Мне, конечно, ничего не стоило заранее посмотреть линии своей судьбы, и избежать неприятного эпизода, но… Ясновидческий дар нагов — штука своенравная. Особенно, когда направляешь его на себя. Он способен предупредить о большой беде — но только в том случае, если ты не будешь им злоупотреблять.

Вот и решай, что для тебя важнее: избежать сотни мелких неприятностей — или разминуться с одной, но с одной, но по-настоящему серьезной…

Вот я и решала.

-

— Червона? Здравствуйте, мы с вами договаривались о встрече, мне вас Ирина Маркина рекомендовала!

Бодрый женский голос из домофона звучал делово, по-рабочему.

— Да, конечно. Поднимайтесь — пятый этаж, квартира сорок семь.

Открыв клиентам дверь в подъезд, я окинула взглядом “приемную”: просторная комната, где плотные шторы создают прозрачный полумрак, угловой диван с мягкими креслами — уют, а алтарный стол с картами Таро на нем — нужную атмосферу. Ну, вроде, все прилично, разбросанное белье с грязной посудой на виду не валяются. Можно и людей принять.

А не зря ли я сюда переехала? Всё же, мои клиенты — обычные люди, а им сейчас пять этажей ко мне пилить. И не то беда, что без лифта, а то беда, что это пять этажей, населенных иными. Как-то оно… как бы оно…

Мысль эта нет-нет, да и поднимала голову. Но, будучи совершенно несвоевременной и безнадежно запоздалой, была с позором загнана в глубины подсознания.

Ничего, зато клиенты по пути к гадалке успеют проникнуться и настроиться на нужный лад!

…блин, в этом подъезде, вроде, вампирша живет. Вот на кой черт меня понесло переселяться к иным, как теперь к ним нормальных людей таскать?

Звонок в дверь.

Всё, левые мысли — нафиг. Работа пришла.

Я потянулась к нужному состоянию, медленно в него погружаясь.

В глазок я на этот раз всё-таки глянула — точно работа. Не квартировладелица! Хотя теперь-то чего оглядываться.

— Меня Катя зовут, а моего мужа — Андрей, нам вас посоветовала Ирина Маркина, сказала, что вы ей очень помогли, вот прям очень, и мы с мужем тоже решили обратиться! Ира вас так хвалила, у нас такая непростая ситуация…

Миниатюрная хорошенькая дамочка лет двадцати четырех, если навскидку, ужасно нервничала и от этого говорила без остановки и улыбалась — натянуто, напряженно, но все время, судорожно вцепившись в чашку с кофе. Ее муж выглядел гораздо спокойнее, но на происходящее смотрел со сдержанным скепсисом. Предложенный ему кофе так и стоял перед ним на столике не тронутый.

В целом, ясно, что инициатор визита она, а он во всю эту чушь не верит, но идет на уступки жене. Раз дает себе труд скрыть свое отношение, значит, отношения в семье скорее хорошие. Одежда, телефоны, хороший парфюм, украшения у нее, часы у него… Судя по внешним признакам — не бедствуют. Ну, слава богу. Терпеть не могу чувствовать себя виноватой, когда получаю деньги за честно выполненную работу.

Клиентка говорила, говорила и говорила. Я не мешала. Сознание плыло в пограничном состоянии, привычно удерживаясь на грани, когда я еще не прорицаю, но и на реальность смотрю уже не совсем эту. Сохраняя форму полностью человеческой, я сейчас была куда больше змеей чем человеком. Расслабленной, сонной и вялой змеей. Змеей, пригревшеся на солнце. Змеей, которая дремлет с открытыми глазами.

— Червона… — клиентка запнулась, но все же решилась. — Червона, погадайте нам на ребенка.

Змея проснулась и сфокусировала взгляд.

— Мои расценки вам известны?

Расслоение сознания завершилось: разум, крутнувшись, как монета, занял “рабочую” позицию.

— Да, конечно! — дамочка закивала, торопливо дернула на себя сумочку, достала крупные купюры, неловко сунула их на столик.

Я прикинула сумму: ну, вроде, нормаль. Этот раз “не лишний”.

Карты ловко заскользили в руках, тасуясь. Замелькали одинаковые рубашки, красочные лица.

— Это магическая колода? — Спросил муж клиентки.

— Андрей!

— Не-а, — легко ответила я одновременно с клиенткой. — Это так… атрибут. Помогает настроить сознание.

Если честно, я и значений карт до сих пор точно не знаю… Но это я клиентам уже говорить не стала. Зато сочла нужным успокоить растерянную Катерину:

— Ничего страшного. Ваш муж — клиент, и имеет право задавать вопросы.

А я никогда не вру клиентам.

Карты, блестящие и лаковые, ложились на стол: одна, другая, третья. Я смотрела на них, но не видела. Зрение в принципе утратило свое значение, перегруженный мозг отодвинул поступающую от него информацию на периферию, поставив низший приоритет обработки.

— Я так понимаю, ребенок у вас уже есть, — резюмировала я, взглянув на живот сидящей передо мной молодой женщины.

Рука Катерины дрогнула в совершенно рефлекторном и узнаваемом жесте.

У Андрея нервно дрогнула линия губ — и тут же расслабилась, под усилием самоконтроля.

— Ну, я смотрю, я не первый специалист, к которому вы пришли.

Твою мать.

— Нет-нет, что вы, мы к другим гадалкам не ходили! — Запротестовала Катерина, хотя я, вроде, и не осуждала. Так, отметила, для поддержания разговора.

И чтобы время потянуть.

Что делать-то, а?

— Но за прогнозами уже обращались, — отметила я.

Наверняка потому и побежали за утешением к гадалке.

А утешить мне их и нечем.

Ну и как мне им сказать, а?

Твою дивизию.

Твою ж!..

Нет, будь передо мной пара нагов — я бы не моргнув глазом сказала им, что плод нежизнеспособен.

Но среди людей я живу достаточно давно, чтобы понять то, что мне пытались еще дома объяснить старшие: у людей дети — больная тема, особенно у матерей, особенно — у беременных, и лучше этой темы не касаться, целее будешь.

К тому же теперь, рассмотрев их внимательнее, я видела, что на самом деле он напряжен, а она может сорваться в любой момент, и…

Не, ребят, я вам сочувствую, но себя мне жальче. Я сейчас дам вам негативный прогноз, вы к нему прислушаетсь, а потом передумаете, вообразите, что подлая гадалка вынудила вас избавиться от ребенка, и решите ей мстить.

И, взвесив все за и против, я приняла мучительное, полное самоотречения решение. Сгребла карты ладонью, смешав их, а деньги отодвинула от себя.

— До свидания!

20/06

Клиенты опешили, вытаращились на меня, как будто я прямо при них форму сменила. А я сгребла деньги и сунула их в руки Катерине (для надежности и чтобы не передумать), и стала подпихивать их к выходу.

— Послушайте, но… что вы делаете? Мы же вам заплатили?

— Уже нет, деньги я вам вернула.

Растерянная Катерина взглянула на смятые купюры в своей руке с недоумением: как так?

— Вы же увидели, да?

— Без комментариев.

Катерина смотрела на меня обиженно, выглядела такой несчастной, что её муж уперся — подтверждая тем самым, мои предположения, что отношения в семье хорошие:

— Бросьте, вы же сами сказали, что у нас уже есть прогноз. Ну так просто скажите моей жене то, что она хочет услышать, и всё!

— Андрей, вы же в меня не верите, вы же точно знаете, что эти все гадания, магия-шмагия — это все мошенничество плюс психология. Уведете жену от шарлатанки — сохраните семейный бюджет. Сплошные плюсы! Почему нет?

— Почему нет? — Он встал, расставив ноги, показывая, что не позволит сдвинуть себя с места. Поглядел едко, насмешливо. — Потому что вы рассказали нам с женой те вещи, о которых не можете знать. А теперь пугаете ее, выгоняя. И, знаете, ей это не на пользу — а Кате и так в последне время многое пришлось пережить. Так что вы скажете нам все, за чем мы пришли. Катерина, отдай ей деньги.

Катерина выглядела полностью охреневшей — кажется, последнее чего она ожидала от супруга, это такого поворота.

А я вдруг успокоилась. Действительно, чего я так распсиховалась?

Ситуация, конечно, неприятная, и печальный опыт прошлых поколений внятно велит мне с ней не связываться. Но “не связываться” — не значит “бежать в панике”. А я, блин, устроила черте что.

Ладно, сейчас разберемся.

— Проходите, садитесь. — С легким вздохом я указала гостям на диван, с которого только что их вытолкала. — Нет, деньги совать мне не надо — я не могу вам гадать, и советов давать тоже не буду. Но могу потратить немного времени, чтобы объяснить, почему. Посидите минуту, я сделаю нам всем чай. Хотите успокоительный? Нет? А я хочу.

Успокаивающий чай у меня был. Правда, самый что ни на есть позорный для волшебного существа вроде меня — обычный сбор из аптеки, который я простецки мешала с листовым чаем, таким же обычным, купленным в магазине.

Не, ну вот чего я распсиховалась?

Первый раз, что ли?

Просто сегодняшний дурацкий день вышиб меня из колеи. А я — нежный котик, я страсть такого не люблю, вот и разволновалась.

Но в успокоительном чае ведь что главное? Главное,за время, которое нужно потратить на его заваривание, успеешь привести в порядок голову.

Вот и я в комнату вернулась не только с тремя чашками на подносе, но и с восстановленным самообладанием.

— Скажите, зачем вы ко мне пришли на самом деле? — Спросила я, когда раздала чай всем, и желающим, и не желающим, и уселась на свое место. — Только честно.

Катерина рассматривала чай — хмуро и сосредоточено.

Потом призналась:

— Вы же Маркиной помогли. Она всем уши прожужжала, какую она крутую гадалку нашла и как эта гадалка всю правду сходу увидела и как в Иркиной жизни после этого все проблемы разрешились…

Господи, что ж это за Маркина такая впечатлительная? Может, она не у меня была? Я, вроде, ни на кого такого чудотворного эффекта не оказывала.

— Вот я и решила — попробуем! А вдруг, чем черт не шутит, окажется, что врачи ошиблись?

Я внимательно смотрела в окно мимо клиентки, не желая играть в игру, в которую она меня втягивала — “Дай мне надежду”.

— А вы? — Повернулась я к Андрею.

Он помолчал.

— Кате сейчас очень тяжело. То есть… нам обоим, конечно, тяжело, мы оба хотели этого ребенка. Но… для меня он — идея, идеальный образ. А для Кати — реальность, данная в ощущениях. Ей хуже. Она в эту идею с гадалкой вцепилась, как клещ, ей и так плохо, не спорить же из-за ерунды. Так, по крайней мере, я с ней рядом и не дал бы заморочить ей голову. Но вы, вроде, вменяемая. По крайней мере, не станете тянуть из Катьки душу чтобы выдавить денег. Но в эти ваши трюки я все равно не верю.

Он со стуком поставил на стол чашку с чаем, которую держал все это время в руках.

Я вздохнула, входя в разговор, как в воду. В незнакомую реку, где не видно дна и не знаешь, чего ждать:

— В этом и есть вся… деликатность моего положения. Когда доказательная медицина делает подобного рода заключения, она опирается на доказательства. Они материальны. Их можно предъявить. Показать другому специалисту, отнести в суд, в конце концов.Специалисты вроде меня же в своих заключениях опираются на эфемерную субстаматерию. На некий абстрактный магический дар. Со внутреннего ока скан не снимешь и в качестве подтверждения к своему заключению не приложишь. Как вы верно сказали, мне можно верить. Можно не верить. Можно поверить, а потом передумать. И если бы вы пришли ко мне, не зная, что с вашим ребенком что-то не так, это был бы один раз говор. Но вы знали, и все равно пришли — а это совсем другое дело. На мой взгляд, вы пришли ко мне, чтобы разделить с кем-то ответственность за тяжелое решение. Я не хочу этой ответственности. Это ваше решение. Я не хочу иметь к нему отношения. Нафиг-нафиг, я не хочу, чтобы потом мне в окно прилетела бутылка с зажигательной смесью.

Андрей, убаюканный и расслабленный моей мерной речью, вскинулся, возмущенный, полоснул меня негодующим взглядом:

— Вы полагаете, я на подобное способен?!

— Вы — нет. А вот ваша жена — запросто!

— Что за чушь?! — Взвилась уже Катерина. — Да я попросту не докину, у вас пятый этаж!

Я взглянула на нее с иронией, она смешалась:

— Ну, то есть, я хотела сказать, помимо того, что я в принципе не стала бы, я бы просто и не смогла!

— Да-да! — покивала я, и встала, вынуждая их рефлекторно подняться вслед за мной, и повела к выходу из квартиры.

Они послушно шли за мной, и только уже в дверях замялись, переглянулись, без слов обсудив что-то между собой (в этой семье действительно царят хорошие отношения!), и Андрей спросил:

— А… Червона, скажите, а как вы узнали… ну, всё.

Я мягко улыбнулась:

— Я очень квалифицированная шарлатанка. У меня отличные источники информации!

И закрыла за ними дверь, на все замки. Облегченно на нее откинулась: фух! Вытолкала!

Постояла так немного, и вернулась к себе, радуясь, что все закончилось.

И лишь тогда поняла, что рано выдохнула: на алтарном столе, среди карт и чашек с недопитым чаем, валялись деньги.

Да твою раскрою!

21/06

Нестерпимо тянуло раскинуть картишки (или руны, или кофе, или хоть хрустальный хар в стену швырнуть), и убедиться, что пара из Катерины и Андрея покинула меня навсегда. Но главное правило, по которому живет ясновидящая-змеедева — “Позволь неприятностям случаться”.

В свою судьбу без последующих осложнений заглядывать можно не так уж часто, и лучше приберечь эту возможность для более фундаментальных вопросов. Можно, конечно, обратиться за помощью к коллеге — этажом ниже, вроде бы, как раз живет одна, но… Не доверяю я этим человеческим предсказательницам!

Остро захотелось домой, в родную деревню Виноградарь, всеми правдами и неправдами переименованную лет сто пятьдесят назад из Змеевки.

Там хорошо; там теплое море бьется в галечный берег; там виноградники раскинулись на километры вокруг. Там сила эгрегора питает мой народ — нагов, или змеелюдов, или серпентеров, как нас ни назови. Там все свои, и даже люди, которых в Виноградаре немного — свои, и посвящены в тайну. Там мама, папа, сестры, и кругом сородичи, и есть с кем посоветоваться в сложном вопросе!

Кхм.

Там мама, папа, сестры и кругом — сородичи…

Ну… нет, не так уж я и соскучилась. Я лучше позвоню!

— Мам, привет. Ну так что там у Урсулы с ЕГЭ?

— Выяснили, — и по трагичному маминому голосу я поняла, что права была в решении не спешить с возвращением домой. — Ты представляешь, она завалила его специально! Ваня, он сказала нам с папой, что не хочет в большой мир, подождет еще годик, посидит дома!

— В смысле — “не хочет”?

Сказать, что я опешила — это ничего не сказать, это культурно промолчать.

Каждый молодой наг, по достижении самостоятельного возраста, должен покинуть общину и прожить десять-пятнадцать лет вне ее — с целью познания мира, развития кругозора и чтобы, когда вернется, больше ценил прекрасное место, где ему посчастливилось родиться. У нас “возрастом достижения самостоятельности” назначен момент окончания средней общеобразовательной школы.

Экзамены сдал — все, пшел в большой мир на вольный выпас, и пока не обживешься, без веских причин не появляйся. Когда обживешься — тоже не появляйся без веских причин.

Мы же наполовину змеи, и избегать лишних движений — у нас, в принципе, видовой признак. Нет, есть редкие исключения, но в основном, наги — это та самая гордая птица ежик, которую не пнешь — она не полетит. А мы еще и живем замкнутой общиной. Нагам физически не слишком комфортно за пределами эгрегора, и психологически — вне границ родных социальных связей.

И закон, обязывающий молодежь познавать большой мир, спасает наши общины от вырождения и стагнации (а за ней — и деградации).

Этот закон чтится и соблюдается беспрекословно, отказаться выполнять его требования — это, это…

Так.

— Мама, — мягко уточнила я у драгоценнейшей ролительницы. — В каком это смысле Урсула не хочет в большой мир? Насколько я помню, она уже года три точно знает, что будет делать по окончании школы и куда поедет учиться.

Молчание.

— Мама. Ты ничего не хочешь мне сказать?

Тишина. Только слышно, как у кого-то из соседей снизу в подъезде жарит рок.

— Наталья Владимировна!

— Что? Вот что ты начинаешь?

— Мама, скажи честно — вы что, передумали Урсулу отпускать во Владивосток?

— Ну на кой черт ей этот Владивосток? — Взвыла мать. — Четырнадцать часов в самолете, и это если рейс прямой! Ну что, что она там забыла, что? Она победительница всероссийской олимпиады, она в любой вуз страны поступать может, дался ей этот ДВФУ, чего она в него уперлась!

В ДВФУ она уперлась, потому что он во Владивостоке, а с компанией сверстников из Владивостока она уже лет пять дружит — сперва на компьютерные темы, а теперь по любым вопросам.

— Понятненько.

— Что это тебе понятненько? — Мрачно поинтересовалась мама.

— Вы с отцом игнорируете ее мнение, она саботирует ваши планы, — независимо отозвалась я.

И быстренько разорвала соединение.

Потому что я, конечно — независимая, самостоятельная и взрослая, но… Но пусть мама сначала перебесится!

Я походила по квартире. Проверила температурный режим и влажность у Татьяны в террариуме. Погладила гладкую треугольную голову. Повздыхала. Попила чаю.

Конфликт родителей и Урсулы — это так, ерунда. Понятно, что они хотят ей светлого будущего, но Урсуле, как по мне, достаточно и светлой головы. Она точно знает, чего хочет от жизни и как будет этого добиваться. Родителям тут не светит.

А вот сегодняшние клиенты не шли из головы.

Мы, наги, не слишком чадолюбивая раса. Процесс размножения и подбора партнеров у нас сопряжен с определенными сложностями и проблемами. Нет, мы способны заводить детей и с людьми, и с другими иными — иначе как вид наги давно выродились бы. Так что дело не в этом. Мы просто в принципе плохо размножаемы. И потому, например, любая пара, решившая завести ребенка (будь то пара нагов или смешанная) — должна предъявиться старшим. Самые опытные из целительниц и предсказательниц общины посмотрят на ваши “генетические линии”, на вероятное общее потомство. Просчитают совместимость, риски появления отклонений и дадут добро. Или не дадут. За взбрыки в этой области можно огрести неиллюзорных магических люлей, вплоть до принудительного ограничения репродуктивной функции: нечего рисковать благополучием и безопасностью общины.

И все эти сложности могли бы сильно испортить жизнь, но к счастью, мы довольно хладнокровны в этом вопросе: есть дети — хорошо, нет детей — и так неплохо.

Это с одной стороны. А с другой стороны… учитывая как раз все проблемы, с которыми сопряжен процесс размножения у нагов, детство для нас неприкосновенно. Причинение вреда беременной или ребенку — табу. Раньше эта наша установка, наверное, касалась только только нас самих, но давно расползлась на всех разумных в принципе.

24/06

Я поднималась по лестнице в состоянии некоторой задумчивости. Клиентов у меня на этой неделе было четыре: мадам Горкина (“Нет, я ничего не могу вам сказать о женихе вашей дочери, если вы не приведете жениха вашей дочери. Нет, фотография не поможет. Нет, личная вещь не поможет. Нет, дать гадалке больше денег не поможет.)

Но, если вам очень хочется, можете дать гадалке больше денег просто так!

Сергей Морозов, занимающийся перепродажей машин (из трех автомобилей — один более-менее соответствует предоставленному хозяином описанию, у другого скручен пробег, третий побывал в аварии. Авария избежала зоркого ока дорожных служб — а моего не избежала).

Некая девица Анна (“Я от Лидии, Конышевой!”), желала знать, получит ли ее коллега повышение (Нет, я ничего не могу вам сказать о вашей коллеге, если вы не приведете коллегу. Нет, фотография не поможет. Нет, личная вещь не поможет. Нет, дать гадалке больше денег не поможет. Но я могу сказать вам про вас — ваши шансы получить эту должность три из десяти”). Девица Анна почему-то ужасно воодушевилась и убежала, воинственно грохоча каблуками по лестнице.

Четвертым клиентом была пара “Катерина плюс Андрей”, воспоминания о которой до сих пор вызывали смутное чувство недовольства собой, поэтому их я старалась затолкать поглубже в недра памяти, чтобы не всплывали.

Морозов и мадам Горкина были клиентами старыми, постоянными и денег мне за время нашего сотрудничества принесли прилично.

В целом, нехитрая калькуляция доходов подсказывала, что на хлеб насущный вполне мне хватает. А вот на туфли — нет.

С одной стороны, не то чтобы туфли из змеиной кожи — предмет острой необходимости.

С другой стороны… ну а чего они такие, что мне их невыносимо хочется?!

Понастроят витрин, понаставят в витрины туфель, а девушке потом страдай!

Или даже хуже — работай!

И ведь, что обидно: запрашиваемая за туфли (голубой питон!) сумма не была недостижимой мечтой. И не подними мне старая кашол… Алевтина Витольдовна квартплату, я бы, может, взяла бы их, да ка-а-ак купила!

Домой бы в них съездила…

В принципе, можно пустить на туфли Татьяну. Как бы выяснить, хватит ли мне одной Татьяны на две туфли?

— Здравствуйте! — Вырвал меня из меркантильно-мечтательных расчетов молодой голос.

К голосу прилагался юноша лет восемнадцати — светлокожий и светловолосый, очаровательно взъерошенный и выглядящий застенчивым.

И однозначно иной.

Видовую принадлежность навскидку определить я бы не взялась — не сталкивалась с такими, как он, раньше. Но инаковость гарантировала стопроцентно.

Впрочем, скрываться сосед и не думал.

— Скажите, вы же змеевна?

Ну… иногда нас и так зовут.

— А я ваш сосед, Вася, я в сорок пятой живу. Скажите, ваш вид, вы же умеете делать ментальные внушения, да? Понимаете, я набрал вес, очень переживаю, а вы… Вы не могли бы мне помочь? Ну, с аппетитом?.. Я имею в виду, с установкой на снижение аппетита!

При визуальном осмотре лишний вес у соседа Васи не обнаружился.

Юноша выглядел стройным и гармоничным. И смущенным. И трогательным. И обаятельным.

Но я все равно насторожилась.

А не предлагают ли мне вдруг поработать бесплатно?

— Вася, скажи, — осторожно начала я, — Ты, случайно, не обратил внимания на то, что все мои клиенты — люди?

Он растерялся от моего вопроса, даже хлопнул красивыми глазами.

— Чем больше в существе силы, тем сложнее нашему виду как-то на него магически воздействовать. Не важно — смотреть на судьбу или делать внушения. Я предпочитаю работать с людьми, потому что иные просто не заплатят мне столько, во сколько я оценю свой расход сил.

Я извиняюще развела руками, не говоря Васе о том, что у меня просто нет пока столько сил. С возрастом — без сомнения, заматерею, наберу. А пока — нет, нет!

— А… Извините. Извините за беспокойство, — смутился сосед, и улыбнулся мне.

О, что это была за улыбка!

От нее кровь прилила к низу живота, грудь потяжелела, напряглась и стала чувствительной, а в голове закрутилось томное марево желания.

Губы стали горячими и пересохли, и я облизнула их, чувствуя, как по животу прошла волна дрожи…

…и резко саданула хвостом по стене рядом с дверью в квартиру инкуба.

Посыпалась старая штукатурка со стены, а на дверном откосе осталась вмятина.

— Ты с ума сошел? Ты что творишь?!

Я возмущенно дернула хвостом, перетекла кольцами из одного в другое, приподнимая человеческую часть тела повыше и гневно сверля инкуба взглядом (зато с видовой принадлежностью определились, да).

Сосед отшатнулся, зачастил что-то прошупрощебное, а я свирепо фыркнула (нет, ну каков нахал! а прикидывался таким милым мальчиком!), открыла свою дверь и стремительно (в этой форме все получалось стремительно) втекла в квартиру.

— Извините! — пискнул мне в спину инкуб.

-

Нет, вы посмотрите на него! Средь бела дня! Совращать тетку… женщину… девушку старше себя на… на не скажу, сколько лет, прямо на лестничной площадке! Мысленно злобно бухтя и чувствуя, как в животе дохнут бабочки, предвестники сексуального возбуждения, я опрыскивала из распылителя немилосердно пересохшую ткань льняных летних штанов, когда дверной звонок заорал, придавленный кем-то решительным.

Я зашипела.

Я зарычала.

Я метнулась к двери, готовая убить нахала на месте пульверизатором по голове (да, я злая — а кто из нас не злая, когда неудовлетворенная?!)…

И запнулась, держась за распахнутую во всю ширь дверь.

— Червона, здравствуйте! — Широко, но не очень натурально улыбнулась мне Катерина-которую-я-старательно-запихивала-в-подвал-памяти, Катерина-которую-я-надеялась-больше-никогда-не-увидеть. — У вас все в порядке? Можно войти?

— Какого черта вы явились без предварительной договоренности? — Мой рявк слышно было, наверное, на все подъезды дома от пятого до первого этажа.

Улыбка молодой женщины стала кривоватой, но парадоксальным образом куда более искренней:

— О, мы с вами так неудачно расстались, что я просто подумала: если я вам позвоню — вы меня точно не примете!

Мы сидели в моей гостинной-приемной друг напротив друга, я в кресле, Катерина на диване, разделенные столиком для Таро, и пили успокоительный чай.

Я думала о том, что какой-то он недостаточно успокоительный — мне бы, после знакомства с соседом Васей и для общения с Катериной чего-нибудь позабористее.

Катерина молчала, а я не рвалась ее поторапливать.

— Червона, я не хочу повторно обсудить тему, с которой мы приходили к вам в прошлый визит. Пожалуйста, не надо так обреченно на меня смотреть.

Кхм… Неужели тоскливое “Вот что вам от меня надо?” настолько очевидно витает в воздухе?

— Мой вопрос… он опосредованно связан со всей этой ситуацией, но все же о другом.

Катерина отставила в сторону чашку с чаем (на нее, кажется, тоже не действует), и очень спокойно продолжила:

— Понимаете… Мы с мужем… — голос ее осекся, она прерывисто вздохнула, но взяла себя в руки и продолжила, — Мы с Андреем пытаемся выяснить, в чем причина нашей… нашей… неудачи. Всю прошлую неделю мы сдавали анализы. Проходили осмотры. Тесты. Обследования. Если честно, начали мы сразу же после заключения о… о…

Она все же не смогла выговорить вслух врачебный приговор, порывисто взяла со столика чашку, сделала большой глоток, замерла, приводя в порядок эмоции.

— В общем, не важно. Просто… хотите знать, какие заключения делают врачи?

Нет, я не хотела. Но я уже поняла, что за вопрос привел ее ко мне, и в этом не считала себя вправе ей отказать.

А Катерина продолжала:

— Мы здоровы. Оба. Мы в хорошей физической форме — Андрей регулярно посещает спортзал, я же в качестве нагрузки предпочитаю танцы. Мы оба не пьем и не курим. У нас не выявлено патологий или нарушений, которые могли бы привести к… подобному результату. С точки зрения современной медицины, мы оба с мужем совершенно здоровы. Нам дают отличные прогнозы на новую беременность — после того, разумеется, как мы избавимся от этой. Через годик, когда я восстановлюсь. Нет никаких причин для опасений. А я… я боюсь. Понимаете, Червона? Потому что в этот раз для опасений тоже не было никаких причин

Она посмотрела на меня, и я поняла, что этот чертов чай точно совсем не помогает. Надо что-то позабористее заводить.

У Катерины были совершенно больные глаза.

— Я не готова рисковать. Я не смогу, просто не смогу пройти через все это снова. Червона, скажите, у меня с Андреем могут быть здоровые дети?

Тягучее состояние расслоения сознания настигло меня еще на середине ее нервного монолога, и накрыло, и затянуло тягучим киселем — а после прозвучавшего запроса тумблер предохранителя, установленного во мне заботливыми старшими и долгими тренировками, перекинуло в положение “вкл.”.

Больше всего в моей работе я любила именно этот момент, когда сформулированный запрос предсказанию выводил дар в рабочий режим и я на мгновение становилась если не всеведущей, то ужасающе близко к этому.

Карты заскользили в руках, тасуя пластиковые картинки и невнятные образы.

— Поймите меня правильно, Червона, — голос Катерины, когда она клала на столик деньги за сеанс, воспринимался отстраненно, смазано. — Я просто хочу сэкономить семейный бюджет. Не спускать его на многочисленные исследования, которые не факт еще, что дадут внятный ответ, а сразу срезать путь из пункта “А” к пункту “Б”.

Я понимала Катерину. Я даже завидовала ее характеру — оказавшись на ее месте, я наверняка задалась бы вопросами, как так получилось и кто виноват.

А она не отвлекалась на поиск виноватых. Она смотрела в будущее и шла к цели по кратчайшему маршруту.

Карты выкладывались на стол. Одна. Другая. Третья.

Смотреть на них мне было не нужно — но я все-таки смотрела. Мне не хотелось смотреть на сидящую передо мной женщину. Не сейчас, когда она начала мне нравится. Не сейчас, когда я почувствовала к ней искреннюю симпатию.

Но единственное, что я могла для нее сделать — это быть с ней честной.

С трудом подняв на нее взгляд, я заставила себя говорить:

— Мне очень жаль, Катя. К сожалению, я не вижу для вас возможности родить от мужа… — я запнулась, пытаясь отвязаться от скакнувшей на язык противной фразы “жизнеспособное потомство”. Ну какое “потомство”, они же люди.

— Здоровых детей, — наконец справилась с задачей я.

—...Катя, послушайте, бездетный брак — это не так уж и плохо.

— …Кать, ну если вам надо выплеснуть на кого-то свою любовь, если вы хотите ребенка — в мире полно детей, которые нуждаются в вашей любви.

— Послушайте меня, ну, послушайте же. Есть же другие варианты. Ну, в конце концов, Кать, ну…

Молодая, успешная женщина горько и безутешно рыдала у меня на плече, а я сбивчиво бормотала всё, что приходило мне в голову и желала сбежать отсюда куда угодно, лучше всего на край света.

Этот чай — полное дерьмо. Он не работает. Не годится ни к черту. Я завтра… нет, я сегодня же пойду в аптеку на первом этаже, где обслуживают только наших, а для обычных людей всегда закрыто, и куплю самую убойную, самую успокаивающую дрянь, которую там найду!

Господи, ну почему, почему именно меня она выбрала в утешители?

Я хладнокровная змея. Я не умею утешать. Я просто не знаю, как это делать.

В груди, за ребрами, противно ныло.

26/06

— Здрасьте, — сказала я стоящему за аптечным прилавком мужику с темной бородой, в черной мантии, с серебристым шлемом на голове.

И без бейджа.

Я разглядывала внутренности аптеки для нелюдей, стараясь делать это как можно менее палевно.

Всё же, до этого я жила в основном либо среди своих, либо среди людей обычных, никакими сверхъестественными силами не отмеченными — а тут целое специализированное заведение для иных. Новый опыт!

Помещение было оформлено под старину: деревянные витрины, где на полках между разномастными пузырьками там и тут стояли то ли аптекарские, то ли алхимические приборы антикварного вида; амулеты; пентаграмма на полу посреди торгового зала… Впечатляет.

— Здравствуйте, — процедил фармацевт, не дав мне толком оглядеться. — Что вас интересует?

Представительный мужчина лет тридцати-тридцати трех, он смотрел на меня из-под шлема с некоторой надменностью.

— Успокоительный чай, пожалуйста, — вздохнула я. — Позабористее, пожалуйста.

— Желаете приобрести сбор для конкретного вида иных, или вам что-то универсальное? На какой эффект рассчитываете? Сразу предупреждаю: универсальные варианты обладают менее выраженным эффектом, чем специализированные. А если вам нужно, как вы выразились, “позабористее”, — породистое лицо выразительно скривилось, — то рекомендую переходить на эликсиры. Чайная ложка на стакан воды — и клиент гарантированно спокоен. Также могу предложить дополнительные эффекты: сонливость, внушаемость, выпадения из памяти событий, произошедших в последние двадцать минут…

— Нет, спасибо. Не надо эффектов. Видите ли, мне действительно для клиентов. А мои клиенты — обычные люди. Мне нужно на всякий случай иметь что-то, чтобы успокоить особо впечатлительных. Ну усыпить, не стереть память, не упокоить — просто успокоить. С сохранением ясности мысли.

— Аптека для магглов дальше по улице через три дома, — буркнул мужик.

Кажется, оскорбился — но затем передумал:

— Но, знаете, у меня есть экспериментальное средство…

— Нет!

И не то чтобы я запаниковала от этого щедрого предложения… Но я да.

— Не надо экспериментального! Мне нужен обычный успокоительный чай для обычных нервных людей — но такой, который подействует точно, надежно!

Но, немножко подумав, добавила:

— И эликсир давайте тоже. Тот, который универсальный, чайная ложка на стакан.

Фармацевт закатил глаза и ушел куда-то в подсобку. Оттуда потянуло запахом озона и горелых перьев, раздался хлопок и вспышка... Вскоре мужик вернулся, и на прилавок со стуком опустился самый обычный пакетик какой-то сетевой аптеки.

— С вас пять тысяч сто восемьдесят четыре рубля тридцать копеек, — надменно объявил он.

Я сдержалась, хотя очень хотелось нервно икнуть от озвученной цифры: дорого нынче обходятся спокойные нервы иным!

Терминал пискнул, снимая с карты запрошенные деньги, я сгребла свою покупку и поспешила выйти из столь дорогостоящего места.

Оказавшись на улице, не удержалась и заглянула в пакет. В пакете обнаружились чек, бутылочка из темного стекла, миллилитров эдак на четыреста, с винтовой пробкой — к бутылочке обычной аптечной резинкой был примотан свернутый в несколько раз лист бумаги. И еще там лежала пачка с успокоительным аптечным сбором. Запаянная в полиэтилен, с логотипом торговой марки на упаковке — я и сама покупала точно такой, именно им недавно клиентку Катерину и поила.

Это что еще за… Он охренел?!

Выдернув чек, я стремительно пробежалась взглядом по строчкам, прежде чем идти бить морду шельмоватому колдуну. “Эликсир умиротворения — тысяча рублей; чай успокоительный аптечный — триста сорок восемь рублей; доставка — три тысячи триста шестьдесят пять рублей; дань десять процентов — четыреста семьдесят один рубль тридцать копеек. Будьте здоровы!” — черным по белому значилось в чеке.

Это… это что, он за меня в аптеку для магглов через три дома дальше по улице за три с лишним штуки сгонял?!

И что, вообще, означает пункт “дань”?

Свирепо крутнувшись на пятках, я направилась обратно в аптеку.

-

Поднимаясь на свой пятый этаж, я сердито сопела. Вот как, по-вашему, я должна была догадаться, что “дань” — это НДС?!

А теперь, конечно, новые соседи будут думать, что я скандалистка. Васе дверь помяла, в аптеке бучу подняла… Ну, Вася, конечно, сам виноват: силу контролировать нужно! Я, между прочим, из-за этого Васи теперь в глазок смотрю не только когда ко мне кто-нибудь приходит, но и когда я сама из своей квартиры на лестничную клетку выхожу. И аптекарь молодец, хорошо придумал, налог данью обозвать. А перед оказанием услуги вообще положено озвучить ее стоимость и получить согласие! То есть, я, конечно, в обоих случаях не виновата, а фармацевту вообще имела право выесть мозг чайной ложечкой! Но в глазах окружающих теперь все равно именно я выгляжу склочницей.

А поднявшись к себе на лестничную площадку, я вздрогнула, и взгляд сам собой стрельнул в сторону пакета, где лежала свежеприобретенная успокоительная бутылка. На четыреста миллилитров.

— Здравствуйте, Червона. Мы с вами не договаривались, но я много времени у вас не займу.

С трудом подавив желание отхлебнуть умиротворяющего эликсира прямо из горла, без чайных ложек и воды, я тяжело вздохнула:

— Здравствуйте, Андрей.

Последние три дня настроение у меня было не в… не в дугу. Супруги Теплеевы, Катерина и Андрей, оставили в нем неизгладимый след. Вот как, как, скажите на вопрос от жены и от мужа о совместных, подчеркиваю, совместных детях можно было получить два взаимоисключающих варианта ответа?

Мое ясновидение уверенно и ясно выдавало Андрею благоприятный прогноз на будущих общих детей с Катериной. Нормальные должны получиться дети, с хорошим прогнозом по здоровью и интеллекту. При исходной общей формулировке запроса, это, пожалуй, максимум, что о них можно сказать.

В первый момент я растерялась. Во второй — перепроверила результаты.

Проверка ничего не изменила — прогноз оставался прежним, вполне оптимистичным.

Потом было неприятно.

Я имела глупость сказать правду (да, убеждения и профессия запрещают мне врать клиентам, но могла бы отмолчаться, выгнать Теплеева, это имело бы ровно тот же эффект, что и вранье).

А потом еще, прямодушная дурочка, ляпнула — мол, надо разбираться. Искать причину.

Андрей от моих слов налился дурной кровью.

— А я, дурак, вас нормальным человеком посчитал, — он скривился от переполнявшего его презрения. — Показалось, что вы человеку душу мотать, чтобы из него лишнюю копейку вытащить, не станете. Но вы… вы даже хуже. Сказать Кате, что у нас не будет детей, потом накрутить ее, чтобы она заставила меня тоже сходить к вам, и через меня забросить наживку — это… У меня нет слов. Очень грамотная схема, очень. Не буду говорить, что она подлая — таких, как вы, это не смущает. Червона, или как вас там на самом деле. По-хорошему, на вас надо бы написать заявление в полицию — о мошеннических действиях и причинении вреда здоровью моей жены. Из-за вас она отказывается продолжать обследования. Но на то, чтобы вас посадить, придется потратить слишком много сил, а я не могу себе позволить распыляться на бессмысленные удовольствия. Но если вы еще раз появитесь в нашей жизни… Если попробуете как-то выйти на мою жену… Клянусь, я это сделаю. Вы сядете.

Нет, я не испугалась. Андрей Теплеев даже не представлял, насколько малоосуществимо звучали его угрозы.

Обидно… Обидно мне не было: глупо обижаться, что человек, доведенный до ручки сложностями и стрессами в своей жизни, сорвался на того, кого изначально считал мошенником и недобросовестным, да и вообще…

Да и вообще, кому я вру — мне было просто зверски обидно! И из-за того, что этот, с позволения сказать, клиент (а, да какой он мне клиент, максимум — муж клиентки!) мне наговорил — честное слово, не будь он обычным человеком, и я бы уже предъявила истинную форму тонким намеком, что еще слово, и вломлю хвостом, а из-за того, что Андрей никаким боком не относился к иным, приходилось сдерживать душевные порывы. Еще обиднее было, что теперь распутать всю эту… ситуацию вряд ли удастся.

Ну, и злилась, конечно. Я в своем поколении — самая сильная провидица. У нагов дар прибывает с возрастом, и с кем-то из старших, кому под семьдесят, мне не тягаться, но потенциал виден сразу. Среди ровесниц полно целительниц сильнее меня, найдутся и менталистки посильнее, но но не провидицы, и такая неудача воспринималась как болезненная оплеуха, с которой нужно было немедленно разобраться. А как? Как?!

Профессиональный кодекс и уклад жизни нашего вида в один голос довольно жестко говорили: не лезь. Себе дороже выйдет, а может выйти боком и всей общине — к примеру, если я вляпаюсь с Тепелеевыми в неприятности, и меня придется выручать. Им поддакивали и мои личные этические установки вместе со здравым смыслом: мол, помощь без запроса зачастую бьет по самому непрошенному помощнику.

Уязвленное профессиональное самолюбие и жалость к женщине, рыдавшей на моем плече, остались в категорическом меньшинстве.

В общем, настроение у меня в последние три дня было не очень, да.

Решив, что дурную энергию нужно куда-то слить, например, на уборку в доме, я… я на всё плюнула, и забурилась в третьего “Ведьмака” на повышенную сложность, отвлекаясь от компьютера только на еду.

Но еда — коварна. И подла. И закончилась. По крайней мере, моя. Заботливо упакованный в контейнеры, в морозильной камере стоял корм для Татьяны, в правом контейнере — выбраковка змеиной молоди из питомника, в левом — мыши, начиненные витаминизированным творогом естественным способом. Сегодня утром, заглянув в оба контейнера по очереди, я пришла к выводу, что объедать Татьяну как-то не готова, и приняла волевое решение сходить за продуктами.

Можно было, конечно, заказать их с доставкой на дом, но курьеров, которым пришлось бы пройти наш подъезд от первого этажа до пятого, было откровенно жалко, а отрываться от компьютера и двигаться все же иногда надо.

На лестнице столкнулась с Васей, хапнула воздействия — причем в этот раз Вася был не виноват, в этот раз я сама полезла смотреть ему в глаза, я ж теперь в курсе, я ж теперь подготовленная, решила проверить, устою ли! Проверила, огребла, извинилась перед Васей, перебивая неловкие извинения передо мной, объяснила, что сама дура. Сбежала.

И вот теперь шла домой с полным рюкзаком продуктов, и прижимала к груди балык из толстолобика. Кусок вяленой рыбки весом больше полкило я увидела на самопальном прилавке стихийного фермерского рынка.

Запах детства.

Там, где я выросла, браконье… рыбалкой промышляло процентов шестьдесят мужского населения — приморские деревни, о чем говорить.

Темно-розовые куски вяленого рыбы на плотной, покрытой чешуей коже, лежали на пластиковом блюде посреди пластикового же стола. При виде них со мной случилось временное помутнение рассудка, а рот наполнился слюной. Наплевав на сомнительное происхождение рыбы, на то, что мне неизвестно, где, кто и с соблюдением каких норм ее готовил, я недрогнувшей рукой отсчитала нужную сумму продавцу с обветренным, загорелым до черноты лицом, вцепилась в рыбу, и теперь шла домой, прижимая к груди заветную добычу.

Подъезд, тамбур, лестница, первый этаж, второй этаж, тре… МЫ-Ы-Ы-Ы-ЫШЬ!

02/07

Иван

Бах-бах-бах! — старуха в халате яростно колотила в двери нужной мне, сорок седьмой квартиры. У ее ног сидел и с интересом наблюдал за происходящим здоровенный черный кот.

Похоже, несмотря на конский ценник, с деньгами у гадалки, которую хрен знает как через таких же пришибленных подружек откопала Катька, не особо: дом старый, стены в подъезде обшарпанные, исчерканные графити и дурацкими надписями.

— Открывай! Открывай, дрянь! — Агрессивно вопила старуха.

И снова — бах-бах-бах!

— Я тебе волосенки-то выдергаю! Хвост твой вырву! Открывай, а то убью!

Ну… при таких вводных я бы не открыл. В сорок седьмой тоже не торопились.

Бах! По двери стукнули особо сильно, и решил, что настала пора вмешаться:

— Капитан Иван Романович Сокольский, уголовный розыск. Гражданочка, что у вас случилось?

Скандальная старуха обернулась на профессионально-участливый тон, впилась в меня пронзительным взглядом. Глаза у нее оказались не по-старчески яркие, зеленые.

— Убили!

Ну твою ж мать, как не вовремя!

Подавив неуместную досаду (теперь придется разбираться с трупом и ждать коллег, а я здесь по сугубо личному делу, я вообще сегодня выходной), я приготовился впрягаться в работу. В целом — любимую, но иногда, вот как сейчас, очень уж внезапно настигающую. Ладно, буду считать, что это способ собрать дополнительную информацию о гадалке.

— Кого убили, кто, где? Изложите обстоятельства дела подробно.

— А дрянь эта и убила!

И старуха с неожиданной силой пнула дверь, рявкнув:

— Открывай!

— И вы так бесстрашно ломитесь к убийце? — Осторожно уточнил я.

— А ты что, голубчик, думаешь, я эту змею боюсь? Да сейчас!

В принципе, конечно, все возможно — старость, деменция, но, кажется, что-то с этим убийством не так.

Дверь содрогнулась от очередного удара, и я с успокаивающими интонациями повторил:

— Гражданочка, вы успокойтесь. Давайте вы сейчас представитесь, все мне по порядку расскажете — и мы во всем разберемся. Когда, кого и при каких обстоятельствах она убила?

— Котика моего, мальчика моего бедного! И ведь что, что он этой гадине сделал? Ничего! Посадите её в тюрьму! Дайте этой стерве пожизненный срок!

Нет, ну, обижать животных — это, конечно, нехорошо, но пожизненный срок все же как-то чересчур. Хотя штрих к портрету гадалки выразительный. Где Катька ее только нашла?

— Срок дает суд, — уклончиво ответил я.

Кот, сидевший у ног старухи, взглянул на меня с презрением, как бы говоря: “Слабак!”.

— Представьтесь, пожалуйста, — настойчиво попросил я снова.

Взгляд проигнорировал — еще меня коты на слабо не брали.

— Василина Никаноровна я, — поджала губы старуха.

— А вот этот кот, который у дверей сидит и никуда не уходит, он ваш — или из сорок седьмой квартиры?

— Что-о-о?! Да как вы могли такое подумать! Как у вас язык повернулся! Мурзаил мой! Эта… эта мерзавка, проходимка к нему никакого отношения не имеет! Она вообще в наш дом недавно вселилась!

— Ага, — вычленил я из гневного потока крупицу информации. — То есть, вы утверждаете, что у вас было два кота, и одного из них убила женщина, живущая в сорок седьмой квартире?

— Почему это — “два”? Мурзаил у меня один-единственный, неповторимый!

Единственный-неповторимый в ответ басовито замурлыкал.

Под этот звук я некоторое время рассматривал старую ведь… Василину Никаноровну и отчаянно тупил.

— Так… Подождите. Ваш кот — вот он сидит. Верно?

— Конечно, — с достоинством согласилась собеседница. — Сидит!

— Так какого же кота тогда ваша оппонентка убила?

— Ой, всё! Ну, не убила, пыталась убить! Только чудом совсем не доубила! Бросилась! Кинулась! С третьего этажа, как зверь бессердечный, на первый гнала! Морду пыталась набить! Вот вы мне скажите, вот вы же офицер, вы же из полиции, каким же человеком нужно быть, чтобы котику — морду бить!

Невменяемым? Но это не точно, драк людей с котами в моем служебном опыте раньше не встречалось.

Я стиснул зубы. Ладно. Спокойно.

— Заявление о жестоком обращении с животными писать будете?

Старуха отвернулась от двери, которую уже примеривалась снова атаковать, окинула меня удивленным взглядом. Фыркнула. Рявкнула злорадно:

— Открывай, дура! Тебя в тюрьму сажать пришли! На ровном месте бросилась, дрянь… Он, между прочим, для тебя мышей ловить не обязан!

И, круто развернувшись, с победным видом пошла прочь. Кот без понуканий пошел за бабкой следом, профессионально путаясь в ногах.

Дверь, дождавшись, пока эти двое точно уйдут, осторожно и недоверчиво приоткрылась.

— Мышей он для меня ловить не обязан… — проворчал женский голос из-за двери. — Издеваться тоже не обязан. Входите.

Дурдом.

Нет, я еще по рассказам коллег из местного отдела заподозрил, что в этом доме наркопритон и местные варят какую-то дурь с галлюциногеном. Но я и не думал, что они свое зелье всем домом и потребляют.

— Добрый день, капитан Сокольский Иван Романович, уголовный розыск, — я привычно махнул корочками перед носом у гадалки. — Вы гадалка Червона?

Квартира, в которую я попал, ничего особо мистического из себя не представляла, насколько видно было из коридора. Кресла, угловой диван, плотные шторы. Из атрибутов, создающих атмосферу, выделялся только столик, расписанный непонятными символами и муляж королевской кобры на нем.

А вот несколько ламп на гибких шеях, направленных на стол, из образа наоборот, выбивались — такие, как эта гадалка, обычно любят создать на своем рабочем месте таинственный полумрак, в котором проще пудрить мозги доверчивым гражданам.

Пока я осматривался, гадалка заглянула в моё удостоверение и вполне дружелюбно заметила:

— Тезка, значит. Да, гадалка Червона — это я. А вы тоже по поводу пропавшего?

— Пропавшего? — Я насторожился.

И что значит “тоже”?

— Ну, ваш коллега недавно приходил, — пояснила она. — По поводу этого, как его… Льва Клыкова. Ладно, я чувствую, это надолго. Пойдемте в комнату. Можете не разуваться.

Хозяйка пошла в комнату, плавно покачивая попой, и я, хмыкнув, пошел за ней.

Гадалка оказалась не такой, как я себе представлял. Я ожидал увидеть цыганку — ну, а кем еще может оказаться женщина по имени Червона, гадалка по профессии? Лет пятидесяти плюс-минус, разбитную бабеху в золоте с головы до ног, включая зубы. Наглую, нахрапистую и хитрую.

Реальность отказалась соответствовать ожиданиям: гадалка, задурившая сестренки голову, оказалась довольно молодой девкой, лет двадцати восьми. Не то чтобы красавица — в голливудские каноны типаж не вписывается, но на редкость аппетитная. Внешность славянская с примесью чего-то южного: темные кудрявые волосы, карие глаза, кожа слегка смугловата. Брови густые дугообразные, нос с горбинкой, губы не полные, четко очерченные… Полновата, но фигура компенсирует лишний вес: грудь и задница создают вполне приятный силуэт.

Если бы встретил такую вне контекста — обратил бы внимание. Может, даже подкатил бы, будь она без мужика а я не на работе… Хотя я всегда на работе.

Вот какого хрена такую привлекательную бабу в мошенницы понесло? С ее внешностью — нашла бы себе папика, сидела у него на шее и не портила людям жизнь.

— Присаживайтесь, — гадалка махнула в сторону кресел, а сама повернулась к муляжу кобры.

Я тоже повернулся в ту сторону, отметив про себя качество и реалистичность, с которыми он выполнен… и именно в этот момент кобра качнулась в мою сторону, “клюнув” воздух характерным движением.

Твою мать!

Рука сама дернулась туда, где должна быть кобура, и схватила пустоту.

Змея выстрелила в воздух раздвоенным языком, приподнялась… И в этот момент гадалка непринужденно перехватила ее под головой и посреди туловища и отработанным привычным движением опустила в террариум. Кобра в террариум не хотела и попыталась выскользнуть.

— Татьяна! — Раздраженно одернула её хозяйка, и змея, даром что змеи глухие, от окрика немедленно опала и свернула кольца.

Сверху на террариум легла крышка.

— Я не выпускаю Татьяну при гостях, — светски пояснила девушка, обходя по кругу стол и выключая лампы. — Но вас я не ждала. А про Клыкова я ничего добавить не…

— Я не по поводу Клыкова, — неприятным тоном отозвался я.

Голос звучал хрипловато. Выброшенный в кровь адреналин не спешил распадаться.

— На вас, гражданка, поступила жалоба в связи с мошенническими действиями. Так что представьтесь-ка полностью, предъявите документики, и поговорим.

Брови у гадалки дрогнули — она скорее удивилась, чем испугалась. Ушла в другую комнату, чем-то грохотнула. Громко назвалась оттуда, где находилась:

— Криллова Червона Никитична. Интересно, и кто это на меня мог пожаловаться?

— Гражданочка, — я проигнорировал ее вопрос. — Меня интересует ваше настоящее имя, а не рабочий псевдоним.

Она как раз успела вернуться. Фыркнула и шлепнула на стол передо мной раскрытый паспорт.

Ты посмотри — действительно, Червона Никитична. Охренеть, конечно, имя-отчество, нарочно не придумаешь.

Я пролистал страницы — не замужем, детей нет. Прописка, свидетельство о временной регистрации.

— Далеко вас, гражданка Кириллова, от дома занесло. Что забыли в наших краях?

— Не ваше дело.

Ошибаешься. После того, как ты напела в уши моей беременной сестре и за здорово живешь похерила Катькин брак — это еще как мое дело.

— И, кстати, разрешение на содержание опасного животного есть?

— Есть. Я вашему коллеге уже показывала — у него нареканий не нашлось.

— А теперь покажите и мне. Я уже говорил, что мы с коллегой занимаемся разными вопросами.

— С каких это пор уголовный розыск осуществляет контроль содержания животных, — проворчала гадалка.

Я уже напрягся, предвкушая, что нащупал нарушение — когда она закатила глаза, фыркнула, и, выдернув свой паспорт из моих рук (хорошая реакция), ушла в ту комнату, где до этого громыхала.

И вот с одной стороны, личность она, конечно, неприятная… А с другой — приятная.

Вернулась без паспорта, но с толстой папкой в руках и звучно шлепнула ее на стол.

Так, что тут у нас? Я подтянул к себе папку.

Заключение ветеринара-серпентолога Кириллова Н.А. о непригодности особи — дальше латынью (видовая принадлежность змеи, по-видимому) и перечисление особых примет, вроде характерного узора чешуи, к использованию с целью получения яда и на племя ввиду дефектов этой самой особи. Дефекты перечислены вроде на русском, но ни слова ни черта не понятно.

Корочки техника-серпентолога (это что вообще такое?) на змеиной ферме ООО “Виноградарь”.

Членский билет герпетологического общества “Подколодные подруги”.

Диплом юнатского кружка “Первая линька”.

Решение о выбраковке указанной особи из поголовья змеиной фермы ООО “Виноградарь”.

Заключение о невозможности возвращения особи в естественную среду обитания.

Заключение доктора биологических наук Кириллова Н.А. о безопасности особи для человека в связи с — снова по русски, но нихрена не ясно, из знакомых слов только “дисфункция” и “ядовитые железы”, упомянутые в одном предложении.

Выписка из постановления суда о допустимости передачи в собственность змеи (вид на латыни и описание узора чешуи выглядит так, будто его перенесли из заключения ветеринара методом “копировать-вставить”) гражданке Кирилловой Ч. Н. ввиду безопасности змеи для человека, при условии прохождения гражданкой Кирилловой курсов оказания первой медицинской помощи при укусе змеи.

И следующим документом — сертификат об успешном окончании тех самых курсов.

Я покрутил его в руках. Выглядел настоящим: с переливающейся голограммой, с печатями и подписями…

— А зачем курсы первой помощи, если, согласно заключению, ваша змея не способна укусить?

— В смысле — “не способна укусить”? — Удивилась “гражданка Кириллова Ч. Н.” — Это вред здоровью Татьяна нанести не способна, а укусить — вполне!

Голос ее был до противного бодрым.

— Заключение, я смотрю, выдано неким Крилловым Н. А. Кем он вам приходится?

— Отцом. И что? Вы думаете, он мог дать ложное заключение и подвергнуть опасности родную дочь?

Червона Никитична всем видом демонстрировала скепсис и сдержанное превосходство.

Я нюхом чуял, что все это насквозь незаконно, но крыть пока что было нечем: не рядовому оперу ставить под сомнения решения суда.

Еще раз окинув взглядом документы (постановление суда выдано не в нашем городе и даже не в нашем регионе — запомнить населенный пункт, пробить), я вернул папку Кирилловой.

— Ладно. Расскажите, какие отношения вас связывают с Екатериной и Андреем Теплеевыми.

И с удовольствием полюбовался изменением выражения ее лица.

— Я бы очень хотела, чтобы никакие, — буркнула она. — Но кого волнуют мои желания? Это мои проблемные клиенты.

— То есть, вы не отрицаете, что оказывали им услуги гадания?

Кириллова вздохнула.

— Нет, не отрицаю.

— С какой целью вы нагадали Катерине Теплеевой, что у них с мужем никогда не будет?

— С целью добросовестного исполнения своей части сделки. И не перевирайте моих слов, пожалуйста. Я сказала, что я не вижу для них такой возможности. Но насчет “никогда” — я бы ни за что так не сказала. Во-первых, это было бы жестоко. Во-вторых, я не беру на себя роль истины в последней инстанции, и оставляю клиентам право верить мне или не верить.

Правильная, ты посмотри. “Это было бы жестоко”, ну глянь. А следом — “клиенты сами решают, верить им или не верить”, подразумевая в подтексте, что раз сами поверили, то сами и виноваты.

Утихшая было злость вскипела снова. Перед глазами встала бледная Катька, ее муж, злой и растерянный. Взять себя в руки получилось с трудом.

— Насколько мне известно, ее мужу, Андрею Теплякову, вы сделали совершенно другой прогноз.

— Насколько мне известно — тоже.

Кириллова старалась говорить и держаться невозмутимо, но ее лицо, раньше вполне живое, закаменело. Неужели, совесть мучает?

Эта мысль лишь подбросила дровишек в костер: совесть мучает — но она все равно делает!

Спокойно, Вань. Спокойно. Сейчас не время.

— И как вы это объясните?

— Никак. Я никак это не объясню. И Теплееву я сказала ровно то же: у меня нет объяснений, я никогда с таким не сталкивалась. Нужно разбираться.

— И дальнейшие разбирательства он должен был оплатить, да?

— Мог и не оплачивать, — пожала плечами Кириллова, и ее пышная грудь выразительно качнулась под тонкой тканью рубашки. — Он, собственно, и не стал.

— Знаете, Червона Никитична, как это выглядит с моей стороны? Как запугивание с целью вымогательства.

06/07

— Иван. Чего вы от меня хотите?

Гадалка по-прежнему не выглядела испуганной.

Злой, напряженной — да. Но не испуганной. Но впечатления закоренелой преступницы и матерой мошенницы она не производила тоже, поэтому я решил принять ее подачу и перейти к сути моего визита:

— Я хочу, Червона Никитична,

— Червона, — перебила она меня, поморщившись.

Я улыбнулся — не слишком приятно, каюсь.

— Червона Никитична, — повторил с нажимом. — Я хочу, чтобы вы признались Екатерине Романовне, что вы ее обманули. И объяснили, что все ваши прогнозы построены на грамотном сборе и анализе сведений и понимании человеческой психологии.

Гадалка Червона в ответ несколько удивленно приподняла брови:

— Надо же, я ожидала, что вы потребуете вернуть деньги.

— А вы бы вернули? — Живо заинтересовался я.

Она фыркнула:

— Нет, конечно. Если я буду возвращать деньги всем, кому не понравилось, по какому пути идет его судьба, я буду работать бесплатно процентов на пятьдесят-шестьдесят. Эта судьба не нравится уже мне. Что же касается вашей… просьбы касательно моего предсказания Катерине Теплеевой… Нет. Во-первых, ее муж категорически потребовал, чтобы я не приближалась к его жене. И я, в конечно, видала бы его требования в… в хрустальном шаре, но я не бегаю за клиентами. Это мой личный принцип. И во-вторых — я не вру клиентам. Никогда. Это уже принцип профессиональный.

Твою мать. Кажется, я наткнулся на самую неприятную разновидность — прибабашка, которая действительно верит во всю эту мистическую херню. Блаженная дура, да еще и с принципами.

Я покачал головой в последней попытке договориться по-хорошему:

— Червона Никитична, ну вы же производите впечатление договороспособного человека.

— Нет.

— Да, я уже вижу, что погорячился насчет договороспособности…

— Нет!

Что она имеет в виду?

Впрочем, я не стал развивать эту странную тему.

— Послушайте, мне это начинает надоедать. Налицо мошеннические действия и вымогательство. Если будет подано заявление, никакой суд вас не оправдает. Тот факт, что супруги Теплеевы заявление пока не подали, это только вопрос времени и деликатности ситуации. Я пришел сюда не только как представитель закона, но и как близкий родственник пострадавшей в надежде разрешить вопрос миром, но если вы того не желаете…

— И вот живешь ты, такая, условно-усредненная правильная дура, — задумчиво отозвалась Червона… Червона Никитична. — Соблюдаешь профессиональный кодекс, рамки этики и даже налоговое законодательство. А тебя за это — во всех смертных грехах винят. И знаете, что, Иван Романович? Вот сразу же нестерпимо хочется нарушить.

— Что нарушить? — Подобрался я.

— Всё нарушить. Я бы с этических норм начала. И с профессионального кодекса заодно. Вот вы знаете, что я, например, владею гипнозом? Загипнотизировать бы вас, — мечтательно взглянула она в потолок. — В целях воспитания!

Злость на эту дуру, заигравшуюся в свои сверхъестественные силы, вспыхнула, словно в нее бензинчика плеснули.

— А загипнотизируйте! — Я радостно ощерился в ответ.

— Вы, Иван Романович, дурак? — Гадалка взглянула на меня с жалостью. Атмосфера накалялась. — Одно дело — мечтать нарушить кодекс и нормы. И другое дело — нарушать их.

Она смерила меня взглядом, без слов транслируя недосказанное “из-за какого-то мента”.

— Вы, Червона Никитична, аферистка. Мошенница, статья 159 уголовного кодекса УК РФ. Штраф, принудительные работы либо лишение свободы на срок до двух лет. И если не прекратите морочить голову моей сестре…

— Да не морочу я ей голову! Я ей вообще никаких советов не давала! Только четкий ответ на поставленный ею вопрос! И. Я. Не. Мошенница!

— Ну так докажите же мне это, Червона Никитична. Докажите!

Напряжение между нами можно было резать ножом. В какой-то момент мы встали, и теперь стояли друг напротив друга, разделенные столом. Гадалка стояла неподвижно, но у меня все равно было ощущение, что она покачивается, и кажется, я видел, как начал расплываться её зрачок…

А потом Червона.. Никитична качнулась и сорвалась место куда-то в сторону. Вернулась с ручкой и листом бумаги, обычной, формата А4.

— Пишите! — Рявкнула она злобно, и я ощутил мимолетный укол удовольствия от того, что она тоже в бешенстве и ярости.

Я снисходительно и неприятно улыбнулся, глядя на нее сверху вниз:

— Что писать?

— Пишите! “Расписка”! С новой строки — “Я, Сокольский Иван Романович”, какого вы года рождения? Вот его и пишите! “В здравом уме и твердой памяти даю право Кирилловой Червоне Никитичне применить ко мне ментальное воздействие, тип — гипнотическое внушение”!

Пристроив листок на стол, я писал под ее диктовку, ухмыляясь. Даже зачем-то вставил в расписку (да какая это расписка, Филькина грамота, блин, ни один суд ее не примет), что воздействие разрешено применить однократно.

— Дата! Подпись! — Все также свирепо диктовала мне Кириллова.

Я вывел витиеватый росчерк парафа, протянул ей бумажку.

Ну? Что ты теперь будешь делать? Заигралась ты, дура великовозрастная, в “Сверхъестественное” и “Зачарованных”!

Она взглянула мне в глаза. Опять возникло ощущение, что неподвижно стоящая передо мной женщина — симпатичная, если отбросить в сторону моральные аспекты — покачивается. Зрачки расширились, показалось, что там, в глубине черных провалов, вращаются в водоворотах галактики. В висках давило. А потом она открыла рот.

— До скорых встреч на мятых простынях цвета “мак”, — запела гадалка, и голос у нее оказался неожиданный.

Не сильный, не громкий, не низкий, не высокий — всепроникающий. Подчиняющий.

Зовущий.

— До скорых трепетных касаний содрагающихся рук, — выводил этот голос.

И мне вдруг стало нечем дышать. Желание, огромное, всепожирающее желание накрыло меня с головой.

Стой! Стой, дурак, ты что творишь! Остатками сознания и здравого смысла я понимал, что что-то не так, но желание пульсировало, билось, горело в паху и в голове. И я шагнул вперед.

Я хотел эту женщину больше жизни, она была рядом и она была согласна.

______________________________________________________________________________

В тексте в качестве установки Червона использует строки из песни Almary "До скорых встреч"

Дорогие читатели, у нас стоит ужасная жара, и вчера я "нишмогла". Завтра мне предстоит поездка, пусть и по приятному поводу, но в условиях "35 градусов по Цельсию в тени", а в понедельник - в тех же условиях, но неприятная. Будет ли прода в понедельник - не знаю, но очень сомневаюсь.

На всякий случай, заранее предупреждаю и приношу извинения!

09/07

Червона

Ощущение власти над человеком и ситуацией кружило голову. Пьянило не хуже молодого вина со змеиных виноградников. Я извивалась под тяжелым телом, прижавшим меня к кровати, и сходила с ума от вожделения — своего и горящего в чужом теле. И от своей преступной власти.

Одежда слетела легко и непринужденно, а в белье я умудрилась запутаться, и бюстгальтер тезка-Иван с меня сорвал, оставив красную полосу на коже ребер, но мне было на это плевать — я уже выгибалась навстречу губам, ласкающим мою грудь. Навстречу рукам, тискающим меня жадно, жестко и беспорядочно, так, будто ему все равно, где гладить, где сжимать, прихватывать.

Глаза у капитана были злые и голодные.

И, поймав его взгляд, я внутренне ухмыльнулась — и обхватила капитана за голову, притянув к себе ее, столь неосторожную, к себе. Впилась торжествующим поцелуем.

Ответный поцелуй был как укус, как электрический разряд — агрессивный и колкий.

Ой-ой-ой, напугал! Как будто я не знаю, что все, что происходит — происходит по моему слову. Как будто не могу остановить тебя в любой момент, хоть силой, хоть волей!

…не могу.

Не хочу!

И когда мужское колено толкнулось мне между ног, я покорно развела бедра. И подалась навстречу. И, принимая член, проникающий в меня медленно, неторопливо, обвила ногами мужчину ногами.

Мы замерли оба на какой-то момент, привыкая друг к другу. Наполненность, теснота, твердость и горячее нетерпение — давненько у меня не было этих ощущений. Тело, отвыкшее от сексуальной близости, вспоминало, каково это. Мышцы растягивались, дискомфорт, вызванный первым, слишком быстрым, все же, проникновением, уходил — и желание, подтолкнувшее меня на эту безумную выходку, снова поднимало голову. А в моей собственной голове становилось пусто-пусто, легко-легко.

А потом Иван начал двигаться. Сперва медленно, а потом быстрее, постепенно ускоряя темп, быстрее-глубже-сильнее, чертов олимпиец, и я постепенно забывала, кто я-где я-что я.

И скоро, полностью погрузившись в свои ощущения, я подавалась навстречу яростным толчкам, приветствуя каждый вскриком. Быстрее! Глубже! Сильнее!

Еще-еще-еще!

Мой оргазм выгнул меня дугой.

Ослепил.

Оглушил.

Испепелил.

Его оргазм обрушил на меня тяжелое обессиленное тело сверху и подарил вспышку упоительного самодовольства — вот я какая!

Полная гармония.

Так и должно быть!

-

— И что это была за хрень?

Мрачный голос нежданного секусального партнера (ну никак не подходит слово “любовник” к нашему случаю) вырвал меня из посткоитальной неги.

Я вытянулась в кровати всем телом, с наслаждением чувствуя. как трещат добротно размятые жилки, и просветила Ивана Романовича:

— А это, товарищ капитан, была наглядная иллюстрация, почему не следует давать малознакомым людям сомнительные разрешения, даже если вы уверены, что реализовать эти разрешения невозможно. А еще — пояснение, почему не следует бесить людей, утверждающих, что они обладают сверхъестественными способностями.

Я села в разгромленной постели, потянулась еще раз, задрав руки над головой и прогибаясь в спине, и поучительно пояснила:

— Ну ладно, я действительно со способностями оказалась. А если бы вы просто психом? Вы мне глаза на реальность раскрыли, а я после этого в окошко — фьють! От невыносимой тяжести навалившегося осознания. Вот что бы вы тогда делали, а?

И менторским тоном добавила:

— Чутче надо к людям быть, Иван Романович!

В принципе. в этом месте я уже готова была уклоняться от рукоприкладства правоохранительных органов. Но правоохранительные органы в лице отдельных своих представителей на провокацию не поддались. Только смотрели на меня хмуро, с выражением “Ты дура или притворяешься?”.

Ну, по-честному сказать, на этот вопрос однозначного ответа у меня не было, а ситуационный зависел от настроения, ресурсности и выгоды в моменте.

Некоторое время я ждала, что капитан все же озвучит этот вопрос вслух. Но он только перекатил желваки и вылез из кровати, принялся натягивать трусы. Бросил отрывисто:

— Если залетела (залетишь?) — поскачешь на аборт, как миленькая.

Пф-ф-ф! Тебя забыла спросить, что мне делать с моим телом. И с моими детьми.

— Не залечу, — закручивая волосы в узел, продублировала я вслух внутреннее фырканье.

Нагини не беременеют случайно. Для нас беременность — это всегда сознательный выбор. А вот некоторым, которые не обладают способностями змеелюдов, следовало бы предохраняться!

От резкости, с которой Иван натягивал на себя джинсы, сквозило раздражением. И он не преминул поделиться им со мной:

— Слушай, а ты от меня венерическое что-нибудь подцепить не боишься?

Я прищурилась, глядя на него.

— Да нет у тебя ничего.

— А я от тебя?

— А от меня ты только чуточку разумной осторожности получить можешь. Но это ты быстро вылечишь.

Кажется, мое легкомысленное спокойствие и полное довольство собой выводило капитана из себя. Но а я-то с этим что могу сделать? Я что, виновата, что я спокойная? И довольная собой! Нет, это он виноват — потому хороший секс это не только сиюминутное удовольствие, но и повышение уровня гормонов счастья в крови!

— Да черт побери! — Рявкнул Иван. — Ты мне скажешь, что это такое было?

И я сжалилась над человеческим подкошенным душевным равновесием:

— Я тебе сразу сказала — ментальное воздействие, тип — гипнотическое внушение.

И, не удержавшись, с невинным видом добавила:

— Но если тебе так уж важно докопаться до первопричин произошедшего, можешь спросить у моего соседа из сорок пятой!

Господи, казалось бы, мелкая гадость — а представить приятно, как капитану прилетит по мозгам от Васи.

— Ладно, пойдем. — Я встала с постели и, посчитав не обязательным одеваться полностью, запахнула легкий халатик. — Я там чудом балык от соседского кота спасла. Сделаю тебе бутерброд. Заодно о твоей сестре поговорим, раз уж я все равно взялась профессиональную этику нарушать.

Ели сосредоточенно и молча: балык, нарезанный тонкими темно-розовыми лепестками, так восхитительно, так невозможно красиво лежал поверх мягкого сыра на ломтях пшеничного хлеба, что осквернять его вкушение разговорами казалось кощунством.

Запивали крепким сладким чаем. С чаем, кстати, неловко получилось: я его зачем-то сунула на самый верх кухонного шкафа. У людей-то эта поверхность обычно пустует, а у меня заставлена всякой кухонной мелочевкой — ведь у нагов есть такой удобный змеиный хвост, с помощью которого так удобно доставать что угодно под самым потолком.

А вот в присутствии капитана пришлось обходиться без хвоста. Мы с капитаном не настолько близки, чтобы я показывала ему хвост!

И вот тут-то и оказалось, что для того, чтобы достать заварник, нужно стать сперва на табуретку, потом встать на цыпочки, а потом еще как следует потянуться.

Выражение лица, с которым Сокольский наблюдал эту картину — бесценно.

Бутерброды заканчивались стремительно. Я следила за их убылью с некоторым моральным удовлетворением. Видимо, во мне проснулось что-то древнее. женское, которое требовало накормить своего мужчину. Сокольский, конечно, не мой мужчина, но… Но то, с каким аппетитом он ел, грело все равно.

— Ладно, — объявила я, когда блюдо опустело. — Теперь, когда ты веришь, что я настоящая предсказательница…

— Кхм… — попрехнулся чаем Иван. — С чего бы это?

Я опешила:

— Но я же тебе доказала!

— Что ты мне доказала? — Изумился он. — Что владеешь техникой гипноза и можешь принудить кого угодно к чему угодно? Как это доказывает, что ты можешь видеть будущее? Что ты мне вообще хотела доказать?!

От искреннего охренения капитана я смутилась.

Нет, ну… Ну, если так ставить вопрос… Да бли-и-ин!

И вообще! Он все перепутал!

— Во-первых, я не могу “принудить кого угодно к чему угодно”. То есть, теоретически это возможно, а на практике — чем сильнее у человека внутреннее предубеждение против каких-либо действий, тем сложнее его к этому склонить ментальным воздействием. Вот так легко, как тебя сегодня, можно подтолкнуть только к тому, к чему человек и сам склоняется.

Капитан зыркнул на меня исподлобья, а я энергично закивала: да-да, нечего из себя невинную девицу корчить, ментальным воздействием я только подтолкнула самый первый камешек, а что случился обвал — это уже заслуга… эм… недотр… отсутствия личной жизни у капитана и моего мягкого женского обаяния.

Иван с хмурым видом отвел взгляд, а я продолжила:

— А во-вторых, я не могу видеть будущее. Вот прошлое можно увидеть, а будущего не существует. Есть вероятное развитие событий — и вот его можно предсказать. И попробовать изменить, кстати, тоже можно.

Я немного подумала, и честно добавила:

— По крайней мере, так дело обстоит в том варианте дара, который доступен мне. У тех, кто получил другое наследие и использует другие методики — возможно, дело обстоит иначе. Но если мы говорим о твоей сестре и ее случае, то там речь вообще не об этом. Дать прогноз на то, какие будут дети у пары людей и будут ли вовсе — это вообще не про предсказание будущего. Совершенно другая ветка дара. Это… это трудно объяснить, но в моих ощущениях, такой прогноз вообще не затрагивает будущего. Тут речь идет исключительно о физических кондициях вопрошающих, о совместимости их тел.

И о магической совместимости — но об этом мы капитану вслух говорить не будем, хватит с него пока, потрясения нужно выдавать понемногу, чтобы психика успевала адаптироваться.

— В общем, если с предсказанием будущего ошибиться, в целом, достаточно легко, то с прогнозом на будущее потомство — нет. Это вообще наша прямая специализация…

— “Наша”? — Вскинулся Сокольский. — Чья это — “наша”?

Да бли-и-ин!

— “Наша” — это таких как я! — Рявкнула я, и испытала сильное желание стукнуть по чем-нибудь… по ком-нибудь хвостом.

Все же он меня ужасно бесит, и дозы счастливого умиротворения. полученной от секса надолго не хватило. Я вспомнила об этом, и разозлилась.

И вскочила на ноги.

И зашипела:

— Ты, вообще-то, ко мне приперся сестру спасать — вот и решай, будешь слушать или нет! Ты сюда, вообще-то, не пожрать и потрахаться на халяву приперся! Господи, как же меня достала ваша семейка!

Выражение лица у Сокольского неуловимо изменилось, и будь я проклята, если то, что на нем мелькнуло — это была не гордость за свою семью.

С кем я связалась, а?

— Ладно, — вполне миролюбиво отозвался он на мой выхлоп. — Что там с Катькой?

Мой воинственный запал тут же сошел на нет. Я села обратно за стол и мрачно призналась:

— Да чтоб я знала!

Помолчали. Капитан не спешил нарушать тишину, выжидая, будто в засаде. А я действительно не знала, что сказать.

— Я над всей этой ситуацией третий день голову ломаю. Из головы не выходит! — Покосилась на Ивана, и с вызовом призналась: — Да, мне её жалко! Твою сестру. И что таково?! Что я, не живая, что ли? Имею право!

Он молчал, а я, свирепо посверлив собеседника взглядом и не дождавшись его реакции, вернулась в к предыдущей теме:

— Что это может быть, предположений нет, но одно могу сказать точно — это нифига не естественная херня. Если бы проблема была изнутри, в самой паре, прогноз на общих детей для обоих партнеров был бы одинаковый. А если прогноз выдает взаимоисключающие результаты — значит, проблема извне.

— И что с этим делать? — Вид у капитана был скептический, и у меня складывалось впечатление, что этот твердолобый мне так и не поверил, просто подкидывал реплики, которые я от него ожидаю, чтобы посмотреть на итоговый результат.

Это злило, но и мобилизовало.

— Разбираться. И, поскольку моей компетенции явно не хватает, придется кланяться и просить о помощи. Благо, специалистки покруче меня в этой области есть, и даже помочь, наверное, согласятся. В конце концов, дело касается беременной. Но тут есть проблема. Даже не одна.

— Какая?

— Во-первых, к этим специалистам придется ехать. И довольно далеко. Во-вторых…

Я посмотрела капитану в глаза, и твердо сказала:

— Я не стану работать бесплатно.

12/07

— То есть, сестру мою тебе жалко, но не настолько, чтобы помочь бескорыстно.

И вот вроде бы нейтрально сказал, без сарказма. Но моя рука сама потянулась к разделочной доске.

— То есть, твою сестру мне жалко. Но если оплатить решение их с мужем проблем предлагается мне, я начинаю подозревать, что решение этих проблем нужно мне больше, чем им. И не понимаю, какого черта.

Ладно. Раз уж взяла доску в руки — то сразу и вымою.

Вода зашумела и ударила в раковину, а я, энергично отмывая ароматы балыка с дерева,

— Ладно. Твоя позиция ясна. Ты боишься вложиться больше, чем заинтересованная сторона, — подал голос Иван.

Я вытерла доску, убрала ее в сушку. Вытерла полотенцем руки, тщательно расправила его. И села к Ивану за стол.

— Да, боюсь, — честно признала, не отводя взгляда. — Понимаешь, с моим даром легко схлопотать комплекс мессии. Начать наносить добро, причинять справедливость и пылающим мечом вершить добро. А это плохо, очень плохо. Мало того, что это верный путь к неврозу, психологическому выгоранию и смерти от истощения годам к сорока-сорока пяти. Это еще никому и не нужно. Я, конечно, люблю деньги, но в данном случае, готовность платить — это тот маркер, который понимает безошибочно определить: да, клиенту это нужно. Всучивать помощь силой — плохая, плохая идея.

— Поня-ятно… — задумчиво протянул Сокольский, покачал босой ступней, о чем-то раздумывая.

Красивые у него, кстати, ступни.

Интересно, это не извращение, считать мужские ступни красивыми?

— Ну? Что ты решил? — Поторопила я его.

Он дернул углом рта.

— Прости, но мне все равно не очень верится в то, что эти фокусы с предсказанием будущего — правда.

Бам! — Моя голова со стуком встретилась со столешницей. А потом еще два раза. Аккуратно, но с чувством.

— Понятно! Понятно! — Зашипела я, устав биться головой об стол. — Вот я чуяла, чуяла, что не нужно было тебя в постель тащить! Нужно было сразу на тебя всю твою подноготную вывалить!

— А чего ж тогда потащила? — На лице у Сокольского была смесь уязвленного самолюбия с профессиональным интересом.

— С этими вопросами — в сорок пятую квартиру! — Огрызнулась я. — Ладно. Давай руку.

— Правую, левую? — деловито уточнил Иван.

— Да плевать, можно вообще никакую! Это ни на что не влияет.

Но протянутую мне ладонь все же цапнула. Хотя это действительно ни на что не влияет.

Погружение в рабочее состояние далось тяжело, дар на рабочую мощность выходил неохотно. Ну, это ожидаемо, это оттого, что мне вообще не хочется в его грязном белье рыться.

Прикрыв глаза, я взглянула в не-здесь-и-не-сейчас.

— Ты родился в этом городе. Институт, армия, полиция. У тебя, кстати, хорошие карьерные перспективы — начальство тебя явно выделяет. Недавно мог получить повышение, но сорвалось… чего? Как это? Слушай, ты сейчас офигеешь — повышение сорвалось, потому что ты не женат!

Я сфокусировала зрение на реальности и на Сокольском:

— А! Ты, походу, знаешь… Ладно, проехали, смотрим дальше… — я снова “нырнула”, хотя любопытство грызло. — Родители умерли — не скажу точно, когда, но времени прошло прилично. Родственников много, но из близких, кажется, одна сестра. Да, это сестра — у вас с этим человеком общая кровная ветка. Девушки нет. Коллеги… Ну, тут у тебя, конечно, дохрена веток, и я их все смотреть не буду, мне за это денег не плочено, за бесплатно я корячиться не буду, но в целом могу сказать, что к коллегам ты относишься ровно. Фон спокойный, негативных пятен почти нет. Но и позитивных немного.

Я вынырнула из рабочего состояния и с любопытством взглянула на Ивана:

— Слушай, а это как? Как так может быть, чтобы у полицейского в отношениях с коллегами негативных пятен почти не было? При вашей-то профессии, которая очень по мозгам бьет. У вас там что, все святые?

Он хмыкнул, аккуратно забирая руку из моих ладоней.

— Нет там святых. Святых нигде нет. Я просто адекватно оцениваю своих сослуживцев и не ожидаю от них невозможного.

Нифига себе… Вот тут я Сокольского прям зауважала: не злиться на мудака за то, что он мудак, а просто делать на этот факт поправку — это, на мой взгляд, высший пилотаж. Отсюда уже один шаг до постижения дзена.

— Слушай… — Иван помялся, а потом спросил меня совсем не о том, о чем я ожидала. — А вот то, что ты пела, когда меня… гипнотизировала, это что… заклинание?

И с такой неловкостью господин капитан это все выговаривал, стесняясь слов “гипноз” и “заклинание”, что я не выдержала и заржала.

— Нет, Ваня. Это не заклинание, — заверила его, отсмеявшись. — Это была просто песня.

Хотела добавить, что заклинаний не существует, но вспомнила, кто мои соседи, и воздержалась от решительных заявлений: кто их знает этих нелюдей?

— И что, чтобы кого-то загипнотизировать, тебе нужно петь?

— Да не обязательно. Просто меня изумляет поэзия своей способностью компактной словесной формой задать такое количество ассоциаций. Очень удобно, знаешь ли: клиент сам раскрутит ассоциативный ряд в ту сторону, где у него в данный момент наибольшее эмоциональное напряжение. Главное — удачно подобрать наиболее подходящий к ситуации текст… Еще вопросы будут?

— Будут. Что там за история с попыткой набить морду коту?

12/07

— Чего?! — Взвилась я. — Ты тоже считаешь, что я не права?! Да он… да он! Эта сволочь надо мной издевалась! Там была мышь! Мышь!

— Слушай, может, я чего-то не понимаю, но ты, блин, кобру в квартире держишь! Ты ее в руки у меня на глазах брала! Что тебе какая-то мышь?

— Не трогай Татьяну! Татьяна — приличное животное! А это — мышь!

— Так, я понял, — Иван прикрыл кулаком нижнюю часть лица, но спохватился и руку убрал. — Ну, а случилось-то что?

— На лестничной площадке сидела мышь. Эта тварь шерстяная… я про кота! Так вот, он услышал, как я ору, прибежал, сел и… и… и молчал!

Да, конечно, “молчал”! Если бы он молчал, я бы так не бесилась — но нет! Этот мерзавец принялся толкать глумливо-мотивирующие речи. Вроде “ты змея, ты не должна бояться мышей” и “победи свой страх, иначе страх победит тебя!”. И интонации, главное, интонации издевательские такие. Но этого же Ивану не скажешь!

— И вот, я стою…

Под самым потолком стою, качаясь на хвосте, во всю его длину вытянулась, если бы могла — поджала бы свой бедный хвостик под себя и левитировала бы в воздухе, но я не могу! Но этого же Ивану тоже не скажешь!

— И вот я стою, ору… а он сидит внизу, смотрит мне в глаза и… А эта тварь — я имею в виду, мышь — посреди лестничной площадки! И, господи, Иван, ты же полицейский! Ты же должен уметь делать вид, что сочувствуешь, тому, у кого берешь показания!

— Я делаю! То есть, я сочувствую! Так, а дальше-то что?

— А дальше — мышь убежала. А кот остался. И я… разозлилась.

И атаковала его с высоты своего роста — своего настоящего роста.

— А он?

— А он схватил балык — я, когда мышь увидела, покупки уронила — вот он схватил, и бежать.

— А ты?

У Ивана на лице был написан искренний азарт и желание узнать подробности произошедшего, но что-то мне это ничуть не льстило. Я мрачно буркнула:

— А я догнала и отобрала.

А до этого три этажа гналась за ним с шипением “Отттай балыыык!”.

— Хотела еще ему наподдать, но промазала.

А жаль — но этого я Ивану я уж точно не скажу, вдруг он любитель котиков, зачем мне в его глазах создавать себе негативный образ. Мне с ним еще работать. Не с образом, с Иваном. Кстати о работе…

— Ну, что ты решил?

— Слушай, — Сокольский потер ладонями лицо, и я поняла, то, что он скажет мне не понравится. — Это все слишком… слишком радикальные изменения в моей картине мира. Мне нужно подумать.

— Ага. Ага… Знаете, что, Иван Романович… — еще на этом моменте по моему тону упомянутый Иван Романович что-то понял и начал вставать. — А катитесь-ка вы думать нахрен из моей квартиры!

Иван Романович, криво ухмыльнувшись, протиснулся мимо меня и скрылся в спальне — носки подобрать, не иначе.

А я осталась бушевать на кухне.

На кой черт, спрашивается, я ему тут исповедалась? Какого ляда откровенничала, отвечала на вопросы, которые вообще не его ума дело?!

Тьфу. Вот же дура. Непрофессионально вот так вовлекаться в чужие проблемы.

Сокольский собрал вещички и ушел, а я подошла к двери — запереть за ним, и зачем-то выглянула в глазок.

Широкая спина капитана маячила напротив двери в сорок пятую квартиру!

Злодейски расхохотавшись (мысленно, сугубо мысленно, чтобы не спугнуть назревающую дичь), я осторо-о-ожненько приоткрыла дверь, и обратилась в слух.

— Здравствуйте, уголовный розыск, капитан Сокольский, я к вам по поводу вашей соседки, Червоны Никитичны Кирилловой, — бодрой скороговоркой выдал этот Фома неверующий.

Кстати, мое отчество перед соседями палить было совсем не обязательно — оно мне четверть века возраста добавляет.

— Здравствуйте, — интеллигентный голос Васи было еле слышно. — Не знаю, чем могу вам помочь, Червона недавно здесь живет, но не думаю, что она может быть в чем-то замешана, она производит впечатление очень законопослушной… законопослушного человека!

Да, я такая! Спасибо, сосед! Прости, что помяла тебе дверь!

— Ага, замечательно, — все так же бодро откликнулся Иван. — Червона Никитична сказала, что я могу к вам обратиться с вопросом по поводу ментальных установок сексуального характера…

— Что? — Вася, все это время старательно смотревший мимо капитана, удивился, забылся, поднял голову…

И посмотрел Ивану прямо в глаза.

Я замерла, Вася замер, Сокольский замер тоже.

Секунда, другая, третья…

Капитан зашипел — не хуже чем я. Капитан выругался — много лучше и забористее, чем могла бы я. Спиной вперед отступил к лестнице (видимо, опасаясь поворачиваться к Васе задом), а потом позорно сбежал.

Вслед ему по ступенькам несся мой злорадный хохот.

Минут через пять, отсмеявшись, успокоившись и устыдившись, я поскреблась в дверь сорок пятой квартиры:

— Вась, Вася… Не обижайся, пожалуйста! Я не со зла, а из чистой вредности! Прости, я больше так не буду! Нет-нет дверь не открывай — я и так после нашей утренней встречи на капитана Сокольского оторвалась… Вась, слушай, у меня подруга есть, давай я вас познакомлю? Она симпатичная, характер у нее легкий… и поведение тоже не тяжелое. Вась, ну извини меня, Вась! Так что, я подружке звоню?

— Нет! — Раздалось из-за двери трагически-паническое. — Я все испорчу! После того, как мы поссорились, я съел с горя килограмм мороженного! И теперь у меня пропал голос и половина обаяния!

— Отлично! Раз ты не против — я звоню!

— Я против! У меня ничего не выйдет! Она будет меня ненавидеть!

— В смысле — "не выйдет"? Вася, я тебе точно говорю, если войдет — то стопроцентно выйдет! Навсегда там еще никто не застрял!

— Ты не понимаешь! — Дверь распахнулась, и Вася печально посмотрел мне в глаза.

— Вася! — рявкнула я, зажмурившись.

Твою мать, ну классическое же "не рой яму другому"!

— Вася, — сказала я, не открывая глаз, но уже спокойным голосом. — Не парься, все хорошо. Я как раз очень удачно привела в порядок гормональный фон.

Но подруге я все равно позвоню. Подъезд надо спасать.

14/07

Вернувшись к себе, набила в домовой чат негодующее сообщение “Если Василина Никаноровна из одиннадцатой квартиры продолжит выпускать своего питомца на самовыгул в подъезд — я начну выпускать своего!”

Прикрепила к сообщению фотографию Татьяны. Отправила.

Созвонилась с подругой. Владка, горгона на четверть по линии бабушки с материнской стороны, в авантюру вписалась с радостью и со словами “Инкубов у меня еще не было!”

Я в ответ уверила ее, то у этого инкуба горгон тоже еще не было. Мы еще немного поболтали, обсудили общих знакомых, ее и моих родственников, мои не купленные туфли из змеиной кожи (голубой питон!), Владкиного нового парикмахера (“Волшебные руки, просто волшебные — а ведь чистокровный человек), расцеловались в динамик и расстались.

В домовом чате царило веселье.

Алекс: Фото Василины вижу. А где питомец?

Василина: Прокляну!

Алекс: Сама? А, ну это не страшно!

Злорадно хихикая, я ткнула в иконку, чтобы рассмотреть бесстрашного парня поближе. Вау! Черт его знает, кто такой этот Алекс, но если у него на аве стоит реальное фото, то парень горяч, как полдень в Сахаре. Нет, как австралийский пожарный!

Мирослава: Поддерживаю требование прекратить выгул домашних животных на крышу! Они спугивают вдохновение!

Ядвига: Милочка, это не вдохновение, это голуби! Музы не обгаживают карнизы!

А эти две дамочки, кажется, из нашего подъезда. Про Мирославу ходили нехорошие слухи, что она поэтесса. Не знаю, почему эти слухи “нехорошие”, но квартирная хозяйка Алевтина Витольдовна так и сказала. И еще добавила — осторожнее с ней! А вот с Ядвигой мы оказались коллегами, я как-то перекинулась с ней парой слов — и с тех пор считаю, что лучше бы Алевтина Витольдовна “Осторожнее с ней!” говорила про Ядвигу. По крайней мере, Татьяну Ядвига вообще могла не бояться, Татьяна там по концентрации яда и рядом не проползала.

Ладышев: Мой питомец готов к выпуску всегда. Девы, вэлкам.

О, этот бедняга, кажется, тоже под Васисуалия попал…

Вика: Выпущенный без присмотра питомец считается десертом

Агния: Насилием в отношении зверушек проблему не решить, выпей сразу хозяев

Заржав в голос, я решила, что градус моей неприязни к вампирам, пожалуй, можно понизить. Я-то в любом случае Татьяну в подъезд не выпускать даже не планировала — мало ли, что там она там подцепит. А вот если Вика действительно выпьет противного Мурзаила, я ей что-нибудь приятное подарю. Например, ирригатор, зубы от шерсти отчищать.

Беня: Агния, так их! Нефиг выделываться! Лучше бы на асфальт новый скинулись. Копыта проваливаются по колено!

Не стала набивать сатиру в ответ “А кто этот асфальт копытами подолбал?”, потому что свой вброс на вентилятор я сегодня уже сделала, а хорошего понемножку.

Алина: Змея – супер! А можно нам немного яда для зелья?

Василина: Алефтина, прими меры! Одни квартиранты варят в квартире всякую дрянь, а другая собралась натравить на милейшего, безобидного котика ядовитую змеюку.

Неизвестный пользователь: Ггг. Скорее ядовитого котика на безобидную змеюку

О, не одна я так считаю!

Из чистой вредности набрала ответ Алине:

Червона: Алина, я ядом не торгую, у меня лицензии нет.

Червона: Алина, приходите, налью бесплатно, по-соседски!

Потом пользователь Олег прислал стикер “рукалицо”, и я подумала, что, в общем-то, я существо очень везучее: если бы капитан Сокольский пришел сегодня к моим дверям минут эдак на двадцать пораньше, то у моих дверей он бы застал не взбешенную ведьму Валентину Никаноровну, а голого (голого!) пользователя Олега, который выговаривал мне за немотивированную агрессию в адрес пятиэтажки. Во время драки с котом я мимо кота промахнулась, а мимо несущей стены, оказывается — нет.

Не знаю, что побудило странного мужика читать мне морали нагишом, но эффекта он однозначно добился, драться со стенами я после этого стопроцентно зареклась!

В общем, хватит с меня на сегодня, пожалуй, общения с соседями

Отложив телефон, я попыталась ухнуть в “Ведьмака” — но поняла, что он увлекает меня еще меньше, чем соседи в домовом чате.

Настроение было маятным, беспокойным. И, плюнув на все, а особенно на то, на дворе ранний вечер, я легла спать….только для того, чтобы через несколько часов проснуться с криком в темноте, в холодном поту и с панически колотящимся сердцем.

Трясущимися руками нашла телефон. Твою мать. Почти час ночи.

Уронив руку с телефоном себе на грудь, мимоходом отметила, что пальцы у меня ледяные, и отмахнулась от этой мысли.

Вот же гадство! Приснится же такое!

Меня потряхивало, желудок сжимался комом и подумывал подняться к горлу, и я вместо того, чтобы собраться и решить, что мне делать, старалась не вывернуться наизнанку.

Кое-как взяв себя в руки, стараясь не потревожить бунтующий желудок, я подтянула себя в положение сидя. Нашарила затерявшийся в постели телефон, и глубокомысленно уставилась в экран.

Вот какого я не взяла у него телефон?

Такого, что я не собиралась ему звонить. Я рассчитывала, что либо он денька через два-три сам явится, либо пошел он нафиг, мне оно не надо.

А теперь мне, оказывается, надо, а телефона его у меня нет.

Ладно. Пойдем длинным путем.

Открыв список вызовов, я отлистала его до нужной даты. Вроде, этот. Вызов.

Я надеюсь, они не переводят телефон на ночь в режим “Не беспокоить”. А то я откровенно не сильна в ритуалистике, и мой корявый ритуал скорее меня саму доведет до истерики, чем обойдет простейшее ограничение.

— Алло? — Перебил мои нетерпеливые мысли хриплый спросонок женский голос.

— Екатерина? Здравствуйте. Это Червона, гадалка. Нет-нет, ничего не случилось! Мне нужен номер телефона вашего брата.

15/07

— Моего брата? Откуда вы знаете моего брата?..

— Я ясновидящая, блин! — Огрызнулась я.

Так, спокойно. Теплеева тебе ничего не должна. А что тебя среди ночи разбудили — так, прикинь, и ее тоже.

Уже более спокойным тоном, пояснила:

— Ваш брат приходил ко мне сегодня днем. А теперь мне нужен его номер.

Но Катерина в моих словах услышала что-то не то, потому что вскинулась:

— Не слушайте его! Я Ваню ни о чем не просила! Да я даже рассказывать ему не хотела, я же знаю, какой у него характер — но он как-то сам из меня всё вытянул. Но я не думала, что он к вам полезет! Я ему говорила, чтобы не смел!

— Кто там, Кать? — послышался на заднем фоне голос Андрея Теплеева.

Я услышала, как Катерина в сторону ответила “Не важно!”, видимо, прикрыв динамик, а потом уже мне, и голос ее звучал категорично и твердо:

— Червона, если он вам угрожал — да конечно он угрожал, о чем тут думать, что я Ивана не знаю — словом, забудьте, что он вам наговорил, никакого заявления не будет, у нас с мужем к вам претензий нет!

Потом охнула, в трубке раздалось невнятное возмущенное “Андрей!”, и вместо Катерины я услышала ее мужа:

— Не смейте преследовать мою жену! Хватит! Я ясно вам сказал, чтобы вы не смели… Если не хотите проблем — оставьте Катю в покое!

— Да нужны вы мне, идиот! — Не осталась в долгу я. — Пригорели да пахнете, век бы вашу семейку не видала! Телефон Сокольского мне быстро дал!

Агрессивный наезд сбил напор Теплеева, он замолчал. А потом — бросил трубку.

И пока я покрывалась чешуей, доходя до крайней стадии озверения, телефон бзынькнул сообщением. Незнакомый абонент (ладно, знакомый, просто не внесенный в телефонную книгу) прислал мне номер телефона.

Если Теплеев прислал мне какой-нибудь левый контакт, он об этом пожалеет. Из каких бы сообщений не исходил.

— Алло!

Кровожадные мысли пришлось отставить: голос, ответивший на звонок, был мрачный, но правильный. В него вплетался шум движущегося автомобиля, и я,вспомнив детали своего сна, рявкнула:

— Сокольский, куда ты едешь?

Я, конечно, задним умом понимала, что меня заносит на поворотах, но погасить набранный для предыдущей склоки разгон вовремя не успевала.

В трубке некоторое время переваривали такое небанальное вступление.

— И вам доброй ночи, Червона Никитична!

— Еще раз назовешь меня по отчеству, и…

— И что?

Ирония сочилась из трубки, и я подобрала упавшие поводья.

— И ничего, — буркнула на остатках выхлопа.

Не обещать же ему глупости вроде “И у тебя до конца жизни вставать будет только на Васю”. Уже вполне вежливо и по-деловому продолжила:

— Куда бы ты ни ехал — остановись.

Сокольский хмыкнул, и я отчетливо представила, как ситуация выглядит с его стороны: среди ночи звонит озабоченная истеричка, предъявляет невнятные претензии и чего-то требует. Стало кристально ясно, что меня сейчас пошлют, всё случится, как случится, и мне придется как-то с этим жить.

— Дим, останови.

— Вань, ты чего?

— У нас не горит. Дайте мне пять минут, парни.

Слова, обращенные не ко мне, застопорили разгоняющийся маховик паники. Кажется, этот эмоциональный шторм неспроста, и пророческий сон не прошел для моей психики даром. С истинными пророчествами я раньше не сталкивалась, так что сюрприз-сюрприз.

Я прижала телефон ухом и пошла искать, куда сунула заветный бутылек с успокоительным. Кажется, в дверцу холодильника.

По ту сторону телефонного разговора хлопнула дверца автомобиля, отрезая ворчание незнакомых мужиков, и Сокольский спросил:

— Ну?

— Куда бы ты ни ехал — не едь туда.

Снова ироничный хмык.

— Червона Никитична, вы говорите странное. Давайте вы скажете, что у вас случилось, я поглажу вас по голове, и мы разойдемся по делам: вы — спать, а я — ловить преступников? И, заметьте, я предельно миролюбив — несмотря на то, как мы сегодня расстались.

А как мы с ним расстались? Что не так?

А! Это он про Васю?

Или… ну, да, не стоило ржать ему в спину.

Ну, учитывая, как мы расстались — он действительно предельно миролюбив.

Я вздохнула:

— Сокольский, мужик, к которому вы едете — вооружен. И будет стрелять.

— Откуда информация? — Деловито уточнил Иван.

И я подтвердила худшие его подозрения:

— Оттуда. Вы войдете, с правой стороны будет просто стена и шкаф в дальнем углу. Справа будет видно распахнутую дверь на балкон, и сам балкон — открытый. Ты начнешь разворачиваться влево, и в этот момент он выстрелит. Сокольский, он будет в шкафу. Прямо напротив двери. Выстрелит сквозь шкаф, попадет в… в корпус. Я не рассмотрела, выжил ты или погиб, но… — я вспомнила сон, графичные подробности, и голос дрогнул. — В общем, тебе так разворотило грудь, я сомневаюсь, что были какие-то шансы.

Иван помолчал. Потом усмехнулся внезапно:

— Ты же говорила, что для предсказания тебе нужно, чтобы человек был перед глазами?

— Сокольский, не путай, пожалуйста, предсказание и истинное пророчество. Между ними разница примерно как между адвокатом и прокурором: первого можно нанять, второй действует исходя из своих соображений.

— Ну не совсем так… но, для человека сугубо гражданского, ты неплохо уловила суть, — судя по голосу, Иван улыбнулся.

А судя по улыбке — нарисованная мной картина его не очень-то впечатлила.

Господи боже, да за что ж ты свалился на мою голову, дундук упертый, баран твердолобый! Чтоб тебя!

Ой, не, не надо “чтоб”!

И с этой мыслью решительно открыла холодильник. Умиротворяющий эликсир действительно оказался в дверце.

А барант и дундук, тем временем, бодрым и противным официальным голосом объявил:

— Спасибо за предупреждение, Червона Никитична, я принял вашу информацию к сведению!

— Сокольский! — Я открутила пробку и нацедила в чайную ложку темной пахучей жидкости.

Глотнула, скривилась и выдохнула:

— Я же просила! Оставь в покое мое отчество!

— Ладно, договорились! — Неожиданно легко согласился он. — Ложись спать. Всё будет хорошо. Пока!

Он прервал соединение, и я поняла, что всё. Я сделала, что могла. Дальше долбиться в эту стену бесполезно.

Так. Аптекарь, вроде бы, говорил, что чайную ложку эликсира нужно разводить в стакане воды…

С ненавистью взглянув на телефон, я пихнула его на стол, и, открыв кухонный кран, полакала прямо из-под крана — как в детстве, когда тонкости вроде фильтрования и кипячения воды жителями города были далеки и недоступны моему пониманию.

Скривилась от противного привкуса на языке и закрыла кран: будем считать, стакан воды я выпила.

На глаза попалась инструкция к успокоительному, и я зачем-то развернула ее, бездумно пробежала глазами…Взгляд зацепился за раздел “возможные побочные эффекты”. Что… Что? “Возможно отрастание щупалец”?

Так. Так.

Я вдохнула, выдохнула, прикидывая, куда бежать и что делать.

Но, кажется, успокоительное уже начало действовать, потому что я плюнула на все и пошла спать.

А со щупальцами, если отрастут, завтра решу, что делать.

17/07

Утро началось с поиска щупалец.

То есть, утро началось со грохота во входную дверь, устроившего мне внеплановую побудку.

Но проснувшись, первым делом я бросилась не двери, а проверять — отросли у меня за ночь побочно-успокоительные щупальца, или обошлось?

Стремительно ощупав все участки тела, доступные для самоощупывания, я немного успокоилась, завернулась в халат и пошла выяснять, кого там черти принесли. В глубине души надеясь, в глубине души надеясь, что как принесли — так и унесли, пока я возилась: клиентов я рано не принимаю, а общаться с соседями никакого желания не было.

Впрочем, капитан Сокольский, обнаружившийся в глазок, не относился ни к тем, ни к другим.

— Живой? — Я смерила его мрачным взглядом, чтобы он ни в коем случае не подумал, что я рада этому обстоятельству.

Или тому, что ради этого мне пришлось среди ночи устраивать цыганочку с выходом.

— Твоими стараниями, — устало, но бодро отозвался Иван, напрочь игнорируя моё недовольство. — Если пустишь — расскажу, что там было, и обсудим, как спасать Катьку.

Любопытство — сила древняя и непобедимая, так что пусть и без охоты, но капитана я в квартиру впустила.

А как он оказался вместо гостинной на кухне, жующим яичницу, запивающим ее крепким сладким кофе с молоком, я не знаю.

Какая сила заставила меня жарить яичницу и варить кофе — не знаю тоже.

— Мы на этот адрес, в общем-то, с формальной проверкой ехали, никого там не должно было быть. Расслабились, конечно… Знаю, это мы зря — как показывает практика, как раз на таких вот выездах, где никакого головняка не ждешь, самая жесть и случается. А подай соль, пожалуйста… спасибо! Но я к тому, что если бы ты не предупредила, как раз как ты сказала, и вышло бы. Да и с предупреждением… я, уж извини, поверил только когда в квартиру вошли, а там коридор, в торце шкаф, а слева — открытая дверь на балкон.

Ты посмотри, не сразу он мне поверил! Вот подстрелили бы тебя — знал бы!

Несмотря на то, что Сокольский отвлекался на разговор, яичница исчезала с катастрофической скоростью.

Нарезая бутерброды, я утешала себя тем, что это не для него, мне же и самой надо чем-то позавтракать…

А вообще — это Вася виноват! Я надеюсь, Владка отомстит ему за меня.

А Иван рассказывал дальше:

— Шкаф старый, между дверцами — щель. Хрен его знает, что он в нее видел, но видеть мог только в нее. Если бы я не ждал, то и внимания не обратил бы. А так — сразу из поля зрения отошел. Своим знак дал, чтобы не шумели, там бутылка пустая валялась — ею дверцу подцепил, потянул. Я думал, этот утырок из шкафа выскочит, чтобы цель найти, а он прям так на движение дверцы и шмальнул. Как ты и говорила, сквозь дверцу. Ну, а раз он ствол так удачно разрядил, то мы его и повязали оперативно. В общем, пока его в камеру сунули, чтобы в себя пришел. Как наркотический приход отпустит, будут допрашивать… Слушай, Червон… Блин, как неудобно-то к тебе без отчества обращаться, а!

— Ваня, — мрачно перебила я.

— Что?

— Без отчества ко мне можно обращаться “Ваня”.

— Серьезно? — он почему-то ужасно развеселился. — Так ты не шутила, когда говорила, что мы тезки!

Я сделала чопорное лицо:

— Я крайне редко шучу с полицией.

Сокольский ухмыльнулся:

— Да? А с соседом из сорок пятой квартиры — это значит, не шутка была? Ладно, ладно не злись! Лучше расскажи, это что вообще такое было? Ну, с пророчеством.

Вот же… цепкий, как клещ. С темы так просто не уведешь, одно слово — опер.

— Отстань, а? — Попросила я искренне, не пытаясь больше юлить. — Я тебе тайны профессии открывать не обязана. А штуку эту на службу не поставишь: истинные пророчества приходят стихийно, повлиять на них нельзя. Все, закрыли тему: помогла — и скажи спасибо.

Он посмотрел на меня серьезно.

— Спасибо.

Даже есть перестал — вот как серьезно.

Ну, или это просто потому что яичница закончилась.

Сердито отобрав у капитана пустую тарелку и сунув ее в мойку, я поставила перед ним другую, с бутербродами.

— Знаешь, куда можешь запихнуть свое “спасибо”? — Спросила с той ласковостью, заслышав которую опытные люди обычно разбегались не оглядываясь.

Этот только ухмыльнулся:

— Знаю! На банковский счет!

И откусил здоровенный кусок бутерброда.

— А кофе еще не сваришь?

— И не надейся, — фыркнула я, засыпая в турку кофе, — отделаться деньгами. Будешь должен мне услугу.

Иван погрустнел, но со вздохом признал:

— Справедливо. Слушай, я так ввалился, готовкой тебя озадачил… может, тебе чего-нибудь помочь?

Он что, думает, что я откажусь? Да сейчас, конечно. Правда, дел для него, как назло, нашлось, но я поднапряглась:

— Будешь уходить — мусор вынесешь.

— Договорились. Так, со мной мы разобрались. Что там с Катериной?

Я помрачнела. И вот надо же было ему смазать миг моего бытового торжества?

Разливая кофе по кружкам, призналась:

— С Катериной надо ехать к моей родне. Причем с Андреем — смотреть в любом случае придется на обоих. И, поскольку обращение за помощью дорого обойдется моему самолюбию, вам это просто дорого обойдется.

— Не вопрос, — отозвался Иван.

Хотя, конечно, погрустнел

Я же наоборот, повеселела. Села за стол, притянула к себе кофе, бутреброд с сыром посимпатичнее.

— Значит, так, — прикинув в уме, что к чему, объявила я. — С вас — конкретная дата поездки, деньги, Катерина, ее муж… в идеале, конечно, в молчаливом состоянии, но я невыполнимого не требую, и транспорт. С меня — навигация и обеспечение приема Теплеевых нужными специалистами. Ну, это уже на месте. И вот еще что. Я почти уверена, что наши смогут определить, в чем корень их беды. Есть шанс, что это поможет решить их проблему. Шанс, а не гарантия.

Я внимательно смотрела на Сокольского, чтобы быть уверенной, что мои слова до него дошли, что они услышаны и приняты к сведению.

— Гарантий им никто не даст. Учтите это, пожалуйста, когда будете принимать окончательное решение о поездке. По большому счету, я предлагаю вам купить за вполне ощутимые деньги кота в мешке. Хорошо подумайте, нужен ли он вам.

Иван покачал в пальцах чайную ложечку:

— А если они не захотят никуда ехать на таких условиях?

Я пожала плечами:

— В таком случае, я останусь с неудовлетворенным профессиональным интересом и услугой, которую ты мне должен, в загашнике. Неплохой расклад — особенно если сравнивать его с вашей семейкой, обманутой в ожиданиях.

Иван, о чудо, смутился:

— Слушай, да не собирался я тебя сажать! Просто хотел, чтобы ты Катьку успокоила… Ладно, если мы всё, то мне пора, нужно поспать хоть чуть-чуть, перед тем, как к Катерине с Андреем идти. Где там твой мусор?

Выезжать решили рано утром. Из врожденного сволочизма я потребовала отправиться затемно, упустив из виду, что отправляться затемно придется всем, кто планирует ехать. Да, и мне тоже. Да, для этого придется проснуться. Затемно. В четыре утра. Твою мать, о чем я думала?

Но зубы сцепила и план не переиграла.

Правда, будить меня пришлось Сокольскому — будильник не справился.

Впущенный в квартиру, он завис у террариума, пока я умывалась, одевалась и думала, хочу ли я завтракать или у меня все же есть совесть.

— Теплеевы нас внизу в машине ждут? — Со вздохом спросила у капитана, прикидывая, что доставит мне меньше дискомфорта: приглашение их к себе и к столу, понимание, что я опоздала и продолжаю усугублять ситуацию или пустой желудок?

Иван побарабанил пальцами по стеклу, привлекая к себе внимание змеи.

— Ждут. Но не внизу, а у себя дома.

Я мимолетно удивилась — чего это он сперва заехал за мной, а не за ними? Но спрашивать не стала.

— Поедем на двух машинах.

— Господи! Дай тебе бог здоровья! — Взликовала я.

Иван хмыкнул, и пояснил, не оглядываясь на меня:

— Я решил, что запирать вас в одном салоне на все время пути — антигуманно и противоречит общечеловеческим ценностям. — Он снова постучал по передней стенке террариума. — Нет, ну почему, все же, “Татьяна”? Что за странная кличка для змеи?

— Нормальная. Я просто струсила назвать ее Натальей, — привычно объяснила я, ничего не объясняя, и ухватив Ивана за руку, буксиром поволокла на кухню. — Раз Теплеевы у себя дома, а не под моим подъездом, перехватим чего-нибудь по-быстрому.

Он послушно пошел, на ходу доставая из кармана телефон:

— Алло, Андрей? Выезжаем на полчаса позже. У нас тут… небольшая задержка.

Выслушал ответ, отключил телефон и объявил:

— Все нормально, Катька тоже еще не собралась.

Ладно, сделаю вид что шовинистическое мужское “Все женщины — копуши” на его лице мне привиделось.

Теплеевы все же ждали нас под подъездом — правда, совсем недолго, стоило им позвонить, и мы спустились. И лишь увидев, как осунулась Катерина — так, что это было заметно и в предрассветной мгле — я поняла, что Теплеевы, в отличие от меня, вполне возможно, задержались не из-за того, что “все женщины копуши”.

Катерина, сидевшая в распахнутой настежь машине, увидев меня, встала:

— Червона, спасибо вам.

Я мысленно чертыхнулась: Сокольский что, не объяснил им. что все еще вилами по воде писано?

— За Ивана, — пояснила она. — А еще, Андрей хочет перед вами извиниться.

И не знаю, кому как, но мне послышалось в ее голосе лязганье ружейного завтвора.

Теплеев, ожидавший нас опершись задом о машину, выпрямился, взглянул на меня:

— Извините меня, Червона. Я сожалею, о том, что позволил себе лишнее.

Или он тоже прекрасно слышит оружейную сталь в голосе жены, или одно из двух.

— Как она? — Спросила я у Ивана, когда мы расселись по машинам, и захлопнувшиеся дверцы надёжно отсекли возможность Андрею и Екатерине услышать наш разговор.

Сокольский дёрнул головой, на лице у него мелькнуло непередаваемое выражение из смеси досады, злости и беспомощности.

— Аборт должны были делать позавчера. Катька подняла вой и не пошла.

Машина бодро рысила вперед, выбираясь из города, и Иван сосредоточенно смотрел на дорогу. А я — на него, отмечая, как перекатываются желваки на скулах, когда он сжимает челюсть. И рассказывал он, словно через силу:

— Я, когда к ним шёл, думал, что Андрей придётся долго уговаривать. Меня бы точно долго уговаривать пришлось. — Он снова дёрнул головой с тем самым выражением, которое появляется у людей, привыкших быть сильными, и неожиданно оказавшихся беспомощными перед обстоятельствами. — А он и глазом не моргнул когда я предложил поехать к чёрту на кулички по наводке гадалки.

Иван помолчал, и добавил тихо:

— Мне кажется, ему плевать, куда ехать и что делать, лишь бы делать хоть что-нибудь.

Нда… Наверное, можно было и не выдавливать извинения из человека, которому и так столь очевидно плохо. Впрочем, извинения были не моим пожеланием и инициативой, а сугубо заслугой его собственной жены. Утешив себя таким образом, я устроилась в кресле поудобнее и постаралась разменять душевные терзания на крепкий сон человека с чистой совестью.

Вскоре мне это с блеском удалось.

Иван

Четыре часа в дороге — так себе удовольствие. На любителя (я — не он). Кириллова, которая должна была исполнять обязанности штурмана и страховать навигатор, своими обязанностями бессовестно пренебрегала, то и дело проваливаясь в дрему и реагировала только на изменения в движении.

Тогда она включалась, выходила вместе со всеми размять ноги или выпить кофе на заправке, немного трепалась со мной обо всем и ни о чем, снова впадала спячку.

До пункта назначения оставалось еще прилично, когда на обочине абсолютно пустой дороги возник экипаж ДПС.

— Старший лейтенант Рябушкин. Предъявите ваши документы.

21/07

Мои корочки старший лейтенант Рябушкин только взглядом мазнул. Поцокал языком:

— Стыдно, товарищ капитан. Вы, как представитель органов правопорядка. должны показывать пример на дороге. А вы… Так что документы — предъявляем. Права и документы на машину.

Привычная ставка на служебную солидарность не сработала.

— Старлей, слушай, ну не начинай, — миролюбиво предложил я. — Ну, превысил. Дело житейское.

— Вы, капитан Сокольский, собой рисковать можете сколько угодно. Но вы думайте, кого везете.

Дэпээсник на мировую не пошел, а я бросил быстрый взгляд на пассажирское кресло: а кого я везу?

Червона на пассажирском кресле приоткрыла один глаз и недовольно взглянула на Рябушкина.

В зеркале заднего вида отразилась машина Андрея, которая съехала с дороги и прижалась к обочине.

И хотя ехали мы караваном, с одной скоростью, но второе авто резкого старлея заинтересовало мало.

Червона открыла второй глаз, и нехотя перешла в сидячее положение из лежачего:

— А что, прям сильно нарушили? — Скептично уточнила она.

— Километров эдак на двадцать, — благодушно отозвался дэпээсник, листая мои документы.

— Рябушкин, ты охренел? Двадцать километров — это в пределах погрешности измерительных приборов! — От возмущения Ваня выпрямилась окончательно.

— Это твой водила охренел, — старлей даже не дернулся осадить гражданское лицо, хамящее сотруднику ДПС при исполнении, и я окончательно убедился, что они знакомы. — Двадцать кэмэ — это от границы погрешности.

— Слушай, ну серьезно, — предпринял еще одну попытку я. — Дорога пустая, машин нет. Никакой опасности.

Но коллега проигнорировал мои слова, словно меня в машине вообще не было.

— В общем так, Ванька, дальше вы едете либо как приличные люди, либо под моим конвоем. Выбирай.

— То есть ты, старлей, открытым текстом говоришь, что покинешь пост? — Начал злиться уже и я.

Широкая ответная улыбка больше напоминала оскал:

— Да похрен. Выговором больше, выговором меньше.

— Слушай, может ты мне просто на месте штраф выпишешь?

— Не извольте сомневаться, — улыбка Рябушкина стала еще шире. — Непременно выпишу!

— Как одноклассника тебя прошу, Рябушкин, не будь сволочью, собака! — Рявкнула Червона.

— Не могу я не быть сволочью, — грустно отозвался продавец полосатых палочек. — Через что всю жизнь и страдаю!

— Ты всю жизнь страдаешь, потому что мазохист, — фыркнула Ваня. — Ну какой штраф, а?!

— Пятьсот рублей!

— Позорище, — мрачно буркнул я.

— Позорище, — согласился старлей.

Ванька откинулась на спинку сиденья и застонала:

— Признайся, Рябушкин! Ты пошел служить в ГИБДД, потому что тебе нравиться выскакивать на людей из засады и кусать!

— Не-а, я в ГИБДД пошел, потому что у нас династия. Еще прадед мой, Кондрат Дмитриевич, в рабоче-крестьянской милиции в автоинспекции служил. За ним и дед, ну, отца моего ты знаешь, а теперь вот и я.

— Женька, какой же ты душный. Как был говнюком — так и остался.

— Не-а, — Рябушкин ухмылялся с таким довольством, что так и тянуло вмазать ему в рожу. — Я вырос над собой!

— Как тебя начальств терпит, — проворчала Червона, уже сдаваясь.

— С трудом. Но ему деваться некуда — попробуй меня уволь, тут же говно польется. Но я так считаю, что будь таких душных, как я, в нашем батальоне больше — у нас на дорогах порядок был бы. Ну… или начальник мой застрелился бы. Тоже хо… тоже вариант.

Старлей торжественно вручил мне мои документы с вложенной в них квитанцией на уплату штрафа, дружелюбно кивнул Ваньке (она фыркнула и отвернулась) и отошел.

— Чего стоим? — Мрачно уточнила Червона. — Ждем, пока Рябушкин передумает и вернется пообщаться?

— Подожди…

Ну, так и есть: принципиальный Рябушкин подошел к машине Катьки и Андрея, козырнул, представляясь…

— Твою ма-а-ать! — Простонала Ваня, бессильно откидываясь на сиденье.

С места тронулись мы только через полчаса.

Червона сидела надувшаяся, как мышь на крупу.

Ехать в одной машине со злой бабой — и так удовольствие ниже среднего, а если она еще и гадалка с задатками гипнотизера… Не-не, нафиг!

— Слушай, ну, по сути-то он прав. Я действительно превысил, нарушил, а потом еще попытался корочками отмахаться… Кстати, обычно это срабатывает.

Ваня одарила меня взглядом. Даже ВЗГЛЯДОМ.

Ладно, попытка утешения не удалась. Понял.

— Зато дороги тут у вас хорошие! — Бодро сменил я тему. — Даже не ожидал, если честно. На редкость прям.

— Ой, это очень смешная история! — Оживилась Червона, и я незаметно выдохнул. — Ну, по крайней мере — поучительная. Я тогда еще в школе училась, так что это при мне было. У нас тут раньше дороги были просто убитые, постоянно. Только асфальт постелят — он уже убитый, и снова латочный ремонт. И так сколько себя помню. А в Виноградаре, между прочим, в сезон машины мотаются туда-сюда днем и ночью. Плохие дороги нам поперек души: техника убивается, ремонт дорогой, простои, опять же… В общем, себестоимость продукции растет — привлекательность падает. Мама, как председателем стала, долго с дорожниками воевала, чтобы поскромнее воровали, а то местные производители убытки очень уж несут, а в ответ ей только отписки приходили, в духе “состояние дорог обусловлено нарушениями условий их эксплуатации”. Мол, это сами местные и виноваты, что технику с перегрузом гоняют. А что летом асфальт даже под моим весом проминался, а под машиной даже пустой, и вовсе собирался складками — это, как бы, не причем было. Ну и мама однажды психанула. И к главе районного управления дорожного строительства приехала на прием группа неравнодушных пенсионерок. И, ты знаешь, честнейший мужик оказался! С тех пор у нас в районе конфетка, а не дороги!

Я уважительно присвистнул поражающей мощи “активных пенсионерок”: Черовне двадцать восемь, школу она, выходит, закончила лет десять-одиннадцать назад…

— Это что, ваши установки столько времени держатся?

— Не-а. Тетки раз в год к главе дорстроя ездят, подновляют. Он, правда, каждый год очень пытается увильнуть, но от предсказательниц, нацеленных на встречу, фиг увильнешь.

23/07

— Теть Маша!

Червона небрежно стукнула калиткой и по-хозяйски прошла во двор. Мы трое втянулись за ней, как утята за мамой-уткой.

Двор, ограниченный большим, старым домом справа и хозяйственными постройками слева, накрытый виноградником, перекинутым от крыши к крыши, выглядел одновременно ухоженным и слегка запущенным.

Виноград бросал густую резную тень и немного растительного сора на бетонное покрытие, на длинный деревянный стол с лавками с обеих сторон. Атмосферу легкой безалаберности подчеркивали небрежно брошенная на лавке кофта, ярко-голубой таз посреди двора и спящая на столе кошка.

— Гав? — с отчетливо вопросительными интонациями поинтересовалась из-за нашей спины.

Я оглянулся: в тени ворот из будки выглядывала здоровенная псина в роскошной шубе песочного цвета.

— Не, не “гав”, — уверенно отозвалась Червона, и песочное чудовище сочло этот аргумент убедительным: сложило башку на лапы и, прикрыв глаза, погрузилось в сладкую бдительную полудрему.

Червона смело прошла вглубь двора, а я задержался, пропуская вперед Катерину и вставая так, чтобы находиться между женщинами и конурой.

Судя по размеру головы (и отдельно — размеру пасти), ее обитательница если и уступала мне в весе, то вряд ли существенно. Судя по отсутствие всяких признаков цепи и предупредительной таблички на воротах — это вообще никого не парило.

Табельное осталось на работе, в сейфе, и осознание, что Червона — ясновидящая, и вряд ли допустит, чтобы клиентов, заплативших ей такие деньги, сожрала собака, было слабой ему заменой.

— Явилась, значит, — констатировала женщина вышедшая откуда-то из глубины двора, и тем самым отвлекла меня от тихой грусти по недоступному стволу. — Насовсем, что ли?

— Здрасьте, теть Маш! Ну, какой “насовсем”? — Бодро отозвалась Червона, и кивнула в нашу сторону. — По работе!

Тетя Маша в ответ хмыкнула, словно наше присутствие действительно что-то в словах Червоны объясняло.

Рослая и крепкая, неопределенного возраста (возраст не определялся в границах от шестидесяти до девяноста), хозяйка двора была отдаленно похожа на саму Червону — но не родственным сходством, а, скорее, общим типажом. Цветастый халат, белая косынка на голове, седина, морщины и очень цепкий, ясный взгляд. Абсолютно не старческий.

— Мне, теть Маш, помощь нужна!

Тетя Маша вздохнула. Окинула нас скептическим взглядом. Скривилась. Снова окинула взглядом — отдельно Катьку с Андреем, отдельно, более заинтересованно, меня. Еще раз вздохнула. Посмотрела на Червону — с недовольством, неодобрением и еще кучей явно читаемых “не”. Повторно скривилась. И сдалась:

— Ну, садитесь. Рассказывай, что там у тебя… Брысь, зараза!

От резкого перехода к агрессии и хлопка по столу вздрогнула Червона, я, икнула Катерина и дернулся загородить жену Андрей. Даже собака сказала “Вуф!” из будки. Отреагировали все, кроме кошки, которой последние слова и предназначались.

Тетка досадливо зашипела, смела нахалку со стола рукой. Окинула нас суровым взглядом:

— Ну? Или выметайтесь, или садитесь и рассказывайте уже!

Мы послушно сели. Ситуация, в описании Червоны, уложилась в три предложения:

— Два взаимоисключающих прогноза на одно событие. Пара, состоят в браке друг с другом, иных обязательств нет. Физически здоровы, детей хотят оба, при запросе прогноза каждым из супругов на возможность иметь общих детей получают два противоположных ответа.

Все, через что прошла сестренка с мужем за последний месяц — в одной недлинной фразе.

— А, да, кстати. Теть Маш, это супруги Теплеевы, Катя и Андрей. Андрей, Катерина — это Мария Игоревна, моя наставница.

— Тетей Машей и зовите, — отмахнулась та. Кивнула на меня: — А этот кто?

— А, это брат клиентки. Иван. Осуществляет моральную поддержку.

— Здравствуйте, — подал голос я.

Хозяйка мое приветствие проигнорировала. Ехидно уточнила:

— Да? И кого же он морально поддерживает?

— Тетя Маша!

— Ну-ну! — Глумливо отозвалась тетя Маша, и перевела взгляд с меня на Андрея и Катерину. — Вот что. Если уж вас Ванька притащила, то на вас я ее учить и буду. Уж не обессудьте. Коли не нравится — вот бог, вот порог.

Мария Игоревна вопросительно взглянула на Теплеевых, дождалась неуверенного кивка Андрея и решительного Катькиного “Мы согласны!”, удовлетворенно кивнула.

Достала телефон из кармана, не простой древнейший кирпич-звонилку, а вполне современное широкоэкранное устройство:

— Томка, слышь, царевна явилась.

— Да иди ты? — Простодушно удивились в трубке. — Неужто, десять лет уже прошло? Так, это наша Янка в том году в первый класс пошла, а сейчас она у нас, выходит, студентка, первокурсница… И впрямь, двенадцатый год уже пошел-то! Как время-то летит-то!..

Но суровая тетя Маша не дала голосу в трубке запечалиться.

— Да она не на совсем. Она с работой. И с мужиком — но мужик, говорит, не ейный, а при клиентке. Но от Туськи моей прикрывал так прям обеих. — Ванька злобно зашипела, и теть Маша быстренько закруглила разговор: — Так ты круг собери-то, поучим девку. И Людку тоже позови, полезно будет.

— Клиентка на сносях, што ль?

— Угу. Ну, всё, давай, жду. Не тяните.

Она сунула телефон в карман.

— В общем, Вань, в твоем вопросе ничего сложного: если есть два взаимоисключающих прогноза на одно событие — значит, есть и магическое вмешательство. Естественным образом такое не случается. Вмешательство может быть и и позитивным, вообще-то, но это не наш случай: если оно ведет к смерти нерожденного младенца, то тут и сомневаться не в чем, негативное это было воздействие. Проклятие, я думаю.

Ванька недовольно поджала губы:

— И почему меня этому не научили?

— Тю-ю-ю! — Изумленно протянула теть Маша, напрочь игнорируя недовольство ученицы. — Кто ж шестнадцатилетних соплюх такому учит? Силенок еще пшик — не дай бог, и впрямь такой случай попадется, и что потом, хоронить? Это разобраться, в чем проблема не сложно. А вот чтоб решить ее… Не, такому уже после возвращения учить нужно. Когда и девка осильнела, и понимание своих возможностей уже отросло, а случись что — и наставница рядом, и круг собрать можно. Это выяснить, в чем проблема, в таких случаях не сложно. А вот решить ее…

27/07

Интересные вещи тетя Маша говорит. “Такому учить надо, когда вернулась”. “Когда”, а не “если”. И гипотетических “соплюх” упоминает во множественном числе. И “круг”. Выглядит так, будто обучение гадалок здесь поставлено на поток. Только странно, что про такое “ценное месторождение”, как целый поселок гадалок, действительно предсказывающих судьбу, я никогда не слышал. Хотя бы в контексте слухов и сплетен, хотя бы как о мошенниках и шарлатанах.

Стукнула калитка, и вошедшие во двор тетки, все как одна, пожилые, но крепкие и бодрые, переключили мое внимание на себя. Степенно поздоровавшись с тетей Машей, потом — с Теплеевыми и мной, гадалки и предсказательницы не поспешили начать работу. Вместо того они повели себя, как обычные деревенские (да и не только деревенские) тетки, повстречавшие давно не виденную и успевшую вырасти то ли знакомую, то ли давнюю родственницу: они плотно взяли в оборот Червону.

— А почему Червона — царевна? — Негромко поинтересовался я у хозяйки дома, которая в общем допросе участия не принимала, поглядывала на него со стороны.

— Так по матери ее. Царевна та была, пока замуж не вышла.

— А когда вышла?

Тетя Маша посмотрела на меня, как на дурака:

— Стала Кирилловой.

И отвернулась к остальным:

— Ну, что, всё обсудили? — Обвела взглядом пришедших. — Где Людмила?

Стукнула калитка, и темноволосая молодая женщина, вошедшая во двор именно в этот момент, недовольно поджала губы

— Теть Маш, ну на фига я вам понадобилась, я вам сто раз говорила — я честная акушерка и в вашей мистике ничего не понима…

В этот момент взгляд вновь пришедшей напоролся на Катьку, странно дрогнул — и тут же сфокусировался обратно. На краткий миг губы новенькой сложились расстроенным “Ой!”, но молниеносно расслабились, а на лице появилось благожелательно-заинтересованное выражение.

— Здравствуйте, — приветливо сказала она, улыбаясь Катерине, и делая вид, что никакого “ой” не было.

Но для “простой акушерки, ничего не понимающей в мистике”, пришедшая как-то очень лихо на глазок определила, что сестренка в положении и положение это проблемное.

А Катька, ничего кажется, не заметила. И к счастью.

— Ты, Людка, не бухти, а учись, пока старшие живы и опытом делятся, — проворчала теть Маша и встала. — Рано ты, все-таки, домой вернулась… Вставай в круг. Потом скажешь, что по своему профилю думаешь. И ты, Катерина, поднимайся. Не бойся — нечего тебе сейчас бояться. Мы вокруг тебя всемером встанем, возьмемся за руки. Будем судьбу твою смотреть, искать, когда она пошла не так, когда к тебе проклятие прилипло. Делать же ничего не будем, только смотреть.

Остальные поднялись вслед за ней, и когда она договорила, вокруг сестренки уже сомкнулось кольцо из взявшихся за руки женщин.

Мы с Андреем смотрели на это всё со стороны. Не знаю, как Андрей, а я ждал каких-то внешних проявлений их действий. Эффектов. Зримых подтверждений того, что они действительно что-то делают, чтобы помочь сестренке, а не морочат нам голову.

Но женщины просто стояли и смотрели. Сперва не шевелились. Потом принялись покачиваться — но едва заметно и все так же молча. У тех, кто стоял ко мне лицом, взгляды ощутимо расфокусировались, они смотрели прямо перед собой: вроде бы и на Катьку, но одновременно куда-то сквозь нее. Мне с моего места было видно напряженный профиль Червоны с поплывшим, как и остальных, взглядом.

Одна только Людмила уперлась взглядом в район Катиного живота и, покачиваясь в общем со всеми ритмы, не поднимала головы.

Они стояли, стояли и стояли, и от этих покачиваний необъяснимо стало казаться, что время стало густым, как кисель, объективное его восприятие отказывало, я уходил с головой этот вязкий поток… И когда женщины очнулись и отмерли, я бы не мог сказать, сколько времени прошло. Часы показывали, что около пяти минут. А мне казалось — не меньше часа.

Катька растерянно переводила взгляд с одной женщины на другую, открыла рот спросить что-то у старшей, но та замахала на нее рукой:

— Садись, садись. Сейчас все сама услышишь.

Они (мне даже мысленно было сложно назвать этих женщин ясновидящими) расселись вокруг длинного стола. Червона оказалась по правую руку от тети Маши, Людмила — по левую. Катерина ухватила за руку Андрея, потянула его сесть напротив хозяйки — и слева от меня.

Я же, как выбрал место в самом начале, так больше и не двигался. Но почему-то сейчас сидел прямо напротив хозяйки. Хотя и имел весьма посредственную роль на этом празднике жизни.

Когда все уселись, тетка Маша кивнула Червоне: начинай, мол.

Та нахмурилась, свела-развела брови, и заговорила осторожно, словно по битому стеклу шла. Или незнакомую реку вброд переходила.

— Проклятие не наследственное: связи с предыдущими поколениями не вижу — значит, наложено непосредственно на Катерину. Старое. Почему не активировалось раньше — понятно, ключевое условие беременность клиентки, до того оно бы активироваться и не могло. Но наложено давно, не меньше двух-трех лет назад. Наложено женщиной, это однозначно.

— Угу, — кивнула теть Маша. — Пока со всем согласна.

— Но женщина пришла со стороны мужчины. Думаю, соперница, претендентка на мужа. А еще, мне показалось, что оно какое-то… аморфное? Теть Маш, мне кажется, какое-то оно… не структурированное, что ли?

Теть Маша кивнула еще раз:

— Непроизвольное. Так и есть, Вань. Проклинала не ведьма, обычная одуревшая то ли от ревности, то ли от злости баба. И столько своих сил вложила, что пожелание возьми, да и зацепись. Еще что-нибудь скажешь?

— Еще… — Червона сосредоточенно смотрела на сухой виноградный усик, упавший на стол прямо перед ней. — Еще… Нет, теть Маш. Больше, пожалуй, я ничего не увидела.

— Молодец. Больше там и я не увидела. Кто-нибудь что-то хочет добавить? Нет? Тогда рассказывай, Вань, какие ты знаешь способы проклятие снять.

— Я знаю только, — буркнула Червона. — Тот, где нужно проклинательницу убить.

И, к моему удивлению, теть Маша вполне одобрительно кивнула, по поддакивание товарок:

— Верно. Самый простой способ избавиться от проклятья — уничтожить источник.

Когда же я увидел, как на лице у зятя Андрюхи появилось выражение жесткой решимости, удивление плавно, но решительно перетекло в охренение.

А старая гадалка. тем временем, продолжила с некоторым сожалением:

— Но в нынешние времена этот способ, к сожалению, лучше оставить на крайний случай. Еще?

— Теть Маш, ну вы же сами меня не учили!

— Ты мне голову не морочь! Я тебя видеть проклятия не учила, да в их видах разбираться, да происхождение отслеживать! А про то, как снимать — вам в школе на ритуалистике должны были говорить!

…занятная у них тут школа, и предметы интересные.

Полная и невысокая тетушка охотно поддакнула:

— Вспоминай-вспоминай!

Червона посидела. Посопела. Предположила неуверенно:

— Ну… Можно попробовать к ритуалистке обратиться, чтобы расплести.

— Не-не-не! — Вскинулась Людмила, до того сидевшая тихо, погрузившись в себя. — Нельзя, теть Маш! Ребеночка это убьет! Он слабенький, проклятие с ним переплетено очень, если начать распутывать — не выдержит. А я посмотрела — ребеночек-то хороший, жалко!

28/07

У Катюхи глаза стали сумасшедшими. Прижав к живот ладонь рефлекторным жестом, побледневшая сестренка выдавила:

— Червона не говорила нам, что ребенка можно спасти…

Червона одарила Людмилу таким взглядом, что та, на мой взгляд, не воспламенилась только чудом.

Отчасти я был с Червоной согласен, так ловко подставить коллегу в глазах клиентов — это еще уметь надо, но в данной ситуации я все же был на Катькиной стороне и на стороне нерожденного племянника. И тоже хотел бы знать, какого хрена Червона утаила такую важную информацию — при том, что знала, что врачи направляют сестренку на аборт.

Пока я сверлил гадалку взглядом, Людмила неловко пожала плечами:

— Так Червона этого увидеть и не могла. Точно также, как я не могу видеть проклятия. Приди вы ко мне на прием обычным порядком, если бы я смотрела на вас одна, а не с помощью круга — я бы его так и не увидела.

— Рано ты домой вернулась, ой, рано, — хмуро сказала тетя Маша. — Опыта у тебя мало. Покрутилась бы еще в своем перинатальном центре, насмотрелась бы на всякое.

— Я для того домой и вернулась, чтобы на всякое не смотреть! — Окрысилась Людмила. — Предпочитаю работать с там, где проверки на возможные патологии плода проводят до наступления беременности!

Тетя Маша яростно сверкнула на “честную акушерку” глазами, и та поспешно замолчала, а старшая гадалка повернулась к Червоне:

— Ну? Дальше?

— Дальше… проклятие можно снять, получив добровольное согласие проклинавшего. Это, чисто теоретически, должен быть куда более простой ритуал. Должен даться легче и матери, и ребенку.

Тетка кивнула:

— Верно. Молодец. Есть, конечно, еще способы, более экзотические, но оно тебе пока не надо. Домой вернешься, тогда и поучу. Для общего развития. Сейчас оно тебе не нужно. Дальше. Ванька, ты ритуал защиты себя от проклятия с возвратом пожелание помните? Это, вроде, тоже школьный курс. Точно помнишь? Хорошо. Вот на его основе проклятие при добровольном согласии вернуть и можно.Там только полюс на обратный сменить и вектор задавать не “от себя” а “к клиентке”. Вот и всех дел. — Тетя Маша посмотрела на Червону. Вздохнула. — Ладно. Я тебе на всякий случай на бумажке схему напишу. Это не проблема. Ты мне лучше скажи, как проклинательницу искать будете?

Под требовательным взглядом наставницы хмурая Червона только поморщилась досадливо:

— Да обыкновенно. От Катерины к Андрею нить протяну, а от Андрея уже и к той, кого ищем. Вряд ли найдется много женщин, испытывающих сильные чувства к Катерине через сильные чувства к Андрею. На всякий случай, стрелку им сплету — чтобы не ошибиться и чтобы искать проще было. Это, как бы, тоже не проблема. Проблема тут будет уговорить эту дуру проклятие забрать…

— Подождите! — Встрепенулась Катя. — Почему сразу “проблема”? Вы же сказали, что проклятие было неосознанным, получается, она меня ненавидела, но ничего специально для того, чтобы навредить, не делала. Так может, когда узнает, как все обернулась… Господи, да мы с Андреем вдвоем к ней съездим, расскажем, поговорим по-хорошему, расскажем, как вышло, объясним, что все еще можно исправить — мы ее уговорим!

Андрей, сидевший все это время с растерянно-обнадеженным видом, кивнул, поддерживая жену…

Я постарался скрыть свой скепсис, но что-то мне подсказывало, будь все так просто, Червона не озвучивала бы этот способ с таким хмурым видом.

— Это проблема, Катя, — подтвердила Ваня мои предположения. — Потому что та, кто вас прокляла, получит откат. Снимем ли мы проклятие с тебя своими силами, или она его добровольно заберет — в любом случае, то, чего она желала тебе, вернется к ней. Как ты понимаешь, в этом случае довольно трудно уговорить человека помочь нам добровольно. Нет, не переживай, проклятие мы с тебя снимем в любом случае, но…

Твою мать.

Катька снова прижала к своему бедному животу ладошку.

Я отчаянно старался не смотреть на сестру, чтобы не видеть выражение звериной тоски, поселившееся в глубине ее глаз.

Повисла мучительная, оглушительная тишина.

Твою мать. Лучше бы эта курица-Людмила не говорила, что ребенка можно спасти. По крайней мере, не при Катьке. Отослала бы ее, сказала нам с Андреем — мы бы сделали все, что возможно. Но сестра себе хоть душу бы надеждой пополам с отчаяние не рвала бы!

— То есть, единственный вариант, при котором удастся не только снять проклятие, но и спасти нынешнюю беременность — это добровольное содействие? — Услышал я в этой тишине собственный голос.

— Все верно, — тетя Маша снова заинтересованно взглянула на меня.

— Значит, будем пробовать.

— Но… — Катька вскинула на меня взгляд. — А если не получится?..

— Если не получится — тогда будем думать о других вариантах, — сурово отрезал Андрей.

И осторожно сжал ее руку.

— И обязательные процедуры тоже проведи, — велела тетя Маша.

31/07

Сознание возвращалось медленно, неохотно. И как-то волнами — то накатывало, то вновь отступало, отпуская в вязкое ничто.

В этот раз я очнулся, среагировав на собственное имя. Я вертел в уме фразу, сказанную раздраженным женским голосом, пытаясь понять, что она означает и кто меня звал.

“Да в порядке твой Иван!” — вот что за фраза меня разбудила.

Это я понял, после следующей долетевшей реплики:

— Он не мой, — проворчал более молодой голос, который явно был мне знаком. Оба голоса звучали несколько отдаленно, словно говорили не рядом со мной.

— А если не твой — то успокойся и сядь, нечего бегать к нему каждые пять минут!

Интересно, это кто зашипел? Старший голос или младший?

А потом:

— Мам, ну он давно должен был очнуться!

— Н-да, что-то теть Маша очень уж разозлилась… Господи, да придет он в в себя! Сядь уже, не маячь!

Плюх — как будто кто-то с размаху сел на стул. Звяканье посуды, звук льющейся в чашки жидкости… Чай они там пьют?

— Вань, ты за сколько времени первый раз домой приехала — а на языке одна тема вертится. — Теперь старший голос звучал увещевающе. — Других тем, что, нет?

Она сказала “Вань” — и я сперва дернулся, но оказалось, что “Вань” — это не мне. “Вань” — это девушка.

— Давай на другую тему поговорим! — молодой голос даже обрадовался, и я вспомнил.

Червона. Ваня — это червона, да.

— Мам, а ты почему Урсулу во Владивосток не отпустила? Ты же ей обещала, мам!

Снова шипение — но в этот раз шипела точно старшая.

— Ма-а-ам… Мам, ну почему она так долго в себя не приходит, а? Ну это не нормально…

— Нормально. Я его при тебе смотрела — губы не синие, кожные покровы нормальной температуры, пульс замедлен в пределах нормы. Белки глаз желтизны, зрачок на свет реагирует правильно. Все с твоим Иваном в порядке — это ты паникерша.

— Он не мой…

— Ну а раз не твой — на вот, конфетку съешь.

Голоса затихли, раздалось шуршание, а я попытался сесть и оглядеться по сторонам: кровать, постельное белье пахнет свежестью. В этой кровати я лежу, кажется, нагишом.

А, нет, трусы на мне — но все остальное с меня сняли.

Чувствую себя… умеренно хорошо. В теле ломота, как после болезни или долгой неподвижности, но в целом, все в порядке — руки-ноги на команды отзываются, мышление ясное, болезненных ощущений в теле нет. По крайней мере, пока не двигаюсь. Пить хочется.

Комната, в которой меня положили, светлая, чистая. Стол, одежный шкаф, кровать — одна, занятая мной. Светлый ковер на полу. Светлые обои. Белая пена занавесок на окне — само окно открыто. Именно оттуда и доносятся до меня приглушенные голоса и звуки чаепития Червоны и ее матери. От этого пить хотелось еще сильнее. И не удивительно: судя по стоящим в комнате светлым сумеркам, я был без сознания весь день.

— Нет, вот ты мне объясни, чего ты их к тете Маше потащила? Почему ко мне не привела?

— Мам, ты не подумай, ты у меня прекрасная женщина, просто чудесная! Но зачем же так сразу на незнакомых людей это вываливать…

— Что-о-о?!

— Ой, я хотела сказать — мам, ну ты сама подумай, чего я буду посторонних людей к главе администрации тащить? А теть Маша грамотный специалист, это ее профиль… Мда.

— Угу…

Тяжелый вздох.

— Пойду я, мам, еще раз проверю. Может, он все-таки пришел в себя…

Дверь в комнату, где меня разместили, скрипнула довольно быстро.

Приоткрылась сперва слегка, потом Червона увидела меня.

— Привет! К тебе можно? — Она честно старалась сдержать радость и облегчение, но не слишком преуспела.

— Привет. — Это мой голос, что ли, такой хриплый? — Проходи…

— Ой, подожди, сейчас!

Червона исчезла, дверь за ней закрылась, но через несколько минут распахнулась снова — уже уверенно и широко, пропуская в комнату Ваню с графином и кружкой в руках.

Первую кружку я выпил, даже не почувствовав. Вторая пошла уже медленнее, принеся с собой ощущение утоленной жажды.

— Вань, как ты? — Обеспокоенно спросила Червона, когда я вернул ей посуду и откинулся на подушку.

— Ты знаешь, у меня, наверное, тепловой удар. Я, кажется, видел галлюцинации… — задумчиво разглядывая Червону, “признался” я.

— Угу… — потупившись, отозвалась Черовна.

— Ты представляешь, мне померещилось, что ваша тетя Маша оказалась змеей. Наполовину. И подруги ее — тоже, все наполовину змеи. И ты, Вань, представляешь, тоже змея. Наполовину. Вот такой вот мне привиделся бред…

— Угу…

Я испытующе смотрел на Червону. А она присела на краешек кровати у меня в ногах, и старательно не смотрела мне в глаза — ковыряла пальчиком постельное белье.

— А потом — ты не поверишь, мне привиделось, будто ваша тетя Маша выпустила клыки, как у кобры. И меня укусила. Представляешь?

— Угу… Только это не бред, Вань.

Червона наконец-то посмотрела мне в глаза.

— Я знаю! — Едко ответил я, не отведя взгляда, хотя, конечно, в свете полученного опыта, стоило бы быть осторожнее с этими их играми в гляделки. — Но, Червона, мать твою, Никитична! Что это, нахрен, было?!

06/08

Червона

Чувство вины кольнуло остро и безжалостно, затапливая вторым слоем поверх облегчения, что Сокольский жив и очнулся.

Я вообще чувствовала себя слоистым коктейлем, смешанным умелым барменом: вина, облегчение, паника от непонимания, что с ним дальше делать, надежда на то, что если жертва наговской педагогики сразу не рехнулась — глядишь, и дальше останется интеллектуально сохранной… Стоило Сокольскому чуть на меня прикрикнуть, и “слои” смешались, закручиваясь в гремучую смесь, и переродились в агрессию.

— Сам дурак! Тебе трудно было загипнотизироваться? На кой черт было упираться? Какого хрена ты вообще сюда потащился, могли бы и без тебя прекрасно съездить!

Сокольский молчал и смотрел выразительно, вот только что именно она выражал, я не могла разобрать, и все сильнее заводилась.

— И не ори на меня! — Рявкнула я в итоге, устав от неопределенности и его молчания.

— Червона, — спокойно отозвался Иван. — Ты извини, но второй раз за день наезжать на женщину, которая умеет становится пятиметровой гадюкой — это все же не моя трава.

Он неожиданно потер щеки ладонями, сбиваясь с ровного уверенного тона, растерянно пробормотал:

— Черт, до сих пор не верю, что я это действительно видел… — но взял себя в руки. И продолжил твердо: — Вань, отставить панику. Объяснения, пожалуйста.

И я действительно отставила панику. Села на его кровать, подогнула колено, устраиваясь удобнее. На колено пристроила локоть, подперла рукой подбородок. И уставилась в упор на Сокольского.

Что ж ты за человек-то такой? Непрошибаемый, блин! Тьфу. Спросить, что ли?

— Вань, а ты какие колеса употребляешь? Отсыпь мне!

Переждала, мрачно сопя, его хохот. Зыркнула недовольно — мстительно позволив глазам пожелтеть. И заговорила:

— Как ты уже понял, здесь, в этом селе, живут не совсем люди.

Обдумала получившуюся формулировку, катая ее в мыслях, и поправилась:

— Или просто “не люди”, без “не совсем”. Хотя, нет, наверное, все же “не совсем люди” будет вернее, потому что мы же способны с вами скрещиваться, хоть и плохо, и значит, виды родственные. Хотя…

Я растерянно замолчала, запутавшись в мыслях, разозлилась на себя и отмахнулась:

— Не важно! Важно, что мы хотим сохранить свое существование в тайне. А если тайну сохранить оказывается невозможно, вот как с тобой, то запрос урезается до варианта “сохранить свое существование”. Нам не нужны здесь толпы паломников желающих узнать будущее, исцелиться или еще что. По многим причинам, но главная из них в том, что мы, наги, хоть и наделены некоторыми видовыми способностями, но наши возможности не безграничны, а человеческие аппетиты — как раз таки да. И сохранение своего существования в тайне для нашего вида — вопрос выживания.

Я взглянула на Ивана искоса: он слушал сосредоточенно и пока что на его лице читалось понимание. Удовлетворенно кивнув, я продолжила:

— Поэтому всем чужакам, которые приходят в деревню не жить, а за… за магическими услугами, так сказать, делают небольшое внушение. Никакого криминала! — Я приподняла руки, видя, как напрягся в Сокольском капитан уголовного розыска. — Просто внимание человека перестает акцентироваться на тех деталях, что связаны с магией. Гость их вроде бы помнит, пока это нужно, его сознание от них отмахивается. А когда насущная необходимость помнить полученные сведения отпадает, воспоминания и вовсе… как бы это сказать… Они отдаляются и затираются. Теряют значительность и четкость. Когда проблема Катерины и Андрея будет решена, Теплеевы, конечно, будут помнить, что такая проблема у них была, но здраво усомнятся, что помогла им какая-то поездка к черту на кулички. Ясно же, что помогла им доказательная медицина и курс лечения, а какие-то сомнительные бабки макисмум, могли создать эффект плацебо и помочь успокоиться. Им будет немного стыдно, что они поверили в такие глупости, но они придут к выводу, что на что только не ведутся люди в отчаянии, простят себе этот эпизод и постараются запихнуть его на самые дальние страницы памяти, сосредоточившись на том, что действительно важно. Отличная рабочая установка, всем помогает, и только ты!..

Я раздула ноздри, опять начиная злиться, но Иван меня перебил:

— Слушай, а не проще ли вообще стереть лишние воспоминания?

Я замахала руками:

— Ты что! Это же очень травматично!

— То есть, нельзя? — Въедливо уточнил Сокольский.

— Технически — можно. Но психика будет стремиться восстановить затертый участок памяти, это может привести к неврозам и расстройствам, а в худших случаях — к разблокировке воспоминаний. Поэтому мы не рекомендуем так делать. И порицаем тех, кто не прислушивается к нашим рекомендациям.

А змейские порицания — не та вещь, с которой хочется столкнуться разумным существам. Поэтому нарушителей бывает не так, чтобы много…

Впрочем, Ивану я об этом говорить не стала, Ивана это не касается. Итак нахватался ненужных сведений по самые уши.

Бедный…

Подавив некстати нахлынувшую жалость к мужику, я нарочито бодро продолжила:

— В общем, сплошная польза всем и со всех сторон, и если бы ты не уперся, ничего бы не случилось!

— А так — случилось?

И я, вздохнув, подтвердила:

— А так — случилось.

08/08

Я запнулась, пытаясь сформулировать поделикатнее суть проблемы и мысленно костеря теть Машу, которая куснула — и в кусты, а мне теперь разбирайся.

— Вань, не нагнетай, я уже как следует проникся, все осознал и должным образом напрягся. Все, дальше можно без драматических пауз. Ну? Я теперь тоже начну отращивать чешуйчатый хвост? Какого размера?

— Кто о чем, а мужики — о размера! Нет, конечно, невозможно и антинаучно. Хвост, как ты выразился, через укус не передается, только традиционным путем, от родителя-нага к кровному отпрыску, всё остальное полная чушь!

Отфыркавшись возмущенно, я искоса взглянула на Ивана — тот смотрел на меня выжидательно и спокойно. Вздохнув, я все же перешла к сути:

— Вань, в твоей крови теперь спит смертельный яд.

И, глядя на вытягивающееся лицо Сокольского, поспешила заверить:

— Он совершенно безопасен для тебя!

И уже менее пылко добавила под его скептическим взглядом:

— Пока ты молчишь о существовании нашей общины и нагов в принципе.

Молчание.

Оно повисло и затянулось. И я, не смея мешать осмыслению Иваном новых жизненных перспектив, молчала тоже — и только нервно трепала угол покрывала, попавшийся мне в руки…

— Так. Так!

Может, удрать? Что-то вид у Сокольского очень уж… очень уж злобненький.

Нет, я, конечно, полноценная нагиня, взрослая и нахожусь сейчас в родном эгрегоре, и в обиду себя, разумеется, не дать сумею, но…

— Ой, Вань, кажется, у меня чайник закипел!

Я бодро подхватилась на ноги, готовясь драпать.

— Сидеть!

Обратно на кровать я плюхнулась раньше, чем успела обдумать.

— Гражданка Кириллова!

Ой, можно-подумать-можно подумать! И вообще, это я здесь змея, так что незачем так шипеть!

— Будьте любезны, объясните мне, слабоумному, чем мне грозит внесение изменений вашими сородичами в биохимию моего организма!

— Ничем! — Бодро отрапортовала я, преданно глядя в Сокольскому в глаза.

— Пока я молчу? — Коварно продлил он неприятную тему.

И я вынуждена была подтвердить:

— Пока ты молчишь.

— А не будет ли многоуважаемая гражданка Кириллова столь любезна, чтобы внятно перечислить мне, о чем именно я должен молчать?

Я подняла взгляд в потолок:

— Ну… о змеях. Не об обычных, конечно, а о нас, змеелюдях. О том, что мы есть — и обо всех фактах, вытекающих из этого обстоятельства, — я посмотрела на Ивана. — Сокольский, честное слово, я была против того, чтобы тебя кусали. Ты же опер, упертый и с поганым характером. Станешь искать лазейки в запрете и способы его обойти, решишь, что нашел — и яд тебя убьет. А меня будет мучать совесть. Но, как ты мог заметить, со мной не посоветовались. Теть Маша взбесилась и пошла напролом. А можно было собрать средний круг, раз малым не справились. А еще лучше, я бы сама тебе мозги промыла тихонько. И не смотри на меня так. Выживание вида для меня важнее твоего мнения. Так что, нет, Ваня, не стыдно. И совесть бы тоже не мучила. Слушай, пойдем ужинать, а? Там мама пирог ржаной испекла, с копченой курицей. Должен был как раз дойти…

— Угу.

С выражением “Суду все ясно!” на лице, Иван решительно откинул в сторону одеяло, сел, нашел взглядом свою одежду — заботливо сложенную мной на стуле — и, повернувшись ко мне спиной, начал одеваться.

Я воровато стрельнула взглядом в сторону подтянутой задницы в боксерах. И отвела взгляд, сложила ладони на коленях, как приличная.

Что я, задницы в боксерах не видела?

Конкретно эту я видела и без боксеров…

С другой стороны, я там все равно уже все видела — могу и попялиться!

Мои сомнения (и разглядывания) прервал Иван, поросту натянув на объект джинсы.

По-прежнему стоя ко мне спиной, он протянул ремень в шлевки, и уточнил задумчиво:

— То есть, ты в одиночку могла бы сделать то, с чем твои сородичи не справились бы впятером? Ты настолько сильнее их?

— Ива-а-ан! — Простонала я, бессильно падая на освободившуюся кровать. — Ну вот на кой черт тебе знания по теории внушения? Забей, а? Не, я серьезно: меньше знаешь — меньше риск случайно выболтать и загнуться!

— Нет уж, дорогая Червона Никитична!

Иван повернулся ко мне, натягивая футболку, я быстро сделала вид, что мне пофиг на эту картинку (ах, какая фактура, господи, ну вот почему мужику с таким поганым характером досталось такое тело?), а Сокольский продолжил:

— Раз уж я являюсь пострадавшим от вашего змеиного произвола — имею право на компенсацию. Будешь теперь удовлетворять мое любопытство. Раз уж я все равно уже посвящен в тайну, и никому не смогу ее разболтать. Кстати, как будет выглядеть смерть от нарушения вашего запрета?

Я прикинулась, что это не я только что сделала стойку на слово “удовлетворять”, встала с кровати, одернула задравшуюся маечку, и чопорным тоном пояснила:

— У тебя просто откроется укус. Будет выглядеть так, будто тебя укусила змея, не когда-то давно, а вот только что.

Иван перевел заинтересованный взгляд с моего оголившегося, но уже прикрытого живота на свое предплечье — на котором о произошедшем напоминали лишь два светлых шрамика-зведочки, выглядевшие так, будто получены они не сегодня, а пару месяцев назад.

Я, кстати, точно знала, что к завтрашнему дню бесследно исчезнут и они.

— То есть, если я попросту вырежу к чертям этот участок — угроза исчезнет?

— То есть, нет. — Я утешительно похлопала Ивана по предплечью. — Прости. Это так не работает.

— Угу…

— Иван. Твое задумчивое лицо наводит меня на нехорошие подозрения. Скажи, ты же не собираешься попробовать вырезать себе кусок мяса?.. Господи, ну ты же хотя бы не сам это будешь делать?!

Иван взглянул на меня снисходительно. Как на дурочку.

А я именно ею себя и чувствовала: вот какого черта я так переживаю, что он (взрослый, между прочим, мужик) может сам себя искалечить — а после и угробиться, проверяя, сработала ли эта методика?

Как мужики вообще до зрелости с такими замашками доживают?

— Нужно было все-таки делать внушение…

— И это возвращает нас к предыдущему вопросу, — Иван открывая дверь из комнаты и галантно пропуская меня вперед, ненадолго положил ладонь мне на талию, но тут же спохватился и руку убрал. — Ты настолько сильнее своих сородичей, что одна можешь сделать то, с чем они не справились впятером? Это потому, что ты царевна?

— Ваня! — Взвыла я в неподдельном отчаянии. — Это потому, что ты недооцениваешь влияние межличностных отношений и фактор доверия в сопротивляемости психики внешним ментальным воздействиям!

— Да понял я, понял, — Сокольский ухмылялся и выглядел отвратительно довольным собой. — То есть, ты хочешь сказать, мне лучше тебе в дальнейшем на всякий случай не доверять?

— То есть, ты хочешь сказать, до этого ты мне доверял? Или пока считал гадалкой и гипнотизершей, не доверял, а как узнал, что я представитель иного вида — так начал?

12/08

Бабах! — Громыхнули металлом о металл ворота.

От оглушительного звука я запнулась, и вежливо придержавший меня Сокольский вопросительно приподнял брови.

— А это моя младшая сестричка Урсула домой пришла, — пояснила я, безошибочно определив происхождение звука. — Очень хорошая девочка, тихая, умная, а спокойная какая — м-м-м!

…надеюсь, она хотя бы калиткой воспользовалась, а не воротину открыла, чтобы с фанфарами во двор зайти.

— Кажется, она чем-то недовольна.

— Кем-то, — кисло поправила я проницательного оперуполномоченного. — У Урсулы с родителями конфликт: расхождение во взглядах на ее светлое будущее. Она видит его наиболее светлым рядом с Владивостоком, а родители — где-то на пять тысяч километров поближе.

— Слушай, ну я твоих родителей понимаю: Владивосток — дофига далеко, на помощь так быстро не примчишься, в случае чего.

— Ага, — саркастично поддакнула я. — Как удачно, что Урсула — умненькая и осторожная девочка. А еще — полноценная иная со склонностью к предвидению, ментальному воздействию и целительству, и способная, в случае чего, отращивать хвост длиной около четырех метров!

Он хмыкнул:

— Но, я так полагаю, все это не создает подавляющего преимущества для вида? Иначе вы бы давно уже вышли из тени и захватили власть над миром.

— С ума сошел?! На кой нам эта власть — там же работы столько! -- ужаснулась я. -- А если без шуток, то ты, конечно, прав и абсолютной неуязвимости все наши возможности не дают… хотя и являются весомым преимуществом в критической ситуации. Особенно хвост. Но камень преткновения в том, что изначально учеба во Владивостоке ей была обещана. А когда Урсула выиграла несколько престижных конкурсов — мама решила, что талантливой детке стоит попытать счастья в столице.

Под разговор мы успели подойти к выходу на улицу, и теперь через неплотно прикрытую мной дверь со двора было слышно сперва мамин голос, преувеличенно-бодрый, а потом звонкое, отчаянно злое пение девичьим голосом:

— Мам, я круче всех во дворе,

Меня боится весь район и уважает все улица!

— Урсула! — Возмущенно ахнула мама, но ее голос тут же перебило строками про то что “все равно, все равно, все равно, да все равно — не потянешь”, и я звучно хлопнула дверью, спеша вмешаться в ссору…

Блин, и чего я вылезла, могла бы в доме пересидеть!

— Это твое дурное влияние! — Рявкнула мама, обернувшись на стук.

Мы с Урсулой взвились одновременно:

— Да Ваня дома не живет столько, сколько я в школу хожу! Как она вообще могла на меня повлиять?!

— Почему это моё влияние — дурное?!

— Эта твоя идея использовать песенки при ментальных установках — дурь несусветная!

— Эта дурь отлично работает! И репертуар у Ульки замечательный!

Урсула, воспользовавшись тем, что мы с мамой переключили внимание друг на друга, проскользнула в дом, и Иван благородно прикрыл ее отступление широкой спиной.

— А про репертуар лучше даже не заговаривай!

Дверь закрылась, и я укоризненно вздохнула:

— Мам, вот зачем ты пытаешься на нее воздействовать?

Мама в ответ только поморщилась, раздосадованно и устало:

— Да не пытаюсь я! Улька совсем взбеленилась: слова не скажи, ей то влияние, то воздействие, то давление мерещится. Сразу на дыбы и противодействовать пытается. С классной руководительницей поссорилась: та ее уговаривала пересдать ЕГЭ нормально, пока в этом году возможность есть, а она воздействие стряхивать начала…

— Стряхнула?

— Стряхнула, — вздохнула мама. — И это самое печальное. Попова-то всех своих одиннадцатиклассников успокаивает в рамках поддержки и противодействия стрессу со всех сторон. Но Урсуле же теперь не докажешь. Ну и понеслась…

— А что, — встрял в разговор любопытный Сокольский. — На вас тоже можно ментально воздействовать?

— Можно, конечно. Что мы, не люди? — Мама задумалась. — Ну, то есть, технически, конечно, не люди… Но в остальном — вся та же петрушка. Ну да что мы все о грустном! Ваня, что же ты нас с гостем не знакомишь?

Мама словно стряхнула с себя проблемы с дочерью подростком, расцвела улыбкой… И я — куда деваться — представила их друг другу:

— Мама, это Иван Романович Сокольский, брат моей клиентки.

Подумала и добавила, на всякий случай, чтобы у мамы не завелось в голове каких-нибудь лишних мыслей:

— Капитан уголовного розыска. А это, — обернувшись к Сокольскому, продолжила я, — моя мама, Наталья Владимировна.

Брови капитана дрогнули в удивлении:

— Наталья… Владимировна, — этот шут подхватил мамину руку, приложился поцелуем. — Очень приятно! Наталья Владимировна, а вы не подскажете, кто такая Татьяна?

Вот же! Опер-р-р!

— Татьяна? — Мама была сама благожелательность. — Это еще одна моя дочь, средняя. А что?

— Нет-нет, ничего! — Отперся Сокольский.

Соврал: когда он бросил быстрый взгляд на меня, в нем плескался хохот, да и выражение лица отличалось просто редкостным ехидством.

— Что? Не смотри на меня так — я сама всю жизнь пытаюсь понять, как у моих родителей между Червоной и Урсулой получилась Таня!

Мама, со все большим интересом наблюдающая за нашими переглядываниями, лишь изящно пожала плечами и небрежно отмахнулась:

— Ах, ничего сложного, могла бы давно спросить — просто когда я рожала второй раз, у нас гостила моя свекровь, ваша бабушка! Ну, чего же мы стоим, проходите за стол, сейчас будем пить чай. Ваня, иди, накрывай!

Ах, какое это счастье — вернуться под родительское крыло! Что может быть лучше?!

14/07

Самовар только выглядит огромным, внутри его литраж здорово поджирается тэном. Ну, или кувшином — если говорить про дровяной самовар. Но у нас-то электрический!

В наш самовар помещается два литра воды, а остальное — семейные традиции и детские воспоминания (конструкция-то здоровенная, надо же чем-то заполнять и как-то объяснять, почему мы эту металлическую придурь так любим).

Пожалуй, мне не хватало этого абсолютно не магического вечернего ритуала.

Урсула успела выползти из комнаты и теперь пристроилась под локтем у Сокольского — подальше от матушки, поближе к новому лицу (и свежим ушам).

Уши, кстати, стояли врастопырку и вовсю ловили информацию: вынося вскипевший самовар к столу, накрытому на веранде, я успела ухватить кусок их (не ушей, а Ивана с Урсулой) разговора:

— Так у вас матриархат?

— С чего ты это взял?

— Я ошибся?

— Нет, мне просто интересно, с чего ты это взял?

Ох, чует мое сердце — уедет отсюда Сокольский обогащенный информацией по самое не балуйся!

Совершенно ненужной ему информацией.

Мысль промыть-таки тезке мозги казалась мне все привлекательнее, но увы: накладывать блокировку воспоминаний поверх яда, впрыснутого в кровь, очень уж чревато. Не дай бог у Сокольского когда-нибудь впоследствии появится повторно информация о нагах. Или из-под блока какая-нибудь ерунда вылезет — а воспоминаний о том, почему об этой ерунде не следует болтать, у Ивана в нужный момент не окажется… Угробить Сокольского мне бы все же не хотелось — так что пусть, дурак, живет потом со всей добытой информацией, кто ему злобный доктор!

Но вмешаться и пресечь непотребство не успела — в быстро густеющих сумерках звякнула калитка, по дорожке зазвучали знакомые шаги… а в следующий миг я уже висела на шее у отца.

— Ванька, Ванечка! — Отец тихонько смеялся, и сжимал меня в объятиях, и покачивал, как когда-то в детстве. — Вань, ну ты чего не сказала, что приехала? Я бы с работы пораньше ушел!

— Да мама сказала, что ты на дойке сегодня, вот и решила не дергать, чтобы ты не торопился, а то мало ли что…

Отец усмехнулся в духе “да что со мной случится”, и взъерошил мне волосы.

— Никита! — Обрадованно сказала мама. — А у нас гость!

— А, точно! — Вклинилась я, отчаянно понимая, что нужно любой ценой успеть вклинить свою версию раньше мамы. — Знакомься, пап: это Иван Романович, брат моей клиентки, с клиенткой сейчас работает Людка, а Ивана покусала тетя Маша и он приходил в себя у нас!

— Иван, — протянул руку отцу навстречу Сокольский.

— Никита Александрович, — папа пожал протянутую ладонь.

Мужчины выглядели вполне доброжелательными, и я расслабилась. Рано!

— Ага! Так это вы, оказывается, тот самый “Кириллов Н.А.”, который дал экспертное заключение, что королевская кобра, которую содержит гражданка Кириллова, не опасна для окружающих?

Я с кислой миной прояснила папе ситуацию:

— Иван не только брат моей клиентки, но и капитан уголовного розыска.

Отец же на ехидство Сокольского неприкрыто ухмыльнулся:

— Все верно. Змея, которой владеет моя дочь, не опасна ни для нее самой, ни для окружающих!

— Ванечка, пирог из духовки принеси, — ласково (подозрительно ласково!) вклинилась мама. — Я сегодня по тому рецепту пекла, который мы с тобой вдвоем придумали!

Я взглянула на маму с недоумением — тоже мне, достижение, придумать класть в начинку пирога копченую курицу, вместо обычной — и пошла за пирогом, так и не дослушав разговор, но надеясь, что в мое отсутствие мужчину не скатятся к вооруженному конфликту.

Хотя бы потому, что Сокольский не брал табельное, а папа оружия, опаснее крючка для ловли змей, в руках не держал.

Пирог пал умопомрачительно. Переложив его с противня на поднос, я понесла добычу к столу.

Драки там не наблюдалось, мужчины мирно общались:

— Я, знаете ли, Иван, приехал сюда когда-то поработать в единственной в нашей стране змеиной ферме, где разводят королевских кобр. И вот уже больше тридцати лет, можно сказать, женат на работе…

— Никита! — Возмущенное шипение мамы было скорее демонстративным, чем грозным.

Я вообще лет с десяти подозреваю, что она эту шутку обожает.

Пирог опустился на стол, и тут же последовала мамина меня просьба:

— Порежь пирог, солнышко!

Да ну е-мое, мама, я впервые за сколько времени домой в гости приехала!

— Ванечка, вы обязательно попробуйте: курочка домашняя, ее Ванин папа коптил, — ворковала мама, подкладывая гостю на тарелку кусок побольше. — Ваня, сметанку подать не забудь!

— Вот почему это я для тебя “Ваня”, а он — “Ванечка”?

— Ну, надо же как-то различать! — Отмахнулась от моего ворчания мама.

Я фыркнула и ушла.

За сметаной.

Вот почему это я не могу быть “Ванечкой”, чтобы различать?

И сколько можно меня гонять?

И мне сегодня дадут поесть, или я так и буду бегать вокруг Сокольско…

Твою мать!

Да она же мне смотрины устроила!

Блюдце со сметаной я на стол бахнула очень демонстративно. Предупреждающе.

Мама сделала вид, что ничего не заметила. Стоило мне сесть, она с самым невинным видом велела:

— Вань, наливочку из кладовки принеси. Ту, которая в дальнем углу, за медом стоит!

— Уля. Принеси.

— А почему я?! — Попыталась взбрыкнуть сестра, но я только голову в ее сторону повернула.

— Чего ты сразу начинаешь! — Тут же пошла на попятный Урсула, и усвистала в дом.

По маминому виду не было похоже, что мой демарш ее как-то расстроил: сидела, улыбалась, довольная как… как змея!

Фыркнув, я отвернулась к папе и Ивану.

— Нет, тетка Маша, конечно, резкая женщина, но раньше она к силовым методам решения проблем была не склонна, — отец был заинтересован и хотел знать подробности. — С чего это она вдруг кусаться вздумала?

— Уперся и не дал себе закладку сделать. Которая память корректирует.

— Нет, это все равно странно!

Лично я считала, что в покусе Сокольского здоровенная доля моей вины: если бы я не болела за него так азартно — может, тетка Маша не взбеленилась бы!

Урсула, принесшая пыльную бутыль вишневки, сунула ее маме, а сама плюхнулась на стул рядом со мной:

— Вань, а чего эта старая кошелка чужое в рот тянет? Хочешь, я ей окна переколочу?

Мое “Урсула! Мы. С ним. Не вместе!” слилось с маминым “Урсула, ты что такое говоришь! Я сама с тетей Машей побеседую!”.

А-а-а-а-а-а! Вот что, что может быть лучше, чем вернуться домой?!

…к ржаному пирогу с копченой курицей мама подала гречишный чай.

Господи, за что?!

17/08

— Я понимаю, за что меня укусили, — шепнул мне на ухо Иван. — Но это-то за что?

Вопреки его ожиданиям, мама реплику услышала:

— Ванечка, вам не нравится?..

— Ну… не то, чтобы совсем не нравится… Но в него бы тушенки там, шкварок…

Сокольский принюхался к чаю, отчетливо пахнушему гречневой кашей.

— Ну что же вы мучаетесь? — Мягко укорила его мама. — Можно было просто сказать… Сейчас я вам классического налью.

— О, и мне! — Обрадовалась я.

— И мне! — Вскинулась Урсула.

Мать гневно поджала губы.

Я ухмыльнулась:

— “Достаточно было просто сказать”, да?

— Он вкусный! И полезный!.. И сама и наливай, раз вы такие!

Когда я вернулась с альтернативным чаем (хотя твердо убеждена, что “альтернативный” — это как раз гречневый), Иван с Урсулой голова к голове обсуждали мою подноготную:

— Нас же у родителей трое. Как в сказке: я умная, Червона сильная, а Таня…

— Красивая? — Сокольский подсказал замявшейся сестренке определение.

Но та отмахнулась:

— Да не, мы все красивые.

Сокольский, не колеблясь и не задумываясь кивнул.

Вот интересно, а когда ты испытываешь прилив вожделения к мужику только потому, что он бережно отнесся к твоей сестренке и не стал “возвращать с небес на землю” самоуверенного подростка — это еще нормально или уже клиника?

Надо будет потом у папы спросить, существуют ли серпентологи-психотерапевты.

— Короче, Червона — сильная, я — умная, а Татьяна — творческая! Вот. Ну, в общем, у нее, извиняюсь, шило в заднице — она и из дома свалила самая первая, раньше Вани, и профессию себе выбрала странную — танцовщица. Ну, что это за профессия такая? Не, мы-то вообще от природы все гибкие, и выносливость выше чем у человека, и чувство ритма у нас хорошее, но делать это профессией? Чем она заниматься будет, когда домой вернется?

Сокольский воспользовался моментом и подкинул вопрос:

— Уль, а зачем вы вообще из дома уезжаете?

— Так положено, — пожала плечами сестренка. — Урок.Обязательная часть воспитательного процесса и необходимый элемент взросления. Ну, что вы так смотрите? Это не я такими умными словами шпарю — это нас в школе уже задолбали подготовкой!

— Иван, может, хватит уже выуживать из ребенка бесполезную для тебя информацию? — Со вздохом укорила я.

— Не-не-не, пусть выуживает! Я хочу посмотреть, что он с ней делать будет!

— Урсула! — Хором возмутились родители!

Добрая у меня все же сестричка.

Ужин протекал в теплой, дружественной атмосфере.

18/07

Поговорить с Сокольским без лишних ушей за весь вечер так и не удалось. Сперва Иван с Урсулой взаимно вцепились друг в друга, выуживая друг из друга информацию, одна о внешнем мире людей (боже, ну чего она о нем не знает?!), другой — о внутренней кухне общины нагов (боже, ну куда он собирается это приткнуть?!).

Потом за Ивана взялась мама (я напряглась).

Потом мама передала его папе (я расслабилась, но рано, потому что мама переключилась на меня).

А потом вдруг резко оказалось, что уже без малого одиннадцать часов ночи и пора спать.

И теперь я сидела в своей старой комнате и прикидывала, как бы мне так проскользнуть в гостевую к Ивану, чтобы не попасться на глаза родителям.

Не то чтобы они мне, в моем возрасте, стали что-то запрещать, но они же черти что подумают! А я по работе!

В принципе, можно подождать еще с полчасика и попробовать проскользнуть…

Телефон тренькнул входящим сообщением: “Спишь?” Затем “Надо поговорить” и “Жду во дворе”.

Ну, или так, да.

22/08

Целоваться на обрыве над морем, конечно, ужасно романтично, я этого со школьного возраста не делала — но, если честно,только для школьников и хорошо, которым кроме поцелуев больше ничего не надо.

Кое-как оторвавшись от капитана, я ухватила его за руку и потащила его за собой, как на буксире. Тропинка, поворот, тропинка, улица, родная калитка — а ну не скрипи, зараза! — темень двора, мощеная дорожка между виноградником и огородом, баня! Все, мы у цели.

Деревянная дверь открылась, пропуская нас в пахнущее влажным деревом и мылом нутро, и закрылась, отрезая нас внешнего мира. Оставляя вдвоем в тесноте и темени предбанника.

Я выдохнула с облегчением и удовлетворением — фух, дошли! — а в следующий момент темнота обняла меня руками Ивана и крепко прижала к чужому телу.

Сопротивляться я и не подумала — просунула руки под его рубашку, завозилась, пытаясь содрать ее, обеспечить себе доступ к коже…

Одежда полетела в стороны. Мелькнула посторонняя и совершенно неуместная мысль, что потом, когда все закончится, мы свои манатки фиш соберем — и тут же усвистала прочь, снесенная напором либидо.

Целоваться с мужчиной, который так тебе нравится, который знает про тебя правду и плевать на нее хотел — фантастическое удовольствие. Ну, или мы просто совпадаем во вкусах.

И когда я ловлю губами и языком нырнувший в мой рот нахальный язык, я урчу от удовольствия.

И меня уносит от удовольствия и от свободы делать все, что взбредет в голову.

Прижиматься. Потираться об мужчину всем телом и отдельными, самыми чувствительными его частями. Хриплым шепотом подсказывать, что именно мне нравится, что мне хочется, чтобы он со мной сделал — и требовать сделать это немедленно. И пьянеть еще больше от того, как его это заводит.

Пол в бане ужасно неудобный — набитые брусья, сквозь которые уходит вода, но на которым ужасно неудобно делать что-то, кроме мытья.

Мы бросили на него старое пальто, висящее в предбаннике, но Иван все равно садится на пол и затягивает меня на себя. А может, ему просто нравится поза наездницы.

И мне нравится тоже — и я скольжу вдоль по напряженному, прижатому к животу члену, кусая губы от нетерпения, от сжирающего изнутри возбуждения. И вскрикиваю когда Иван ловит мою грудь губами. Когда ловит губами сосок — и тут же отпускает, чтобы наощупь найти второй. И меня прошивает как электрическим разрядом накопившимся желанием.

А потому, когда Иван отпускает меня и отвлекается я возмущена и готова его покусать.

Без яда, конечно. Или даже с ядом!

— Какого черта? — Злобно шепчу я.

И он так же раздосадованно шепчет в ответ:

— Презерватив!

Жаль, что в темноте капитан не в силах оценить глубину закатывания мной глаз!

— Сокольский! Я объясняла тебе уже, что я это контролирую!

Треск фольги, возня в темноте.

— Вот! Теперь и я тоже контролирую!

Мое злобное сопение, его смешок, и он притягивает меня ближе, вплотную, тискает ягодицы, сжимает и разжимает их, и я понимаю, что невольно приподнимаю бедра в том же ритме.

— Ну же, давай, скажи мне, чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул! — Я зла и возбуждена, возбуждена и зла, ужасное сочетание. Прекрасное сочетание.

— Это я всегда с радостью! — Иван смеется.

И целуется. Напористо, жарко. И ласкает меня пальцами там, внизу — а потом проникает внутрь. И это приятно, но этого так мало! Я шиплю. Я скулю. Я подаюсь навстречу этим пальцам, уже слабо соображая, где я, что я, и что происходит — настолько меня разбирает.

И Ивана разбирает тоже. Его дыхание срывается. И он входит в меня одним толчком, сразу и до конца, притягивая меня за бедра, насаживая на себя. Я выныриваю из своего марева, чтобы осознать охватившее нас безумие — и снова в нем утонуть. И начать двигаться

Вверх-вниз, и сильнее, и глубже, и еще, и еще, и еще! Прогибаясь в спине, стараясь, чтобы при каждом моем движении клитор скользил по влажному от смазки члену, высекая искры удовольствия.

Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх вниз. Сквозь усталость, в бедрах — туда, где уже манит блаженством разрядки. Сильнее, глубже! Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз!

Ох, господи, мамочки, хорошо-то как!

Я выгибаюсь навстречу оргазму, и, кажется, кричу. Нет, не кричу — Иван вовремя затыкает меня поцелуем, а потом долбится внутрь меня короткими жесткими движениями, и я старательно подаюсь им навстречу, сытая, довольная, щедро желающая, чтобы ему было также хорошо…

И когда Ивана охватывает дрожь и его тело обмякает, я обнимаю его с чувством полного удовлетворения и полного бессилия, и расслабленно стекаю на пол — лежать рядом на старом пальто амебой и смаковать остаточное удовольствие.

23/08

— Ва-а-ань? — Позвал меня из блаженной расслабленности в реальность Сокольский. — А как вышло, что у вас матриархат?

Ну, ё-моё. Ну угораздило же с опером связаться. Нашел время для допроса!

— А шо такое? — Мне категорически не хотелось выныривать в суровый мир. — Ты разве не выудил это из Урсулы? Или сверяешь показания?

— Выудил. Урсула сказала, что дело в разных способностях мужчин и женщин нагов, но в чем между ними разница, она мне не расскажет, потому что разглашение этих сведений — угроза великому и праведному матриархату. Кажется, издевалась.

— Не кажется.

— Так в чем разница?

— Господи, Ваня! Да просто все: женщины — мистики, мужчины — воины. У женщин-нагов видовая склонность к предвидению, ментальному воздействию и целительству. У мужчин направленность дара одна — боевая, но очень гибкая. Женщины предпочитают специализироваться на том, в чем наиболее одарены, а у мужчин дар развивается в том направлении, в котором используется. Еще есть ритуалистика, формально она доступна всем нам: к ней есть способности у абсолютно любого нага и для нее не нужно специфической одаренности. Но для нее нужны мозги — тоже, знаешь, не у всех имеются, так что доступность ритуалистики довольно иллюзорная.

Я надеялась, что краткая справка капитана устроит и успокоит, но не на того напала, не такой Сокольский человек, чтобы удовлетвориться краткой справкой!

— Подожди, — он завозился в темноте, явно не на шутку увлеченный темой, обнял меня поперек живота и притянул поближе. — Если мужчины сильнее, то почему власть у женщин?

— Да потому что ясновидящая полнее всего видит будущее место в том случае, если считает этом место своим. Владеет им. Потому все признают, что школьный завуч Кирилл Андреевич — более умелый администратор и управленец, но директор — все равно Анна Ивановна, которая любую школьную неприятность видит на подлете.

— И бежит с ней к завучу?

В принципе, общую мысль Сокольский уловил.

— Ну… не со всеми. Но да. А разница в доходах Кириллу Андреевичу из сельского фонда средств компенсируется.

— Подожди, а почему тогда директриса экзамен Урсулы не предсказала?

— А разве экзамен Урсулы — это школьная проблема? — Вздохнула я, и перевернулась так, чтобы быть к Ивану лицом.

В темноте разница не принципиальна, но шептаться так удобнее и приятней.

— Ну… за провал медалистки и олимпиадницы на ЕГЭ школу по головке не погладят… Я не прав?

— Да прав, прав. Просто Урсула скрыла принятое ею решение.

— О, вы и это умеете?

— Да блин! — Мне очень хотелось постучать головой о деревянный настил пола, но я никак не могла определиться, чья это должна быть голова. — Ваня, ну логично же, что на всякое действие найдется противодействие!

— Ага… — Сокольский помолчал, подумал и вернулся к предыдущей теме. — То есть чтобы предсказать будущее страны, твоя мама должна стать президентом?

— Тьф-тьфу-тьфу! — Свой искренний и нешуточный испуг я не только заплевала, но и застучала по дереву.

— Не, ну я в теории!

— В теории — да, а на практике, как ты понимаешь, проверить как-то не довелось.

— А…

— Вань, отстань, а?

Широкие твердые ладони скользнули по моей спине, притянули меня к нему…

Ну, или так, да.

— Вань, — Сокольский гладил меня по спине кончиками пальцев, и это было приятно.

— М-м-м?

— А почему вы обязаны возвращаться сюда?

— Ива-а-ан! — Я застонала и попыталапсь спрятать голову под подушку, но в бане подушек не было.

— Нет, ну я серьезно. Я понял, почему вы выставляете молодежь в большой мир — чтобы не замыкаться в своем информационном пузыре, не костенеть. Но ваши старшие почему-то ожидают, что вы все вернетесь — и ты, и Урсула, с ее перспективами в большом мире. И ваша Татьяна, которая вроде бы известна на весь мир, а здесь непонятно, чем будет заниматься. Прям уверены. Почему вы должны вернуться?

— Некоторые остаются, — вздохнула я, признавая поражение перед кое-чьей настырностью. То есть, настойчивостью. — Но это редкость. Большинство возвращаются, но не потому что должны, а… Ну вот почему ты не допытал об этом Урсулу?!

— Я допытал, — ухмыльнулся Иван. — Урсула сказала — “место силы”. Но добавила, что точнее объяснить не сможет, потому что не уезжала.

— Ну… в принципе, так и есть, — признала я оба факта.

И то, что для, змеелюдей, эгрегор — это место силы, и то, что Урсула еще не уезжала.

— Тебе здесь легче колдовать?

— Мне здесь легче жить. Мир за пределами общины очень давит на плечи. Когда я уезжаю отсюда — я некоторое время фонтанирую жизненными силами, как будто накачалась ими под завязку. Но запасать их не получается, за неделю-другую ощущение переполненности энергией исчезает. И… и ваш, человеческий мир снова очень давит. Отстань, а?

Как ни странно, Иван действительно отстал. Завозился, собирая вещи, подсвечивая себе телефоном. А я вдруг вспомнила кое-что:

— Слушай! Я тебе раньше не сказала, но в том, что тебя наши покусали — есть и плюсы! — Радостно сообщила я шуршащему джинсами Сокольскому. — На тебя теперь яды действовать практически не будут!

Иван замер.

— Какие именно яды на меня теперь не действуют?

Радости в его голосе я что-то не расслышала. Скорее, напряжение. И слабая надежда.

— Э-э-э… — я растерялась, не столько от вопроса, сколько от реакции. — Да практически, никакие… Органические — так точно!

— Твою мать.

— Вань? Что-то случилось?

— Ничего-ничего. Все хорошо.

— Ва-а-ань?

Сокольский грустно спросил:

— Червона, а у вас в школе токсикологию проходят?

— Нет. Зачем нам?

— Действительно, — уныло согласился Сокольский. — Зачем вам? Но ты на будущее имей в виду, что, с точки зрения токсикологии, алкоголь — тоже яд. Как ты думаешь, как часто меня пытаются отравить? А как часто я выбираюсь расслабиться с приятелями под пиво?

— Э-э-э… Даже не знаю, что и сказать!

— Да что уж тут скажешь! Ладно. Как на меня теперь действуют достижения фарминдустрии, думаю, выяснять придется опытным путем.

— Не-не-не! На лекарства эффект не распространяется!

— Да? Ты уверена? — Скепсис Сокольского можно было черпать ложками.

— Сто процентов!

— И как это работает?..

— Понятия не имею! Магия! Вань… а ты сильно расстроился, да?..

Тяжелый вдох в темноте, и:

— Да чего уж теперь… Забей. Давай я тебе телефоном посвечу, чтобы одежду было легче искать?

— Да не, не надо!

Я встала и на ощупь прошлепала ко входной двери, похлопав рядом с нею, нашла выключатель. Тусклый желтый свет залил помывочную.

— Та-а-ак! — В голосе Ивана отчетливо слышались громы и молнии.- А я почему в темноте одевался?

Я улыбнулась со всей доступной невинностью:

— А я откуда знаю? Кстати, тут водичка есть, тепленькая — если хочешь, можно ополоснуться!

Сокольский сурово сжал губы, ноздри его свирепо раздулись и, глядя мне прямо в глаза, он медленно начал расстегивать ремень джинсов.

…по кроватям мы разошлись еще не утром, но уже близко.

Урсула: “Мама сегодня прямо с утра к тете Маше побежала”.

Сообщение от Урсулы упало в мессенджер, когда наш караван из двух машин отъехал от Виноградаря часа на три, и пришлось как нельзя кстати.

Чтобы выехать вовремя, вставать пришлось в жуткую рань, так что поспать нам с Сокольским удалось от силы пару часов. В результате, спать я хотела просто ужасно, но из солидарности с Сокольским, у которого был тот же уровень недосыпа (и по той же причине), мужественно держалась.

А получив столь многозначительное сообщение от младшей сестренки, я оживилась, села в кресле прямее. Настрочила ответ:

“Ругаться?”

Урсула: “Не думаю. Скорее, обсуждать”.

Я фыркнула. Набила:

“Нечего там обсуждать! Я вчера тщательно следила, чтобы у этих змей не было физического контакта одновременно со мной и с Сокольским”.

Урсула: “Я заметила!”

Урсула: “Кстати, прогноз у вас хороший. Я посмотрела”

“УРСУЛА!” — наорать на сестру я возможности не имела, пришлось воспользоваться капсом.

Урсула: “Что?”

Урсула: “За мной ты не следила!”

Урсула: “Вань?”

Урсула: “Ваааань?”

Урсула: “Не, слушай, ты сообщение набираешь, набираешь, а не отправляешь. Так не честно, мне же интересно”.

Урсула: “Ты что там, матом меня кроешь — а потом стираешь?”

Сцепив зубы, я действительно стерла очередное честное, но не педагогичное и травмирующее мнение об интеллектуальной сохранности младшей сестрицы, и прибегла к спасительному капсу: “Я ВАМ СТО РАЗ ВЧЕРА СКАЗАЛА, ЧТО МЫ С ИВАНОМ РОМАНОВИЧЕМ НЕ ВМЕСТЕ!”

Урсула: “Ага”.

Урсула: “Поэтому баня ночью ходуном ходила”.

Урсула: “Вань, да не парься, я ничего родителям не скажу!”

Урсула: “В смысле, про прогноз на ваших возможных детей не скажу”.

Урсула: “Про баню они, кажется, сами все видели”.

— Вань? — Сокольский оторвал взгляд от дороги, посмотрел на меня. — Ты чего шипишь?

— Ничего! Ты не знаешь, где в этом идиотском мессенджере черный список? Нужно срочно кое-кого забанить, а я найти не могу!

Впрочем, у этой переписки были и положительные стороны: взбодрила она меня куда лучше кофе — сна больше не было ни в одном глазу.

-

— В общем, когда стрелка-указатель будет готова — я вам скажу. Но дня три-четыре это займет точно, а лучше давайте закладывать на ожидание неделю, чтобы не нервничать, если что-то пойдет не так! — Бодро развешивала я лапшу на уши чете Теплеевых, склонившись к окошку их автомобиля.

Мы, наконец-то, вернулись в город, меня собирались доставить на квартиру — двумя машинами, конечно же, как же иначе! — но я попросила высадить меня у ближайшего продуктового магазина. И теперь на стоянке торгового центра претворяла в жизнь план, который мы с Иваном обговорили еще в дороге.

— Ну, все, я пойду, провожать не надо, до свидания, до связи! — И, подхватив рюкзак, сбежала в магазин.

На самом-то деле магический компас был готов еще вчера и сейчас находился у капитана — мы договорились, что он найдет проклинальщицу сам, соберет на нее всю информацию, которую удастся найти, а разговаривать с ней мы пойдем вместе. Не знаю, как так получилось, я честно собиралась махнуть на ситуацию рукой и ждать, пока ко мне придут уже с готовыми результатами, но что-то пошло не так, и в какой-то момент я поймала себя на том, что категорически требую от Сокольского не соваться к объекту в одиночку и обязательно взять на разговор меня.

Ну, не отказываться же было от своих слов прямо посреди спора, верно? Особенно когда успешно продавила свою позицию…

В общем, примерно обо всем этом я и думала, когда неспешно брела на Туманную, 13, набив рюкзак едой на ближайшее время..

Ну, и еще о том, зачем я так активно отбивалась от продуктовой передачи из дома?

28/08

Ключи, замок, дверь открыла рывком, перескочила через какой-то завал на пороге, пролетела в комнату — господи, кажется, цела!

Вытащила змею из террариума, повертела, оглядывая со всех сторон — вроде бы, действительно в порядке. Шипит, перекатывает мышцы под гладкой шкурой, как бы вопрошая всем телом — где шлялась? Все признаки не очень довольной, но в принципе благополучной змеи. Какое с частье! Папа мне голову оторвет, если меня угораздит угробить доверенную им питомицу.

УФ-лампа, правда, сгорела — но у меня запасная есть, заменю.

Повесив Татьяну на шею, прошлась по квартире. На кухне сорвался навесной шкафчик — кажется, посуды у меня больше нет. Холодильник не работает — но, пощелкав выключателем, поняла, проблема может быть не в холодильнике, а в целом в электричестве. В спальне и в гостинной со стен облетела декоративная мелочевка — какое счастье, что терр я додумалась поставить в середине самой большой комнаты, подальше от стен. В прихожей сорвалась полочка для головных уборов — это через нее я перескакивала, когда заходила в квартиру.

В целом, ерунда. Декор подниму, посуду куплю, кухонный шкаф предъявлю Алевтине Витольдовне, вместе решим, как эту бандуру обратно приколачивать.

Прямо сейчас нужно выяснить, что с электричеством и когда в терре появится обогрев.

Сложив Татьяну обратно в террариум, я решительно покинула квартиру, радуюсь, что вчера меня здесь не было: несмотря на то, что физически я сильнее любого человека, как боец я из себя представляю не то что полный ноль, а скорее даже, величину отрицательную, и в случае силового столкновения способна разве что заблаговременно предсказать, в какую сторону выигрышнее всего валить.

Кстати, а не было ли мое спонтанное решение поехать в Виноградарь проявлением латентного предвидения?

Черт его знает. С одной стороны, никаких предчувствий опасности у меня не было. С другой стороны, если все линии вероятностей складывались так, что меня по этому адресу в момент заварушки не было — то предчувствий и не должно бы быть…

Из этих мыслей меня выдернул мальчишка-иной, рассматривающий трещину в стене подъезда с таким ужасом, с каким люди, не знакомые с Татьяной, обычно разглядывают Татьяну: вот передо мной кобра и сейчас она меня ужалит, спасения нет.

Собственно, на эту трещину и я обратила внимание, но этажом выше есть разрушения и похуже.

— Мальчик, у тебя все в порядке? — Осторожно уточнила я у потенциального источника информации. — Что здесь произошло?

– Н-нне знаю, но дядя Олег не просыпается, а в стене трещина! Помогите его разбудить!

А дядя Олег — это у нас тот самый мужик, который предупреждал, что, буде я продолжу носиться по сталинке, как по виноградникам и лупить хвостом по стенам — непременно провалюсь сквозь перекрытия с пятого этажа — прямо в СПА-салон на первом.

Пацан же явно был в отчаянии, и изо всех сил старался этого отчаяния не выдать, но получалось у него так себе. Я секунду поколебалась, выбирая между чужим детенышем и собственной змеей — и, подталкиваемая видовыми инстинктами в спину, все же сделала выбор в пользу ребенка. И хотя своя Татьяна, конечно, ближе к телу, я все же скомандовала:

— Так. Давай-ка по порядку.

И сунула пацану пачку влажных салфеток, чудом оказавшуюся при себе.

– Здесь вчера что-то сломалось, — послушно начал рассказывать по порядку пацан.

Ага. Примерно весь четвертый подъезд — я только что, пока спускалась, пулевые в стенах видела (как хорошо, что я стряхнула капитана с хвоста, а не притащила его сюда!), а выбитые стекла вообще непонятно как вчера с улицы не заметила!

– Весь дом тряхнуло, дяде Олегу даже больно стало. Он отослал меня и маму, а сам побежал подъезд чинить. Но почему-то не закончил, а разбудить его у меня не получается!

Что-то описанная картина мне не нравилась. Нет, понятное дело, что такое и не должно нравиться, но вот этот нюанс, где “дом тряхнуло — дяде Олегу даже больно стало”, это… о чем нам говорит?..

Но пацан явно переживал и нуждался в поддержке, и я постаралась его приободрить. И не вытряхивать нужные ответы, а проявить терпение. И оно дало плоды: видя мое непонимание, мальчишка поспешил объяснить:

– Он же не может терпеть, когда с домом что-то не так. Дядя Олег – таласым, хранитель этой сталинки, ему больно сразу, как будто это в нем трещина, а не в стене! Как он может спать, если тут такое? Может, у него жизненные силы кончились? Ему и так не хватало постоянно, он же мертвый, а тут все время что-то да сыплется, и надо восстанавливать... если дом развалится, то и дяди Олега не станет!

Твою мать!

И хотя слово “таласым” я слышала впервые, концепция в целом была ясна: сущность, энергетически связанная со зданием. И, кажется, отвечающая за целостность дома своей собственной. То есть, в тот раз, когда я хвостом, а он на меня наорал… Твою мать. Он что, нормально объяснить не мог?! Я обычно не получаю удовольствия, когда делаю людям больно!

– Отведи-ка меня к этому... дяде Олегу, — попросила я. – Где он живёт?

Очень надеюсь, по мне не видно, что мое основное желание сейчас — наподдать этому “дяде Олегу” так, чтобы научился говорить словами через рот и не вешал на посторонних людей ненужных моральных долгов!

Что, блин, сложно было сказать, что ту трещину ему придется чинить на собственных энергетических ресурсах? Я бы, что, не поделилась, что ли? Ну раз уж я эту трещину сделала?

Угрызения совести — неприятная штука, и нужную квартиру я увидела с облегчением. Сейчас быстренько расквитаюсь по долгам, и буду снова считать себя приличным человеком.

Второй подъезд, кстати, выглядел поприличнее третьего, ему в заварушке явно досталось меньше. В квартире, впрочем, рухнуло все, что могло рухнуть, а лежащий в кровати хозяин и вовсе выглядел, как покойник.

Я подергала его за плечо.

Ой, бли-и-ин! Он же холодный!

И что с этим делать?

То есть, у меня есть навыки первой помощи, но я ж их получила в старших классах школы и не пользовалась никогда!

— Я же говорю, он не просыпается! — Влез под руку пацан.

Этот пинок придал мне решительности, и я кивнула:

— Вижу. Тогда попробуем так…

Вообще, песенки в целительстве не работают никак. Это в ментале они помогают сформировать у объекта нужное состояние, запускают ассоциативные цепочки — которые потом уже куда легче раскрутить воздействием. В целительстве все это мимо. Но я сочла, что если напев поможет мне сформировать нужный настрой у меня — то это уже ого-го какая помощь. И замурлыкала себе под нос, осуществляя простейшую последовательность воздействий на первую медицинскую помощь.

Я, прямо скажем, была готова, что моё целительство подействует на клиента через… через пень-колоду, слабенько. Но вот чего не ожидала — так это того, что оно не подействует никак.

— Ладно, попробовать стоило, — пробормотала я себе под нос утешительное, гадая, что же делать, что делать, а-а-а-а-а-а!

И в этот момент Олег окликнул меня по имени-отчеству.

Я привычно поправила:

— Просто Червона!

И почувствовала, как из меня стремительно начала утекать жизненная сила. В ушах зашумело и потемнело в глазах, захотелось сперва дать по мозгам нахальному таласыму — но я сдержалась. Потом захотелось принять истинную форму, свернуться в клубок и уснуть…

Твою мать. Как вакуумным насосом!

Выручил Саня. Он что-то говорил, я что-то отвечала — и удерживала сознание на плаву, пока таласым не закончил питаться.

Когда отток энергии прекратился, а таласым так и не пришел в себя, я попробовала снова подергать его за плечо:

— Олег!

На этот раз “реанимационное мероприятие” сработало: клиент пришел в себя.

И испугался. В целом, я его понимаю: с таким аппетитом, человека он мог бы и осушить. Но… сравнивать меня — с человеком? Меня, полноценную зрелую нагиню!

Упадок сил быстро сходил на нет: организм быстренько распаковывал резервы, слабость и апатия таяли, как сахар в крутом кипятке, сменяясь раздражением. Я бы даже сказала — РАЗДРАЖЕНИЕМ.

И, кстати, раз уж “дядя Олег” очнулся — самое время задать ему накипевшие вопросы:

— Ты не пробовал разговаривать с людьми? Большинство из них вполне способны осознать концепцию исправления личных косяков! А недоговороспособное меньшинство пусть сидит без воды, электричества и канализации!

— Я не могу влиять на коммуникации, — проскрипел таласым. — Только на несущие конструкции. Всякие мелкие чудеса — это в ЖЭУ.

Это внезапно показалось ужасно обидным: быть привязанным к пятиэтажке, чинить-латать постоянно — и не иметь возможности повлиять на населяющих ее раздолбаев! Ну вот как так-то?

— Значит, недоговороспособное меньшинство посидит без стен и крыши! — огрызнулась я.

Мое новаторское предложение таласым проигнорировал. Вместо этого поблагодарил, спросил встревоженно:

— Я не переборщил? Ты в порядке?

Ой, как будто я бы позволила тебе переборщить!

— Тебе повезло, я только что вернулась из места силы и сразу же встретила твоего помощника. — А я так и не спросила у пацана, как его зовут… — Приходи в себя. И поговори уже с соседями! Там в третьем подъезде...

– Вчера вылупился лич. Я знаю. К завтрашнему утру все будет в порядке. Я очень много у тебя забрал, все точно в порядке?

Лич?.. Лич! Нет, у них тут лич — а они спрашивают, все ли в порядке со мной!

Раздражение снова плеснуло по нервам едкой волной, но я кое-как его обуздала:

— Со мной все нормально! Я контролировала процесс и в любой момент прервала бы передачу! Но, когда я переселялась в дом, заселенный иными, с планами пожить среди своих, лича в числе своих я в виду не имела!

Кое-как распрощавшись, я покинула квартиру во втором подъезде.

Было не то, чтобы совсем уж паршиво, но вот как-то… вполне явственно вдруг почувствовался недосып последних двух ночей, веско сказала о себе дорожная усталость и, главное, пропало чувство пресыщенности силой, легкости, которого должно было хватить на неделю, а то и больше. Навалился на плечи тяжестью большой мир.

Со второго этажа спускаться всего ничего, от подъезда до подъезда — два шага, но вот без лифта на пятый этаж… Обычно этого подъема я даже не замечала, но сейчас, сейчас хотелось плюнуть на все, сменить ноги на хвост и ползти наверх змеей. Или — тоже плюнуть на все, но никуда не ползти, а улечься прямо здесь, на лестничной клетке.

Нет, я, разумеется, к себе на пятый все же поднялась по-человечески.

Но злая была — что тот аспид. Раздражение переродилось в гнев и теперь клокотало внутри вязкой лавой.

Под это дело залезла в домовой чат:

— Дорогие соседи, кто из вас, упырей неприятных, чуть не развалил пятиэтажку? У вас теперь таласым помирает! Нет, мне вообще-то пофиг, но имейте в виду, у меня съем жилья оплачен на полгода вперед, если эта халупа рухнет раньше — я неустойку с вас взыщу! Натальи Владимировны на вас нет! Она бы вас, раздолбаев, построила в три ряда и научила своевременно энергию на ремонт строения вносить!

С чувством глубокого удовлетворения (Фух! Выплеснула!) отправила сообщение в чат, и отрубила звук на телефоне.

Читать, чего там мне насыплют в панамку в ответ на мое мелочное хамство, я не собиралась и близко: в конце концов, я портила людям настроение вовсе не для того, чтобы позволить им испортить мне его в ответ!

Пощелкала выключателем, обрадовалась что свет вроде бы есть.

Решила, что с холодильником и прочими проблемами буду разбираться потом.

Вспомнила, что у Татьяны в террариуме сгорел обогрев, а Татьяна — это святое, полезла искать запасную УФ-лампу.

Нашла. В виде осколков.

Залезла в телефон, заказала новую — но доставку обещали только к вечеру.

Я поняла, что сейчас завою на луну, как волк-оборотень, хотя я — не оборотень, а солнце — не луна, плюнула на все, сгребла Татьяну в переноску и во второй раз за короткий промежуток времени решительно покинула квартиру.

У нас на первом этаже салон красоты со СПА есть. Я только что мимо проходила, видела, вроде работает. Пойду к ним, буду просить для двух бедных чешуйчатых девочек полити… теплового убежища!

Все-таки, белое пальто — жутко непрактичная штука. Только ты его выгуляешь в люди — и тут же приходится у этих людей просить помощи...

— Дядечка водяной, а пустите нас с Татьяной погреться!

Ну, прямо “тетя-тетя Кошка, выгляни в окошко!”, я и личико жалостливое состроила, и взгляд, как у сиротки. И переноску с Татьяной повыше протянула, чтобы хозяин СПА-салона “Источник…”, водяной-полукровка Стас, полный седой дядечка импозантного вида, не дай бог не перепутал, кого именно я имею в виду.

— Кошка? — Благодушно усмехнулся хозяин.

Я взглянула на него с кротостью и мягкой укоризной во взоре:

— Ну что вы, дядечка водяной, откуда у приличной нагской девочки кошка? Змея.

“Дядечка водяной” крякнул. То ли озадаченно, то ли с удовольствием.

Уточнил:

— Ядовитая?

Я улыбнулась — скромно, но с достоинством.

— Но она не кусается!

— Она тоже приличная нагская девочка?

Я искренне обрадовалась:

— Вот! Вы понимаете!

А водяной вдруг заржал:

— Скажи-ка, а не ты ли только что в домовом чате гадости писала?

Я немного смутилась и задумчиво почесала нос:

— Ну, вот так, в целом, хорошие нагские девочки и выглядят… Дя-я-ядечка водяной, ну пусти-и-те нас!

“Дядечка” ухмыльнулся совершенно прохвостски:

— Я тебе по секрету скажу, все хорошие девочки так выглядят — ежели в плохом настроении. Ладно уж. Если не я, то куда ты с этой гангреной… Идите.

— Спасибо, дядечка-водяной! — обрадовалась я.

А он заржал:

— Да хватит уже кривляться! Стасом зови.

И подмигнул:

— Пойдем, покажу кое-что. Вам понравится!

Нам понравилось.

Развалившись в истинной форме и погружаясь в сладкую дремоту, я думала, что в принципе не было шансов, что “двум хорошим нагским девочкам” может не понравиться песчаная комната.

Хвост жил своей жизнью: ворочался, извивался, устраивался поудобнее, с наслаждением закапываясь в сыпучее и теплое. И, в целом, мою мысль подтверждал.

Это было ровно то, что нужно после двух дней недосыпа.

Так приятно, так расслабляюще.

Вос-хи-ти-тель-но!

…а пробуждение выдалось очень бодрящим.

Сперва на меня наступили, а потом завизжали “Мама!”. Я отчаянно заморгала, потому что мир расслоился, раскидываясь веером вероятностей и невероятностей чужой судьбы и образы чужого будущего, выплывшие из глубин сознания, заслонили собой здесь и сейчас.

Мое “Нельзя!”, тяжелое, как гранитная плита, предназначалось, в первую очередь, девице: пусть сразу поймет, что Татьяна находится под контролем и не опасна, а все претензии и душевные порывы следует адресовать хозяйке, а не питомице.

Татьяна-то и так знает, что ей нельзя.

— Извините, — бормотала я максимально прошупрощебным тоном, приводя в чувство обморочную иную, кудрявую брюнетку в очках. — Татьяна не кусается! Я думала, что раз нас с ней сюда пустили, то хозяин сам позаботится, чтобы никто из клиенток не встретился с коброй, и…

Татьяна вместо извинения издала возмущенное “ш-ш-ш!”, свернула тело негодующим кренделем, и уползла подальше в угол, оставив хозяйку разруливать ситуацию в одно лицо.

— Гамадриад… — прохрипела брюнетка и села. — После линьки.

— Девушка! Я, конечно, понимаю, что мы перед вами виноваты и вообще... Но обзываться-то зачем?

— Гамадриад — вид змей из семейства аспидов, ваш чудесный питомец — гамадриад.

Девушка пыталась отряхнуться, но с кудрявыми волосами и песком такие номера легко не проходят.

— А... в этом смысле! Еще раз извините.

Мне стало неловко вдвойне, а то и втройне: и за вспыльчивость, и за безграмотность. К тому же, что-то подобное папа, вроде бы, когда-то говорил, могла бы и запомнить, не перетрудилась бы.

С другой стороны, я практик, а не теоретик!

Обрывки чужого вероятного будущего вертелись перед внутренним зрением, усугубляя неловкость, заставляя лихорадочно прикидывать: говорить, не говорить? Предупредить или промолчать? Черт его знает, что в текущей ситуации будет лучше! И, устав гадать, я сделала решительный ход конем:

— Разрешите угостить вас коктейлем?

Надеюсь, у дядечки-водяного есть коктейли…

— Это вы простите, если нарушила ваше… — девушка замялась, не находя подходящей формулировки. Потом сдалась: — Там стрелка была с указателем. Самообслуживание. Я уж как могла, так и… обслужилась. А тут наливают?

Тут наливали. И даже не выперли нас с напитками из песочницы.

— Я — Ляля, — представилась иная, когда мы “самообслужились” коктейлями и залечили стресс. — Ведьма.

— Червона, — отозвалась я. — Можно — Ваня. Нагиня.

И пошевелила хвостом для наглядности.

— С Татьяной вы уже представлены.

Из угла, оккупированного коброй, выразительно молчала кобра. А Ляля, еще недавно такая расслабленная, приуныла после моих слов.

— Чего скуксилась? — Я все еще гадала на ромашке “говорит-не говорить” и определиться пока не могла.

Все-таки, будущее у новой знакомой вырисовывалось… М-да.

Черт его знает, хотела бы я такое будущее знать.

— Думаю, с кем из друзей первым трахнуться, — хмуро отозвалась она.

И я бездумно брякнула:

— С обоими.

Глаза у Ляльки стали как у Татьяны — большие и круглые, только что зрачок не вертикальный. Блин! Чего мне стоило в предсказание глянуть и проверить, кого она там выберет?

Во всем виноват был коварный коктейль. По крайней мере в том, что меня сейчас побьют — точно!

Но сококтейльница, вопреки чаяниям, драться не стала. Отозвалась с некоторым обалдением:

— Идея, конечно, забористая…

И продолжила, взяв себя в руки, уже с видом независимым:

—Да, боюсь, эти парни ее не оценят. Друзья… Они от меня уже однажды сбежали, оба сразу, прикинь, вот в этом у них полное единодушие. Козлы… А мне скоро уже помирать и что ж теперь, девственницей? Представляю лицо Михаила-Архангела... Ик! “Ведьма-девственница, ты куда прешься вообще, ты сдурела?”

Девушку было остро, болезненно жаль.

— Эм… — Я осторожно поставила бокал на песок.

С одной стороны, хорошо, что девушка и без меня в курсе своего будущего, это здорово упрощало для меня ситуацию и вопрос “говорить или не говорить” отваливался сам собой. С другой стороны — наши данные, кажется, несколько расходились.

И хорошо бы прояснить, так сказать, “чье кунг-фу сильнее”.

— И откуда подобная информация? — Уточнила я у клие… соседки.

— Так я сама себе нагадала! Шарик мой предсказал и вообще… Ритуал.

— Шарик… На кой тебе эта стекляшка? Ты же человек вроде бы просвещенный и образованный.

— Он не стеклянный, он… из прозрачного кварца! — Девушка вяло защищала честь своего инвентаря. — И со мной разговаривал.

Шарик. Разговаривал. Кварцевый.

Ладно. Ладно. Червона, что ты знаешь о других иных и их возможностях? “Ничего, и то не все”, конец цитаты. Вот и не выступай.

Сейчас только небольшую сверочку произведем — и всё!

— Дай-ка руку, — попросила я уверенно.

Руку пьяненькая Лялька дала мне, тоже не самой трезвой, безропотно.

Я сжала ее ладонь, и пояснила:

— Вообще-то, мы можем и без физического контакта гадать… ну, мы — это в смысле, наги в целом, а не в смысле “Мы, Червона Кириллова”... Так вот, можно и без рук. Но с руками проще, а в будущее иных смотреть сложнее, чем в человеческое. Ладно, это не важно. Во-первых, выброси из головы свои сомнения про друзей — я ясно вижу линии устойчивой взаимной эмоциональной привязанности. Не знаю, что между вами случилось и почему они убежали — вы все трое иные и мне так точно посмотреть трудно. Но это не из-за безразличия. Гарантия. Могу печать поставить.

Лялька шмыгнула носом — кажется, не верила мне — но я пресекла возможные возражения:

— Ша! Это присказка, не сказка. Сказка будет вот сейчас: Ляля, я отчетливо вижу, что ты должна умереть. Тебе осталось максимум две недели, без вариантов. Ша, не реветь, посмотри на меня!

Она подняла на меня взгляд, и я, стиснув ее ладонь, глядя ей в глаза, напористо продолжила:

— Но твоя жизнь — не заканчивается. И это я тоже вижу четко. Поняла? Слышишь меня? Жизнь — продолжается!

Собеседница смотрела на меня растерянно, расфокусированным, слегка поплывшим взглядом.

А на меня вдруг навалилось усталость — будто раньше я только этот мир на плечах таскала, а сейчас взвалила и какой-то другой.

Выпустив ее ладонь, я аккуратно сложила руки на песке, и пристраивая на них сверху щеку, повторила-пробормотала:

— Жизнь — не заканчивается. Это важно. А теперь всё, иди. Я что-то… спать хочу, да. И, это… Ты, главное, котиков не обижай. Поняла? Это тоже важно…

04/09

— Привет. — Голос Сокольского в телефонной трубке был деловит. — Есть информация по нашему делу. Я заеду к тебе?

— Заезжай, — щедро разрешила я, удерживая телефон между плечом и щекой и прикидывая, как бы мне ловчее собрать на веник осколки посуды.

— Тогда я подскочу через полчасика.

Сокольский отключился, а я вернулась к своему унылому времяпрепровождению.

Вчера я так и продрыхла в СПА до самого звонка от курьера, доставившего УФ-лампу из пункта выдачи.

По возвращении домой меня хватило только на то, чтобы наладить обогрев в террариуме. После я снова вырубилась — и уже до утра.

Утром заглянула Алевтина Витольдовна, желающая знать, как ее собственность пережила явление лича народу, а также его трагическую гибель.

Алевтина Витольдовна разбудила меня в несусветную десятичасовую рань, требовала странное, говорила сложное – и все это непроснувшемуся человеку.

Она ушла – а я где-то через полчаса после ее ухода проснулась.

И вот с тех пор я трудилась как пчелка, наводя порядок и вяло переругиваясь с домовой онлайн на тему “Кто виноват, что делать и как бы нам вернуть нам стену повесить навесной кухонный шкафчик так, чтобы это не нанесло квартире больше повреждений, чем при его падении”.

Сокольский явился в самый драматичный момент (впрочем, для такой матерой лентяйки, как я, любой момент уборки — драматичный).

Позвонил в домофон, поднялся в квартиру, прошел за мной в кухню…

Я мрачно ждала.

— Твою мать! Вань, два вопроса: что тут у тебя случилось и какого хрена ты мне об этом не сказала, когда я звонил? Я бы хоть инструменты взял!

И если начала фразы, которая про допрос, я ожидала, то ее конец… конец фразы болезненно царапнул мне сердце.

— Сокольский, — с чувством ответила я. — Не задавай вопросов, на которые ты не хочешь слышать ответов!

— Это ты сейчас про первый мой вопрос или про второй? — Неожиданно серьезно уточнил капитан.

— Это я сейчас про отстань!

Ну вот чего ты смотришь на меня так серьезно и хмуро? Я не готова!

Вздохнув и покачав головой, Сокольский протянул мне пакет, на который я как-то не обратила внимания сначала.

— Держи, — буркнул он, пока я, приподняв брови, изучала логотип ближайшего сетевого продуктового. — А то вечно ты меня кормишь…

О, Господи… В самое сердечко!

Впрочем, намек я поняла верно. И честно предупредила:

— У меня из посуды в живых осталась одна разделочная доска. Так что сегодня в меню — сплошь бутерброды.

Иван в ответ ухмыльнулся:

— Не гони, Червона! У тебя бутерброды — стиль жизни. Слушай, а если серьезно, что случилось? У вас на четвертом этаже…

Знаю: вывороченные двери, вылетевшие стекла, о-оч-чень характерные круглые отметины в стенах и следы горения на стенах, полу и потолке.

Вздохнув, я взглянула в Сокольского с жалостью: ну хороший же мужик, за что судьба с ним? Ладно, капитан, я не дам тебя в обиду!

И, твердо глядя ему в глаза, отрезала:

— Ты не хочешь этого знать.

— Кириллова… — вкрадчиво обронил Иван. — Я ведь и с поквартирным обходом могу пройтись!

— Господи, да отстань ты от меня! На четвертом этаже какие-то хулиганы стреляли по стенам, а там газовый баллон посреди лестничной клетки стоял — вот он и взорвался!

— Ваня, — укоризненно вздохнул тезка.

— Иди! Иди с поквартирным обходом! Я тебя не держу, мне же лучше — предоплату вы мне уже заплатили, не придется отрабатывать!

— Ваня.

Голос его стал еще укоризненней, хотя, казалось бы, куда еще, но нет, нет, нашлось куда!

— Вот что ты за человек, оперуполномоченный Иван Романович? Мало тебе тети Маши, мало, да? Еще надо? Ничего я тебе не скажу, потому что у тебя полномочий для ведения следственных мероприятий по этому делу нет! Хочешь что-то узнать — выясняй по официальным каналам!

-

— В общем, так, твой компас указал на некую дамочку по имени Оксана Ивашура, Андрею она приходится бывшей коллегой. Он года два назад перешел на то место, где сейчас работает, а до того трудился в одном коллективе вот с этой мадам.

Руки Сокольского лежали на руле, красивые крупные кисти, уверенно делающие привычную работу, и потому слушала я капитана вполуха.

Зато смотрела — в оба глаза. Ну я же не виновата, что смотреть сейчас приятнее, чем слушать?

Но все же слушала: ради мужчины, явившегося в мой дом, как рыцарь в сияющих доспехах, и спасшего меня из логова уборки, я была готова на многое.

— Не судима, не состояла, не привлекалась. Вся остальная информация, что у меня есть — из открытых источников. Пошарился по ее соцсетям — судя по ним, живет одна, за пять лет были одни длительные отношения, как раз около пяти лет назад. Сейчас постоянного партнера нет. Если не постоянные бывают — то она ими не светит. Больше из того, что может быть для нас ценно, вроде бы ничего. Да если хочешь, сама посмотри. Сейчас на светофоре остановимся, скину тебе ссылки…

Иван побарабанил пальцами по рулю, вздохнул. Взглянул искоса на меня. Спросил неуверенно:

— Слушай… может, это не она? Не похоже, что у Андрея с ней что-то было. Нет, не в том дело, что в ее аккаунтах о Теплееве и близко ничего нет, аккаунты и почистить можно. Просто… она как-то совсем не в Андреевом вкусе. Ему совсем другие ба… Кхм. Женщины нравятся. А эта Оксана вообще в его типаж не вписывается и близко. Сейчас приедем, я начну говорить… Блин, я и так себя как дурак чувствую, а если это еще и не она…

— Компас на нее указал?

— Да.

— Значит, это она.

На светофоре в мой мессенджер упали ссылки, и я безо всякого интереса погрузилась в мир Оксаны Ивашуры, не совсем, впрочем, понимая, зачем мне это надо.

В то, что Ивану удастся ее уговорить, я не верила ни на гран. Дело даже не в том, что никто в здравом уме твердой памяти не согласится принять откат от проклятия на себя — она, скорее всего, ни в проклятия, ни в откаты не верит. Дело в том, что когда ненавидят так сильно, что из этой ненависти без всякой магии рождаются проклятия, обычно даже гипотетически в чем-то помочь не соглашаются.

Вряд ли Иван, с его служебным опытом, это не понимал.

Черт его знает, на что он рассчитывал. Скорее всего, просто всеми силами пытался не допустить убийства.

В деле уговоров Ивашуры нам бы мог помочь компромат, буде таковой удалось бы нарыть, но… Сроки поджимали: Людмила на все-про все отвела нам неделю. После — спасать ребенка Андрея и Катерины будет поздно. Изменения станут необратимыми.

06/09

Оксана Ивашура выглядела так же, как и на своих фото в соцсетях — круглолицая, с гладкими русыми волосами, чистой кожей и серыми глазами. Молодая ухоженная женщина. “Миловидная, умная, серьезная” — было написано на ней крупными буквами.

— Здравствуйте, — сказал Иван, когда она открыла нам дверь. — Нам нужно поговорить. Разрешите войти?

В подъезд мы зашли следом за кем-то из местных, про то, что девушка уволилась со старого места работы вскоре вслед за Теплеевым и ушла на фриланс, Иван рассказал мне по пути к ее квартире.

Как выяснил Сокольский, курьеры к ней таскаются постоянно — курьером он и представился, звоня в ее дверь. И теперь Оксана Ивашура смотрела настороженно и с недоверием, переводя взгляд с Ивана на меня.

— Вы не из ЭксПромБанка?

— Нет. Мы не из банка, — согласился Иван. — Но поговорить нам все же придется.

Оксана попыталась закрыть дверь, но Сокольский ее опередил:

— Это касается Андрея Теплеева.

— Андрея? Что с Андреем?

— Мы можем войти?

-

— В чем суть вашего конфликта с Екатериной Теплеевой?

Гостиная, в которой мы устроились, производила очень приятное впечатление. Ухоженная, как и ее хозяйка, уютно обставленная и со вкусом декорированная.

Оксана Ивашура напряженно замерла на диване, Иван устроился напротив нее в кресле, а я… я осталась стоять, делая вид, что рассматриваю обстановку, и даже отошла чуть в сторону, к висящей на стене картине.

— С кем? — В показном изумлении приподняла брови Ивашура. — Вы сказали, что ваше дело касается Андрея Теплеева!

Сокольский досадливо поморщился:

— Оно касается. Потому что его несомненно касается вред, нанесенный вами здоровью его супруги.

— Какой вред? О чем вы? Я с ней даже не знакома! — Голос женщины дрогнул, как будто бы нотками паники.

Да, она была не знакома. Но столько раз мечтала этот самый вред нанести, что Сокольский сейчас как будто залез ей в мысли, чем и напугал.

— Оксана Георгиевна, я понимаю, что то, что я сейчас озвучу поначалу покажется вам крайне странным, но, тем не менее. Вы нанесли ущерб здоровью Екатерины Теплеевой. Вы ее прокляли.

— Я... что?! Вы о чем вообще? - ее взгляд метнулся от меня к ивану и обратно. — Вы... так шутите? Или вы больные? Кто вы такие вообще?!

Для человека, который явно сейчас думал, что в его дом проникли два психа, вела себя она не слишком разумно, ну да что уж. На ее месте попробуй себя разумно поведи.

Я передвинулась от картины на стене к книжному шкафу, заскользила взглядом по подборке литературы — сплошь профессиональное чтение и классика.

— Какие уж тут шутки, — вопрос про психическое здоровье Иван проигнорировал. — Причинение вреда здоровью — это если и шутки, то не смешные. А я — старший брат Екатерины Теплеевой, той самой, здоровью которой вы причинили вред, и я пришел, чтобы уговорить вас снять проклятие, которое вы наложили.

— Так. — Девушка решительно встала. — Уходите. Покиньте мой дом. Немедленно.

— Сядьте, Оксана Георгиевна.

И Оксана послушно села. Я, если честно, вообще не удивилась — когда Сокольский командует таким тоном, сажусь и я, и скандальный нагский подросток Урсула.

— Мы знаем, что вы не хотели, — продолжил Иван, умудряясь одновременно говорить и успокаивающе, и с укором. — Что так получилось. Не специально. Но проклятие наносит реальный вред здоровью. Его надо снять.

— Нет, это какой-то бред, Господи, — Ивашура сжала виски кончиками пальцев. — Я не понимаю. Зачем я вообще вас слушаю?

Потому что мы тебе выбора не предоставляем, милочка. Ты нас слушаешь, потому что я и Сокольский задавили тебя морально и тебе некуда деваться. Я сдвинулась еще чуть-чуть, к панно на стене, и, совершив по комнате почти полный полукруг, оказалась прямо напротив Ивана. Так что когда Оксана смотрела на него — я была четко у нее за спиной.

— Это не бред, к вашему и моему сожалению тоже. Ваша неприязнь к моей сестре оказалась столь сильна, что приняла форму проклятия. Вы искалечили молодую женщину. Но все еще можно исправить. Проклятие можно снять. Помогите нам в этом.

Она растерянно моргнула.

— Нет, я не согласна. Я отказываюсь принимать участие в этом фарсе! Я с Екатериной Теплеевой даже не знакома. Как я могла ее проклясть, интересно?

— Вот и мне интересно. Оксана Георгиенва, компетентные специалисты говорят, что в вашем проклятии не было ни капли сверхъестественной силы. Исключительно личная ненависть. За что?

Пальцы хозяйки дома непроизвольно сжались в кулаки, и тут же расслабились. Она откинулась на спинку кресла, скрестила ноги.

Сказала:

— Вы психи. Какие проклятия? Какие сверхъестественные силы? Вам лечиться нужно!

А я сделала глубокий вдох, как перед погружением в воду, прикрыла глаза — и заговорила.

— Ваша любовь к Андрею Теплееву не сразу стала всепоглощающей и глубокой. Сначала был интерес. Знаки внимания, которые вы оказывали симпатичному коллеге. Попытки заговорить возле кулера и за кофе. Его благожелательная реакция. Андрей вам улыбался. Перекидывался парой слов. И уходил работать. Не замечал? Вы хотела бы показать свой интерес более явно, но не знали, как это сделать, не потеряв лицо. Пара совместных проектов. Все то же благожелательное отношение со стороны Андрея. Вы держитесь дружелюбно и корректно. Отношения становятся ближе. Приятельскими. Вы держитесь в рамках, хотя уже влюблены и мечтаете о взаимности. О семейном счастье. Воображаете его себе. Проживаете раз за разом в своих мечтах. Оно становится для вас таким реальным, таким красочным. В действительности Андрей Теплеев как будто не замечает, что вы хотите большего, но дружелюбен и корректен. Возможно, не хочет вскрывать и обострять ситуацию. Возможно, действительно не замечает. Вы питаете своими мечтами собственные чувства, а чувства питают ваши мечты, цикл становится замкнутым, Андрей становится центром вашей жизни и ее целью. Вы убеждены, что вы будете вместе и будете счастливы, и решаете задачу по частям: еще один совместный проект. Поддержка. Совместные посиделки пятничным вечером в баре. Дружба… Вы последовательно идете к цели. Пока однажды Андрей Теплеев не приходит на работу совершенно неприлично счастливый, и не объявляет коллективу, что женится.

07/09

От расслабленной, пусть и закрытой позы Оксаны не осталось и следа: она слушала, как ее жизнь, самую сокровенную, личную часть, выворачивают наизнанку, в ужасе, побледнев и закаменев всем телом.

Я, впрочем, тоже никакого удовольствия не испытывала.

Я стояла позади ее кресла, смотрела в макушку Оксаны Ивашуры, и говорила:

— Вам было больно. А вдвойне сокрушительным этот удар был оттого, что вы считали, что между вами и Андреем Теплеевым — дружба. Как минимум, дружба. А он даже о своей свадьбе сообщил вам, как всем. Потом была свадьба Теплеевых, медовый месяц, радостные фото — вся та “счастливая семейная жизнь”, о которой вы мечтали. И вам снова было больно. Вы листали их соцсети, рассматривали совместные фото — те самые, что причиняли вам боль, и не могли остановиться. Это снова был цикл: ненависть заставляла вас смотреть на счастье соперницы, а боль от этих картин углубляла ненависть… Вы решили, что не все потеряно. Вы рассчитывали, раз вы с Андреем друзья, вы будете рядом. И сможете его увести. А Андрей внезапно от вас отвернулся. Вы тогда даже не поняли почему. Решили, что это она, ваша соперница, хоть и не могла ни о чем догадаться, начала превентивно избавляться от возможных конкуренток, запретила мужу общаться с другими женщинами… А на самом деле, Оксана, вы стали исподволь проходиться по его жене — и Андрею просто не нравилось это слушать. Он ограничил общение, потом оно сошло на “нет”, а потом Андрей и вовсе сменил работу.

Вдох-выдох. Дышать тяжело, и говорить тоже тяжело — но мне надо дорассказать эту историю. Не то чтобы кто-то из нас хотел ее слышать.

— Вы уволились вскоре вслед за ним. Перешли на работу из дома. Отдалились от друзей. Оборвали связи с бывшими коллегами. Вы не оставили себе ничего, кроме ненависти к женщине, которая украла у вас любимого. Вашу счастливую жизнь. Вы следили за ее жизнью в соцсетях, и неистово мечтали, чтобы у нее тоже не срослось, чтобы сопернице было плохо также, как вам самой. Мечтали, желали, визуализировали, и в этих визуализациях получали временное облегчение. И из этой неистовой ненависти и пожеланий, из вашей боли и из краткосрочного удовольствия, когда они сбывались в ваших фантазиях, проклятье и сплелось.

— Убирайтесь.

Оксана вскочила с кресла и стояла теперь между нами, так, чтобы видеть обоих, но обоих сразу — не получилось, и она ловила нас поочередно взглядами. Белая, как полотно, с лицом, искаженным ненавистью, страхом и болью.

— Убирайтесь немедленно! Я не знаю, как вы раскопали эту историю, но… но.. вы мошенники! Вы аферисты, и я сдам вас в полицию! — Кричала она ломким, прерывающимся голосом. — Я засужу вас за незаконное проникновение в жилище! Это все ложь, ложь, вам понятно? Это неправда! Убирайтесь! Я не буду вам ни в чем помогать! Пошли вон!

— Боюсь, вы не совсем понимаете ситуацию, Оксана Георгиевна, — покачал головой Иван.

Он говорил рассудительно и весомо, и выглядел спокойным и сочувствующим.

— Проклятие можно снять и без вашей помощи, — продолжил капитан. — Есть и другие способы… Например, проклятие спадет после смерти ведьмы, которая его наслала.

Я поморщилась, радуясь, что им моего лица не видно. На ведьму Ивашура не тянула никак. Хотя по сути у меня возражений не было: с ведьмами способ тоже отлично работал.

— Вы мне угрожаете? — Надменно спросила Ивашура.

Испуганной она мне не показалась.

— Отнюдь, Оксана Георгиевна. Я пытаюсь вас… защитить. Знаете, — продолжил Иван, и от его вкрадчивого тона даже у меня мурашки побежали между лопаток, — вы должны быть благодарны, что мы пришли к вам сами. А не назвали ваше имя, например, Андрею…

О, вот это ее проняло. И, пожалуй, куда сильнее, чем озвученная до этого угроза смерти. В кресло она опустилась так, будто ноги ее не держали.

Но, тем не менее, когда она заговорила, голос ее звучал презрительно:

— Что за чушь? Вы на что намекаете? Думаете, Андрей может меня убить? Даже ради этой... этой... Даже ради своей жены, — это слово она выплюнула, — Андрей не пойдет на убийство!

— А ради своего ребенка? Ради всех своих будущих детей? Это ведь из-за вашего проклятия его первенец может умереть, не родившись. Знаете, выбирая, кто должен умереть, вы или его будущий ребенок… Он может решить, что справедливо, если это будете вы.

— Эта сука беременна? — Пальцы Оксаны снова стиснулись в кулаки и побелели, ноздри затрепетали...

Ненависть. В кресле напротив Ивана сидела воплощенная ненависть.

Звездец. Полный аут. Не зря Иван избегал говорить, в чем именно суть проклятья. Все, сомневаюсь, что она еще что-то услышит.

— А в моей голове я все там же… — мурлыкнула я себе под нос у Оксаны над ухом, и песенная строчка почти спряталась за голосом Сокольского, который продолжал уговаривать.

— Помогите нам. Снимите проклятие добровольно — и, даю слово, Андрей никогда не узнает, что это были вы. Да, вы получите откат. Но сохраните жизнь и доброе отношение Андрея…

Дохлый номер. Иван это понимал — но, кажется, не мог не попытаться.

Я отступила в сторону от Оксаны, снова притворилась, что увлечена разглядыванием панно, навязчиво мурлыкая одну и ту же строчку из песни:

— А в моей голове я все там же…

— Оксана Георгиевна, проклятие будет снято в любом случае. И все, что вы нажелали, в любом случае вернется к вам…

Иван палился — он ведь умолчал о том, что проклятье можно снять без добровольного согласия и без убийства, но Оксана, в ее состоянии, оговорки не заметила.

Честно говоря, я вообще сомневалась, что она Сокольского слушает. Но нет. Ивашура усмехнулась — словно в судороге лицо дернулось. Спросила насторожено:

— “Вернется ко мне”?..

— Верно. Я бы предпочел об этом промолчать, но компетентные специалисты… — Сокольский стрельнул взглядом в мою сторону, я спиной это ощутила, — настаивают на добровольном информированном согласии с вашей стороны.

Я оглянулась.

— Да, настаиваю. Добровольное снятие проклятия должно быть добровольным. С осознанием всех последствий. Иначе ритуал теряет смысл.

А его слишком хитрозадым участникам прилетает такая ответка, что… В общем, нет, спасибо. Принимать на себя чужой откат я не хочу. Мне за такую некомпетентность дома ноги вырвут и вместо рук вставят.

Пожав плечами — вот такие, мол, дела — я напела все ту же первую строчку из одной очень хорошей, очень правильной для текущих обстоятельств песни, и перешла от панно к картине, перемещаясь к Сокольскому в обратном порядке.

— Я не верю в то, что Андрей пойдет на убийство. Не верю! Так какой смысл мне во всем этом участвовать? — Зашипела Оксана, и взвилась, когда я опять запела: — Что вы там бормочете?!

То ли интуиция у нее развита будь здоров, то ли я очень уж странно выглядела, напевая в который раз одно и то же предложение. Но я оглянулась и с самым невинным видом сказала чистую правду:

— Это просто песня. Не слышали? Мне нравится. А смысл… Смысл в том, что оказав помощь в снятии проклятия с Катерины, вы получите прощение. И тогда вам станет легче.

Она скривилась так, будто я предложила ей лечение уринотерапией. Но я и не думала настаивать. Отвернулась к картине.

— А в моей голове я все там же…

Иван еще продолжал по инерции уговоры, предлагал денег, но Оксана только ощерилась в ответ:

— Уходите! Я вам не верю, слышите? Я не верю!

-

В машину мы садились полностью выжатые.

— Может, тебе стоило попробовать загипнотизировать ее и внушить, что она хочет снять это долбаное проклятье? — Мрачно спросил Иван после продолжительного молчания.

За это время мы успели отъехать от дома Оксаны Ивашуры, и дышать стало полегче.

— Поступать так с людьми во-первых, неэтично. Во-вторых, не выйдет. Такую ненависть перебить — это разве что из большой круг сюда явится… В силах тяжких.

— Так, может…

Сокольский явно собирался предложить глупое, и я его перебила:

— И в-третьих, это сомнительно с точки зрения предстоящего ритуала. Нет никакой гарантии, что ментальное принуждение будет засчитано за добровольное согласие. И я понятия не имею, чем это может аукнуться твоей сестре, ее мужу, их ребенку, а, главное, мне.

Мы помолчали.

Иван, словно вспомнив и спохватившись, спросил:

— А что ты тем ей пела?

— Вань, понимаешь… счастливые люди не фиксируются так на другом человеке. А у несчастных, как правило, все дерьмо тянется из детства. Самые горькие обиды, самые глубокие раны… В общем, я ей закладку в голову закинула. Легонькую такую. Оксана в ближайшее время эту песню найдет и послушает. Это достроит мое внушение и опрокинет ее в самые худшие эмоции из ее детства. И в них закольцует. Учитывая, в каком состоянии мы ее оставили — окунуть ее должно… кхм, мягко скажем, глубоко. По моим предположениям, после этого она будет жить в личном аду с персональными настройками.

Сокольский смотрел на меня с сомнением. Явно не верил в силу детских травм.

— И как скоро это должно подействовать?

— Не знаю, Вань. У нас осталось шесть дней, пока мы еще можем спасти твоего племянника, так? Ну вот даем ей три дня. Потом нам придется назвать имя проклинательницы Катерине и Андрею. У них будет еще три дня. Если за это время Оксана одумается — я воздействие уберу, если нет — снимаем проклятие принудительно, и после этого я Оксане помогать не буду. Наги очень плохо относятся к детоубийцам.

Про альтернативный вариант, в котором мне помогать никому не придется, мы оба старательно не говорили.

— А… как долго продержится твое воздействие, если ты его снимешь?..

Я снова пожала плечами:

— Понятия не имею. Со временем развалится… Либо не развалится.

Мы помолчали, Иван сосредоточенно о чем-то размышлял. Потом спросил:

— Вань… а как вот эти твои закладки и внушения сочетаются с условием добровольности?

— Нормально сочетаются. Добровольность, знаешь ли, бывает безусловной и условной… Мое воздействие было минимальным и не было направлено непосредственно на принуждение — этого достаточно, чтобы ритуал сработал. В целом, если бы ты на глазах у Ивашуры ломал пальцы кому-то из ее близких, не трогая ее саму — тоже должно было бы прокатить. Так что, если хочешь, можем пересмотреть план мероприятий! — съязвила я.

И щедро предложила:

— Ну что, возвращаемся?

— Да иди ты, — Беззлобно и устало огрызнулся Иван.

Когда мы подъехали к моему третьему подъезду, Иван неожиданно сказал:

— В общем, мне сейчас на нужно работу — я и так отпросился, чтобы к этой съездить. Вечером приеду с инструментами.

— А…

Вань, зачем? Вот зачем? Мы решим, так или иначе, проблему твоей сестры, и разбежимся в разные стороны. И забудем друг друга, как не было.

— Ты не против, если я переночую у тебя? А то мне от тебя потом через весь город пилить, а на работу завтра рано…

И я открыла рот. И сказала:

— Да. Конечно.

Мозг в процессе не участвовал.

11/09

Иван

— Паш, привет. У тебя есть выход на пятый отдел есть?

Друг Паша относился к людям, которые знают всех. Если у кого и могли найтись нужные мне связи, то это у него. Пашка помолчал, прикидывая.

— Может, и есть. А что тебя интересует?

— Туманная, 13.

— Притон. Что тебе там надо?

— У меня девушка по тому адресу квартиру снимает.

— Бедная! Как же она с этими наркоманами живет?

Нормально она там живет. Возглавляет.

— Паш, меня одно происшествие там интересует. Мне б с кем из пятого переговорить…

— Ну так в сводках посмотри.

— Посмотрел. В сводках не было.

— А происшествие было?

— А происшествие было.

Пашка нахмурился:

— Тебе так нужно утонувшее говно на поверхность поднять?

— Боже упаси. Мне нужно понять, чего от него ждать можно.

— Да чего в этом наркоманнике ждать… Перевози свою оттуда. Расскажи, что там за дивное место и перевози, от души советую.

— Не могу. Уперлась — ты, говорит, опер, у тебя профдеформация и в людях только плохое видишь. А место хорошее и цена на жилье отличная. Так что в ближайшее время я буду туда таскаться довольно часто. И не хотелось бы нарваться по незнанию.

— Все зло от баб, — философски заключил Пашка, и наконец-то перешел к делу: — Ладно, есть у меня там знакомый… Его, правда, его туда самого не так давно перевели. Если тебя устроит, я вас состыкую.

— Спасибо, брат! — Я радостно хлопнул ладонью по Пашкиному столу.

Пашка в ответ только ухмыльнулся:

— Будешь должен!

-

— Сокольский! Ты работать думаешь? — Окрик начальника отдела перехватил меня на выходе из отделения.

— Я работаю, Михал Сергеич! — Изобразил я лицом максимальную деловитость и профессионализм.

— Я вижу… только и знаешь, что отгулы брать… Результаты по делу Черникова когда будут?

— Михал Сергеич, как раз по этому делу в пятый ГОМ и еду! — Бодро соврал я. — Мои контакты сообщили, что там на земле аналогичный эпизод был, а в сводке его почему-то нет, вот, поеду на месте жалом повожу… И вообще, Михал Сергеич, это был первый отгул за три года! Я вообще еще за прошлый год отпуск не отгулял!

Начальник скривился, будто я предложил ему съесть лимон:

— Работай давай!

— Есть работать давать!

Фух! Вырвался.

-

— Привет!

Марк, старый армейский друг, привстал, радостно пожал руку и опустился обратно на свое место за столиком. Я сел напротив него на диванчик в уютном зале полуподвального ресторанчика, попутно отметив, что кроме нас в нем никого не было.

Удачно вышло — время не обеденное, можно поговорить спокойно.

— Марк, я по делу. Нужна твоя помощь.

Когда-то я крепко помог Марку Ялову, тогда еще зеленому летехе. И хотя с тех пор утекло много воды, Марк успел замутить собственный ЧОП и неплохо держался на плаву в бурных водах охранного бизнеса, сейчас, когда помощь понадобилась мне, я надеялся, что Ялов не откажет.

— В общем, дело такое. Мне нужно приставить негласную охрану к одному человеку.

Подошедший официант заставил нас обоих замолчать. Не сговариваясь, мы с Марком заказали кофе. Официант забрал ненужные меню и ушел, а Марк, проводив его взглядом, уточнил:

— Слежка? Говорю сразу, мои парни в этом не сильны.

— Не-не, именно негласная охрана. Приглядеть недельку за одним человеком так, чтобы она знать не знала, что ее опекают.

Марк нахмурился, покрутил в голове какие-то свои мысли. Попросил:

— Подробней, Вань. Мне нужно знать, во что я парней втравливаю.

— Да… История дикая. Не, никакого криминала! Сеструха моя беременна.

— Катька? Беременна? Поздравляю! — Расцвел улыбкой Марк, а я спохватился, что да, они же знакомы, хоть в то время Катерина и была вертлявой школьницей. — Так это за ней надо приглядеть?

— Не за ней. Я… Марк, я ж говорю, история дикая. Ты не поверишь. Я сам не верю, что вся эта чушь происходит и я в ней участвую.

Пришел официант, поставил перед Яловым черный кофе, передо мной — с молоком. А я, подготовив друга в достаточной мере, я перешел к рассказу, мешая в нем правду и ложь во спасение (мое собственное и психического здоровья Марка):

— Там с ребенком не все в порядке. Патология, врачи настаивают на аборте, и она с ума сходит. У Катьки истерики одна за одной и разгон от слез до бешеного ора — за пять минут. Мечется, скачет по разным шарлатанам. Недавно с мужем ее, Андреем, возили ее в какую-то деревню, к какой-то бабке…

Марк присвистнул:

— Эт ты, брат, дал…

— Сам знаю. Дурак, блин. Но а с другой стороны, взрослую бабу к батарее не прикуешь, не поедь с ней мы — она б сама поперлась. Хрен его знает, что лучше. И так ей там в уши напели, что ее соперница прокляла. А у Андрея, как на зло, была история еще до брака, коллега к нему несколько лет клинья подбивала. Катюха вбила себе в голову, что это ее рук дело. Рвется с этой бабой поговорить. Типа, чтобы проклятье сняла…

— И ты думаешь… — друг взглянул на меня выжидательно.

— А я ту старую историю чутка ковырнул. Марк, там с той стороны — такая же психическая. Если две эти дуры сойдутся… Я боюсь. И за Катьку, и что она что-нибудь непоправимое сотворит. Доказывай потом с адвокатом на пару, что сетруха невменяемая была, чтобы срок скостить.

— Хрена се, у вас страсти… — пробормотал Марк, делая глоток кофе.

— Я тебе говорил — история дикая, — мрачно согласился я. — В общем, мне нужно, чтобы твои недельку за этой бабой приглядели и, если что, не дали моей Катюхе наделать глупостей. Но по-тихому, без огласки.

— Понял, — кивнул Марк. — Сделаем.

— Что по деньгам?

— Да забей. Как раз и долг свой перед тобой закрою.

— Нет, брат. Долг ты передо мной закроешь тем, что вся история с моим заказом оформлена нигде не будет. А за работу я с тобой и парнями расплачусь.

Я сделал решительный глоток, запивая сладким кофе мысль, что заначка на черный день стремительно тает.

С другой стороны — если нынешняя задница в Катькиной жизни не черный день, то я и не знаю, какой день тогда считать черным.

13/09

Не тот Червона Никитична человек, чтобы жить в наркоманнике, ой, не тот. Свои интересы Ваня блюдет строго, и, даже заселись она в подобное место, не задержалась бы надолго там, где ее драгоценной чешуйчатой шкурке угрожает постоянная опасность со стороны соседей и их гостей. Да что там — опасность, даже дискомфорт в фоновом режиме она долго терпеть на стала бы.

В целом, понимание этого обстоятельства накрыло меня еще в разговоре с другом Пашкой. Тогда-то я прикинул одно к другому, и пришел к выводу, что все эти байки про Туманную, 13, кочевавшие в полиции города от отдела к отделу, вовсе не обязательно порождены психогенами. Вполне возможно, у них может оказаться иная природа.

Ванькино нежелание обсуждать происшествие в ее доме эту мысль отлично подкрепляло. Червона считала, что мне лучше бы как можно меньше знать про всякую сверхъестественную хрень, и последовательно придерживалась этой позиции.

Не могу сказать, что я был с ней так уж не согласен: все эти предсказания, проклятия и женщины, отращивающие змеиные хвосты до сих пор плохо укладывались в голове, и при попытке уложить их в картину мира насильно — сурово шибали по мозгам, но… одно дело, когда в городе живут необычные ребята, которые пробавляются безобидными, в принципе, гаданиями и провоцируют слухи один другого дурнее. И совсем другое дело — когда в городе начинаются взрывы.

Чтобы проигнорировать это, одного Ванькиного “Не лезь!” мало.

Да твою мать, чтобы нормальный, здоровый опер, не выгоревший на работе и не сидящий на зарплате у бандитов, прошел мимо взрыва, он должен для этого получить приказ начальства: “Не вмешиваться! Не наша юрисдикция!”. А пока нет подтверждений, что кто надо в курсе, ситуация под контролем — любой вменяемый мент будет копать.

Поэтому сейчас я стоял на пороге кабинета Пашкиного знакомого, который оказался начальником Пятого отдела полиции.

— Товарищ майор, разрешите? Капитан Сокольский, уголовный розыск, Северный район.

Майор оторвался от бумажек:

— Заходи, капитан, присаживайся. С чем пожаловал?

— Иван. С частным вопросом.

— Степан. Ну, давай, рассказывай.

— Да я, собственно, по поводу происшествия на Туманной. Что там стряслось?

— А что там стряслось? — Майор, еще недавно благодушный и расслабленный, вида вроде бы не подал, но, по моим ощущениям, подобрался. — В сводках ничего не было…

— Вот именно, что не было, — мрачно согласился я, гадая, куда я, нафиг лезу и не оторвут ли мне там голову. — Я понимаю, как в сводки могло не попасть возгорание: сами что-то намудрили, сами погасили, под ковер замели. Я могу понять, как в сводки не попала стрельба. С трудом, но могу: у адреса дурная слава, может, местных стрельбой не удивишь, вот никто полицию и не вызвал. Но вот как мимо сводок мог пройти направленный взрыв — я в упор не понимаю!

Степан посверлил меня взглядом:

— А ты, капитан, откуда про направленный взрыв знаешь?

— Майор, я не взрывотехник и не сапер ни разу, но базовые-то представления имею! Если не пострадали верхний и нижний этажи, значит, ударная волна расходилась кольцом. На взрыв газового баллона это не тянет совсем.

— Нет, капитан. Откуда ты вообще знаешь, что взрыв был? - Майор смотрел из-под бровей.

— Своими глазами видел.

— А что вы там делали?

— Был у девушки в гостях.

— А кто у вас девушка, капитан?

— А это имеет значение? — Напрягся я. Пока что поход за информацией продвигался не очень успешно, на информацию трясли меня. — Я же не от нее сведения получил.

— Ну... Простая логика говорит, что не Мирослава. Я вообще не могу себе представить у неё парня. Ядвигу вычеркиваем. Для сестричек у тебя бороды нет. А на пятом остались только Ариадна или Червона. Но у Ариадны возраст не тот. Червона?

— Из всех перечисленных я знаю только Червону, — обреченно сознался я. — Да, она. А вы их всех откуда знаете?

Под ложечкой неприятно засосало: черт, неужели, все же, притон? Чтобы менты на местах так хорошо знали состав жильцов дома — менты должны этот дом усиленно работать...

— И давно вы с ней знакомы? — "Не заметив" мой вопрос, продолжил качать информацию майор. — Известно ли вам, чем она зарабатывает на жизнь?

Плечо в месте укуса заныло, напоминая, что мне известно даже немного больше.

— Да. Но она же не нарушает закон? — Аккуратно постарался прощупать почву я.

Заодно вернул майору "монету" с проигнорированным вопросом.

Майор пожал плечами и посмотрел в сторону:

— Да хрен знает, где там у них линия закона проходит... А что, она правда предсказывает? Ну, в смысле, угадывает, когда гадает?

Больше занятый занятной оговоркой майора про линию закона, проходящую “у них”, чем собственно вопросом, я бездумно отмахнулся, повторив вслед за Ванькой:

— Будущего не существует, есть наиболее вероятные варианты развития событий.

— Ты это... капитан, был бы поосторожнее с "вариантами"... Смотри, как бы Червона того... хвостиком не махнула...

Кажется, лицо мне удержать не удалось, потому что Степан уточнил:

— Ты, в смысле, сам знаешь?

Я кивнул, всё ещё не веря, что кто-то ещё может быть в курсе.

— И про остальных тоже?

Я помотал головой:

— А что, там ещё кто-то есть?

— Капитан, хочешь выпить?

Твою мать. Стыдно самому себе признаться, но я, оказывается, в глубине души надеялся, что там все же притон.

16/09

— Слушай, у меня тут от подружки подарочек есть… Она на третьем этаже в том же подъезде, что и Червона живёт, кстати. Так вот, она настоечки делает.

— Хорошо делает?

— Примерно, как твоя гадает… В общем, хорошая настоечка. Рекомендую.

Из сейфа появилась бутылка. Степан выдернул пробку, по стопкам полилось что-то темное.

Сказать ему, что на меня алкоголь не действует? Так тогда придется объяснять, при каких обстоятельства я обзавелся таким чудесным свойством, а оттуда уже один шаг до отравления одного капитана ядом индийской кобры посреди отечественной действительности…

- Ну… за знакомство!

Стопку я хлопнул профессионально, алкоголь знакомо обжег рот, прокатился теплым клубком по пищеводу, согрел желудок… Вместе с теплом по организму неспешно распространялось спокойствие.

Сеструха, проклятье, угроза криминального трупа дуры-Оксаны, взрыв в Ванькином подъезде — все отдалилось. И даже дело Черникова, повисшее мертвым грузом, пока оперуполномоченный Сокольский разруливал семейные и личные проблемы, стало неважным и перестало зудеть в глубине души и покусывать угрызениями оперской совести.

— Между первой и второй чтобы пуля не пролетела, да?.. — Заботливо предложил майор Полухин.

После второй спокойствие стало железобетонным. Сейчас, пожалуй, я смог бы поговорить с начальником о повышении с неотработанным висяком за плечами. Или честно сказать тете Маше из села Виноградарь все, что о ней думаю, и мне бы даже было не страшно. Совсем ничего не страшно.

— Ну как, проняло?

Я кивнул, задумчиво созерцая внутренний мир, а Степан продолжил:

— В общем, ты же понял, да, что там, по Туманной, 13, не всё как у нормальных людей, да? Это потому что они ненормальные. И некоторые из них — не люди. А некоторые и вовсе неживые.

— Это типа приведения?

— Если бы привидения… Ты знаешь, что такое «лич»?

— Нет.

— Вот и я не знал. Ты думал, на четвертом этаже взрыв был? Нет, это лич так дверь открывал. Понимаешь, торопился мужик. Чтобы с замками не мучиться просто выбил дверь.

— Удобно.

— Ага. И такой: «Подойди ко мне!». Мне, в смысле!

— А ты при оружии?

— При оружии.

— Он больной, в смысле?

— Нет, мертвый.

— Ну и правильно. Одобряю.

— Нет, это не я его. Он сам.

— Тем более одобряю.

— Я тебе более того скажу: он сам, чтобы жить вечно.

— Из секты?

— Знаешь, когда мне про этот дом рассказывать стали, я тоже сначала подумал, что там секта.

— А мне сказали, что притон.

— Лучше бы притон. Нет… Давай-ка по третьей, а?...

Кажется, для того, что майор собирался сообщить, двух доз спокойствия было мало. Не дрогнувшей рукой я хлопнул к третьей. Прислушался к тому, как по организму растекается алкогольный градус и спокойствие, близкое к дзену… Хорошо.

Я, оказывается, сам не замечал, насколько я психовал в последнее время.

Степан выдернул меня в реальность:

— Так вот, он черный маг.

— Как в Гарри Поттере?

— Во-от! А я-то всё думал, где же я его видел? Морда такая… страшная. Как череп у мумии. Зенки горят. Я в него «бах!», «бах!». А у него мозги разлетаются и обратно собираются, как обратной съемке. Ты же мне сейчас не веришь? Ну и ладно, я тоже не совсем верю. А потом другие маги подошли. Только наши. И давай файерболлы кидать! Видел там копоть на стенах? Вот это они. А выбоины на стенах видел? Это не пули, это камни.

— Да ну! Это с какой же силой нужно камни кидать?

Спокойствие — спокойствием, но ментовской скепсис какой-то там настойкой не убьешь. Даже если три дозы.

— С волшебной, Ваня, с волшебной! Но убил его не я из пистолета, и не маги.

— А кто?

— Кабан. Может, ещё налить?

— Кабан – это хорошо. Какбан – это зверь! Только где ж его взяли?

— А он сам, Ваня, туда котиком просочился.

— Не понял.

— Я тоже не сразу вкурил. Мужик у них есть. Он может превращаться в котика. И в кабана.

— Знаешь, Стёпа, налей-ка ещё.

-

К себе в отделение я вернулся все таким же непрошибаемо спокойным.

И до вечера успел ударно поработать в этом прекрасном состоянии, показав редкостную продуктивность и эффективность.

Марк позвонил, когда рабочий день уже закончился, да и обычный день закончился тоже, а заряд железобетонного спокойствия хоть и подрастратил железа и бетона, но пока держался. Я тоже держался — но за руль, ведя машину в сторону Туманной, 13. На заднем сиденье лежала сумка со сменной одеждой, а в багажнике — ящик с инструментами.

— Ну что, парни на посту, аппаратуру разместили, пасут твою Ивашуру, — отчитался друг, после того, как мы обменялись приветствиями. — Блюдут, так сказать, целостность и сохранность… но тут такое дело… В общем, они мне только что первый отчет скинули. Согласно ему, объект квартиру не покидала, сидела в ноутбуке, по-видимому, работала. Всё это время в квартире на повторе играла одна и та же песня. В шесть сорок три объект закричала и принялась громить квартиру. В течении двадцати пяти минут, приблизительно, срывала со стен декор, сбрасывала с полок книги и вываливала на пол содержимое шкафов. После этого упала на пол и заплакала. Вань, слушай, может, тебе ее в дурку сдать? Из дурки она с твоей сеструхой точно не встретится. Ты подумай, Вань! И бабе лечение явно на пользу пойдет, и ты существенно сэкономишь на наших услугах…

22/09

Идея, в целом, была светлая. И если бы дело на самом деле обстояло так, как я рассказал Марку, можно было бы попробовать этот вариант аккуратно провернуть, но… Но проблема в том, что тогда Оксане проблематично будет встретиться не только с Катериной, но и с Червоной.

А целью всего мероприятия было именно это: добиться, чтобы Оксана явилась к Червоне. Добровольно. И сняла с моей сестры свое проклятье.

Я вздохнул:

— Нет, Марк, не пойдет. Если я воспользуюсь служебным положением и объект в больничку по тихой грусти положу — я следом свои погоны на стол положу. А законных оснований для принудительной госпитализации нет: ну, нервный срыв у человека. Истерика. Бывает. Пока она с топором на соседей не бросается и не пытается в окно выйти — ее личное дело.

Марк в трубке вздохнул в ответ.

Как человек человека, я его понимал: обеспечивать безопасность человека со свистящей флягой — мероприятие увлекательное, но не настолько, чтобы в нем хотелось принять участие.

К счастью, Марк был мне должен и моральной возможности увернуться от этого праздника жизни не имел.

Поднимаясь на пятый этаж без лифта, но с сумкой на плече и ящиком с инструментами в руках, я прикидывал, говорить ли Червоне, что ее закладка сработала?

…да как сработала!

Если сказать — придется объяснять, откуда у меня эта информация. И фиг его знает, как нагиня отнесется к тому, что я приставил к “детоубийце” охрану — может, с ее, змейской, точки зрения, законное право и святая обязанность родителей свернуть шею угрозе потомству.

Решил, если спросит — скажу, а добровольно выяснять позицию Кирилловой не буду.

-

— Ты что пил?

Ноздри у Червоны Никитичны дрогнули и затрепетали, глаза сощурились, губы поджались… Ну типичная жена, учуявшая характерный душок.

— Вот чего ты ржешь? — Взвилась Кириллова, хотя я честно, пусть и не слишком старательно пытался скрыть ухмылку. — От него магической гадостью какой-то разит, а он ржет!

Протиснувшись в квартиру мимо сердитой хозяйки — ну… не то чтобы совсем уж “мимо”, скорее, “вплотную”, я констатировал, что от этого нехитрого действия приятная расслабленность в голове дополнилась легким напряжением ниже пояса.

Вот и не верь после этого, что стресс влияет на потенцию!

— Ну почему сразу “гадость”? Отличная штука, ты вот говорила, что меня теперь алкоголь не берет — а взяло, как миленького!

— Вот это меня и заставляет напрячься…— мрачно пробормотала Червона. — Иван, не доводи до греха — скажи толком, что ты пил, я пойму, какие последствия это могло иметь и отстану. Или заставлю тебя промыть желудок, но потом все равно отстану.

— Поздно промывать, мы этой настойки утром с коллегой накатили. По рюмке. — У Червоны на лице был написан ясно читаемый скепсис, но обострять она не стала. Я тоже явку с повинной оформлять не спешил, ибо зачем усугублять? — Что там в рюмке… то есть, в настойке было, не знаю, но где взять еще, спросил. Это твоя соседка с третьего этажа делает, Безлунная Ксения Феро… Феро… Короче, рыжая девка с третьего этажа, квартира прямо под твоей. На номер не смотреть, номера тут в этом вашем доме меняются произвольно. Могу дать номерок.

— Не надо, у меня есть, — фыркнула она. — Никуда не уходи, я сейчас все выясню!

Проводив взглядом удаляющуюся за… спину, я пожал плечами: ну, “не уходи” — так “не уходи”.

Я внимательно осмотрел место крепления обвалившейся полочки в прихожей, прикидывая, что здесь можно сделать…

Червона вернулась минут через пять: в кулаке зажат телефон, лицо напряженное:

— Вань, я сейчас задам тебе вопрос, мне нужно, чтобы ты мне на него соврал. Ну, или не ответил.

Я оглянулся на нее с высоты табуретки, притащенной с кухни для удобства работы, даже дюбеля, которые в зубах сжимал, изо рта вынул — мол, я готов, спрашивай!

— Вань, о чем вы сегодня говорили под настойку с майором Полухиным?

— Служебная тайна! — Без колебаний отозвался я, и вернулся к монтажу полки.

— Фу-у-ух! — Ванька с облегчением осела на пуфик. — В общем, во-первых, настойка, которую вы пили, она у ведьмы проходит как успокоительное — потому она тети Машину установку и пробивает. Лекарства-то на тебя действуют. А во-вторых, кажется, от побочных эффектов лекарств ты теперь, кажется, освобожден…

— М? — Поддержал я разговор, не выпуская из зубов дюбелей.

— Настоечка у майора, говорю, с побочным эффектом была: как сыворотка правды действовала. Соврать невозможно, промолчать почти не получается.

Я ох… от удивления чуть дюбеля не проглотил. Ну, Степа! Ну, коллега!

Нет, я в принципе, понимал, почему майор так поступил. Да что там “понимал” — я, блин, на его месте сам так бы поступил! Так досада меня брала в основном на себя: попался, как лопух!

А майор, конечно, молодец — быстро в выгодах от контакта с потусторонним разобрался…

— Вань, — сквозь дюбеля, а потому невнятно спросил я. — А ты такое зелье сваить сможешь?

— Нет! — Оскорбленно отозвалась Червона. — У Безлунной покупай!

И, не утерпев, все же спросила:

— Так о чем вы с майором Полухиным говорили?

— Служепная тайна! — Без колебаний отозвался я.

Еще более невнятно — потому что не только сквозь дюбеля, но и сквозь ухмылку.

24/09

Червона

Даже затылок у Сокольского выглядел ужасно самодовольным.

Невыносимо хотелось, только я не могла определиться, чего: то ли треснуть по этому затылку, то ли подстеречь, когда капитан спустится с табурета и… ну… это…

В общем, этого обновленного Сокольского — расслабленного и спокойного — ужасно хотелось затащить в спальню и употребить по назначению. Возможно, этого хотелось даже больше, чем кухонный шкафчик, висящий на стене, а не стоящий на полу…

А пока я предавалась мукам выбора, Иван перестал жужжать и начал стучать. Потом снова зажужжал. Закончив шуметь, полюбовался достигнутым результатом, и обратился ко мне с табуретки (с которой я его пока не стащила):

— Вань, ты, пожалуйста, не рассказывай никому, что на меня сыворотка правды не подействовала, ладно? Такую информацию надо при себе держать. Мало ли… мы с майором, конечно, коллеги, но…

— Я еще с ума не сошла, подобные сведения налево-направо трепать! Бог с ним, с майором — тут главное, чтобы сама Ксения не узнала. Она же ведьма, она же не успокоится, пока не добьется, чтобы ее зелье действовало на всех и так, как нужно! Нафиг-нафиг. Для нее это оскорбленное профессиональное самолюбие, а для тебя — вопрос жизни и смерти…

Я бросила на Ивана быстрый взгляд — не задело ли его напоминание, что мои сородичи вшили ему мину отсроченного действия. Но он только рассеянно угукнул и попросил:

— Забери-ка у меня инструменты, будь другом. Сейчас будем проверять, как полка на место встанет…

Я забрала у него молоток и шуруповерт. Открыла ящик с инструментами. Хм…

— Вань, а зачем тебе два шуруповерта?

— Затем, что один из них — дрель! — Снисходительно хохотнули сверху, и я определилась с приоритетами.

И с системой ценностей.

И с планами.

И Сокольский так удачно остался без тяжелых предметов в руках!

— Ванька, ты что творишь! — Охнул он, когда я ловко ухватила его за ремень и дернула на себя.

Он успел подставить ладонь и упереться в стену, не рухнуть на меня сверху — но я потянула его на себя сильней.

— Сексуальные домогательства! — Радостно объявила я. — Какая я это там статья?..

— Сто тридцать три УК РФ, — пробормотал Сокольский, заинтересованно ткнувшись носом куда-то мне за ухом. — Штраф, исправительные работы либо лишение свободы сроком до года…

— Нет, в принципе, я могу и прекратить… — задумчиво отозвалась я, запуская руки Ивану в джинсы, и чувствуя, как его ладони наползают на мои ягодицы, стискивают их, прижимают меня к мужскому телу.

— О, сто девятнадцатую подвезли! — Почему-то обрадовался он.

И сжал ладони так, что я пискнула. Осторожно погладила там, в штанах, твердый горячий бугор сквозь тонкую ткань белья.

— А сто девятнадцатая — это у нас что?..

— Угрозы, детка. До двух лет! — Зловеще скользя носом от уха к ключице и недобро наминая мой зад.

— До двух лет! — Потрясенно охнула я. — Нет, на это я пойти не могу!

И “нырнула” в штаны глубже, сжала напряженный ствол… Прерывистый выдох стал мне знаком, что я двигаюсь в правильном направлении.

Следующим знаком стал короткий полет, когда Сокольский, ничтоже сумняшеся, закинул меня на плечо. И двинулся в направлении спальни — в самом что ни на есть правильном направлении!

Кровать от личетрясения не пострадала, и матрас упруго прогнулся под моим весом, когда Иван осторожно опустил меня и разжал руки.

Навис надо мной, упираясь в кровать по обе сторону от моей головы и улыбаясь.

Черт знает, что такое — но у меня у самой губы расползлись в ответной улыбке!

И, обвив шею Ивана руками, я прижалась к нему всем телом. И с удовольствием ощутила, как вес тяжелого мужского тела прижимает меня к постели.

Раздеться — минута дела. Правда, когда ты на ногах и один.

В горизонтальном положении и возбужденном состоянии этот номер становится сложнее. Но увлекательнее — когда ты один и на ногах, никто не целует твои тазовые косточки, стаскивая с тебя джинсы, никто не скользит языком по коже, не прихватывает ее губами…

Когда ты один, нет причин лихорадочно спешить, и извиваться, и выгибаться навстречу поцелуям — а у меня есть, есть, и причины, и поцелуи есть, и, главное, у меня есть Иван Сокольский, и я этому по-дурацки, иррационально рада!

Иван выворачивается из одежды в рекордные сроки, в несчастные секунды, треск фольги, презерватив, и вот он здесь, со мной. В кровати.

— Ваня-Ваня-Ванечка, сладкая моя, хорошая моя, — лихорадочно шепчет Иван, гладя мою грудь, и живот, и кажется, всю меня.

Мне некогда отвечать, я целую его, куда попало, куда дотягиваюсь.

— Ва-а-аня, Ва-а-анечка моя, — шепчет он, склоняясь к моей груди.

Ловит губами сосок, перекатывает его во рту. Прикусывает, выпускает, снова ловит, втягивает в себя. Перекатывает между пальцами второй сосок. Слегка выкручивает.

— Тебе нравится?

— Да-а-а!

И он ловит губами тот сосок, который только что терзал пальцами, и ласкает, посасывает… А пальцы терзают грудь, оставшуюся без внимания рта.

Иван полностью увлечен своим занятием.

И у меня есть отличная возможность продемонстрировать мужчине, что девушка-нагиня — это не только проблемные сородичи, но еще и выдающаяся гибкость, и отличная растяжка. И ему это нравится. Вторую мою ногу он сам подцепляет плечом. И мне это тоже нравится.

Он трет между бедрами членом, направляет его рукой, головкой раздвигает складки — и снова трет, водит, убеждаясь в готовности, распределяя смазку.

Поворачивается, целует мою ногу, лежащую у него на плече.

И медленно входит. Не торопясь, плавно. Растягивает. Заполняет собой.

Замирает, проникнув до середины. Чуть выходит. Мягко покачивается вперед-назад. Выходит полностью — и погружается снова. В этот раз момент проникновения ощущается не так остро — мои мышцы уже раздались под его размеры, тело готово.

В этот раз у нас все как-то не так. Все очень телесно. И очень человечно.

Нет неистовой страсти — есть желание и готовность дарить и получать удовольствие.

— Ва-а-аня, — тянет он, и выходит.

— Иван!

Я негодую. Я возмущена. Я выгибаюсь.

Немедленно верни свой член туда, откуда забрал!

Он смеется одними глазами, и я вгоняю ногти в его бедра.

Он смеется уже вслух:

— Понял. Не дурак!

Толчок!

Я хочу его. Я хочу больше. Я хочу его всего, целиком.

Он плавно выходит из меня. И снова — толчок.

Плавный выход.

Толчок!

Хочется! Хочется, хочется, хочется!

Хочется так, что я кусаю губы, царапаю простыни… Я его обязательно потом поколочу!

Если он не прекратит. Или не продолжит…

Толчок!

Господи, как мучительно. Как хорошо.

Толчок!

Какая же ты сволочь, Сокольский! Какой садист! Я мычу. Я мечусь головой по подушке. Хочется, как же хочется…

Толчок.

Я выгибаюсь со всхлипом, с плачущим стоном — и Ивана срывает с тормозов. Он больше не издевается. Он долбится, потеряв самообладание, и это тоже ослепительно хорошо: толчок, толчок, толчок…

Такой бешеный темп долго не выдержишь, и он долго не выдерживает, вбивается в меня, замирает… его тело прошивает мелкая дрожь.

Мой собственный оргазм был так близко, до него оставалось совсем чуть чуть, и я извиваюсь, трусь об Ивана, пытаясь добрать недостающее и все же кончить, но он, словно придя в себя, выскальзывает из меня и склоняется между моих ног. Язык Ивана скользит невесомо и изумительно, и отступившее было удовольствие приближается вновь, какатывается, нарастает… Замирает на пике — и взрывается оргазмом.

28/09

— С добрым утром, Алевтина Витольдовна! — Жизнерадостно возвестила я, когда квартирная хозяйка ответила на звонок.

В целом, как урожденная сова, в концепцию добрости утра я не верила, но культурные нормы навязывали мне это нелепое приветствие.

Алевтина Витольдовна, уж не знаю, сова она или жаворонок, но мое отношение к утрам разделяла. А может, я ей позвонила не вовремя, но голос звучал нелюбезно:

— Ну?

— Алевтина Витольдовна, я к вас с деловым предложением! Давайте, вы разрешите мне нарисовать в гостинной малую ритуальную звезду, а я сама найду человека, чтобы повесить на место шкафчик в кухне!

— Милочка, — сварливо поинтересовалась домовая, — вас не учили, что не следует проводить ритуалов там, где живешь?

— Учили! — С энтузиазмом отозвалась я. — Учили не связываться с ритуалами, после которых в помещении жить нельзя!

Алевтина Витольдовна хмыкнула отчетливо одобрительно:

— Что ж, с меня разрешение на малую ритуальную звезду, с вас — ремонт кухни за свой счет…

— Нет-нет-нет! Так мы с вами не договаривались! Я согласна исключительно решить проблему с навесным шкафом! Никаких ремонтов за свой счет!

Посопев разочарованно, домовая дала добро, напоследок добавив:

— Но перед выселением — звезду ликвидировать самостоятельно!

Заверив, что всенепременно, я отключила телефон.

К слову, беседовала я с домовой-квартирной хозяйкой, надо сказать, сидя в кухне. С видом как раз на тот самый шкафчик, который служил предметом торга — и который накануне вечером повесил доблестный оперуполномоченный капитан Сокольский.

Что ж. Разрешение получено, инструменты вроде метра, портновского транспортира и циркуля внушительных размеров, обещал вечером привезти Сокольский.

Приедет — вместе звезду начертим, потом можно будет ковриком прикрыть и пусть ждет своего часа. Маркеры есть, жидкость для снятия лака… опс, вот запас жидкости для снятия лака нужно пополнить: оставлять звезду в квартире до момента выселения я не планировала.

Что там еще?.. Свечи… свечи есть, хорошие, восковые. Заговоренный мел, повторить звезду поверх маркера — есть. Травы — есть, из дома привезла, маменька нагрузила все, что нужно, и даже с запасом, на случай, если доченька с первой попытки не справится. Жаровня — есть, вон, стоит. Компас — есть, вороньи перья… фу, гадость какая, чадить будут на весь подъезд, а у нас еще лич до конца не выветрился… но да, вороньи перья есть.

Энергетическая формула, словесный компонент — это всегда при мне. Освежить в памяти надо бы, чтобы в шпаргалку не подглядывать, но, в целом, к ритуалу я готова.

Даже если Ивашура заявится прямо сейчас — я смогу быстренько накорябать ритуальную звезду без плясок с транспортиром и циркулем вокруг сторон света, и проведу ритуал.

Правда, потом слягу с отходняком, потому что вытащить возврат старого проклятья на голой воле и на личной силе — это не в ведро чихнуть. Но вытащу, и с волей, и с силой у меня порядок.

Осталась самая малость — дождаться, пока Оксана Ивашура дозреет и придет сдаваться.

-

— Здравствуйте, а вы предсказываете будущее?

— Будущего не существует, есть наиболее вероятные варианты развития событий. Да, я их вижу.

— Понимаете, я собираюсь замуж…

— Будущее пары предсказываю только в присутствии обоих партнеров. Нет, фотография не поможет, нет, личная вещь не поможет, нет, дать гадалке больше денег не поможет… Делаю отличные прогнозы на совместных детей, очень рекомендую!

Заученные до автоматизма реплики я барабанила, зажав телефон между плечом и щекой и попутно опускала в террариум к Татьяне размороженного змееныша средних размеров. Дохлая рептилия у их королевского величества энтузиазма не вызывала и мне хотелось как следует стукнуть телефоном по террариуму, и закрыть сразу два раздражающих вопроса: клиентка в телефоне была новая, традиционно хотела невозможного, чем, традиционно же, и бесила. Вот не меньше, чем Татьяна с ее капризами!

— Ой, а можно нам прогноз на деток со скидочкой?

— Со скидочкой? Можно, отчего ж нет. Вы мне — клятву, что последуете рекомендациям прогноза, а я вам — прогноз со скидочкой. Согласны?

Потенциальная клиентка в трубке тяжело вздохнула.

— Нет? Ну, на нет и суда нет. Так что, мне вас записать?

— Вы знаете, мы еще подумаем…

— Конечно, подумайте! — Великодушно разрешила я. — Кстати, я со следующей недели планирую повысить расценки. Сами понимаете, инфляция, цены растут, жизнь дорожает…

— Да-да, конечно, понимаю! Скажите, а вот на этой неделе вы могли бы нас с женихом принять? — Заторопилась девица.

— Ну… — я задумалась.

С одной стороны, принять я ее определенно могла. С другой стороны — вот оно мне надо? Можно же отложить этот визит до следующей недели, и принять ее по уже более суровому тарифу!

Так и не определившись, я приняла соломоново решение:

— Ладно. Если сможете приехать в течение получаса — приму вас. Если нет — то тогда уже только на следующей неделе!

Барышня в трубке пискнула “Мы приедем!”, и прервала связь, а я вздохнула.

Как ни странно, я тут не только спасаю с деревьев котят и помогаю обиженным соперницами дамочкам, но еще и работаю.

Честно признать, работаю ни шатко, ни валко: на поиск новых клиентов забила, со старыми связь поддерживаю в основном по их инициативе… Самое удивительно, что несмотря на это, сил у меня явно прибыло.

Дар сделал качественный рывок, и видеть будущее (то есть, конечно же, наиболее вероятные варианты развития событий!) я стала лучше.

Но то — будущее. В настоящем же меня царил легкий послеремонтный срач — видимый совершенно невооруженным взглядом, безо всякой магической одаренности.

Сейчас быстренько раскидаю что удастся, а про остальное если спросят — скажу, у на этаж ниже лич вылупился, соседи еле отбились, в процессе всю посуду мне переколотили. Мне, конечно, никто не поверит — но в этом-то вся и прелесть!

Что ж, за работу. Вперед, к розовой мечте — туфлям из голубого питона!

04/10

08/10

Грохот рухнувшего стола смешался со звоном разбитого стекла… Я рванулась вперед, вложившись в это движение движение полностью — и успела перехватить атакующую королевскую кобру в броске.

Чтобы немедленно об этом пожалеть: ни одна змея никогда не вонзит клыки в нага… но на хвост, блин, как выяснилось, эти ограничения не распространяются!

Удержать в руках перепуганную кобру, которая отчетливо поняла, что смерть ее пришла и осталось только продать свою жизнь подороже, ничуть не легче, чем удержать кота в аналогичной ситуации.

Вцепившись в Татьяне в шею чуть пониже капюшона и в хвост чуть пониже клоаки, я изо всех сил старалась одновременно не обращать внимания на тот самый хвост, который то завязывался на моих руках мертвыми петлями, то раздавал свистящие оплеухи и затрещины, не покалечить и придавить ее волю своей.

И пока я боролась с чешуйчатой истеричкой (ладно, если она Ивашуру укусит — не жалко, вывезу труп, и скажу, что так и было, а если сама на осколок террариума напорется?!), истеричка теплокровная бесновалась в моей гостинной — и Иван, вылетевший из спальни при первых звуках погрома, никак не мог ее утихомирить.

Психоз придал Ивашуре силы, и она билась с яростью и отчаянием львицы — так, что физически подготовленному оперуполномоченному Сокольскому не удавалось ее скрутить и обездвижить. Сокольский пытался удержать ее в захвате, но Оксана в аффекте плевать хотела на последствия и рвалась, не щадила собственных мышц и связок, а Иван себе такой роскоши позволить не мог…

Взбесившись от всей этой ситуации, от того, что Иван носится с этой бешеной, а я грозная и опасная нагиня, связана по рукам собственным питомцем, я собралась и навалилась-таки своей волей на эту… тварь божью. Тварь послушно замерла, и я, одним рывком забросив ее в спальню, куда точно не долетели осколки, метнулась к Ивашуре, чтобы показать, кто тут на самом деле агрессивная стерва, а кто — жалкое подобие, но Иван ужасно некстати перехватил-таки поудобнее бьющуюся бабу и повалил лицом в диван, подальше от меня.

И руку ей завернул так, что она и рыпнуться больше не могла.

Тьфу, обидно!

— Успокоились? — Неприятным, жестким тоном спросил Иван и поверженной фурии. И обернулся ко мне: — Принеси воды!

Не тратя времени на споры, я метнулась на кухню и, подхватив кувшин с фильтрованной водой, рванула в прихожую…

— Тихо-тихо-тихо! — Перехватил меня Иван и не дал перевернуть воду Ивашуре не голову.

Отобрал кувшин!

— Ты, Вань, стакан принести забыла!

Ну, не то чтобы прям “забыла”. Не то чтобы я в принципе ей стакан предлагать планировала!

Фыркнув, я послушна ушла, куда послали.

А вернувшись с кружкой в руках, обнаружила Оксану горько и самозабвенно плачущей на полу.

Она сползла с дивана на пол, поджав под себя ноги и сотрясаясь от рыданий, размазывала по лицу слезы и повторяла как мантру:

— Не могу! Не могу, не могу, не могу!

Иван отобрал у меня кружку, быстро налил в нее воду и сунул в руки Оксане. А я обратила внимание, какой настороженный у него взгляд и какая жесткая поза — словно он готов в любой момент отскочить в сторону или, наоборот, броситься на Ивашуру, если ее снова накроет.

Оксана же, жадно выпив воду, еще сильнее сжалась в комок, обхватив себя за плечи руками.

— Ну, что? — Спросил Иван, нависая над ней, как скала. — Вызываем наряд?

Голос женщины был тих, словно после выплеска эмоций она обессилела:

— Не надо наряд. Тот ритуал, про который вы говорили… Давайте его проведем. Я не могу так больше. Я хочу все исправить.

Лицо у Ивана стало таким… таким, словно он очень хочет Оксане Ивашуре наподдать, и сдерживает себя мучительным усилием воли.

Моя же злость после этих слов наоборот, схлынула.

Мне стало понятно, что с ней происходит, и я, плюнув, простила ей нервный срыв.

Выяснять, не долетели ли осколки террариума до дивана, было не с руки, да и некогда, и потому я просто сдернула покрывало, смяв его неряшливым комом, бросила в угол.

— Вань, уложи ее.

И пока Сокольский выполнял мою просьбу, принесла из спальни плед. Накрыла им Ивашуру — после истерики она должна мерзнуть.

— Полежите. Мне понадобится время, чтобы подготовиться, вы можете пока отдохнуть.

И уже обращаясь к Ивану:

— Вань, смети пока стекло.

Он кивнул и ушел за веником и совком, а я порадовалась про себя, что Сокольский такой предусмотрительный, и свернул ковер заранее — а то было бы мне мороки, чистить его от стекла. Собственная непредусмотрительность, впрочем, радовала тоже: расставь я ингредиенты заранее — собирала бы их сейчас по всем кустам, и еще неизвестно, в каком виде!

В спальне я погладила обиженную Татьяну, заверила ее, что все хорошо, и сгребла в охапку все необходимое. А когда вышла в гостиную — Иван уже тщательно смел стекло со звезды и вокруг нее.

Отлично.

Так… жаровня в центр. В нее угли (пакет с углями прилагается). Разжечь. Сверху на жаровню — противень, чугунный, тяжелый. Оставить пусть прогревается.

Во внешние вершины звезды легли по очереди пучок трав, перевязанных красной ниткой, черное перо, гадючий выползень (буэ, конечно, но в наших ритуалах используется часто, усиливая сродство наг с магией), медная миска с водой. На последнюю вершину я накапала жидкость из толстостенного пузырька темного стекла. Красные капли расплескались по полу, в комнате резко запахло спиртом и едва ощутимо — кровью. Здесь будет стоять Оксана.

На жаровню, которая за время моей возни успела прогреться, я высыпала смесь из пакетика, которая маминой рукой была незатейливо подписана “Для жаровни!”

Оксана, уставшая ждать, села на диване, закутавшись в плед, и с выражением муки на лице смотрела, как я готовлю ритуал, который… впрочем, нет, свою судьбу она перечеркнула сама и задолго до знакомства с магией.

Отмахнувшись от лишних мыслей, я сосредоточилась на том, что делаю.

Теперь внутренние углы. По очереди разложила: клок волос, горсть земли (не хочу знать, откуда эта земля, просто не хочу. Да и происхождение волос предпочла бы оставить прикрытым завесой тайны, но увы-увы, не с моей родословной). Белое перо, завязанная узлом веревка.

Последний внутренний угол, тот, в котором буду стоять я — прямо напротив Оксаны. Сюда ложится кусочек гематита.

Я окинула взглядом дело рук своих, сверяясь со стоящей перед глазами шпаргалкой. Вроде бы, все верно…

Дождавшись, пока смесь трав на жаровне прогреется и заполнит помещение, я выдохнула.

Всё.

Пора.

10/10

Ивашура, которая успела сползти с дивана и теперь с болезненным интересом разглядывала звезду. Я напряглась было — все же, именно эта звезда своим видом спровоцировала у нее срыв — но потом махнула рукой и плюнула. Не думаю, что после прошедшего эмоционального выплеска у нее хватит сил на новую истерику.

— А разве вам не нужно добавить знаки, отвечающие за время суток? Ну, там… за положение небесных тел? — С любопытством спросила Оксана.

Я не поплевала через плечо, хотя очень хотелось. Сдержалась только для того, чтобы не пугать клиентку.

— Не в этом случае, — пояснила миролюбиво. — Это простой ритуал, для него достаточно сориентировать звезду по сторонам света и учесть фактор добровольности.

А ритуал, для которого требуются сложные расчеты с применением планетарных переменных, недоучке вроде меня не доверит никто, даже моя амбициозная маменька. И слава богу!

— А что из этого символ плодородия?

Тут удивилась уже я:

— Ничего. Откуда бы здесь взяться символам плодородия?

— Как?.. Но мы же будем возвращать утраченную способность к деторождению, разве для таких ритуалов не требуются… — под моим внимательным взглядом она смутилась. — Ну… Я в интернете смотрела.

— Да ничего, — пробормотала я. — Это не страшно. Вы, главное, те ритуалы из интернета повторить не пытайтесь. А то ведь, в лучшем случае, они просто не сработают. Если вам повезет. А ведь может и не повезти.

— Пожалуй, последую вашему совету и воздержусь. А то с моим везением…

Я молча кивнула: да уж. Разумное решение. И пояснила:

— А символов плодородия в ритуале нет, потому что мы не возвращаем плодородие — мы расплетаем проклятие. Это ближе к развязыванию узлов — вон, видите, веревка во внутреннем круге звезды? Вот она и отвечает. Гематит — за восполнение сил, птичьи перья, черное и белое, за движение энергии и защиту от нее, волосы… волосы вообще многозначный символ, и конкретное значение всегда зависит от совокупности факторов.

В целом, конечно, проще всего было бы признаться, что в ритуалистике я откровенно плаваю, но как бы Ивашура после такого заявления не сбежала.

Я бы сбежала.

— Оксана, если вам нужно — можете попить воды и воспользоваться уборной. И начинаем.

Она крупно сглотнула после моих слов:

— Я… да, мне нужно. Где у вас туалет?..

Походы в дамскую комнату и на кухню заняли еще минут пятнадцать.

А потом… потом мы заняли свои места, Оксана встала на острие северного луча звезды, я — во внутренний угол луча напротив нее.

— Женщина, именуемая Оксаной, добровольно ли ты принимаешь участие в ритуале?

— Да… Да. Я добровольно пришла сюда и добровольно согласилась на ритуал.

Голос Оксаны, дрогнувший в начале, к концу фразы окреп.

— Известно ли тебе, что проклятье, снятое с той, кого ты проклинала, вернется к тебе откатом.

— Да. — Ивашура нервно облизнула губы. — Мне… объяснили. Предупредили.

— Осталось ли твое решение неизменным?

— Да. Мое решение неизменно.

— Что ж. Если твое решение добровольное, осведомленное и неизменное — да начнется ритуал.

Звук, когда человек сглатывает пересохшим горлом — и слова Оксаны, уже ничего не решающие и не имеющие значения:

— Да начнется…

Ритуалистика — это область магии, в которой основой основ является обращение к высшим силам.

За обращение к высшим силам придется расплачиваться. Всегда. В любом случае. Вопрос только в том, чем.

Именно потому я бы никому не советовала пользоваться ритуалами, найденными в интернете: коряво составленный ритуал опасен в первую очередь тем, что действительно может сработать — и ни одна гадалка не возьмется предсказать, какая и когда будет взыскана с ритуалиста плата.

Впрочем, толково составленный, но криво проведенный ритуал точно также грозит исполнителю непредсказуемой расплатой — в то время как ритуал, составленный компетентным специалистом и выполненный по всем правилам является, своего рода, договором, в котором расписаны и защищены интересы обеих сторон, принимающих участие в сделке.

Поэтому так важно доверять источнику ритуала. Поэтому так важно четко понимать, что ты делаешь — либо тщательно следовать инструкциям тех, кто понимает.

Простые правила сложной области магии. Соблюдая их, можно успешно практиковать ритуалистику — и все равно дожить до старости.

Длинная формула обращения к высшим силам на языке, который давно считается мертвым, легко ложилась на язык: мертвый язык в нашей общине преподавали в школе, числился как факультатив по латыни и был добровольным к посещению. Его совершенно добровольно посещали абсолютно все школьники с момента полового созревания и до окончания школы.

Если кого-то сверху, в управлении образования, и удивляла стопроцентная (и добровольная, да-да) посещаемость факультатива, вслух это высказывать дураков не было.

Так, не отвлекайся, Червона!

Выговорив последние слова обращения, я замерла, прислушиваясь к себе и к окружающему миру.

В жаровне тлели угли и курились травы. Угли потрескивали, ароматный дымок вился, заполняя запахом гостиную съемной квартиры, всю квартиру, весь этаж, весь дом, весь мир… и мир менялся. Мир заполнялся силой. Сила текла в ритуальную звезду, и ее линии начинали светиться тем светом, который не способны увидеть ни Оксана, ни Иван оставшийся здесь, с формулировкой “на всякий случай”.

Мне же это свечение было отлично видно, и оно значило, что все идет по плану, и значит мой зов был услышан, моя плата принята, мое обращение будет исполнено.

Мне оставалось лишь стоять в своем углу ритуальной звезды, огороженной со всех сторон защитными символами, и смотреть сквозь опущенные веки, как молочное свечение становится все сильнее, все увереннее, как вокруг Оксаны наливаются свечением и силой знаки, и выхватывать те из них, которые я знаю: связь, перевернутое зеркало, разорванное воздействие… А когда засветились все, дымок от жаровни вдруг закрутился в спираль, а от звезды поднялась волна — прозрачная, как бензиновое марево, и такая же реальная. Волна разошлась кольцом и хлынула куда-то в сторону, за пределы комнаты, и исчезла, отражаясь в моих костях беззвучным гулом, как в резонаторах.

Этот гул нарастал, нарастал, от него ломило зубы, от него зудела кожа, от него звенело в ушах, и когда эти ощущения стали невыносимы, волна вернулась. Вернулась, сжимаясь все тем же маревом-кольцом, она прошла сквозь меня — и от ощущений этих мне захотелось закричать. Прошла сквозь Оксану, которая этого не ощутила — и в этот момент отсутствие магической чувствительности было для Оксаны благом.

В центре звезды волна столкнулась сама с собой, и, отразившись сама от себя, вместо того, чтобы расплескаться по сторонам, вопреки законам физики, ударила Оксане в грудь.

И этого она тоже не ощутила.

И это тоже было благом.

12/10

Я дождалась, пока следы марева развеются а линии звезды окончательно угаснут, и объявила:

— Все!

— Как — все? — Растерялась Ивашура. — Но…

Мне стало смешно:

— Оксана, если бы я ставила себе целью вас впечатлить — я бы, безусловно, приняла для этого дополнительные меры. Но мой клиент — не вы, потрясать ваше впечатление моей магической мощью нет необходимости. Ну и для чего тогда усложнять?

Ивашура смутилась:

— Ну… просто я ничего не чувствую

— Я чувствую усталость, — честно призналась я. — И облегчение: вся эта история меня порядком утомила и я дождаться не могла, когда она уже закончится.

Усталость была оправдана, при отсутствии жертв, ритуалист расплачивается за проведение ритуала собственными магическими силами; облегчение же, пожалуй, следовало признать несколько преждевременным — пока у меня не будет подтверждения, что с ребенком Катерины все в порядке, рано считать себя свободной от четы Теплеевых.

Но, в любом случае, чувствовала я себя так, словно у меня гора упала с плеч — правда, до того изрядно на них полежала.

Остались сущие мелочи: навести порядок.

Заглянув в кладовку, я достала мешок для мусора, резиновые перчатки и вернулась в гостиную.

Пусть использованные ингредиенты и выглядели как новенькие, пользоваться ими после проведенного ритуала я бы никому не советовала. А некоторыми из них я бы и до ритуала трогать не стала. Так что пучок волос брала в руки двумя пальцами и с чувством величайшего отвращения, несмотря на перчатки.

Встряхнула мешок, чтобы неприятный предмет провалился поглубже, и спросила у растерянной:

— Оксана, но вам-то не все ли равно? Ритуал проведен, вы свою часть сделки выполнили: явились, согласились, постояли, сколько было нужно. Подействует он или не подействует — уже не ваши проблемы. Свое обещание я выполню.

— Какое? — Ивашура зыркнула на меня настороженно.

— Ну…

Я криво улыбнулась: признавать вслух, что я сделала закладку в ее сознании — дураков не было. Обтекаемо сформулировала:

— Я ведь обещала, что если вы раскаетесь, вам станет легче…

Оксана посопела, разглядывая пол у себя под ногами. Она так и не двинулась с места, и теперь скользила взглядом по маркерным линиям.

— А вы знаете, Червона, мне уже легче, — неожиданно серьезно призналась она. — Мне стало легче после решения пойти к вам. Сразу же, как только я его приняла. Я знаю, это вы что-то сделали, как-то заставили меня, и можете сделать это снова…

Я перебила ее, не дав развить мысль:

— Оксана, я понимаю, вы боитесь… И совершенно зря. То, что делало вам плохо, разрушилось, как только вы выполнили поставленное условие. Все, на вас больше ничего не влияет, вы успокоитесь и ваше состояние придет в норму. Вам нечего бояться. Я даю вам слово, что не стану ничего вам внушать. Никаких установок, никаких воздействий.

— Нет, подождите! — Испуганно, почти панически воскликнула Ивашура.

Она взглянула в угол, где сидел Иван, облизнула губы. Глаза у нее были отчаянные, она и хотела чего-то, и не могла решиться… А потом, наплевав на колебания, плюнула:

— Пожалуйста, Червона, заставьте меня разлюбить Андрея! Пожалуйста, умоляю вас, я так устала, я не выдержу, у меня просто нет сил, вы не представляете, как я хочу это прекратить!

Растерявшись, я с силой выдохнула воздух: пум-пурум-пум-пум…

— У меня есть деньги, я заплачу!

Иван, так и сидевший в уголке, постарался слиться со стенкой.

Я вздохнула.

Стянула перчатки, осторожно, не касаясь их с внешней стороны, закинула в мешок с прочим мусором, скрутила горловину узлом и отставила мешок в сторону. Села на диван и сложила руки на коленях.

— Понимаешь…

Спохватилась и поправила свою оговорку:

— Понимаете, Оксана… Это, как бы, не очень-то и возможно. По крайней мере, в том виде, в каком вы хотите.

Посмотрев Ивашуре в глаза, я грустно улыбнулась:

— Нельзя просто так взять и заставить прекратить чувствовать то, что он чувствует. Такое воздействие, во-первых, будет вредоносным — с ним будет конфликтовать ваше подсознание, ваши чувства, ваши воспоминания, ваши устремления будут конфликтовать с такой насилсьтвенной установкой. А во-вторых вытекает из во-первых: такое воздействие не может быть долгосрочным.

— Но почему? — С мучительным стоном она осела на диван рядом со мной.

— Ну… — Я настороженно на нее покосилась. — Рассказать про нейронные связи в мозгу, гормональный фон и работу желез внутренней секреции, или это был риторический вопрос?..

— Риторический, — буркнула Оксана.

— Фух. Хорошо. А то я в этом и сама не очень-то разбираюсь.

Следующий вопрос Оксаны Ивашуры прозвучал тихо:

— То есть, выхода нет, да? Вы не сможете мне помочь?

Я помялась. Ну вот какого фига это происходит со мной, а?

Оксана считала мою заминку верно, она впилась в меня взглядом, и он полыхнул надеждой…

И я призналась:

— Если в общем и целом, то, в принципе, могу. Но вам не понравится.

— Люблю мужчину, которому я не нужна! — Со смесью рыданий и рычания в голосе воскликнула Ивашура. — Мне любовь эта всю душу вымотала, я карьеру, друзей на нее положила… Все, всю свою жизнь! Я с семьей почти не общаюсь! Мне понравится что угодно, что позволит вытащить себя из этого капкана!

Нет, ну… если она так настроена, может, и выгорит.

— В общем, метод простой: я, Оксана, простите за выражения, ментально дам вам пинка в нужную сторону. Вот только… нужная сторона в вашем случае — это принять, что вас не любят и прожить это. Звучит, конечно, простенько, но, учитывая силу вашей привязанности, ощущения будут, как будто вы ведьма, которую сжигает заживо средневековый инквизитор. Только инквизитор — это вы. И костер, кстати, тоже вы… опять же, учитывая силу вашей привязанности, эти прекрасные переживания будут с вами не один день. Если вы все же решитесь воспользоваться этим решением, очень рекомендую вам подумать о психотерапии. Во-первых, ну его нафиг такое в одиночестве проживать, безусловная поддержка — она никогда не лишняя, во-вторых, наблюдение компетентного специалиста позволит вам выйти из кризиса без новых травм для вашей психики…

“А в-третьих”, — мысленно добавила я, — “Если повезет, то, может, бонусом и парочку старых травм выправить удастся”.

И, в целом, психотерапию я бы рекомендовала Ивашуре вне зависимо от того, решится она на мои услуги, или нет.

— Что вы, Червона, — хмыкнула Ивашура. — Психотерапевту же придется все рассказать. Как… как я ему про вас расскажу? Про проклятья и ритуалы?

— Как есть, так и рассказывайте, — посоветовала я серьезно. — Расскажите, что ваша соперница поверила шарлатанке, что это вы виноваты в ее бесплодии. И вы тоже в это поверили. И так отчаялись, что и сами обратились за услугами к той самой шарлатанке! Вам очень стыдно, но из песни слов не выкинешь.

— Вы… вы серьезно?

— Серьезней не бывает, — заверила я. — Да, это немного смажет клиническую картину для специалиста, но так все же лучше, чем умалчивать об эпизоде целиком. Все положительные результаты толковый специалист уверенно объяснит эффектом Плацебо, умелым гипнозом либо их комбинацией. Не переживайте.

Она заторможенно кивнула:

— Хорошо… Я поняла. Я… подумаю об этом. Червона… а вы можете… вы можете сделать все прямо сейчас? Я понимаю, вы устали, но если можно, давайте отрубим кошке хвост сразу, а не по частям!

Пум-пурум-пурум-пум-пум… Ну… Я, конечно, потратилась — плату в ритуал я вносила собственной силой. Но Ивашура в растрепанных чувствах, сознание ее сейчас уязвимо. Она искренне настроена на контакт.

Может, сейчас все удастся даже легче, чем потом, когда я буду свежа и полна сил.

А, пропадай моя телега, все четыре колеса! И я озвучила сумму.

Ивашура безропотно потянулась за телефоном — и уже через секунды интернет-банкинг разродился оповещениями, что у одной из нас прибыло, а у другой — убыло.

Я проверила приход.

Эх! Права была мама, когда говорила, что моя техника с ментальными установками, подвязанными на песни, полная фигня.

Где, блин, для каждого случая подходящих песен найти?!

Надо избавляться от этой манеры. Но потом. Не сегодня.

Я поймала взгляд Оксаны. И потянулась к силе. И запела.

Я пела, и слова текли, и перетекали из меня в нее, и зрительный контакт стал не нужен — зацепившись за сознание женщины, я держала ее ментальным, голосом и ее верой в мою силу.

А Оксана корчилась от рыданий, уткнувшись в меня лицом.

Обняв ее за плечи, я выводила:

— Я держал твою руку, когда ты мне сказала что это — еще один фильм про разлуку…

14/10

Иван

15/10

Червона

Выражение “Что за фигня?!”, отпечатавшееся на лице капитана Сокольского крупным матерным шрифтом, так и стояло у меня перед глазами, после того, как я закрыла перед ним дверь.

Закрыла, ушла в спальню — отныне холодную и пустую — и упала в кровать лицом.

Татьяна неодобрительным “Ш-ш-ш!” отреагировав на содрогание матраса, скользнула с кровати прочь.

На душе было так паршиво, что даже банковское извещение о поступивших деньгах от Ивашуры, не радовало. Ну, деньги. Ну, оплатила она разбитый ею же террариум. Радость-то в чем?

Подтянув колени к груди, я свернулась в клубочек и постаралась ни о чем не думать.

Паршиво.

Паршиво-паршиво-паршиво.

Ну я же как лучше хочу! Я все правильно сделала!

Я действительно могу в любой момент сорваться домой. Потому и связываться с Сокольским не хотела до последнего: нравиться-то он мне нравился, но связывать себя отношениями и связывать ими кого-то другого, когда ты в любом момент можешь собрать вещички и свалить, прямой наводкой устремившись к родной общине, это как-то… Эгоистично. Жестоко и некрасиво.

Вот не хотела связываться — и не надо было! А я потакала своим прихотям, и в итоге получилось, как получилось — жестоко, эгоистично и некрасиво.

Зло пнув саму себя мысленно, я закуталась в кокон из одеяла, и затаилась, стараясь не шмыгать носом.

Когда молоденький наг отделяется от общины, сначала ему приходится тяжело, но он постепенно змейская сущность адаптируется, привыкает жить без эгрегора — и со временем нагу становится все легче. В какой-то момент, он доходит до состояния, когда практически перестает замечать давление мира вне общины. Нет, он, этот мир вне общины, давит на плечи, но жизнь вообще штука, в которой полно давления, и к этой тяжести мира на плечах оказывается вполне возможным привыкнуть. И чем наг сильнее сильнее, тем привыкнуть ему легче.

И какое-то время наги живут, встраиваются в человеческий социум, расширяют свой кругозор, получают опыт. Получают образование. Делают карьеру. Развиваются.

И все это время вместе с ними растет их магическая сила.

Такова наша природа: мы прибываем силой всю жизнь, неспешно, но неизбежно, и даже если ты совсем, совсем-совсем не используешь магию, ты все равно постепенно прирастаешь в магической силе — и в какой-то момент магическому существу становится плохо в не магическом мире. Неуютно. Тошно. Невыносимо.

И чем наг сильнее, тем быстрее это происходит.

Снаружи это выглядит так, будто востребованный специалист с успешной карьерой вдруг бросает все, подводит работодателя и коллег, увольняется и уезжает в деревню, закапывать в землю свой успех.

Старшие рассказывали, как это выглядит изнутри.

Как будто внутри у тебя что-то зудит, и никак невозможно избавиться от этого зуда. Это зудит магический источник, и его не почесать и мазью не помазать. Можно только терпеть — либо же дать источнику то, что ему нужно: насыщенный родной фон. Постепенно это чувство нарастает и усиливается, дополняясь по мере развития, прочими неприятными эффектами: плохой сон, раздражительность, нарушение внимания…

Один из наших в такой ситуации решил терпеть: он был военным и до очередного звания оставалось всего ничего, не больше полугода. А магической силы он особой никогда не имел, и потому уж шесть месяцев рассчитывал продержаться…

Продержался два. Из армии увольнять его пришлось с помощью наших видовых штучек: по месту несения им службы поехали наши старухи, в составе малого Круга, чтобы убедить командование не признавать капитана дезертиром, а комиссовать по состоянию здоровья в результате нервного срыва…

Ситуацию удалось более-менее уладить: в конце концов, видимых причин для дезертирства у капитана не было… А вот нервный срыв — был.

Он после того случая около года не мог покидать общину. Физически плохо вне поля эгрегора становилось.

А вот у тех, кто себя не насиловал, таких осложнений не бывало.

В противостояние со своей природой впрягались обычно те наги, у которых что-то удерживало во внешнем мире: карьера, отношения, поставленные и не достигнутые цели.

Я ни во что подобное влезать не рассчитывала, и планировала, ощутив, что урок выполнен, упорхнуть в родные пенаты без отягощений любого рода.

А возвращение… возвращение было не за горами: моя сила прибывала рывком, и за последнее время я дважды отмечала скачкообразный рост возможностей. Истинное пророчество и предсказание для соседки-иной явно выходили за пределы того, что было доступно мне совсем недавно.

Так что все я сделала правильно.

Все равно потребность в эгрегоре может встать в полный рост в любой момент, и отношения развалятся — так зачем нам обоим увязать в них еще сильнее?

Я и за две недели успела в Сокольского с головой вляпаться…

На полу тихо шелестела чешуей Татьяна, подыскивая себе место поукромнее, сквозь приоткрытую створку окна с улицы доносился шум машин и детские радостные крики, а я лежала на дурацкой кровати в дурацкой съемной квартире, свернувшись в позу эмбриона, и хотела просто перестать чувствовать.

Ну ее нахрен, эту вашу любовь, если к ней такое привыкание!

Пожалуй, сейчас я могла бы понять Оксану Ивашуру. Вот только повторять ее путь мне не хотелось — а значит, нужно взять себя в руки и встать.

Встать, я сказала!

Молодец, Червона, встала, ты умничка.

А теперь быстро придумала себе занятие, которое позволит, как минимум, отвлечься, а как максимум — повысить настроение.

Что, значит, не хочется? Я сказала, быстро! Бегом!

И вот тут мне стало как-то прям чертовски обидно.

То есть, мало того, что мне сейчас ужасно плохо — так я еще и сама на себя ору, как сержант на плацу!

И это вместо того, чтобы поддержать! Что за свинство такое со мной происходит, а? Как можно с собой так обращаться?

Да, мне плохо! И еще долго будет плохо! Это же не повод спускать на себя всех собак!

И… и… и вообще! Сейчас психану, и пущусь во все тяжкие! И буду сорить деньгами! И творить безумства! И куплю, наконец, те проклятые туфли из голубого питона, и плевать, плевать, плевать вообще на все!

Пнув в порыве возмущения домашние тапочки (Татьяна осуждающе зашипела и переползла подальше от мягкого снаряда), я заметалась по комнате, пытаясь разом одеться, побросать в сумку все нужное для загула и накраситься.

Стук в дверь раздался в самый неподходящий момент: от внезапного грохота у меня дрогнула рука и щетка для туши за малым не попала в глаз.

Да твою дивизию! Кого там черти принесли?

Вспомнив, как около двух недель назад в мою дверь точно также грохотали, я кровожадно загадала: пусть это снова будет Василина Никаноровна! Пусть она пришла сказать, что ее кота Мурзаила все же кто-то порешил, и теперь она ищет виновных!

На волне питавшей меня ярости к самой себе и всему миру в придачу, я метнулась в прихожую и рывком распахнула дверь…

Чтобы уткнуться взглядом в Ивана.

Слова присохли в горле. Я замерла.

Осторожно, словно боясь спугнуть, Иван поднял на уровень груди букет, который держал почему-то опущенным вниз, пока колотил в двери. Протянул его мне.

— Иван… Ваня, я не могу. Я правда не могу.

— Почему? — Знакомый и так быстро ставший родным голос звучал глухо. — Потому что я — человек?

Я резко замотала головой:

— Нет, Вань. Я просто не хочу, чтоб было еще хуже.

Он устало вздохнул. Посмотрел на меня, как на маленькую.

— Не будет хуже.

— Будет! — Упрямо отозвалась я, чувствуя, что и вправду веду себя по-детски.

— Ну, будет — так будет, неожиданно легко согласился Иван. — Вань, а, Вань… у нас с тобой столько всего уже было — секс, знакомство семьями, и даже драка с общим врагом была — а свиданий не было. Пойдешь со мной на свидание, а? В конце концов, это твое “рано или поздно” когда еще наступит, а сейчас — уже есть!

Я задохнулась от боли.

Я набрала в грудь воздуха, чтобы ответить “нет”...

— Я тебя люблю, Вань.

И дурацкое правильное “нет” застряло у меня в груди.

Потому что… потому что…

Иван шагнул вперед, и обнял меня, стоящую в дверях, прямо вместе с букетом, который я у него так и не забрала.

— Я тебя очень-очень люблю, Вань, — прошептал Иван, целуя мою макушку.

И я не особо-то сопротивлялась, когда мои руки сами собой обняли его в ответ.

В конце концов, какого черта?! Я ведь уже нацелилась творить безумства!

…а капитан Сокольский — это намного безумнее, чем какие-то там туфли из голубого питона!