поймал тебя, Куинн. Охота окончена. Что мне теперь с тобой делать? — Он загоняет меня спиной в палатку, когда мой страх превращается в замешательство, а затем вожделение от темноты, которую я вижу в его взгляде. — Я собирался отпустить тебя, но потом ты убежала. Разве ты не знаешь, Эмбер, что никогда не следует убегать от хищников? Это вызывает у нас желание преследовать. Это заставляет нас проголодаться, а в темноте, в полном одиночестве, ты слишком соблазнительна, чтобы отказаться.
Мои колени ударяются о стол с оборудованием, и он сотрясается от силы, сбивая предметы на пол, но ни один из нас не обращает на них внимания. Я поймана в ловушку его темного, голодного взгляда, мое тело находится под его контролем. Мое сердце колотится в предвкушении, а бедра сжимаются от желания. За все это время он ни разу не переступил черту, но сегодня вечером он это сделает.
Он больше не сдерживается, а я, черт возьми, не могу ждать.
Сжимая крепче, он сводит мои пальцы в судороге, и я опускаю кувалду в его протянутую руку. Он томно проводит по нему своими длинными пальцами, наблюдая за мной, прежде чем прижать твердый край к моей щеке и провести им вниз по моему горлу, останавливаясь над моим колотящимся сердцем.
— Ты собиралась использовать это на мне?
Я киваю. Что-то в его шелковистом, темном голосе завораживает меня. Воздух наполнен обещанием и насилием, но я, кажется, не могу отвести взгляд, едва в состоянии моргнуть, и мои глаза горят от пристального взгляда на него.
Он сжимает меня, прежде чем провести кувалдой по моим твердеющим соскам через блузку. — Тогда, может быть, мне стоит использовать ее на тебе. Честно — это справедливо, тебе не кажется, Эмбер? — мурлычет он, стаскивая ее вниз, переворачивая в руке и прижимая к моей промежности. Страх пронизывает меня, но я не отступаю.
— Я вел себя все это время хорошо и не прикасался к тебе, но я хочу то, что принадлежит мне. Ты понимаешь? — Мои глаза расширяются, и он сжимает мой подбородок так сильно, что я всхлипываю. — Слова, Эмбер. Соглашайся прямо сейчас или уходи, потому что, если ты скажешь «да», я не остановлюсь, сколько бы ты ни умоляла. Ты должна это понять.
— Я… — я тяжело сглатываю, переводя взгляд на его губы.
— Скажи — да или прикажи мне убираться, — приказывает он резким голосом. — Если ты скажешь — да, ты моя, вся, и я сделаю с тобой все, что захочу. Последнее предупреждение.
Снова поднимаю на него глаза и облизываю губы в предвкушении.
— Да. Да, я твоя.
Я ожидала, что он поцелует меня, но вместо этого он срывает с меня блузку, прохладный воздух касается моей обнаженной груди и заставляет мои соски напрячься. Он наблюдает, как вздымается моя грудь от тяжелого дыхания, пока, наконец, не наклоняется и не захватывает сосок зубами. Его глаза встречаются с моими, когда он медленно сжимает его, наблюдая за каждой моей реакцией. Боль и удовольствие смешиваются, пока это не становится слишком сильным, и я вскрикиваю. Он останавливается и ждет, пока я успокоюсь, и целенаправленными движениями впивается глубже, подталкивая меня к краю, прежде чем отпустить. Кровь снова приливает к моему соску и заставляет его покалывать, когда он поворачивает голову и проделывает то же самое с другим. Мои стоны наполняют воздух, мои глаза закрываются, когда я содрогаюсь в его объятиях.
Схватив меня за запястья, он дергает мои руки вверх, а затем за спину, так что моя грудь выпячивается, а глаза распахиваются. Боль в моих плечах смешивается с удовольствием в моем теле, и я задыхаюсь.
— Не своди с меня глаз все это время. Не закрывай их, или я открою их силой, — предупреждает он. — Ты узнаешь, кто трахает тебя, Эмбер. Ты будешь наблюдать за каждой развратной вещью, которую я буду делать с тобой, и знать, что ты хотела этого.
Удерживая мои руки скованными, он хватает со стола веревку и обматывает ее вокруг моих запястий. Кожу жжет, когда я безуспешно пытаюсь высвободиться, а затем его рука скользит по моей груди, пощипывая мои воспаленные соски, в то время как другой у него кувалда.
Его ухмылка становится жестокой, когда он вертит ее в руке. Смущение смешивается с похотью, когда я задаюсь вопросом, что он собирается делать.
Взявшись за толстую деревянную ручку, он вдавливает ее мне между бедер, а затем его ноги встают по обе стороны от моих, сжимая мои ноги так крепко, что я вжимаюсь в эту ручку до боли. Толстая квадратная головка торчит и прижимается к его члену, когда он наклоняется и кусает меня за горло.
Мой крик наполняет воздух, и я пытаюсь отстраниться, но я в ловушке между ним и столом, моя киска трется о дерево. Это больно, но в то же время так приятно, особенно когда он прижимается к моему клитору, заставляя меня хныкать.
Он кусает и облизывает, прежде чем спуститься ниже и снова прикусить. Он повторяет это снова и снова, отмечая каждый дюйм моей шеи. Его руки находят мои бедра и дергают их взад-вперед, заставляя меня прижиматься к дереву.
Когда раздается его голос, он приглушается моей кожей.
— Ты кончишь вот так, Эмбер, — говорит он. — Я собираюсь заставить тебя. Ты уже близко, и неважно, как сильно ты не хочешь этого признавать. Я ощущаю это на твоей коже и вижу дрожь в твоих конечностях. Но продолжай бороться. Мне это нравится. Чем упорнее ты будешь бороться, тем тяжелее тебе будет пасть.
Со стоном я двигаю бедрами. Это так чертовски приятно, когда я втираю клитор в дерево через штаны. Я погружаюсь в боль, поглощенная ею, и когда я раскалываюсь на части, я кричу в темноту.
Его смешок наполняет воздух вместе с моим криком, когда он поднимает голову, его кривая улыбка, когда он смотрит, как я тяжело дышу и дрожу. Когда удовольствие, наконец, утихает, я со стоном падаю, моя киска пульсирует и ноет от давления. Его рука скользит вниз по моей груди, когда он отступает назад и убирает ее между моих покрытых синяками бедер.
Перекинув кувалду через плечо, он жадно пробегает глазами по моему телу.
— Я только начинаю, любовь моя.
Прежде чем я успеваю задуматься, что он имеет в виду, он перекатывает меня, его рука опускается мне на спину и толкает меня через стол, пока я не перегибаюсь через него. Мои руки связаны у основания позвоночника, когда он хватает меня за брюки и стаскивает их. Я чувствую, как моя влага растекается по моим бедрам и киске, и когда он широко раздвигает мои ноги, я знаю, что он это видит.
Его пальцы скользят по моему месиву, и мгновение спустя я слышу, как он облизывает их дочиста, чавкающий звук заставляет меня вздрогнуть.
— У тебя божественный вкус, и посмотри на себя, такая пухлая и розовая. Созрела для принятия.
Поворачивая голову, я напрягаю зрение в темноте.
— И прими мою волю, — продолжает он. Я слышу шарканье, а затем толстая головка его члена касается моего входа, прежде чем он входит в меня. Сила заставляет меня кричать, боль пронзает меня, когда он погружается так глубоко, как только может. Я мокрая, но все еще больно, и когда он вынимает член и толкается обратно, мои глаза зажмуриваются, пока мое тело пытается приспособиться к нему. Как только я начинаю, он вырывается из моего влагалища. Его руки сжимают мои бедра, а затем раздвигают мою задницу, и его влажный член прижимается к моей дырочке там.
— Дай… — Я начинаю протестовать, но он с рычанием толкается внутрь, проталкивая свой член сквозь мои ноющие мышцы. От боли я почти теряю сознание на мгновение. Я пытаюсь вырваться, отодвинуться, но он удерживает меня, грубо входя глубже в мою задницу с каждым толчком.
— Пожалуйста, нет, остановись! — Я умоляю, отбиваясь, слезы текут из моих глаз. Это так больно, но, как он и обещал, он не останавливается.
Ему все равно.
Я сказала «да» зверю, и он больше не будет закован в цепи.
Он предложил мне выход, но я отвергла его. Теперь я должна это пережить.
Это должно пугать меня после всего, через что я прошла в прошлом, но в глубине души я знаю, Даймонд никогда бы не причинил мне вреда. Не совсем, не так, как Роджер. Он раздвинет мои границы и заставит меня почувствовать то, чего я никогда не чувствовала, но он никогда не сломает мое тело. Он будет использовать это и боготворить это, и долбаной части меня это нравится.
Я становлюсь еще влажнее, умоляя его остановиться, и слово — нет превращается в да. Мысль о том, что он возьмет меня против моей воли, делает меня такой скользкой, что становится неловко.
Он трахает мою задницу жестко и быстро, с силой вдавливая меня в стол, мои соски волочатся по шероховатому дереву, когда меня дергают взад-вперед.
— Посмотри на себя, расслабься для меня. Эта маленькая упругая попка полностью моя. Ты плачешь, но твоя киска истекает для меня. Тебе это нравится, не так ли, Эмбер? Нравится, что я заявляю права на эту хорошенькую попку, трахаю тебя жестко и быстро, как животное? Даже когда ты говоришь нет, ты умоляешь меня о большем.
Всхлипывая, я прикусываю губу, пока не чувствую вкус крови. Он наклоняет мои бедра и проникает в мою задницу так глубоко, что я знаю, что мне будет больно несколько дней, а затем что-то твердое прижимается ко входу в мою киску. Мои глаза расширяются, и мое тело замирает, но ему все равно. Он проводит этим по моей киске, твердый край задевает мой клитор.
— Я хочу, чтобы ты наполнилась до краев. Я хочу, чтобы каждый дюйм твоего тела был востребован, — мурлычет он, когда твердый край снова прижимается к моему входу, и он толкает это в меня. Мои глаза расширяются, когда я пытаюсь оглянуться, но я не могу увидеть, что это. Он толкает член глубже, растяжение между этим и его членом подводит меня к грани слишком многого и в то же время недостаточного. На этот раз он медленно вытаскивает это из меня и вводит обратно, расслабляя меня, пока его бедра раскачиваются, его член набухает внутри моей задницы.
— Вот и все. Проникни глубже. Позволь мне посмотреть, как ты вот так распадаешься на части. Позволь мне проделывать с тобой все темные и развратные вещи, — рычит он, и когда он полностью толкает эту штуку в меня, я чувствую что-то толстое у своего входа.
Кувалда.
Он трахает меня кувалдой.
Я немного возмущаюсь, но когда он начинает двигаться, я теряю себя в боли и удовольствии, и вся мораль и протесты исчезают.
Его толчки жестоки, граничат с чрезмерностью. Это больно, но в то же время так чертовски приятно, заставляя меня подниматься выше, даже когда я кричу, слова срываются с моих губ, которые, кажется, только подстегивают его.
— Пожалуйста, нет, да, остановись, еще.
Я не могу принять решение, но это не имеет значения. Я здесь ничего не контролирую, и он не остановится, пока не получит то, что хочет.
Наклонившись надо мной, он еще раз кусает меня за шею, и мой крик разрывает воздух, доводя меня до крайности, заставляя кончить. Моя киска сжимается на ручке, моя задница прижимается к его члену, и со стоном напротив моей кожи он входит в меня, прежде чем набухнуть внутри меня и, наконец, излиться, наполняя мою задницу горячими струями спермы.
Дрожа и все еще находясь на пределе, я извиваюсь под ним, мои глаза бегают от удовольствия, пока оно, наконец, не проходит, и я падаю.
Его зубы отрываются от моей шеи, и он целует место укуса сильнее.
— Ты совершенна, — хвалит он. Он на мгновение ложится мне на спину, так что я чувствую, как колотится его сердце, прежде чем он выпрямляется и выходит из моей задницы. Я вздрагиваю, и когда он начинает дергать за ручку, я вскрикиваю.
— Тсс, почти все кончено, любовь моя. Ты так хорошо справилась, — бормочет он, вытаскивая ее, и когда я снова опустошена, я ахаю.
Расцепив мои руки, он поворачивает меня и позволяет столу поддерживать меня, так как мои ноги подкашиваются. Должно быть, я в ужасном состоянии, с разбитыми губами, слезами, стекающими по лицу, и отметинами по всей шее, но он смотрит на меня так, словно я самое красивое, драгоценное существо, которое он когда-либо видел.
Он наклоняется и нежно целует меня.
— Идеально, — говорит он, прежде чем откинуться назад.
Я не могу говорить. Я просто смотрю.
Поднимая кувалду между нами, он приподнимает бровь, когда я смотрю на мокрое, блестящее дерево. — Убери свой беспорядок, Эмбер, — приказывает он, запуская одну руку мне в волосы, другой прижимая деревяшку к моим губам.
Я открываю рот, и он просовывает ее внутрь. Я облизываю и посасываю древесину, пока он наблюдает. Я делаю, как мне говорят, вытирая сперму, и когда он вытаскивает ее у меня изо рта, он гордо улыбается мне.
Он гладит меня по волосам, пока я тяжело дышу.
— Хорошая девочка, — хвалит он, отбрасывая кувалду, когда наклоняется и заключает меня в свои объятия, за что я благодарна, поскольку все еще не чувствую своих ног. — А теперь давай уложим тебя в постель.
Прижимаясь к нему, я обнимаю его за плечи, мое заплаканное лицо прижимается к его груди, даже когда улыбка кривит мои губы.
Я пережила тьму Даймонда.
Я пережила «дьявола цирка», и мне это чертовски понравилось.
Глава
50
Я сплю, когда раздается зов.
Даймонд резко просыпается рядом со мной, его руки и ноги перекидываются через мои. Мы обмениваемся взглядами, и он нежно целует меня в лоб.
— Приготовься. Встретимся на улице через пять минут.
Я киваю и вскакиваю с кровати, в то время как цирк призывает меня двигаться быстрее, громкий зов заставляет меня задыхаться, когда я спешу к своему сундуку и хватаю одежду наугад. Сейчас у меня её много. Она просто продолжает появляться благодаря ребятам. Они называют это моим охотничьим снаряжением. В конце концов, я должна выглядеть так же, как они.
Я поднимаю наряд, и мои брови поднимаются. Это не то, что я бы надела раньше, но в этом суть. Собравшись с духом, я надеваю кожаные брюки и облегающее черное бюстье, прежде чем собрать волосы в небрежный пучок.
У меня не так много времени, но я накладываю немного клоунского грима, создавая контуры выше и ниже глаз, а затем губ. Поворачиваясь к зеркалу, я оглядываю себя, одобрительно киваю, затем беру маску и надеваю ее на лицо, прежде чем отправиться встречать их и ответить на призыв.
Он становится сильнее.
Призыв так сильно отдается в моей груди, что мне приходится обхватить себя руками, чтобы удержать его, как будто я могу разлететься на части в любой момент.
У меня действительно плохое предчувствие, но на зов всегда нужно отвечать.
Даймонд притормаживает на каменистой, пустынной проселочной дороге и оглядывается на нас.
— Время поохотиться.
Кивнув, я выхожу из машины, наблюдая, как они надевают маски, и мы обмениваемся еще одним взглядом, прежде чем свернуть на узкую грунтовую дорогу и направиться туда, куда велит зов.
Нам не приходится долго идти. За следующим поворотом, скрытое деревьями, находится заброшенное здание. Оно затенено и явно забыто. Стекло из окон хрустит у нас под ногами, когда мы подходим к открытой двери и вглядываемся в темноту внутри.
— Мне это не нравится, — признаюсь я.
— Цирк никогда не ошибается, — бормочет Даймонд, но даже он кажется более сдержанным, когда заходит внутрь. Зов колотится у нас в груди сейчас, так что мы должны быть рядом. Мы следуем за нашим лидером, позволяя нашим глазам привыкнуть к свету, по мере того как продвигаемся вглубь огромной пустой комнаты.
Нет, она не пустая, осознаю я, когда мы останавливаемся.
Посреди заброшенного бетонного здания лежит тело. Оно повернуто к нам спиной, под фигурой растекается лужа крови, что заставляет нас остановиться. По тому, насколько она неподвижна, становится ясно, что она мертва.
Мои брови хмуро сходятся, пока я осматриваюсь по сторонам. Если звала не она, тогда кто?
Хлопки наполняют воздух, пугая меня, мои глаза расширяются, когда Роджер выходит из тени. На его лице застыла зловещая ухмылка, которая заставляет меня неловко поежиться. Каждый хлопок его ладоней оглушителен, эхом разносясь по большой, похожей на пещеру комнате, когда шок и страх пронизывают мое тело.
Посмеиваясь, он останавливается и держит карточку двумя пальцами, позволяя ей блеснуть на свету.
Шут.
Он позвал нас сюда.
— Привет, жена, — мурлычет он. — Я ждал тебя.
Глава
51
У меня кровь стынет в жилах от его слов и блеска, который я вижу в его жестоких глазах. На мгновение дрожь страха пробегает по мне, когда я смотрю на своего мужа. Роджер чувствует себя совершенно непринужденно, несмотря на то, что мы превосходим его численностью. Это заставляет меня понять, что он, должно быть, что-то замышляет. Иначе Роджер никогда бы не был так уверен в себе.
— Это ловушка, — шепчу я, мой голос немного дрожит. Я горжусь тем, что он не дрожит сильнее, что я могу бороться со своим страхом. Я здесь не одна. Я не одна сталкиваюсь со своим монстром.
Даймонд возвышается рядом со мной, его глаза такие же темные, как и его душа, когда он смотрит на мужчину перед нами.
— Как умно с твоей стороны, — мурлычет Даймонд. — Ты взял ее визитку до или после смерти?
Роджер насмехается над Даймондом, отвращение сочится с его лица, когда его злые глаза пробегают по телу Даймонда.
— Разве это имеет значение, урод? Тебя было не так уж трудно выследить. Ты бежала так, словно думала, что у тебя есть шанс сбежать от меня. — Он смотрит на меня. — Как будто она могла когда-нибудь сбежать от меня.
— Я не принадлежу тебе, — заявляю я. На этот раз в моем голосе нет дрожи, когда я вызывающе вздергиваю подбородок, позволяя ему увидеть правду в моих глазах.
Роджер встречается со мной взглядом.
— Нет, — говорит он, и на его губах появляется ухмылка, — ты моя.
Он щелкает пальцами, и в темноте вокруг нас появляется еще больше движения. Люди, которых я никогда раньше не видела, выходят из тени и приближаются к нам. Каждый из них вооружен различным оружием — бейсбольными битами, свинцовой трубой, мачете. Все они смотрят на нас с ненавистью, как будто мы сделали что-то плохое этим незнакомцам.
Они ненавидят нас не за то, что мы делаем.
Они ненавидят нас за то, кто мы есть.
Ни один из них никогда не смог бы понять, что в этом мире нет никаких уродов. Есть только люди. Те из нас, кто готов признать существование тьмы и научиться жить с ней, сильнее, и им это не нравится.
Теперь мы стоим перед ними в наших масках, и я знаю, что они убьют нас, если представится такая возможность. Мы убиваем, чтобы защитить и спасти, но они убьют нас из зависти и отчаяния.
Кто из нас настоящие монстры?
Спейд напрягается рядом со мной, но нет никаких других внешних признаков того, что моим людям неуютно. Они оглядывают дюжину мужчин, окружающих нас, оценивая их. У них есть численное преимущество, но есть одна вещь, о которой они забыли в этой ловушке.
Мы смирились с темнотой.
Мы — тьма.
Мы — их ночные кошмары.
Даймонд ухмыляется.
— Отличная попытка, Роджер, — говорит он. — Я отдаю тебе должное.
Роджер хмурится, когда Даймонд называет его по имени.
— Здесь ты умрешь, урод.
Ухмылка Даймонда становится шире.
— Нет, — говорит он, качая головой. — Но это может случиться с тобой.
Он двигается без предупреждения. Не успев моргнуть, Даймонд бросается к ближайшему незнакомцу. Он хватает мужчину прежде, чем тот успевает хотя бы поднять свое мачете, и с оглушительным треском ломает ему шею, прежде чем мужчина безжизненно падает на пол.
На мгновение все замолкает, когда Даймонд встречается взглядом с расширяющимися глазами Роджера, а затем начинается настоящий ад.
Харт прыгает вправо, в руке у него нож, которого я никогда не видела. Даймонд подбирает потерянное мачете и начинает рубить тех, кто его окружает. Спейд разматывает свой кнут и наносит удар, оборачивая его вокруг шеи нападающего и дергая его к ожидающему клинку. Клаб вытаскивает свой собственный нож, но остается рядом со мной, вместо того чтобы прыгнуть вперед. Я поднимаю биту, готовая размозжить череп любому ублюдку, который подойдет слишком близко. Я ожидала, что бой будет быстрым, но это совсем не так. Когда один из мужчин бросается вперед, что-то мелькает у него на бедре, что-то на поясе. Когда я замахиваюсь и меня отбрасывает назад его плечом, я понимаю, что это такое — полицейский значок.
Роджер притащил с собой гребаных копов, не занятых на службе.
— Ублюдок, — рычу я, замахиваясь битой на мужчину. Она попадает ему в предплечье, и он кричит от боли. Это объясняет, почему они так легко не сдаются. У них есть гребаная подготовка.
Клаб ударяет одного из мужчин, который пытается броситься на меня, рассекая ему грудь. Мужчина с воем падает, но мы продвигаемся вперед. Все это время Роджер стоит перед нами, освещенный лунным светом, льющимся сквозь поврежденную крышу, как гребаный ангел. Вероятно, он выбрал это место именно по этой причине. Он ухмыляется, наблюдая за происходящим, засунув руки в карманы, не заботясь о том, что, как только мы избавимся от его головорезов, мы придем за ним. На этот раз я не проявлю к нему милосердия. Я усвоила свой урок.
У Харта теперь есть одна из труб, и он размахивает ею с безумной силой, танцуя, уклоняясь от их оружия. Он касается челюсти одного из мужчин, и щелчок говорит мне, что он сломал ее. Он все время хихикает, как будто это самое веселое, что у него было за последние годы.
— Будь осторожен там, куда осмелишься ступить. Земля усеяна мертвецами. Безумные и набожные, я вырублю вас всех к чертовой матери, — поет он, размахивая трубой, хихикая каждый раз, когда общается с кем-нибудь из них.
Позади меня щелкает кнут Спейда, и я слышу, как Даймонд рычит на кого-то, но их число уменьшается. Мы побеждаем. Я встречаюсь взглядом с Роджером и обнажаю зубы.
— Почему у тебя такой самодовольный вид? — Я шиплю. — Ты сейчас умрешь.
Роджер смеется. У него в глазах появляются гребаные морщинки.
— Правда, жена? — спрашивает он, склонив голову набок. — Или я только начинаю?
Как будто он, блядь, поставил хореографию, из тени появляется еще больше мужчин — вдвое больше, чем раньше. У них в руках оружие, эти люди пришли сюда причинять боль. Их выбор оружия отражает это. Я вижу лопаты, кирки, ножи, вилы и большие гаечные ключи — все, что им попалось под руку. Их взгляды, полные угрозы, устремлены на нас, и у меня замирает сердце.
— Клаб, — тихо произношу я.
— Я вижу их, — отвечает он, и впервые я слышу нотку беспокойства в его голосе.
Даймонд оглядывается через плечо, и его глаза сужаются. Я могу сказать, что он оценивает ситуацию, пытаясь придумать наилучший план действий, но я знаю, что это такое, прежде, чем он это сделает.
Нам нужно идти.
Даймонд понимает это сразу после меня.
— Вместе, — командует он, пятясь к нам, удерживая мужчин на расстоянии.
Спейд делает то же самое позади меня, его спина приближается к моей, когда мы перегруппировываемся в середине, держа оружие наготове. Справа от меня Харт все еще танцует вслед за мужчинами, подбираясь слишком близко и наслаждаясь собой, несмотря на явное невыгодное положение, в котором мы оказались.
— Харт. — шипит Даймонд, в его тоне слышится чистый приказ.
Мы выберемся отсюда одним-единственным способом — вместе.
— Что ты там говорила, жена? — Роджер подталкивает меня, ухмыляясь. — Ты готова вернуться домой?
— Я
Клаб протягивает руку назад и успокаивающе касается моего бедра, и глаза Роджера следят за этим движением. Огонь вспыхивает в его взгляде, когда он осознает, что мы близки.
Лицо Роджера искажается от ярости, и он наконец вытаскивает руки из карманов, делая угрожающий шаг вперед.
— Ты раздвигала ноги для этого урода, Эмбер? — рычит он. — Ты испорчена?
Я вздергиваю подбородок, но не отвечаю на его вопрос. Вместо этого я говорю:
— Я не
— Ты трахалась с ним? — кричит он, делая еще один угрожающий шаг вперед. — Ты раздвинула ноги для этого урода, как шлюха?
Харт смеется над ним и, наконец, отходит от мужчин, присоединяясь к нашей группе. Он перекидывает трубу через плечо и самоуверенно ухмыляется.
— Глупый Роджер. — Он смеется. — Она трахает всех нас! Наша королева поступает так, как ей заблагорассудится!
Лицо Роджера превращается в монстра, которого он обычно держит внутри. Он останавливается и сосредотачивается на Харте, который смеется над выражением его лица. Мужчины вокруг нас останавливаются и смотрят на него, спрашивая направления.
— Гребаные уроды, — выплевывает Роджер и хватается за поясницу.
Мое сердце останавливается.
Я снова недооценила его. Вокруг нас нет оружия, но мне и в голову не приходило искать его, поэтому, когда он достает пистолет и целится в Харта, ужас подступает к моему горлу.
— Харт! — Я кричу, но Роджер нажимает на курок прежде, чем кто-либо успевает пошевелиться.
Звук взрыва эхом разносится по комнате, рикошетом отражаясь от бетонных стен и заставляя казаться еще громче, чем есть на самом деле. Харт замирает, его смех обрывается, когда он смотрит на свой живот. Красный цвет проступает на его темной рубашке, делая ее еще темнее.
— О, — говорит он, глядя на нее, прежде чем поднять взгляд на Роджера. — Это было не очень мило.
Я кричу и бросаюсь к Харту, пытаясь помешать ему рухнуть на землю. Спейд хватает его с другой стороны, помогая мне, пока Клаб и Даймонд замахиваются на мужчин, чтобы удержать их на расстоянии. Мы продвигаемся к выходу. Все вокруг нас кричат, и когда мужчины подходят ближе и пытаются схватить нас, Спейд отпускает Харта и выхватывает свой хлыст, оставляя меня бороться, чтобы удержать его. Его сила очевидна, поскольку ему удается оставаться на ногах, несмотря на огнестрельное ранение. Его рука крепко обнимает меня за плечи, когда я тащу его за собой.
— Держись, Харт, — прохрипела я, таща его, пока остальные прикрывают нам спины. — Держись за меня.
— Я держусь. Смерть не сможет забрать меня у тебя, Куинн. Не волнуйся, — бормочет он, но его голос звучит немного менее оживленно, чем обычно.
— Вперед! — Даймонд рычит, нанося удар мачете по одному из мужчин.
Роджер направляет на нас пистолет, не нажимая на курок. Он улыбается, когда я оглядываюсь через плечо, и посылает мне воздушный поцелуй.
— Это еще не конец, Эмбер, — воркует он. — Ты не можешь убегать вечно.
Мой взгляд прикован к мужчине, его голова лежит у меня на коленях, моя рука зажимает его рану.
— Держись за меня, Харт, — хриплю я, слезы наворачиваются на глаза. — Не смей, блядь, умирать у меня на глазах.
— Я бы… никогда, — шепчет он, закрывая глаза, его тело обмякает.
— Харт! — Я кричу, пытаясь растолкать его. — Даймонд! Давай быстрее!
Двигатель набирает обороты, когда Даймонд разгоняет «Додж» со всей возможной скоростью, но я не знаю, достаточно ли этого.
Черт! Я не знаю, достаточно ли этого!
Глава
52
Я выхожу из палатки, зная, что не могу находиться там, хотя и хочу. Доктор Луи уже дважды выгонял меня, говоря, что ему нужно сосредоточиться и он не может справиться со страхом, наполняющим воздух. Я не виню его.
— С ним все будет в порядке, — говорит мне Спейд, пока я хожу взад-вперед, практически проделывая дыры в земле своими шагами. Клаб сидит на ящике рядом с пологом палатки, крутя в пальцах нож. Это его способ не паниковать, точно так же, как ходьба — мой механизм преодоления трудностей.
— Мы этого не знаем, — рычу я, чувствуя злость, отчаяние и страх.
Харт потерял так много крови. Доктор Луи сказал, что нам повезло, что пуля не задела какие-либо важные органы, но она все еще там, её нужно извлечь и зашить. Также нет никакой гарантии, что с ним все будет в порядке после потери такого количества крови, тем более что восстановление займёт слишком много времени. Я думала потребовать, чтобы мы отправились в настоящую больницу, но я знала так же хорошо, как и остальные, что там нам не помогут. К тому же я не доверяла им в спасении Харта, не так, как доктору Луи.
Харт не будет заниматься на трапеции по крайней мере месяц, пока будет выздоравливать, и он будет очень зол из-за этого, когда проснется.
Свобода стоит рядом со Спейдом, ее хвост подергивается взад-вперед от напряжения, витающего в воздухе. Она смотрит на полог палатки, как будто чего-то ждет, и, кажется, так же зла, как и я. Харт — один из ее любимых людей. Он лучше всех вычесывает её.
Даймонд внутри, с Хартом, и я увидела вспышку беспокойства в его глазах как раз перед тем, как док выгнал меня. Выстрел плохой. Мы чуть не потеряли его, но я верю, что доктор Луи вернет его.
А пока я не могу здесь оставаться.
Я ничего не могу сделать.
Ярость разъедает мои внутренности, угрожая выплеснуться наружу в любой момент. Я практически ощущаю кислую боль на языке. Она требует возмездия. Роджер уже был отмечен смертью, но теперь я собираюсь сделать ему чертовски больно. Я собираюсь содрать кожу полосками с его плоти. Я собираюсь выдергивать у него ногти один за другим. Я собираюсь разрезать его на крошечные кусочки и запихнуть их ему в глотку. Он познает боль похуже всего, что когда-либо делал мне, потому что пытался отнять у меня моего мужчину.
Он пытался забрать то, что принадлежит мне.
— Я не могу быть здесь, — прохрипела я, останавливаясь.
И Клаб, и Спейд смотрят на меня снизу вверх.
— Почему? — Спрашивает Клаб, его взгляд слишком напряжен.
— Я иду в палатку Хильды, — говорю я, отворачиваясь. — Мне нужно… мне нужно прочитать карты.
Напоминание о предупреждении о приближении смерти тяжело давит на мои плечи. Если Харт умрёт…
Я не могу даже думать об этом прямо сейчас. Мне нужно свериться с картами и посмотреть, смогу ли я узнать что-нибудь еще.
— Просто будь осторожна, — говорит Спейд, напоминая мне, что я в наибольшей опасности.
Роджеру не понравится, что мы сбежали, но сейчас для него это своего рода игра. Я нужна ему живой, и он не прекратит наступать, пока я не окажусь в пределах его досягаемости. Этого не случится, но я также не позволю ему навредить тому, что принадлежит мне.
Я целеустремленно иду по цирку, мои шаги длинные и торопливые. Когда я захожу в палатку Хильды, я удивляюсь, обнаружив ее там. Она стоит, скрестив руки на груди.
— Мне было интересно, сколько времени тебе потребуется, чтобы появиться, — говорит она. Ее глаза вспыхивают, когда она указывает на стол. Карты лежат на нем, как всегда, но на этот раз что-то кажется другим. С яростью, горящей в моем горле, и ненавистью к Роджеру в моем сердце, карты кажутся… сильнее. Тяга, которую я испытываю к ним, почти душит меня.
— Присаживайся, — говорит Хильда, и ее голос вторит многим. — Ты готова.
Готова к чему?
Я не задаю вопрос вслух. Вместо этого я обхожу стол и сажусь. Прежде чем я успеваю положить руку на карты, они взмывают в воздух и парят передо мной, сотрясаясь от энергии в моем сердце. Они переворачиваются и перемещаются между лицевой и оборотной сторонами, мерцая, затем начинают светиться, становясь ярче.
Я не спрашиваю, что происходит. Мне это и не нужно.
Он причинил боль моей семье. Мы едва выбрались оттуда, и Харт чуть не умер. Роджер ожидает, что я снова сбегу, но он не знает, какая я сейчас Эмбер. Он не понимает, с кем связался.
Но он это сделал.
Я вздергиваю подбородок, когда карты начинают вибрировать, а затем вращаться все быстрее и быстрее. Я едва могу следить за их движениями, когда они начинают проникать под мою кожу, но маленькие болевые точки ослабевают, как только они проникают внутрь. Теперь я цирк. Мне всегда предназначалось быть цирком, с тех пор как в детстве мне подарили карточку джокера, и теперь я больше никогда не буду одна.
Обветренные руки Хильды ложатся мне на плечи.
— Ты готова, — снова говорит она, и это похоже на благословение от того, кто держал карты до меня. — Эмбер, королева цирка, охотница на тьму.
— Да, — шиплю я, сила наполняет мое тело картами. Моя спина изгибается от силы и тьмы. Червовая дама выпадает и парит передо мной — последняя карта. С последним всплеском она врезается мне в грудь и проскальзывает внутрь. Это больше всего обжигает болью, я знаю, что это должно быть напоминанием обо всем, с чем нам предстоит столкнуться. Я встаю и расправляю плечи, мое тело гудит от энергии, и моя ярость разрастается еще больше.
Я больше никогда не убегу. Я не буду прятаться. Я не буду бояться.
Теперь пришло время поохотиться.
Глава
53
— Иди, — настаивает Хильда, отступая назад. — Пришло время тебе встретить свою судьбу.
Понимание переполняет меня вместе с гневом, и, резко наклонив голову, я поворачиваюсь и покидаю ее палатку. Я избегаю всех, спеша вернуться к себе. Мои шаги становятся решительнее, когда сила наполняет меня, цирк пульсирует глубоко в моих костях.
Он терпеливо ждал, когда я заявлю на него права.
Я продала свою душу, но взамен он дал мне свою силу.
Ныряя в свою палатку, я подхожу при слабом свете лампы к своему сундуку с одеждой, открываю ее и заглядываю глубоко внутрь, прежде чем схватить наугад.
Я смотрю в зеркало, и замираю. Мои собственные глаза неестественно светятся, а губы кривятся в жестокой улыбке.
Я покрыта кровью Харта, но я оставляю это как напоминание. Хотя я меняю одежду, так как моя порвана и промокла. Если я собираюсь встретиться с Роджером лицом к лицу, то это будет на моих условиях. Он будет ожидать, что я убегу и спрячусь.
Больше нет.
Если он хочет меня, то получит, но еще до восхода солнца он поймет, что женщина, на которую он охотится, тоже охотится за ним, и она больше не боится. Нет, она гребаный кошмар.
Я могла бы позвать ребят и попросить их пойти со мной, но это мой бой, и я не собираюсь снова рисковать своей семьей.
Я закончу то, что начала, сделав то, что должна была сделать несколько месяцев назад.
Я быстро одеваюсь, надеваю колготки и черные шорты, прежде чем надеть корсет, наполовину черный, наполовину красный, с разрезом посередине и витиеватой буквой «К», вышитой на груди. Заведя руку за спину, я изо всех сил пытаюсь затянуть его потуже, и, выругавшись и вспотев, я, наконец, делаю это и надеваю пару своих черных ботинок на толстой подошве.
Я хватаю столько лезвий, сколько могу унести, прежде чем снова поворачиваюсь к зеркалу.
Измазанная в крови и с оружием, я выгляжу как порождение смерти.
Я выгляжу как охотник, и, улыбаясь собственному отражению, я знаю, что это именно я.
Я покидаю цирк, направляясь к потрепанному «Доджу» Даймонда, когда чувствую, что кто-то преследует меня.
Скольжу рукой вниз, чтобы схватиться за клинок, и оборачиваюсь, но тут же замираю при виде тигра. Свобода крадется за мной с опущенной головой, в ее глазах ясное намерение. Куда бы я ни шла, она пойдет со мной.
Это ее семья, и один из нас пострадал. Она верная, она охотница, и она планирует пойти со мной, но я не уверена, что это хорошая идея.
— Нет, Свобода. Вернись, — приказываю я, мои глаза сузились. — Это моя битва. Я сделаю это одна. Защити остальных.
Она опускает голову и предупреждающе обнажает клыки. Я поджимаю губы, пока мы смотрим друг на друга сверху вниз, но я знаю, что мне нужно уйти, пока они не пришли искать меня.
Это моя охота, а не их.
— Прекрасно, — огрызаюсь я, скрипя зубами. Спейд будет в бешенстве, если ей причинят боль, но Свобода — это дикое животное, и пытаться контролировать ее невозможно. — Держись поближе и не причиняй вреда, ладно?
Я открываю дверцу машины, и она запрыгивает внутрь, садясь на пассажирское сиденье, в то время как я сажусь за руль. Я бросаю на нее еще один взгляд и фыркаю.
— Я не могу поверить, что собираюсь охотиться на своего мужа с тигром и силой цирка, текущей через меня. Насколько странна моя жизнь? Заводя двигатель, я опускаю маску. — Давай сделаем это.
Она мяукает в знак согласия, и я уезжаю из цирка.
Потребность пролить кровь наполняет меня, и ярость заставляет меня двигаться.
Я знаю, что сейчас я не совсем в своем уме, но мне все равно, когда стекло хрустит под моими ботинками, пока я крадусь в темноте, выслеживая свою жертву.
Я начинаю с очевидного места — с места засады. Там пусто. Тела все еще валяются на полу, но Роджера здесь нет, и я не нахожу никаких признаков жизни, поэтому продолжаю двигаться.
Копы. Если я смогу найти их, то смогу найти и его. Я не знаю, откуда я это знаю, но это так, и я доверяю инстинктам цирка, когда поворачиваюсь и следую за этой силой.
Я оставляю машину позади, зная, что они не могли уехать слишком далеко. Большинство из них были ранены, а это место — место преступления, поэтому я знаю, что они не покинут этот район.
Я прохожу всего милю или около того, прежде чем вижу костер. Мы со Свободой молча подкрадываемся ближе, приседая в траве и ухмыляясь. Трое полицейских сидят там, один вытирает кровь с рук и лица, пока они жмутся к огню, боясь темноты. Так и должно быть. Они понятия не имеют, какие кошмары там таятся.
Как я.
— Я не могу вернуться домой в таком виде. Скажи мне, почему мы слушаем этого мудака и ждем здесь на случай, если они вернутся, пока он ушел домой? — ухмыляется один из них, явно разозленный состоянием их маленькой группы.
Меня не волнуют ни его травмы, ни эти люди, но его слова говорят мне все, что мне нужно знать. Они хорошо знают Роджера.
Это идеально.
Жажда крови переполняет меня вместе с адреналином, когда я смотрю им в спины. Мне не нужны все трое. Мне нужен только один — просто поговорить.
Ини, мини, мини, мо. Моя ухмылка становится злой, когда мой палец попадает на того, что слева.
— Думаю, это тебе повезло, — шепчу я, кивая на Свободу. — Подожди здесь.
Я подкрадываюсь к троим мужчинам и хватаю свою ничего не подозревающую жертву, ту, что посередине. Я швыряю его лицом в огонь, и он кричит от шока и боли. Языки пламени лижут мою руку в перчатке, обжигая меня, но я не отпускаю его. Тот, что слева от меня, вскакивает на ноги, бросаясь на меня, но я отбиваюсь. Он сильно ударяется о землю, и я отпускаю мужчину, чье лицо горит, когда ныряю под размахивающую руку другого, только для того, чтобы выхватить лезвие и вспороть ему живот от пупка до шеи. Он падает навзничь, булькая и крича, пытаясь решить, следует ли ему прикрыть шею или кишки выпадут из желудка.
Поворачиваясь, я смотрю на избранного, который с трудом поднимается на ноги, его глаза широко раскрыты. Его друг катается по земле, крича и закрывая лицо, в то время как другой безуспешно пытается затолкать свои внутренности обратно в себя.
— Что за хуйня? — Он вытаскивает пистолет из-за поясницы и направляет на меня. — Меня не волнует, нужна ли ты ему живой. Ты заплатишь за это.
Я присвистываю и отступаю назад. Он хмурится в замешательстве, как раз перед тем, как мимо меня проносится размытое пятно.
Свобода бросается вперед, вонзая зубы в бедро мужчины. Он кричит, пытаясь сбросить ее с себя. Я со смехом хватаю его упавший пистолет и направляю на него.
— На твоем месте я бы этого не делала.
Он замирает, Свобода все еще грызёт его.
— Сюда. — Я похлопываю себя по ноге. Она отпускает его и подходит ко мне, облизывая покрытые кровью клыки. — Пока что он нужен нам живым.
— Что за хуйня? — он ревет, его лицо бледнеет, когда он прикрывает искалеченное бедро. — Какого хрена у тебя тигр? Какого хрена? Мне никогда не следовало вмешиваться! — Он отползает назад, пока не ударяется спиной об один из ящиков, на которых они сидели. Кровь покрывает траву под ним, выглядя в свете костра как разлитое масло.
Я позволяю пистолету свободно висеть у меня на боку, когда наклоняю голову, наблюдая за ним.
— Ты прав. Тебе не следовало вмешиваться, но ты вмешался, и теперь ты умрешь. — Присев на корточки, я улыбаюсь ему, когда он вздрагивает, безуспешно пытаясь остановить кровотечение. — Видишь ли, я жена врача. Эта рана, она серьезная. Ты истечешь кровью меньше чем через три минуты. Теперь я могу либо ускорить твою смерть, либо сделать ее намного больнее. Твой выбор.
— Помоги мне, — рявкает он.
Может, у него и нет рабочей ноги, но у него есть мужская смелость, это точно.
Свобода рычит рядом со мной, и он вздрагивает.
Придвигаясь ближе, я втираю пальцы в его кровь, прежде чем провести ими вверх по его ноге, и когда я встречаюсь с его широко раскрытыми глазами, я погружаю их в рану, вдавливаясь в мясо его бедра, пока он кричит в агонии.
— Мне не нужно твое тело, только твой рот, так что скажи мне, чего я хочу. Где он? Где Роджер? — Я мурлыкаю, высвобождая пальцы и посасывая их, пробуя его кровь. — Я чувствую вкус твоего страха.
Он начинает плакать, громко, навзрыд.
— О боже, пожалуйста…
— Бог сейчас не может тебе помочь, — парирую я. — Только я могу. У тебя есть три секунды, или я позволю Свободе снова поиграть с тобой. — Она стоит рядом со мной, ее рот предупреждающе приоткрыт, и он отшатывается, когда я смеюсь.
— Один.
— Пожалуйста, — хрипло произносит он, протягивая руку, словно отгоняя меня.
— Два, — пою я. — Три…
— Ладно, ладно! К черту, к черту его, к черту тебя. Он остановился в старом фермерском доме недалеко отсюда, единственном здании в округе, хорошо? А теперь убери от меня ее.
Поглаживая его рану, я ухмыляюсь, когда он вскрикивает.
— Хороший мальчик. Хотя она не та, кого тебе следует бояться. А меня. — Вытаскивая одно из своих лезвий, я ухмыляюсь, поворачивая его, позволяя ему блеснуть на свету.
— Подожди, пожалуйста, я помог тебе…
— Ты сделал, вот почему я сделаю это быстро. Ну, еще быстрее. — Я вонзаю нож ему в горло, глядя в его полные ужаса глаза, а затем вытаскиваю его. Его кровь брызжет на меня, пока я смотрю, как он умирает. Это происходит не так быстро, как можно было бы ожидать, и когда он, наконец, заваливается на бок, кровь все еще непрерывно течет из его шеи, я вытираю лезвие о его штаны и встаю.
Насвистывая веселую мелодию, я постукиваю себя по бедру, и Свобода идет в ногу рядом со мной, пока мы удаляемся от огня и тел.
Глава
54
Мы останавливаем фургон, который мы позаимствовали в цирке, прямо рядом с доджем Даймонда. Я вылезаю наружу, оглядывая горизонт в поисках своей девушки и Свободы.
Когда она не вернулась от Хильды, я пошел ее искать и быстро понял — она пошла за Роджером. Я бы сделал то же самое. Мы все бы так поступили.
Он причинил боль одному из нас, и она винит себя.
Она не должна быть одна. Она уже должна знать, что мы идем туда же, куда и она.
— Оставайся здесь, — приказывает Даймонд Харту на пассажирском сиденье. Он бледен и держится за бок, но он на ногах и движется, отказываясь отставать. Док по его просьбе дал ему какую-то наркотическую смесь, которая сохранит ему жизнь и способность двигаться, пока мы ищем нашу девочку, но после ему нужно будет отдохнуть. А пока мы должны найти нашу королеву.
Опускаясь на колени, я осматриваю отпечатки лап рядом со следами.
— Они пошли в ту сторону. — Я указываю в траву, и остальные устремляются ко мне, даже Харт. — Похоже, мы идем пешком.
— Весело. — Харт стонет, но он направляется в указанном мной направлении, не из тех, кого можно удержать, когда дело доходит до нее. Мы все знаем, что он сделал бы для нее что угодно, и мы также знаем, что лучше с ним не спорить. Мы молча идем рядом с ним. Ветер шелестит высокой травой вокруг нас, когда мы удаляемся от машин и места, где Роджер устроил нам засаду.
К счастью, нам не нужно заходить слишком далеко, тени движутся вокруг костра, на который мы натыкаемся. Пригнувшись, чтобы спрятаться, мы наблюдаем за нашей девушкой, зная, что не сможем остановить ее.
Да мы и не хотим этого.
У меня отвисает челюсть от удивления и желания, когда она укладывает всех троих мужчин. Когда она мучает одного, в ней появляется жестокость, почти маниакальность, и это возбуждает меня. Когда Свобода помогает ей, я не могу удержаться от ухмылки.
Две мои любимые девочки проливают кровь? Нет ничего лучше.
Харт мечтательно вздыхает.
— Она мучает и убивает ради меня. Как романтично.
— Знаешь что? Я бы сказал, что ты облажался, но ты прав. — Я киваю, наблюдая, как она убивает последнего человека, а затем встает. Когда Свобода на ее стороне, она уходит, углубляясь в дикую местность, оставляя тела и кровь позади. Мы ждем, пока она не повернется и не заметит нас, прежде чем направиться к лагерю, убедившись, что они действительно мертвы.
— Она знает, где он, — бормочу я, наблюдая за ней издалека. — Она идет за ним.
— Это ее охота, — говорит Клаб.
— Он прав. Так и есть. — Даймонд бросает одно из тел в огонь и вытирает руки. — Сожги два других. Не оставляй никаких следов того, что она была здесь. Мы последуем за ней и поможем, только если ей это понадобится. Если нет, то это ее ночь. Мы здесь просто на всякий случай.
Подбирая одно из оставшихся тел, я бросаю его в огонь, пока Клаб добирается до последнего трупа. Мы смотрим, как они горят, прежде чем наши глаза обращаются к нашей девушке.
— Пойдем, — говорю я, и мы молча двигаемся за ней, выслеживая ее силуэт в дикой местности.
Мы идем еще как минимум час, преследуя ее, пока она, наконец, не останавливается перед фермерским домом, внутри которого горит свет.
Дом очень похож на тот, который мы видели в первую ночь нашей встречи с нашей королевой, и ирония от меня не ускользает.
В неспокойном небе грохочет гром, словно вызванный ее гневом, и мы наблюдаем, как она надевает маску и направляется к дому, стремясь отомстить.
Глава
55
В поле зрения появляется белый фермерский дом, и я не могу ничего сделать, кроме как нахмуриться. Почему худшие монстры всегда выбирают белый цвет? Это потому, что они никогда не могут быть такими же чистыми, как цвет? Это иллюзия, скрывающая, какими настоящими монстрами они являются? В любом случае, меня не удивляет, что этот фермерский дом является домом для игр Роджера. Ему всегда нравились нетронутые дома. Он был очень требователен к белому цвету, всегда требовал, чтобы все было чисто, когда я жила с ним раньше, представляя идеального мужчину, брак и дом. Теперь этот цвет только выводит меня из себя. Как он смеет притворяться? Как он смеет избрать это своей последней битвой?
Свобода шагает рядом со мной, размахивая хвостом взад-вперед. Она на взводе и готова, такая же злая, как и я. Точно так же, как я чувствую пульс цирка в своих венах, я чувствую и ее. Мы обе часть одной семьи и в ярости от того, что одному из нас причинили боль.
Это снова напомнило мне о травмах Харта, о том, как он смотрел на рану. Страх пронзил меня, но больше всего я почувствовала гнев. Роджер так много забрал у меня, чуть не убил меня, но будь я проклята, если он заберет что-нибудь еще. Харт сейчас восстанавливается. Я не сомневаюсь, что доктор Луи позаботится о его безопасности, но прежде чем я смогу вернуться к его постели и предложить свою поддержку, мне нужно убить нашего демона.
Лезвие кажется невесомым в моей руке, когда я подхожу ближе к фермерскому дому. Кровь копов все еще украшает мое тело, так что я знаю, что, должно быть, выгляжу сумасшедшей, но мне все равно.
Позволь мне выглядеть чудовищем. Сегодня я собираюсь им стать.
Я буду кошмаром, который будет преследовать моего мужа. Я буду последней, кого он увидит, и он будет молить о прощении, прежде чем я закончу.
В фермерском доме горит свет, придавая ему живописный вид, как на рождественской открытке. Желтый свет льется из окон и струится по идеально подстриженной траве, его яркие завитки не достигают меня в тени. Это было бы красиво, если бы за этим не прятался злобный ублюдок, ради которого я здесь. На мгновение я задаюсь вопросом, что случилось с людьми, которые на самом деле жили в этом доме. Часть меня надеется, что они просто уехали из города по делам. В противном случае, люди, которые были здесь раньше, виновны они или нет, вероятно, мертвы. Роджер не стал бы дважды думать, прежде чем убить их.
— Что думаешь, девочка? — Спрашиваю я Свободу, когда мы приближаемся, успокаивающе проводя свободной рукой по ее шерсти. — Нам постучать или просто войти? — В ответ она издает тихий пыхтящий звук, от которого моя зловещая ухмылка становится шире. — Звучит так, будто стоит сразу войти. Хорошо.
Мы огибаем дом, подходим к входной двери и поднимаемся на белое крыльцо, дерево скрипит под моими ботинками. Я делаю глубокий вдох, успокаивая свои мысли, чтобы сосредоточиться. Роджер — опасный монстр, и если я не буду играть в свою игру, все может пойти наперекосяк. К счастью для меня, я не одна, рядом со мной Свобода. И все же я напоминаю себе, что я больше не Эмбер, какой была много месяцев назад. Я уже не та беспомощная женщина, которую избили и чуть не убили. Я уже не та женщина, которая отчаянно рыдала на чердаке, ожидая смерти.
Теперь я стала кем-то другим.
Карты под моей кожей шевелятся, напоминая мне, что они там и что сила течет внутри меня. С улыбкой я расправляю плечи и тянусь к дверной ручке. Я слегка поворачиваю ее, прежде чем пинком открываю дверь. Она с грохотом отлетает, ударяясь о стену и оставляя вмятину, когда я выхожу в теплый коридор.
— Милый, я дома! — Зову я, хихикая над своими словами.
Ответа нет.
Я сразу понимаю, что свет исходит от сотен свечей, крошечные язычки пламени мерцают по стенам коридора, а воск тает на полу. Как будто Роджер совершил какой-то великолепный романтический жест, даже если он кажется жутким, и это заставляет меня нахмуриться.
Все это может быть ловушкой, но я также знаю, что не уйду отсюда с Роджером. Он понятия не имеет, что я стала монстром. Я совершила ошибку, позволив ему жить, и больше я этого не повторю.
Мои ботинки скрипят по половицам, когда я захожу дальше. Свобода, напротив, не издает ни звука, несмотря на свой вес. Она бесшумно крадется за мной, как и я. Я заглядываю за угол первого дверного проема и нахожу пустую кухню. Там еще есть свечи, но больше ничего. Некоторые из них лежат на холодильнике, воск стекает по передней стенке, придавая ей жутковатый вид. Эти красные.
Я продолжаю идти вперед, продвигаясь все глубже в дом и проверяя каждый дверной проем, только чтобы обнаружить, что они пусты. Я нахожу его только в гостиной.
Войдя в комнату, я бросаю взгляд на мужчину, стоящего ко мне спиной. Он смотрит в окно, засунув руки в карманы, выглядя таким непринужденным, каким я его никогда не видела. Он одет в новую одежду и привел себя в порядок. Его волосы идеально уложены, а одежда выглажена. Он выглядит, как мужчина, о котором мечтает каждая женщина.
Но не я.
Он никогда не был моей мечтой.
— Я видел, как ты подошла ближе, — замечает он, глядя в окно, его голос задумчивый, но без страха. С чего бы ему бояться? Для него я всегда буду съежившейся, сломленной девушкой, на которой он женился. — Ты даже не пыталась спрятаться.
— Зачем мне это нужно? — Спрашиваю я жестким голосом, наблюдая за ним. — Я хотела, чтобы ты знал, когда я приду за тобой.
Он тихо хихикает, прежде чем, наконец, поворачивается и смотрит на меня. Как всегда, его лицо идеально ухожено. С момента его травм прошло несколько месяцев, так что сейчас они почти зажили, но у него все еще есть небольшая горбинка на носу, которую он не смог залечить. Один из моих парней сломал его, и он не может это стереть. Держу пари, что это небольшое несовершенство сводит его с ума.
Его руки все еще остаются в карманах, но когда его взгляд перемещается на Свободу, я напрягаюсь. Она может позаботиться о себе, но я совсем не хочу, чтобы он смотрел на нее. Она стоит позади меня, ее хвост обвивается вокруг моего бедра, предлагая поддержку и защиту.
Роджер оглядывает меня с ног до головы, отмечая мой наряд и кровь, покрывающую мою кожу. Выражение его лица слегка напрягается, мускул на челюсти дергается — единственный признак его неудовольствия.
— Эти цирковые уроды изменили тебя.
— Да. — Я киваю, наклоняя голову, и моя улыбка расцветает. — Так и есть.
Он цокает.
— Какой позор. Раньше ты была идеальной домохозяйкой. Но не беспокойся, — говорит он, вытаскивая руку из кармана и обнажая нож, на остром лезвии которого отражается свет свечей, когда он встречается со мной взглядом. Его взгляд наполнен злом и гнилью, которые, я знаю, живут внутри него. — Я могу сделать тебя такой снова.
Он бросается на меня. Я должна была быть готова к этому, но вместо этого у меня есть всего несколько секунд, чтобы поднять руки и схватить его за запястье, когда мы оба падаем на пол. Свобода рычит, явно намереваясь прыгнуть внутрь, но я шиплю на нее.
— Нет! Это моя битва!
Она немедленно отступает, но не без сердитого рычания. Она наблюдает, ожидая, не нужна ли мне ее помощь, и в волнении отходит от нас.
Возможно, Роджер и набросился на меня, но это не значит, что я беспомощна. Я сильнее, чем была раньше, и когда он пытается вонзить нож мне в живот, я в состоянии удержать его. Я сжимаю лезвие, оно врезается в ладони, и кровь стекает по рукам и по всему телу. Это последний раз, когда он заставляет меня истекать кровью. Я ухмыляюсь ему, поднимая лезвие вверх и отводя его от себя, нанося себе более глубокие раны. Его руки дрожат, когда он пытается сопротивляться, но сила в моих венах помогает мне оттолкнуть его. Когда я рычу непристойности и брыкаюсь, он действительно отлетает от меня на достаточное время, чтобы я успела вскочить на ноги.
Присев, я снова тянусь за своим клинком, пока он поднимается на ноги, его грудь тяжело вздымается.
Когда я смотрю на него, я вижу, как в его глазах мелькает что-то, чего я никогда раньше не видела, — страх.
Это чертовски сильный наркотик.
— В чем дело, дорогой муженек? — Спрашиваю я, ухмыляясь, поднимая кровоточащую руку и облизывая линию на ладони, когда его лицо бледнеет, и он колеблется. — Тигр прикусил тебе язык?
С безумным смехом я поворачиваюсь, чтобы сделать выпад. Я замахиваюсь на него клинком, но он в последнюю секунду уклоняется в сторону, на миллиметр промахиваясь, чтобы его выпотрошили. Я не позволяю этому расстраивать меня. Я делаю выпад снова и снова, уклоняясь от его атак и следя за тем, чтобы каждое мое движение было на счету. Мы танцуем взад-вперед по полу, громко дыша в тихом фермерском доме. Это мой клинок против его клинка, мой гнев против его манипуляций.
Я ударяюсь спиной о стену, когда подпрыгиваю, чтобы избежать сильного удара, и на меня сыплется штукатурка. Я ныряю под его нож как раз вовремя, чтобы он вонзился в стену там, где я стояла. Скользнув за его спину, я режу ему ногу, заставляя его зарычать и снова броситься за мной в погоню. Он подстрекал меня каждым шагом, изрыгая собственные оскорбления. Слово — шлюха часто употребляется, но большинство его оскорблений остаются без внимания. Он замахивается на меня своим клинком, и я отпрыгиваю назад как раз вовремя, но не раньше, чем лезвие зацепляется за мой корсет и прорезает его. На моей бледной коже появляется кровавый порез, еще одна рана, добавляющаяся к списку травм, которые он мне нанес.
— Мне чертовски нравился этот корсет, — шиплю я, бросаясь к нему, смеюсь, когда хватаю его за бицепс и разрываю одежду, из пореза течет кровь.
Он скалит на меня зубы, когда смотрит на это, вид собственной крови приводит его в ярость еще больше.
— Сука.
Я машу на него ножом, вид его истекающего кровью доставляет мне слишком много радости.
— И что ты собираешься с этим делать, придурок?
Он не утруждает себя словами, когда прыгает ко мне, и на этот раз намерение в его глазах ясно. Раньше он играл, но теперь он хочет убить меня. Что ж, это нас объединяет. Мы врезаемся друг в друга, оскалив зубы и злобно шипя. Он поднимает руку, готовый ударить меня ножом по лицу, и я поднимаю свою, чтобы блокировать удар. Громкий лязг отдается эхом по моей руке, когда я толкаю его, пытаясь оторвать от себя. Вот так мы сцеплены вместе, клинок начинает опускаться к моему лицу из-за его силы, пока, со вздохом, я не отталкиваю его в сторону, неожиданным движением отбрасывая клинок, но мой тоже отлетает в сторону. Теперь у нас есть только кулаки. Это прекрасно. Я могу убить его голыми руками.
— Ты заслуживаешь гнить в аду, — рычу я, замахиваясь кулаком, вложив в него весь свой вес и силу карт, проходящих через меня.
— Ты будешь гнить там вместе со мной, — подстрекает он. — На тебе снова кровь, дорогая жена.
— Скоро будет твоя, — шиплю я, прищурившись, глядя на него, пока он танцует под моими дикими взмахами. — Я собираюсь искупаться в твоей крови, когда ты умрешь, и переспать с каждым из этих цирковых уродцев, пока я вся в ней.
Сила цирка разливается по моим венам, когда я двигаюсь вперед, но Свобода издает звук, и я совершаю ошибку, оглядываясь на нее. Роджер замахивается и наносит удар мне в челюсть, откидывая голову в сторону. Там, где он меня ударил, вспыхивает боль. Я поднимаю руку, чтобы дотронуться до синяка на коже, прежде чем медленно поворачиваю голову назад, чтобы встретиться с его прищуренными глазами. Я обнажаю на него зубы, как это сделал бы дикий зверь, зная, что мои глаза светятся неправильно. Ярость наполняет меня за все, что он сделал со мной, с моей семьей, и за то, что он продолжает делать. Это наполняет мои вены силой, которую невозможно сдержать.
— Это последний раз, когда ты меня бьешь, Роджер, — рычу я. — Я надеюсь, ты помнишь то чувство, когда я разрываю тебя на части.
Он смотрит на меня с насмешливой ухмылкой на лице, несмотря на вспышку страха, которую я вижу в его глазах.
— Давай, детка. Ты знаешь, что я собираюсь сделать гораздо больше. Я не забыл, как красиво ты кричала, когда я трахал тебя, когда ты умирала. Я хочу этого снова. Я мог бы даже трахнуть тебя после твоей смерти, просто чтобы ты знала, что каждый дюйм твоего тела, даже после смерти, принадлежит мне. Пришло время тебе вспомнить, кто ты есть.
Меня охватывает ярость, такая сильная, что я едва могу дышать. Меня так и подмывает снова броситься на него, но это не то, что мне нужно. Вместо этого инстинкт заставляет меня поднять руку и держать ее перед собой ладонью вверх.
— Ты прав, — размышляю я, чувствуя, как сила течет через меня. — Пришло время мне вспомнить, кто я на самом деле.
Роджер в замешательстве смотрит на мою руку, приподнимая бровь.
— Что? — ворчит он. — Что ты имеешь ввиду?
Между одним морганием и следующим в моей ладони появляется колода карт, идеально сложенных, и сила внутри меня раскрывается, как дракон.
— Тебя учат фокусам на этом шоу уродов? — Роджер усмехается. — Ты собираешься следующим вытащить кролика из шляпы?
— Близко, — говорю я, медленно и кровожадно улыбаясь. — Я собираюсь вытащить кишки у тебя из горла.
Он поднимает руку, готовясь ударить меня снова, но я не двигаюсь, только медленно улыбаюсь.
Колода карт начинает светиться, и он в замешательстве замолкает.
— Эмбер, что…
— Это больше не Эмбер, — заявляю я, встречаясь с ним взглядом. Карты взлетают в воздух, раскладываясь передо мной, и он отступает. — Поклонись своей королеве.
Карты летят к нему, и он хрюкает, когда они разрезают его кожу. Одна из них рассекает ему щеку, оставляя красную полосу. Он протягивает руку и прикасается к нему, его палец становится красным, а губы растягиваются в усмешке.
— Тебе повезло, что это чистый порез, — говорит он.
— Да? — Я издеваюсь. В него попадает еще одна карта, на этот раз оставляя неровную отметину на лбу. — Так лучше?
— Ты сука! — выплевывает он. — Ты заплатишь за это!
Он делает выпад, но карты быстрее. Более того, я чувствую, как они начинают светиться у меня под кожей. Карты, которые летят следующими, более острые, более болезненные. Я тянусь за другим ножом, висящим у меня на бедре, и вытаскиваю его.
— Ты ранил того, кто принадлежит мне, — говорю я, облизывая лезвие так, как это сотни раз делал Клаб, окропляя его своей кровью. — Если бы дело было только во мне, я бы все бросила, но из-за того, что ты выстрелил в Харта, я собираюсь вырезать твое сердце и отдать ему.
Жар под моей кожей скользит по лезвию, и когда я делаю выпад и рассекаю линию на его бицепсе, он воет от боли, отшатываясь.
— Прекрати это! — рычит он. — Я твой муж!
— Я твой муж, — передразниваю я, смеясь, а затем порезаю ему предплечье. Он падает навзничь, но я следую за ним. — Как жалко.
Когда он тянется ко мне, я режу его. Нож рассекает кожу, мышцы и кости, и оглушительный стук, с которым его рука падает на пол, звучит музыкой для моих ушей. Вопль, вырывающийся из его горла, подобен симфонии.
— О нет! — Говорю я, смеясь. Я беру его за руку и машу ему. — Нужна помощь, Роджер?
Он прижимает руку к животу, его лицо перекошено. Несмотря на его гнев и попытки казаться более могущественным, страх в его глазах неоспорим.
Это самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видела.
Однако он не знает, когда остановиться. Он снова набрасывается на меня, пытаясь ударить, и мои карты врезаются ему в бедро, застревая там. Они проникают внутрь, и он начинает кричать всерьез, протяжные, навязчивые звуки отдаются эхом. Я дрожу от восторга. Теперь я понимаю его одержимость моей болью.
— Покричи для меня, Роджер, — мурлыкаю я, — прямо как ты мне говорил.
Я раню его снова и снова, отрезая кусочки. Кусочек здесь. Ухо там. Палец, когда он указывает им на меня. Звук моего ножа, разрезающего кожу, я никогда не забуду. Я отрезаю куски от его тела, как будто готовлю вяленое мясо. Каждый раз я бросаю кусочки Свободе, и она рвет их, к большому ужасу Роджера. Он пытается отползти и одновременно порезать меня, но с каждым ударом моего клинка он теряет все больше сил. Кровь заливает пол, заставляя его скользить. В какой-то момент он перестает делать выпады в мою сторону и сосредотачивается только на том, чтобы уйти.
— В чем дело, дорогой муженек? — Я воркую. — Я думала, ты собираешься преподать мне урок?
— Ты сумасшедшая сука, — выплевывает он, но ему не хватает его обычного яда, когда он стонет от боли. Карты торчат из его кожи по всему телу, глубоко зарытые. У него везде кровь. Скоро он потеряет сознание от потери крови, но я хочу, чтобы сначала было очень больно.
Я щелкаю пальцами, и между ними появляется карта королевы.
— Это не очень красиво, — говорю я ему. — Тебе никто никогда не говорил, что джентльмены не называют леди стервами? — Я наклоняю голову. — Конечно, тебе тоже не положено бить леди, но мы здесь.
Я бросаю карту королевы ему в лицо, ухмыляясь, когда она попадает ему в глаз и впивается. Он кричит, звук пронзительный и отчаянный.
— Ты же не хочешь этого делать, — умоляет он. — Я твой муж, Эмбер!
Я смеюсь.
— Ты не мой муж. Ты просто насекомое, которое нужно раздавить.
Свобода расхаживает по комнате, горя желанием присоединиться. Словно осознав, что я приберегла все веселье для себя, я выпрямляюсь и смотрю на нее. Наши взгляды встречаются, и она подходит ближе, потираясь лицом о мое бедро.
Глядя на него сверху вниз, я говорю:
— Раньше я была слабой, но больше нет. Теперь я спасаю людей от таких монстров, как ты. Я выслеживаю демонов и заставляю их заплатить. — Я сажусь на корточки. — И мне действительно, действительно нравится убивать их. Они заслуживают каждую каплю боли, которую получают, так же, как и ты.
Он начинает всхлипывать, но я не чувствую ничего, кроме удовлетворения.
— Пожалуйста, не надо, — хрипит он. — Пожалуйста.
— У тебя был шанс оставить меня в покое, — говорю я, наблюдая за ним. — Ты мог бы выжить, если бы просто держался подальше, но теперь мое милосердие иссякло. Оно было неуместно. Ты этого не заслуживаешь. Ты не заслуживаешь моей доброты. Ты определенно не заслуживаешь жизни, — усмехаюсь я, прежде чем всадить свой нож ему в коленную чашечку.
Он кричит, в его голосе слышен неподдельный ужас.
С меня хватит. Я сделала то, зачем пришла сюда. Дело в том, что я имела в виду то, что сказала. Роджер Кэмпбелл не заслуживает жизни. Я не позволю этому монстру разгуливать на свободе, чтобы он мог причинить вред кому-то еще. Я оказываю миру услугу. Я должна получить награду или что-то в этом роде.
— Свобода, — говорю я, выпрямляясь. Она поднимает на меня взгляд. — Твоя очередь.
Она рычит и бросается вперед. Роджер кричит, когда она вонзает зубы ему в живот. Когда она отстраняется, раздается оглушительный хруст. Его кожа растягивается и рвется, обнажая внутренности. Он смотрит на рану широко раскрытыми глазами. Его крик сдавленный, и, как будто Свобода находит это раздражающим, она бросается к его шее и вгрызается в нее. Звук обрывается, переходя во влажное бульканье, когда она вырывает ему пищевод. Наконец он перестает двигаться.
Из этого нет выхода.
— Хорошая девочка, — говорю я ей, лучезарно улыбаясь тому беспорядку, которым когда-то был моим мужем.
Позади меня внезапно раздаются хлопки и свист, и я оборачиваюсь, с удивлением обнаруживая там Харта, Даймонда, Клаба и Спейда, их глаза горят огнем. Они подбадривают меня, как будто я актер, разыгрывающий спектакль. Я даже не слышала, как они вошли. Интересно, как долго они там пробыли, как долго наблюдали, но, судя по выражениям их лиц, они видели практически все.
Улыбаясь, я отвешиваю поклон, заставляя их аплодировать громче.
Я беру свой нож, пока Свобода жует безжизненное тело Роджера, и наклоняюсь.
— Прости меня, девочка, — говорю я ей. — Я должна забрать подарок.
Я вдавливаю лезвие в его грудную клетку, разрезая грудную клетку до тех пор, пока не могу дотянуться и обхватить пальцами его сердце. С силой, которая пробирает меня до костей, я выдергиваю его. Оно все еще теплое в моей руке, когда я поворачиваюсь и подхожу к своим мужчинам, останавливаясь перед Хартом.
— Подарок, — говорю я ему, протягивая кровоточащий орган. — Сердце за сердце, чтобы загладить свою травму.
Он визжит и хлопает себя ладонями по щекам.
— Ах! Тебе не следовало этого делать! — Он берет сердце и показывает его остальным, как трофей. — Моя королева отдала мне сердце своего мужа!
Остальные смеются и подбадривают, и я не могу не присоединиться.
Все это время Свобода торжествует у нас за спиной.
Протягивая им свои окровавленные руки, я широко улыбаюсь.
— Пойдемте домой.
Дело сделано.
Наконец-то все закончилось.
Я свободна.
Глава
56
Свет струится сквозь деревья и освещает цирковые шатры, заставляя яркие краски танцевать в красивом калейдоскопе. Палатки представляют собой смесь старого и нового, залатанного и незапятнанного, но вместе они образуют идеальное одеяло. Солнце согревает меня изнутри, когда карты проникают под мою кожу. Я полностью доверяю им — картам, цирку. Я принадлежу ему, как и он мне. Мы все принадлежим этому месту.
Этот дом, то, что я всегда искала и, наконец, нашла.
Прошло несколько дней с момента моей стычки с Роджером. Мы не переехали, решив остаться здесь, в городе, где полицейские, похоже, исчезли, а на ферме в нескольких милях отсюда была обнаружена ужасная сцена, которую приписали диким собакам. Они увидели следы зубов и были убеждены. Я полагаю, что местные жители никогда бы не заподозрили нападение тигра.
С тех пор все было спокойно. Каждую ночь наш шатёр заполняется зрителями, которые приходят кричать и болеть за наши выступления. Харт все еще находится на постельном режиме, к его большому неудовольствию, но мы продолжаем работать. Ему не терпится вернуться, но до тех пор, он показывает сердце, которое я ему подарила, каждому, кто посмотрит. В настоящее время оно хранится в банке в его палатке, высоко на полке, как настоящий трофей. В обмен на мой подарок он вырезал букву «К» у себя на ключице. У всех них. На моем собственном теле вырезана каждая из их мастей — это шрамы, некоторые старые, как у Клаба, а некоторые новые, как у Даймонда. Я ношу эти знаки с гордостью, как и они.
Еда теперь стала слаще, как будто избавление мира от моего монстра позволило мне стать той, кем я всегда должна была быть. Хильда говорит, что это связано с мощью цирка. Я действительно не знаю. Что я точно знаю, так это то, что я сижу ночью в ее палатке гадалки и смотрю в глаза хихикающим подружкам и нервничающим парням, и мне становится легче читать в душах людей. Я раздала только две карты с джокерами, одну маленькому мальчику с привидениями в глазах. Его старший брат охранял снаружи. Он хороший старший брат, но не сильный. Я раздала им по одной. Они посмотрели на меня в замешательстве, но с благодарностью взяли карты джокера. Я знаю, что мы скоро увидим их снова.
Я делаю глубокий вдох, наслаждаясь ароматом лета, смешивающимся с солнечным светом. Передо мной Грег бегает с детьми, смеется вместе с ними, когда они набрасываются на него и пытаются повалить. Он сжалился над ними и рухнул, крича в притворном страхе, когда они навалились на него. Некоторые дети постарше смотрят на это с улыбками, у большинства из них блестят глаза, а их призраки исчезают.
Клаб показывает некоторым, как метать ножи, проявляя терпение к тому, как они их бросают, и они отскакивают от дерева. Одна из маленьких девочек, Виола, свободно сидит, прислонившись к нему спиной, и вяжет венок из маргаритки. Когда она надевает его на голову Свободе, я не могу удержаться от улыбки. Даймонд сидит с маленьким мальчиком, показывая ему, как делать магический трюк. И Спейд, и Харт рассказывают истории другой группе. Мы приняли здесь так много детей.
Я понимаю, что это и есть счастье.
Здесь, на солнце, в Цирке Обскурум.
В мире всегда будет темно. Монстры будут прятаться в тенях, и кошмары будут преследовать нас, но мы будем тут, чтобы встретить их. Мы будем тут, чтобы прогнать их солнечным светом.
— Моя королева, требуется ваше присутствие с детьми! — Харт заявляет. — Очевидно, они думают, что их следует посвятить в рыцари!
Улыбаясь, я направляюсь к ним, мое сердце полно, а разум ясен.
Я хватаю зонтик, который протягивает мне Харт, и поднимаю его над головой, как меч.
— Хорошо! Кто готов убивать драконов?
Их радостные возгласы проникают прямо в мою душу, и я знаю, что я дома.
Здесь, в Цирке Обскурум, где ночные кошмары приходят, чтобы умереть.
Эпилог
— Ты звала? — Мрачный шепот обволакивает меня, заставляя вздрогнуть, когда я с усмешкой оглядываюсь через плечо и вижу Даймонда в рамке на пороге моей палатки. За ним Спейд, Клаб и Харт.
— Да, — бормочу я, поворачиваясь к ним лицом, мои волосы рассыпаются по плечам, когда я стою обнаженная и жду их. Их жадные глаза обводят каждый дюйм моего тела, и я знаю, что им нравится каждый изгиб и шрам. Мои бедра сжимаются, и желание закручивается спиралью во мне.
Даймонд подходит ближе, без сомнения, чувствуя мои намерения. Они мне всегда нужны, и сегодняшний вечер не исключение. Последние несколько дней мы все были заняты обустройством на новом месте, и я так и не смогла поиграть.
Сегодня вечером я хочу поиграть с каждым из них. Я хочу, чтобы они напоминали мне, где мое место.
— Однажды ты сказала мне, что хочешь жить и отомстить. Теперь у тебя есть и то, и другое. Это все, чего ты хочешь? — бормочет он, останавливаясь.
— Нет. — Я ухмыляюсь, приближаясь к нему. — Я хочу тебя всего навсегда.
Схватив своего директора манежа за волосы, я откидываю его голову назад и целую его, мой взгляд прикован к другим моим мужчинам, которые заходят внутрь, позволяя створкам закрыться за ними. Желание и голод мерцают в их глазах, когда они наблюдают за мной. Облизывая губы Даймонда, я слегка отстраняюсь, встречаясь с ним взглядом.
— Сегодня вечером ваша королева хочет видеть вас всех.
— Чего наша королева хочет, то она и получает, — бормочет он, облизывая губы, когда его рука скользит по моему бедру. Он притягивает меня ближе, погружая в себя, когда его губы снова находят мои во всепоглощающем поцелуе.
Застонав ему в рот, я провожу руками по его накачанным плечам, вниз по мускулистым рукам и вверх по его прессу, жадно желая коснуться каждого дюйма его тела. Я прерываю поцелуй со вздохом и поворачиваю его голову, покрывая поцелуями шею и грудь, прежде чем прикусить сосок. Его шипение наполняет воздух, и внезапно я лечу.
Я подпрыгиваю, ударяясь о кровать, но у меня нет времени жаловаться, потому что через мгновение он оказывается на мне. Он перекатывает нас так, что мои руки оказываются за спиной, зажатыми между нашими телами, его грудь прижимается к моей спине, а его рот встречается с моим ухом, когда он обхватывает своей ногой одно из моих и заставляет его открыться.
— Веди себя прилично. Позволь своим мужчинам трахать и боготворить тебя, моя королева, и тогда ты сможешь получить своего монстра.
Мое сердце колотится в груди, когда Клаб встает между моих ног, сбросив одежду, когда он поглаживает свой огромный член, обводя взглядом мое тело.
— Чего наша королева хочет, то она и получает. Ты это знаешь.
— Клаб — Его имя обрывается криком, когда он поднимает мою левую ногу, перекидывая ее через плечо, и врезается в меня, загоняя свой огромный, твердый член так глубоко в мое скользкое влагалище, как только может. Мои глаза скрещиваются, когда я выгибаю спину. Наклоняясь, он захватывает губами мой сосок, посасывая и покручивая, высвобождаясь из моего сжимающегося тела и толкаясь вперед, задавая жесткий, быстрый ритм. В некоторые ночи мне нравится мягкость, в то время как в другие я хочу дьявола, а сегодня я хочу их тьму.
Я хочу их.
— Посмотри, что ты делаешь с ним. Почувствуй, что ты делаешь со всеми нами. Ты сводишь нас с ума, — мурлычет Даймонд мне на ухо, заставляя меня дрожать и сжимать Клаба. Он стонет в мою кожу, поднимая голову и захватывая другой мой сосок. Я раскачиваю бедрами навстречу его грубым толчкам, вбирая его глубже, влажный звук наших тел громко соприкасается в моей палатке.
Он внезапно выпрямляется, поднимая мои бедра в воздух с силой, с которой он трахает меня, и поворачивает голову, чтобы поцеловать мою ногу. Другая его рука скользит вверх по моему бедру и по моему влагалищу, где он потирает мой клитор, пока я не вскрикиваю и не сжимаюсь вокруг его члена. Рыча, он трахает меня сильнее, быстрее, в то время как его зубы впиваются в мою ногу.
Боль и удовольствие смешиваются, и я взрываюсь криком, увлекая его за собой, его стон приглушается моей кожей, прежде чем глубоко войти в меня, наполняя меня своей горячей спермой.
Задыхаясь, я падаю обратно на Даймонда, дрожа, когда он целует мой скачущий пульс.
— Хорошая девочка, теперь возьми своего укротителя зверей.
Я открываю глаза, и Клаб отходит от меня на несколько шагов, прежде чем Спейд занимает его место.
— Спейд, — умоляю я. — Пожалуйста.
— Он приручает диких животных, королева. А теперь позволь ему укротить эту дикую, идеальную киску, — воркует Даймонд.
— Этим утром ты была у меня, любовь моя, — бормочет Спейд, раздвигая мои бедра шире, до боли. — И все же я хочу тебя с силой, граничащей с болью, так что держись, потому что тебе это понадобится для того, что я приготовил.
— Я могу взять тебя, всего тебя. Я была создана для тебя. — Я откидываю голову назад, раздвигая ноги. — Покажи мне свое худшее, повелитель зверей.
Несмотря на обычную мягкость Спейда, он хватает меня за бедра, поднимает с кровати и насаживает на свой член.
Спейд огромный, но скользкий от моей спермы и спермы Клаба, поэтому он помещается внутри меня, наполняя меня своим членом.
Я почти задыхаюсь от того, насколько наполненной я себя чувствую, и когда он начинает двигаться, я вижу звезды. Мои стоны эхом разносятся по палатке, когда рука Даймонда скользит по моей груди и накрывает ее, сжимая и пощипывая сосок. Удовольствие проносится прямо к моему пульсирующему клитору, возбуждая меня до тех пор, пока я безмолвно не начинаю умолять о большем.
— Ты наша, — рычит Спейд, входя в меня, его руки обхватывают мои бедра, когда он использует мое тело именно так, как я хотела.
— Она наша, и посмотри, как хорошо она нас принимает. — стонет Даймонд. — Я чувствую, как она капает на меня. Наша жадная королева хочет большего, не так ли?
— Да, да, да, — кричу я, сила течет через меня вместе с моим удовольствием.
Спейд рычит, его пальцы оставляют синяки на моей коже, когда он наполняет меня каждым диким толчком, задевая шейку матки. Боль только заставляет меня кричать, требуя большего, пока никто из нас не сможет этого вынести.
Мы вместе погружаемся в блаженство, мое имя у него на губах, когда он наполняет меня своим освобождением, и я капаю на него своим.
Я не успеваю опомниться, как его отрывают, заменяя ухмыляющимся Хартом с безумием во взгляде, когда он смотрит на меня.
— Моя очередь играть, Куинн.
Без предупреждения он насаживает меня на свой член, борясь с моим трепещущим влагалищем, чтобы заполнить меня.
Я пытаюсь отстраниться, бороться с ним, но он тянет меня вниз, сжимая мою киску жестко и быстро, пока мои крики не наполняют воздух, безумие в его взгляде растет по мере того, как он слышит это.
— Вот и все, моя королева. Кричи для меня. Пусть все знают, что ты принадлежишь нам. Мое тело было создано, чтобы наполнять твое. Я собираюсь провести остаток наших жизней, похороненный глубоко внутри тебя.
Всхлипывая, я быстро киваю головой.
— Твоя, ты мой. — В моих словах нет смысла, но они, кажется, сводят его с ума.
Отрываясь от моего истекающего влагалища, он скользит своим скользким членом вниз и прижимает его к моей заднице, толкаясь в меня, когда я раздвигаю ноги, принимая его. Он давит на мои мышцы, причиняя боль, хотя это и приятно.
Мои бедра двигаются в погоне за удовольствием, когда он трахает мою задницу порочными, жесткими толчками, мое имя постоянно слетает с его губ, пока Даймонд удерживает меня неподвижно для своего нападения.
Сила внутри меня растет, и, в отличие от обычного, я не могу ее контролировать. Карты вылетают из меня, но Харт просто ухмыляется, трахая меня, когда они врезаются в его кожу, королевы торчат из его обнаженной груди.
— Знаки почета, — говорит он мне. — Ты заставила меня истекать кровью, Куинн. Теперь твоя очередь.
Мои глаза расширяются, когда он наклоняется, впиваясь зубами в мою грудь. Боль такая сильная, что я почти теряю сознание, а когда он отстраняется, моя кровь пачкает его губы и капает с моей груди.
Ухмыляясь алой улыбкой, он вонзается в мою задницу, снова опуская голову и кусая другую.
Мои ногти впиваются в кожу Даймонда, порезав его, пока я кричу и корчусь, удовольствие и боль наполняют меня, пока не вырываются наружу. Карты разлетаются по комнате, когда я кончаю так сильно, что теряю сознание.
Когда я прихожу в себя, Харт стонет, его член уткнулся в мою задницу, когда он проливает свою сперму, его язык смакует кровь на моей коже, пока Даймонд не отталкивает его.
— Моя очередь, — объявляет Даймонд.
Я слаба, мое тело обмякло, когда меня снова поворачивают и заставляют встать на колени. Я почти падаю, чувствуя, как сперма и кровь стекают по мне, когда я смотрю на него сверху вниз. Он улыбается мне.
— Вот она, моя королева. Теперь оседлай своего короля. Я хочу посмотреть, как ты предъявишь права на меня.
— Даймонд, — предупреждаю я, тяжело дыша, моя киска и задница болят, но он не дает мне отсрочки. Он поднимает и сажает меня на свой ожидающий член. Положив руки на мои бедра, он заставляет меня оседлать его. Опустив руки вниз, хватаясь за его бедра позади меня, чтобы удержаться на ногах.
Он двигает мной быстрее, заставляя оседлать его член, и мое изнеможение сменяется желанием — желанием увидеть, как мой идеальный мастер манежа разваливается на части из-за меня. Постанывая, я двигаю бедрами, глядя вниз на Даймонд, раскинувшегося подо мной. Он стонет, давая мне понять, что ему это нравится, поэтому я ускоряюсь, подпрыгивая на его члене, когда его взгляд опускается на мое влагалище.
Его взгляд темный и голодный, его руки скользят по моей коже, пока моя сила растет. На мгновение я беспокоюсь, что причиню ему этим боль, и Даймонд это понимает.
— Возьми мою плоть. Разрежь ее своими картами. Она твоя, Куинн. Цирк владеет моей душой, но у тебя мое сердце и тело. Я твой до конца, — клянется он.
Это обещание высвобождает что-то внутри меня, и я отдаюсь силе. Я оседлаю его сильнее, быстрее, беря то, что хочу, когда мои карты врезаются в него, заставляя его истекать кровью из-за меня. Все это время он подталкивает меня, требуя большего.
Власть, которую я имею над ним, над ними всеми, сводит меня с ума, когда остальные окружают меня. Руки и рты скользят по моей коже, пока я взлетаю все выше и выше, воспаряя к бездне наслаждения, которое только они мне дарят.
Они работают как один, чтобы дать мне то, что я хочу, но когда я снова падаю в их ожидающие объятия, я удерживаю взгляд моего директора манежа. Я выкрикиваю его имя, и с его собственным ревом он следует за мной в ожидающую темноту, наполняя меня своим удовольствием и любовью.
Дрожа, я покачиваю бедрами, преодолевая толчки, когда они рушатся на мою кровать, размягчающийся член Даймонда все еще внутри меня. Их зубы и руки оставляют следы на каждом дюйме моей кожи, и удовлетворение разливается по мне.
Именно тогда я чувствую зов.
Цирк тянется к нам, зовет нас.
Подняв голову, я выглядываю из-за полога палатки в темноту за ее пределами, ощущая угрозу в воздухе, когда перевожу взгляд на своих упавших людей.
— Надеюсь, у тебя еще осталось немного энергии. Нас позвали. Пора идти.
Их стоны заставляют меня смеяться.
Зов уводит нас не слишком далеко от цирка, всего лишь на окраину города и заброшенную электростанцию, где дети устраивали вечеринки, что очевидно, учитывая разбросанные повсюду бутылки и мусор. Я брожу по нему, моя маска на месте, а мои парни позади меня. Наши души трепещут как единое целое, когда мы отвечаем на зов, следуя за ним сквозь темноту в здание, где свернулась калачиком молодая девушка, сжимая в руках карту джокера.
Ее глаза расширяются, когда она видит нас, и она отползает назад, прижимая разорванное платье к телу. Я поднимаю руку, и парни отступают. Я читаю правду в ее глазах без необходимости что-либо говорить, и ярость наполняет меня.
Боль распознает боль. Мои призраки совпадают с ее призраками, и понимание проходит между нами, когда я опускаюсь перед ней на колени. Она сглатывает, ее язык высовывается, чтобы прикоснуться к разбитой, кровоточащей губе. Кровь покрывает ее бедра, когда она безуспешно пытается прикрыться, и я снимаю свой кожаный плащ и отдаю его ей. Не говоря ни слова, она оборачивает его вокруг себя, переводя взгляд с меня на моих мужчин.
— Кто ты? — спрашивает она.
— Твой ответ на зов, — признаю я.
Она опускает взгляд на карточку, которую все еще держит, и ее глаза расширяются от шока.
— До меня доходили слухи, сказки… Я не знала, правда ли это. Я надеялась… — Она смотрит на меня так, словно хочет убедиться, что я настоящая.
Я не предлагаю ни утешения, ни слов. Они не помогут.
Ей не нужно, чтобы я обнимала ее, когда она плачет.
Она позвала нас не поэтому.
Ей нужны монстры.
Ей нужны охотники.
Она хочет отомстить.
— Расскажи мне свои кошмары, — воркую я, вглядываясь в ее испуганное, покрытое синяками лицо.
Она бросает взгляд на разбитое окно, где ветер развевает сорванные занавески и до нас доносятся смеющиеся голоса.
— Они. Они — мои кошмары. — Она заглядывает мне в глаза. — Я хочу, чтобы они заплатили за то, что сделали со мной.
— Мы справимся с этим. — Я протягиваю ей руку, и она вкладывает в нее карточку. — Взамен у тебя есть выбор — присоединиться к нам или продолжать жить своей жизнью.
— Мне нравится моя жизнь. Это будет нелегко, но я хочу домой. Но я не могу, зная, что они все еще живы и где-то там, — признается она.
— Тогда позволь нам избавить тебя от этого страха. — Встав, я кладу карту в карман и улыбаюсь ей. — Оставайся здесь.
Насвистывая про себя, я выхожу из заброшенного здания и огибаю его сзади, где нахожу группу из трех парней, которые передают друг другу косяк, смеясь во время разговора.
— Ты пробовал эту задницу? Она была тугой…
Мое лицо искажается от гнева, и я вытаскиваю свой клинок, вращая им, когда пропускаю их мимо себя.
— Привет, мальчики, я слышала, вы любите играть. Могу я присоединиться?
Они поворачивают головы, и я хихикаю.
— Что за черт?
Я не позволяю им сказать больше ни слова. Их действия причинили достаточно боли, и их слова не помогут им получить еще один шанс.
Я вонзаю свой клинок в живот первого парня, потому что он смотрит на нас. Его крик наполняет воздух, когда я дергаю его вверх и наружу. Я пинаю его так, что он падает в грязь. Пока остальные застывают в шоке, я наклоняю голову и перескакиваю к следующему парню. Как только я встаю перед ним, я хватаю его член через штаны, и с силой карт, наполняющих меня, я отрываю его от его тела, держа как трофей, пока он воет.
— Нечем похвастаться, не так ли? — Комментирую я, выбрасывая его.
Он падает к моим ногам.
Третий поворачивается, чтобы убежать, пока я смеюсь.
— Беги, маленький кролик! — Я снова хихикаю. — Маленький кролик, маленький кролик, ты не останешься? В конце концов, я думала, ты хочешь поиграть!
Сила цирка все еще наполняет меня, поэтому я протягиваю руку, позволяя ей течь из меня. Карты летят по воздуху, как кинжалы, и врезаются ему в спину, с криком опрокидывая его на землю, когда я подкрадываюсь поближе, видя, что наши масти торчат из его кровоточащей спины. Опрокидывая его ногой, я ухмыляюсь, глядя на его бледное лицо.
Он поднимает руку, чтобы отогнать меня.
— Пожалуйста, Боже…
Я делаю выпад кинжалом, хватая его за руку, пока он кричит и таращится на обрубок.
— Никакой бог не спасет тебя сейчас, — радостно говорю я ему, а затем опускаю ботинок на его промежность, давя до тех пор, пока он, наконец, не теряет сознание. Наклоняясь, я хватаю его за волосы и начинаю резать. Я рассекаю ему шею, кровь заливает мою маску и лицо, и когда его голова наконец отделяется от тела, я поворачиваюсь и вижу, что остальные наблюдают за мной, позволяя мне взять инициативу в свои руки. Мой взгляд останавливается на первом парне. Он все еще жив и пытается сбежать.
— Харт, окажи честь, — зову я, когда мы смотрим, как первый парень пытается уползти, всхлипывая и истекая кровью.
— С удовольствием, Куинн. Он преследует парня, когда тот оглядывается на нас, всхлипывая и крича громче. Харт наслаждается его страхом, пока я смотрю, и когда он, наконец, останавливается перед ним, парень поднимает голову.
— Скажи мне, если это больно, — говорит Харт, вонзая свой клинок в грудь парня, вырезая его сердце, пока он еще жив. Когда он снова падает на землю, он уже мертв.
Бросив голову вместе с другими телами, я подхожу и проверяю, все ли они мертвы, как раз в тот момент, когда девушка, спотыкаясь, выходит из здания. Я ожидаю ужаса, но все, что я вижу, — это облегчение и удовлетворение в ее взгляде, когда она смотрит на кровавую бойню.
— Спасибо. — Она смотрит на тела, потом на нас. — Спасибо.
— Иди домой. Лечись. Наслаждайся жизнью и помни, если мы тебе когда-нибудь понадобимся, мы здесь. Все, что тебе нужно сделать, это позвать.
Мы смотрим ей вслед.
Мы — тени в ночи, монстры этого мира, сломленные и прекрасные.
Мы спасители слабых и проклятие сильных.
Я бросаю взгляд на своих мужчин и вижу, что они наблюдают за мной. Даймонд делает шаг вперед.
Надев маску, он тянется ко мне, как они делали все те ночи назад, когда спасали меня. На этот раз я не колеблюсь. Я вкладываю свою руку в его, улыбаясь маске и мужчине под ней.
Я выбрала жизнь много месяцев назад, и я выбираю ее снова каждый день вместе с ними.
С моими картами и моими людьми, моей семьей и моим домом.
— Давай вернемся домой, туда, где царят жестокие вещи и процветают кошмары, — прохрипела я.
Он улыбается и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо.
— Расскажи мне о своих кошмарах, Куинн.
Я улыбаюсь и переплетаю свои пальцы с его, но не отвечаю. Я
А темнота?
Темнота — это дом.
К.А. Найт
К.А. Найт инди-автор бестселлеров USA today, пытающаяся выкинуть все истории и персонажей из головы, сочиняя монстров, которых вам нравится ненавидеть. Она любит читать и поглощает каждую книгу, которая попадает ей в руки, а еще у нее тревожная кофеиновая зависимость.
Она ведет двойную жизнь в сонном английском городке, где целыми днями пишет как сумасшедшая.
Читайте больше на веб-сайте К.А. Найт или присоединяйтесь к ее группе читателей Facebook.
Подпишитесь на эксклюзивный контент и мою новостную рассылку здесь http://eepurl.com/drLLoj
Другие книги К.А. Найт
СОВРЕМЕННЫЙ
ЛЕГЕНДЫ И ЛЮБОВЬ
ХОРОШЕНЬКИЕ ЛГУНЬИ
СТАНДАРТНЫЕ ВЕРСИИ ВСЕЛЕННОЙ DEN OF VIPERS
Скарлетт Лаймеренс
Спасение Нади
Месть Алены
Гангстеры и оружие (в соавторстве с Локсли Сэвиджем)
ЗАПРЕЩЕННЫЕ ЧТЕНИЯ
Папин Ангел
Любимец сводных братьев
СТАНДАРТНЫЕ
АНТИУТОПИЯ
ИХ ЧЕМПИОНСКИЙ СЕРИАЛ
Их Чемпионская Книжка— раскраска
ПАРАНОРМАЛЬНЫЕ ЯВЛЕНИЯ
СЕРИЯ «ЗАТЕРЯННЫЙ КОВЕН»
ЕЕ СЕРИЯ МОНСТРОВ
Книга 3 —
СУДЫ И КОРОЛИ
СЕРИЯ «ПАДШИЕ БОГИ»
ЗАБЫТЫЙ ГОРОД
НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА
СЕРИАЛ «РАССВЕТ»
СТАНДАРТНЫЕ
Звездная корона
СОВМЕСТНЫЕ МИРОВЫЕ ПРОЕКТЫ
СОАВТОРЫ
СОАВТОР ПРОЕКТОВ —
СЕРИАЛ «Ее ПРИЧУДЫ»
СТАНДАРТНЫЕ
Комплекс Героя
СЕРИАЛ «ДИКИЕ ПАРНИ»
The Wild Boys — омнибус
СОАВТОР ПРОЕКТОВ —
Сериал о смертельной любви
СОАВТОР ПРОЕКТОВ —
СТАНДАРТНЫЕ
Ломаные тени
Сожги Меня
Cirque Obscurum
СОАВТОР ПРОЕКТОВ —
СЕРИАЛ «ОТРЕКШИЕСЯ»
СТАНДАРТНЫЕ
Гангстеры и оружие
ДРУГИЕ СОАВТОРЫ
АУДИОКНИГИ
The Nations
Любимая сводных братьев
О Кендре Морено
Кендра Морено тайно шпионит, но когда она не занимается секретами и шпионажем, вы можете найти ее за написанием своего последнего приключения. Она живет в Техасе, где летние дни заставляют вас таять, а южное очарование присутствует в каждом приеме пищи. Она выздоравливает (вроде как) и медленно преодолевает свою зависимость от «Звездных войн» (нет!), и она определенно не передала свою зависимость сыну (передала). У нее есть одна адская гончая по имени Мэйхем, которая устала охранять Врата Ада и теперь охраняет свой дом от монстров. Она гик, мать, ныряльщица с аквалангом, тираннозавр рекс и мастер слова, которая иногда меняет ручку на меч.
Если вы увидите Кендру на улице, не волнуйтесь: вы можете отвлечь ее разговорами о Кайло Рене или Локи.
#LokiLives #Вернибенсоло
Чтобы узнать больше о Кендре, вы можете ознакомиться с ней на ее веб-сайте или присоединиться к ней
Группа Facebook, «Мир чудес Кендры».
Подпишитесь на рассылку новостей Кендры:
https://mailchi.mp/feb46d2b29ad/babbleandquill
Другие книги Кендры Морено
Сыны Страны Чудес
Книга 1 — Безумный, как Шляпник
Книга 2 — Поздно, как кролик
Книга 3 — Дикий, как кошка
Сопутствующий роман — Жестокая, как королева
Дочери Неверленда
Книга 1 — Порочный, как милочка
Книга 2 — Свирепая, Как Тигровая Лилия
Книга 3 — Злая, Как Эльф
Сопутствующий роман — Чудовищный, Как Крокодил
Наследники страны Оз
Книга 1 — Бессердечный, как железный дровосек
Книга 2 — Пустой, как пугало
Книга 3 — Трусливый, как лев
Сопутствующий роман — Мстительная красавица
Повелители Гримма
Книга 1 — Хитрый обманщик
Книга 2 — Горький как капитан
Книга 3 — Извращенная, как принцесса
Роман — компаньон — Ненавистная, как сестра
Хранители чар
Книга 1 — Обаятельный, как убийца
Книга 2 — Эфирный как Swan
Книга 3 — Хитер, как вор
Сопутствующий роман — Неотразимый как Волынщик
Подземные боги
Книга 1 — Золотой, как король
Остров Добычи
Книга 1 — Остров Добычи
Книга 2 — Точка хищника
Заводной календарь
Книга 1 — Заводная бабочка
Книга 2 — Заводной Осьминог
Механизм Валгаллы
Книга 1 — Механизмы озорства
Книга 2 — Шестерни грома
Книга 3 — Шестерни Рагнарека
Гоночные игры
Книга 1 — Кровь и мед
Книга 2 — Зубы и крылья
Книга 3 — Драгоценности и перья
Книга 3 — Мех и когти
Автономные
Устройство для создания высоких частот
СОВМЕСТНОПИСАТЬС
Сожги Меня
Цирк Обскурум
Души потерпевших кораблекрушение
Цветущие Дворы
Книга 1 — Воскресить
Книга 2 — Росток
Книга 3 — Процветать
Книга 4 — Выход
Книга 5 — Цветение
Диноверсия
(Общая вселенная с Поппи Вудс)
Книга 1 — Танцы с хищниками Поппи Вудс
Книга 2 — Рексы и разбойники Кендры Морено
Чехол для головы: мрачный поворот к классике
Нашли ошибку?
Пожалуйста, отправьте эту информацию по адресу thenuttyformatter1@gmail.com: