Нарративная практика — относительно молодой подход, стартовой точкой в его истории можно считать 1990 год, когда издательство «Нортон» решило переиздать книгу Майкла Уайта и Дэвида Эпстона "Literate Means to Therapeutic Ends" (что в буквальном смысле значит «Грамотные средства достижения терапевтических целей») под названием "Narrative Means to Therapeutic Ends" («Нарративные средства...»). В основе этого подхода лежит метафора нарратива, или истории (последовательности — не обязательно линейной — событий во времени, объединённых темой или сюжетом), основная форма работы — беседа.

Двадцать лет спустя, в 2010 году, в мире насчитывается больше 50000 человек, прошедших обучение нарративной практике и использующих её в самых разных контекстах: в работе с беженцами, с людьми, пережившими насилие и травму, с людьми, страдающими от психических болезней, и их близкими; в тюрьмах, в школах, в хосписах и больницах; в чрезвычайных ситуациях, в телефонном консультировании, в частной практике; с отдельными людьми (взрослыми и детьми), с семьями, группами и сообществами. Проводятся международные конференции, издаются книги и журналы на различных языках.

Нарративное сообщество живёт и развивается; нарративная практика с энтузиазмом воспринята во многих странах, в частности, прокладывающих свой собственный путь (например, на постколониальных территориях), поскольку она помогает выстроить работу как в гармонии с традиционными ценностями и обычаями местной культуры, так и с учётом глобализации и мультикультурализма.

Что же привлекает людей — и практикующих специалистов, и тех, кто обращается за помощью, — в этом подходе? В первую очередь то, что он не патологизирует людей, не утверждает, что проблемы — «в людях» или «в семье», и чтобы справиться с ними, необходимо «бороться с собой». В ходе работы люди освобождаются от парализующего влияния стыда, вины и от вращения к себе и могут взять больше ответственности за свои поступки. Проясняются смыслы, ценности, намерения, мечты, умения и возможности людей, прослеживается история их возникновения и развития. В результате у человека формируется «безопасная территория идентичности», он может взглянуть на свою жизнь с ресурсной позиции, дистанцироваться от непосредственно переживаемого опыта, в частности, травмирующего, и совершать осознанный выбор, меняя свою жизнь в желаемую сторону.

При работе в русле нарративного подхода люди, обратившиеся за помощью, не оказываются изолированными от других в своём страдании. В центре внимания оказывается сообщество, группа людей, объединённых общим опытом и общей заботой. Если допустить, что проблемы — не «в людях», а в социально-культурном контексте, то становится очевидным, что ни одна проблема не уникальна, всегда есть другие люди, обладающие опытом её преодоления. Специалисты, практикующие в нарративном подходе, уделяют особое внимание формированию сообществ заботы, сообществ, которые будут признавать и поддерживать предпочитаемую человеком историю, ведь любая история реальна ровно в той степени, в какой в неё верят.

В фокусе внимания нарративного подхода — взаимосвязь представлений человека о себе, о способности влиять на свою жизнь, авторской позиции по отношению к собственной истории, с одной стороны, и социальных (культурных, экономических, политических) факторов — с другой. Многие проблемы, с которыми сталкиваются люди, являются результатом всепроникающей практики сравнения себя и других с нормами и эталонами достойной, успешной жизни, принятыми в различных социальных группах. Нарративные консультанты делают видимым воздействие на людей этих «нормативных суждений», часто заставляющих людей чувствовать себя неадекватными, несостоявшимися, никчёмными, «не дотягивающими», и помогают людям создавать и реализовывать свои собственные уникальные траектории развития, собирая вокруг себя единомышленников. Именно поэтому нарративная практика весьма популярна среди представителей меньшинств, подвергающихся дискриминации по этническому, религиозному, расовому признаку, в силу инвалидности, сексуальной ориентации и т. п.

Нарративная практика — это, если пользоваться термином Л.С. Выготского, работа в зоне ближайшего развития: партнёрство и сотрудничество терапевта и человека, обратившегося за помощью, которое, основываясь на уже имеющихся у человека знаниях и умениях, позволяет перейти от знакомого и привычного к тому, что возможно. Консультант, работающий в нарративном подходе, не занимает позицию «эксперта по содержанию жизни» клиента, не выносит суждений о «правильности» или «неправильности» его поступков. Он берет на себя ответственность за процесс терапии или консультирования, занимая тем самым влиятельную позицию, но в центре, в фокусе внимания оказываются не знания и умения терапевта, а знания и умения человека, с которым ведётся работа. Нарративный консультант лишь задаёт вопросы, которые способствуют выстраиванию желаемого, предпочтительного для человека, направления жизни. Это происходит за счёт всё более полного, насыщенного, многогранного описания предпочитаемой истории человека. В ней есть место индивидуальности человека, она включает в себя сложности и противоречия, чаяния и надежды, всё то, что человек любит, во что верит и что готов отстаивать.

Во время обучающих программ Майкла Уайта не раз просили дать «ориентировочную основу действия» терапевта: нечто, что могло бы помочь начинающему нарративному консультанту понять, какие вопросы можно задавать, находясь в той или иной точке беседы. Майкл пересмотрел десятки видеозаписей своей работы и выделил последовательности вопросов, приводившие к терапевтическим изменениям. Так появились «карты нарративной практики». Тем не менее он всегда говорил о том, что нарративный подход не исчерпывается «картами», что основой работы являются мировоззрение и этическая позиция терапевта, вопросы формулируются «к случаю», с учётом контекста. Он приглашал участников семинаров провести несколько десятков сессий, записать их на видео, пересмотреть и выделить, какие именно вопросы в работе данного конкретного терапевта приводят к изменениям. «Именно пытаясь копировать, мы создаём нечто оригинальное...» Майкл очень любил повторять эти слова антрополога Клиффорда Гирца.

В этой книге, вышедшей на английском в 2007 году, Майкл обобщил более чем двадцатилетний опыт работы. В 1970-х годах он работал сначала чиновником в сфере социальной защиты, затем — социальным работником в психиатрическом отделении детской больницы, ответственным за работу с семьями. В течение нескольких лет он был главным редактором Австралийского журнала семейной терапии. В 1983 году они с супругой, Шерил Уайт, открыли независимый терапевтический центр, получивший название «Далвич-центр», одним из руководителей которого Майкл был до конца 2007 года. Он много работал с семьями, с людьми, страдающими от психических заболеваний, теми, кто совершает насилие, участвовал в работе комиссии по расследованию случаев смерти в заключении, помогал проводить собрания в сообществах австралийских аборигенов, сотрудничал с работниками реабилитационного лагеря для детей, осиротевших в результате эпидемии СПИДа в Зимбабве, и пр. В январе 2008 года он создал «Аделаидский центр нарративной практики», с которым связывал много надежд и ожиданий...

... В начале апреля 2008 года Майкл умер. Ему было 59 лет.

В России нарративная практика появилась на рубеже века, вначале — в рамках обучающих программ по системной семейной терапии. В настоящее время проводятся краткосрочные и длительные обучающие программы, нарративные консультанты работают в частной практике и в психологических центрах, сотрудничают с правозащитными, образовательными и волонтёрскими организациями. С 2004 года в Россию регулярно приезжают специалисты из международного сообщества и проводят семинары и тренинги. В 2005 году в Москву по приглашению Наталии Савельевой приезжал и Майкл Уайт. Он очень поддержал растущее нарративное сообщество в России. Черновой перевод этой книги был мной закончен (и набран Натальей Татариновой) в конце марта 2008 года. Майкл собирался написать предисловие к русскому изданию... но не успел. Это первая книга Майкла, изданная на русском языке, позволяющая ему продолжать делиться знаниями и умениями с теми, кому интересно, — не в пересказах, а от первого лица. Если бы Майкл мог сейчас стоять рядом с вами, заглядывая в этот текст, он был бы очень рад, что книга теперь доступна русскоязычным читателям. Он очень надеялся, что вы найдёте здесь для себя что-то полезное и интересное — как в описании теоретических основ нарративного подхода, так и в многочисленных расшифровках терапевтических бесед.

Девять лет назад мы с семьёй отправились в короткое путешествие с Майклом Уайтом на четырехместном одномоторном самолёте. Майкл очень любил летать, а я — нет. Самолёт показался мне крохотным, и я пришла в ужас. Майкл с таким энтузиазмом приглашал нас, и я согласилась — ради него, но, залезая в кабину, совсем не была уверена, что приняла мудрое и благоразумное решение. Я успокоилась и стала доверять Майклу как пилоту, когда увидела у него в руках блокнот. В ангаре Майкл выглядел совершенно так же, как у себя в кабинете, когда проводил консультации. Во время его терапевтической работы я была свидетелем того, насколько он внимателен к деталям, скрупулёзен в ведении записей, как он откликается на происходящее. Создавалось впечатление, что как пилот он использует все те же умения. Перед взлётом он обошёл вокруг самолёта, проверяя всё по очень подробному списку и ставя галочки: пропеллер, шасси, закрылки, руль направления, элероны и многое другое, что я даже не знаю, как называется. Он уделял много внимания деталям, щупал, рассматривал, прислушивался, чтобы убедиться, что самолёт действительно готов к взлёту. Уже в кабине, надев наушники, он связался с диспетчерами аэропорта и записал их ответы. Когда я увидела, что Майкл и здесь делает записи, я поняла, что нахожусь в надёжных руках.

Прежде чем мы отправились в путь, Майкл показал нам карту и маршрут, но это не мешало ему обращать внимание и комментировать те виды, которые нам открывались, и меняющиеся погодные условия. Следование маршруту не мешало Майклу получать удовольствие от полёта и заботиться о том, чтобы нам тоже было весело и интересно. Он посадил нашу дочку Лили, которой тогда было три года, на одно из передних сидений, надел на неё наушники и заявил, что Лили — первый пилот, а он — второй пилот. Фотография этих двух пилотов в кабине самолёта до сих пор украшает наш холодильник — и наши воспоминания.

Книга «Карты нарративной практики» даёт нам всем возможность снова и снова отправляться в путешествия с Майклом Уайтом. И, как в любых путешествиях с Майклом, здесь есть много такого, чему можно порадоваться и чему поучиться. Увы, это его последняя книга. Но несмотря на то, что он написал её последней, я убеждена, что знакомиться с идеями Майкла нужно начинать именно с неё. В этой книге обобщён опыт более чем двадцати лет работы, изложены основные идеи, придавшие облик нарративной терапии, а также самые свежие версии применяемых методов и практик.

Работа в нарративном подходе никогда не бывает статичной; тем более это верно для работы Майкла. Я осознала это впервые в 1992 году, когда несколько энтузиастов нарративной терапии из Канады и США собрались на двухдневный семинар. Мы обсуждали сложные моменты в своей консультативной практике и в преподавании. Мы работали как команда с несколькими людьми, обратившимися за консультацией. Однако отклик рефлексивной команды после первой же консультации не прошёл гладко, возникли трения. После, во время обсуждения, наши коллеги из Сан-Франциско объяснили нам, как должна работать рефлексивная команда. Наши коллеги из Джексона, штат Миссисипи, яростно воспротивились такому объяснению и описали, как их учили действовать в рефлексивной команде. Мы с Джином Комбсом, моим мужем, приехали из Чикаго и настаивали на формате работы команды, отличавшемся от уже представленных. Обдумывая эту ситуацию впоследствии, я поняла, что все мы учились у Майкла в разные годы и могли бы нарисовать карту изменения его идей и практических приёмов. Он делился идеями Сан-Франциско, и люди стали работать в точном соответствии с его тогдашними словами. Но сам Майкл уже так не работал, он пошёл дальше, оттачивая и развивая свои идеи и методы работы; Джексоне он учил одному, а в Чикаго — уже немного другому. Читая эту книгу, вы обнаружите, что Майкл перестал использовать термин «рефлексивная команда». Вместо этого он теперь говорит о «работе с внешними свидетелями» и «церемонии признания самоопределения». Отличаются не только названия, отличается и сама работа.

Нарративная терапия постоянно растёт и развивается, и очень удачно, что в этой книге представлены все основные методы и приёмы работы в том виде, в каком Майкл использовал их в последние годы. Но я надеюсь, дорогой читатель, что вы будете учиться на наших ошибках и, освоив идеи и карты, позволите способам работы развиваться в соответствии с вашим контекстом. Эта книга — замечательное руководство для поиска своих методов работы.

Я её очень люблю, в частности, потому, что она предлагает гораздо больше, чем просто карты нарративной практики, хотя карты в ней, конечно, есть. А ещё в ней есть описания терапевтических взаимоотношений, расшифровки бесед, комментарии к ним, изложение идей и иллюстрации к этим идеям. Эта книга представляет собой полиисторийный рассказ о нарративной практике.

Расшифровки бесед — крайне важное дополнение к картам, а карты — очень важное дополнение к беседам. Я говорю об этом потому, что рабское следование какой бы то ни было терапевтической карте может привести к тому, что в ходе беседы мы упустим возможности движения в значимых направлениях. Следование карте ценой игнорирования того, что действительно волнует людей, обратившихся за помощью, может нанести непоправимый ущерб терапевтическим взаимоотношениям. В то же самое время, когда те, кого интересует нарративная терапия, смотрят видеозаписи консультаций Майкла (или читают расшифровки бесед), они часто настолько увлекаются звучащими там историями людей, что перестают обращать внимание на вопросы, задающие направление беседе и способствующие именно такому изложению историй. И тогда работа Майкла выглядит как волшебство, как чудо. А непосвящённые не в состоянии творить чудеса. Расшифровки бесед и комментарии к ним позволяют нам стать свидетелями того, насколько отзывчив Майкл в работе с людьми, как заботливо он подбирает слова, как он решает, кого о чем спросить, как он настойчив в отношении определённых вопросов. Эти особенности его работы из карт неочевидны. Карты помогают нам проследить направление работы, чтобы мы не увязли в деталях. Карты — руководство для изучения нарративных практик. Сочетание карт, расшифровок бесед и комментариев делает эту книгу прекрасным учебным материалом.

Всякий раз, когда мне выпадало счастье пообщаться с Майклом или почитать его тексты, для меня открывались новые территории и пространства. Я имела обыкновение писать ему «обвинительные» е-мэйлы, жалуясь, например, на то, что я «перечитывала его статью шестилетней давности, обнаружила, что в ней он уже украл идею, пришедшую мне в голову только что, и очень расстроилась». Что я хочу этим сейчас сказать? Сколько бы раз я ни перечитывала работы Майкла, я всегда находила для себя что-то новое. Надеюсь, что вы тоже будете с удовольствием читать и перечитывать эту книгу.

Джилл Фридман, Эванстон, Иллинойс, США

Некоторое время тому назад представители издательства WW Norton обратились ко мне с предложением написать книгу которая послужила бы введением в нарративную практику но также была бы интересна и познавательна для тех читателей, которые уже хорошо знакомы с этой тематикой. Я очень обрадовался и приступил к работе. И вот теперь, три года спустя, книга завершена! Я бы хотел поблагодарить хотя бы некоторых людей, чья поддержка сделала возможным это свершение. Во-первых и в-главных, спасибо Шерил Уайт, которая верила в возможность появления этой книги ещё задолго до того, как было написано первое слово. Она ободряла меня на всем протяжении процесса работы. Во-вторых, я хотел бы поблагодарить Дэвида Денборо за неослабевающий интерес к этому проекту, за то, с каким энтузиазмом и воодушевлением он давал отклик на черновые версии глав. Без Шерил и Дэвида эта книга не состоялась бы.

Также я благодарю Сьюзен Монро, которая и предложила мне написать эту книгу, когда работала редактором в издательстве WW Norton, и Дебору Малмут за поддержку и внимание к черновым версиям глав. Их уверенность в том, что такая книга возможна и нужна, поддерживала мои усилия на этом пути.

Спасибо Кейси Рёбл за её редакторско-корректорскую работу. Для меня всегда был важен живой интерес Кейси к рукописи и её замечания — вдумчивые, заботливые, — которые позволили существенно улучшить текст.

Эта книга посвящена в первую очередь картам нарративной практики. Почему картам? Потому что лично меня всегда увлекали и восхищали иные миры. Я вырос в простой семье в рабочем районе. И несмотря на то, что доступ к другим жизненным мирам был ограничен, они всегда очень интересовали меня. Когда я был маленьким, именно карты позволяли мне мечтать об иных мирах и в воображении переноситься в иные пространства.

Когда мне исполнилось десять лет, мне подарили велосипед. Это был великий дар. Пока ещё ни один подарок не мог сравниться с ним по значимости (до сих пор я чувствую себя неуютно, если под рукой нет велосипеда). Велосипед стал средством для реальных путешествий по иным мирам. Я ориентировался по картам, и мы вместе с младшим братом, друзьями и нашим псом Принцем целыми днями катались по сопредельным нашему району мирам, восхищавшим меня... но я едва ли мог прикоснуться к их поверхности.

Я до сих пор помню удивление, которое испытал, когда случайно впервые заехал в район, где жили состоятельные люди. Это место было так похоже на «американскую мечту» 50-х, знакомую мне по радиорекламе, уличным плакатам и немногим журналам, на которые мне удалось «наложить лапы».

Наиболее значимое путешествие за пределы моего родного мира состоялось, когда мне было тринадцать. Отец купил «хорошую» машину мы собрались и всей семьёй отправились в самую потрясающую поездку в нашей жизни — по южной части штата Южная Австралия, к востоку, в штат Виктория. Мы проехали по Великой Океанской Дороге до самого Мельбурна, останавливаясь на ночёвки в кемпингах. Я был совершенно не готов к необъятности мира, открывшегося мне во время путешествия. Я увидел такие географические ландшафты и территории жизни, которые не мог прежде даже вообразить, пережил поразительные приключения, которые до сих пор живы в моей памяти.

Каждый вечер при свете керосиновой лампы я склонялся над картами, предвкушая будущие приключения, и это существенно обострило мою восприимчивость, сделало более открытым для впечатлений во время путешествия. Насколько я помню, у нас не было какой-то специальной цели на каждый день — был просто набор возможных направлений; путь к этим возможным целям также не был расписан заранее. Мы просто стремились найти самые живописные дороги, обнаружить самые красивые места.

Странствия по мирам, сопредельным нашему району, и памятное путешествие из Аделаиды в Мельбурн по южному берегу Австралии, — всё это уже далеко в прошлом. Но и по сию пору возможность склониться над картой и внимательно рассмотреть её приносит мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Это касается как путешествий, связанных с работой, так и подготовки к полётам — иногда я летаю над Австралией на лёгких самолётах «Сессна» и «Пайпер». Неослабевающее восхищение географическими картами побудило меня использовать метафору «карты» в работе с людьми, обращающимися ко мне по поводу разных проблем и забот. Когда мы садимся и начинаем беседовать, я понимаю, что мы отправляемся в путешествие, направление и маршрут которого не могут быть точно известны заранее. Я знаю, что скорее всего мы откроем необыкновенно красивые пути к неизвестным пока целям. Я знаю, что по мере приближения к конечному пункту нашего путешествия мы будем входить в миры иного опыта.

И я знаю, что приключения, которые ждут нас на этом пути, будут не просто подтверждением уже известного — это экспедиции в область того, что людям вообще возможно узнать о своей жизни. Новизна возможного проявляется по-разному. Например, в ходе терапевтических бесед люди переформулируют свои цели, неожиданно для себя видят новые задачи, начинают стремиться к таким изменениям, которые изначально невозможно было бы предсказать. В начале беседы человек может заявить о желании стать более независимым, но в ходе самой беседы отказаться от этой цели ради того, чтобы более полно и открыто принять этику партнёрства в своей жизни. Например, двое могут изначально заявить о желании преодолеть различия позиций в отношениях, но потом в ходе терапевтической беседы заменить эту цель задачей признания различий и с радостью принять их.

Карты, представленные в этой книге, являются, как и любые другие карты (например, географические), специально сконструированными средствами ориентировки, к которым можно обращаться во время путешествий. В случае психотерапии это совместные путешествия с людьми, решившими обратиться за помощью по поводу сложных ситуаций и проблем в жизни. Карты могут помочь нам найти путь к конечным пунктам, которые изначально невозможно было бы точно указать, по траекториям, которые невозможно точно спланировать заранее. Они способствуют осознанию разнообразия дорог, которые могут привести к желаемым целям: их можно разметить на карте — и тогда они станут более знакомыми и понятными. На семинарах люди часто просили меня придумать что-нибудь, чтобы разработанные мной терапевтические техники стали прозрачнее, понятнее. Я принял эту просьбу близко к сердцу — так появились карты нарративной практики и книга, которую вы сейчас держите в руках. Хочу подчеркнуть, что мои карты — всего лишь один из возможных вариантов вспомогательного ориентировочного средства. Они не являются «истинным» и «верным» руководством по нарративной практике, чем бы её ни считали.

Будучи автором этих карт, я бы хотел подчеркнуть, что не использую их для «надзора» за терапевтическими беседами. Терапевтической беседой невозможно жёстко управлять. Я не планирую заранее, что буду говорить людям в ответ на их слова до того, как слова прозвучат, — каждая реплика определяет последующую. Карты нарративной практики тем не менее помогают мне откликаться на рассказы и истории так, чтобы для людей открывались возможности исследовать доселе «заброшенные», игнорируемые территории их жизни. В результате люди могут совершенно по-новому взглянуть на сложные ситуации и жизненные проблемы.

При помощи карт удаётся лучше сформулировать терапевтические вопросы, и люди неожиданно обнаруживают, что им интересно новое понимание событий собственной жизни. Людям становятся любопытны те аспекты жизни, те территории идентичности[1], на которые они раньше не обращали внимания, которые не замечали. Иногда они начинают испытывать благоговение перед собственными ответами на сложные ситуации, вызовы бытия. Я убеждён, что карты помогают формулировать такие терапевтические вопросы, которые способствуют насыщенному описанию историй самих терапевтов об их работе и жизни в целом, а это может быть источником вдохновения. По крайней мере для меня это верно.

На семинарах меня иногда спрашивают, почему карты терапевтической практики необходимы. На это я отвечаю, что они вполне «обходимы» — можно обойтись и без них. Однако я убеждён, что все мы, проводя терапевтические беседы, чем-то руководствуемся; достаточно часто эти руководящие идеи рассматриваются нами как нечто само собой разумеющееся. Они становятся как бы невидимыми и недоступными для критического рассмотрения. Я считаю, что подобная ситуация таит в себе опасность: мы можем начать некритично воспроизводить то, что нам знакомо и привычно в терапевтической практике, — вне зависимости от того, как это влияет на людей, которые обращаются к нам за помощью. Это важно. В то же время я прекрасно осознаю, что метафора карты и путешествия подходит не всем. Вокруг нас — целый мир разнообразных метафор, которые могут быть использованы для описания психотерапевтической практики. Если кто-то вложит время и силы и переведёт принципы и практические приёмы, описанные в этой книге, на язык других метафор, я буду рад и очень ему (или ей) благодарен.

Психотерапевты, незнакомые с представленными здесь картами, могут поначалу счесть их нескладными, неестественными и «неспонтанными». Этого и следует ожидать. Когда мы вступаем на новые территории терапевтической беседы, знакомство с ними может занять значительное время. Время требуется для того, чтобы как следует освоить новые навыки. Все дело в практике, практике и ещё раз практике.

Интересно, что мы ощущаем себя наиболее спонтанными в тех сферах жизни, в которых у нас больше всего опыта и навыков. Как и в случае с талантливыми импровизаторами-музыкантами, хорошая импровизация в терапевтической беседе основана на дотошном, упорном внимании к развитию терапевтических навыков. Всегда есть куда расти.

Для меня моя работа — это бесконечное ученичество. Я знаю, что никогда не прибуду в какую-то конечную точку, где буду полностью удовлетворён тем, что сделал для повышения эффективности беседы. Я не смогу сказать: «Если бы у меня была возможность провести эту — или любую другую — терапевтическую сессию заново, я ничего бы в ней не изменил». Подобное признание не обесценивает моё участие в этих беседах и не лишает меня удовольствия от работы. Оно, скорее, позволяет сохранить рефлексивную перспективу, критический взгляд на то, что я делаю как терапевт.

Возможность отправиться в путешествие в неведомое с картой в руке каждый раз разжигает во мне очень приятное чувство предвкушения. Я надеюсь, что в этой книге мне удалось донести до вас, читатель, те чувства восторга и увлечённости, которые я постоянно испытываю в наших путешествиях во время терапевтических бесед. Я надеюсь, что представленные здесь карты окажутся полезными в ваших собственных исследованиях терапевтической практики.

Многие люди, обращающиеся за помощью к терапевту, уверены, что проблемы в их жизни — это отражение их глубинной сущности или сущности другого человека, или же природы и сути их взаимоотношений с людьми. Подобное понимание проблем определяет попытки их решения. К сожалению, от некоторых попыток такого рода проблемы только усиливаются, и это заставляет людей ещё более упорно верить в то, что проблемы являются отражением определённых «истин», касающихся человеческой природы и характера (их самих и других людей), а также «истин» о взаимоотношениях. Короче говоря, люди начинают верить, что проблемы внутренне присущи им самим и другим людям, что они сами или другие люди, по сути, и являются проблемой. А такое убеждение только глубже погружает их в пучину тех сложностей, которые они пытаются разрешить. Экстернализующие беседы могут обеспечить противоядие такому «интернализующему» (размещающему проблему внутри) пониманию за счёт того, что проблема как бы выводится вовне, превращается во внешний объект. В подобных беседах используются методы «объективации», «овеществления» проблемы. Это противоречит свойственной нашей культуре практике «овеществления» людей и позволяет людям пережить собственное отличие от проблемы. Получается, что проблема отдельно, а человек отдельно, что проблема — в проблеме, а не в человеке. Сам человек проблемой не является. В контексте экстернализующих бесед проблема перестаёт отражать «истину» о сущности человека. Внезапно становятся видимыми и доступными возможности успешного решения.

Джеффри

Спускаясь вниз по лестнице из своего кабинета вместе с супружеской парой, только что посетившей терапевтическую сессию, я услышал, что из приёмной на первом этаже доносится шум. Администратор нашего центра пыталась успокоить, урезонить кого-то. Шум стих, и я предположил, что вызвавшие его сложности разрешены и всё теперь в порядке. Супружеская пара записалась на следующий раз, а я заглянул в своё расписание — с кем у меня сейчас будет консультация? Должна была быть встреча с семьёй — Бет, Эндрю и их сыном Джеффри. Они пришли к нам в первый раз, и я прошёл в приёмную... но там никого не было.

Тут я услышал, что на улице кто-то кричит, и решил выяснить, в чем же дело. Когда я уже стоял на пороге, меня чуть не сбила с ног женщина, бежавшая навстречу. «Простите, простите! — выкрикнула она. — Это вы Майкл Уайт?» Я на секунду усомнился, стоит ли действительно признавать, что я Майкл Уайт, — кто же знает, каковы будут последствия?.. Но потом всё-таки сказал, что это я. Женщина, пытаясь отдышаться, объяснила, что её сын, Джеффри, убежал вниз по улице, утащив из нашей приёмной лошадку-качалку. Джеффри откуда-то знал, что эта улица ведёт к ипподрому, и, естественно, хотел попробовать лошадку в деле. Бет, Эндрю и наша администратор побежали за ним, пытаясь убедить его, что сейчас не самое лучшее время, чтобы отправляться на такое приключение. Ситуация переросла в чемпионат по вольной борьбе, но Бет успокоила меня, что всё уже под контролем и весь отряд скоро вернётся обратно в центр.

И действительно, вскоре мы все уселись в моей комнате для консультаций. Бет и Эндрю сидели в креслах, а Джеффри на лошадке-качалке, у которой таинственным образом отросла дополнительная пара ног и развилась близорукость — лошадка врезалась во все, во что только можно было врезаться в этой комнате. Это показалось мне любопытным, но я сумел переключить внимание на Эндрю и Бет, чтобы расспросить их о цели визита. Я задал вопрос — и тут Эндрю прыгнул ко мне! Вначале мне показалось, что он прыгнул на меня, но промахнулся...

Я подумал: возможно, он тоже немного близорук?.. К счастью, оказалось, что Эндрю вовсе не желал мне зла; напротив, он спас меня от флип-чарта, падавшего из-за спинки моего кресла. Я был немного ошарашен, но тем не менее благодарен Эндрю за усилия. Через несколько минут Эндрю и Бет сумели установить в комнате некое подобие порядка, и я решил воспользоваться этой возможностью, чтобы ещё раз спросить, в чем же, собственно, состоял повод их визита.

Эндрю: Ну, я думал, что вы быстро об этом догадаетесь.

Майкл: Не близорукость?

Эндрю: Что?

М.: Ничего-ничего. Мне кажется, вы лучше сформулируете, что вас сюда привело.

Эндрю: Хорошо. Я думаю, вы догадались, что у нас большие сложности с Джеффри. У него СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности. Это уже подтверждено двумя педиатрами и одним школьным психологом.

Бет: Это было практически в течение всей жизни Джеффри, и мы до последнего времени вообще не знали, с чем имеем дело. Мы только сейчас начинаем узнавать больше про СДВГ.

М.: Значит, диагноз поставлен недавно?

Бет: Мы точно знаем уже с начала этого года, то есть восемь или девять месяцев. Но мы уже давно подозревали.

М.: И каково вам было узнать, что у вашего сына такой диагноз?

Бет: Такое облегчение, правда, Эндрю?

Эндрю: Да, мы оба испытываем облегчение: по крайней мере мы знаем, как это назвать.

М.: Хорошо. А в чем вы видите мою задачу?

Эндрю: Ну мы недавно ходили к одному педиатру по поводу проблем, связанных с лекарствами, которые Джеффри принимает, и педиатр посоветовал нам обратиться к вам. Он сказал, что вы видели много таких детей, как Джеффри, и что вы, возможно, сумеете что-то предложить.

М.: А что вас беспокоит по поводу приёма лекарств?

Бет: Нам, конечно, от лекарств легче, и окружающим легче, но характер Джеффри изменился... и мы оба обеспокоены этим, правда, Эндрю?

Эндрю: Да. Мы беспокоимся о том, что мы что-то теряем, упускаем, так что мы немножко притормозили сейчас с приёмом лекарств. А ещё мы чувствуем, что ещё не все возможности проверили. Вот поэтому мы здесь.

М.: А Джеффри знает, что у него СДВГ?

Бет: Да. Мы ему рассказываем все, что знаем сами. Мы думаем, ему важно это знать, потому что это же его жизнь.

М.: Но вы говорите, что чувствуете, что ещё не все возможности опробовали и использовали...

Эндрю: Мы много чего попробовали, в частности, так называемые поведенческие методы. Мы пришли к вам, потому что надеемся, что есть что-то ещё.

Бет: И возможно, вы сумеете достучаться до Джеффри...

М.: Я понял.

Джеффри в этот момент оказался у меня под креслом. Он подпрыгивал под ним и спиной пихал сиденье, изображая лошадь на родео. Меня беспокоило, что он мог повредить себе спину, да и моя собственная позиция в этом сценарии была несколько неустойчива... Поэтому я отвлёкся на некоторое время от разговора с Бет и Эндрю, чтобы убедить Джеффри превратиться в верблюда. Я надеялся, что это будет всем удобнее и безопаснее. По ходу дела я спросил у Джеффри, правда ли, что у него СДВГ. Он не ответил на этот вопрос, но хотел узнать больше о том, что ему делать, если он превратится в верблюда. В этот момент Эндрю спросил: «Ну и что же мы будем делать?»

М. (поворачиваясь к Бет и Эндрю): Прямо сейчас я не знаю, что можно сделать.

Эндрю: Что бы мы могли ещё рассказать вам, что было бы полезно? Что бы вы ещё хотели знать? Нам нужно найти способ как-то справиться с этим, и мы слышали о том, что вы видели много таких детей, как Джеффри.

М.: Для начала мне было бы полезно узнать, что за вид СДВГ у Джеффри, какая именно форма.

Бет: Какая форма СДВГ? Вы имеете в виду, что их много?

М.: Да, их много, и пока мы не выясним, какая именно форма СДВГ у Джеффри, мы почти ничего не сможем сделать. Будем, как говорится, облаивать не то дерево...

Бет (поворачиваясь к Эндрю, с возмущённым видом): Они нам этого никогда не говорили! Ни разу никто ничего подобного нам не сказал!

Эндрю: Ну может быть, нам Майкл скажет?

М.: Я диагнозов не ставлю, это не моя специализация.

Эндрю: Но вы, наверное, много такого видели, и вы можете...

М.: Да, я видел много детей, которым был поставлен диагноз СДВГ. Но моя работа с ними не заключалась в том, что я ставил им этот диагноз.

Эндрю: Вы серьёзно? Нет, вы серьёзно, точно? Поворачиваясь к Бет: Что же нам делать дальше?

М.: У меня, однако, есть идея, каким образом мы можем обнаружить, какая форма СДВГ создаёт вам такие сложности.

Бет (с выражением на лице «о, вот это уже интереснее!»): Да, давайте послушаем.

М. (поворачиваясь к Джеффри, который только что вывалил на пол карандаши из коробки): Джеффри, что у тебя за СДВГ?

Джеффри пожимает плечами.

М.: Хорошо, Джеффри, скажи мне вот что: какого твой СДВГ цвета?

Джеффри, несколько ошарашенный, поворачивается к родителям. Оба родителя пожимают плечами. Джеффри поворачивается обратно ко мне.

Джеффри: Не знаю.

М.: Угу. Я так и думал! Теперь я знаю, почему СДВГ Джеффри свободен носиться везде и всё крушить! Как может Джеффри что-то сделать с ним, если он даже не знает, как выглядит его СДВГ? Джеффри, как ты можешь помешать СДВГ, когда он что-то замышляет?

Джеффри смотрит на меня с озадаченным видом. Эндрю и Бет обмениваются взглядами, в которых отражается молчаливый вопрос: туда ли они пришли за консультацией? После этого Бет пожимает плечами, будто говоря: «Ну ладно, мы уже здесь, давай подыграем, что ли, —узнаем, куда это всё движется».

М.: На самом деле, я думаю, кое-что я узнаю. Мне это уже знакомо. Да, я думаю, что я знаю, какой у Джеффри СДВГ. Я уверен, что уже видел его раньше.

Эндрю: Хорошо, хорошо. Это воодушевляет. И что же это?

Джеффри смотрит выжидающе.

М.: Джеффри, у тебя есть младший брат, правда?

Джеффри кивает.

М.: Как его зовут?

Джеффри: Кристиан.

М.: Я не знаком с твоим братом Кристианом, но у твоего СДВГ тоже есть брат... И вот с ним я знаком. А ты хочешь с ним познакомиться?

Джеффри: Расскажи, расскажи.

М.: Ты знаешь, что такое близнецы?

Джеффри: Да.

М.: Ну, вот я думаю, что у твоего СДВГ есть близнец, и с ним я знаком. Да, я встретился и познакомился с ним прямо здесь, в этой комнате, несколько недель тому назад. Этот близнец делал всё то же самое, что и твой СДВГ. Те же самые уловки: он во всё врезался, переворачивал флип-чарт, играл в то, что он лошадь, и всё везде разбрасывал. Вот так я и узнал, что у тебя за СДВГ. Я уже видел это раньше.

Джеффри уже явно вовлечён в процесс. Бет и Эндрю оба улыбаются, видно, что испытывают облегчение, кивают: «Давай, Майкл, продолжай».

М.: Хочешь увидеть портрет близнеца твоего СДВГ?

Джеффри, потеряв дар речи, только кивает.

М.: Хорошо. Я общался с мальчиком, его имя было немножко похоже на твоё. Его звали Джерри. И у Джерри был такой СДВГ, который всех огорчал и всё превращал в помойку. Джерри тоже не знал, как выглядел его СДВГ, поэтому ничего не мог с ним сделать, и СДВГ творил что хотел. В любом случае однажды Джерри решил выяснить, как выглядит СДВГ, и нарисовать его. И знаешь, что он сделал?..

Джеффри: Что?

М.: Джерри пришла в голову замечательная идея! Он разбудил себя посреди ночи и как следует рассмотрел СДВГ. СДВГ валялся на диване, задрав ноги, и покуривал сигаретку, фантазируя, чем бы ещё насолить Джерри. СДВГ ждал, когда же Джерри проснётся, чтобы можно было над ним поиздеваться. В любом случае, пока этот СДВГ не успел впрыгнуть обратно в него, Джерри своим разумом его сфотографировал и на следующее утро нарисовал. Я могу показать тебе, как выглядит СДВГ Джерри, потому что он сделал копию рисунка и для меня. Подожди, я схожу и принесу.

Джеффри (с широко открытыми глазами): Покажи-покажи-покажи!

Бет: Подожди, подожди, Майклу надо сходить и взять этот рисунок.

Майкл выходит из комнаты для консультаций, идёт в своей кабинет и приносит большой рисунок СДВГ Джерри, который выглядит просто потрясающе.

М.: Ну-ка, давай посмотрим.

Джеффри хватает рисунок.

М.: Осторожно, осторожно, держи крепче! Кто знает, что здесь будет, если и этот СДВГ вырвется на свободу... Если и твой СДВГ, и СДВГ Джерри будут носиться здесь вдвоём, споются друг с другом, кто знает, что произойдёт с этим зданием? Вообще со всем районом?

Эндрю: Нам всем придётся отсюда быстро удирать.

Бет: Так что держи покрепче, Джеффри. Давай я помогу.

Джеффри крепко держит рисунок и внимательно его рассматривает.

М.: Однако, Джеффри, я не уверен, что твой СДВГ — точно такой же, что твой СДВГ — близнец вот этого. А нам нужно точно это знать, если мы соберёмся что-то с ним делать.

Бет: А как мы можем это выяснить?

Джеффри (с энтузиазмом): Да, да, как мы можем выяснить?

М.: Я не знаю. Я собирался спросить об этом тебя, твоих маму и папу.

Эндрю и Бет взяли руководящую роль и стали придумывать, что же можно сделать, чтобы подтвердить, что эти два СДВГ — близнецы. Хотя Джеффри раз за разом абсолютно отвергал эти предложения, меня лично некоторые из них сильно увлекли. Я попросил разрешения записать их, чтобы потом использовать в своей работе с другими семьями. И внезапно Джеффри в голову пришла его собственная идея.

Джеффри: Я знаю, я знаю!

М.: Что?

Джеффри: Я себя разбужу посреди ночи и сфотографирую СВГ, пока он в меня обратно не впрыгнул! Так я и сделаю!

К этому моменту я уже обнаружил, что Джеффри всегда пропускал букву Д в этом описании. У него был и не СДВГ вообще, а СВГ.

Бет: Отличная идея, Джеффри. Тогда ты сможешь нарисовать рисунок утром и принести сюда, пусть Майкл посмотрит.

Эндрю: Да, отличная идея. Когда ты это сделаешь?

Джеффри: Сегодня! Проснусь внезапно и сфотографирую СВГ. СВГ быстрый, да, но это не важно — я буду быстрее!

М.: Отличный план!

Эндрю: А мы чем можем помочь? Стоит ли нам напомнить Джеффри об этом плане перед тем, как он пойдёт спать сегодня вечером?

М.: Я бы посоветовал ничего не говорить и не упоминать об этом, потому что СВГ может услышать и попытается Джеффри перехитрить. Мы же не хотим предупреждать СВГ о планах, которые есть у Джеффри? Они, эти СВГи, хитрые, правда, Джеффри?

Джеффри: А то!

Эндрю: Ну, это уже легче... То есть вы имеете в виду, что мы можем просто сидеть и...

М.: Вот что вы можете сделать. За завтраком вы и Бет можете просто сказать Джеффри: «Ну что, сделал?» Если Джеффри скажет: «Да», — надо это как-то отметить, отпраздновать и помочь ему нарисовать СВГ. Если он спросит: «Что сделал?», вы можете не обращать внимания и сказать ему: «Ничего-ничего». И так можно поступать каждое утро, пока Джеффри не выполнит свой план.

Эндрю: Это просто.

М.: Ну, не очень, потому что хорошо было бы, если бы вы и Бет делали это слаженно. Вы можете даже потренироваться, пока вы здесь, пока ещё не ушли.

Бет и Эндрю смеются.

Три недели спустя мы встретились снова, на этот раз при совсем иных обстоятельствах. В приёмной было тихо, и я подумал, не опаздывает ли семья на назначенную встречу. Но нет. Джеффри, Эндрю и Бет были на месте, и все смотрели на меня выжидательно. Джеффри что-то держал за спиной, и оно там бумажно похрустывало и шуршало. Мы поднялись на второй этаж, в комнату для консультаций. Джеффри шёл немного позади. Бет, Эндрю и я уселись, и только после этого Джеффри вошёл. К моему ужасу, внезапно в дверях появился отвратительнейший, ужасный СВГ, который поначалу, казалось, был на свободе.

М. (выскакивая из кресла, потрясённо): Что это?! Спасите! Помогите! У меня в комнате СВГ!

Бет: Нет, только не это! Джеффри, на помощь!

Джеффри (внезапно появляясь из-за своего рисунка, с широкой ухмылкой на лице): Облапошил, облапошил!

М.: Уф, какое облегчение. Это ты, Джеффри. Ну, ты меня и напугал... Держи эту штуку крепче, не выпускай.

Джеффри: Я его держу. Все в порядке, я его держу.

Мы вместе изучили СВГ Джеффри и внимательно сравнили его с СДВГ Джерри. Мы оба поняли, что это действительно близнец СДВГ Джерри, но то, что было у Джеффри — мутировавший вариант. «Ниндзя-мутант». Поэтому с ним было сложнее справляться. В это время Джеффри был очень оживлён и рассказывал о том, какие хулиганские выходки задумывал его СВГ и каким образом Джеффри удалось вмешаться, чтобы всех спасти. Это дало мне возможность задавать вопросы о некоторых последствиях жизнедеятельности СВГ.

М.: Ну теперь, когда мы знаем, что же это за СВГ, давай подумаем, что он делал с твоей жизнью... С чего следует начать?

Бет: С чего начать — это хороший вопрос, столько всего рассказать можно! СВГ много всякого делал с нашей жизнью.

Эндрю: СВГ мешал Джеффри в школе, подначивал его, и у Джеффри было много разных проблем. СВГ создавал тебе проблемы в школе, правда, Джеффри?

Джеффри (очень занятый рисованием ещё одного портрета своего СВГ): А то!

Эндрю: Из-за СВГ у твоих учителей голова болела, правда, Джеффри?

Джеффри: Ага!

Бет: СВГ ещё портил отношения с другими ребятами и втягивал Джеффри в драки, правда, Джеффри?

Джеффри: А то!

М.: Каким образом он портил тебе отношения с другими ребятами, Джеффри?

Джеффри: Ну, они хотят, чтобы я ушёл и к ним не лез, был сам по себе.

М.: А что про твоих маму и папу, Джеффри? Встревает ли СВГ между тобой и мамой с папой? Создаёт ли он вам проблемы?

Джеффри: Ещё как!

М.: А какие проблемы?

Джеффри: У тебя от него тоже голова болит, правда, мама?

Бет: Да, точно. А ещё я от него устаю.

М.: А про папу что?

Джеффри: Из-за него папа вредничает. Правда, папа?

Эндрю: Это верно. И я не то чтобы доволен собой из-за этого.

М.: СВГ портит отношения Джеффри с его учителями, с другими ребятами и с вами обоими. Что это говорит вам про СВГ?

Эндрю: Может, он подлый?

М.: Джеффри, как ты думаешь, папа прав? СВГ подлый?

Джеффри: Ага, да, подлый. А ещё он хулиган и безобразник.

М.: Ты говорил мне, что СВГ хитрый. Расскажи мне больше про его хитрости.

Последовало обсуждение тактик и стратегий, которые использует СВГ, и они были описаны в терминах, понятных и близких Джеффри. Некоторые из последствий этих тактик и стратегий были описаны более детально. В результате возникло основание для подробного рассмотрения планов СВГ на будущее Джеффри. После этого я спросил Джеффри и его родителей, какова их позиция в отношении последствий действий СВГ и его планов на жизнь Джеффри.

М.: Я теперь яснее понимаю, что замышляет СВГ. Он портит отношения между Джеффри, мамой и папой, между Джеффри другими ребятами, между Джеффри и его учителями. Я теперь знаю, как из-за СВГ Джеффри чувствовал «щекотку в животе», и что СВГ расстраивает маму и папу Джеффри. Ещё мне стало понятнее, какие есть виды и планы у СВГ на будущее Джеффри. СВГ хочет быть единственным другом Джеффри, единственным товарищем по играм, чтобы Джеффри принадлежал только ему.

Эндрю: Это первый раз, когда мы перечислили все сложности, которые СВГ нам создавал...

Бет: Правда же, это первый раз, когда мы сумели как следует рассмотреть, что затевает СВГ?

Джеффри: Да!

М.: Ну и как вам это все? Я имею в виду, вы согласны с тем, что затевает СВГ?

Бет: Ни в коей мере! Меня это совершенно не радует.

Эндрю: И меня тоже. Мы хотим нашу семью у СВГ отобрать, правда, Джеффри?

Джеффри: Да, мы же хотим семью. Правда, папа?

М.: А что насчёт тех планов, которые есть у СВГ на будущее Джеффри, как насчёт намерения СВГ стать его единственным другом и товарищем по играм? Джеффри, ты согласен следовать этим планам?

Джеффри: Нет, ни за что.

Бет: Из-за этих планов Джеффри может стать очень несчастным, а он же этого не хочет, правда, Джеффри?

Джеффри: Конечно, не хочу!

М.: Значит, в этой комнате нет никого, кто рад тому, что замышляет СВГ?

Джеффри: Нет, кое-кто есть.

М.: Кто же это?

Джеффри: СВГ очень рад тому, что он замышляет!

Джеффри, Бет, Эндрю и я — мы все смеёмся.

М: Хорошо. Я так понимаю, что помимо него самого, в этой комнате больше нет никого, кто был бы рад тому, что замышляет СВГ, и никто не хочет подчиняться его планам и подыгрывать ему?

Бет: Это верно.

Джеффри: Никоим образом!

М: Ну, здесь у нас есть согласие. Договорились. Теперь я бы хотел узнать все, что вы можете мне рассказать, чтобы я лучше понял, почему вам не нравится то, что замышляет СВГ, почему планы СВГ на будущее Джеффри вам не по душе.

По мере того как наша беседа продолжалась, я узнал о том, каких отношений хотели бы Джеффри и его родители и что, собственно, портил СВГ, к каким отношениям с другими детьми и жителями стремился Джеффри. Я узнал также о некоторых планах самого Джеффри на своё будущее, и они совсем не совпадали с тем, о чем мечтал СВГ. В ходе этого разговора Эндрю и Бет отметили, что впервые услышали, как Джеффри формулирует идеи о том, чего бы ему хотелось в жизни.

К концу этой встречи мы были увлечены разговором о том, какого рода инициативы могут быть доступны Джеффри и его родителям, чтобы перехитрить СВГ. Это были инициативы, соответствовавшие намерениям, обозначенным ими при пересмотре неудовлетворённости влиянием СВГ. Джеффри внёс семь предложений и заявил, что намерен поставить СВГ на место. Он хотел, чтобы СВГ оставался его особым другом, но не желал отступать и позволять СВГ управлять его жизнью.

На третьей встрече я узнал, что Джеффри достиг определённого успеха, реализуя две из предложенных им инициатив. Я расспросил семью про эти инициативы, а также про знания и умения, которые продемонстрировал Джеффри, и они стали более видимыми для всех. Джеффри, очевидно, гордился тем, что его знания и умения были признаны, а также тем, каким образом он их применил, чтобы реализовать свои планы на собственную жизнь. Бет и Эндрю способствовали реализации инициатив тем, что создавали для них благоприятные условия. Они также вполне успешно следовали собственным предложениям о дальнейшем развитии отношений друг с другом и с Джеффри.

Я встречался с этой семьёй ещё шесть раз на протяжении трёх месяцев, и за этот период Джеффри и его родители существенно развили способность предотвращать вредоносные последствия деятельности СВГ. Они также стали больше действовать в соответствии с тем, что было для них важно. Бет и Эндрю встретились с учительницей начальной школы, где учился Джеффри, объяснили ей свой новый подход к СВГ, и она помогла создать благоприятные условия для того, чтобы этот подход имел успех и в условиях школы.

Позже я позвонил им, чтобы спросить, как дела, и узнал, что всё идёт по плану. Хотя иногда СВГ «устраивал дискотеку», однако Джеффри гораздо лучше удавалось откликаться на усилия родителей, направленные на то, чтобы помочь ему пережить кризисы. Он научился лучше предсказывать последствия собственных действий, стал успешнее ладить с другими детьми. По словам учительницы, Джеффри удаётся лучше сосредотачиваться на занятиях и он больше готов сотрудничать с другими детьми и с учителями в классе.

Прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как я написал первый текст, посвящённый экстернализующим беседам (White, 1984). Когда я собирался писать его, я исследовал роль таких бесед в своей работе со многими семьями, где были маленькие дети. Этих детей направляли ко мне потому, что у них были хронические проблемы, зачастую «неразрешимые». Исследования экстернализующих бесед заворожили меня, отклик детей и их родственников воодушевлял и был для меня наградой. Когда я решил придать гласности свои изыскания, я выбрал первой темой энкопрез (недержание кала), потому что эта проблема часто поддерживает у ребёнка и его близких ощущение провала, стыда, неудачи, безнадёжности и краха. В связи с этой проблемой возникает много конфликтов, она вызывает раздражение и утомление. Я хотел проиллюстрировать потенциал экстернализующих бесед, показать, что они способны обеспечивать контекст, в котором члены семьи, отрезанные друг от друга проблемой, смогут снова встретиться, чтобы совместно предпринять какие-то шаги для её решения. Я хотел продемонстрировать, что в ходе экстернализующих бесед в сотворчестве с человеком или семьёй возможно определять проблему, «полагать ей пределы» и находить её решение. Я хотел показать, каким образом проблемы, которые не только считались неразрешимыми и хроническими, но и приводили к серьёзным неприятным последствиям в социальном плане, могут рассматриваться весело, с лёгкостью и радостью.

Я не мог даже предположить, насколько высок будет интерес к этой статье в профессиональном сообществе. Этот интерес побудил меня углубить исследование экстернализующих бесед, рассмотреть их применимость к другим проблемам в различных контекстах и опубликовать новые результаты исследований. К этому времени многие терапевты начали пробовать применять экстернализующие приёмы в своей работе с детьми, подростками, молодёжью и взрослыми в индивидуальной, семейной и групповой терапии. Вскоре они стали вносить свой вклад в общее дело, создавая тексты, в которых рассказывали о своих находках.

В этой главе я хочу достичь четырёх основных целей. Во-первых, я обобщу идеи, повлиявшие на разработку экстернализующих бесед. Во-вторых, я расскажу о том, какую позицию во время таких бесед занимает терапевт. В-третьих, я расскажу о метафорах, которые принимаются за основу в ходе работы, когда мы содействуем усилиям людей, направленным на решение проблемы. В-четвёртых, я покажу карту четырёх категорий вопросов в контексте экстернализующих бесед.

Как уже отмечалось, многие из тех, кто обращался за помощью к терапевту, убеждены, что проблемы в их жизни являются отражением их внутренней сущности или внутренней сущности других людей. Когда это так, усилия людей, направленные на решение проблем, ведут, как это ни печально, к их усугублению. Это лишь укрепляет людей в убеждении, что проблемы являются отражением некоего «истинного знания» об их собственной природе и характере, о природе и характере других людей, что эти проблемы являются внутренне присущими им самим или другим людям.

В этом есть своеобразная ирония: часто именно такое интернализующее понимание, размещающее проблемы внутри, и действия, совершённые в духе подобного понимания, изначально способствуют возникновению и усугублению этих проблем. В силу того, что привычка мышления, создающая подобное понимание человеческой жизни, в известной степени культурный феномен, многие из проблем, с которыми люди обращаются к психотерапевту, являются по своей природе культурными.

История этого культурного феномена изучалась философами, включая Мишеля Фуко (Foucault, 1965, 1973). В мои намерения не входит подробное описание вклада Фуко в понимание развития этого явления (я уже сделал это в другой публикации). Поэтому приведу лишь несколько комментариев.

Фуко проследил истоки интернализующего понимания жизни и представления о человеческой сущности в западной культуре до середины XVII века. Он предположил, что подобное развитие идей, по сути, являлось результатом:

   • Практики разделения людей — от основной популяции отделяли бездомных, бедных, безумных, морально нестойких, навешивая на них ярлык «испорченности».

   • Объективизации, овеществления человеческого тела путём размещения расстройств внутри тела и классификации этих расстройств.

   • Сопоставления с нормой как механизма социального контроля («нормативные суждения»). Суждения о «нормальности» побуждают людей соизмерять собственные поступки и мысли, поступки других людей с нормами жизни и развития, которые определяются в рамках профессиональных дисциплин.

Развитие практики разделения людей, научных классификаций расстройств, а также сопоставление с нормами привело к тому, что представление людей о себе тоже стало объективированным и отчуждённым. В результате многие из проблем, с которыми люди сталкиваются в жизни, начинают отражать некое «истинное» знание о том, кем они являются. Например, психотерапевты достаточно часто рассматривают человека как «дисфункционального», «проблемного», «трудного». Да и сами люди нередко оценивают себя и других как «некомпетентных» или «неадекватных» по своей природе.

Экстернализующие беседы, в которых мы перестаём воспринимать человека как проблему, могут считаться контр-тактикой по отношению к подходу, который овеществляет, отчуждает человека, его идентичность. В противоположность ему экстернализующая беседа объективирует и отчуждает не человека, а проблему.

Когда проблема становится некоей сущностью, отличающейся и отдельной от человека, когда люди не привязаны к ограничивающим «истинам» о том, кем они являются, и негативным суждениям об их жизни, открываются новые возможности, чтобы разбираться с существующими проблемами. Подобное отделение идентичности человека от идентичности проблемы не избавляет людей от ответственности за свои поступки и за решение проблем. Скорее, людям становится проще принимать на себя ответственность. Если человек и проблема суть одно, то существует очень мало способов избавления от проблемы, помимо причинения вреда самому себе. Но если отношения человека с проблемой становятся более определёнными, чётко и ясно описанными, как это происходит в экстернализующих беседах, появляется новый набор возможностей для пересмотра этих отношений.

Развеивание негативных представлений о себе

Экстернализующие беседы также позволяют людям развеивать негативные выводы о себе — выводы, к которым они уже пришли под влиянием проблемы. Например, ко мне обратилась молодая женщина по имени Сара, которая в течение длительного времени страдала от депрессии и наносила себе порезы бритвой. Она была убеждена, что достойна ненависти, и испытывала отвращение к себе из-за этого. Эта ненависть была основной характеристикой её существования. Вскоре мы начали выяснять, в чем же Ненависть к себе убедила Сару («я ничего не стою, я бесполезный человек, я заслуживаю в жизни то, что имею»), как она заставляла Сару обходиться с собственным телом («отрицать и наказывать его»), как намеревалась влиять на взаимоотношения Сары с другими людьми («изолировать меня от других») — и так далее.

Это открыло возможности для дальнейшего подробного описания Ненависти к себе. Я побудил Сару рассказать о том, что именно в поведении Ненависти к себе отражало её отношение к жизни Сары. Я попросил Сару описать, как звучал бы голос Ненависти к себе, если бы его можно было услышать во внешнем мире. Более подробное описание создало основания для расспрашивания, в котором мы проследили отклики этого отношения, этого голоса в истории Сары. Это позволило Саре первый раз в жизни связать своё переживание Ненависти к себе с голосами тех людей, которые мучили её и измывались над ней, когда она была ребёнком. Экстернализующая беседа способствовала тому, что Сара уже не была столь уверена в том, что достойна ненависти. Также в этой беседе было создано пространство для пересочинения (см. главу 2). Результатом бесед стало снижение частоты нанесения порезов и уменьшение их глубины, а также ослабление депрессии, так долго присутствовавшей в жизни Сары.

Достаточно часто в процессе бесед обнажается, обозначается «политика» тех проблем, которые приводят людей на терапию. Это истории отношений власти, притеснения, в которых люди пострадали и которые привели к негативным заключениям в их жизни и о себе. Развеивание лишает такие заключения статуса истинности и позволяет подвергнуть их сомнению. В результате люди обнаруживают, что их жизнь больше не связана с этими заключениями, и оказываются в позиции, позволяющей им исследовать иные территории своей жизни. В ходе таких исследований они неизбежно приходят к более позитивным заключениям о себе. Для меня развеивание, или деконструкция негативных заключений людей о том, что представляет собой их жизнь, является очень важным аспектом экстернализующих бесед.

Способ расспрашивания, который применяется в экстернализующей беседе, можно сравнить с журналистским расследованием. Главная задача журналистского расследования — высветить, обнажить проблемы коррупции, злоупотребления властью и привилегиями. Репортёры, проводящие расследование, не являются политически нейтральными, и тем не менее они не решают проблем, не проводят реформы, не участвуют непосредственно в борьбе с теми, кто, возможно, осуществляет злоупотребление властью и привилегиями. Репортёры вовлечены в тему своих расследований, но не «горячо», не напрямую. Их действия, как правило, отражают относительно «прохладную» вовлеченность.

Отвечая на «журналистские» вопросы, которые задаёт терапевт, люди, приходящие за помощью, занимают позицию, сходную с исследовательской позицией журналиста. Таким образом они вносят свой вклад в «выведение проблемы на чистую воду». Они узнают, как функционирует проблема: что она делает и зачем, каковы намерения, лежащие в основе совершаемых ею поступков? В то же время терапевт не убеждает человека сосредоточиться на попытках решить проблему, реформировать её или вступить с ней в непосредственную борьбу.

Например, к терапевту может обратиться человек с диагнозом «шизофрения», который считается хронически больным. В начале первой встречи терапевт расспрашивает его о том, что его больше всего беспокоит. Жалобы, как правило, озвучиваются в терминах наиболее довлеющих переживаний повседневной жизни и очень редко обозначаются словом «шизофрения». Это могут быть проблемы, связанные с определённым качеством повседневной жизни, чувством личной несостоятельности или провала, неадекватности, это может быть и переживание деспотизма, тирании «враждебных голосов» (слуховых галлюцинаций). Например, один из моих клиентов — Гарольд — в первую очередь был озабочен тем, что враждебные голоса обижали и травмировали его. Наша беседа не способствовала тому, чтобы интенсивно вовлекаться в отношения с этими голосами. Мои вопросы не побуждали Гарольда вступать в конфронтацию с голосами, призывать их к порядку, дисциплинировать, бороться с ними какими-либо методами. Напротив, я просил Гарольда охарактеризовать голоса, обозначить, как они звучат, что говорят, какого рода уловки в осуществлении власти они применяют, чтобы продолжать доминировать. Я спрашивал его, какие стратегии используют голоса, чтобы воздействовать на мотивацию других людей. Я пытался выяснить, каковы намерения и цели голосов, выраженные в их разнообразных уловках.

При подобном расспрашивании очень многое приводит к уменьшению переживаемого влияния голосов. Например, описание тактик и стратегий, применяемых голосами для захвата власти, уменьшает их власть. По мере того как становится очевидной предвзятость голосов, их «политическая ангажированность»[2], они лишаются статуса неоспоримой истины, которым были наделены раньше. Такое описание также помогает людям определить, какие у них самих намерения и цели в отношении собственной жизни, что они считают ценным и хотели бы уберечь или противопоставить планам враждебных голосов.

Образуется пространство, в котором эти иные цели и ценности могут стать более осознанными, более насыщенно описанными[3]. Можно исследовать историю их возникновения и разработать план действий, который будет гармонировать с ними. Иногда подобное обсуждение даёт людям возможность выявить те голоса, которые могут поддерживать их ценности и цели, а также те голоса, что не придерживаются какой-либо позиции. Их можно привлечь в качестве «невидимых друзей». Мой профессиональный опыт подсказывает, что успешный пересмотр отношений человека со слуховыми галлюцинациями неизбежно ведёт к значимому позитивному влиянию на качество жизни человека и снижает подверженность психотическим эпизодам. Именно так и произошло с Гарольдом, который счёл, что пересмотр взаимоотношений с голосами шизофрении стал поворотным моментом в его жизни.

Подчёркивая значимость «прохладной», исследовательской вовлеченности в обсуждение проблем и забот, с которыми люди приходят на терапию, я не утверждаю, что терапевтические беседы должны быть лишены эмоций или отвлекать людей от переживаний, связанных с проблемами и заботами. Напротив, я нахожу, что экстернализующие беседы помогают людям выразить разнообразный жизненный опыт, разнообразные переживания, которые раньше не было возможности выразить.

На ранних стадиях экстернализующей беседы во время подобного «прохладного» вовлечения у человека есть возможность выйти за пределы «игрового поля» проблемы. То есть обратиться к проблеме, рассмотреть её на территории, где проблема «не у себя дома». Поступая таким образом, люди обычно чувствуют себя менее уязвимыми по отношению к проблемам, и это уменьшает стресс, вызванный их жизненными обстоятельствами. Этот исход наиболее важен в тех ситуациях, когда возникновение проблем в жизни людей очень сильно связано со стрессом. Например, в случае шизофрении существует явно установленная корреляция между уровнем стресса в жизни человека и частотой и интенсивностью психотических эпизодов. Тогда резонно было бы предположить, что любые терапевтические беседы, которые побуждают к «горячему» вовлечению в проблему, к интенсивному общению с голосами шизофрении, к прямой конфронтации с ними, сделают людей с таким диагнозом более уязвимыми и подверженными срывам.

В какой-то момент в ходе экстернализующих бесед люди начинают осознавать, что они и то, что им внушает проблема, — это не одно и то же, это не единственно правильный способ видеть себя и относиться к себе. Они начинают прислушиваться к тому, что важно для них, озвучивать намерения и ценности, противоречащие тем, что навязывает им проблема. В этот момент осуществляется переход на новую позицию: люди начинают действовать, стремясь уменьшить влияние проблемы и воплотить в жизнь то, что для них важно, оставаясь при этом на исследовательской позиции или время от времени возвращаясь к ней.

Позиция второй фазы и действия, которые из неё следуют, во многом складываются под влиянием метафор, используемых для описания влияния проблемы. Например, если люди говорят, что проблема их угнетает или притесняет, они противостоят ей, оказывают ей сопротивление и совершают поступки для того, чтобы освободить от неё свою жизнь. Если, по описанию людей, действия проблемы несправедливы, нечестны — они занимают нравственную позицию, и их поступки направлены на возмещение вреда, причиняемого проблемой. Если влияние проблемы объясняется её «неосведомлённостью», то человек занимает позицию учителя, и тогда цель его действий — «просветить» проблему, объяснить ей, что на самом деле будет лучшим для человека.

Несмотря на разнообразие метафор, используемых людьми для описания влияния проблемы на их жизнь, в литературе иногда встречаются предположения, что эти метафоры в основном побуждают людей вступить в поединок с проблемами, победить их, свергнуть и так далее. Существенная часть критики экстернализующих бесед основывается именно на таком представлении. Критики заявляют, что подобные метафоры воспроизводят патриархатные дискурсы, касающиеся жизни и идентичности, способствуют формированию у людей высоко индивидуалистичных, автономных репрезентаций того, кем они являются, в результате чего ухудшается понимание жизни как ткани социального взаимодействия. Метафоры борьбы и битвы способствуют развитию дуалистичных представлений о человеческих поступках, логике «или — или», делают менее видимым контекст человеческого опыта. Несмотря на то что подобные критические замечания вызваны неправильным пониманием того, что я подразумеваю под экстернализующей беседой, я тем не менее считаю важным принять их во внимание. Как терапевты мы ответственны за последствия того, что делаем, говорим и думаем. Мы несём особую ответственность за то, чтобы понимать, каким образом мы (возможно, и ненамеренно) воспроизводим те убеждения о жизни и людях, которые сужают, обесценивают разнообразие человеческих поступков. Мы должны понимать, как мы, — возможно, и ненамеренно, — поддерживаем дисбаланс власти в местной культуре. Постоянно анализируя, продумывая выбор метафоры в терапевтических беседах, мы принимаем на себя эту особую ответственность.

Когда мы вводим или делаем приоритетными метафоры битвы или поединка, это может быть опасно и в силу иных причин, чем те, которые уже упоминались. Если используемые в беседе метафоры ограничивают определение успеха терминами «победы» над проблемой, её «уничтожения», а потом человек обнаруживает, что проблема вновь появилась в его жизни, он может посчитать это равнозначным своему полному провалу и несостоятельности. Такое развитие событий отобьёт у него желание и готовность делать ещё что-либо для пересмотра своих взаимоотношений с проблемой. Поскольку значимость метафор, выбранных для экстернализующей беседы, очень велика, я рассмотрю этот вопрос более подробно.

Вопрос о метафорах очень важен. Все метафоры, используемые в процессе экстернализующих бесед, заимствованы из определённых дискурсов, которые подразумевают специфическое понимание того, что такое жизнь и что значит быть человеком. Эти дискурсы влияют на поступки людей, направленные на решение проблем. Дискурсы определяют жизнь и в более широком смысле. В ответ на представление о том, что экстернализующие беседы заставляют людей вовлекаться в поединок или битву с проблемами, чтобы победить и уничтожить их, я недавно пересмотрел все статьи, которые написал за двадцать с лишним лет, и обнаружил, что лишь в одной из них я использовал метафору битвы и поединка. Это было в самой первой опубликованной работе, посвящённой экстернализации, да и в ней метафоры поединка и битвы использовались наряду с другими. По итогам обзора я составил список метафор, которые люди используют для того, чтобы определить, какие именно действия они предприняли, меняя отношения с проблемами в своей жизни, и снабдил его комментариями о том, какие возможности скрываются за той или иной метафорой. Вот как он выглядит:

   • от проблемы можно уйти, с ней можно развестись (как если бы проблема была спутником жизни — в значительной части мира разводы сейчас разрешены, и человек имеет право брать ответственность за собственную жизнь и определять её направление);

   • можно произвести затмение проблемы (если проблема определённым образом «освещает» нашу жизнь, можно понять, что поставить между жизнью и проблемой, чтобы её «свечение» не достигало жизни — как Луна загораживает Солнце во время затмения);

   • проблему можно развеять посредством чар или развеять как чары (если мы привлечём магические представления о жизни);

   • можно устроить проблеме забастовку (научившись этому у тех, кто проявляет гражданское сопротивление несправедливым требованиям эксплуататоров);

   • можно от проблемы отвыкнуть, перестать быть акклиматизированным к ней (как люди, переезжая в другую климатическую зону, отвыкают от прежних привычек);

   • можно отделиться от проблемы, «вылететь из её гнёзда» (как если бы проблема в какой-то степени вырастила и воспитала нас, но теперь мы выросли и можем жить самостоятельно);

   • можно бойкотировать требования проблемы (это тоже из дискурса гражданского сопротивления и социального протеста);

   • можно лишить проблему сил (если мы верим, что можем чему-то придать сил, то можем ведь и отобрать их обратно); можно перестать терпеть влияние проблемы (и заявить о своём протесте, провести манифестацию и пр.);

   • можно проблему обучить и воспитать (заимствовав необходимые умения из соответствующих практик и учреждений);

   • можно убежать от проблемы или освободить свою жизнь от проблемы (если проблема — оккупант, то мы можем либо бежать в другую страну, либо устроить восстание или революцию);

   • можно провести обратную аннексию территорий, вернуть себе территорию жизни (представить себе, что ты монарх или политик, способный издать соответствующий указ);

   • можно проблему подорвать (как делают инженеры и геологи, если встречаются с препятствием, обойти которое невозможно: пара шашек динамита — и появляется проход);

   • можно уменьшить давление проблемы (откачать насосом, повернуть вентиль и пр. — многое в наших руках);

   • можно отказаться от приглашений сотрудничать с проблемой (если представить, что и мы, и проблема — представители гражданского общества; тогда мы имеем право и возможность сказать «нет» на её приглашения);

   • можно покинуть ареал распространения проблемы (если представить, что проблема — это какое-то неприятное животное или насекомое, а сам человек — путешественник);

   • можно заставить проблему признать свою ответственность (из представлений о правосудии — проблема причинила нам вред, и мы привлекаем её к ответу);

   • можно выйти из тени, наброшенной на жизнь человека проблемой (как будто проблема загораживает нам источник света);

   • можно опротестовать заявление проблемы о том, кем человек является (проблема ведёт себя так, как если бы её заявления были истиной в последней инстанции? А мы поищем другие источники информации и проведём критический анализ высказываний проблемы);

   • можно ослабить хватку проблемы (физиологическая метафора: что мы можем сделать, чтобы проблему одолела слабость, чтобы у неё нарушилась координация?..);

   • можно выкупить свою жизнь у проблемы, так сказать, расплатиться по кредитам (как если бы проблема соблазнила нас взять у неё кредит под большие проценты, а мы мобилизуемся и досрочно всё выплачиваем);

   • можно отобрать свою жизнь, чтобы проблема не дёргала нас за ниточки (как будто бы проблема — кукловод, превращающий нас в марионетку);

   • можно написать заявление об уходе, уволиться, перестать работать на проблему (как если бы проблема была работодателем, нанявшим нас);

   • можно бросить самому себе спасательный круг (если проблема-пират так или иначе захватила корабль нашей жизни и попыталась выбросить нас за борт);

   • можно восстановиться и выздороветь после проблемы (как после травмы в спорте);

   • можно, так сказать, украсть свою жизнь у проблемы (сначала она украла у нас жизнь-сокровище, а теперь мы «выкрадем» её обратно);

   • можно приручить проблему (если проблема — дикий зверь, который просто пока не умеет уживаться);

   • можно проблему «обуздать», то есть надеть на неё узду (если мы представляем, что проблема — норовистая лошадь).

Разнообразие метафор объясняется тем, что многие из них были созданы самими людьми, обратившимися за помощью. Важно также отметить, что обычно я играю существенную роль в выборе той метафоры, которая будет использована в терапевтических беседах. По моему опыту, описывая действия, которые они хотели бы предпринять или уже предприняли для пересмотра своих взаимоотношений с проблемами, люди редко используют какую-то одну метафору. Однако все метафоры исследовать очень сложно, поэтому обычно делается выбор в пользу одной или нескольких из них. Предпочтение одних метафор другим основывается на том, насколько они кажутся жизнеспособными, а также на этических соображениях, которые уже рассматривались в этой главе.

Например, ребёнок, который хочет победить энкопрез, может создать метафору «обставить Мистера Вредителя» — это метафора состязания, или «отобрать свою жизнь у Мистера Вредителя» — это метафора возвращения того, что принадлежит тебе по праву. В подобных обстоятельствах, предлагая ребёнку развить инициативу и выстроить на ней свои действия, я скорее отдам предпочтение метафоре возвращения себе чего-то, исконно тебе принадлежащего. Я поступаю так потому, что эта метафора не определяет задачу работы с проблемой как состязание, противостояние.

Другой ребёнок — девочка, которая хочет справиться со страхами, может говорить об этом в терминах «уничтожения» или «перевоспитания». Тогда я скорее всего сосредоточу свои вопросы на том, какой учебный план девочка составила для страхов, чтобы «обучить», «перевоспитать» их, а не на том, что она делала для их уничтожения. Этот выбор будет определяться моим отношением к последствиям постоянного воспроизведения метафор битвы и поединка в контексте терапевтических бесед.

В беседах с Джеффри, Бет и Эндрю при обсуждении вопроса о том, какие именно действия эта семья может предпринять для пересмотра своих отношений с СВГ, использовались несколько метафор. Одна метафора была «замочить его», но вместо неё я сосредоточился на метафоре «возвращение себе своей жизни» и таким образом придал определённое направление развитию плана действий и анализу последствий этих действий. Именно в этом контексте Джеффри очень чётко высказался по поводу собственного намерения «указать СВГ его место» как особого близкого друга, но не того, кто будет управлять его жизнью.

Лишь в редких случаях в начале разговора существует единственная метафора действия или поступка. И если у меня возникают серьёзные этические опасения относительно того, что может произойти в случае слишком глубокого или широкого использования этой метафоры, я начинаю что-то рекомендовать. Однако это не значит, что я навязываю метафоры, я лишь предлагаю, перечисляю варианты. По мере того как разговор развивается, всегда неизбежно появляются другие метафоры. Я не могу припомнить ни одной терапевтической беседы, в которой было бы невозможно сделать приоритетными другие метафоры (вместо битвы и поединка) и где это было бы неэффективно.

Терапевтам важно быть очень осторожными, чтобы не способствовать определению проблем исключительно в негативных терминах. Такое описание основывается на дуалистических привычках мышления, на логике «или—или» , весьма характерной для западной культуры. Терапевт должен быть внимательным и прилагать усилия к тому, чтобы осознавать подобные формулировки и связанный с ними риск. Осознанность очень важна, потому что обобщающе-негативное описание может помешать увидеть более широкий контекст проблем, с которыми люди приходят на терапию, и тем самым обесценить то, что для людей важно в жизни и что может поддерживать их. Ниже я приведу два примера терапевтических бесед, которые иллюстрируют значимость избегания обобщающе-негативного описания проблем.

Джанин, мать-одиночка, воспитывающая ребёнка с физическими и психическими проблемами в развитии, обратилась за помощью по поводу того, что было обозначено как «нереалистичные ожидания», которые делали её уязвимой, приводили к сильной фрустрации, острому разочарованию и отчаянию. Джанни посоветовали обратиться к психотерапевту, чтобы «отпустить» эти надежды и ожидания и пережить горе, связанное с их утратой. Однако экстернализующая беседа дала ей возможность полностью выразить и осознать свой опыт, связанный как с позитивными, так и с негативными последствиями этих надежд. С одной стороны, они придавали Джанин сил в её действиях то изменению жизненных обстоятельств, которые иначе представляли бы большую сложность для её сына. С другой стороны, они заставляли Джанин взваливать на свои плечи непосильные задачи. По ходу беседы Джанин стала яснее понимать, с чем же могут быть связаны её надежды. В частности, она хотела бы переориентировать часть надежд на собственную жизнь, на те сферы, которым она уже давно не уделяла внимания.

В дальнейшем я получил подтверждение, что беседа дала Джанин возможность пересмотреть отношения с надеждами. В результате надежды были признаны, но больше не были привязаны к единственному взятому на себя обязательству. Джанин стала способна видеть «приложимость» этих надежд к целому набору разных целей, которые она высоко ценила. Она стала гораздо менее подвержена фрустрации и отчаянию. Если бы в контексте терапии надежды и ожидания были описаны исключительно негативно, как нечто, от чего следует избавиться, возможность подобного исхода была бы утрачена.

Мартин, восьми лет от роду, и его родители обратились ко мне по поводу его боязливости. Боязливость фигурировала в жизни Мартина с четырёх лет и всё больше пронизывала разные области его жизни. Она была связана и с негативными физическими проявлениями, такими как головные боли, боли в желудке, с глубокой неуверенностью в себе при общении, с бессонницей и целым набором страхов. Родители Мартина делали всё возможное, чтобы докопаться до сути этой боязливости, однако все их исследования ни к чему не привели, и они уже были готовы прийти к заключению, что мальчик «просто трусоват».

Мы очень быстро перешли к экстернализующей беседе, и первый раз в жизни Мартин открыто описал свои страхи. Мне было интересно узнать имя каждого страха, отличить их друг от друга, получить яркое, конкретное образное описание, вывести их на чистую воду, уточнив их планы и занятия, услышать рассказ о последствиях этих занятий, — и в результате прийти к заключению о том, что именно эти страхи планируют для Мартина, какие у них виды на его жизнь. Таким образом, в экстернализующей беседе мы смогли «ощутить неощутимое». Проблеме, которая раньше занимала всю жизнь Мартина, были обозначены границы, пределы. По мере того как мы всё больше знакомились с природой этих страхов, я нашёл возможность спросить о том, какие силы могут их поддерживать. Страхи к этому времени были уже достаточно богато, насыщенно описаны, и Мартину было совсем несложно связать их с контекстом собственной жизни. Я узнал от него, что больше всего их поддерживают разные глобальные события в мире, включая цунами 2004 года, эпидемию СПИДа в Африке, войны в Ираке и Афганистане, террористические акты с участием смертников на Ближнем Востоке. Но как же он оказался так хорошо осведомлён об этих событиях? Оказывается, в тайне от родителей Мартин регулярно смотрел новости по телевизору

Теперь Мартин получил возможность обсуждать эти темы и свои тревоги с родителями. Таким образом, его опасения стали восприниматься как обоснованные, а его страхи больше не считались иррациональными. Мартин перестал чувствовать себя одиноким в своих переживаниях, а родители выразили ему своё уважение и положительно оценили то, что Мартин сам считал ценным в жизни. Он почувствовал, как родители гордятся им, он перестал быть в их глазах просто «трусоватым мальчиком». То, что они присоединились к разговору о его страхах и тревогах и стали вместе планировать и обсуждать, как можно с ними справиться, принесло Мартину большое облегчение. Негативные соматические последствия страхов быстро исчезли, так же как бессонница и большая часть его неуверенности. И хотя он продолжал очень беспокоиться о том, что происходит в мире, это больше не мешало ему жить. Если бы в контексте терапии страхи рассматривались исключительно в негативных терминах, возможно, Мартин и его семья никогда бы не увидели их в ином свете.

И последнее замечание по поводу метафор действий и поступков и негативного описания проблемы. Хотя я и поднял вопрос о рискованности использования метафор противостояния и метафор, конструирующих негативные описания, я не считаю, что им принципиально не следует отдавать предпочтение в работе. Иногда ко мне обращаются люди, которые живут с острым ощущением, что они борются за выживание. Для них метафоры поединка, битвы и обобщающе-негативное описание проблемы являются наиболее подходящими и лучше всего соответствуют их переживаниям, связанным с проблемой, по крайней мере во время терапии. Эти люди часто подвергались различным формам насилия и жестокого обращения, и я всегда осознаю, что развитие установки на борьбу и действия, которые оформляются под влиянием этой установки, могут быть жизненно важными для них.

В подобных обстоятельствах я признаю значимость такой установки, уважаю и почтительно отношусь к пониманию природы действий, позволившему людям выжить, и присоединяюсь к ним в исследовании дальнейших возможностей для действий, задаваемых этими метафорами. Однако я сам не ввожу намеренно метафоры битвы и не инициирую обобщающе-негативное описание проблемы. Когда люди принимают для себя одну-единственную метафору — метафору битвы, — я продолжаю искать другие, которые можно было бы применить для описания или предложения действий при пересмотре взаимоотношений человека с проблемой. Оставаясь чутким и внимательным к зарождению других метафор, я тем самым даю возможность постепенной перефокусировке, сосредоточению на чем-то ином, нежели схватка, борьба. Фиксация на метафоре битвы, поединка рискованна, и об этом я уже писал. Кроме всего прочего, эта метафора может актуализировать образ осаждённой крепости: человек чувствует, что он в безопасности только внутри своих стен, а жизнь давит на него. Это ведёт к усилению переживания уязвимости и, если говорить о долгосрочном влиянии этих терминов, может привести к ощущению утомления и снижения способности влиять на собственную жизнь.

Итак, мы обсудили использование экстернализующих бесед для рассмотрения проблем, с которыми люди обращаются на терапию. Однако эти беседы можно применять и более широко при пересмотре и переформулировании того, что часто определяется как «сильные стороны» или «ресурсы» людей. Например, в статье о нарративных подходах к работе с детьми и их семьями я привёл пример двойной экстернализации (White, 2006). Джерри и его семья обратились ко мне из-за того, что у Джерри были проблемы с приёмом пищи. Во время терапии я изначально поддержал экстернализацию этой проблемы, обозначенной как «Вредная маленькая фобия». После этого я поддержал экстернализацию силы, необходимой для участия в разных занятиях, которые Джерри очень ценил, однако был исключён из них в силу своей хрупкости и слабости. Она была определена как «Сила тигра» и в ходе экстернализующей беседы получила дальнейшее развитие, что было бы невозможно, если бы она осталась в статусе внутреннего качества. Экстернализация этой силы помогла Джерри и его родителям создать основу для того, чтобы освободить его жизнь от «Вредной маленькой фобии».

Примерно десять лет назад, откликнувшись на просьбу предоставить карту развития экстернализующих бесед, я пересмотрел видеозаписи множества консультаций, проведённых мной : клиентами, с намерением выделить специфические категории вопросов, которые составляют основу этих разговоров. В результате у меня получилась карта «определения позиции» (statement of position map), которую я включил в раздаточные материалы для обучающих семинаров и стал вводить в учебный контекст. Эта карта даёт возможность рассматривать экстернализующую беседу как последовательность этапов, в основе которой лежат четыре основные категории вопросов (примеры карты приведены в конце главы). Я уже много лет представляю её на семинарах, обучающих нарративному подходу, и участники находят её полезной для развития собственных приёмов экстернализации. Обозначение четырёх категорий вопросов, таким образом, могло «распаковать» методы экстернализации и сделать их более прозрачными и доступными для воспроизведения, уникального применения и дальнейшего развития.

Как и все другие карты, описанные в этой книге, карта определения позиции может послужить руководством для проведения терапевтического интервью. Она особенно значима в тех ситуациях, когда люди представляют нам описания своей жизни через призму проблем или когда у них сложились крайне негативные заключения о себе, о своих взаимоотношениях с другими людьми. Эта карта не описывает все возможные аспекты экстернализующей беседы и не является неотъемлемым элементом или основой терапевтической беседы в нарративном подходе.

Я обозначаю четыре категории вопросов как карту определения позиции, потому что в ней устанавливается контекст, в котором люди, в том числе и маленькие дети, могут ответить на очень конкретный и чёткий вопрос по поводу того, что для них важно в жизни. Именно в ходе подобного расспрашивания люди находят возможность занять определённую позицию по отношению к собственным проблемам и высказать её — обосновать, разъяснить, почему проблема так или иначе заботит их. Для людей это иногда оказывается новым переживанием, потому что они часто сталкиваются с тем, что кто-то другой занимает определённую позицию по поводу их проблем и сложных ситуаций в жизни, а у них самих такой возможности не было.

Эта карта называется картой определения позиции ещё и потому, что в ходе расспрашивания чётко определяется позиция терапевта — децентрированная и влиятельная. «Децентрированность» терапевта означает, что он не является автором мнения и позиции человека по поводу проблем и сложностей в его жизни. Однако он оказывает влияние на происходящее, задавая вопросы, которые дают людям возможность сформулировать свою собственную позицию по отношению к проблемам и высказать то, что лежит в её основе.

Придерживаться такой децентрированной, но влиятельной роли может быть очень сложно, потому что мы часто встречаемся с людьми, переживающими сильнейшую фрустрацию, чувство безнадёжности, исчерпавшими все другие возможные варианты действия. Они находятся в отчаянии, стремятся обрести облегчение, сделать хоть что-то, чтобы освободиться из-под пресса проблем. В подобных обстоятельствах терапевты часто подвергаются искушению занять определённую позицию по отношению к проблемам человека и воплотить её в жизнь, прибегая к «экспертному знанию» и набору вмешательств. Это делает голос терапевта привилегированным — именно терапевт приписывает определённый смысл проблемам людей, навязывает собственное понимание их последствий; терапевт чувствует, как искушение подталкивает его к тому, чтобы выразить собственное отношение к этим последствиям от лица тех людей, которые обращаются за помощью. Это оправдывает отношение терапевта к тому, что он считает важным для этих людей: «Я вижу, что это (проблема, как её определяет терапевт) вот так влияет на вашу жизнь (последствия, как их видит терапевт). Это (хорошо, плохо, недопустимо, невозможно — позиция, которую формулирует сам терапевт),и нам необходимо что-то с этим сделать, потому что (обоснование, строящееся на нормативных представлениях терапевта о жизни)». Когда терапевт таким образом «отбирает» авторскую позицию у клиента, сотрудничество становится невозможным.

В результате терапевт неизбежно будет чувствовать себя усталым и несущим тяжкий груз, а люди, обращающиеся к нему за помощью, будут ощущать себя беспомощными и бессильными.

На первой стадии терапевт поддерживает людей в обсуждении того, как можно определить и обозначить сложную ситуацию и проблемы, по поводу которых они обратились на терапию. В ходе обсуждения проблемы и сложности оказываются насыщенно описанными. Именно посредством такого описания «далёкие от опыта» и «глобальные», «общие» определения превращаются в «близкие к жизненному опыту» и конкретные.

В близком к опыту определении проблемы используются язык и речевые формы, «принесённые» людьми, обратившимися за помощью, это определение основывается на их собственном понимании жизни (которое возникло в культуре их семьи шли сообщества под влиянием их непосредственной истории). Используя слово «конкретный», я признаю тот факт, что ни одна проблема, ни одна сложная жизненная ситуация не воспринимается одинаково разными людьми или одним и тем же человеком на разных стадиях его жизни. Ни одна проблема не является точным повторением другой. Когда я работал с Джеффри, Бет и Эндрю, близкое к опыту конкретное описание СДВГ порождалось по-разному, в частности, посредством рисунка. Конкретный облик данной проблемы стал значительно более видимым. Она была описана так подробно, что её даже можно было отличить от её брата-близнеца — СДВГ Джерри. СВГ Джеффри был совершенно уникальным, не похожим ни на какой другой СДВГ, и все, что он знал о нем, было представлено в тех терминах, в которых он сам воспринимал жизнь.

Достаточно часто, особенно при работе с детьми, подобное описание достигается посредством персонификации проблемы.

Спенсера, семи лет от роду, привели ко мне его родители, Сью и Род. Они обозначали его проблему как «энкопрез» (медицинский термин для обозначения недержания кала). Это была старая проблема, и никакие усилия не приводили к её решению. Сью и Род говорили о том, как их огорчает полное отсутствие энтузиазма у Спенсера в связи с чем бы то ни было, что потенциально могло бы решить эту проблему или ослабить её влияние. Поведение Спенсера вызывало у меня ощущение, что он смирился с фактом, что проблема — это он сам, и что с этим он ничего сделать не может. Когда я спросил у Спенсера, понимает ли он, что такое энкопрез, Спенсер подтвердил, что понимает, но было совершенно очевидно, что общее определение того, что он пачкает штаны, было далёким от его непосредственного опыта, его переживаний. Тогда я начал задавать вопросы в надежде, что это поможет семье Спенсера описать проблему конкретно, на языке их собственного опыта.

М.: Хорошо. Расскажите мне, пожалуйста, каково вам всем жить под напором этого энкопреза.

Сью (улыбается,распознав шутку): Иногда он хлещет в тридцать три струи, не считая мелких брызг, и грязи вокруг полно.

Род (тоже веселится): Иногда мы аж по колено в нем, и становится очень скользко, и мы в результате разъезжаемся в самых разных направлениях, просто катаемся по квартире. Это... В общем, к этому всё и сводится. Правда?

Сью: Ага. Ситуация выходит из-под контроля, и в результате очень трудно завершать дела. Правда, Спенсер?

Спенсер (чуть-чуть расслабившись): Угу.

М.: Что бы вы сказали по поводу особенностей характера такого энкопреза, который ходит и всем вокруг жизнь портит, когда его, собственно, не звали? Что бы вы сказали про такой энкопрез, который приводит к тому, что люди поскальзываются, им не удаётся завершать дела?

Сью: Ну, я бы сказала, что это энкопрез, который любит подличать.

Род: Да, я бы тоже так сказал. Хулиган он.

М.: А ты что скажешь, Спенсер?

Спенсер: Дайте подумать. Да, так и скажу.

М.: Что ты скажешь, Спенсер?

Спенсер: Я скажу, что это Мистер Вредитель[4].

М.: Ммм... Значит, это Мистер Вредитель. Очень приятно. Это очень важно знать.

Спенсер: Конечно!

Дальше я расспросил Спенсера и его родителей о том, какой у них есть опыт общения с Мистером Вредителем, и это им помогло более насыщенно описать проблему. Например, поступки, которые совершал Мистер Вредитель, когда портил людям жизнь, стали известны в подробностях. Были раскрыты все стратегии и тактики, которые он использовал, и стало ясно, какие у Мистера Вредителя виды на будущее Спенсера. Чем подробнее была описана проблема — в конкретных и близких к опыту терминах, — тем более оживлялся Спенсер и тем более знающим он оказывался. Выяснилось, что он не знал, как лечить энкопрез, но знал, как можно перехитрить Мистера Вредителя. С помощью родителей он стал использовать это знание, чтобы вернуть себе свою жизнь, отобрать её у Мистера Вредителя.

В этом примере «профессиональное» описание проблемы энкопреза было замещено описанием, гораздо более адекватным для жизни Спенсера. Когда я привожу этот пример, я не предлагаю все профессиональные диагнозы превратить в описания, заимствованные из популярной культуры, но я убеждён, что благодаря насыщенному описанию любое знание может стать близким к опыту и конкретным. Например, в моей экстернализующей беседе с Джеффри, Бет и Эндрю была разносторонне и подробно, понятным языком описана определённая версия профессионального термина СДВГ.

Именно при насыщенном описании проблем уникальные знания и навыки людей становятся важными, значимыми, центральными, ключевыми для принятия мер, совершения поступков и преодоления проблем. При этом люди начинают лучше осознавать, что у них есть определённое ноу-хау, какие-то умения и знания, которые могут быть в дальнейшем развиты и использованы, чтобы сфокусировать усилия и вырваться из-под власти проблем и сложных жизненных ситуаций.

Вторая стадия развития экстернализующей беседы — исследование воздействия проблемы, её влияния на разные области жизни человека, в которых выявлены сложности: например, это могут быть дом, работа, школа, общение со сверстниками, отношения в семье, отношения с самим собой, представление о себе, дружба, воздействие проблемы на цели человека, его мечты, ожидания, ценности, возможности в будущем и жизненные горизонты.

Эти вопросы не должны быть чрезмерно подробными, они должны включать лишь рассказ о самых главных последствиях воздействия проблемы, её поступков и функционирования. Например, в моих разговорах с Джеффри, Бет и Эндрю существенное внимание было уделено влиянию поступков СДВГ на отношения в семье и взаимодействие Джеффри с учителями и сверстниками. Также внимание было уделено последствиям проблемы в терминах здоровья Бет и настроения Эндрю. Когда мы работали с Сарой — молодой женщиной, которая в течение длительного времени наносила себе порезы и страдала от депрессии, наши разговоры сосредотачивались на том, как ненависть к себе влияла на её взаимоотношения с собственным телом и с другими людьми.

Вопросы о воздействии проблемы укрепляют позиции экстернализующей беседы; в этот момент становится очевидным отход от более распространённых интернализующих бесед. Например, в начале моих встреч с Сарой она рассказала мне о том, что, помимо всего прочего, «бездарна» и «бесполезна» и «заслуживает того, что с ней в жизни происходит». Она также сообщила о том, что другие люди пытались отговорить её, переубедить, доказать ей, что подобные заключения и выводы о себе неправомерны. Она считала подобное поведение либо неискренностью с их стороны, либо проявлением непонимания. Это приводило к отчуждённости в отношениях с другими людьми, и Сара ожидала, что я буду пытаться «провернуть что-то похожее», о чем она мне открыто говорила. Мне удалось этого избежать, и вскоре Сара начала отвечать на вопросы о том, в чем Ненависть к себе пытается её убедить. Оказалось, что Ненависть к себе пытается убедить Сару в том, что она бездарна, бесполезна и заслуживает того, что с ней в жизни происходит. Эти термины очень явно присутствовали и во внутреннем диалоге Сары, и в её разговорах с другими людьми, но теперь они были выражены в ходе экстернализующей беседы, где создавалось пространство между Сарой и её негативными заключениями о себе. Я не пытался бросить вызов этим негативным выводам, представленным как «истины». Вместо этого в экстернализующей беседе мы лишили эти выводы статуса истинности и прояснили, в каком контексте, с какой позиции эти слова произносятся.

На третьей стадии терапевт поддерживает людей, помогает им оценивать «поступки» проблемы и последствия её воздействия на разные области жизни. Подобная оценка, как правило, запускается следующими вопросами: «Вас устраивает то, что делает проблема? Как вы относитесь к тому, что происходит? Что это для вас? Какова ваша позиция? Это что-то хорошее или что-то плохое? Или и то и другое, или ни то ни другое? Если бы волей судеб в вашей жизни всё навсегда осталось бы так, как сейчас, возникли бы у вас по этому поводу какие-нибудь вопросы?»

Эти и подобные вопросы предлагают людям остановиться и подумать о том, что происходит в их жизни. Для многих из нас это совершенно новый опыт, потому что чаще подобное оценивание осуществляется в отношении нас кем-то другим. Например, среди встречавшихся мне детей и подростков количество тех, у кого никогда не было возможности высказать своё отношение к происходящему в их жизни, просто не поддаётся исчислению. Вместо этого своё мнение, свою оценку высказывали их родители, учителя, психотерапевты, социальные работники, полиция и т. д., и т. п.

Поскольку разговор на эту тему может быть для человека совершенно новым опытом, важно, чтобы терапевт предварил его кратким перечислением основных последствий воздействия проблемы, которые были выявлены на второй стадии экстернализующей беседы. Я рассматриваю их как резюме, сжатое изложение содержания рассказа. Для людей, с которыми ведётся работа, подобные краткие обобщения представляют собой что-то вроде «отражающей поверхности», это нечто, от чего можно оттолкнуться в своих размышлениях, когда мы отвечаем на вопросы о собственной позиции. Например, в моей беседе с Вирджинией, шестнадцати лет от роду, и её родителями, Расселом и Верити, было очевидно, что Вирджиния в большей или меньшей степени была «пассажиром», пассивным участником оценки сложностей в своей жизни. Когда я спросил её о том, какова её собственная позиция, я вначале дал краткое обобщение, сказав, как я понял некоторые из основных последствий этих сложностей.

М.: Вирджиния, я понимаю, что, помимо всего прочего, твои родители весьма озабочены существующими проблемами, и в результате они несколько «зациклились» на том, что происходит в твоей жизни, стали гораздо больше вовлекаться в разные сферы твоей жизни, контролировать тебя. И ты сказала, что чувствуешь, словно тебя загнали в угол.

Вирджиния: Да, так оно и есть.

М.: Угу. И каково тебе в этой ситуации?

Вирджиния: Каково мне в этой ситуации?

М.: Да, как ты к этому относишься? Что это для тебя?

Вирджиния: Мне это не нравится. Такое чувство, как будто я всё время нахожусь под надзором. Мне это не нравится и не помогает, это вызывает страшную злость и досаду.

М.: Тебе не нравится? Тебе не нравится находиться под надзором?

Вирджиния: Нет, мне это не нравится. Это не помогает, от этого становится только хуже. Это просто бесит.

М.: Расскажи побольше о том, как ты это переживаешь. Какие другие слова ты могла бы использовать, чтобы описать этот дискомфорт, то, что тебя бесит?

Вирджиния: Ну, это, короче, вот так...

После того как Вирджиния более подробно описала своё видение последствий сложившейся ситуации, я спросил Рассела и Верити, как они переживают свою зацикленность на том, что происходит в жизни Вирджинии. До этого момента членам семьи даже не приходило в голову открыто обсудить или хотя бы попытаться понять, как каждый из них воспринимает эту тяжёлую ситуацию, с которой все они сражались. Вопросы предоставили им возможность узнать мнения друг друга и прийти к определённому взаимопониманию.

В моей беседе с Джеффри, Бет и Эндрю я также предварил вопросы об оценке ситуации резюмированием: «Да, теперь я яснее вижу, что затевает СВГ. СВГ портит отношения Джеффри с его родителями, с другими детьми, с учителями. И ещё СВГ заставляет Джеффри чувствовать «щекотку в животе», он также расстраивает маму и папу Джеффри. У меня появилась более ясная картина того, какие у СВГ есть виды на будущее Джеффри. СВГ хочет стать единственным другом и товарищем по играм для Джеффри, полностью захватить его для себя». Эта «краткая версия» обеспечила «отражающую поверхность», которая помогла всем членам семьи поговорить о том, как они переживают поступки СВГ и какую позицию они занимают по отношению к последствиям этих поступков.

В этот момент следует также уделять внимание тому, чтобы гарантировать людям возможность проговорить всю сложность неоднозначность своего отношения к последствиям проблемы. Терапевты часто попадают в ловушку, предполагая, что люди будут оценивать последствия проблемы как полностью негативные, и в результате слишком рано прекращают задавать вопросы начинают строить терапевтическую беседу на своём предположении. Однако отношение людей к проблеме и её последствиям, как правило, сложно и неоднозначно. Например, одним из основных последствий воздействия Ненависти к себе на жизнь Сары было то, что она наносила себе порезы. Я знал, насколько важно не строить собственных предположений и гипотез о том, как она сама это переживает.

М.: Сара, не будешь ли ты возражать против того, чтобы немного изменить направление беседы? У меня уже возникло достаточно ясное представление о том, чего от тебя требует Ненависть к себе, и я бы хотел задать несколько вопросов о том, как ты к этому относишься.

Сара: Хорошо, давай.

М.: О'кей. Нормально будет, если мы начнём с порезов?

Сара: Да конечно, чего там, это никакая не тайна.

М.: Когда мы говорили о том, каким образом Ненависть к себе заставляла тебя относиться к собственному телу, ты сказала, что она требует, чтобы ты наносила себе порезы. Мне хотелось узнать, к чему это все, и ты сказала, что отчасти это наказание тела, отчасти — попытка дисциплинировать тело. И вот я хочу спросить, как ты к этому относишься?

Сара: Ну, я... Я не знаю, как ответить на твой вопрос, потому что это просто так есть. Я режу себя, и это просто так есть.

М.: То есть для тебя это совершенно нормально?

Сара: Майкл, меня очень удивляет, что ты вообще задаёшь этот вопрос.

М.: Почему?

Сара: Потому что большинство людей стараются меня от этого дела отговорить.

М.: У меня в повестке дня это не значится.

Сара: Отлично! Потому что, по правде говоря, когда я вижу, как течёт моя кровь, это единственный момент в моей жизни, когда я чувствую облегчение. Это, возможно, единственный момент, когда я вообще что-то чувствую.

М.: То есть это тебя полностью устраивает? У тебя нет никаких вопросов, никакого протеста по этому поводу?

Сара: Что? Протеста? Нет... Не думаю.

М.: Я не пытаюсь тебя отговорить и не пытаюсь убедить тебя прекратить наносить порезы. Но если бы ты знала, что тебе на роду написано наносить себе порезы, если бы ты знала, что это твоя судьба, вот именно такая судьба тебе досталась, в то время как другим досталась другая судьба, тебя бы это полностью устраивало?

Сара: Я этого не говорила.

М.: Ну, извини.

Сара: Ну, я думаю, если бы мне довелось начать жизнь заново и мне опять досталась бы такая судьба, я бы, возможно, чуть-чуть не согласилась с этим.

М.: О'кей. Я просто хочу узнать, какова твоя позиция по отношению к этим порезам. Правильно ли я понимаю, что ты по большей части «за», это приносит тебе облегчение, но всё-таки есть небольшое сомнение, есть вопросы?

Сара: Ну, как сказать... ты очень хорошо подвёл итог ситуации.

Неоднозначность позиции людей по отношению к последствиям проблемы также отражается в разнообразии их оценок. Например, человек может к одним последствиям относиться хорошо, а к другим — негативно.

На этой стадии фигурируют вопросы о том, почему люди выбирают ту или иную позицию. Эта стадия, как правило, начинается с вопросов типа «Почему вам это нравится или не нравится?», «Почему вы так относитесь к тому, что происходит?», «Почему вы занимаете именно эту позицию?».

Однако подобное расспрашивание может быть начато и по-другому. Иногда имеет смысл попросить рассказать историю, которая обоснует это «почему»: «Вы не могли бы рассказать мне о своей жизни что-то, что поможет мне понять, почему вы занимаете именно эту позицию по отношению к происходящему? О каких моментах вашей жизни мог бы рассказать ваш отец, чтобы пролить свет на то, почему вы сейчас так несчастливы, почему вас не устраивает происходящее?» Именно этот вариант вопроса «почему?» я использовал в беседе с Джеффри, Бет и Эндрю: «А теперь я бы хотел узнать все, что возможно, все, что вы готовы мне рассказать о том, почему поведение и планы СВГ вас не устраивают». Также как и вопросы об оценке происходящего, вопросы на обоснование позиции обычно предваряются моим кратким резюме.

Вопросы «почему?» обладают плохой репутацией в сфере консультирования и психотерапии. Я помню, как в начале 1970-х годов ходил на обучающую программу, где нам было сказано, что никогда не следует задавать вопрос «почему?», надо спрашивать «каким образом?» или «что происходит?», но мне это показалось неприемлемым. Когда я спросил руководителей этого семинара, почему мы должны дискриминировать разум, они всплеснули руками в отчаянии, потому что я задал вопрос «почему?». Предвзятое отношение к вопросу «почему?» может быть связано с тем, каким образом это вопросительное слово обычно используется в более широкой культуре. Вопрос «почему?» часто означает своего рода моральный допрос, унизительный для людей. «Почему ты это сделал?» «Почему ты такой раздолбай?» «Почему ты вообще можешь так думать?»

Однако разновидность вопросов «почему?», которую предлагаю я, не связана с такого рода моральным осуждением. Эти вопросы играют важную роль — они помогают людям озвучить, сознать, понять и в дальнейшем развить важнейшие элементы его представления о жизни, включая собственные намерения цели, надежды, задачи и добровольно взятые на себя обязательства), ценности, знания о жизни и жизненные умения, уроки, которые они извлекли из разных ситуаций. В течение многих лет я продолжаю задавать вопросы «почему?», даже когда работаю с маленькими детьми. То, как люди откликаются на эти вопросы, лишь укрепило мою уверенность в правомерности их к пользования.

Кроме того, вопросы «почему?» помогают людям создавать более позитивное представление о себе, которое постепенно замещает негативные заключения, связанные с проблемными определениями жизни. Например, когда я предложил Саре высказать свою позицию по отношению к нанесению себе порезов (как к требованию Ненависти к себе), я узнал, что если бы у неё была возможность прожить жизнь заново, она, возможно, в какой-то степени не согласилась бы с тем, чтобы такое поведение написано ей на роду.

М.: Меня заинтересовало то, что у тебя всё-таки возникает по этому поводу маленький вопросик, и я хотел бы узнать, что это мог бы быть за вопрос. И ещё мне хотелось бы понять, почему у тебя всё же возник бы вопрос, является ли нанесение порезов твоей судьбой...

Сара: О том, почему у меня по этому поводу есть вопросы?

М.: Ну да.

Сара: Поверить не могу, что ты меня об этом спрашиваешь.

М.: Почему?

Сара: Ну, все остальные задают вопросы по поводу порезов, а ты меня спрашиваешь, почему я буду задумываться о порезах.

М.: Да, вот об этом я и спрашиваю.

Сара: Ну, ты же знаешь точно. Из всех людей ты-то знаешь. Разве не твоя задача что-то сделать с тем, что я наношу себе порезы? Разве это не твоя работа?

М.: Я знаю изнутри только свою жизнь, а твою жизнь я изнутри не знаю. И я знаю, какие вопросы могли бы быть у меня, но не знаю, какие могут быть у тебя, поэтому я спрашиваю: какие вопросы ты могла бы задать по поводу порезов?

Сара: Ну, ты же не думаешь, что мне в жизни вообще ничего не светит? Я на что-то в жизни имею право? Хотя бы на что-то?

М.: «Имею в жизни право хотя бы на что-то?» То есть этот вопрос касается того, на что ты имеешь право, хотя бы чуть-чуть.

Сара: Сама себе удивляюсь, когда слышу, что говорю, но, похоже, так оно и есть.

М.: Вот это важные слова. Эти слова по поводу ощущения или идеи, что ты в жизни имеешь право хотя бы на что-то. Можно я об этом ещё немного поспрашиваю? Мне любопытно узнать историю происхождения этой идеи, происхождения этого ощущения в твоей жизни. Можно?

Сара: Ну, давай, можно, конечно.

М.: Угу. Хорошо. Может быть, есть какой-то случай в твоей личной истории, о котором ты могла бы мне рассказать, чтобы я понял, почему у тебя возникает чувство, ощущение, что ты в жизни вправе рассчитывать на что-то?

Во время этой беседы Сара озвучила заключение о собственной жизни, которое противоречило всем её негативным выводам, связанным с Ненавистью к себе. Новые заключения противостояли выводам о том, что она ни на что не годится, ничего не стоит и заслуживает того, что имеет в жизни. Я не выделял это противоречие, потому что в мои намерения не входит напрямую бросать вызов негативным заключениям. До какой-то степени эти заключения оказались «распакованными», «выведенными на чистую воду», уже на начальной стадии экстернализующей беседы. На этом этапе, когда Сара озвучила заключение о том, что она имеет право в жизни хотя бы на что-то, я начал первую из целой серии бесед, в результате которых сформировалось повествование о происхождении этого заключения в контексте истории взаимодействия с людьми. Эти беседы были структурированы в соответствии с картой пересочинения/восстановления авторской позиции (re-authoring conversation map)[5], которая представлена во второй главе. Кроме всего прочего, беседы, способствующие восстановлению авторской позиции, привели к пониманию того, какие намерения есть у Сары в отношении собственной жизни, и осознанию её жизненных ценностей.

Именно таким образом экстернализующие беседы открывают путь к развитию насыщенных историй. В других терапевтических беседах часто происходит то же самое, что и в моей работе с Сарой: именно понимание того, что жизнь оформляется под воздействием особых намерений, которые люди активно и произвольно принимают как собственные и реализуют в поступках, и того, чему в жизни люди придают ценность, обеспечивает отёчную точку входа в беседы пересочинения/восстановления авторской позиции. Это очень хорошо видно на примере моей работы с Вирджинией и её родителями.

М.: Вирджиния, ты сказала, что родительский надзор тебе не нравится, что он не помогает, а только вызывает досаду.

Вирджиния: Ага.

М.: Ты можешь немножко рассказать о том, почему тебе не нравится надзор?

Вирджиния: Почему мне не нравится надзор? Да он мне не просто не нравится — он мне не нужен.

М.: А почему он тебе не нужен?

Вирджиния: Я сама способна управлять своей жизнью.

М.: Так всегда было?

Вирджиния: Ну конечно, нет. Когда я была маленькая, так не было.

М.: Хорошо. А скажи, чем ты сейчас можешь управлять в своей жизни в большей степени, чем в детстве?

Вирджиния: Ну, в первую очередь я знаю теперь, как обеспечить себе безопасность, как защищать себя.

М.: Хорошо. Это меня наводит на две мысли. Первая — что есть определённые аспекты твоей жизни, которые для тебя очень ценны. А вторая — что ты кое-чему научилась, чтобы защищать себя и оставаться в безопасности. Я правильно понял?

Вирджиния: Ну, правильно, да, так и есть.

М.: А можно я задам несколько вопросов, которые помогут мне лучше понять эти достижения?

Вирджиния: Давайте.

По мере того как разворачивалась беседа, Вирджиния при помощи моих вопросов рассказала о том, что она сейчас ценит в жизни, что делает, чтобы обеспечить самозащиту и сохранение собственной безопасности. Верити и Рассел удивились, услышав это, слова дочери их успокоили. Рассказ Вирджинии оказался точкой входа в беседу пересочинения/восстановления авторской позиции, в которой эти достижения были описаны более насыщенно. В этой беседе некоторые темы жизни Вирджинии оказались связаны со значимыми темами жизни Верити и Рассела. В результате Вирджиния стала ещё более тщательно заботиться о собственной жизни и принимать дополнительные меры по сохранению личной безопасности. Подобное поведение послужило противоядием против тревоги, которая определяла отношение Верити и Рассела к дочери.

Защищая право вопроса «почему?» на существование, стремясь возродить его, я хочу отметить, что не ожидаю непосредственного, немедленного ответа на эти вопросы. В современной западной культуре считается само собой разумеющимся, что поступки суть проявление неких неотъемлемо внутренне присущих людям качеств или свойств. Такое «интернальное» понимание, описание на языке «внутренних характеристик» или «черт» заменило собой интенциональное (от англ. intent — «намерение») понимание, необходимое для того, чтобы бросить вызов негативным заключениям о жизни, сформировавшимся у людей. Чтобы люди смогли пересмотреть представление о себе, дать насыщенное описание истории, им необходимо описывать себя в терминах намерений, стремлений, ценностей, принципов, целей и пр. (так называемых «интенциональных категорий идентичности»). Когда человеческий поступок рассматривается как проявление сущности «я», определяющейся человеческой природой или её искажением), у людей редко появляется необходимость задумываться о собственной жизни, пытаться понять, какие именно события могли бы сказать им о том, что для них важно. Именно поэтому вопрос «почему?» может быть для человека совершенно незнакомым, и ответом на него будет «не знаю». В этом случае терапевтам следует оказать людям поддержку в их усилиях найти ответ, причём делать это так, чтобы они почувствовали и поняли, что сами обладают этими знаниями.

Поддержку можно оказывать по-разному. Я уже упомянул о важности того, чтобы перед вопросом «почему?» озвучивать человеку краткое содержание предыдущих этапов беседы, «краткий отчёт» об основных воздействиях и последствиях трудных ситуаций и проблем и об отношении людей к этим последствиям. Другая возможность состоит в том, чтобы предложить человеку больше рассказать об основных воздействиях проблем и тяжёлых ситуаций и об их оценке. Таким образом мы создадим более прочный фундамент для размышлений над вопросом «почему?».

Ещё одна возможность — рассказать о том, как другие люди отвечали на похожие вопросы: «Пару недель назад я встречался с одним человеком, который оказался в ситуации, сходной с вашей. И он был очень недоволен теми последствиями проблемы, которые имелись в его жизни. Эти последствия были похожи на то, о чем вы мне только что рассказали. Когда я спросил его о том, почему он так недоволен, он сказал... (нужное вписать). Это похоже на то, что вы могли бы ответить, или ваш ответ, возможно, был бы совершенно иным?» Подобный пересказ ответов других людей, как правило, создаёт клиентам основу для присвоения собственного знания, почему у них есть та или иная позиция по отношению к происходящему в жизни. Ответ другого человека даёт нашим клиентам возможность проанализировать сходства и отличия их собственной позиции.

Когда маленькие дети отвечают «я не знаю» на вопрос «почему?», можно поиграть с ними в «горячо-холодно». Братья, сестры, родители ребёнка предлагают свои догадки о том, почему ребёнка беспокоит то или иное событие, терапевт тоже может предложить свои, — и тогда можно поговорить с ребёнком о том, какие из этих догадок верны, и если таковые имеются, то как бы сам ребёнок мог сформулировать ответ. Если ребёнок заявляет, что ни одна догадка в цель не попала, можно расспросить его о том, откуда он это знает. Как правило, это помогает ребёнку озвучить свой собственный ответ на вопрос «почему?».

Карта определения позиции даёт основания для разметки экстернализующих бесед. Эта карта имплицитно присутствовала в моей ранней работе, и другие люди тоже обнаружили, что она полезна для практики. Я рекомендую использовать её для того, чтобы размечать ход разговора в рамках отработки навыка ведения экстернализующей беседы, и ниже привожу пример. Рисунки 1.1 и 1.2 представляют собой разметку первых двух встреч с Джеффри и его родителями, на рисунке 1.3 — разметка моей первой встречи с Сарой. На рисунке 1.4 — разметка моей первичной консультации с Вирджинией и её родителями.

Хотя карта представляет собой линейный отчёт о развитии бесед, в реальной практике линейное продвижение встречается редко. Прояснение ответов на одном уровне, в рамках одной категории вопросов может вызвать пересмотр, «расцвечивание» ответов в рамках другой категории. Например, в начале моего разговора со Спенсером и его родителями мы охарактеризовали энкопрез в конкретных и максимально близких к их опыту терминах. Затем мы коротко обсудили воздействие этой проблемы на жизни и взаимодействие членов семьи, и это стало основой для описания проблемы в терминах, характеризующих намерения Мистера Вредителя по отношению к жизни Спенсера и его будущему. Такое «челночное» движение обычно очень заметно на любом уровне в рамках любой категории вопросов.

В этой главе представлен обзор экстернализующих бесед. В мои намерения не входило включить сюда все, что можно сказать о них, — этому надо посвящать отдельную книгу, а возможно, и не одну. Я хотел предоставить «живой» отчёт, рассказ о некоторых возможностях, связанных с подобными беседами, проиллюстрировав идеи, обсуждаемые в этой главе, примерами из реальной практики.

Высказывались предположения, что экстернализующие беседы способствуют тенденции рассматривать людей как «автономные единицы мышления и действия». Надеюсь, я достаточно наглядно охарактеризовал суть экстернализующей беседы, чтобы развеять это заблуждение. Практика экстернализации даёт людям возможность переопределить свои взаимоотношения не только с собственными проблемами, но также и с другими людьми, признать вклад других людей в развитие представлений о себе, своего чувства идентичности. Человек начинает осознавать, что он представляет собой «узел отношений», что все, существующее «внутри его психики», прежде так или иначе присутствовало в его взаимодействиях с людьми, и что он во многом смотрит на себя глазами значимых других.

В ходе консультирования я не всегда прибегаю к экстернализующим беседам. Часто я встречаюсь с людьми, идентичность, личность которых не определяется проблемой. В разговоре с ними точка входа в насыщенное описание их истории очевидна сразу, однако возможность перейти к экстернализующей беседе всегда присутствует, я осознаю её и могу развивать это направление.

В каком-то смысле я отношусь к практике экстернализации как к верному другу. В течение многих лет она помогала мне находить пути продвижения в работе с людьми, которые находились в, казалось бы, безнадёжных ситуациях. Экстернализующие беседы открыли этим людям множество возможностей для изменения представлений о себе, помогли заново почувствовать, что значит жить собственной жизнью и воплощать то, что для них особенно ценно.

Когда люди обращаются к психотерапевту, они рассказывают истории. Они рассказывают о происхождении своих проблем, сложных жизненных ситуаций, о дилеммах, которые привели их на терапию. Они говорят о том, почему приняли решение обратиться за помощью. Рассказывая истории, люди связывают события собственной жизни во временные последовательности, которые разворачиваются в соответствии с темой или сюжетом. Темы историй часто отражают потерю, провал, некомпетентность, безнадёжность или тщетность. Кроме того, в историях представлены описания-«портреты» других людей, которые оказываются их действующими лицами. Клиенты делятся с терапевтом своими заключениями о личности этих персонажей, их мотивах и намерениях. Беседы пересочинения приглашают людей продолжить создавать и рассказывать истории о собственной жизни. Они также помогают людям включать в свою историю оставшиеся без внимания, но потенциально значимые события и переживания, которые не попадают в русло доминирующих сюжетов. Эти события и переживания можно назвать «уникальными эпизодами» или «исключениями».

Именно уникальные эпизоды обеспечивают нам точку входа, начальный пункт для бесед пересочинения. Они же становятся отправной точкой для альтернативных сюжетов, альтернативных историй жизни людей. В начале бесед эти истории практически невидимы. Терапевт помогает развить сюжеты, задавая вопросы, которые поддерживают людей, побуждают их привлекать свой живой опыт, расширять сознание, упражнять воображение и задействовать различные ресурсы смыслообразования. Людям становятся любопытны, интересны остававшиеся прежде без внимания аспекты их жизни и взаимоотношений, их поражает, как в процессе беседы эти ранее незаметные линии их истории становятся всё более значимыми, «укореняются» в прошлом и образуют фундамент для новых действий, направленных на разрешение их проблем и сложных жизненных ситуаций.

Лиам и Пенни

Пенни позвонила, чтобы назначить терапевтическую сессию для своего сына Лиама пятнадцати лет. Она очень беспокоилась о нем. Это продолжалось уже много лет, но в последнее время тревога существенно усилилась. Четыре месяца назад Лиам бросил школу, стал ещё более замкнутым, мрачным и необщительным, практически перестал выходить из своей комнаты. Накануне того дня, когда она позвонила мне, Пенни случайно нашла его личный дневник. Вначале она переживала и сомневалась, читать или не читать дневник, но сила её тревоги решила эту проблему за неё. Прочитав несколько последних записей, Пенни обнаружила, что её худшие опасения подтверждаются. Записи в дневнике были пронизаны темой самоубийства и указывали на то, что Лиам уже дважды пытался покончить с собой. Она также узнала, что Лиам ощущал себя пропащим человеком, «грязным», «сломленным», неспособным чувствовать и общаться с другими, словно бы парализованным. Пенни была в отчаянии. Она позвонила мне по совету семейного врача и сказала, что теряет надежду на то, что сын выживет. Два года назад они смогли убежать от отца Лиама, который подвергал их насилию, и с этого момента она надеялась, что Лиаму станет лучше. Отец регулярно избивал и сына, и жену, издевался над ними, жёстко контролировал их и пресекал все попытки к бегству. Пенни много раз пыталась освободиться, вызволить себя и сына из этой ситуации, но муж угрозами и запугиваниями заставлял их остаться. В первую очередь он угрожал убить Лиама.

Пенни рассказала о том кошмаре, в котором они с Лиамом жили. Она рассказала также о своём чувстве вины за то, что Лиаму довелось пережить в то время. Она говорила о надеждах и ожиданиях, которые появились, когда она наконец вырвалась из-под власти этого мужчины. Но к её отчаянию, для сына жизнь не улучшилась настолько, насколько ей хотелось бы. Интерес к жизни у Лиама не восстановился. Он всё больше замыкался в себе и всё больше убеждался в том, что в будущем его ничего хорошего не ждёт. Он не видел в своей жизни никаких возможностей.

Я обещал, что освобожу место в своём расписании для встречи с Лиамом, и вслух полюбопытствовал, как именно Пенни собирается привести его на приём. Пенни ответила, что это будет непросто, потому что Лиам скорее всего расстроится и обидится на неё за то, что она проявила инициативу, не спросив его, и очень разозлится, если поймёт, что она читала его дневник. Когда я спросил Пенни о возможных последствиях этой ярости, она сказала, что, вероятно, Лиам в течение нескольких дней не будет выходить из комнаты, а когда наконец выйдет, то не будет с ней разговаривать ещё несколько дней. Она опасалась, что её обращение за помощью без ведома Лиама только усилит его негативное отношение к встрече с терапевтом и уменьшит вероятность согласия. Но она также была уверена в том, что если бы предложила сыну обратиться к терапевту, он наложил бы вето на эту идею.

Пенни хотела услышать мои соображения о том, как она может убедить Лиама прийти на приём. Я предложил ей сказать сыну, что она назначила встречу для себя, и попросить его присоединиться к ней. Пенни сможет честно признаться ему, что её всё больше и больше беспокоит, как меняется его жизнь в последнее время, и что сейчас эта тревога захватывает практически всю её жизнь. Из-за этого она не может сосредоточиться на тех задачах, которые ей приходится решать на работе. Кроме того, тревога мешает ей общаться с другими людьми, поскольку её переживания не позволяют ей эмоционально присутствовать, внимательно слушать других и быть отзывчивой. Она могла бы также объяснить, что это беспокойство мешает ей спать, лишает её аппетита и что сейчас она находится в кризисной ситуации, в отчаянии, и очень нуждается в помощи.

Пенни подумала, что на такую просьбу Лиам скорее всего откликнется. К концу нашего телефонного разговора она решила сказать ему, что прочитала его дневник, и объяснить, что именно всепоглощающая тревога заставила её так поступить. Пенни решила, что сможет выдержать бурю, которая разразится после подобного признания, и попросила назначить встречу через четыре или пять дней.

Пять дней спустя я встретился с Пенни и Лиамом. Лиам ясно дал понять, что присутствует на этой встрече только ради мамы и что сам он ни за что бы не пришёл. Пока он согласился прийти «за компанию» и не собирается ничего говорить, потому что не знает, стоит ли оно того. Однако он подтвердил, что считает свою жизнь бесплодной, бесцельной, и нет смысла ничего пробовать, что он человек пропащий и у него нет будущего. Ниже приводится запись беседы спустя примерно пятнадцать минут с начала нашей первой встречи.

Лиам: Ну, мама моя рассказала вам о том, что мы пережили, но для неё это было хуже, чем для меня.

М.: Для неё это было хуже, чем для тебя. Почему? В чем это проявлялось?

Лиам: Отец доставал меня очень сильно, было плохо. Но для мамы это было более болезненно.

М.: Ты беспокоился о том, через что ей пришлось пройти? Тебя это волновало?

Лиам: А вы как думаете?!

М.: Иногда люди теряют восприимчивость к насилию и даже становятся нечувствительными к нему, хотя оно всё ещё продолжает оказывать разрушающее воздействие на их жизнь и на жизнь других людей.

Лиам: Ну а я не был нечувствительным. Конечно, меня беспокоило то, что он с ней делал. Это было ужасно.

М.: Скажи, пожалуйста, ты был больше обеспокоен тем, что происходило с тобой, или тем, что происходило с мамой? Или тебя в равной степени волновало то, что происходило и с ней, и с тобой?

Лиам: Конечно, меня больше беспокоило то, что происходило с мамой.

М.: Пенни, это вас не удивляет?

Пенни: Что именно?

М.: Что всё это время Лиам больше переживал за вас, чем за себя самого?

Пенни: Нет, это меня совершенно не удивляет.

М.: Лиам больше беспокоился за вас, чем за себя самого. Как вам кажется, о чем это свидетельствует? Можем ли мы, исходя из этого, понять, что для Лиама важно в жизни, что для него особенно ценно?

Пенни: Ну, я знаю, что у нас были взлёты и падения, и в последнее время такое впечатление складывалось, что Лиам не очень хочет, чтобы я присутствовала в его жизни, но я всё равно всегда знаю, что очень важна для него.

М.: А почему вы думаете, что это так? Откуда вы это знаете?

Пенни: Ну, мама такие вещи про сына всегда знает. Есть что-то, что матери просто знают.

М.: Может быть, вы могли бы рассказать какие-нибудь истории о Лиаме, о его поступках, которые свидетельствовали бы о том, что для него было важным, ценным? Что-то, что помогло бы мне понять, как вам удаётся узнать это?

Пенни: Ну, наверное, много таких историй, я думаю. Я просто сейчас не знаю, с чего начать.

М.: С чего угодно. Если вам приходит в голову какая-нибудь история о поступках Лиама, которая отражает, до какой степени он ценит вашу жизнь, и вы готовы её рассказать, это мне, конечно же, поможет.

Пенни: Хорошо. Наверное, начну с того, что произошло, когда ему было лет восемь. Это было воскресным утром, я точно помню. Его отец в очередной раз избивал меня. Я всегда пыталась защитить Лиама, старалась, чтобы он не видел этих сцен, но это не всегда удавалось. И вдруг я слышу звук бьющегося стекла. Это отвлекло отца, мы пошли в гостиную, и я увидела, что кто-то бросил камень в окно. Весь ковёр был в осколках битого стекла. Я выглянула в окно, и угадайте, кого я там увидела, кто убегал по улице? Это был Лиам. Отец побежал за ним, поймал его и избил. Я пыталась остановить мужа. Это была ужасная ситуация, у меня просто всё внутри обрывалось.

М.: То есть Лиам отвлёк своего отца, когда тот вас избивал?

Пенни: Да, он отвлёк отца. Он сделал это, хотя и знал, что тот его выпорет.

М.: Лиам, ты это помнишь?

Лиам: Не-а.

М.: Пенни, а что сделал Лиам в то воскресное утро много лет назад? Как бы вы могли назвать этот его поступок?

Пенни: Ну, я не знаю точно, я об этом не думала. Мне кажется, я даже пыталась забыть об этом из-за того, что потом случилось с Лиамом. А я не могла ничего сделать... Это было ужасно! Если бы вы не спросили, я не стала бы об этом рассказывать.

М.: Вписывается ли поступок Лиама в то чувство бессмысленности жизни, о котором он только что говорил? Был ли этот поступок подтверждением того, что Лиам просто принимает все, что жизнь ему уготовила?

Пенни: Нет, нет, конечно, нет, совершенно не вписывается.

М.: Хорошо. Но тогда во что же этот поступок вписывается? Как бы можно было его обозначить, этот поступок, когда Лиам бросил камень в окно?

Пенни: Ну, я об этом не думала, но если подумать, то я бы сказала, что это протест, он протестовал против того, что его отец со мной делал.

М.: То есть этот поступок можно обозначить словом «протест»?

Пенни: Угу. Да, точно, это подойдёт.

М.: Лиам, что-нибудь откликается на такой способ описания того, что ты делал?

Лиам: Вообще-то нет.

М.: Пенни, вы видели, как Лиам протестовал против того, чему вы подвергались, когда ему было всего лишь восемь лет. Что это говорит о нем? Как, на ваш взгляд, этот поступок, протест отражает его жизненные ценности?

Пенни: Этот поступок дал мне понять, что он храбрый маленький мальчик, у которого много мужества. И теперь, когда я вспоминаю об этом, я всё больше поражаюсь тому, что он тогда это сделал.

М.: То есть вы поняли, что он был очень храбрым маленьким мальчиком. Как вы думаете, что для него было важно? Что эта храбрость говорит вам о том, что он ценит в жизни?

Пенни: Ну наверное, это говорит мне о том, что для него важна справедливость, и если подумать, это удивительно, не правда ли? Потому что он столько несправедливости в жизни видел.

М.: Значит, мужество и справедливость. Лиам, что-нибудь откликается из того, что ты слышишь?

Лиам: Не-а. Про мужество не откликается, и про справедливость в общем-то не откликается тоже.

М.: О'кей. Ничего не откликается. Но тебе понятно, каким образом мама могла прийти к подобным выводам про мужество и справедливость?

Лиам: Ну да, мне кажется, да. Я думаю, что понимаю, как у неё появились такие идеи по поводу меня.

М.: Пенни, вас удивило, что это именно Лиам убегал тогда по улице? Удивил ли вас поступок, который Лиам совершил, основываясь на своём представлении о справедливости?

Пенни: Нет, конечно. Мне кажется, что я всегда это про Лиама знала.

М.: А каким образом вы это знали? Откуда взялось это знание?

Пенни: Ну, мне кажется, что мать-то это знает, мать всегда знает такие вещи.

М.: Может быть, вы могли бы рассказать какую-нибудь историю из детства Лиама? Что-то, что подтвердило бы ваше знание о том, насколько важна для него справедливость?

Пенни: Давайте посмотрим. Ну да, кое-что есть, мне кажется, даже много всякого. Лиаму было, наверное, лет шесть, шёл второй семестр первого класса в школе. И неожиданно он стал приходить из школы ужасно, ужасно голодным. Он приходил и сразу лез в холодильник или в буфет. Я стала больше кормить его во время обеда, и так продолжалось около двух недель. К концу этого времени он в школу брал чуть ли не вагон еды. Я поговорила об этом с учительницей. Она не знала, что происходит, но сказала, что проследит за Лиамом. Угадайте, что она обнаружила? Ты помнишь, Лиам, я тебе про это уже рассказывала.

Лиам: Не помню ничего подобного.

Пенни: Учительница обнаружила, что Лиам во время перерыва на ленч сидел с тремя другими ребятами. Двое из них были очень грустными, потому что скучали по маме, а третьего ужасно дразнили, — он тоже очень переживал и много плакал. Что же делал Лиам? Он делился с ними своей едой, чтобы поднять им настроение.

Лиам: Не помню.

М.: Каково вам было, как маме Лиама, услышать про него такое?

Пенни: Ну, в первую очередь я почувствовала гордость за него! Я так гордилась, что мой сын мог делать добро для других ребят, несмотря на всю ту боль, которую мы испытывали тогда дома.

М.: Пенни, я бы хотел попросить вас немножко расцветить эту сцену для Лиама, когда вы после этой сессии пойдёте домой. Возможно, вы подробно опишете комнату, где у детей был ленч, расскажете, что ещё вы знаете об этих ребятах, напомните, как выглядит учительница? Сделайте всё возможное, чтобы Лиаму удалось вспомнить.

Пенни: С удовольствием.

М.: А что это был за поступок? Вы мне сказали, что у вас было ощущение, будто Лиам чувствовал себя словно парализованным в жизни. Ну, так эта история вовсе не похожа на паралич или на то, что он «вообще пропащий».

Пенни: Нет, это совсем не о том история. Я пытаюсь... пытаюсь подобрать подходящее слово. Наверное, это слово «спасать». Да, мне кажется, можно сказать, что он спасал этих ребят.

М.: Спасал этих ребят. Лиам, откликается?

Лиам: Похоже, да.

М.: Может быть, какое-то другое слово придумаешь, чтобы описать, что ты тогда делал?

Лиам: Нет, слово «спасать» вполне подходит.

М.: Пенни, когда вы рассказали, как Лиам бросил камень в окно, я спросил вас о том, что этот поступок говорит вам о нем. Вы ответили, что он свидетельствует о мужестве Лиама, а также о том, что для него важна справедливость. А как его поступок по отношению к другим ребятам повлиял на ваше представление о нем как о человеке?

Пенни: Дайте подумать. Ну, это многое говорит о его позиции в отношении к несправедливости, которая была ясна, даже когда он был маленьким.

М.: Отношение к несправедливости. Что-нибудь ещё?

Пенни: Вроде чего?

М.: Чего угодно, что было для него важно, что придавало бы смысл его жизни.

Пенни: Ну, это может быть что-то о том, какой в представлении Лиама должна быть жизнь. О мечтах маленького мальчика. Да-да, именно об этом. И о том, как он не сдавался и не оставлял эти мечты.

М.: Лиам, я всё время продолжаю задавать тебе один и тот же вопрос. То, что мама сейчас сказала по поводу справедливости и по поводу мечтаний маленького мальчика, это откликается?

Лиам : Угу. Да, я думаю, да. Откликается, точно. Подходит.

М.: Я хочу это прояснить. Я правильно понимаю, что у тебя действительно вызывают отклик эти слова о справедливости, о том, какой должна быть жизнь, о мечтах маленького мальчика?

Лиам: Угу. Да. Похоже, что так.

М.: Только похоже?

Лиам: Нет, это точно, это всё складывается, всё подходит.

М.: Мне бы хотелось понять, каким образом тебе удаётся откликнуться на то, что ты теперь слышишь от мамы в связи с историями из твоего прошлого и в связи с выводами о том, кем ты являешься в свете этих историй.

Лиам: О'кей.

М.: Вопрос такой: каким образом тебе становится понятно, что услышанное имеет отношение к тебе? Может быть, в последнее время в твоей жизни произошло что-то ещё, что соответствует тому, что мы о тебе узнаем? Может быть, есть что-то, что соотносится с тем, что мы уже слышали о твоём отношении к справедливости, и с тем, что твоя мама говорила о твоих ценностях, о мечтах маленького мальчика?

Лиам: Не знаю. А ты, мам, что думаешь?

Пенни: Может быть, когда ты говорил с Ванессой, двоюродной сестрой?

Лиам: Угу наверное, так оно и есть.

М.: Это про что?

Лиам: Ну, незадолго до того, как мы убежали от папы, я рассказал двоюродной сестре, что нам пришлось пережить, потому что, похоже, у неё та же ситуация, потому что её папа — это брат моего папы, и он тоже жестокий, и у меня было ощущение, что ей тоже достаётся дома. И тогда она мне рассказала о том, что над ней учиняют дома, это было жутко, ужасно. Она раньше никогда никому не рассказывала об этом.

М.: И что тогда произошло?

Пенни: Восемь месяцев спустя после её разговора с Лиамом пришли люди из службы защиты детей и забрали её, и всё только потому, что Лиам поговорил с ней.

М.: Лиам, твоя мама сказала, что ты «протянул руку помощи» двоюродной сестре. Правильно ли было бы назвать этот поступок именно так, или, может быть, какое-то другое слово подошло бы больше?

Пенни: Нет, это подходит, «протянуть руку помощи» — это подходит.

М.: Я узнал о поступках, связанных со спасением, я узнал о поступках, связанных с протестом, и я узнал о поступках, которые говорят о твоей готовности протянуть руку помощи. Все они являются частью твоей истории. Если их все объединить, о чем будет эта история?

Лиам: Что вы имеете в виду?

М.: Ну если всё это часть какого-то определённого направления в жизни, часть какого-то пути, по которому ты в жизни идёшь...

Как можно было бы обозначить это?

Лиам: Ну... э... я думаю, вы имеете в виду что-то вроде спасения, спасательства. Знаете, как спасение на водах. Здесь это получается спасение жизни или что-то в этом роде.

М.: Да, да, спасение жизни.

Лиам: Или, может быть... Впрочем, да, вот это подойдёт.

М.: Хорошо. Значит, это про спасение жизни. Мне это о многом говорит. Пенни, как вам кажется, что это говорит мне о том, на что в жизни надеется Лиам, к чему он стремится?

Пенни: Ну, я думаю, что это вам кое-что говорит о том, что у этого юноши очень твёрдые убеждения, он знает, что хорошо, а что плохо. Возможно, это говорит вам нечто о юноше, который кое-что понимает в том, ради чего стоит жить.

М.: Да-да, это как раз вписывается в тот образ, который у меня возник. Лиам?

Лиам: Ну, я не знаю, мне немного тяжело. Может быть, вы думаете про то, что мама сказала по поводу моих мечтаний и всего такого, ну, в общем, что она сказала.

М.: По поводу твоих мечтаний о том, какой должна быть жизнь?

Лиам: Ага.

М.: И о том, как тебе удалось оставаться верным своим мечтам, несмотря ни на что?

Лиам: Ну да, я думаю, так и есть.

М.: И это тоже вписывается в возникший образ. У меня есть вопрос. Он о том, что мы сейчас о тебе узнали: о том, что для тебя важно, чему ты остался верен вопреки всему, о какой жизни мечтал и как это всё связано со спасением жизни... Если бы ты мог всегда помнить об этом знании, опираться на него, получать от него поддержку, как ты думаешь, какие возможности это открыло бы для тебя? Что бы ты смог сделать, какие шаги предпринять, чтобы они вписывались в эту историю?

Лиам: Ничего себе! Вот это вопрос!

М.: Конечно, он немаленький. Но и времени у нас достаточно много.

Пенни: Ну может быть, тебе стоит связаться с этим парнем, как его, Дэниэл, друг твой был. Вы с ним не виделись тысячу лет. У него тоже были жуткие обстоятельства в жизни, правда?

Лиам: Ну да, ему многое довелось пережить.

М.: Лиам, что ты думаешь по поводу идеи Пенни как-то связаться с ним?

Лиам: Ну да, я думаю, это я могу, я ему звякну, ну, может, поболтаем.

М.: Если бы ты это сделал, что это был бы за шаг? Может быть, это был бы шаг, связанный со спасением, с протестом, с попыткой протянуть руку помощи? Или что-то ещё?

Лиам: Не знаю, наверное, протянуть руку помощи.

Пенни: Да, это был бы пример именно этого. Я знаю, что у этого парня, Дэниэла, до сих пор большие сложности в жизни.

М.: Пенни, а если бы вы увидели, что Лиам позвонил Дэниэлу, о чем бы это свидетельствовало для вас? Какой смысл, по-вашему, это имело бы для Лиама?

Пенни: Ну, мне кажется, он хотел бы возродить свои надежды... Да, снова воплощать в жизнь свои надежды.

М.: Что бы это значило для вас — быть свидетелем тому, что Лиам вновь начинает воплощать свои надежды?

Пенни: Чудесно. Это было бы просто чудесно.

М.: Лиам?

Лиам: Ну, она права, это действительно «вновь воплощать надежды».

М.: Хорошо. «Вновь воплощать надежды». Я бы хотел задать ещё несколько вопросов о том, что ты узнал о себе, пока мы собираем воедино шаги, которые ты предпринимаешь для спасения собственной жизни. Как тебе кажется, какие твои планы на будущее отражают эти шаги?

Лиам: Ну, я думаю...

Лиам действительно связался с Дэниэлом. Это был первый из множества шагов, которые он впоследствии предпринял — в гармонии с выводами о его жизни и о себе, возникшими и развитыми во время наших бесед с ним и его матерью. Лиам всё больше вовлекался в эти беседы, становился автором собственных историй и на четвёртой встрече заявил, что понял: депрессия, с которой он так долго боролся, была «ложной». Сказав это, он не имел в виду, что симулировал или что его борьба с депрессией была несерьёзной. Он пришёл к этому выводу, осознав, что он не пропащий человек, его жизнь не «поломана»: «Как у человека может быть настоящая депрессия, если его жизнь не поломана?» И ещё он сказал, что «даже ложная депрессия — это очень плохо... но по крайней мере понятно, что от неё можно излечиться, это очень большая разница».

В процессе наших встреч в развитии этого сюжета жизни Лиама присутствовало и множество других измерений. Например, в ходе одной из бесед он ощутил связь истории своей жизни с историей жизни двоюродного дедушки. Их жизни соприкасались общими темами, намерениями, ценностями. Двоюродный дедушка сыграл очень важную роль в том, чтобы спасти Пенни от насилия, которому она подвергалась в родительской семье.

На нашей восьмой и последней встрече мы с Лиамом вспоминали и пересматривали многие из тех инициатив, которые он проявил за последние месяцы. Не все из них были хорошо восприняты окружающими. Например, некоторые попытки Лиама протянуть руку помощи были отвергнуты. Когда я спросил его о том, как он отреагировал на отвержение и почему это не отбило у него охоту продолжать действовать, Лиам сказал, что он «ветеран отвержения» и потому ничего нового в этих ситуациях не испытал: «Скорее всего на самом деле я лучше умею справляться с отвержением, нежели ребята из нормальных семей, которым не пришлось испытать того, через что довелось пройти мне».

Когда я спросил его о том, какое влияние это может оказать на его будущее, Лиам сделал вывод, что отвержение скорее всего будет для него менее существенным препятствием, чем для многих других людей. Это стало ещё одним важным озарением для Лиама: в результате того, что ему довелось пережить, он получил уникальный дар, некие особые навыки. Он стал более дееспособным, а не наоборот. Конечно, мы могли бы продолжать причитать по поводу того насилия, которое ему довелось пережить в течение большей части жизни. Но мы также смогли прийти к выводу, что в результате Лиам приобрёл -уникальный статус», стал более дееспособным человеком — и порадоваться этому.

Эта глава посвящена карте нарративной практики, которую я называю «карта пересочинения/восстановления авторской позиции». В течение многих лет она была для меня основной опорой в проведении терапевтических бесед. Разрабатывая эту карту, я во многом опирался на описание нарративной метафоры, предложенное Джеромом Брунером (1986), и особенно на его подход к анализу литературных текстов. Он ставил перед собой задачу развить представление о смыслообразующих действиях, совершаемых людьми в повседневной жизни.

Меня это очень привлекло, потому что я увидел параллели между созданием литературных текстов и терапевтической практикой. В моем понимании, как «хорошее литературное повествование <...> описывает драматические события, привлекающие наше внимание <...> но эти события должны быть описаны преимущественно в сослагательном наклонении, чтобы позволить читателю "переписать" их и тем самым создать возможность для игры его воображения» (Bruner, 1986. С. 35), так и эффективная психотерапия связана с вовлечением людей в «переписывание», пересмотр их позиции в отношении тяжёлых жизненных ситуаций таким образом, чтобы они пробудили любопытство, интерес к возможностям человека и запустили игру воображения.

Описывая участие читателя в конструировании сюжета текста, Брунер ссылался на метафору «путешествия» и аналогию «картирования». Это вызывало у меня очень сильный резонанс. Я почувствовал, что эта метафора и эта аналогия имеют прямое отношение к терапевтической практике. Брунер сделал следующее наблюдение, касающееся вовлеченности читателей в текст: «По мере того как они начинают конструировать свой собственный виртуальный текст, они как будто бы отправляются в путешествие без готовых карт. Однако при этом у них есть набор схем, которые могут давать разные намёки и указания и, кроме того, читатели много знают о том, как вообще создаются карты. Первое впечатление о новой территории, конечно, основывается на предшествующих путешествиях. Со временем новые путешествия становятся самостоятельным явлением, хотя их изначальный облик был позаимствован из прошлого» (Bruner, 1986. С. 36).

Сходным образом, когда люди впервые вовлекаются в терапевтическую беседу, в которой они реконструируют, пересматривают, преобразуют историю собственной жизни, часто кажется, что они отходят от привычного и известного и отправляются в путешествие к какой-то новой цели, но без карт. При этом по мере того как процесс преобразования набирает обороты, становится понятно, что люди опираются на набор карт, имеющих отношение к уже совершённым путешествиям, и что они знают достаточно много о том, как создаются карты. В ходе подобных бесед «новое путешествие становится самостоятельным явлением, хотя во многом его изначальный облик заимствован из прошлого».

В том, что касается художественных текстов, нарративный модус «ведёт к заключениям не о незыблемых истинах, не о том, что точно известно в объективном мире, но о различных перспективах, которые могут быть сконструированы для осмысления опыта» (Там же. С. 37). Брунер предположил, что подобный вклад в расширение возможностей, доступных читателю для осмысления текста, — это дар великого писателя: «Дар великого писателя читателю состоит в том, чтобы сделать его (читателя) лучшим писателем» (Там же. С. 5). Сходным образом в терапевтическом контексте нарративный модус может создать пространство для «различных перспектив, которые могут быть сконструированы для осмысления опыта». Умелый практик может помочь людям более полно вовлекаться в конструирование историй их жизни и более активно выражать их авторскую позицию.

Согласно Брунеру «...истории, обладающие литературной ценностью, конечно же, повествуют о событиях реального мира, но они наделяют этот мир чем-то новым, неизвестным, спасая его от очевидности, наполняют его брешами и пробелами, заставляющими читателя (в бартовском смысле[6]) становиться писателем, сочинителем виртуального текста в ответ на реальный. В итоге именно читатель должен "сочинить" для себя то, что он намерен делать с реальным текстом» (Там же. С. 24).

Хорошо структурированные романы захватывают читателя. Это происходит именно потому, что авторы используют целый набор различных приёмов для усиления драматической вовлеченности читателей в чтение текста, приглашая их поучаствовать в развитии сюжета и прожить его драматизм. Например, в хорошо структурированных романах есть множество брешей и пробелов в самом сюжете, и читателю необходимо заполнить их. Хорошие писатели не всё высказывают, и читателю требуется активно участвовать в развитии сюжета, складывая два и два и получая четыре, сводя воедино отдельные события и выстраивая их во временные последовательности, раскрывающие сюжет. Читателю необходимо также сопоставить сюжет с темой истории, которая лежит в основе событий. Таким образом, перед ним стоит задача развития и примирения между собой того, что Фрэнк Кермоуд (Kermode, 1981) называл сюжетом — линейной последовательностью событий, составляющих историю, и фабулой — вневременной темой, лежащей в основе сюжета, «смесью скандала и чуда».

Но не только сюжет и фабула интенсивно развиваются и примиряются друг с другом при чтении художественных текстов. Брунер, заимствуя многое у теоретиков литературы Греймаса и Куртса (Griemas & Courtes, 1976), предположил, что истории в основном состоят из двух ландшафтов: «ландшафта действия» и «ландшафта сознания». Ландшафт действия — это «материал» истории, он состоит из последовательности событий, составляющих сюжет, и фабулы. Ландшафт сознания состоит из того, что «вовлечённые в действие люди знают, думают, чувствуют или не знают, не думают, не чувствуют» (Bruner, 1986. С. 14). На этом ландшафте репрезентируется сознание главных героев истории; он в значительной степени составлен из «отражения» событий на ландшафте действий, из того, каким образом люди приписывают смысл этим событиям, из их выводов о намерениях и целях, придающих облик этим событиям, о том, каков характер других персонажей истории, об их представлении о себе и отношении к себе в свете данных событий. Как и развитие сюжета на ландшафте действий, развитие на ландшафте сознания должно быть в гармонии с фабулой: «В любом случае фабула истории — вневременная тема, лежащая в её основе, — есть явление, включающее в себя по крайней мере три составляющих. Фабула подразумевает сложную ситуацию, в которую персонажи попали в результате неверно воплотившихся намерений, либо в силу обстоятельств, либо в силу характера персонажей, либо, чаще всего, в силу сочетания того и другого... Единство же, цельность истории придаёт способ организации взаимодействия трудной ситуации, персонажей и сознания, порождающий некую структуру, в которой имеется начало, развитие и "чувство завершённости"» (Там же. С. 21).

Как и на ландшафте действия, на ландшафте сознания также имеются пробелы, которые читателю необходимо заполнить. Хотя ландшафт сознания частично развивается посредством авторской репрезентации сознания главных героев и репрезентации сознания самого автора, вклад читателя в разработку этого ландшафта существенно влияет на объединение текста в целое, а также на то, насколько насыщенным будет развитие текста.

Вступая на ландшафт сознания, читатель приписывает персонажам истории ряд намерений, целей и смыслов и делает выводы об их характере, об их представлении о самих себе, отношении к себе. Термин «ландшафт сознания» удачен, потому что он представляет не только сознание персонажей и автора, но также в значительной степени заполняется сознанием читателя.

Хорошие писатели применяют множество приёмов для того, чтобы привлечь внимание читателей к пробелам на ландшафтах действия и сознания и побудить их заполнить эти пробелы своим воображением и жизненным опытом. С этой целью авторы, например, способствуют зарождению у читателей предположений, догадок. Они также уделяют внимание расположению пробелов в тексте, обеспечивают достаточное количество подсказок и структурируют текст таким образом, чтобы продлить любопытство читателя. Авторы также заботятся о том, чтобы пробелы не были слишком велики, чтобы они не превысили способность читателя осмыслить и заполнить их. Однако пробелы не должны быть и слишком малы, иначе читатель потеряет к ним всякий интерес. Именно подобные приёмы создают основу для драматической вовлеченности читателя в текст. Читателю приходится как следует поднапрячься, создавая виртуальный текст, который всегда, без исключения, во многих аспектах превосходит актуальный текст. Брунер цитировал Изера (Iser W., 1978), который использовал термин «неопределённость» для описания этого качества литературного текста: «Именно элемент неопределённости способствует взаимодействию текста с читателем — в том смысле, что неопределённость и текст побуждают его участвовать как в порождении, так и в понимании намерения, заложенного в данное произведение» (Там же. С 61).

Обобщая такое понимание функции неопределённости, Брунер (Bruner, 1986) пишет о том, что именно эта «относительная неопределённость текста» позволяет «существовать целому спектру актуализаций...», и таким образом «...литературные тексты, скорее, запускают процессы смыслопорождения, чем формулируют и обозначают смыслы» (Bruner, 1986. С. 24).

Представление о двойном ландшафте в структуре литературного текста так привлекло меня потому, что меня интересовали нарративная метафора и процессы смыслопорождения. Мой интерес к нарративной метафоре основывается на предположении, что люди осмысляют свой опыт переживания жизненных событий, включая их в определённые рамки, схемы понимания (фреймы[7]), и именно структура нарратива, повествования, обеспечивает рамку, основу для осознания смысла происходящего в повседневной жизни. Подобное предположение связано с убеждением о том, что идентичность человека конструируется именно в процессе выслушивания и рассказывания историй о своей жизни и жизни других людей. Представление о ландшафте действий и ландшафте сознания делает более понятным факт участия людей в процессе порождения смыслов в контексте нарративных фреймов.

Позаимствовав представление о двойном ландшафте из теории литературы, я не утверждаю, что жизнь всего лишь текст. Но, как и многие другие, я убеждён, что можно провести параллели между структурой литературного произведения и структурой смыслопорождения в повседневной жизни. Понятия ландшафтов действий и сознания кажутся важными, имеющими прямое отношение к пониманию того, каким образом люди осмысляют собственную жизнь, как они создают свои личные истории и как идентичность людей конструируется в процессе повседневных действий. Более того, эти понятия представляются мне особенно важными для терапии. Я считаю, что терапия в первую очередь имеет дело с переформулированием, новым развитием личных историй (нарративов) и реконструкцией, преобразованием идентичности.

Между структурой литературных произведений и структурой терапевтической практики могут быть проведены и дополнительные параллели. Авторы текстов привлекают внимание читателя к пробелам в сюжетной линии и побуждают читателя заполнить их усилием своего разума, воображения, привлекая свой жизненный опыт. В результате мы получаем развитие насыщенной истории. Терапевты, которые ставят во главу угла развитие богатой, насыщенной истории в своих беседах с людьми, желают то же самое. Они привлекают внимание людей к пробелам в сюжетах их жизней. Обычно эти бреши заключены в так называемых «подчинённых историях[8] в жизни людей. Терапевты, стремящиеся создать контекст для насыщенного описания предпочитаемых людьми историй, побуждают их заполнить эти пробелы усилием собственного разума, воображения, привлекая собственный жизненный опыт. Они поступают также, как хорошие писатели, которые уделяют достаточно внимания расположению пробелов в тексте. Терапевты сосредотачиваются на том, чтобы простроить «систему опор» (scaffolding)[9] в зоне пробелов, заботясь о том, чтобы пробелы не были слишком большими не превышали бы силы и возможности людей в их осмыслении и заполнении. При этом бреши не должны быть настолько малы, чтобы люди потеряли к ним интерес. Если это удаётся, то люди получают опыт хорошей работы в контексте терапевтических бесед и глубоко вовлекаются во многие прежде игнорируемые события своей жизни.

Понятия ландшафта действия и ландшафта сознания оказались просто бесценными для развития моей терапевтической практики. Они обеспечили основание для оттачивания и развития терапевтических бесед, способствующих насыщенному описанию истории, и дали возможность создать карту, которая позволила придать облик этим беседам и отслеживать их развитие. Терапевтические беседы способствуют богатому, подробному, насыщенному описанию и развитию альтернативных историй, следы которых всегда присутствуют в том, как люди рассказывают о своих переживаниях. По мере того как эти следы выявляются и «уплотняются»[10], насыщаются деталями, становится всё более очевидным, что жизнь людей представляет собой множество сосуществующих одновременно историй[11]. В настоящей главе я проиллюстрирую подобные беседы и дам комментарий о значимости понятий ландшафта действий и ландшафта сознания при проведении таких бесед.

Применяя эти понятия для терапевтической практики, я заменил термин «сознание» термином «идентичность». Я сделал это потому, что вокруг понятия «сознание», которое я использовал в своей работе, образовалась путаница. Иногда его понимали как осознание несправедливости, которую пережил человек. Иногда это понятие истолковывалось как некий механизм разума, используемый в ходе принятия решений; в иных случаях слово «сознание» понимали как осознанные действия по контрасту с действиями, которые были продуктами «бессознательного». Во избежание путаницы в этой главе я буду использовать выражение «ландшафт идентичности», признавая тем не менее, что термин «идентичность» представляет собой только часть того, что подразумевается под термином «сознание» при его использовании для анализа литературных текстов, равно как и только часть того, что можно было бы иметь в виду при его применении для понимания развития насыщенных историй в терапевтическом контексте.

Термин «ландшафт идентичности» оказывается полезным также и потому, что он подчёркивает значимость терапевтической задачи. Этот термин подчёркивает ни к чему другому не сводимый факт, что любое переформулирование, пересмотр историй жизни людей — это также переформулирование и преобразование идентичности. Осознание этого факта побуждает терапевтов к большей вовлеченности, к более полному и осознанному применению принципов профессиональной этики, связанных с признанием того, что психотерапевтическая практика воздействует на жизнь людей. Этот термин ведёт к большему осознанию нашей ответственности за все, что мы говорим и делаем во имя терапии.

Проводя параллели между структурой литературных текстов и структурой терапевтической практики, я не утверждаю, что роль автора литературного произведения и роль терапевта в терапевтических беседах — одно и то же. Автор литературного произведения приглашает читателя включиться в сюжет, облик которому в фундаментальном смысле придаёт сам автор. Терапевты же не порождают сюжет, который развивается в терапевтической беседе. Хотя они могут быть знакомы с множеством историй о жизни (и это даёт им возможность привлечь внимание людей к каким-либо значимым событиям, выступающим за пределы доминирующих историй), они не являются авторами в том смысле, в каком мы можем говорить об авторе литературного произведения. Скорее, терапевты поддерживают голоса людей, обращающихся к ним за консультацией, и отдают им приоритет в придании смысла избранным событиям жизни, при интерпретации связи между этими событиями и значимыми темами жизни, при умозаключениях о том, что это говорит о ценностях и смыслах людей и о том, что данные события позволяют утверждать об идентичности этих людей — и других, упомянутых в их историях. В то время как авторы литературного произведения занимают центральную позицию в развитии сюжета, терапевт с неё смещён.

Подводя итог, можно сказать, что в терапевтических беседах, складывающихся под влиянием метафоры пересочинения, понятия ландшафта действия и ландшафта идентичности помогают терапевту выстроить контекст, в котором люди обретают возможность сводить воедино, организовать в сюжет множество пропущенных, оставшихся без внимания, но значимых событий их жизни и придать им смысл. Эти понятия побуждают терапевта поддерживать людей в их движении к новым выводам о собственной жизни, многие из которых будут противоречить существующим «дефицитарным» (сосредоточенным на нехватке и неправильности) заключениям, связанным с доминирующими историями и существенно ограничивавшим их жизнь.

На примере анализа беседы с Лиамом и Пенни я проиллюстрирую применение понятий ландшафта действия и ландшафта идентичности в терапевтической практике. Разбор сопровождается диаграммами, которые отображают, как разворачивается терапевтическая беседа на карте пересочинения. Карта пересочинения состоит из двух горизонтальных линий, одна из которых — линия времени — это ландшафт действия, а вторая — ландшафт идентичности (сознания).

М. (рис. 2.1): Лиам, больше беспокоился за вас, чем за себя. Как вам кажется, о чём это свидетельствует? Можем ли мы, исходя из этого, понять, что для Лиама важно в жизни, что для него особенно ценно?

Слова и выражения, каким-то образом противоречащие доминирующим темам, обеспечивают подсказки, «точки входа» в альтернативные истории жизни людей. Переживание тщетности собственного бытия и отказ от действия были доминирующими в рассказе Лиама о его жизни, но, несмотря на это, Лиам выразил сильное беспокойство о маме. Я сначала отреагировал на это противоречие вопросами, которые помогли более подробно охарактеризовать его беспокойство. После этого я задал вопрос, который побудил Пенни задуматься о том, что беспокоит Лиама, и озвучить, что для него, возможно, важно в жизни. Это был вопрос, переводящий фокус внимания на ландшафт идентичности.

М. (рис. 2.2): Может быть, вы могли бы рассказать какие-нибудь истории о Лиаме, о его поступках, которые свидетельствовали бы о том, что для него было важным, ценным? Что-то, что помогло бы мне понять, как вам удаётся узнать это?

Пенни подтвердила, что слова Лиама о его беспокойстве за неё отражали высокую ценность, которую он придавал жизни Пенни; её он считал драгоценной. Этот рассказ о том, что Лиам считает ценным, может считаться выводом об идентичности. В ответ на это я попросил Пенни рассказать историю о поступках Лиама, которые отражали бы этот вывод. Это был вопрос, переводящий на ландшафт действия, потому что он вызвал к жизни рассказ о конкретных событиях из прошлого Лиама, который проиллюстрировал вывод о том, что Лиам считает в жизни важным.

М. (рис. 2.3): Пенни, а что сделал Лиам в то воскресное утро много лет назад? Как бы вы могли назвать этот его поступок?

Услышав историю о том, что Лиам отвлёк отца, бросив камень в окно, я спросил Пенни о том, как она могла бы назвать этот поступок. Хотя это событие было доступно для припоминания, оно не было охарактеризовано. Мой вопрос был первым из нескольких, которые обеспечили контекст для того, чтобы назвать этот поступок «протестом». Это был вопрос, переводящий на ландшафт действия, — описание некоего значимого, но прежде проигнорированного события в жизни Пенни и Лиама.

М. (рис. 2.4): Пенни, вы видели, как Лиам протестовал против того, чему вы подвергались, когда ему было всего лишь восемь лет. Что это говорит о нём? Как, на ваш взгляд, этот поступок, протест отражает его жизненные ценности?

Спустя семь лет после самого события действие Лиама — бросок камня в окно — определяется как «протест». Пенни играла ведущую роль в процессе именования. К этому моменту Лиам не был способен как-то отнестись к этому смыслу, который мама приписывала его действиям, это не вызвало у него никакого отклика. Вопрос о том, что этот поступок мог говорить о его личности, его ценностях, был одним из нескольких вопросов, переводящих на ландшафт идентичности. Они обеспечивали основу для подтверждения его храбрости и для озвучивания вывода о том, что для Лиама очень важна справедливость.

М. (рис. 2.5): Может быть, вы могли бы рассказать какую-нибудь историю из жизни Лиама? Что-то, что подтвердило бы ваше знание о том, насколько важна для него справедливость?

Лиам теперь был уже в большей степени вовлечён в развитие подчинённых историй его жизни. Это выразилось в его готовности понять, каким образом мама пришла в выводам о его храбрости, о том, насколько важна для него справедливость. Вопрос о событиях детства Лиама может расширить знание Пенни о его храбрости и ценности справедливости для него. Это был вопрос, переводящий на ландшафт действия, который воскресил в памяти Пенни историю про школьные обеды.

М. (рис. 2.6): А что это был за поступок? Вы мне сказали, что у вас было ощущение, будто Лиам чувствовал себя словно парализованным в жизни. Ну, так эта история вовсе не похожа на паралич или на то, что он «вообще пропащий».

Это был вопрос, направленный на ландшафт действия. Пенни ответила на него, обозначив действия Лиама по оказанию поддержки другим словом — «спасение». Лиам к этому времени уже более активно участвовал в подчинённой истории, и у него тут же возник отклик на это название поступка, совершённого им в шесть лет.

М. (рис. 2.7): Пенни, когда вы рассказали, как Лиам бросил камень в окно, я спросил вас о том, что этот поступок говорит вам о нем. Вы ответили, что он свидетельствует о мужестве Лиама, а также о том, что для него важна справедливость. А как его поступок по отношению к другим ребятам повлиял на ваше представление о нем как о человеке?

Обозначение, называние поступка шестилетнего ребёнка обеспечило надёжное основание для вопроса о том, как это понимание повлияло на образ Лиама у Пенни. Это был вопрос, переводящий на ландшафт идентичности, и он позволил сформулировать выводы об отношении Лиама к справедливости и его мечтах о том, какой должна быть жизнь. Эти выводы согласовывались с проявляющимся сюжетом и «уплотняли» его. На данный момент Лиам не только признал, что эти выводы вызывают у него отклик, он фактически подтвердил их.

М. (рис. 2.8): Вопрос такой: каким образом тебе становится понятно, что услышанное имеет отношение к тебе? Может быть, в последнее время в твоей жизни произошло что-то ещё, что соответствует тому, что мы о тебе узнаем? Может быть, есть что-то, что соотносится с тем, что мы уже слышали о твоём отношении к справедливости, и с тем, что твоя мама говорила о твоих ценностях, о мечтах маленького мальчика?

Так как Лиам к настоящему моменту уже подтвердил позитивное заключение о себе, которое не фигурировало на его карте в начале беседы, я почувствовал, что подошло время обратиться к Лиаму напрямую и выяснить дальнейшие этапы в развитии подчинённого сюжета. Вопрос, адресованный Лиаму побудил его пересмотреть события в недавнем прошлом, которые могли бы подтвердить вывод о его отношении к справедливости. Вопрос переводил на ландшафт действия и позволил Лиаму припомнить свой поступок: он поговорил с двоюродной сестрой о том, что отец с ними жестоко обращался. Эта инициатива была выражением его беспокойства и заботы о ней.

М. (рис. 2.9): Твоя мама сказала, что ты «протянул руку помощи» двоюродной сестре. Правильно ли было бы назвать этот поступок именно так, или, может быть, какое-то другое слово подошло бы больше?

Пенни присоединилась к Лиаму в пересказе истории о его разговоре с двоюродной сестрой и назвала этот поступок «протянуть руку помощи». Этот вопрос ориентирован на ландшафт действия, он приглашает Лиама поучаствовать в процессе именования его действия.

М. (рис. 2.10): Я узнал о поступках, связанных со спасением, я узнал о поступках, связанных с протестом, и я узнал о поступках, которые говорят о твоей готовности протянуть руку помощи. Все они являются частью твоей истории. Если их все объединить, о чем будет эта история?

К этому моменту Пенни и Лиам уже пересказали несколько историй о его поступках, которые были созвучны позитивным заключением Лиама о себе. Данный вопрос был направлен на ландшафт действия и предлагал Пенни и Лиаму связать, объединить эти истории в некую общую тему и дать обозначение этой теме. Тема спасения жизни, которую обозначил Лиам, составила «противосюжет», так как она существенным образом контрастировала с сюжетом доминирующей истории — ощущением парализованности.

М. (рис. 2.11): Хорошо. Значит, это про спасение жизни. Мне это о многом говорит. Пенни, как вам кажется, что это говорит мне о том, на что в жизни надеется Лиам, к чему он стремится?

Это был вопрос, переводящий на ландшафт идентичности, — он подталкивал к дальнейшей рефлексии о противосюжете в жизни Лиама для того, чтобы породить больше заключений о созвучной этому противосюжету идентичности. Такие заключения уже начали появляться в развитии подчинённой истории. Отклик на этот вопрос подтвердил, что у Лиама есть серьёзные убеждения, представления о том, что такое «правильно» и «неправильно», знания о том, что делает жизнь стоящей. А это позволило более чётко определить, в чём состояли его мечты о том, какой должна быть жизнь.

М. (рис. 2.12): И это тоже вписывается в возникший образ. У меня есть вопрос. Он о том, что мы сейчас о тебе узнали: о том, что для тебя важно, чему ты остался верен вопреки всему, о какой жизни мечтал и как это всё связано со спасением жизни... Если бы ты мог всегда помнить об этом знании, опираться на него, получать от него поддержку, как ты думаешь, какие возможности это открыло бы для тебя? Что бы ты смог сделать, какие шаги предпринять, чтобы они вписывались в эту историю?

В этом вопросе я обобщил те заключения об идентичности Лиама, которые были названы в ходе нашего разговора, и предложил Лиаму и Пенни подумать о возможностях для совершения поступков, которые оказались бы в гармонии с данными заключениями. Это был вопрос, ориентированный на ландшафт действия, он побудил Лиама и Пенни сделать набросок развития подчинённой истории в ближайшем будущем. В ответ на это Лиам согласился связаться с Даниэлом — старым другом, с которым он вместе учился в школе, но при этом они не виделись в течение восемнадцати месяцев.

М. (рис. 2.13): Если бы ты это сделал, что это был бы за шаг? Может быть, это был бы шаг, связанный со спасением, с протестом, с попыткой протянуть руку помощи? Или что-то ещё?

Это был вопрос, направленный на ландшафт действия. Я предложил Лиаму обозначить шаг, предложенный Пенни и принятый им самим. Этот поступок был намечен в качестве дальнейшего действия, связанного с намерением «протянуть руку помощи».

М. (рис. 2.14): Пенни, а если бы вы увидели, что Лиам позвонил Дэниэлу, о чем бы это свидетельствовало для вас? Какой смысл, по-вашему, это имело бы для Лиама?

Это был вопрос, направленный на ландшафт идентичности. Он побуждал поразмыслить о предложенной инициативе, связанной с тем, чтобы протянуть руку помощи. Он также вовлёк Пенни в порождение дополнительных позитивных заключениях об идентичности Лиама, которые были характерны для подчинённой истории.

Подобное зигзагообразное движение во времени характеризует беседу пересочинения. Задача этого движения в том, что подчинённые истории глубже укореняются в личной истории человека и уплотняются — мы находим подтверждение противо-сюжета в прошлом и насыщенно описываем его так, что он обретает форму и может активно развиваться.

В приведённом примере есть определённая регулярность, упорядоченность, которую трудно обнаружить во всех беседах пересочинения. Вопросы, переводящие на ландшафт действия и на ландшафт идентичности, не всегда следуют друг за другом в такой упорядоченной манере. В разговоре с Лиамом и Пенни было много других возможностей для развития насыщенной истории, и я убеждён, что в разные моменты для меня было равно возможно задать серию вопросов на ландшафт действия, прежде чем я задал очередной вопрос на ландшафт идентичности. Например, я мог бы более подробно расспросить о том, что привело к тому, что Лиам бросил камень в окно, и в результате мы бы получили рассказ о том, на чем основывался этот поступок. Возможно, это привело бы нас другим путём к истории про школьные обеды. Я мог бы также поинтересоваться особой связью между историей про школьные обеды, историей про камень, брошенный в окно, и историей про ситуацию с протягиванием руки помощи, тем, каким образом каждый из этих эпизодов был связан с последующим и, возможно, привёл к нему. Я мог бы задать все эти вопросы, прежде чем задать какой-либо вопрос на ландшафт идентичности.

Эти размышления о некоторых других возможностях развития насыщенной истории подчёркивают тот факт, что возможности, которые я выбрал, не были «единственно правильными ходами», просто в тот момент в разговоре они казались более доступными. Я не готовил вопросы заранее; мои вопросы были откликами на те ответы, которые я получал от Пенни и Лиама. Если бы я встретился с Лиамом и Пенни в какой-нибудь другой день, обстоятельства были бы иными, и я уверен, что наш разговор принял бы другое направление.

Независимо от того, какой путь выбран, карта беседы пересочинения может быть очень полезным путеводителем при движении в пространстве терапевтических бесед, которые приводят нас туда, где подчинённые истории насыщенно описаны. Для Лиама это обеспечило основание, знание, на которое он мог опираться, чтобы жить дальше. Лиам оказался в ситуации, где у него появилась возможность размышлять о действиях, которые он мог бы предпринять в гармонии с новой темой жизни и предпочитаемым представлениями о себе и о том, что он ценит в жизни.

Хотя я и продолжаю использовать термин «подчинённая история», но в ходе наших бесед, которые продолжались в течение нескольких встреч, становилось всё более очевидным, что произошёл сдвиг и эти истории уже не занимают исключительно подчинённое положение. Изначально подчинённый сюжет стал более значимым и начал превалировать над той историей о жизни Лиама, которая раньше была доминирующей.

По мере того как в моей терапевтической беседе с Лиамом и Пенни развивалась подчинённая история, ландшафты действия и идентичности, поддерживающие эту историю, описывались всё более богато и насыщенно. На ландшафте действия это происходило за счёт того, что я побуждал Лиама и Пенни связывать отдельные эпизоды его жизни в последовательность, разворачивающуюся во времени в соответствии со значимой темой. На ландшафте идентичности это достигалось тем, что я предложил Лиаму и Пенни занять позицию свидетелей по отношению к этим событиям, поразмыслить над ними, озвучить своё понимание того, что для Лиама важно в жизни, — понимание, возникшее из этих размышлений. Таким образом, вопросы, переводящие на ландшафт идентичности, запустили более активное состояние умственной активности у Лиама и Пенни. Кроме того, эти вопросы привели к возникновению:

   • Рефлексивных размышлений, которые были выражением субъективного восприятия (что Лиам и Пенни думали об этих событиях), выражением отношения (что Лиам и Пенни чувствовали в связи с этими событиями) или выражением знания (что Лиам и Пенни извлекли для себя в результате данных размышлений, чему они научились), выражением впечатления (что данное событие демонстрирует Лиаму и Пенни по поводу его или её жизни) и выражением догадки, предвидения (какое развитие они предполагали в будущем)[12]. Выделение отдельных форм трансформации опыта помогает конкретизировать возможные терапевтические вопросы. В контексте терапевтической практики вопросы о том, что люди думают о конкретных событиях («субъективность»), о том, что они чувствуют по поводу конкретных событий («отношение»), о том, чему они учатся, когда размышляют об этих событиях («знание»), о том, что эти события говорят о жизни другого человека («впечатление»), и о том, что эти события позволяют предсказать («предположение»), способствуют развитию ландшафта идентичности и уплотнению подчинённого сюжета.

   • Интенционального понимания (целей, смыслов, планов, надежд, упований и так далее) и понимания ценностей (убеждений, принципов, верований и т. д.).

   • Описания значимости интенционального понимания и осознания ценностей (Пенни, а на более поздней стадии и Лиам выразили энтузиазм в отношении некоторых намерений, отражённых в его действиях; они с большим чувством высказывались о ценностях, воплотившихся в этих поступках).

Другая характеристика вопросов, направленных на ландшафт идентичности, — использование сослагательного наклонения (Todorov, 1977), включение в структуру вопросов слов «если бы», «возможно», «вероятно», «может быть» и т. д. («позиция сослагательного наклонения»). Например: «К каким заключениям мы могли бы прийти в связи с этим?», «Как можно было бы понимать это событие?», «Что это могло бы сказать о том, что для тебя важно в жизни?». В моем разговоре с Лиамом эта позиция заместила собой настрой уверенности и неизбежности, который был постоянной характеристикой их рассказов о жизни, звучавших в начале беседы. Я убеждён, что использование сослагательного наклонения в беседе с Лиамом и Пенни способствовало высвобождению процесса интерпретации.

Из всех откликов, которые вызваны к жизни вопросами, ориентированными на ландшафт идентичности, именно интенциональное понимание и понимание ценностей являются наиболее значимыми для развития насыщенной истории. В следующем разделе я, следуя Брунеру, собираю их «под зонтиком» понимания в терминах интенциональных состояний и противопоставляю их пониманию в терминах внутренних характеристик. Последние более привычны как средство интерпретации человеческих поступков в современном мире.

В моей беседе с Лиамом и Пенни вопросы, направленные на ландшафт идентичности, изначально вызывали отклик в виде обозначения внутренних характеристик Лиама в связи с его действиями. В нем фигурировали заключения о «храбрости» Лиама, о его «сильных сторонах» и «потребностях». В рамках такого понимания поступки Лиама интерпретировались как внешние проявления некоторых специфических свойств или элементов, которые, как считалось, составляют фундамент его идентичности, — как нечто, что «излучается» или «проистекает» из центра его «самости».

Однако дальнейшие вопросы вызвали к жизни понимание в терминах интенциональных состояний. Поступки Лиама всё чаще понимались как нечто оформленное системой его ценностей, целей, убеждений, упований, надежд и обязательств. Подобное понимание не имело отношения к какому-либо представлению о сущностном «я» , но вместо этого обеспечивало рассказ о том, во что Лиам активно и с готовностью вовлекался, что он признавал, принимал и хотел воплотить в своих поступках, в жизни. Вместо того чтобы представлять его поступки как следствие, проявление его внутренней сущности, интенциональное понимание связывает их с более широкими областями жизни. Интенциональное понимание, к которому мы пришли в этой беседе, находилось в гармонии с определёнными жизненными темами, которым Лиам и Пенни придавали первостепенное значение. Именно понимание того, что люди ценят в жизни, является крайне важным для развития насыщенных историй.

Интерпретации в терминах внутренних характеристик представляют человеческий поступок как внешнее проявление конкретных внутренних сущностей или элементов самости, которые необходимо обнаружить в центре идентичности. Например, в контексте такой интерпретации поступки и действия человека могут интерпретироваться как проявления любого количества неосознанных мотивов, инстинктов, потребностей, желаний, драйвов, диспозиций, личностных черт, сильных сторон, личностных ресурсов и т. д. В соответствии с данной традицией понимания эти элементы или сущности являются универсальной характеристикой человеческой ситуации — они свойственны всем людям, просто в разной степени. Жизнь, жизненные действия и поступки являются производной либо от прямого выражения этих элементов, либо от искажения этих свойств и характеристик. Подобное искажение часто называется «дисфункцией» или «расстройством».

Понимание в терминах внутренних характеристик и свойств часто связывают с представлениями о внутрипсихических процессах, которые дают нам отчёт о механизмах, посредством которых элементы и сущности «самости» трансформируются в человеческое поведение. На пороге XX века представления о внутренних характеристиках и интрапсихических процессах породили особое понятие «бессознательного». Это достижение стало кульминацией определённого количества современных взаимосвязанных линий развития на протяжении предыдущих одного-двух столетий. Эти направления включали:

   • Развитие гуманистических понятий о наличии «человеческой природы», которая считается основой личного бытия и понимается как источник человеческого поведения.

   • Развитие понятия «самости» — некой сущности, которую следует понимать как нечто, представляющее собой центр личностной идентичности. Несмотря на то что идея самости является относительно новой в развитии мировой культуры, в настоящее время она пользуется большим успехом и считается само собой разумеющейся на Западе.

   • Прогрессивное развитие (начиная с XVII века) новой системы социального контроля, в которой «нормативное суждение» устойчиво заменило собой моральное суждение[13].

В течение последнего столетия понимание в терминах внутренних характеристик пронизало западную культуру насквозь. Оно встречается настолько часто и повсеместно, что обретает в наше время статус само собой разумеющегося как в профессиональной, так и в популярной психологии. Теперь люди верят, что личностные черты и сущностные характеристики самости всегда присутствуют в жизни людей и их необходимо обнаружить и раскрыть в процессе личностного роста и решения жизненных проблем.

По контрасту с понятиями о внутренних характеристиках понятия об интенциональных состояниях идентичности формируются на основе представления о способности влиять на собственную жизнь, можно сказать, воли к свершению, самонаправлению. Это представление описывает людей как активных посредников, «переговорщиков», обсуждающих смыслы и ситуации, в которых они оказываются в жизни, — как наедине с собой, так и в сотрудничестве с другими. Люди при этом представляются творцами предпочитаемых направлений собственной жизни. Они проживают свою жизнь в соответствии с намерениями, в соответствии с тем, что считают в жизни важным. Люди активно действуют, чтобы придать форму своему собственному существованию, чтобы достичь поставленных целей.

Согласно Брунеру (Bruner, 1990), значимость, приписываемая понятиям намерения, цели, смысла; вес, приписываемый понятиям ценности, верований, убеждений, обязательств; акцент на способность влиять на собственную жизнь, — всё это представляет собой теорию сознания, характеризующую многовековую традицию так называемой «народной[14] психологии»: «Во всех культурах одним из самых мощных, основополагающих инструментов является так называемая «народная психология» — набор более или менее взаимосвязанных, более или менее нормативных описаний того, что помогает людям чувствовать себя живыми, как функционирует наш собственный разум и разум других людей, как действовать в той или иной ситуации, как можно жить и почему человек выбирает тот или иной жизненный путь и т. д. Созданный новыми учёными-когнитивистами для выражения насмешливого отношения к таким интенциональным состояниям, как убеждения, желание и смыслы, термин «народная психология» оказался на удивление подходящим» (Bruner, 1990. С. 35 — 36).

Согласно этому определению, люди постоянно применяют народную психологию в повседневной жизни. Они используют категории интенциональных состояний, чтобы понять собственную жизнь и осмыслить поступки окружающих. Эти категории народной психологии дают людям целый набор представлений о том, что значит «жить полной жизнью», что помогает людям ощущать себя живыми, что им нравится, что их поддерживает и обеспечивает основу для отклика на действия других.

Народно-психологические понятия об интенциональных состояниях также выходят на передний план, когда люди пытаются понять, что же происходит в мире в целом. Брунер показал, каким образом интенциональные состояния и основанные на них интерпретации направляют попытки людей справиться с неожиданностями, создают основу для преодоления препятствий и кризисов, дают возможность примириться с тяжёлыми жизненными ситуациями и дилеммами в повседневной жизни.

Прослеживая историю вытеснения интенциональных состояний и связанных с ними интерпретаций из профессиональной и популярной психологии, Брунер доходит до конца XVIII—начала XIX века. При этом «разум», о котором идёт речь в народной психологии, в значительной степени уступил место «бессознательному» психологии, связанной со внутренними характеристиками.

Отмечая различие между интерпретацией, основанной на внутренних характеристиках и свойствах, и интерпретацией, основанной на интенциональных состояниях, и отдавая предпочтение последней в ходе бесед пересочинения, я не отвергаю полностью понимание жизни и идентичности в терминах внутренних характеристик. В рамках этого подхода есть множество чудесных интерпретаций, которые дают положительный эффект. В контексте терапевтических бесед подобное понимание можно признать и почтить.

Однако понимание, основанное на внутренних характеристиках, вряд ли приведёт к такому насыщенному описанию историй, которое, как правило, является результатом развития интерпретаций, исходящих из интенциональных состояний. Это происходит потому, что объяснения через внутренние категории имеют тенденцию:

   • уменьшать ощущение способности влиять на собственную жизнь (согласно интерпретациям, исходящим из внутренних характеристик, жизнь людей проживается элементами самости, определёнными аспектами внутренней сущности, а не определяется поступками, которые совершаются на основе намерений и ценностей человека);

   • изолировать, отделять людей друг от друга (согласно пониманию, исходящему из концепции внутренних характеристик и свойств, поведение и поступки человека совершаются им единолично, а не являются результатом того, что история его жизни переплетена с историями жизней других людей, соприкасается с ними общими значимыми темами);

   • уменьшать разнообразие (понимание на основе внутренних характеристик определяется глобальными нормами жизни, которые продвигают модернистский[15] идеал «инкапсулированного я» — идеал, прославляющий представления о самообладании, сдержанности, опоре на себя и самоактуализации).

В беседах пересочинения, как правило, происходит сдвиг по направлению к заключениям об идентичности в терминах интенциональных категорий, не важно, с чего начинается разговор. В моей беседе пересочинения с Лиамом и его матерью этот сдвиг был подчеркнут формой моих вопросов — определённым образом «предвзятых». Я специально старался предлагать рассматривать поступки Лиама в терминах ценностей: «Что это говорит вам о том, что для Лиама важно, что для него особенно ценно?», «Как вам кажется, что это отражает — в терминах ценностей Лиама?», «Если вспомнить события, которые произошли, когда ему было шесть лет, каким образом эти поступки повлияли на ваше представление о Лиаме как о человеке?», «Пенни, как вам кажется, что я, исходя из этого, думаю о том, на что Лиам надеется в жизни?», «Пенни, а если бы вы увидели, что Лиам позвонил Дэниэлу, о чем бы это свидетельствовало для вас? Какой смысл, по-вашему, это имело бы для Лиама?», «Как тебе кажется, что этот поступок будет отражать в связи с твоими планами на будущее?»

Я повторю: предпочтение заключений, исходящих из интенциональных категорий, не должно заставлять нас думать, что заключения о внутренних характеристиках вредны или бесполезны. Именно эти заключения, возникшие на более ранних стадиях моих разговоров с Лиамом, были позитивны, подтверждали человеческое достоинство и ценности Лиама. Однако именно интенциональное понимание в существенной степени способствовали развитию:

   • Ощущения, что жизнь Лиама связана с жизнями других людей, соприкасается с ними общими темами. Это было полной противоположностью чувству одиночества, изолированности, которое прежде полностью захватывало Лиама.

   • Переживания того, что он — знающий человек, является «знатоком» собственной жизни. Это полностью противоречило его переживанию потерянности, замешательства, неумения ориентироваться в жизненных вопросах.

   • Эмоциональных откликов на какие-то прежде проигнорированные, но значимые события его жизни. Это полная противоположность «уплощенности аффекта», отсутствию чувств, которые характеризовали его бытие прежде.

   • Размышлений о том, каким образом его жизнь, он сам, может выглядеть в глазах окружающих, что стало противоположностью переживания невидимости.

   • Предположений о доступных ему поступках, которые гармонировали бы с тем, что он ценит в жизни, а это было полной противоположностью переживаний безнадёжности и тщетности его жизни.

   • Проявлению свойственного Лиаму способа поддержания чувства сопричастности этим намерениям и ценностям, — что было противоположностью переживаниям отчаяния и пустоты.

Кроме того, интерпретации, основывающиеся на интенциональных состояниях, которые возникли в нашей беседе, обеспечили Лиаму переживание способности влиять на собственную жизнь, полностью противоречащее ощущению «паралича», доминировавшему прежде. Эти интерпретации также обеспечили основу для расширения предпочитаемого, желаемого переживания идентичности, представления о себе, обладавшего преемственностью, связывавшего настоящее, прошлое и будущее, а это было противоположностью его заключениям о том, что он человек «пропащий» и жизнь его «поломана».

Читателю может быть полезно представить себе ландшафт идентичности в виде «ячеек разума» — аналога картотеки, каталога с ящичками, в каждом из которых представлена значимая в данной культуре категория идентичности. В западной культуре эти категории будут включать такие внутренние характеристики или качества, как неосознанные потребности, инстинкты, желания, драйвы, диспозиции, личностные черты и свойства и т. д., а также интенциональные категории, такие, как смыслы, цели, упования, жизненная миссия, надежды, мечты, предвидение ценности, убеждения и обязательства. Именно в эти «ячейки разума», в эти ящички картотеки люди помещают заключения о том, кем являются они сами и другие люди. Представления о себе и отношение к себе определяют значимость, которая приписывается определённым событиям в жизни людей. Они развиваются в ходе рефлексии, размышлений об этих событиях и о тех темах, частью которых события являются. Все выводы, включая те, которые выражены в терминах внутренних характеристик и свойств, сильно воздействуют на поступки людей. Они придают облик жизни. Иначе говоря, облик жизни придают не какие-то «вещи» — мотивы и потребности и т. п., — но именно социально сконструированные заключения об этих «вещах».

Беседы пересочинения обеспечивают контекст для порождения многих заключений об идентичности, противоречащих тем, которые связаны с доминирующими историями жизни людей. По мере того как эти новые выводы оказываются в ящиках картотеки, они заполняют собой пространство, которое прежде занимали доминирующие заключения об идентичности. И тогда старые — проблемные — выводы начинают оказывать меньше влияния на бытие людей.

Ниже я приведу два дополнительных описания беседы пересочинения. Их я не комментировал с нарративной точки зрения. Я включил их в эту главу, чтобы у читателей была возможность провести свой собственный нарративно-терапевтический анализ этих бесед, а потом сравнить его с картой.

Вивьен

Вивьен, женщина в возрасте чуть за сорок, пришла ко мне на консультацию по направлению врача общей практики. За последние несколько лет она следовала лишь немногим рекомендациям, и для неё визит ко мне был шагом, вызывавшим очень сильную тревогу. Поэтому для моральной поддержки она пригласила с собой свою спутницу жизни по имени Адель. В начале первой встречи Вивьен сообщила мне, что в течение долгого времени страдает агорафобией и в силу этого её жизнь сильно ограничена. Кроме того, на протяжении восемнадцати лет она «боролась с пищевыми расстройствами» (в первую очередь с нервной анорексией и булимией). Я узнал, что Вивьен смирилась с тем, что ей придётся жить весьма ограниченной жизнью, но недавно при поддержке своей спутницы решила вновь предпринять усилия, «чтобы высвободить свою жизнь» из-под влияния сил, которые «так долго всё портили».

К моменту нашей третьей встречи Вивьен стала лучше осознавать некоторые аспекты своей жизни, которые до этого были от неё скрыты. Кроме всего прочего, она начала говорить о целях и смыслах, противоречивших затворническому образу жизни; о вкусах и стремлениях, противоречивших воздержанности; о желаниях, которые абсолютно расходились с теми, что навязывала ей нервная анорексия. Именно на этой основе Вивьен сформулировала относительно дерзкий план. Она решила возобновить общение с родственниками, с которыми практически не контактировала с детства, — это были две тётушки, дядюшка и двоюродный брат — и пригласить их на пикник, где будет и Адель. Вивьен выбрала этих родственников потому, что у неё остались тёплые воспоминания о взаимоотношениях с ними в детстве.

Вивьен решила устроить пикник по трём причинам. Во-первых, в детстве ей нравились пикники, и у неё остались о них хорошие воспоминания. Во-вторых, пикники проходят под открытым небом, и тем самым она бросит вызов тому образу жизни, который её заставила вести агорафобия. В-третьих, на пикнике все едят вместе, — а Вивьен не ела в присутствии других людей более десяти лет. Она надеялась, что выезд на природу и присутствие родственников добавят ей решимости в намерении освободить свою жизнь от агорафобии и нервной анорексии. Тем не менее этот план вызывал у неё сильную тревогу, она совершенно не была уверена в том, что ей удастся довести до конца задуманное.

Три недели спустя состоялась наша четвёртая встреча, и я узнал, что Вивьен реализовала свою задумку. Пикник состоялся, двоюродный брат, правда, не смог приехать, потому что был на каникулах. Вивьен сообщила, что не убежала и не спряталась, хотя находилась под открытым небом, и ей даже удалось немного поесть. Более того, в конце этого события она сказала о том, что это был первый случай за десять лет, когда она прилюдно ела, и что она очень тщательно подбирала людей, в чьём присутствии ей хотелось бы предпринять этот шаг, и была уверена, что именно эта компания поможет ей успешно осуществить свой план. Тётушки и дядюшка были очень горды тем, что она выбрала именно их, и сказали о том, как им было приятно при сём присутствовать.

Хотя это действительно было большим достижением с точки зрения Вивьен, я беспокоился, что она не удержится под натиском всех тех сил, которые так ограничивали её жизнь. Поэтому я начал расспрашивать Вивьен в надежде, что это сделает предпринятую инициативу весомой и она станет частью подчинённой истории жизни Вивьен.

М.: Да, вот это был пикничок. Вивьен, кажется, я понял, насколько важным было это достижение. Может быть, вы как-то можете назвать этот шаг, чтобы действительно признать его значимость?

Вивьен: Не знаю... На самом деле я не думала про название, не знаю, какое подойдёт.

М.: Но мне кажется, что это название не будет соответствовать тому, что было связано с сомнением в себе, с тем, что вы описали как «терять собственную жизнь».

Вивьен: Нет, нет. Никоим образом. Я бы сказала, что это скорее было про то, чтобы верить в себя.

М.: «Верить в себя». Если подумать, что этот поступок, связанный с верой в себя, сделал для вас возможным?

Вивьен: Что вы имеете в виду?

М.: У вас есть какое-нибудь ощущение того, каким образом этот шаг, связанный с верой в себя, повлиял на вашу жизнь? Может быть, вы стали по-другому относиться к себе, может быть, вы что-то узнали новое о собственной жизни, может быть, вы испытали чувство близости и общности с тётушками и дядюшкой? Ну, вообще что-нибудь?

Вивьен: Ну, одно я знаю точно — это то, что мы стали ближе с тётушками и дядюшкой. Я чувствую, что мы восстановили наши отношения; они такие милые люди. Да, ещё мы стали ближе с Адель.

М.: То есть частью результата этого поступка, связанного с верой в себя, стало то, что вы восстановили связь со значимыми для вас людьми. И как вы относитесь к этому достижению?

Вивьен: Что я могу сказать... Ну конечно, я счастлива, вот и все.

М.: А вы можете немного сказать о том, почему вы счастливы? Что-нибудь, что помогло бы мне понять, почему это для вас важно.

Вивьен: Это может прозвучать достаточно странно, особенно потому, что я была отделена от людей так долго, но я на самом деле считаю, что я компанейская, да, очень компанейская.

М.: Компанейская. Скажите мне, а что важно в жизни для компанейского человека?

Вивьен: Давайте подумаем...

Мои вопросы вовлекли Вивьен в дополнительное насыщение смыслом того поступка, который она совершила, организовав пикник и реализовав задуманное до конца. Однако, по моим прогнозам, статус этих действий останется под вопросом, если они не будут включены в историю её жизни, например, если этот шаг будет рассмотрен как одиночная инициатива, просто удача, случайность или результат каких-то необычных обстоятельств.

Этот статус «под сомнением» делает подобные действия уязвимыми, в результате вероятность того, что они смогут стать основой для продолжительных изменений, уменьшается. Поэтому я начал задавать вопросы, чтобы побудить Вивьен вписать совершённые ею шаги в историю её жизни. Поначалу это были совершенно прямые, непосредственные вопросы, направленные на ландшафт действия и побуждающие Вивьен описать недавнюю историю, предшествующую этому поступку: «Вы можете рассказать мне, что вы сделали, чтобы подготовить этот поступок воплотивший вашу веру в себя?», «Может, вы подумаете о том; что помогло вам подготовить почву для этого шага?», «Давайте подумаем о тех событиях, которые привели к этому шагу, как-то связаны с ним, и поговорим о любом из них».

Внезапно мы оказались вовлечены в беседу, посвящённую событиям и обстоятельствам, которые привели к этому пикнику и это включало шаги, предпринятые Адель, чтобы справиться со своей тревожностью, перед тем как позвонить родственникам и пригласить их на пикник. Кроме того, обзор недавней истории её действий способствовал некоторой драматизации событий самого пикника, включая те критические моменты, когда Вивьен переживала внутреннюю борьбу, присоединяясь к другим, когда они ели, и те действия, которые она предпринимала, чтобы совладать с тревогой в эти моменты. По мере того как эти шаги были включены в последовательность событий, разворачивающуюся во времени, я спросил Вивьен, как бы она могла назвать это достижение: «У меня появляется более ясная картина того, что привело к этому поступку, связанному с верой в себя. Как, по вашему мнению, можно было бы обозначить это достижение в целом? Если эти шаги являются частью определённого направления вашей жизни, как бы вы назвали это направление?» В ответ на эти вопросы Вивьен заключила, что это было про то, чтобы «вернуть себе свою жизнь».

На следующей встрече наш разговор снова вернулся к событиям пикника, и было похоже, что пришло время расширить нашу беседу.

М.: Вивьен, у меня возникло несколько вопросов на тему о том, что эти действия по возвращению себе собственной жизни могут сказать о вас как о человеке?

Вивьен: Ну, не знаю. Честно говоря, похоже, у меня нет ответа.

М.: Может быть, я могу спросить об этом Адель?

Вивьен: Да, давайте.

М.: Адель, мне бы было интересно услышать ваши размышления по поводу пикника. Наверное, у вас есть какие-нибудь мысли о том, на что опиралась Вивьен, когда совершала эти шаги. Может быть, соображения о том, что поддерживало её и помогло ей довести задуманное до конца. А возможно, есть какие-то идеи о том, что это может сказать нам о ценностях Вивьен, о том, что для неё важно. Что-то на эту тему.

Адель: Н а самом деле у меня достаточно много мыслей по этому поводу. Но в первую очередь мне приходит в голову, что это говорит о настойчивости Вивьен и её силе воли.

М.: «Настойчивости и силе воли». Вивьен, эти слова находят у вас какой-то отклик?

Вивьен: Да, пожалуй, да. Но я бы это такими словами не выразила.

М.: А какие-то другие слова удаётся найти?

Вивьен: Пока нет, но я чувствую, что всё-таки могу присоединиться к тому, что говорит Адель.

М.: Угу, хорошо. «Настойчивость и сила воли» — это не ваши слова, но вы можете отнести их на свой счёт.

Вивьен: Да.

М.: Мне любопытно, каким образом вам удаётся соотнестись с этими словами. Возможно, в вашей жизни в последнее время произошло что-то ещё, что также могло быть отражением настойчивости и силы воли?

Вивьен: Ну, мне кажется, может быть... нет, это не то.

Адель: Мне кое-что вспоминается. В выходные, не в эти, в предыдущие, мы разговаривали о том, что будем делать в субботу после обеда. Майкл, практически всегда в субботу после обеда мы проводим время вместе, только она и я. Это наше время. Я говорила о том, что надо бы в саду кое-что сделать, и я помню, Вивьен сказала что-то вроде этого: «Да, отличная идея, но я теперь другой человек, и у меня другие соображения». (Адель оборачивается к Вивьен.) И ты знаешь, я не припоминаю, чтобы ты что-то подобное говорила раньше.

Вивьен: А я и не говорила. Точно, не говорила. Уверена, что раньше я не говорила ничего подобного.

М.: Это совпадает с тем, что Адель говорит про настойчивость и силу воли?

Вивьен: Думаю, должно совпадать.

М.: Мне любопытно, а что ещё эта фраза «я другой человек, у меня другие соображения» говорит о вас или о ваших отношениях с Адель. Что вы думаете по этому поводу? Может быть, она отражает что-то, что важно для вас, или что-то, связанное с вашими отношениями с Адель?

Вивьен: Я думаю, что... Возможно, это говорит, что я немного себя ценю всё-таки. По крайней мере начинаю. И нельзя сказать, что меня как бы и нет вовсе.

М.: Вы высказали своё мнение, а это значит...

Вивьен: Это значит, что я, может быть, теперь больше ценю своё мнение, считаю, что моё мнение, хоть чего-то стоит, наконец.

М.: Как будто у вас есть...

Вивьен: Как будто у меня есть свой собственный разум, и я это ценю.

М.: Адель?

Адель: Я согласна. Это действительно про то, что Вивьен больше ценит собственное мнение, собственный разум, и мне кажется, что это ещё про то, чего мы достигли в наших отношениях.

М.: В каком смысле?

Адель: Я имею в виду доверие. Вивьен может мне доверять настолько, что может такое высказать вслух.

М.: То есть это ещё отражение доверия в ваших отношениях? Доверительных отношений?..

Вивьен: Да, это верно.

М.: А доверие всегда было?

Вивьен: Ну, я при всем желании не могла бы найти что-то, что было бы для меня важнее.

М.: Можете припомнить кого-нибудь, кроме Адель, кто тоже знал, что у вас есть настойчивость и сила воли? Кто-то, для кого было бы важно, что вы цените собственное мнение и собственный разум? Кто знал бы о значимости доверия для вас?

Вивьен: Это была бы Хелен. (Хелен была старшей сестрой Вивьен, старше её на четыре года. Она покончила с собой, когда ей было шестнадцать. До того момента она делала все, что могла, чтобы защитить Вивьен от насилия и жестокого обращения, которому они обе подвергались.)

Адель: Ну конечно, Хелен. По крайней мере по тому, что я о ней знаю.

М.: Можно я задам несколько вопросов по поводу Хелен, о ваших отношениях с Хелен? (Я уже кое-что узнал о Хелен на моей второй встрече с Вивьен и Адель.)

Вивьен: Раньше мне было сложно говорить об этом. Может быть, и сейчас будет сложно. Но вот прямо сейчас, я думаю, будет нормально. Я на самом деле хочу о ней поговорить сейчас, даже если это будет тяжело.

М.: Если бы Хелен могла быть здесь и приняла бы участие в этом разговоре, и я попросил бы её рассказать историю о том, что происходило, когда вы были маленькой, историю о вашей настойчивости и силе воли, о том, как вы ценили собственное мнение, или о том, как важно было доверие для вас — как вам кажется, что бы мы услышали?

Вивьен: Хелен очень обо мне заботилась, на самом деле. И она бы, наверное, много историй рассказала.

М.: А какая из них сейчас ярче всего перед вашим внутренним взором?

Вивьен: Она бы, наверное, рассказала вам про сложности, которые у меня как-то раз возникли в школе. Я помню, что для меня было всё чересчур, и я ни с чем не справлялась толком. И один учитель со мной жёстко поговорил, это было в седьмом классе, он ко мне вообще плохо относился, — у меня просто «крышу сорвало», это был просто... кранты. Меня понесло, я вообще почти ничего не помню, кроме того, что просто разнесла классную комнату, всё крушила. Помню только, что меня послали к директору, и я там должна была стоять, — мне казалось, что стояла я там много часов — и думать обо всем, что я сказала и сделала и как я теперь буду это исправлять. Однако я не соглашалась, что именно я была неправа. И тут внезапно пришла Хелен. Я не знаю, как она узнала, потому что старшие классы вообще были в другом здании, в целом квартале от нас. Она так наехала на директора, вы представляете? Она сказала, куда он должен пойти и как ему следует управлять учителями, и что за безобразие эта его школа и т. д. А потом она замахнулась на него, и... вот это была потасовка... и я тоже в неё ввязалась, и везде были люди, просто со всех сторон, и стало происходить что-то совершенно непонятное, и кажется, это продолжалось вечно. Да, у нас были проблемы, мы потом ещё от папы получили за это.

М.: Это очень трогательная история.

Адель: Да, я тоже про эти подробности ничего раньше не знала.

Вивьен: Да они как-то не всплывали. Может быть, я не хотела об этом думать, потому что после этого всё от плохого к худшему повернулось.

М.: Как вам кажется, что тогда Хелен ценила в вас?

Вивьен: Да мне и гадать не надо... Я знаю, что она ценила во мне упорство, то, что я не сдавалась.

М.: И ваш разум, ваше мнение...

Вивьен: Да, я уверена, она бы сказала, что ценила тот факт, что у меня есть собственное мнение.

М.: Как вам кажется, что это событие могло бы сказать Хелен о том, что для вас важно, чего бы вы хотели для себя в жизни?

Вивьен: О том, чего бы я хотела? Что для меня важно? Ну, я думаю как раз про доверие. Тогда оно между нами было таким сильным. И ещё то, что я не сдавалась. Хелен бы сказала, это значит, что я держусь за какую-то фантазию о том, какой могла бы быть жизнь.

М.: Фантазию? Может быть, какое-то другое слово подобрать?

Вивьен: Да, наверное, лучше сказать «надежду».

М.: Я могу поспрашивать про эту надежду?

Вивьен: Конечно.

Подробности критической ситуации в школе, а также размышления о том, как они могли бы подтвердить некоторые представления Хелен о Вивьен, послужили началом глубокой и трогательной беседы, которую я называю «беседа восстановления участия». Я не буду сейчас углубляться в детали, потому что вопрос восстановления участия освещается более подробно в следующей главе данной книги.

В конце беседы я попросил Вивьен подумать о том, что могло бы стать возможным для неё, если бы она помнила то, что Хелен знала о ней, и могла бы опираться на это знание, предпринимая дальнейшие шаги по «возвращению себе собственной жизни». Я также спросил и Вивьен, и Адель о том, какие условия нужно было бы создать, чтобы Вивьен могла находиться в контакте с этим знанием о себе. Отвечая на эти вопросы, Вивьен обозначила три шага, которые были бы созвучны с тем, что знала о ней Хелен. У Вивьен и Адель возникли идеи о том, что можно было бы сделать, чтобы это знание не забывалось, не исчезало из памяти в ближайшие недели. На следующей встрече я узнал, что Вивьен смогла осуществить два шага из трёх намеченных.

В течение восемнадцати месяцев у нас состоялось немало других бесед, которые способствовали дальнейшему развитию ландшафта действия и идентичности в рамках подчинённой истории на тему «вернуть себе свою жизнь». В эту историю были включены инициативы Вивьен, направленные на то, чтобы бросить вызов ограничениям агорафобии и диктату нервной анорексии. Во время последнего разговора через восемнадцать месяцев, посвящённого отслеживанию результатов, я узнал, что Вивьен создала для себя жизнь «там, во внешнем мире», и получала от неё удовольствие. Несмотря на то, что время от времени ей всё же приходилось бороться с неуверенностью, боязнью открытых пространств и с «огорчающими мыслями» по поводу питания и веса, они больше не были навязчивыми идеями.

На рисунке 2.15 мы можем увидеть то, как я картировал беседу пересочинения с Вивьен и Адель. Стрелочки, обращённые вверх, обозначают вопросы, направленные на ландшафт идентичности, а стрелочки, направленные вниз, означают вопросы, переводящие на ландшафт действия.

Дэвид

Дэвид, 11 лет, и его родители, Полина и Фред, были направлены ко мне социальными службами, активно работавшими с этой семьёй. После очередного кризиса, вызванного поступками Дэвида, Полина и Фред были близки к выводу, что больше уже ничего сделать невозможно. Они всерьёз думали о том, куда можно переселить Дэвида из родительской семьи. В начале первой встречи была возможность провести экстернализующую беседу по поводу проблемы и её воздействия на жизнь и отношения членов семьи. В этой беседе Полина и Фред, а потом и Дэвид, подключившийся к разговору, открыто и полно излагали своё переживание проблемы.

Когда экстернализующая беседа стала набирать обороты и проблема уже больше не идентифицировалась столь прочно с личностью Дэвида, настало время для того, чтобы выявить жизненные события, противоречащие намерениям проблемы. Отвечая на мои вопросы, Фред рассказал историю о том, как они всей семьёй недавно отправились на пляж. Фред встретил гам старого приятеля, и некоторое время они предавались воспоминаниям. К концу беседы Фред внезапно осознал, что именно сделало её возможной: его не звали ежеминутно разбираться с проблемами и безобразиями, которые Дэвид обычно учинял в такой ситуации.

М.: Вы не могли бы мне рассказать немного больше о том, почему сейчас важно поговорить об этом?

Фред: Ну, я Джеффа не видел чуть ли не двадцать лет, а в молодости это был мой лучший друг. Нам удалось так здорово поговорить про былые времена исключительно потому, что Дэвид не хулиганил. Я только потом понял, что причина была именно в этом.

М.: Дэвид, а ты это помнишь? Этот день на пляже?

Дэвид: Ага.

М.: И что для тебя там происходило?

Дэвид: Не знаю.

М.: А вы что думаете, Фред? Как вам кажется, что происходило для Дэвида?

Фред: Ну, может быть, это просто был один из тех редких моментов, которые иногда случаются, иногда же бывает... По какой-то причине Дэвид тогда со всеми ладил, это произошло само собой. Но тем не менее было очень приятно.

М.: Полина, а что вы думаете об этом?

Полина: Не знаю, меня с ними не было тогда.

М.: Дэвид, в тот день на пляже — ты туда отправился, чтобы искать проблемы на свою голову, безобразия учинять или для чего-то ещё?

Дэвид пожимает плечами. Майкл поворачивается к Фреду.

М.: А вы как думаете, Дэвид отправился туда, на пляж, чтобы учинять безобразия? Или для чего-то ещё?

Фред: Думаю, для чего-то ещё.

М.: Полина?

Полина: Ну да, я бы тоже сказала, что для чего-то ещё.

М. (ссылаясь на определённое понимание, возникшее в предыдущей беседе): Давайте вернёмся к тому, что мы поняли по поводу Безобразия-Хулиганства и того, к чему оно стремится. Безобразие-Хулиганство стремится разрушить дружбу с другими детьми, чтобы возник отрицательный образ Дэвида в глазах всех окружающих и в его собственных глазах, создать ему отрицательную репутацию, которая всех от него отпугнёт. Ещё оно стремится усложнить взаимоотношения Дэвида с его мамой и папой и вывести папу из себя.

Фред: Ну, в этот раз у Безобразия-Хулиганства ничего не получилось, и это уже что-то. Но ведь это было всего в течение одного дня, и даже не целый день, а всего час или два.

М.: Ну, не так важно, сколько времени это продолжалось, но если Дэвид не учинял безобразий, то что же он тогда делал?

Фред: Ну, мне кажется, Дэвид сопротивлялся Хулиганству. Должно быть, сопротивлялся успешно.

М.: Вот такая у вас догадка... Это можно назвать сопротивлением?

Фред: Ну, в этом случае я бы сказал «да». Да, я думаю, это подходит. И мне хотелось, чтобы это происходило чаще.

М.: Дэвид, а для тебя это подходит? Ты в тот день сопротивлялся тому, что Хулиганство пыталось заставить тебя делать?

Дэвид кивком выражает согласие.

М.: Понимаешь ли ты, что имеет в виду твой папа, когда использует слово «сопротивление»?

Дэвид отрицательно качает головой.

М.: Вы могли бы объяснить Дэвиду?

Фред: Ну, Дэвид, это вот что...

Фред рассказал Дэвиду, что он имел в виду под «сопротивлением», и это включало в себя несколько практических примеров поступков, типичных для сопротивления. Вскоре стало совершенно очевидно, что Дэвиду очень понравились эти описания. Тогда я спросил его, не думает ли он, что «сопротивление Хулиганству» — это вполне верное описание его поступков на пляже, и он, ни минуты не колеблясь, согласился с этим. Этот отклик привёл нас к беседе об актуальных и потенциальных последствиях выражения сопротивления в жизни Дэвида и в его отношениях с родителями и другими людьми.

По мере того как события этого недавнего визита на пляж приобретали новую значимость, я стал задавать вопросы, которые, как я надеялся, помогут Дэвиду и его родителям выстроить сюжет, историю из этих событий.

М.: Дэвид, мне очень любопытно, как тебе удалось сопротивляться Хулиганству тогда, на пляже?

Дэвид пожимает плечами.

М.: Может быть, тебе в голову приходит что-нибудь, что произошло до этого, нечто, что помогло тебе подготовиться к тому, чтобы таким образом сопротивляться Хулиганству? Можешь ли ты вспомнить что-нибудь?

Дэвид отрицательно качает головой.

М. (поворачивается к Полине и Фреду): Заметили ли вы что-нибудь в жизни Дэвида до этой поездки на пляж, что могло бы подготовить его к сопротивлению, послужить основой для него?

Полина: Мне ничего в голову не приходит. У нас с Дэвидом был столько сложностей, а в последний год всё только хуже становилось. У нас не было ровных периодов, если вы об этом.

М.: Фред?

Фред: И мне ничего в голову не приходит. Мне кажется, это просто случайность.

М.: То есть ни один из вас не заметил ничего такого, что могло бы подготовить вас к тому, что Дэвид сделал на пляже?

Полина: Нет.

Фред: Нет.

М.: Дэвид, а если никто ничего не заметил, можно ли сказать, что ты готовился к этому событию втайне, а потом всех удивил?

Дэвид пожимает плечами.

М.: Я спрашиваю про разные секретные приготовления. Потому что ты же всех этим удивил, правда?

Дэвид ухмыляется и кивает согласно.

М.: А что означает сейчас твой кивок, Дэвид?

Дэвид: Да, это был секрет.

М.: Кто бы мог подумать!..

Фред: Мы...

Полина смеётся.

М.: О'кей, Дэвид, поделись с нами своим секретом, ладно? Как ты к этому подготовился? К чему ты готовился? На что настраивался?

Дэвид: Ну, я... ммм... эээ... я... в общем, короче, это был в предыдущее воскресенье. Я вляпался в такое безобразие в субботу... и в воскресенье поздно встал.

Полина: Точно. У нас полиция в доме была и всё такое, в общем ужас какой-то.

М.: Нда. Невесело. Давай вернёмся к тебе, Дэвид.

Дэвид: Ну, в общем, было воскресенье, и я встал поздно. Я посмотрел в зеркало в ванной, и, надо сказать, не понравилось мне то, что я там увидел. Я посмотрел на раковину, а потом снова в зеркало и сказал себе: «Сынок, что-то с этим надо делать, а то жизнь твоя будет смыта в канализацию».

Полина и Фред озадаченно смотрят друг на друга.

М.: И с этого всё началось?

Дэвид: Ага.

М.: Ну, это уже что-то! И каким образом это подготовило тебя к тому, чтобы сопротивляться Хулиганству тогда, на пляже?

Дэвид: Не знаю. Но точно помогло.

М. (поворачиваясь к Полине и Фреду): Как, по вашему мнению, связано между собой то, что Дэвид сделал в воскресенье утром, и то, что он сделал неделю спустя на пляже, чтобы оказать сопротивление Хулиганству?

Отвечая на этот вопрос, Полина и Фред начали размышлять о возможной связи между двумя описанными событиями. Дэвид в дальнейшем подтвердил некоторые из этих рассуждений. Именно в этих рассуждениях и в подтверждениях, которые дал Дэвид, его действия, направленные на сопротивление Хулиганству на пляже, были включены в последовательность событий, которая разворачивалась в течение недели. События на пляже не были больше «из ряда вон выходящими», но были встроены в возникающий сюжет. Исходя из этого, я решил, что настало время попросить Дэвида назвать тему или сюжет этой истории.

М.: Хорошо. Теперь нам становится яснее, что это были за события. Дэвид, я понимаю, что тебе слово «сопротивление» кажется подходящим для обозначения того, что ты делал на пляже. Но может быть, есть какое-то другое слово, которое могло бы подойти для этого всего целиком? Начиная с того, что ты сделал в воскресенье утром и заканчивая сопротивлением Хулиганству на пляже. Может быть, есть какое-то другое слово, которым можно обозначить то, что ты делаешь со своей жизнью?

Дэвид пожимает плечами.

М.: То есть, ты в это время не поддавался Хулиганству и двигался совсем не в том направлении, которое тебе указывало Хулиганство?

Дэвид: Не-а.

М.: Значит, это было какое-то другое направление. А как бы можно было его назвать? Есть идеи?

Дэвид: Ну, э, ну я думаю, что это про то, чтобы вернуться к себе, освободиться из-под власти Хулиганства. Вот как бы я назвал это.

М.: «Вернуться, или освободиться из-под власти Хулиганства». Вот о чем это все.

Дэвид: Да.

М. (поворачиваясь к Фреду и Полине): А вы об этом знали?

Фред: Ну, точно нет.

Полина: И я не знала. Я думала, что никогда такого не услышу.

М.: Значит, это сюрприз. И поэтому на мой следующий вопрос ответить будет сложнее.

Фред: Ну, давайте послушаем.

М.: Решение Дэвида освободиться из-под власти Хулиганства... Что оно вам говорит о нем самом, влияет ли оно на то, как вы его видите, на образ Дэвида, который у вас возникает? Может быть, это вам что-то говорит о том, чего Дэвид реально хочет в своей жизни?

Полина: Мне кажется, что он... мне это говорит про его целеустремлённость. Я всегда знала, что у него это есть. Он очень «упёртый» ребёнок. Но разница в том, что в этот раз он сделал так, чтобы «упертость» работала на него, а не против него, да. И в общем-то не против нас.

М.: А вы что об этом думаете, Фред?

Фред: Ну, я не знаю... но попробую сказать. Мне кажется, что это про стремление, про то, что Дэвид к чему-то стремится. Я думаю, он стремится что-то сделать со своей жизнью, чтобы двигаться дальше, чтобы были друзья, чтобы в его жизни могло возникнуть нечто иное.

М.: Дэвид, как тебе это? Как ты думаешь, мама и папа правильно понимают про «упертость», которая работает на тебя, а не против тебя и не против них? И что ты думаешь о том, что сказал папа: что ты, возможно, хочешь сделать что-то хорошее со своей жизнью?

Дэвид: Так и есть.

М.: И каково это тебе? В смысле, каково это тебе — знать, что родители тебя правильно понимают?

Дэвид расплывается в улыбке.

М. (поворачиваясь к Полине и Фреду): А каково вам двоим осознавать, что вы что-то правильно понимаете про Дэвида?

Полина: Это тоже сюрприз. Нам понадобится много времени, чтобы к этому привыкнуть. Но это хорошо, очень хорошо. Было бы только этого больше, вот было бы здорово.

Фред: Да, я согласен с этим.

М.: А мне любопытно, правда ли, что вот эти открытия, достижения в жизни Дэвида, о которых мы сейчас говорим, совершенно новые — или, может быть, можно проследить их историю по каким-то другим событиям?

Фред: Это про что?

М.: Ну я думал, что, вероятно, вы можете рассказать мне какие-то истории из детства Дэвида, которые бы соответствовали этой «упертости» и желанию сделать со своей жизнью что-то хорошее? Или, может быть, какие-то другие истории о «подготовке втайне»? А может, о том, чтобы освободиться из-под власти хулиганства? Истории из прошлого? Вот что-нибудь в этом роде.

Фред: Когда вы спрашиваете об этом, я вспоминаю про один случай, когда Дэвид был маленький, лет пять, может, шесть. Помнишь, Полина? Мне кажется, это было в воскресенье, в послеобеденное время. Я готовил ужин, и мы услышали, как Дэвид зовёт нас с улицы, он громко кричал. Я подумал: «Ну что там за безобразие?» — и мы выбежали наружу. И увидели, что Дэвид ехал на огромном двухколесном велосипеде вверх по улице, вихляя из стороны в сторону, это выглядело ужасно опасно. И тут он отпустил руль и закричал: «Смотрите, без рук!» Мы просто оцепенели.

Полина: Мы вообще ужасно поразились. Потому что не знали, что он умеет кататься на двухколесном велосипеде.

М.: Опять готовился втайне?

Полина: Да, снова готовился втайне. И столько упорства, решительности!

Дэвид ухмыляется и явно с большим удовольствием слушает пересказ этой истории.

Фред: Ну, было ещё кое-что, но мы об этом прямо сейчас говорить не будем.

М.: И что это было?

Фред (пытаясь смягчить удар): Мы не будем говорить о том, откуда взялся велосипед. Это не был велосипед Дэвида, и друзей с таким велосипедом у него тоже не было.

Дэвид выглядит немного пристыженным, но, очевидно, всё ещё в полном восторге от пересказа этой истории.

М.: Дэвид, правильно я понимаю, что твой план был — удивить родителей?

Дэвид: Да, думаю, да.

М.: Ты можешь согласиться с тем, что ты таким образом показывал, что можешь заставить свою «упертость» работать на тебя, и что ты можешь делать хорошее что-то со своей жизнью?

Дэвид ухмыляется и кивает.

М.: Хорошо. Тогда можно я задам тебе ещё несколько вопросов на эту тему? Как ты думаешь, что это говорит о тебе, и о том, какой бы ты хотел видеть свою жизнь? Я буду спрашивать твоих родителей тоже, буду обращаться к ним за помощью по мере нашего разговора.

Эти вопросы стали началом беседы, в результате которой возникли ещё несколько выводов о Дэвиде, которые противоречили тому, что пыталось всем внушить Хулиганство, так плотно и постоянно преследовавшее Дэвида до того. Выводы послужили основой для вопросов, касающихся других историй из жизни Дэвида, подтверждавших эти заключения. Дэвид сам рассказал несколько историй. Вскоре я уже вместе с ним и его родителями размышлял о том, как могли бы развиваться их действия в этом направлении в ближайшем будущем: «Дэвид, а если бы ты опирался на решение о возвращении из-под власти Хулиганства, если бы ты, уйдя сегодня отсюда, продолжил двигаться в этом направлении, как тебе кажется, каким мог бы быть следующий шаг? Можно, я спрошу об этом и твоих маму и папу чтобы они помогли нам своими идеями? Но, в конце концов, решать будешь именно ты».

С помощью родителей Дэвид высказал несколько идей о том, что может способствовать его возвращению из-под власти Хулиганства. Он сказал, что у него есть ещё несколько идей, но это секрет. Я спросил Полину и Фреда о том, что они могли бы сделать, чтобы создать поддерживающую атмосферу, для того чтобы Дэвид мог втайне работать над этими идеями и готовиться к освобождению из-под власти Хулиганства. Затем я обсудил с Дэвидом, устраивает ли его это. Я очень чётко заявил о том, что у меня нет никаких ожиданий, никаких требований по отношению к тому, чтобы Дэвид обязательно реализовал какую-либо из этих идей.

В течение нескольких терапевтических сессий Дэвид успешно воплощал эти (и другие) идеи в жизнь и достиг успеха в возвращении из-под власти Хулиганства. На этом пути Фред и Полина по очереди удивляли его, делали ему приятные сюрпризы, чтобы Дэвид действительно чувствовал поддержку и мог спокойно готовить очередные шаги по освобождению от власти Хулиганства. Когда я созванивался с ними спустя шесть, а затем восемнадцать месяцев, чтобы выяснить, как обстоят дела, я узнал, что помимо нескольких небольших срывов, в остальном всё развивается нормально, отношения Дэвида и его родителей складываются хорошо.

Рисунок 2.16 показывает, как я разметил на карте беседу пересочинения с Дэвидом и его родителями. Стрелочки, направленные вверх, обозначают вопросы, направленные на ландшафт идентичности, а горизонтальные стрелочки и стрелочки, направленные вниз, обозначают вопросы, направленные на ландшафт действия.

В этой главе я представил карту бесед пересочинения, использовав приёмы нарративной практики. Эта карта основывается на аналогии «жизни как текста», в которой истории считаются состоящими из ландшафта действия и ландшафта сознания. Карта бесед пересочинения предоставляет терапевту руководство по выстраиванию бесед, позволяющих заново развить и усилить подчинённые истории в жизни людей. Именно укрепление, усиление этих подчинённых сюжетов обеспечивает людям основу для того, чтобы преодолевать проблемы и сложные жизненные ситуации, находясь в гармонии с особо важными, ценными жизненными темами. В ходе бесед пересочинения эти ценные жизненные темы становятся всё более насыщенными и осознаваемыми.

Карта бесед пересочинения была ядром моей терапевтической практики в течение многих лет. Мне всегда было очень любопытно расспрашивать и узнавать о жизненных событиях, участвовать в богатых, насыщенных беседах о жизни. Нарративный анализ создания историй продолжал подпитывать это любопытство, и я понимаю, что всегда и всё больше чувствую себя заинтригованным жизнью и со всё большим энтузиазмом отношусь к терапевтической практике.

Когда я писал эту главу, я надеялся представить относительно понятный рассказ о том, каким образом «творчески применяется нарративный модус» в терапевтической практике. Так как, разрабатывая эту карту, я опирался на работы Джерома Брунера, мне кажется очень подходящей для завершения этой главы следующая цитата, точно отражающая чувства, непосредственно относящиеся к описанным здесь приёмам нарративной практики.

«Творческое применение нарративного модуса[16] приводит... к созданию хороших историй, захватывающей драмы, правдоподобных... исторических повествований. Оно имеет отношение к человеческим намерениям или намерениям «очеловеченных» существ, их действиям, поступкам, коллизиям, с которыми они сталкиваются, и последствиями поступков, отмечающих их жизненное движение. Это стремление вместить вневременные чудеса в конкретику опыта и разместить этот опыт во времени и пространстве. Джойс считал, что конкретизация повествования — это оживление, «одушевление» обыденности» (Bruner, 1987, с. 13).

Беседы, способствующие восстановлению участия (re-membering)[17] значимых других в жизни человека, опираются на представление о том, что идентичность основывается на «жизненном сообществе», а не на некоем «ядре Я» , изолированном, инкапсулированном Я. Это жизненное сообщество можно сравнить с клубом, членами которого являются значимые другие из прошлого, настоящего и планируемого будущего человека. Их голоса оказывают влияние на конструирование идентичности человека, на формирование его личности. Беседа, направленная на восстановление участия значимых других, обеспечивает для людей возможность пересмотреть их членство в своём жизненном клубе, повысить статус одних членов клуба и понизить статус других, признать членство каких-то людей, а кого-то лишить членства, кому-то дать право оказывать влияние на жизнь человека, а кого-то дисквалифицировать, лишить таких полномочий.

Беседы, направленные на восстановление участия значимых других в жизни человека — это не просто пассивное воспоминание, но целенаправленное вовлечение, проживание заново истории взаимоотношений со значимыми другими или с какими-то иными фигурами в настоящем и возможном будущем. Существует множество возможностей для того, чтобы выявить, кто именно является членом жизненного клуба, чьё участие может быть пересмотрено или восстановлено. Это могут быть не только непосредственные знакомые человека. Существенное влияние на его жизнь могут оказывать, например, авторы книг или любимые персонажи из кинофильмов, комиксов. Более того, это не обязательно должны быть люди — ими могут оказаться детские плюшевые игрушки или любимые домашние животные.

Джессика

Джессике за сорок. Она обратилась ко мне по поводу последствий жестокого обращения и насилия, которому её подвергали родители, когда она была ребёнком и подростком. Жестокое обращение и насилие Джессика переносила в изоляции, и борьба с последствиями этой травмы являлась существенной темой её жизни. Эти последствия включали и крайне негативные выводы Джессики о себе. Она считала, что абсолютно бездарна, никчёмна и что в жизни у неё нет никакой надежды. Из-за того отчаяния, которое всегда присутствовало в её жизни, Джессика много раз была близка к тому, чтобы наложить на себя руки. Но она выжила, и мне было очень интересно, что именно хотя бы минимально поддерживало её в эти критические моменты. В ходе бесед я узнал, что Джессике удалось каким-то образом сохранить слабую надежду, что когда-нибудь в будущем её жизнь может стать иной.

Я начал расспрашивать Джессику об этой надежде. Мне очень хотелось узнать, каким образом ей удалось сохранить эту надежду, не утратить связь с ней, несмотря на всё пережитое. Мне также очень хотелось узнать о каком-то опыте, о переживаниях, которые могли бы подтвердить для Джессики обоснованность этих надежд. Отвечая на мои вопросы, она начала рассказывать историю о соседке, которая, как казалось Джессике, могла сыграть существенную роль в подтверждении и поддержании этой надежды. В течение примерно двух лет, пока семья Джессики не переехала (ей тогда было девять лет), эта соседка брала Джессику к себе, когда той было больно и плохо. Кроме всего прочего, она утешала Джессику, обнимала её, кормила, когда та была голодна, научила её шить и вязать — это были любимые занятия соседки. Я попросил Джессику более полно описать, какой вклад внесла в её жизнь соседка, и поразмыслить, что этот вклад может сказать нам о том, как именно соседка воспринимала её, что ценила в ней.

   • Джессика, как вам кажется, почему соседка брала вас тогда к себе?

   • Как вы думаете, почему она внесла в вашу жизнь такой вклад?

   • Может быть, она видела что-то такое, чего ваши родители в вас не замечали?

   • Как вам кажется, что именно она видела такого, что для ваших родителей было невидимо?

   • Знаете ли вы, что именно она ценила в вас, а другие не замечали?

Отвечая на эти вопросы, Джессика начала озвучивать совсем иное представление о себе, и оно включало в себя положительные выводы и понимание того, что она обладает самоценностью. Вначале положительные заключения обозначались весьма осторожно, было совершенно понятно, что Джессика очень удивляется, слыша из собственных уст такое описание себя. По мере того как наша беседа разворачивалась, заключения о том, что она обладает самоценностью, стали гораздо прочнее и твёрже. Это обозначило первый шаг перестройки идентичности Джессики.

После того как мы пересмотрели вклад соседки в жизнь Джессики, наш разговор повернул к повествованию о встречном движении, а именно о том, что Джессика внесла в жизнь соседки. Сама идея о том, что она, маленькая девочка, пережившая такую сильную травму, могла внести вклад в чью-то жизнь, оказалась для Джессики удивительной. Ей всегда казалось, что она — пассивный реципиент того, что соседка давала ей, что в этих отношениях Джессика сама была всего лишь пассажиром. В силу этого глубоко укоренившегося одностороннего описания отношений с соседкой, для меня оказалось необходимым с помощью вопросов простроить систему опор, которая позволила бы Джессике сформулировать и присвоить знания о вкладе, внесённом ею в жизнь соседки. Эта система опор была выстроена с помощью следующих вопросов:

   • Приняли ли вы приглашение соседки присоединиться к ней в занятиях, которые, очевидно, были для неё очень важны, — к вязанию и шитью? Или вы отказали ей в этом предложении?

   • Когда она вам сделала это предложение, присоединились ли вы к ней, открылись ли вы этому столь ценному для соседки интересу, или продолжали оставаться закрытой?

   • Присоединяясь, открываясь таким образом, проявляли ли вы уважение, почтение, признавали ли вы, что она делится с вами чем-то очень ценным для неё, или ваш отклик обесценивал её занятия?

   • Как вам кажется, что чувствовала соседка в тот момент, когда вы открыто и с уважением решили разделить с ней интерес к вязанию и шитью? Что это значило для неё?

   • Есть ли у вас какие-нибудь соображения о том, что это уважительное отношение могло внести в её жизнь?

   • Как могла измениться её жизнь вследствие вашей открытости и отзывчивости?

Отвечая на эти вопросы, Джессика начала разрабатывать историю вклада, который она внесла в жизнь соседки. При этом она испытывала восторг, но также и много других сильных чувств. Временами в процессе беседы она плакала и не могла найти слов.

Развитие истории о вкладе Джессики в жизнь соседки обеспечило основания для вопросов, побуждавших её к дальнейшей рефлексии. На этот раз вопросы были о том, каким образом отклик Джессики мог повлиять на переживания соседки, её представление о себе и своих жизненных целях; как этот отклик мог подтвердить и укрепить ощущение соседки, что её ценности и цели важны для других людей; как он мог обогатить её понимание смысла собственной жизни.

   • Как, по вашему мнению, это всё могло повлиять на представление соседки о том, ради чего она живёт?

   • Может быть, это укрепило её чувство причастности неким важным жизненным ценностям?

   • Если так, то как вам кажется, что это могли бы быть за ценности?

   • Как это могло бы повлиять на представление соседки о том, что в жизни важно?

   • Как вы думаете, изменилось ли каким-нибудь образом её представление о себе и своей жизни из-за того, что она была знакома с вами и общалась с вами таким образом?

Джессику очень глубоко затронули эти и другие подобные вопросы, и на этом этапе нашей беседы она много плакала. Идея, что, возможно, она внесла особый вклад в жизнь соседки и в её представление о себе, захватила Джессику, переполнила её чувствами. До этого она предполагала, что её отношения с соседкой — явление одностороннее. Последствия осознания того, что это могли быть двусторонние отношения, стали для Джессики потрясением: «Я думала, что я всем мешаю жить! Кто бы мог подумать, что семилетняя девочка могла внести какой-то вклад, могла дать что-то хорошее другим? Когда мы сейчас об этом разговаривали, я чувствовала, что со мной происходит что-то странное. Я не знаю, о чем это все, но думаю, это оттого, что в первый раз за всю жизнь я чувствую уважение к той маленькой девочке, которой я была».

Месяцы спустя, когда мы пересматривали ход наших встреч, Джессика отметила, что эта первая терапевтическая беседа была поворотной точкой в её жизни. Тот разговор позволил ей переосмыслить многие аспекты своей жизни, увидеть то, чего она раньше не замечала. Теперь Джессика смогла понять: многое в жизни она делала под влиянием соседки, и как в своё время соседка помогла ей, так и она помогала другим. В частности, она разыскивала женщин, пострадавших в детстве от насилия, чтобы помочь им. Таким образом она воздавала должное соседке. Эта беседа оказалась поворотным моментом в жизни Джессики, в результате крайне негативные заключения о себе постепенно развеялись и были заменены положительными выводами. С этого момента Джессика всё больше освобождалась от негативных представлений о себе и своей жизни, которые переполняли её раньше, всё меньше зависела от них.

В дальнейших исследованиях метафоры «снова сказать "здравствуй"» и после прочтения работ Барбары Майерхоф (Myerhoff, 1982, 1986), антрополога и культуролога, я начал называть терапевтические беседы, сосредоточенные на исцелении от переживания горя, «беседами, направленными на восстановление участия». В четвёртой главе я даю краткое описание работы Майерхоф в сообществе престарелых евреев в Венисе, пригрооде Лос-Анджелеса. В этой работе она вводит метафору «восстановления участия» (re-membering). Здесь я всего лишь кратко коснусь того, какое значение Майерхоф (Myerhoff, 1982) придавала восстановлению памяти о жизни людей в контексте проектов идентичности[19] членов этого сообщества:

«Чтобы обозначить этот особый тип воспоминания, можно использовать термин «восстановление участия», привлекая внимание к пересмотру статуса отдельных членов сообщества, значимых фигур, принадлежащих жизненной истории человека, образа себя-прежнего, а также других людей, которые являются частью истории. Восстановление участия, таким образом, является целенаправленным, осмысленным объединением насыщенных смыслом образов, существенно отличающимся от пассивного созерцания фрагментарных картин воспоминания и чувств, которые сопровождают любую другую деятельность в нормальном потоке сознания» (С. 111).

Такое определение восстановления участия вызывает в сознании людей образ, метафору жизни человека и его идентичности как некоего клуба или социального объединения. Членами этого жизненного объединения или клуба являются значимые для человека фигуры из его прошлого, а также настоящего, те, кто влияет на его представление о себе. Беседы, направленные на восстановление участия, обеспечивают возможность для людей осуществить пересмотр «членского состава» своих жизненных объединений, и это открывает возможность для реконструкции идентичности, изменения представления о себе и отношения к себе. Майерхоф перечисляет некоторые из социальных механизмов, которые способствуют пересмотру состава собственного жизненного клуба:

«Частная жизнь и жизнь сообщества, правильным образом вспоминаемая и «населённая», — это интерпретация. При этой форме анализа необходимо насыщенное описание. Это подразумевает установление связей между общими ценностями и символами группы и конкретными историческими событиями. Частности приглушаются, уравниваются с большими темами и рассматриваются как конкретные примеры предельных ценностей и смыслов» (С. 111).

Восстановление участия, по определению Майерхоф, способствует развитию «многоголосного» чувства идентичности, осмыслению собственного бытия и достижению ощущения гармонии путём «упорядочения» жизни. Именно за счёт восстановления участия жизнь «обретает облик, форму и простирается как назад, в прошлое, так и вперёд, в будущее» (Там же).

Знакомство с этой идеей позволило мне по-иному взглянуть на беседы, основанные на метафоре «снова сказать "здравствуй"», и привело к более полному пониманию того, что именно способствует положительным результатам этих бесед. Открытие так вдохновило меня, что в результате я стал гораздо чаще использовать соответствующие вопросы в моей работе, и не только во время консультаций по поводу переживаний горя и утраты.

Я полагаю, что практика восстановления участия в целом важна для терапевтических бесед, потому что открывает людям возможность изменить то, что для них было настолько изолирующим. У людей появляются возможности бросить вызов доминирующим в западной культуре представлениям об идентичности, которые ассоциируются с конструированием инкапсулированного «я», с нормами, подчёркивающими необходимость владения собой, самоограничения, самоактуалиэации, самомотивации и умения полагаться на себя. Эти современные западные социально-культурные силы, продвигающие изолированную, одноголосную идентичность, по сути создают условия для возникновения многих проблем, с которыми люди с обращаются за помощью к терапевтам. Беседы, направленные на восстановление участия, обеспечивают противоядие и способ противодействия этим силам. Они также указывают людям альтернативные пути понимания себя и отношения к себе. В терапевтическом контексте беседы, направленные на восстановление участия:

   • Актуализируют представление о жизни как о клубе, сообществе. Идентичность при этом считается жизненным сообществом, объединением, по контрасту с представлением об идентичности как инкапсулированном «я». Побуждают к развитию представлений об идентичности, учитывающих важность вкладов, вносимых другими людьми в нашу жизнь и в наше понимание самих себя.

   • Способствуют развитию «многоголосного» чувств идентичности, вместо одноголосного, характерного для инкапсулированного «я». Многоголосное чувство идентичности помогает людям осознавать, что их жизнь соединена с жизнями других людей, соприкасается с ним общими важными темами. В беседах, направленных на восстановление участия, фигурируют положительные, но не героические заключения о собственных действиях в жизни и о себе самом.

   • Открывают возможности для пересмотра «членского состава» жизни человека; это достигается в основном за счёт признания определённых участников и повышения их статуса. Таким образом кому-то предоставляется больше прав оказывать влияние на «содержание» идентичности человека, его представлений о себе, в результате чего какие-то другие участники «дисквалифицируются», некоторые могут вообще «изгоняться» из клуба.

   • Насыщенно описывают предпочитаемые варианты идентичности, жизненные знания и умения, которые были созданы совместно в значимых отношениях в ходе жизни человека. Пересматривая эти взаимоотношения с определёнными членами жизненного клуба, можно подробно исследовать избранное представление об идентичности, жизненные знания и умения. Это, в свою очередь, способствует тому, что у людей появляется уверенность в том, что они обладают знаниями о собственной жизни. И это становится основой для развития представлений о том, как можно жить дальше, для простраивания планов на будущее.

   • Способствуют двустороннему пониманию взаимоотношений человека со значимыми фигурами его жизни, что в корне меняет представление о себе как о пассивном реципиенте. Человек начинает осознавать взаимность влияния и вклада каждого партнёра по отношениям. При этом воскрешается ощущение того, что человек способен влиять на собственную жизнь.

   • Способствуют не просто пассивному припоминанию собственного прошлого, но произвольной реорганизации и восстановлению взаимоотношений со значимыми фигурами в прошлом и с фигурами настоящего, которые уже являются или могли бы стать значимыми. Причём это не обязательно должны быть люди, лично знакомые человеку.

   • Как правило, подобные беседы начинаются с двух наборов вопросов. Вопросы первого типа побуждают человека вспомнить и рассказать о том, что значимая фигура привнесла в его жизнь; он оказывается способен взглянуть на себя глазами значимого другого. С этого начинается насыщенное описание того, каким образом эти отношения повлияли или могут повлиять на восприятие человеком себя и смысла своей жизни. Второй набор вопросов побуждает рассказать о том, что сам человек внёс в жизнь значимой фигуры, и насыщенно описать то, каким образом эти отношения повлияли или могли бы повлиять на то, как значимый другой воспринимает самого себя и суть своей жизни.

На рисунке 3.1 отображено картирование беседы, направленной на восстановление участия, с Джессикой. Идёт разметка беседы на карте, выстроенной в соответствии с этими категориями вопросов.

Сейчас я расскажу вам ещё одну историю о беседе, направленной на восстановление участия. При этом я надеюсь проиллюстрировать некоторые из соображений, важных для создания контекста, способствующего началу разговора о восстановлении участия. В рассказе Джессики была возможность ввести такую беседу уже на первой встрече. Но так бывает не всегда, и в других обстоятельствах следует уделить особое внимание соответствующей подготовке к началу беседы.

Томас

Томас встречался с Шерил, психологом-консультантом, в течение пяти месяцев. Изначально он согласился прийти к ней по настоянию социальных служб, предоставляющих жильё бездомным. Это было частью контракта, подписанного Томасом. Социальные службы предоставили бы ему жильё, если бы он согласился на посещение психологических консультаций. Томасу было совершенно неинтересно встречаться с консультантом, но он согласился на это, потому что знал, что всегда может сделать «каменное лицо» и отбить у людей всякую охоту проявлять интерес к его жизни; особенно хорошо это удавалось ему с психологами-консультантами. Он предположил, что ему удастся использовать эти навыки для того, чтобы быстро избавиться от терапии, и в то же время он сможет делать вид, что следует требованиям социальных служб.

На первую встречу с Шерил Томас прибыл на тридцать пять минут позже назначенного времени и очень удивился, обнаружив, что её это совершенно не расстроило. Он сказал ей, что она «зря тратит своё время», что он «пропащий», живёт «в пустыне чувств», что у него «нет будущего», и скорее всего в этом мире он не останется надолго, что она не должна рассчитывать на особый отклик с его стороны. Несмотря на то, что беседа с Шерил началась с привычного для Томаса сценария, за те двадцать пять минут, которые остались у них для разговора, все планы Томаса пошли наперекосяк. Тактика разочарования и обескураживания в начале встречи почему-то вообще не сработала и у Томаса было смутное чувство, что Шерил как-то «к нему пробирается». В конце встречи Томас чувствовал себя неуютно у него появилось ощущение, что он теряет равновесие. Он не знал, как ему дальше вести себя, чтобы следовать своему плану Выйдя из кабинета Шерил, Томас некоторое время просто стоял на тротуаре, не зная, куда двигаться дальше.

Вскоре ему удалось благополучно забыть об этом опыте, и он снова начал видеть жизнь в привычном свете. Неделю спустя он вдруг обнаружил, что вновь утратил равновесие: на следующую встречу с Шерил он пришёл даже раньше назначенного времени. Вместо того чтобы позвонить и сказать, что болен (как собирался), он просто взял и пришёл. Томас был совершенно озадачен. Он никак не мог понять, каким образом попал сюда, и стал беспокоиться, а всё ли у него в порядке с головой. Дальше всё стало только хуже. Он понял, что хочет разговаривать с Шерил. К концу второй встречи Томас чувствовал себя «совершенно озадаченным», потерянным, будто под ним «земля качается» у него кружилась голова, он не знал, как это понимать.

На этот раз ему было ещё сложнее выбросить всё из головы и оказалось, что следующую встречу с Шерил он предвкушал с большим интересом. Томас продолжал с ней встречаться. Внезапно Шерил узнала, что в силу семейных обстоятельств ей придётся переехать. Услышав об этом, Томас очень расстроился. Он никак не мог понять, почему так расстроен; ему казалось, что он сходит с ума. Он чувствовал, что у него нет выбора и ему придётся сказать Шерил о странных переживаниях, которые у неге возникали в ходе этих встреч. Может быть, она помогла бы ему осмыслить их... Они обсудили это, и так как Шерил собиралась перед переездом направить Томаса ко мне, чтобы я продолжал с ним работать, она предложила встретиться всем вместе и поговорить об этом. Томас согласился.

Вот эту историю я и услышал, когда встретился с Томасом и Шерил. Чтобы помочь Томасу осмыслить, что же происходило с ним на встречах с Шерил, я порасспрашивал их обоих о том, какие впечатления вызывали у них беседы. Через двадцать минут до Томаса дошло: «Ой, это ж признание, вот это что. Наконец-то мне удалось понять, что это такое. Это признание. Вот что меня так выбивало из колеи. То, что она даёт мне признание. У меня этого никогда не было, я не знаю, что с этим делать, честное слово, не знаю, как с этим быть».

Я спросил Томаса, почему это признание так притягивает его. «Да вы что, не знаете, что ли? Это же чисто человеческое что-то. Разве вы не знаете? Людям свойственно стремиться к тому, чтобы получать признание», — ответил Томас. Я сказал, что не уверен, знаю ли я это, и попросил его поподробнее рассказать мне об этом понимании. И Томас так и поступил, привлекая идею о человеческой природе в качестве объяснения тому, по побуждало его так реагировать на встречи с Шерил. После этого я спросил Томаса, как Шерил откликалась на историю его жизни, и вскоре у меня был список особых умений, позволявших ей давать признание другим людям.

Объясняя свой отклик на признание со стороны Шерил, Томас сослался на представление о человеческой природе, человеческой натуре. В нынешние времена люди достаточно часто ссылаются на «человеческую природу» (см. главу 2). Поэтому вполне ожидаемо, что они будут объяснять свои достижения общими фразами такого рода — я называю их «натуралистические объяснения». Хотя они могут быть по-настоящему красивы, широко признаваться и применяться в терапевтических целях, подобный подход «затеняет», игнорирует социальную историю достижений, роль отношений с другими в том, чего человек достигает, в развитии важных линий человеческой жизни. Именно поэтому «натуралистическое» понимание — это бедное, слабое описание, и в беседе оно заводит нас в тупик.

Чтобы сделать возможной беседу восстановления участия, важно понимать, что подобных тупиков можно избежать, если открыть путь для социальной истории значимых достижений в жизни людей, для осознания роли человеческих взаимоотношений в их развитии. Например, человек может говорить о том, что жить и пережить травму ему помогла надежда, которая свойственна человеческой натуре: «Для людей вообще характерно сохранять надежду в ситуации катастроф, травм и т. д., это свойственно их природе». Это замечательная мысль, но она не способствует насыщенному развитию истории. В терапевтическом контексте можно уважать и признавать подобное понимание, но при этом как бы обходить его, задавая следующие вопросы:

   • Каким образом вам удавалось сохранить надежду, несмотря на то, что вам довелось пережить?

   • Как вам кажется, каким образом вам удавалось сохранять чувство сопричастности этой надежде в тяжёлые времена, что помогало вам не забывать о ней?

   • Из всех людей, которые знали вас, кто меньше всех удивился бы, узнав, что вам удалось сохранить надежду?

   • Как вы полагаете, что именно из того, что эти люди знали о вас, чему они были свидетелями в вашей жизни, позволило им предсказать, что вы сможете сохранить надежду?

   • Можете ли вы припомнить какие-нибудь обстоятельства, эпизоды, случаи, которые подпитывали бы вашу надежду?

   • Не могли бы вы вспомнить какие-нибудь случаи, которые могут подтвердить, что сохранение надежды на будущее было вполне обоснованным?

Такие вопросы открывают возможность для положительной оценки, признания людьми собственных достижений и обеспечивают основу для богатого, насыщенного развития истории. Они также создают основу для начала беседы, направленной на восстановление участия. Когда Томас предложил «натуралистическое» объяснение своего отклика на признание, которое он получил от Шерил, я задал ему следующие вопросы:

   • То есть в какой-то момент вы смогли как-то распознать это признание?

   • Может быть, вы сумеете рассказать о каких-то жизненных событиях, переживаниях, которые помогли бы мне понять, каким образом вам удалось распознать признание?

   • Откуда взялось ощущение, что это признание? Что позволило вам узнать его, понять, что это было именно оно?

   • И это признание не осталось незамеченным. Вы позволили ему затронуть вас, приняли его. Мне очень любопытно, каким образом вы узнали, как отнестись к этому признанию?

   • Не могли бы вы рассказать о своей жизни что-то такое, что помогло бы мне понять, откуда вы знали, как обходиться с признанием?

   • Есть ли какие-то истории в вашем личном опыте, которые бы позволили мне понять происхождение, основы вашей способности впустить в свою жизнь признание и позволить ему затронуть вас?

Именно отвечая на эти и им подобные вопросы, Томас впервые упомянул собственную мать.

Томас: Ну, вы, наверное, хотите узнать про мою мать, другие консультанты всегда спрашивают. Она покончила с собой, когда мне было семь лет, я этого почти не помню. Помню только, что в этот момент был дома, помню, что искал её повсюду и не мог найти, а потом нашёл... в ванной, она не шевелилась. Все после этого как-то мутно, я не помню. Следующее воспоминание — я куда-то бегу и всё время падаю, бегу и падаю. Больше я никогда её не видел, и никто никогда мне ничего о ней не говорил. Мне сказали, что она покончила с собой, но я не мог этого понять. Потом я узнал, что она перерезала себе вены. И ещё я узнал, что она попросила, чтобы дядя на это время забрал меня из дома, но этого не случилось, — он валялся на газоне в палисаднике, пьяный в дым. Некоторое время после этого я жил с тётей и другим дядей. Эта тётя была двоюродной сестрой моей матери, но в той семье было жутко. В конце концов я больше не смог этого выносить и в четырнадцать лет убежал из дома и жил на улице. Потом меня взяли в одну приёмную семью, затем в другую, но из этого тоже не вышло ничего хорошего. И вообще я не хочу об этом говорить, я просто рассказываю вам, потому что психологи всегда об этом спрашивают.

М.: Вы не хотите говорить об этом?

Томас: Да я уже устал говорить об этом. Я вообще устал от всего этого.

М.: Понимаю... но отчего именно вы устали?

Томас: Я устал от того, что это стало причиной моих проблем, ну вы знаете.

М.: Не уверен, что знаю.

Томас: Знаете-знаете. Ну, про то, что все мои проблемы, и наркомания тоже, это всё связано с гневом, знаете, с гневом, который обращён мной против самого себя.

М.: Гнев?

Томас: Ну, вы знаете. По поводу того, что сделала моя мать. Гнев, который был направлен на мою мать за то, что она отвергла меня таким образом, за то, что она сделала с моей жизнью. Ну, короче, я всё это уже десять раз проходил, и с меня хватит, я хочу оставить прошлое, как оно есть, и не тревожить его больше.

М.: А подобное понимание того, что произошло в вашей жизни, оно уважительно по отношению к вашей матери или неуважительно?

Томас: Чего?

М.: Можно ли сказать, что вот такое понимание — это проявление уважения к жизни вашей матери и к тому, как она относилась к вам? Или это проявление неуважения?

Томас: Чего? Да я никогда... эээ...

М.: Не торопитесь.

Томас: Ну, я... об этом... так никогда... не думал. Но мне кажется, что с этой точки зрения выглядит это всё некрасиво, да.

М.: Но вот как бы вы сказали — это проявление уважения или неуважения?

Томас: Ну, если так на это посмотреть, то я бы сказал — неуважения.

М.: Я бы не хотел с вами беседовать таким образом, чтобы это было проявлением неуважения к вашей матери и её отношению к вам. Я не хотел бы поддерживать вас в том, чтобы вы по какой бы то ни было причине гневались на неё.

Томас: Вы этого не хотите? Ну ладно, ладно.

М.: Но я бы хотел попросить у вас разрешения поспрашивать о ней побольше, о том времени, когда вы были маленьким ребёнком. Я бы хотел сделать это, потому что, когда я задал вам вопрос о том, где и как вы впервые почувствовали признание со стороны других, вы упомянули вашу мать, и у меня возникло ощущение, что в её истории, в том, как она относилась к вам, есть что-то ещё, что-то важное.

Томас (выглядит удивлённым): Хорошо.

М.: Мне было бы интересно послушать какие-то воспоминания о ваших отношениях с ней до того момента, как она покончила с собой.

Томас: Воспоминания до того, как она покончила с собой?.. Ну, на самом деле я очень бы хотел ответить на ваш вопрос, но, честно говоря, у меня нет ясных воспоминаний о том времени моей жизни.

М.: Может быть, смутные воспоминания есть?

Томас: Боюсь, что нет. Даже смутных воспоминаний нет.

Мы поговорили ещё немного, но мне не удалось вызвать к жизни какие-то ранние воспоминания об отношениях Томаса с матерью, которые смогли бы объяснить упоминание её в ответ на вопросы об опыте получения признания. Однако у меня были кое-какие идеи насчёт того, как можно выстроить контекст, благоприятный для обретения, извлечения некоторых из этих воспоминаний.

Примерно за восемь месяцев до встречи с Томасом ко мне обратилась за помощью Джульетта, мать троих детей. Джульетту направили ко мне после попытки самоубийства, которое едва не лишило её жизни, в результате чего Джульетта была вынуждена провести какое-то время в больнице. Она была матерью-одиночкой, и в жизни у неё было много трудностей. Возможно, мать Томаса, тоже растившая сына одна, испытывала сходные проблемы. Именно в контексте трудностей и того, каким образом они воздействовали на её поступки, Джульетта пришла к выводу, что она мешает своим детям жить, тормозит их развитие вообще может их уничтожить. От этого ей стало очень больно страшно. Она настолько хотела для них лучшей жизни, чем та, что выпала на её долю в детстве, что она решила: детям будет лучше без неё. Если она умрёт, то детям будет лучше, потому что их станет воспитывать её старшая сестра.

На первой встрече с Джульеттой стало очевидно, что решение покончить с жизнью было следствием её любви к детям, что эта попытка самоубийства была актом любви. После этой встречи у нас было несколько запомнившихся сессий с Джульеттой и тремя её детьми, для которых подобное понимание в корне изменило отношение к её поступку. В конце серии встреч с Джульеттой и её детьми она сама предложила включить её имя в список потенциальных «внешних свидетелей», чтобы в какой-то момент в будущем присоединиться ко мне в работе с кем-то ещё помочь этому человеку, если контекст будет подходящим.

В конце первой встречи с Томасом я поделился некоторыми идеями о возможностях дальнейшего развития наших бесед. Я сказал, что у меня есть знакомая женщина по имени Джульетта, которой почти удалось сделать то, что удалось сделать матери Томаса, — лишить себя жизни. Я сказал, что уверен: Джульетте будет интересно присоединиться к одной или двум встречам с Томасом, если Томас посчитает такой вариант полезным и подходящим.

М.: Конечно, Джульетта не заменит вашу мать, я уверен, что никто не может заменить её. Но мне бы хотелось поспрашивать вас о том, о чем мы сегодня говорили, в присутствии Джульетты. Джульетта будет слушателем. А потом я попрошу вас сесть в сторонке и задам ей вопросы о том, что она услышала в вашей истории. Я предполагаю, что она услышит нечто, чего мне услышать не удалось, а может быть, нечто, что и вам пока не удалось услышать. После этого я бы хотел расспросить вас о том, что вы услышали в отклике Джульетты. Такой вариант работы не является необходимым, но как вы вообще относитесь к этой идее?

Томас: Ну, я не знаю. Мне б такое в голову не пришло. Но... собственно, а почему бы и нет? Знаете, я ведь сейчас в таком положении, что терять-то мне уже нечего.

В тот день я позвонил Джульетте и рассказал ей, что встречаюсь с молодым человеком, переживающим тяжёлые времена, и этот человек в результате трагедии остался без матери в юном возрасте. Когда я спросил Джульетту, не будет ли она против того, чтобы присоединиться к нам, она ни секунды не сомневалась. Она хотела это сделать, и мы могли на неё рассчитывать. Через три дня Джульетта перезвонила мне. Вот как я по памяти восстановил наш телефонный разговор:

Джульетта: Я рассказала детям, что приду на вашу следующую встречу с Томасом, и, когда я им об этом сказала, они решили, что тоже хотят прийти, а Крэйг сказал, что он просто обязан там быть. Можно я их тоже приведу?

М.: Ну, я-то за, но это такая тяжёлая тема для обсуждения, я не уверен, что для них это будет хорошо...

Джульетта: Мои ребята об этом много знают, они ведь пережили мой собственный кризис, и мы научились с ними разговаривать о том, о чем говорить тяжело, и нам это всё очень важно. Когда я поделилась с ними тем, что вы рассказали мне, им стало так грустно за Томаса, они бы хотели помочь.

М.: Ну ладно, я позвоню Томасу, спрошу у него, согласен ли он, и сразу же перезвоню вам.

Я позвонил Томасу, чтобы обсудить с ним это предложение, он ответил: «Ну, я бы такого не придумал, звучит диковато... но в общем-то я уже начал, так надо же продолжать. Терять-то мне нечего, правда?»

И вскоре я встретился с Томасом, Джульеттой и тремя её детьми — Крэйгом, тринадцати лет, Робертом, девяти лет, и Кориндой, шести лет. Мы обсудили, каким образом может проходить эта встреча. Мой план был таким: сначала расспросить Томаса об истории его жизни. В это время Джульетта, Крэйг, Роберт и Коринда будут присутствовать в качестве слушателей. Потом я спрошу Джульетту, Крэйга, Роберта и Коринду о том, что они услышали в истории Томаса. Томас будет только внимательно слушать. Потом, в третью очередь, я расспрошу Томаса о том, что он услышал в пересказах Джульетты, Крэйга, Роберта и Коринды. В это время они вернутся к своей прежней роли и будут только слушать рассказ Томаса о том, что он услышал в их пересказах. Все согласились с этим планом.

На первом этапе встречи Томас и я воспроизвели разговор, прозвучавший на нашей первой встрече. Пришло время Томасу сесть в сторонке, а мне — расспросить Джульетту и троих её детей о том, что они услышали. Для всех этот пересказ оказался очень мощным, трогательным, серьёзным и важным.

М. (обращаясь ко всем, но глядя на Джульетту, опасаясь возложить слишком тяжёлое бремя на плечи детей): Давайте начнём с того, что больше всего привлекло ваше внимание. Было ли что-то такое, что оказалось для вас самым ярким и заметным в рассказе Томаса? Может быть, вы услышали о нем что-то, о чем бы вам хотелось поговорить?

Крэйг: Вот он сказал, что дядя должен был его из дома забрать, потому что она, в смысле, его мама, не хотела, чтобы именно Томас обнаружил тело.

Роберт: Ага.

Коринда: И я так думаю.

М.: И что это...

Крэйг: А ещё то, что Томас не показал нам, что это было для него грустно или печально.

Роберт: Это верно. Может быть, он уже много плакал об этом, и больше у него ничего не осталось.

Коринда: И я так думаю.

М.: Крэйг, ты сказал, что мама Томаса не хотела, чтобы он обнаружил тело. Что это говорит тебе о его маме, что это говорит о том, какие у неё были отношения с ним?

Крэйг: Давайте подумаем... Ну, наверное, она действительно о нем заботилась, да. Она его любила. А ты, Роб, что думаешь?

Роберт: Ну да, я с этим согласен. Точно, любила. Это факт.

М.: А ты что думаешь, Коринда?

Коринда: Моя мама меня любит, да. И мама Томаса тоже его любит, да, она его любит. Мне очень грустно. И... и... и Томасу тоже от этого грустно.

Крэйг: По-моему, Коринда права.

М.: Джульетта?

Джульетта плачет.

Джульетта: Можно я пока просто посижу и послушаю, что мои дети говорят, хорошо?

М.: Да, да, конечно. Крэйг, почему ты пришёл к таким выводам, почему ты понимаешь это именно так?

Крэйг: Что вы имеете в виду?

М.: Когда ты услышал рассказ Томаса, тебе стало понятно, что его мать действительно заботилась о нем, и ты согласился с Кориндой в том, что она, наверное, его любила. Может быть, ты услышал нечто такое, что напомнило тебе о том, через что тебе пришлось пройти? Может быть, это как-то всколыхнуло твои собственные воспоминания?

Крэйг: Ага. Ага (глаза его наполняются слезами). Можно так сказать.

М.: Ты хотел бы что-то сказать об этом или предпочёл бы не делать этого?

Крэйг: Нет, я хочу сказать. Я думаю, что я кое-то знаю о том, через что Томасу довелось пройти. Я понимаю, что это, конечно, не одно и то же, это совсем другое, но могло бы быть и то же самое. Мы тоже едва не потеряли нашу маму, и мы думали, что она нас больше не любит. Но это неправда, это ведь неправда, мам, так?

Джульетта: Нет, Крэйг, это неправда, потому что...

Крэйг: Мы узнали, что она думала, будто портила нам жизнь, боялась, что у нас всё из-за неё будет плохо, она думала, что без неё нам будет лучше. Правда? (Поворачивается к Роберту и Коринде.)

Коринда: Ага.

Роберт: Ага. Вначале было совсем тяжело. Всем было плохо, ну совсем плохо. Коринда у нас всё время плакала, и мы никак не могли её успокоить. Она всё за меня цеплялась и за Крэйга, даже когда мы знали, что мама выздоровеет... в конце концов, когда я снова стал ходить в школу, учителям приходилось Коринду вместе со мной в класс отправлять. Ну, это ж было нормально, правда, Коринда? Обошлось ведь.

Коринда (в слезах): Да. Роберт за мной присматривал.

Джульетта: Хочу сказать. Мне было реально плохо тогда, и я не справлялась, у меня не получалось то, что было для меня действительно важно. У меня было такое ужасное настроение, я думала, что всё порчу, всё самое драгоценное для меня. Я думала, что я просто жалкая пародия на мать и вообще ни на что не гожусь. Я действительно так думала. И Крэйг был прав, когда сказал что я думала — детям без меня будет лучше. Теперь я понимаю, что это совершенно безумная идея, но я была тогда в таком с стоянии...

М.: То есть твоя попытка самоубийства была проявление любви?

Джульетта: Да. Я понимаю, что звучит это странно, но это так было. Действительно было так.

М.: Сейчас я попрошу вас всех сесть в сторонку и послушать, как я буду разговаривать с Томасом о том, что он услышал сейчас, но перед этим я бы хотел спросить всех вас о том, каково вам быть здесь и таким вот образом нам помогать.

Джульетта: Для меня это очень много всего. Я ничего не знала о маме Томаса, но я чувствовала какую-то связь с ней. Я думаю о том, через какое смятение чувств ей, должно быть, довелось пройти. Я понимаю, что она была не совершенна. Я понимаю, что я не была совершенна со своими детьми. Но я думаю, что как мать, я, наверное, понимаю, что это могло для неё значит отказаться от сына. Отдать его. Моё сердце открывается ей, так ей сочувствую, очень сочувствую Томасу и его потере, но сочувствую и его матери и тому, что она потеряла.

М.: Каково вам сейчас со всем этим?

Джульетта (плачет): Мне очень грустно. Но ещё я чувствую могущество, силу материнской любви к детям, я чувствую силу моей любви к этим троим, я горжусь ими за то, что они так сегодня говорили, я очень надеюсь, что Томас что-то вынесет из этого для себя.

М.: А вы трое, каково вам было сегодня выступать в такой роли?

Роберт: Ну, я рад, что мы пришли.

Коринда: И я. А ты, Крэйг?

Крэйг: Ну, мы много чего пережили. И если рассказ о том, через что мы прошли, поможет кому-то — это же здорово. И мама, и мы, дети, — мы обсуждали, как бывает многим людям грустно, и что им вовсе не обязательно должно быть так грустно. И поэтому мы... мы довольны, что пришли сегодня, да?

Роберт: Ага.

Коринда: Ага.

М.: Спасибо за то, что вы сегодня сделали на этой встрече, а сейчас я поговорю с Томасом о том, что он услышал, когда был свидетелем нашему разговору.

Большую часть времени, пока я расспрашивал Джульетту, Крэйга, Роберта и Коринду, у Томаса по щекам текли слезы. Я попросил его объяснить, что эти слезы могли бы сказать нам о том, что происходило с ним, пока он слушал. Томас был настолько ошеломлён, настолько переполнен чувствами, что поначалу вообще не мог говорить. Я спросил его, стоит ли взять тайм-аут, и он кивнул. Он пошёл во двор покурить, а Джульетта и дети отправились на кухню, чтобы налить себе чаю или водички. Мы собрались снова через пятнадцать минут, Томас всё ещё находился под воздействием сильных чувств, но говорить уже мог.

Томас: Я, я был совсем не готов к этому...

М.: Вы можете немножко сказать о том, к чему именно вы не были готовы?

Томас: Ну, это вот то, каким образом и Крэйг, и Роберт, и Коринда, и Джульетта отнеслись к тому, что я сказал. Я-то, честно говоря, думал, что это так себе мероприятие, перетерпеть — и пройдёт. Честно говоря, я отчасти согласился на всё это... ради вас, Майкл. Но это что-то совсем другое, особенное получилось. Совершенно другое.

М.: А что именно в том, каким образом Крэйг, Роберт, Коринда и Джульетта откликнулись на вашу историю, превратило это «так себе мероприятие» во «что-то совсем другое»?

Томас: Да все, все. С самого начала, когда Крэйг выцепил вот это вот, что моя мама заботилась обо мне. И то, что Роберт и Коринда сказали. Коринда... она меня насквозь пробила, когда сказала, что моя мама меня любит. Вот я сейчас стараюсь не думать о том, что Коринда сказала, потому что если я начну об этом думать, я опять не смогу говорить. И что сказала Джульетта. Вот ещё то, что она сказала, что так сочувствует моей матери, что её сердце ей открывается, я, честно говоря, совершенно не понимаю, почему такое огромное воздействие это на меня оказывает, но мощно. Уф... Ну вот, опять... (Снова плачет.)

М.: Пока вы слушали, Томас, может быть, что-то вам вспомнилось? Какой-нибудь образ? Возможно, вы что-то осознали? Что-то о вашей маме, о ваших отношениях с ней, о том, что вы для неё значили?..

Томас: Да, я думаю, да. Мне с этим надо будет посидеть, подумать. Очень много мыслей одновременно налетает, и все как-то путаются. Сейчас трудно что-то одно выловить, но были какие-то вспышки посреди этого всего.

М.: Вспышки?

Томас: Ну, проблески. Лучше вот это слово. Как такие быстрые проблески, вспышки света на мою историю. Я не могу сейчас больше об этом сказать, я их сейчас не могу вернуть туда, они были.

М.: А у вас есть ощущение, почему эти пересказы — пересказы Джульетты, Роберта, Крэйга и Коринды так затронули вас? Что откликается, что отозвалось, какой струны в вашей душе они коснулись?

Томас: Ну, вот точно сейчас не могу конкретно сказать ничего, и я не знаю, правда ли то, что Джульетта и её дети сказали про мою мать. Но мне кажется, что какая-то правда всё-таки есть, просто потому, насколько это на меня повлияло. С ума сойти. У меня никогда такого переживания раньше не было. И я не преувеличиваю. Совсем не преувеличиваю.

М.: У нас сейчас время заканчивается, скажите, куда это вас привело, где вы сейчас?

Томас: В каком смысле, что вы имеете в виду?

М.: Иногда эти события подобны путешествиям, и люди попадают в какое-то пространство в своей жизни, в какое-то место которое они не могли видеть вначале. У вас есть какое-нибудь ощущение того, где вы сейчас находитесь?

Томас: А, понял. У меня какие-то части жизни в результате перевернулись вверх ногами, и это, надо сказать, настораживает, этого как-то странно, неуютно. Я точно не знаю, но мне кажется что это может быть очень важно.

На следующей встрече Джульетта и её дети снова присоединились к нам. Именно в контексте этой встречи Томас рассказал о каких-то смутных воспоминаниях о своей матери, которые до этого не были доступны его сознанию. Одно из этих воспоминаний было о том, как они шли домой из магазина... Томас предположил, что это было примерно в том же году, когда она покончила с собой. Он припомнил, что некоторое время её не было дома, и появилось смутное чувство, что, может быть, она лежала в больнице по какой-то причине. Пока они шли домой из магазина, они увидели мёртвого пса, кажется, терьера, его сбила машина. Томас припомнил, что его мама сказала что-то вроде: «Ох, дети здесь уже много плохого видели, слишком много». Она подняла мёртвую собаку, прижала её к себе, отнесла на пустырь, и они с Томасом вместе выкопали яму. Она положила терьера в эту неглубокую могилу, и они закидали её строительным мусором. Хотя Томас точно не мог припомнить её слов, он вспомнил, что мама прочитала отходную по терьеру и пожелала его духу доброго пути. И они потом снова шли по улице, и мама держала Томаса за руку. Но они не сразу пошли обратно домой. Они сели на краю канавки, мама смотрела на Томаса и плакала. Это продолжалось достаточно долго. Томас спрашивал маму снова и снова, что не гак, но она не могла ему ответить.

Это воспоминание стало основанием для беседы, направленной на восстановление участия, которая строилась на основе двух категорий расспрашивания, описанных в этой главе ранее. Прежде чем начать расспрашивать, я задал несколько общих вопросов, которые, как я надеялся, подготовят путь для начала беседы, направленной на восстановление участия.

М.: Томас, вы вспомнили, как ваша мать сказала что-то вроде «надо бы что-то сделать, дети тут уже слишком много всякого плохого видели».

Томас: Да, что-то вроде этого.

М.: После этого вы вдвоём похоронили терьера. Это что-то говорит вам о том, что для вашей мамы значили жизни детей?

Томас: Да. Я думаю, что, наверное, она знала много детей, у которых в жизни были сложности, и это её, наверное, беспокоило. Наверное, она верила в то, что дети важны. Да, она, должно бы ценила детей.

М.: Ещё вы вспомнили, что она прочитала отходную по собаке пожелала её духу доброго пути.

Томас: Да. Это верно.

М.: Что это действие, этот жест говорит вам о том, как она обще относилась к жизни?

Томас: Ну да, это должно о чем-то говорить, но я не понимаю, что именно это значило. Может быть, она с уважением относилась к тому, что каждая жизнь по-своему уникальна и что в каждой жизни есть что-то, что можно ценить. Мне надо об этом ещё подумать, чтобы найти правильные слова.

После этого я продолжил беседу, направленную на восстановление участия, и задал вопросы, которые помогли Томасу вновь вспомнить и пересказать, что именно мама внесла в его жизнь.

М.: Она пригласила вас участвовать, она сделала так, что вы участвовали в каждом шаге, каждом этапе этого ритуала... детей редко приглашают поучаствовать таким образом.

Томас: Да, вот так я это помню.

М.: Как вам кажется, что это значило для того маленького мальчика, которым вы тогда были? Что это могло внести в его жизнь?

Томас: Ещё раз, пожалуйста.

М.: Понимаете ли вы, что именно участие в ритуале похорон собаки могло тогда внести в вашу жизнь?

Томас: Ну, я могу только гадать сейчас, но, наверное, я почувствовал такую теплоту внутри, почувствовал себя важным, будто я был уже достаточно взрослым, чтобы с этим справится. Как будто я чего-то стоил.

М.: Ещё вы сказали, что мама то и дело во время этого ритуала держала вас за руку.

Томас: Ну да, я уверен, что так она и делала.

М.: Как вам кажется, как это затронуло жизнь того маленького мальчика, которым вы были?

Томас (плачет): Единственное, о чем я сейчас могу подумать, — это то, что я из-за этого почувствовал себя живым. Сейчас только так могу подумать. Может быть, потом найду какие-то другие слова.

Следующий набор вопросов побудил Томаса взглянуть на себя глазами его матери, представить, каким она его видела.

М.: Как бы вы могли объяснить то, что вы оказались приглашены поучаствовать в чем-то, до чего детей часто не допускают?

Томас: Не знаю, как на это ответить.

М.: Она включила вас в этот ритуал... о чем это может сказать нам? Что она в вас уважала?

Томас: Ну, что я был ребёнком, на которого можно положиться, на которого можно рассчитывать. Может быть, так и было. Знаете, я был таким ребёнком, что можно было быть уверенным, что я справлюсь с этим. Во мне было что-то такое... крепкое.

М.: Крепкое?

Томас: Ага. Ну, я был ребёнком, которого не надо от всего этого защищать, отгораживать, я так думаю. Но это всё совершенно для меня непривычно, мне об этом надо ещё подумать.

М.: Хорошо. Можно я другой вопрос задам?

Томас: Конечно, конечно. Пока вам не нужно от меня много ответов, пока нормально, что у меня их нет, — пожалуйста.

М.: Как вы понимаете прикосновение руки вашей матери тогда? Что это говорит вам о том, что она в вас ценила?

Томас: Что со мной в этот момент было рядом хорошо находиться? Ну да, со мной было хорошо. Быть со мной — значило быть в хорошей компании. Даже когда я был маленький. И ещё, может быть, потому что, хотя я и был маленький, я понимал, что она делает.

М.: А потом вы сидели на краю канавки, и она смотрела на вас и плакала. Как вы думаете, что она в вас в этот момент видела?

Томас (в слезах): Я не знаю. Может быть, проявление духа во мне? (Тут у него перехватило горло; жестами показывает, что не может говорить и что нужен тайм-аут.)

М. (после перерыва): Вы рассказывали о том, что именно ваша мама могла в вас ценить. Нормально будет, если мы вернёмся на шаг или два назад, и я задам ещё пару вопросов о том, что она внесла в вашу жизнь? Когда это станет яснее, у нас появится более надёжное основание, чтобы выяснить, что же она в вас ценила.

Томас: Конечно, конечно, давайте.

После этого я задал вопросы, которые могли помочь Томасу припомнить и рассказать, что он внёс в жизнь своей матери.

М.: Вы откликнулись на то, что она включила вас в этот ритуал, вы присоединялись к ней на каждом шагу, пока хоронили собаку.

Томас: Да, конечно, можно так сказать, да.

М.: Как вам кажется, каково было вашей маме тогда знать и чувствовать, что вы её сопровождали? Каково ей было тогда оттого, что вы были с ней вместе в этот момент?

Томас: Какие вы вопросы задаёте... огромные. Может быть, она чувствовала себя увереннее, как будто она была защищённой, как будто она была не одна. И я пытаюсь найти слово, есть специальное слово...

М.: Ну, у нас есть время...

Томас: Да вертится на языке... черт... Солидарность, вот! Наверное, это дало ей чувство солидарности.

М.: Солидарности?

Томас: Ну да, может быть, это ей дало чувство солидарности. В том, что она не одна заботилась о том, о чем многие люди вокруг не заботятся. О том, на что многим людям вокруг наплевать.

М.: И как вам кажется, каково это было для неё, что она могла подержаться за руку маленького мальчика в это время? Как, на ваш взгляд, это могло коснуться её, затронуть её?

Томас (плачет): Такое тёплое чувство!

М.: Тёплое чувство. То есть вы принесли тепло в её жизнь.

Томас: Я так думаю, да, может быть.

М.: Есть какие-нибудь другие догадки, каким образом ваше присутствие повлияло на то, как ваша мама переживала это событие (по сравнению с тем, если бы вас там не было)?

Томас: Да, я понимаю, но я хотел бы сейчас не отвечать на этот вопрос, если можно, а просто посидеть и... потому что очень многое во мне сейчас происходит.

М.: Да, да, хорошо. Конечно.

Последние вопросы были предназначены для того, чтобы помочь Томасу насыщенно описать влияние их с мамой взаимоотношений на то, как мама Томаса воспринимала себя и суть своей жизни.

М.: Когда вы вот таким образом присоединились к ней в ритуале похорон собаки, как, по вашему мнению, это могло повлиять на то, что она считала важным в жизни? Это укрепляло то, во что она верила, то, что считала важным и ценным? Или, может, это было вообще неважным для неё и никак не связано с тем, что она ценила в жизни?

Томас: Нет-нет, я считаю, что это как раз поддержало то, что она ценила в жизни.

М.: То есть это укрепляло то, что она ценила.

Томас: Да. Я только сейчас начинаю понимать, что она ценила, что она была готова отстаивать. Или даже...

М.: Понимаю.

Томас: Слушайте, я вот никогда бы этого не узнал, не догадался бы даже об этом, но может быть, некоторые вещи моя мама отстаивала очень страстно, они на самом деле были для неё очень важны.

М.: И ваш отклик это укреплял, поддерживал... Или как бы вы это назвали? Оправдывал, подтверждал, подкреплял...

Томас: Да, все вот эти слова.

М.: Ваша мама держала своего маленького сына за руку после того, как пожелала доброго пути духу собаки. Как вам кажется, как это могло повлиять на то, что она чувствовала как мать?

Томас: Ну, я точно не знаю, и мне хочется сказать, что она могла чувствовать гордость, но я не уверен.

В течение нескольких встреч мы снова и снова возвращались к исходным вопросам. В ходе этих разговоров Томас всё более убеждался в том, что истоки знакомства с чувством признания можно было обнаружить в его отношениях с матерью. У него сформировалось гораздо более мощное понимание того, что они внесли в жизни друг друга, как они повлияли на то, как каждый из них воспринимал себя. Это оказало очень глубокий положительный эффект на переживание Томасом самоценности. Когда он начал ценить тот вклад, который он, будучи шестилетним мальчиком, внёс в жизнь своей матери, это в существенной степени воскресило его ощущение способности влиять на собственную жизнь и растворило его представление о себе как о пассивной жертве обстоятельств.

Эти беседы, направленные на восстановление участия, также привели к тому, что Томас вновь вступил в контакт с теми ценностями, смыслами и принципами, которые, как он убедился, объединяли его с матерью. По мере того как эта связь становилась более насыщенно описанной (за счёт определённых «археологических исследований», раскопок в его родительской семье), у него сформировалась способность вызывать чувство присутствия матери в своей жизни, и это очень сильно поддерживало его. Это было противоядием по отношению к чувствам опустошённости, никчёмности и отчаяния, которые захватывали его жизнь в течение столь долгого периода времени. Именно в контексте этих бесед Томас внезапно осознал некие новые возможности, замаячившие на горизонте его жизни. Через некоторое время он стал реализовывать эти возможности. Он также познакомился с тётушкой, которая была троюродной сестрой его матери и с которой его мать дружила в молодости. Томас испытал восторг, глубокое чувство радости, выстраивая отношения с тётушкой, и семья тётушки взяла его к себе.

На рисунке 3.2 изображена разметка первой беседы с Томасом, направленной на восстановление участия.

Структурирование терапевтических сессий как церемонии признания самоопределения (definitional ceremony) обеспечивает контекст для насыщенного развития историй. Эти церемонии — ритуалы признания и положительной переоценки жизни людей (по контрасту со многими ритуалами современной культуры, которые выносят суждение и принижают человеческие жизни, унижают людей). Жизнь людей часто сравнивается с социальными нормами, и в результате выносятся негативные суждения: люди оцениваются как неадекватные, некомпетентные, несостоятельные. Церемония признания самоопределения предоставляет людям возможность рассказать или показать, сыграть историю своей жизни перед аудиторией тщательно подобранных внешних свидетелей. Эти внешние свидетели откликаются на истории посредством пересказов, выполняемых в рамках особой традиции признания.

Отклик внешних свидетелей не основывается на современных практиках «аплодисментов» (комплиментов, выделения сильных сторон, поздравлений и т. д.). Они также не основываются на практиках профессиональной оценки и интерпретации. Внешние свидетели не должны формулировать собственное мнение, давать советы, заявлять о чем-то, рассказывать назидательные истории, из которых можно сделать нравственный вывод, притчи или басни. Вместо этого внешние свидетели вовлекают друг друга в обсуждение того, каким образом те или иные слова и выражения, те или иные аспекты истории, которую они услышали, привлекли их внимание. Они обсуждают, какие образы возникли у них, когда они услышали эти слова и выражения, какой личный опыт откликнулся, срезонировал, отозвался, вспомнился, а также то, каким образом их жизнь оказалась затронута этими выражениями, куда это их теперь ведёт и что они могут из этого для себя вынести.

Во время пересказов историй внешними свидетелями то, что люди ценят, признают в жизни, представляется заново таким образом, что вызывает сильный резонанс и признание. В дополнение к этому именно благодаря пересказам люди получают возможность прочувствовать, что их жизни соприкасаются, связаны с жизнями других людей. Это существенно уплотняет, делает более видимыми и осязаемыми противосюжеты — иные, открывающие больше возможностей линии развития жизни людей.

Элисон, Фиона, Луиза и Джейк

Как-то раз в пятницу, часов около четырёх дня у меня был перерыв между сессиями, и наша администратор спросила меня, смогу ли я ответить на звонок молодой женщины, сказавшей, что долго она меня не задержит. Я взял трубку и... лучше я перескажу наш телефонный разговор.

Элисон: Майкл, привет! Это Элисон. Не знаю, помнишь ты меня или нет, я к тебе ходила с мамой и папой некоторое время тому назад. На самом деле, давно уже.

М.: Элисон, а фамилию не назовёшь?..

Элисон: Джонстон, я Элисон Джонстон. Я к тебе ходила по поводу...

М.: Лет десять тому назад?

Элисон: Ага. На самом деле, около двенадцати. Мне было пятнадцать, а сейчас двадцать семь.

М.: У тебя ещё брат есть, примерно на пару лет старше, он тогда лёгкой атлетикой занимался.

Элисон: Точно, точно! Значит, ты меня помнишь!

М.: Элисон, я рад тебя слышать спустя столько лет!

Элисон: Ну, я уже давно собиралась позвонить, знаешь, просто рассказать, как дела. Сейчас всё в жизни хорошо, и я просто подумала, что, может быть, тебе хочется знать...

М.: А как поживает Генриетта? (Генриетта — это одна из плюшевых игрушек, которые я использую в своей практике. Я не видел Генриетту двенадцать лет. Иногда я знакомлю людей, которые обращаются ко мне, с «плюшевыми консультантами». Этим мягким игрушкам приписывается целый набор личностных характеристик, разнообразный опыт, определённое отношение к жизни и умение решать проблемы; люди могут идентифицироваться с ними. «Плюшевые консультанты» могут дать людям чувство солидарности и вдохновения, помогая решать проблемы и преодолевать сложные ситуации. — White, 2006.)

Элисон: Ну, это на самом деле ещё одна причина, по которой я тебе звоню. У нас с Генриеттой были и хорошие моменты, и не очень, мы поддерживали друг друга в сложные времена, я к ней так привязалась. Но в последнее время я чувствую, что поступаю эгоистично, оставляя её у себя так долго, — я всё думаю, что есть другие ребята, которым она тоже могла бы помочь. Знаешь, те, которые проходят через то же, через что проходила я, может быть, им будет полезно с ней познакомиться. Она так много для меня значила, и вот в последнее время я думаю, что пора бы ей вернуться к тебе и снова работать вместе с тобой.

М.: Похоже, ты собираешься предпринять серьёзный шаг.

Элисон: Так и есть. Я знаю, что мне будет немного грустно, но чувствую, что это правильный шаг.

М.: Хорошо. Давай встретимся и проведём церемонию возвращения Генриетты. Мы отпразднуем на этой церемонии то, что каждая из вас внесла в жизнь другой. Что ты думаешь по этому поводу?

Элисон: По-моему, отлично. И кофейку попьём, да?

М.: Хорошая идея.

Элисон сказала, что для этой церемонии ей было бы приятнее встретиться в одном из кафе неподалёку. Я рад был снова видеть её и послушать, как и что происходит у неё в жизни, что случилось за последние двенадцать лет. Было также приятно снова увидеть Генриетту и послушать о том, как они с Элисон поддерживали друг друга всё это время. Элисон разрешила мне делать записи, касающиеся их командной работы, и в конце нашей беседы я спросил у Элисон, готова ли она подписать получившийся текст. «Это, — сказала, — рекомендательное письмо для портфолио Генриетты». Элисон была в полном восторге. Она также написала свой номер телефона и сказала, что готова будет ответить на звонок любого человека, которого я познакомлю с Генриеттой во время своей работы. Она будет очень рада рассказать об истории отношений с Генриеттой и о том, какие возможности это открыло в её жизни.

Тут я понял, что не предложил Элисон внести своё имя в список внешних свидетелей, которых я могу приглашать. В этих списках перечислены имена и координаты людей, которые добровольно соглашаются присоединиться к моей работе с другими. Я воспользовался этой возможностью, чтобы описать Элисон роль внешних свидетелей, и спросил, интересно ли ей поучаствовать в подобной работе. Элисон тут же напомнила мне, что на одной из наших встреч двенадцать лет тому назад присутствовали два внешних свидетеля. Она вспомнила, что эта сессия была особенно полезной, и сказала, что была бы очень рада сыграть подобную роль для других людей.

Примерно пять недель спустя ко мне обратились Луиза, Джейк и их дочь Фиона. Фионе было шестнадцать лет; в течение пятнадцати месяцев она боролась с анорексией, и анорексия уже дважды укладывала её в больницу. Фиона чем-то напомнила мне Элисон. В ходе нашей первой встречи я увидел возможность познакомить Фиону с Генриеттой. Я передал Фионе портфолио Генриетты и отметил недавнее рекомендательное письмо, полученное от Элисон. Я также сообщил, что Элисон будет рада рассказать про свои отношения с Генриеттой, если Фиона захочет ей позвонить.

На второй встрече с этой семьёй я узнал, что Фиона позвонила Элисон, и это было полезно. Кроме всего прочего, Фиона почувствовала, что Элисон очень хорошо её понимает. В ответ на это я озвучил возможность пригласить Элисон на одну из встреч и описал, какую роль ей предстоит играть, если мы всё организуем так: вначале Элисон будет слушателем моей беседы с Фионой и её родителями, а потом они сядут в сторонку и будут внимательно наблюдать, как я буду расспрашивать Элисон о том, что она услышала в их истории. После этого наступит время Элисон вернуться в позицию слушателя, а Фионе и её родителям — поговорить о том, что они услышали в пересказе их истории. Я упомянул, что в моем опыте такое структурирование встреч часто способствует ускорению позитивного развития ситуации, и если Фиона и её родители решатся пойти этим путём, они должны будут сообщить мне заранее, на какие вопросы они бы хотели отвечать в присутствии Элисон, а каких вопросов мне следует избегать. Фионе эта идея очень понравилась, и родители поддержали её в этом.

Элисон присоединилась к нам на четвёртой встрече. Во время интервью с Фионой и её родителями, когда Элисон была слушателем, мы сосредотачивались в основном на влиянии и воздействии анорексии на жизнь и взаимоотношения членов семьи, на то, как они воспринимают это, какие аспекты жизни им удалось уберечь от влияния анорексии и какие их инициативы бросали вызов власти анорексии. Элисон была внешним свидетелем беседы. Термин «внешний свидетель» я позаимствовал у Барбары Майерхоф (Myerhoff, 1982, 1986). Элисон не участвовала активно в этой беседе, она слушала, была свидетелем.

Когда наступил благоприятный момент, Элисон и семья Фионы поменялись местами, и я расспросил Элисон о том, что она услышала, а Фиона и её родители слушали нас. То, каким образом Элисон пересказала услышанные истории, оказало существенное влияние на жизни Фионы и её родителей. На третьем этапе снова произошла смена позиций, и я расспросил Фиону и её родителей, что они услышали в том, как Элисон пересказала их истории.

Ниже приводится расшифровка второй части этой беседы — отклика Элисон на истории, которыми поделились Фиона и её родители. Отклик Элисон был структурирован моими вопросами.

М.: Элисон, можно попросить тебя начать рассказ с того, какие именно слова и выражения больше всего привлекли твоё внимание?

Элисон: Мне кажется, что Фиона и её родители — это самые потрясающие...

М.: Элисон, можно мы будем придерживаться того, что именно больше всего привлекло внимание, а потом перейдём к твоему отклику, к твоей рефлексии?

Элисон: Ну ладно, хорошо. В общем, много что привлекло моё внимание. Фиона говорила о том, как она всё лучше начинает осознавать все эти ожидания, связанные с совершенством, которые стали занимать так много места в её жизни, и как сейчас она может говорить о них с мамой. И с некоторыми другими людьми тоже. Она сказала, что начала проговаривать эти ожидания вслух, когда ей становится от них тяжело. Кто-то из них использовал выражение «сорвать маску с Анорексии», и вот это Фиона и делает. Мне кажется, что это достаточно большой шаг для неё — впустить других людей в свою жизнь таким образом. Фиона просто могла поддаться Анорексии, и если бы она так поступила, она была бы совсем-совсем одна! И тогда Анорексии было бы гораздо проще отобрать у Фионы жизнь.

М.: Может быть, что-то ещё привлекло внимание? Ты сказала «много всего».

Элисон: Ну да. Фиона не просто стала проговаривать ожидания вслух, она ещё сказала, что мама начала её спрашивать, когда дела идут плохо, что говорит Анорексия. Я знаю, что Фиона не всегда ей отвечает, но мама предоставляет ей такую возможность, иногда проговаривает вслух свои догадки о том, чего хочет Анорексия, на что она настраивается. И ещё то, что мама начала говорить с Фионой обо всех ожиданиях, которые касаются её самой тоже, о том, что она всегда слышит этот тихий голос в голове, который говорит: «А ты хорошая жена?» или «Ты должна уделять внимание детям», или «Но ты же ещё не убралась в доме», или «ты слишком такая», или «чересчур этакая». Я знаю, что её мама чувствует себя ужасно, как будто бы она ответственна за то, что происходит с Фионой, как будто бы она Фиону подвела. Но при этом она не позволяет всему этому помешать ей быть с Фионой, помогать Фионе.

М.: Хорошо. Было ли что-то ещё, что ты...

Элисон: Да, ещё кое-что. Это про отца Фионы.

М.: Да?

Элисон: Он сказал, что когда слушает, как Фиона и её мама так разговаривают, он чему-то учится, то есть ему интересно. Он был очень открыт тому, о чем и как они говорили.

М.: Спасибо, Элисон. Ты сказала о том, что действительно привлекло твоё внимание. Какие идеи или образы у тебя возникли, когда ты слушала это?

Элисон: Какие идеи у меня возникли?

М.: Да. Каким образом то, что ты услышала, позволило тебе понять этих людей? Как это повлияло на твоё представление о них?

Элисон: Ну, на самом деле у меня в голове возник такой образ, знаешь, — шторм, буря. У меня был такой образ, что Фиона и её мама стоят под натиском этой бури, это что-то огромное, вроде циклона. Наверное, это потому, что я вчера смотрела новости по телевизору про мощный циклон неподалёку от Дарвина. Только в случае Фионы и её мамы этот циклон весь состоит из ожиданий, кем они должны и кем не должны быть, и у меня такой образ возник, что этот циклон сгибает их жизни, словно деревья, настолько сильно, что они почти стелятся по земле. Но не ломаются. Они держатся друг друга и выдерживают. И время от времени они начинают распрямляться.

М.: Ого, какой сильный образ.

Элисон: Да, и папа её там тоже, но по-другому. Давайте посмотрим, если подумать, он пытается найти, каким образом лучше всего согнуться, чтобы все выстояли, чтобы все выдержали это.

М.: Что именно ты услышала в словах Джейка, что создало такой образ?

Элисон: Это произошло, когда он сказал, что учится чему-то, слушая Фиону и её маму, наблюдая, как они срывают маску с Анорексии. Он был открыт тому, что слышал, и я заметила, что он не взваливает на них свои собственные предпочтения, ожидания и так далее.

М.: Это очень сильный образ — люди, которые выстаивают под натиском бури. Какие у тебя возникают идеи о том, что важно в жизни для Фионы и её родителей?

Элисон: Что для них важно?

М.: Да, как тебе кажется, что Фиона и её родители ценят в жизни, что для них ценно, важно?

Элисон: Ну, вот насчёт Фионы и её мамы, они обе женщины, и они говорят о том, что с ними происходит изнутри. Знаешь, все эти ожидания, кем они должны быть, и как они им противостоят... Может быть, это что-то, связанное с их собственными надеждами или мечтами. Мечтами, о которых у них никогда не было шанса поговорить раньше.

М.: Какого рода мечтами, как тебе кажется?

Элисон: Ну, мечтами о том, чтобы жить как-то по-другому, не только бороться со всеми этими проблемами. Чтобы была такая жизнь, в которой можно дышать чистым воздухом, в которой есть пространство. Может быть, это мечты о том, чтобы чувствовать себя вправе на нечто большее... Что-то такое.

М.: То есть у тебя такая вот догадка по поводу мечтаний и надежд? А услышала ли ты в их словах что-то конкретное, что могло бы быть связано с этими мечтами и надеждами?

Элисон: Мне кажется, что про это было тогда, когда мама Фионы говорила, что знает, что Фиона действительно хочет многого, чему Анорексия мешает сбыться. И что она сама, Фионина мама, только начинает задумываться о том, чего она сама жаждала в своей жизни, о том, что было из её жизни, из её сознания вытолкнуто в течение долгого времени, почти всегда.

М.: И ещё у тебя был образ Джейка: он вместе с ними противостоит этой буре и ищет возможность согнуться таким образом, чтобы все выдержали это. Как тебе кажется, что этот образ говорит о том, что важно для Джейка?

Элисон: Ну, я сказала бы, что ему важно быть вместе с ними. И мне кажется, что некоторые из новых направлений, которые они ищут, не будут просты для него, потому что ему тоже придётся меняться. Я думаю, что ему придётся многое делать по-другому, делать что-то, чего он раньше никогда не делал, потому что у мамы Фионы возникают более ясные идеи о том, как на неё давят ожидания и чего она сама хочет. Мне кажется, ему это может быть действительно сложно.

М.: Ты сказала, что он вместе с ними в этом. Как тебе кажется, что для него важно?

Элисон: Я думаю, это про способность выходить за пределы своей зоны комфорта, чтобы довести дело до конца. Мне кажется, я сейчас не очень понятно говорю...

М.: Это такой принцип: доводить дела до конца, не сдаваться, не опускать руки...

Элисон: Ну да, что-то вроде этого. Доводить до конца то, что нужно доводить до конца.

М.: Ты рассказала о том, что услышала, о том, что для тебя было главным в их рассказе и как это повлияло на твоё восприятие Фионы и её родителей. Можешь сказать о том, как это отозвалось в тебе, какую струну затронуло?

Элисон: Ну, на это я знаю ответ. Это меня вернуло меня к моей собственной борьбе с анорексией. Она загнала меня в угол, она поставила меня на колени и практически убила... я чуть концы не отдала тогда, теперь-то я это знаю. Практически все от меня отвернулись в какой-то момент, я была почти совсем одна. И чем более одинокой я себя чувствовала, тем хуже становилась ситуация. Но у меня были спасательные круги, я тогда не осознавала, что они всё время были рядом со мной. Вот, например, мама моя. Я помню, что мне было очень важно осознать, что мы не так сильно различаемся, как казалось раньше. То есть мы, конечно, были разные, но мы должны были справляться с похожими проблемами. И в этом смысле мы много взяли друг у друга.

М.: Что ты имеешь в виду?

Элисон: Ну, сейчас я могу это лучше выразить. Мы с мамой начали больше говорить о том, что происходило с нами изнутри, и хотя у неё не было анорексии, то, что она переживала внутри себя, было очень похоже на мои переживания, ну, вы знаете, когда тебя постоянно молотят все эти ожидания, день и ночь, день и ночь.

М.: Да, понимаю... Можно ещё вопрос?

Элисон: Хорошо.

М.: Вот ты сейчас слушала истории об определённых аспектах жизни этих людей, и ты пересказала нам то, что услышала в их истории. Когда люди выступают в роли слушателей каких-то значимых историй, когда у них есть возможность откликнуться таким образом, как ты сейчас откликнулась, они как бы отправляются в путешествие по своей жизни. Когда они присутствуют при рассказе таких историй, то как бы попадают в какое-то место своей жизни, куда бы они не попали, если бы, например, пошли вместо этой встречи на работу или по магазинам. Мне было бы интересно услышать, как тебе кажется, куда это тебя сейчас привело, может быть, у тебя возникли какие-то новые мысли, возможно, ты что-то поняла... все, что угодно.

Элисон: Ну, я точно знаю, что теперь стала лучше понимать, как я через всё это прошла, как я отобрала свою жизнь у Анорексии. Я знала, что для меня важно, что моя мама не позволяла мне оказаться полностью изолированной, хотя её догадки о том, что происходит у меня в голове, меня часто раздражали, просто ужасно раздражали. Но я думаю, что я теперь понимаю лучше, каким образом мы с мамой сделали это вместе, и насколько мне важно было знать, что у неё происходит в голове, о чем она думает.

М.: То есть ты стала лучше понимать. У тебя есть какие-нибудь соображения о том, что именно это «лучшее понимание» может принести в твою жизнь?

Элисон: Я думаю, я ещё больше буду ценить мои отношения с мамой, и от этого мне так тепло внутри становится. И ещё я стала яснее понимать, какую роль сыграл мой папа в этом и как тяжело ему, должно быть, было делать что-то по-новому, по-другому. Я знаю, что он скажет, что стал от этого лучше, но ему, наверное, было очень трудно. Думаю, я пойду домой и как следует, по-хорошему, поговорю с ним об этом.

М.: Как тебе кажется, что из этого может выйти?

Элисон: Ну, я не знаю, но мне кажется, что это может быть хорошо для него, для меня, для наших отношений.

М.: Приближается тот момент, когда вам нужно будет поменяться местами с Фионой и её родителями. Но прежде чем мы закончим, ты можешь ещё раз сказать, что именно ты услышала от Джейка, что открыло для тебя возможность разговора с твоим собственным отцом? И что ты услышала от Фионы и её матери, что позволило тебе начать ещё больше ценить отношения с твоей мамой и отчего тебе стало так тепло внутри?

Элисон: Да,хорошо...

После этого Элисон вернулась на позицию слушателя. В этот момент я начал расспрашивать Фиону и её родителей о том, что они услышали в пересказе, что привлекло их внимание, какие образы у них возникли (образы их собственной жизни, образы самих себя), как они в силу этого стали лучше понимать свою жизнь, почему их привлекли определённые аспекты пересказа Элисон и куда их ведёт опыт слушания этого пересказа. Из их ответов я узнал, что пересказ Элисон был для них всех очень глубоким переживанием.

Очень сильно резонирующей для них оказалась метафора бури, так же как и размышления Элисон на основе этой метафоры о том, что для них важно в жизни. Отклик Элисон стал основанием для того, чтобы снова задуматься, в чем же заключается для них смысл жизни, снова вступить в контакт с теми принципами и ценностями, которые были самыми важными, и «оживить» их, придать им больше энергии.

Фиона рассказала о том, каким образом этот пересказ помог ей яснее понять, к чему стремится Анорексия. У Фионы появился проблеск образа того, каким могло бы быть будущее без Анорексии, и это, как она сказала, «подпитало» её надежды. Хотя она сейчас находится в точке, где всё ещё очень тяжело отличить мысли, которые нравятся Анорексии, от мыслей, которые нравятся ей самой — Фионе, желающей интенсивнее присутствовать в своей жизни, — она почувствовала, что отклик Элисон помог ей «рассеять туман».

Луиза очень эмоционально откликнулась на то, каким образом этот пересказ снял часть бремени с её плеч, потому что она чувствовала тяжесть вины и собственной несостоятельности. В этом пересказе она получила потрясающее подтверждение правомерности собственного бытия, и она совершенно не ожидала, что такое может с ней случиться.

И Фиона, и Луиза рассказали о том, насколько глубоко их тронуло размышление Элисон об их взаимоотношениях. Некоторое время они обе плакали, рассказывая о переживаниях и препятствиях на пути своей новой «командной работы», а также о том, каких успехов им уже удалось достичь в проекте по освобождению жизни Фионы от хватки Анорексии, а жизни Луизы — от ожиданий, связанных с предписаниями тендерных ролей, которые существенно обедняли её жизнь.

Луиза отметила, какое вдохновение она черпает у Фионы, когда та решается говорить о своих внутренних переживаниях, связанных со стремлением к эталону — общепринятому образу совершенства. В результате это даёт Луизе возможность прислушаться к своему внутреннему голосу и высказать то, о чем она раньше никогда не говорила, а также попытаться бросить вызов некоторым силам, которые являются союзниками предписаний тендерных ролей. Услышав это, Фиона на некоторое время потеряла дар речи. Для неё тот факт, что она являлась для своей матери источником вдохновения, был совершенно неожиданной и огромной по значению новостью. У меня сложилось впечатление, что принять этот факт для Фионы значило получить доступ к противоядию от чувства опустошённости, изолированности, которое она испытывала.

Джейка очень глубоко затронули размышления Элисон о том, какой вклад он сам внёс в происходящее, стараясь «научиться сгибаться так, чтобы всем удалось через это (т.е. бурю) пройти и выдержать». Он признал, что для него это действительно сложно, что ему действительно потребовалось начать делать что-то, чего он никогда раньше не делал. Например, ему пришлось бросить вызов своим старым привычкам во взаимоотношениях с Луизой, включая те, которые были отражением само собой разумеющихся убеждений, способствовавших усугублению тех обстоятельств, с которыми она боролась. Он говорил о том, что ему хочется иногда защищаться и что он борется с этим желанием защитить себя, но при этом отметил, что в некоторых областях ему удалось немножко «расслабиться, стать более спокойным». Он испытывал гордость за то, что стал менее «застёгнутым на все пуговицы».

К концу нашей встречи, когда мы уже прощались, я спросил Элисон, как ей кажется, будут ли заинтересованы её родители в том, чтобы присоединиться к нам на будущей встрече в качестве свидетелей ещё одного разговора с Фионой и её родителями, получится ли у них поучаствовать вместе с Элисон в ещё одном пересказе. Элисон подумала, что они наверняка захотят сделать это. Фиона, Луиза и Джейк тоже проявили большой энтузиазм, и три встречи спустя к нам присоединились родители Элисон.

Из обратной связи, которую я получил о последствиях этих двух встреч сначала с Элисон, а потом с ней и её родителями в качестве слушателей, стало ясно, что эти встречи стали поворотной точкой в процессе избавления Фионы от нервной анорексии. Я убеждён, что вклад Элисон и её родителей был гораздо более значим, чем любой вклад, который мог внести я в роли терапевта. Именно так обычно и происходит, когда мы приглашаем людей на роль внешних свидетелей, аудитории. Однако подобный результат вряд ли может быть достигнут, если терапевт не использует особые, эффективные вопросы, определённым образом структурирующие пересказ слушателей («внешних свидетелей»). Вопросы, которые я задавал, относились к конкретным категориям, которые я разрабатывал в течение многих лет исследования подобных пересказов.

В следующих разделах я опишу историю возникновения практики привлечения аудитории; идеи, которые поспособствовали оттачиванию этой практики, а также категории вопросов, структурирующих свидетельский пересказ. Я также изложу некоторые соображения, важные, с моей точки зрения, для успешного применения этой практики.

В 1980-х годах вместе с моим другом и коллегой Дэвидом Эпстоном я начал активно привлекать внешних свидетелей, аудитории к моей работе с семьями. Отчасти это основывалось на наблюдениях за тем, до какой степени многие дети, с которыми мы встречались, спонтанно привлекали аудиторию для засвидетельствования достижений в своей жизни. Например, в контексте наших встреч с семьями дети получали дипломы, сертификаты и грамоты, которые признавали значимые достижения и усилия, вложенные в то, чтобы «отобрать жизнь у противных проблем». Эти дети всегда, в ста процентах случаев, показывали сертификаты другим людям, например, братьям и сёстрам, двоюродным братьям и сёстрам, друзьям, одноклассникам. Обычно в результате этого возникали «вопросы из аудитории», и это обеспечивало детям возможность рассказать ещё раз о тех подвигах, которые были отмечены в сертификатах, а иногда удавалось показать чему конкретно они научились и чего достигли. Эти вопросы и отклики со стороны оказывали сильное влияние, подтверждали признание предпочитаемого развития в жизни этих детей и тел самым способствовали длительности эффекта этого развития и его расширению.

Практика привлечения аудитории в нашей работе с семьями была также вдохновлена исследованием нарративной метафоры. Мы стали очень ценить то, в какой степени жизнь людей изменяется под влиянием их личных историй (нарративов) и до какой степени эти личные истории разрабатываются в сотворчестве, в контексте взаимоотношений со значимыми другими. Мы осознали, что насыщенное, богатое развитие историй является жизненно важным для того, чтобы открыть людям возможности преодоления проблем и жизненных сложностей. Эти возможности, как правило, не признавались ранее. Нам было очевидно, что аудитория играла ключевую роль в насыщенном развитии историй.

Третьим фактором, повлиявшим на развитие практики привлечения аудитории, было наше осознание того, до какой степени личные истории создаются под влиянием социально сконструированных норм культуры, социальных институтов и отношений власти в рамках этих институтов. Очень часто мы обнаруживали, что терапевтические беседы, в которых мы участвовали, вели к возникновению личных нарративов, противостоявших и противодействовавших этим социально сконструированным нормам. Действия, к которым призывали эти нарративы, бросали вызов устоявшимся отношениям власти. В подобных обстоятельствах мы обнаружили, что привлекать аудиторию, которая сыграет роль подтверждения этих альтернативных личных историй, крайне важно. Кроме всего прочего, это способствовало развитию чувства солидарности с ценностями, упованиями и надеждами, отражёнными в личных историях. В обстоятельствах, которые были способны свести на нет развитие любых противостоящих ожидаемым в культуре историй, укрепление альтернативных историй при помощи аудитории давало очень сильную поддержку.

Подобные наблюдения помогли нам понять, что привлечение аудитории в терапевтической практике должно быть всегда на первом плане, его никогда нельзя оставлять без внимания. Однако в тот период мы редко привлекали слушателей напрямую к участию в беседах. Мы скорее побуждали людей, обращающихся к нам за помощью, определить для себя, кто из значимых других может дать им существенную поддержку в предпочитаемом развитии их жизни, и помогали обратиться к этим значимым фигурам и собрать эту аудиторию. Для того чтобы достичь этого, мы часто прибегали к письменным средствам. Мы выдавали дипломы, сертификаты, грамоты, писали письма и т. д.

Привлечение аудитории было постоянной темой в нашей работе в течение многих лет. Изначально аудитория привлекалась из социальных сетей — семьи, друзей, школьного окружения, коллег по работе, из круга знакомых, включая соседей, продавцов из окрестных магазинов, а также из сообществ людей, незнакомых с теми, кто обращался за помощью. По мере того как мы исследовали эту практику, мы стали приглашать людей, которые уже раньше обращались за помощью: мы спрашивали их, интересно ли им было бы присоединиться к нам в какой-нибудь момент в будущем, чтобы помочь другим людям разрешить их проблемы и сложности. По большей части эти приглашения принимались с энтузиазмом, люди были более чем готовы внести свои имена и координаты в наши реестры. Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать те случаи, когда они ответили отказом.

Работы антрополога, культуролога Барбары Майерхоф (Myerhoff, 1982,1986) помогают нам лучше понять значимость вклада слушателей (аудитории). То, как Майерхоф понимала роль церемонии признания самоопределения в процессе выстраивания людьми собственной идентичности, побудило нас исследовать и развивать возможности привлечения слушателей к терапевтическим беседам: исследовать, какие отклики аудитории наиболее эффективно содействуют насыщенному развитию истории, расширению и укреплению предпочитаемых направлений развития жизни людей. Майерхоф сформулировала понятие «церемонии признания самоопределения», когда рассказывала о проектах идентичности[20] сообщества престарелых евреев в Венисе, районе Лос-Анджелеса, где в середине семидесятых годов она проводила антропологическое исследование.

Многие из членов этого сообщества покинули Восточную Европу на пороге двадцатого века, будучи младенцами или маленькими детьми, и иммигрировали в Северную Америку. Позже, когда они вышли на пенсию, их привлекли мягкий, здоровый климат Южной Калифорнии и недорогое жильё в Венисе, муниципалитете Лос-Анджелеса, находящемся на берегу моря, неподалёку от пляжа. Многие из них оказались в относительной изоляции в силу того, что их родственники погибли во время Холокоста, многие пережили собственных детей. Изоляция привела к ощущению неуверенности в собственном бытии, к чувству словно они не существуют, «невидимы» для более широкого сообщества, для ближайшего окружения, да и для себя самих.

При помощи очень активной, талантливой женщины-энтузиаста, прекрасного организатора по имени Мори Розен (Maurie Rosen), пожилые евреи в Венисе создали для себя атмосферу сообщества. Именно в контексте этого сообщества они восстанавливались, исцелялись, возрождалось их чувство бытия. Из всех механизмов, которые способствовали исцелению и возрождению, главным являлась церемония признания самоопределения.

Этот термин Майерхоф стала употреблять, чтобы описать особые формы взаимодействия, имевшие место в сообществе. На таких встречах у членов сообщества была возможность рассказать, пересказать, переиграть истории собственной жизни. Именно на таких «форумах»[21] старые евреи получали возможность вновь осуществлять самопрезентацию[22] по своим собственным правилам перед другими членами сообщества и посторонними людьми, приглашёнными поучаствовать в этих встречах.

«Когда культуры разобщены и находятся в хаосе, бывает трудно найти "правильных" слушателей. Естественных случаев, моментов, условий для этого может не быть, и тогда они должны быть созданы искусственно. Я обозначила подобные выступления[23] как «церемонии признания самоопределения», которые рассматриваю как коллективные самоопределения, специально предназначенные для того, чтобы заявить о своей интерпретации собственного бытия в присутствии аудитории. Внимание аудитории должно быть захвачено и привлечено любыми необходимыми средствами; аудиторию необходимо заставить увидеть правду истории этой группы именно так, как сами члены группы понимают её. Маргинализированные люди[24], презираемые, игнорируемые группы, отдельные люди с «испорченной идентичностью» (по выражению Э. Гоффмана), регулярно ищут возможности предъявить себя другим в свете своей собственной интерпретации, своего «инсайдерского»[25] видения и понимания» (Myerhoff, 1982. С. 105).

Эти церемонии обеспечивали противоядие от эффектов изоляции, переживаемых людьми, от чувства «невидимости», которое было главным результатом ощущения изоляции. Привлекая внимание к роли таких церемоний, Майерхоф заявила, что они способствуют «преодолению проблемы невидимости и маргинализации». Это стратегии, которые «дают людям возможность оказаться увиденными и понятыми в их собственной интерпретации, возможность привлечь свидетелей собственной ценности, жизненности и бытия» (Myerhoff, 1986. С. 267).

Участие в подобных церемониях возрождало и поддерживало дух сообщества и жизненные силы; главным было замещение так называемых «бедных», «тесных» заключений об идентичности за счёт восстановления, возрождения насыщенных, богатых заключений. Для людей в этом сообществе жизнь была проектом идентичности, и эти проекты характеризовались особым саморефлексивным осознанием. В ходе самоосознавания члены сообщества понимали, каким образом они участвуют в процессе конструирования собственной идентичности и идентичности других людей. Они видели, какое влияние их собственный вклад оказывает на порождение, оформление их жизни. Это осознавание помогало им «взять ответственность за "создание, сочинение самих себя" и в то же время поддерживать ощущение подлинности, аутентичности, цельности» (Myerhoff, 1982. С. 100). В результате члены сообщества получили возможность вмешиваться в ход собственной жизни, оставаясь в гармонии с тем, что для них было действительно важно и ценно.

Б. Майерхоф привлекла внимание к исключительности этого феномена: «Иногда жизненные обстоятельства складываются так, что определённое поколение людей начинает очень остро осознавать себя, и тогда они становятся активными участниками своей истории и упорно и настойчиво продолжают давать чёткое определение самих себя, дают объяснение своего предназначения, прошлого и будущего. Тогда они становятся сознающими актёрами исторической драмы, сценарий которой они сами и пишут; они уже не просто испытуемые в чьём-то исследовании, они «создают» сами себя, иногда они даже «выдумывают» себя. Эта деятельность не является неизбежной, не является автоматической, она — удел особых людей в особых обстоятельствах» (Там же).

Как часть рефлексивного самоосознавания поступки членов этого сообщества отражали понимание того, до какой степени идентичность является:

   • публичным, социальным, а не частным, индивидуальным достижением;

   • определяемой в большей степени историей и культурой, чем «человеческой природой», так или иначе понимаемой;

   • результатом возникновения чувства аутентичности в социальных процессах признания предпочитаемых заявлений человека о собственной идентичности и истории (по контрасту с идеей, что аутентичность, подлинность жизни достигаются за счёт выявления и выражения сути «я» посредством интроспекции).

Особая значимость, которая придаётся «коллективному самоопределению», «императиву самопредъявления», «привлечению свидетелей собственной ценности, жизненности и бытия» и «предъявлению собственной интерпретации себя перед специально созданной для этой цели аудиторией», подчёркивает ключевую роль вклада аудитории в церемонию признания самоопределения. Именно отклик аудитории на истории, рассказанные и отыгранные на этих «форумах», подтверждал подлинность этих историй. Именно признание аудиторией заявлений об идентичности[26], выраженных в историях, подтверждало эти заявления. Именно признание историй слушателями способствовало тому, что члены сообщества смогли достичь ощущения единения с заявлениями о собственной жизни. На таких встречах аудитория начала «участвовать в чьей-то драме» и стала «свидетелями, которые, сами того не подозревая, продвигают сюжет вперёд и способствуют его развитию»: «Эти старые евреи... открывают занавес между реальным и нереальным, актуальным и воображаемым, чтобы переступить через порог и повести, потянуть за собой свидетелей, которые, к удивлению своему, часто обнаруживают, что они каким-то образом участвуют в чьей-то ещё драме... переступив порог, они становятся «пятой колонной», свидетелями, которые продвигают сюжет, способствуют его развитию, сами того не подозревая. Их история — полностью их собственная, но она живёт дальше, вплетаясь в содержание жизни других людей» (Myerhoff, 1986. С. 284).

Майерхоф подчеркнула значимость активного участия внешних свидетелей в этих церемониях. Именно пересказы историй внешними свидетелями в наибольшей степени поддерживали и заявления людей о собственной идентичности, выраженные в историях. Пересказы сделали их зримыми, «публичными» фактами, распространяли информацию в более широком сообществе, помогали людям обрести чувство единения со своими заявлениями о собственной жизни. Именно пересказы слушателей помогали людям почувствовать, что они действительно существуют — такие, какими видят себя, и давали им надежду и силы двигаться дальше.

То, каким образом Барбара Майерхоф описала роль свидетелей в церемонии признания самоопределения, вызвало резонанс с некоторыми открытиями, которые мы совершили в собственной терапевтической практике: открытиями, связанными со значимостью слушателей для насыщенного развития истории, для выстраивания насыщенных заключений об идентичности человека, для расширения и укрепления предпочитаемых направлений развития жизни людей, обращавшихся к нам за помощью. Как и члены сообщества престарелых евреев в Венисе, мы ощутили, что внешние свидетели предоставляли людям, обращавшимся за помощью, возможность:

   • вновь стать «видимыми» для сообщества и для приглашённых свидетелей на своих собственных условиях, в своей интерпретации;

   • пережить признание заявления об идентичности, выраженного в их историях;

   • ощутить подтверждение подлинности этих заявлений об идентичности;

   • вмешаться в ход и направление своей жизни таким образом, чтобы находиться при этом в гармонии с тем, что для них важно в жизни.

Было очевидно, что слушатели, которых мы привлекали к работе, придавали более публичный, фактический характер заявлениям людей об идентичности, «продвигали сюжет и способствовали его развитию».

Понимая значимость аудитории в терапевтической работе, мы более серьёзно сосредоточились на том, чтобы побуждать слушателей пересказывать услышанное определённым образом, в контексте историй о предпочитаемом развитии жизни. Однако в тот момент аудитория была вовлечена в работу скорее косвенно.

Том Андерсен (Andersen, 1987) разработал процедуру «работы в рефлективной[27] команде», и это вдохновило нас на вовлечение аудитории непосредственно в терапевтические беседы. Вначале слушатели приглашались из социальных сетей тех, кто обращался к нам за консультацией, а также из наших собственных социальных сетей. Позже мы стали приглашать участников из среды профессионалов-психологов и социальных работников. В этот момент я стал подробно изучать, какие именно аспекты пересказов истории внешними свидетелями являлись наиболее эффективными для насыщенного развития истории в терапевтических беседах. Ниже я опишу некоторые результаты своих исследований, сосредотачиваясь на структуре встреч, выстроенных в русле церемонии признания самоопределения, и на специфике традиции признания, связанной со свидетельскими пересказами историй.

В терапевтической практике церемония признания самоопределения разделяется на три конкретные стадии:

   • Первая — рассказ значимой жизненной истории человеком, для которого проводится церемония признания самоопределения.

   • Вторая — пересказ истории теми людьми, которых пригласили в качестве внешних свидетелей.

   • Третья — пересказ пересказа внешних свидетелей, осуществляемый человеком, для которого проводится церемония признания самоопределения.

На первой стадии терапевт беседует с людьми, обратившимися за консультацией, в то время как внешние свидетели находятся в позиции слушателей. В контексте этого интервью терапевт находит возможности задать вопросы, побуждающие к рассказыванию значимых историй, имеющих отношение к вопросам личной идентичности и «идентичности в отношениях», то есть к тому, как человек воспринимает себя и значимые отношения. Внешние свидетели внимательно слушают истории и готовятся участвовать в пересказе того, что услышали.

Во время моей встречи с Фионой, её родителями и Элисон я в первую очередь побеседовал с Фионой и её родителями. Это интервью обеспечило контекст для дальнейшего исследования того, что нервная анорексия пытается сделать с жизнью и взаимоотношениями членов семьи, того, как они это переживают и какие силы поддерживают нервную анорексию. Кроме того, интервью обеспечило контекст для дальнейшего исследования продвижений в их жизни, которые не способствовали благополучию анорексии, основания этих достижений, отразившихся в них жизненных ценностей, а также истории этих ценностей. Элисон находилась в позиции слушателя, внешнего свидетеля разговора, который я обозначаю как «рассказ». Она не была активной участницей беседы, но свидетельствовала ей извне.

В подходящий момент внешние свидетели меняются местами с людьми, чьи жизни находятся в центре церемонии признания самоопределения. Люди, рассказывавшие свои истории, теперь становятся слушателями пересказа внешних свидетелей. Форма этого пересказа обычно задаётся вопросами терапевта.

Это не просто пересказ всего рассказа и не краткое содержание услышанного. Это пересказ тех аспектов истории, за которые «зацепилось» внимание внешних свидетелей. Он расширяет и уточняет отдельные аспекты таким образом, что в результате существенно выходит за пределы самого рассказа, тем самым способствуя насыщенному описанию взаимоотношений и личностной идентичности тех людей, чьи жизни находятся в центре церемонии. Кроме того, пересказы внешних свидетелей способствуют связи, соприкосновению жизней людей общими темами, создают существенный резонанс, потому что живо показывают, чему именно люди приписывают значимость в своей жизни, причём таким образом, что люди чувствуют признание и принятие.

Когда история Фионы и её родителей была в достаточной степени разработана, чтобы обеспечить основу для отклика со стороны Элисон, я попросил их сесть в сторонку, а Элисон — рассказать о том, что она услышала. Мои вопросы помогали Элисон в развитии пересказа, в котором вновь было живо представлено то, что ценно и значимо для Фионы и её родителей. Эти вопросы помогли Элисон понять, какие аспекты рассказа особенно привлекли её внимание и вызвали интерес. Они также побудили её рассказать о тех образах, картинках, которые возникали перед её внутренним взором, когда она слушала этот рассказ, о том, какие воспоминания из её собственной жизни пробудили слова и выражения этого рассказа, какой отклик вызвали и каким образом затронули её, о том, что она извлекла из них, куда они её «переместили». Таким образом, пересказ Элисон включил в себя элементы исходного рассказа, но при этом разными способами вышел за его пределы. Он значительно способствовал насыщенному описанию истории, в котором переопределялись суть взаимоотношений между Фионой и её родителями, а также представления о том, какими людьми они являются. Этот пересказ также способствовал развитию насыщенной истории за счёт объединения, связи, соприкосновения жизней всех участников конкретными темами, связанными с намерениями по отношению к собственной жизни, и с их жизненными ценностями. В следующей беседе, когда родители Элисон присоединились к ней в качестве внешних свидетелей, истории их жизней также вплелись в общий узор.

Ключевой составляющей пересказов свидетелей является необходимость придерживаться определённой традиции признания, которую можно описать в терминах четырёх основных категорий расспрашивания. Я использую термин «расспрашивание» для того, чтобы подчеркнуть тот факт, что пересказы не спонтанны («что приходит на ум, то и говорю»), они направляются вопросами терапевта.

В ходе пересказов внешние свидетели:

   • не формулируют аффирмаций[28];

   • не поздравляют;

   • не указывают на сильные стороны и ресурсы;

   • не дают моральную оценку;

   • не сравнивают жизни людей с какими-либо нормами (не важно, являются ли оценки и суждения позитивными или негативными);

   • не интерпретируют жизни других людей;

   • не формулируют гипотезы о причинах;

   • не осуществляют вмешательства с целью решить проблемы людей;

   • не дают советов;

   • не рассказывают басни или притчи;

   • не пытаются проводить рефрейминг [29]событий из жизни людей;

   • не навязывают альтернативных историй;

   • не пытаются помочь людям в решении проблем и сложных жизненных ситуаций;

   • не выражают беспокойство за их жизнь.

Отклик внешних свидетелей в большей степени связан с резонансом, чем с эмпатией или симпатией. Наиболее эффективны те отклики свидетелей, которые отражают, показывают, чему люди, находящиеся в центре церемонии признания самоопределения, придают значение в жизни, что для них ценно, причём так, что это сильно затрагивает рассказчиков, вызывает у них мощный резонанс.

Когда я перечисляю, чем пересказы не должны являться, я вовсе не подразумеваю, что все, что обычно считается признанием, не годится для отклика на события в жизни людей. Я не подвергаю сомнению ценность и значимость этих видов отклика в повседневной жизни. Я могу представить себе множество случаев, когда поздравления, подтверждения, советы и т. д. приемлемы и важны. Однако в контексте церемонии признания самоопределения эти отклики не будут способствовать насыщенному развитию историй и даже могут привести к «бедным» заключениям о жизни людей.

Кроме того, многие из перечисленных выше видов отклика включают в себя акты вынесения суждения. Например, когда мы поздравляем человека, мы подразумеваем, что он сделал что-то хорошо в соответствии с определённым критерием и что слушатели занимают авторитетную позицию, позволяющую им выносить подобные суждения. Терапевтический контекст не является контекстом повседневной жизни, и люди могут почувствовать себя слегка униженными, если их кто-то с чем-то поздравляет. Они могут почувствовать, что слушатели не понимают их, не понимают серьёзности обстоятельств или сложности их жизненной ситуации. Они могут посчитать, что слушатели неискренни или высмеивают их. В силу того, что в терапевтическом контексте присутствуют отношения власти, любое из подобных переживаний может привести к чувству отчуждения от терапевта или от внешних свидетелей.

Терапевты несут этическую ответственность за последствия участия аудитории в терапевтической работе. Эта ответственность легче реализуется, если терапевт сам структурирует пересказы внешних свидетелей. Когда я говорю о структурировании, то не имею в виду, что оно ограничивает участие аудитории.

Скорее, по моему опыту, оно обеспечивает условия, в которых внешние свидетели выходят за пределы привычного мышления и озвучивают нечто, что иначе они не проговорили бы. В общем, пересказы не ограничены привычными и само собой разумеющимися откликами на жизни людей.

Пересказы, структурированные с помощью четырёх групп вопросов, способны вызывать сильнейший резонанс у людей, чьи жизни находятся в центре церемонии признания самоопределения. Именно резонанс вносит существенный вклад в насыщенное развитие истории, в то, что люди начинают лучше понимать, что именно они ценят в жизни, а также способствует размыванию, смещению с центральной позиции негативных заключений о жизни и идентичности людей. Он также помогает обрести важный опыт — знание о том, каким образом можно разбираться со сложностями и проблемами в собственной жизни.

Прежде чем я расскажу подробнее о четырёх категориях вопросов, я хотел бы упомянуть о том, каким образом я подготавливаю внешних свидетелей к участию в церемонии признания самоопределения.

Подготовка внешних свидетелей

В большинстве случаев, прежде чем свидетели приступают к участию в церемонии, я провожу с ними короткую беседу. В этот момент я сообщаю им о том, что во время пересказа предложу им:

   • поучаствовать в традиции признания, которая, как мне кажется, особенно значима для насыщенного развития историй;

   • включиться в пересказ, который является результатом внимательного слушания и связан с отдельными аспектами истории, высказываниями и проявлениями, привлёкшими их внимание;

   • выразить, изложить этот пересказ естественно, ненавязчиво;

   • лично откликнуться, выразив своё понимание того, почему их внимание привлекли те или иные выражения или фразы и каким образом это на них повлияло;

   • отойти от привычных способов отклика на истории о жизни других людей — изложения собственного мнения, совета, суждения, теоретизирования и т. п.

Потом я обсуждаю со свидетелями вопрос о том, что оставляю за собой возможность вмешиваться и перебивать, задавать вопрос, если чувствую, что это может способствовать откликам, ведущим к более насыщенному развитию истории. Я вмешиваюсь также, если думаю, что пересказ отклоняется от традиции, которой мы стараемся следовать. Я также чётко обосновываю необходимость моего вмешательства, объясняя, что несу полную этическую ответственность за последствия пересказа истории внешними свидетелями. Подобная организация процедуры всегда хорошо принимается свидетелями, потому что помогает снизить тревожность, страхи и беспокойство, связанные с предстоящей задачей. Обсуждение приносит облегчение и потому, что даёт внешним свидетелям возможность отвечать на мои вопросы без постоянного отслеживания своих слов, что ограничивало бы свободу их ответов.

Затем я обычно описываю четыре категории вопросов, на основании которых будет строиться расспрашивание свидетелей. Я стараюсь использовать привычный, знакомый и понятный язык, учитывая особенности культурного контекста, возраста и уровня развития внешних свидетелей. В этот момент я могу раздать участникам копии описания категорий вопросов, представленного ниже, или какой-либо его версии.

Четыре категории вопросов

1) Во-первых, мы сосредоточимся на выражениях[30] — на поведении, высказываниях и выражении переживания, опыта. Я попрошу вас выделить из всего, что вы услышали, то, что вас больше всего привлекло, пробудило ваш интерес, зацепило.

В этот момент я буду особенно заинтересован в тех конкретных проявлениях, которые дали вам понять, чему человек в жизни придаёт ценность. Это могут быть конкретные слова, фразы или чувства, ощущения. Говоря про то, что вас больше всего привлекло, вам надо будет дать понять, что вы испытываете интерес к жизни именно этого человека, то есть интерес личный, а не общечеловеческий, абстрактный. Сосредоточение на конкретных словах, высказываниях человека придаст вашему пересказу особую чёткость и адресность.

2) Во-вторых, мы сосредоточимся на образах. Я попрошу вас описать какие-либо образы, пришедшие вам в голову, пока вы слушали рассказ, образы, вызванные к жизни теми высказываниями, которые привлекли ваше внимание. Эти образы могут принять форму конкретных метафор, касающихся жизни человека, или неких картин, относящихся к личности человека, его взаимоотношениям. Может быть, это будет некое чувство, ощущение, вызванное жизнью этого человека. После того как вы их опишете, я попрошу вас поразмыслить вслух о том, как эти метафоры, образы могут отражать жизненные смыслы, ценности, убеждения, надежды, упования, мечтания и добровольные обязательства человека; чего этот человек хочет, каковы его намерения в отношении жизни, каковы его жизненные ценности. В этот момент я буду задавать вам вопросы о том, что бы эти образы могли сказать нам о жизни и идентичности человека, при этом я не буду просить вас сформулировать какие-то жёсткие заключения.

3) В-третьих, мы сосредоточимся на личностном резонансе[31]. Я попрошу вас рассказать о том, почему вас так привлекли именно эти конкретные слова, фразы, но особенно сосредоточиться на том, что именно и как затронуло ту или иную струну вашей личной истории. Поместив интерес к словам человека в контекст ваших собственных впечатлений, вашего жизненного опыта, мы сможем превратить его в то, что я называю «воплощённый интерес» в противовес абстрактному. Можно сказать иначе: ваш интерес будет чётко обозначен как личный, а не академический; вовлечённый, жизненный, а не отвлечённый, «кабинетный». Наиболее важно для вас будет сказать о том, какие именно переживания вашей личной истории высветились и оказались в фокусе внимания в тот момент в силу этих слов, фраз. Для тех, кто профессионально работает с людьми, это может включать воспоминания и переживания, касающиеся терапевтических бесед с другими людьми.

4) В-четвёртых, мы сосредоточимся на «психологическом перемещении». Я попрошу вас отметить для себя и сказать, каким образом присутствие здесь, свидетельствование жизненным историям затронуло вас, повлияло на вас, куда оно вас ведёт, на что сподвигает. Людям, которые становятся слушателями, свидетелями значимых человеческих драм, почти невозможно остаться не затронутыми. Я использую слово «затронутый» в широком смысле. Возможно, вам полезно будет задуматься о том, в какие пространства, какие области ваших переживаний перенёс вас этот опыт... Где бы вы точно не оказались, если бы в это время ходили по магазинам или ухаживали за садом?.. Это может помочь вам подготовиться к моим вопросам о том, куда вас переместило это переживание: какие мысли о собственном существовании возникли у вас, появилось ли иное понимание собственной жизни или жизни в целом? Возникли ли у вас в результате этого опыта какие-нибудь соображения о том, что вы могли бы поговорить с кем-то из значимых для вас людей; о том, как вы могли бы действовать в сложных жизненных ситуациях, в ваших взаимоотношениях с людьми? Подобное признание будет рассказом о том, как это затронуло вашу жизнь, как она изменилась (возможно, совсем чуть-чуть), как вы стали немного другим по сравнению с тем, каким были, прежде чем послушали рассказ и получили возможность откликнуться на него.

Описав четыре категории вопросов в терминах, понятных свидетелям, я говорю о том, что, когда они будут слушать рассказ, им надо будет просто пытаться осознавать, что именно их привлекает, какие образы, отклики, размышления пробуждаются в них. Я сообщаю, что материал, который обеспечивает отклик на третью и четвёртую категории вопросов, то есть резонанс и перемещение, скорее всего будет порождён как ответ на мои вопросы непосредственно во время соответствующей фазы пересказа.

Чтобы проиллюстрировать эти категории вопросов, я разметил пересказ Элисон на карте «церемонии признания само определения» (рис. 4.1). Это обобщённая разметка, которая обозначает путь беседы как в целом прогрессивный в своём развитии в ходе движения по четырём стадиям расспрашивания. Однако пересказ Элисон не был полностью линеен, и я вновь и вновь приглашал её поместить в центр выражения, использованные Фионой, Луизой и Джейком. Постоянное возвращение, апеллирование к словам и фразам, произнесённым людьми, для которых проводится церемония признания самоопределения, гарантирует, что все ответы и отклики свидетелей базируются, основываются именно на этих высказываниях. Таким образом отклики оказываются оправданными, обоснованными, что является характерной чертой церемонии признания самоопределения в рамках нарративной практики.

Я разработал эти категории расспрашивания (выражение опыта, образ, резонанс и перемещение) в результате исследования участия аудитории в терапевтической практике. Я проверил и многие другие категории, основанные на нарративном понимании жизни, многие из них были полезными, но четыре категории, описанные здесь, оказались самыми эффективными, они более всего способствуют насыщенному развитию истории. Эти выводы основаны как на моих непосредственных наблюдениях результата пересказов, так и на обратной связи, которую я получал от людей, находившихся в центре церемонии признания самоопределения.

Я также обнаружил, что пересказы, выстроенные с помощью этих четырёх категорий вопросов, оказались наиболее цельными, естественными и значимыми для внешних свидетелей. Внимание к тому, что больше всего привлекает в рассказе людей, как правило, повышает осознанность ассоциативного мышления свидетелей, осознанность образов, порождаемых словами и фразами. Образы жизни и идентичности часто оказываются богаты метафорами, аналогиями и указаниями на сходство. Они способны запустить резонансный отклик, «волну» в истории жизни. Таким же образом, как поверхность барабанной перепонки резонирует, когда с ней соприкасается звуковая волна, аспекты наших личных переживаний и опыта могут резонировать, соприкасаясь с «волной» образа. Эти впечатления, многие из которых прежде игнорировались, «высвечиваются» и попадают в фокус сознания. В результате мы переживаем ощущение, что истории наших жизней каким-то образом соприкасаются с историями жизни людей, находящихся в центре церемонии.

Образ, волна, резонанс и катарсис

Понятия «образ», «волна» и «резонанс» я заимствовал из работ Гастона Башляра (Bachelard, 1969), философа науки, который писал об образах созерцания и о поэтике образа. Я считаю, что многие из его идей имеют непосредственное отношение к терапевтической практике в целом и к расспрашиванию внешних свидетелей в особенности. Удерживание в сознании этих трёх понятий при интервьюировании внешних свидетелей в существенной мере сформировало те вопросы, которые я задаю.

Ещё одно понятие, которое я считаю крайне значимым, имплицитно присутствует в четвёртой категории вопросов ко внешним свидетелям (перемещение), это понятие катарсиса (katharsis). (Я записываю это слово через латинскую «к» , чтобы отличить его от современного понятия катарсиса, которое записывается через букву «с» — catharsis. Последнее связано с метафорами разрядки, освобождения, реагирования и т. д.) Говоря о катарсисе, я подразумеваю, по моему мнению, классическое понимание этого термина. Катарсис — это феномен, который человек переживает, когда является свидетелем ярких, сильных жизненных драм — феномен, который ассоциируется с откликом на исполнение греческих трагедий. В соответствии с классическим определением переживание является катартическим, если человек им глубоко затронут. Не только испытывает сильные эмоции, но оказывается перемещён в иное пространство, иное место своей жизни, где он может:

   • обрести новую точку зрения, новый взгляд на собственную жизнь и идентичность;

   • восстановить связь с прежде проигнорированными аспектами собственной истории;

   • восстановить контакт с особо ценными смыслами и принципами собственной жизни;

   • создать новые смыслы, заново осмыслить переживания собственной жизни, которые прежде не были поняты;

   • ощутить, что владеет жизненными знаниями и умениями, которые прежде едва осознавал;

   • предпринимать какие-либо меры или шаги в своей жизни, которые раньше вообще не рассматривались;

   • выйти за пределы повседневной рутины, мыслить другими категориями.

Я считаю, что такое понимание катарсиса согласуется с тем, что во время работы с внешними свидетелями основное внимание уделяется проявлениям конкретного переживания, опыта людей, чья жизнь находится в центре церемонии. Ведь феномен катарсиса относится к конкретным выражениям переживания, жизненного опыта, глубоко затрагивающим и увлекающим нас, захватывающим наше воображение, пробуждающим любопытство.

В соответствии с понятием катарсиса вопросы свидетелю направлены на то, каким образом услышанные истории переместили, продвинули его в собственной жизни. Это понятие побуждает нас признать, что истории оказали на нас влияние, непредсказуемо переместили нас в те или иные области нашей жизни. Оно помогает нам понять, что эти могущественные проявления жизни задали направление движения, и мы стали иными по сравнению с тем, кем мы могли бы быть, если бы не присутствовали здесь и не стали свидетелями этих слов и иных форм выражения переживания, опыта. Подобное признание становится ещё более значимым и мощным за счёт того, что влияние этих историй естественно и ненавязчиво, оно не является самоцелью.

Я считаю, что понятие катарсиса применимо не только к пересказам внешних свидетелей, но и к процессу осознания терапевтами собственного отклика на повседневные жизненные драмы, которые они наблюдают во время терапевтических бесед, в учебном контексте и в ходе работы с сообществами.

Бывают моменты, когда внешним свидетелям трудно определить пережитый ими катарсис. В этом случае терапевт может помочь им выделить потенциальные события их жизни, которые могут вызвать резонанс. Например, внешний свидетель рассказывает о том, какой вклад внесла в его жизнь любимая тётушка, заботившаяся о нем в сложные для него времена, однако при этом ему не удаётся нащупать какой-нибудь катартический отклик. В этом случае терапевт может вкратце расспросить свидетеля о том, знала ли тётушка, насколько значимым оказался её вклад, а если не знала, то что это могло бы значить для неё — узнать об этом, а также о том, каким образом прямое признание может повлиять на жизнь свидетеля. Ещё один пример — внешний свидетель говорит о смутной тоске, неясном стремлении, которое он испытал в контексте резонанса, но не может отследить какой-либо элемент катарсиса. В ответ на это терапевт может расспросить, каково это — публично признавать наличие этого стремления: «Каково вам было открыто говорить здесь об этом стремлении? Каковы возможные последствия этого шага? Станет ли вам в результате проще признавать наличие этого стремления в общении с другими людьми? Если да, то каковы могут быть последствия?»

После пересказа внешние свидетели возвращаются в позицию слушателей, а люди, находящиеся в центре церемонии, отвечают на вопросы терапевта о том, что они услышали в пересказе. Таким образом они вовлекаются во второй пересказ, и теперь это «пересказ пересказа» их истории внешними свидетелями.

Интервью проводится в соответствии с теми же четырьмя категориями вопросов (выражение, образ, резонанс и перемещение), однако в фокусе второй группы категории расспрашивания (образ) остаются образы, касающиеся жизни и идентичности самого рассказчика, а не образы жизни и идентичности внешних свидетелей. Человека расспрашивают о том, какие метафоры, образы собственной жизни возникли у него под воздействием пересказа его истории внешними свидетелями.

Людей расспрашивают о том:

   • какие слова и выражения внешних свидетелей привлекли их внимание;

   • какие образы, картины возникли в их воображении под воздействием этих выражений (на сей раз это образы, имеющие отношение к их собственной жизни, а не к жизни свидетелей) и что это говорит об их намерениях, связанных с собственной жизнью, об их жизненных ценностях;

   • какие личные переживания, впечатления, опыт были затронуты этими высказываниями;

   • куда высказывания внешних свидетелей переместили, привели их: как изменили понимание, восприятие собственной жизни, какие вызвали размышления о возможных дальнейших действиях.

На этой стадии встречи с Элисон, Фионой, Луизой и Джейком сначала я задал вопросы Фионе и её родителям о том, что они услышали в пересказе Элисон, что особенно привлекло их внимание и пробудило интерес. После этого я спросил их о том, какие образы эти высказывания пробудили в них. Фиона сказала, что это — видение новой надежды на будущее без Анорексии, Луиза — что это образ матери, которая продолжала быть стойкой перед лицом разочаровывающих, выматывающих сил, и вдохновение, которое она почерпнула из намерений и действий Фионы, направленных на то, чтобы отобрать свою жизнь у Анорексии. Для Фионы и Луизы вместе это был образ их совместной работы, изменившей их жизнь, образ женщин, бросающих вызов грузу неправомерных ожиданий. Для Джейка это было более сильное чувство приверженности ценностям справедливости, выраженной в его готовности принять сложности, связанные с выстраиванием новых отношений с Луизой и Фионой.

Кроме того, я спросил Фиону и её родителей о том личном опыте, который «срезонировал», актуализировался в ответ на эти аспекты пересказа Элисон. Я задал вопрос о том, к чему они пришли в размышлениях о возможностях в своей жизни, — что высветилось для них, когда они были свидетелями пересказа и участвовали в пересказе пересказа. Я узнал, что, помимо всего прочего, Фиона стала яснее понимать, как действует анорексия и как организуется «командная работа» с Луизой. Луиза, хотя бы отчасти, почувствовала освобождение от бремени вины и осознала, какие в её жизни есть проблемы и достижения, аналогичные тому, что переживает Фиона. У Джейка возникло несколько идей о том, как он мог бы изменить некоторые привычные способы реагирования на поведение и высказывания Луизы и Фионы.

Переходы между фазами рассказа, пересказа и пересказа пересказа — это чёткие и относительно формализованные процедуры. Например, важно, чтобы внешние свидетели, совершая пересказ, не вовлекали в этот процесс тех, кто находится в данный момент в позиции слушателей. Они не обращаются напрямую к ним, а разговаривают либо друг с другом, либо с терапевтом о том, что услышали в рассказе. Обращаться напрямую к людям, чьи жизни находятся в центре церемонии, — значит лишить их статуса аудитории, а это может сильно ограничить возможность просто слушать, и многое может быть упущено. Нечёткость занимаемых позиций может нарушить те условия, которые дают возможность насыщенного развития истории.

Чтобы способствовать чётким сменам позиции, можно использовать односторонние зеркала или видеосвязь. Однако это не обязательно, и во многих случаях, включая работу с сообществами, подобные технические средства недоступны, а иногда и неприемлемы. В подобных обстоятельствах те, кто находится в позиции слушателей, сидят отдельно, в сторонке от тех, кто осуществляет рассказ и пересказ, а те, кто рассказывает и пересказывает, сидят в кругу вместе с терапевтом.

Я описал структуру церемонии признания самоопределения в терапевтическом контексте, выделив три стадии. Однако, в подходящих обстоятельствах, если есть время (большая роскошь), а также интерес и энергия у участников, эти позиции могут меняться многократно, чтобы рассказ и пересказ осуществлялись много раз и создавалось множество уровней в истории. Кроме того, можно включить в структуру и четвёртую стадию, во время которой все участники встречаются вместе, садятся в один большой круг, чтобы обсудить собственные впечатления от этого упражнения. Четвёртую стадию я подробно описал в другой работе (White, 1995).

Отсроченное осуществление катарсиса

В тех случаях, когда для человека, обратившегося за помощью, стадия катарсиса представляет особую ценность, можно использовать другой вариант структурирования церемонии признания самоопределения. В особенности это относится к тем случаям, когда люди не чувствуют себя способными влиять на собственную жизнь. Такое часто происходит с пережившими серьёзный травмирующий опыт. Когда люди не видят возможности влиять на собственную жизнь, они чувствуют себя незначительными, опустошёнными, изолированными, парализованными, их жизнь словно застывает во времени, замораживается. Признание катарсиса внешними свидетелями, их рассказ о том, как история человека повлияла на них, продвинула, привела к определённым изменениям, могут послужить для него хорошим противоядием от этих негативных состояний.

Если пересказы внешних свидетелей оказались особенно важными для человека, обратившегося за помощью, вызвали у него глубокий резонанс, то после церемонии признания самоопределения терапевт может поговорить с внешними свидетелями о возможности расширения, продления осуществления катарсиса. Это позволит внешним свидетелям признать и показать человеку, находящемуся в центре церемонии, что эффект катарсиса продолжает оказывать влияние на их жизнь. Такое признание может осуществляться в форме записок, писем, аудио- или видеозаписей. Это могут быть и другие поступки, помогающие человеку почувствовать значимость пережитого свидетелями катарсиса, узнать, что это стало причиной каких-то событий, произошедших уже после церемонии. Приведу пример.

Марианна неоднократно переживала тяжёлые травмирующие события и очень долго боролась с их последствиями. На второй встрече я проинтервьюировал Марианну в присутствии трёх внешних свидетелей. Двое из них были моими бывшими клиентами, они обращались ко мне прежде, обсуждали воздействие травм на свою жизнь. Третий внешний свидетель, Хейзл, была терапевтом, и её особенно интересовала работа с людьми, пережившими травму.

Во время первой части нашей встречи я расспросил Марианну о том, как она переживала травму, и о её последствиях, о том, как она действовала в ответ на травму, на чем основывались эти действия. После этого я расспросил свидетелей и обратил внимание на то, что Марианну особенно привлекло признание катарсиса, озвученное Хейзл. Хейзл сказала, что у неё возникли новые идеи по поводу того, что могло бы быть полезно в работе с двумя женщинами, обратившимися к ней за консультацией в связи с последствиями травм в их жизни. Хейзл сказала, что до этого момента она чувствовала напряжение во время работы с этими женщинами и переживала, поскольку никак не могла найти такой способ работы с ними, который бы её удовлетворял. Она также сказала, что в течение последнего месяца ей стало казаться, что она не может помочь этим женщинам, и это очень беспокоило её. В ходе пересказа истории Марианны Хейзл рассказала о новом понимании, новых идеях, о возможностях, которые они могли бы привнести в терапевтические беседы с этими двумя женщинами. Она завершила своё признание следующими словами: «Благодаря тому, что я сейчас услышала от Марианны, у меня появилось несколько идей о том, как я могу продвигаться в работе с этими женщинами». Когда я расспрашивал Марианну о её отклике на пересказ внешних свидетелей, она достаточно надолго задержалась на мысли о том, что она, вероятно, может внести какой-то вклад в работу Хейзл. Марианна была ошеломлена: «Я всегда считаю себя чем-то совершенно бесполезным, просто бременем, грузом для окружающих. Кто бы мог подумать, что я могу сделать что-то, что может помочь кому-то ещё? Это для меня совершенно неожиданно, честное слово, мне ещё надо к этой мысли привыкнуть, потребуется время!»

В конце этой встречи Хейзл очень остро осознавала значимость своего признания катарсиса для Марианны. Три недели спустя я получил два письма для Марианны, отправленных почтой на адрес моего офиса. К письмам прилагалась записка от Хейзл. Хейзл объяснила, что эти письма были написаны ею совместно с упомянутыми женщинами и что в них говорится о том, каким образом история Марианны открыла новые пути преодоления последствий пережитых ими травм. Хейзл предложила мне прочитать письма Марианне во время нашей следующей встречи.

Марианну настолько тронули эти письма, что ей дважды пришлось выйти во дворик подышать, чтобы «взять себя в руки». В конвертах вместе с письмами мы обнаружили ещё и подарки. Они также глубоко тронули Марианну. В одном конверте была прекрасная открытка, сделанная своими руками, с надписью — признанием и подтверждением вклада Марианны, а в другое письмо были вложены пять купонов из кафе на бесплатный кофе с пирожным.

Некоторое время спустя Марианна сказала мне, что никогда в жизни не испытывала ничего подобного, что это было «на расстоянии световых лет» от чего-либо привычного для неё. Она также сказала, что это признание пришло в той форме, которую она не могла отвергнуть, дезавуировать, от которой не могла отказаться. Это не было попыткой указать ей на какие-то сильные стороны, это было просто констатацией фактов, рассказом о том, какой эффект расходящихся кругов, цепную реакцию запустили её собственные слова. Это создало для Марианны своего рода основу, платформу для новых намерений и действий, помогающих исцелиться от последствий травмы. Я также узнал, что это переживание подтвердило её тайную надежду, существовавшую уже очень долго: что все, что она пережила, всё-таки было не зря.

Как я уже отмечал, расширенное, отсроченное осуществление катарсиса может быть особенно значимым для людей, которые подверглись травме. Обычно им свойственно хранить тайную надежду — надежду на то, что жизнь и мир могут измениться в результате того, что они пережили; надежду на то, что все, что они перенесли, было не зря. Это может быть тайное желание чем-то помочь другим людям, что-то внести в жизнь тех, кто пережил нечто похожее. Это может быть тайная фантазия о том, чтобы помогать другим, облегчать их страдания. Это может быть стремление сыграть какую-то роль в исправлении существующих в мире несправедливостей. Расширенное, отсроченное осуществление катарсиса может очень существенно, мощно резонировать с этими упованиями, надеждами, желаниями, фантазиями, оно может служить противоядием чувству опустошённости и изоляции.

Как я уже упоминал ранее, когда я только начал проводить церемонии признания самоопределения, я приглашал внешних свидетелей в основном из социальных сетей самих людей, обратившихся за помощью: из их семей, друзей, школьного окружения, коллег по работе, из круга знакомых, соседей, продавцов и т. д. Также я привлекал свидетелей из локальных сообществ, людей, незнакомых с тем, кто пришёл на консультацию (в частности, моих близких), или профессионалов — психологов, социальных работников, которые приезжали в наш центр получить консультацию или пройти обучение.

В дальнейшем я всё чаще стал приглашать свидетелей из числа тех, кто ранее обращался за консультацией и согласился добровольно присоединиться ко мне в работе с теми, кто «шёл по их следам». Как правило, приглашение присоединиться, оставить свою контактную информацию, чтобы включить её в список, реестр потенциальных свидетелей, бывает встречено с энтузиазмом. Я убеждён, что энтузиазм отчасти является следствием того, что многие из этих людей сами имели опыт работы с внешними свидетелями, слышали их пересказ своей истории в контексте терапевтических сессий со мной. Таким образом, они понимают, что их вклад в жизнь других людей может быть весьма существенным. Они также понимают, что не будут нести ответственность за проблемы тех людей, которым помогают, и что их участие будет ограничено по времени.

Когда внешние свидетели приглашаются из семьи человека, обратившегося за помощью, и особенно если между членами семьи и этим человеком имеются существенные разногласия, следует помочь людям изменить свою позицию прежде, чем они смогут участвовать в церемонии как внешние свидетели. Это необходимо, потому что церемония признания самоопределения потребует от них способности и готовности отвлечься от привычного реагирования на слова человека, находящегося в центре церемонии признания самоопределения. Привычные реакции часто как бы встроены в напряжённые семейные отношения, и их трудно изменить.

Лучше всего это удаётся сделать, предложив членам семьи на время церемонии отстроиться от мысли, отделить себя от привычного ощущения того, что они находятся в определённых отношениях друг с другом. Один из эффективных способов — принять альтернативную позицию, исходя из которой им будет проще реагировать в традиции отклика внешних свидетелей. Чтобы помочь им занять альтернативную позицию, терапевты могут попросить членов семьи рассказать истории о каком-то жизненном опыте, эпизоде, когда они получили существенное признание, были поняты, выслушаны с сочувствием и принятием. При этом мы просим людей рассказать о тех, кто так хорошо их слушал, о том, что это были за люди. Тогда во время церемонии признания самоопределения члены семьи могут занять позицию одного из этих значимых людей. Важно, чтобы те фигуры, чью позицию будут занимать члены семьи, были приемлемы для тех, на ком будет сосредоточена церемония признания самоопределения. Это должны быть такие фигуры, с которыми у человека, находящегося в центре, не было опыта неприятных взаимоотношений, не было опыта отчуждения. Если выбранная фигура неизвестна ему, важно, чтобы образ этого человека был подробно описан, прежде чем будет вынесено решение о том, насколько эта позиция приемлема.

Разговор об альтернативной позиции обычно предваряется обсуждением сложностей, возникновение которых можно предсказать, когда мы пытаемся откликаться на рассказ другого непривычным для себя образом. Кроме того, мы говорим о том, что, хотя есть много такого, чего можно добиться только в контексте семейных отношений, некоторые цели легче и лучше достигаются во взаимоотношениях другого рода. Это наблюдение сопровождается пожеланием, чтобы члены семьи не выбирали в качестве альтернативной позицию принимающего выслушивания друг друга или кого-либо из близких родственников.

Когда фигуры-кандидаты для выбора альтернативной позиции выявлены, терапевт может расспросить о том, каким образом этим людям удавалось выразить признание, понимание, любовь и сочувствие. При этом он побуждает членов семьи назвать, обозначить словами те способы, умения, которые применяли эти люди для выражения любви и понимания. Таким образом, эти способы получают насыщенное описание, и их становится легче воспроизвести в контексте пересказа истории внешними свидетелями. При необходимости терапевт может несколько расширить подготовку внешних свидетелей, предложив им сказать о том, что, по их мнению, такие способы выражения любви и понимания говорят об отношении тех людей к жизни, какие у них были взгляды, принципы, ценности и убеждения. Описание умений и жизненной позиции людей, выбираемых для смены позиции, не стоит комкать. Этому можно посвятить целую встречу.

После того как альтернативная, доброжелательная, принимающая позиция слушателя описана, терапевт сообщает членам семьи, что он будет помогать им поддерживать выбранную позицию во время церемонии признания самоопределения. Необходимо достичь согласия по поводу того, каким образом терапевт может вмешиваться, если станет ясно, что члены семьи возвращаются к привычному способу реагирования. Терапевт говорит о том, что в таких случаях они обсудят, как можно двигаться дальше. Будут перечислены разные возможности, например: простое напоминание; просьба вернуться на избранную позицию; ещё одно интервью по поводу выбранной позиции, чтобы свидетель вспомнил и лучше понял способы выражения признания; временное прерывание процедуры с целью прояснения того, что мешает занять выбранную позицию и что может помочь её удерживать; полный отказ от этого способа работы и выбор другого направления действий.

Смена позиции членов семьи, подбор альтернативной позиции не всегда обязательны, но совершенно необходимы тогда, когда существует напряжение в отношениях между членами семьи и теми, чья жизнь находится в центре церемонии признания самоопределения. Читатели, которым интересно ознакомиться с иллюстрацией процесса смены позиции членов семьи, могут обратиться к моей статье «Нарративная практика, работа с парами и растворение конфликта» (White, 2004).

Независимо от того, откуда приходят внешние свидетели, терапевт несёт полную ответственность за форму и содержание пересказов. Если он не берет на себя ответственность с самого начала, можно гарантировать, что будут воплощены иные традиции отклика на истории людей. Это происходит даже в тех случаях, когда внешние свидетели уже знакомы с категориями вопросов, связанных с развитием насыщенной истории.

Нередко внешние свидетели с самого начала захваливают рассказчика: «Я думаю, что Джоан — потрясающая личность» или «С ума сойти, насколько удивительный человек этот Гарри!..» Когда происходит подобное, терапевт немедленно перебивает свидетелей, побуждая их сосредоточиться на первой категории вопросов, на пересказе тех слов и выражений рассказчика, которые затронули какую-то струну в них самих, как-то привлекли их внимание. Например, терапевт может сказать: «Да, я понимаю, что вы высоко оцениваете Джоан. Скажите мне, что именно в том, что вы услышали в её истории, больше всего привлекло вас?» или «Я бы хотел услышать, какие именно слова и выражения Гарри заставили вас увидеть его таким образом. Давайте мы начнём с того, что конкретно он сказал и что привлекло ваше внимание в его истории».

Ещё одна распространённая тенденция среди внешних свидетелей — «уход в автобиографию» в тот момент, когда они признают резонанс. Откликаясь на предложение вписать интерес к жизни другого человека в личный контекст, свидетели часто рассказывают о каком-то эпизоде из своей жизни. Эти небольшие рассказы — не просто пересказ того переживания/ опыта, который всплыл в силу резонанса с какими-то аспектами истории человека, это также описание того, каким образом свидетели действовали в ответ на эти переживания, что он для них значил, какие возможности открыл для них и т. д. Если упустить этот момент, не подкорректировать вовремя, пересказ может легко переместиться на территорию «советов»: свидетель может начать вспоминать притчи или басни; делиться опытом просто ради того, чтобы делиться опытом, в результате чего опыт человека, находящегося в центре церемонии, обесценивается, смещается на периферию.

Когда внешние свидетели «уходят в автобиографию», терапевт может предложить им более насыщенно описать тот опыт, который вызывает отклик: «Вы рассказываете нам о том, каким образом вы действовали в ответ на такое переживание в вашей собственной жизни, и что это сделало для вас возможным. Но я бы хотел узнать побольше о самом этом переживании. Можно мы вернёмся на шаг или два назад, и я задам вам несколько вопросов об этом?» Ещё одна возможность — заново сосредоточиться на том, что конкретно сказали люди, находящиеся в центре церемонии: «Я понимаю, что история, которую вы услышали, сильно затронула вас, оживила в памяти ваш собственный опыт. Не могли бы вы сказать, какие именно аспекты этой истории оказали на вас такое сильное влияние?»

Ниже приведён пример того, как пересказ истории внешним свидетелем превратился в изложение автобиографии и каким образом беседа была успешно возвращена в нужное русло, — к конкретным словам и выражениям людей, рассказавших эту историю. Пересказ был откликом на беседу с матерью-одиночкой — Лиэнн, и двумя её детьми — Эми, семи лет, и Ребеккой, четырёх лет. Лиэнн больше всего была озабочена тем, что она считала «задержкой развития» Эми, а также тем, что она воспринимала как провал и неудачу в её отношениях с Эми, и своей некомпетентностью в качестве матери. Одним из внешних свидетелей, участвовавших в этой встрече, был терапевт по имени Джон. Вот как он начал рассказывать о личном резонансе, вызванном у него этой историей...

Джон: Это у меня так по-разному отзывается... это заставило меня вспомнить то время, когда я был ещё маленьким и очень походил на Эми. У меня не слишком ладились отношения с другими детьми, мне очень быстро становилось скучно, иногда я создавал всем проблемы, со мной было трудно сладить. На самом деле, это было очень часто. И если бы тогда ставили диагноз СДВГ, я бы его точно получил, как Эми. Но моя мама... она была такая замечательная. Она говорила людям: «Вот, это мой мальчик, я знаю, он чем-то отличается от других, и во многом эти особенности можно ценить, если знать, как к этому подойти. Давайте я расскажу вам, чем он отличается от других людей, и вы сможете научиться ценить это». Она была замечательная, она также всем говорила: «Давайте я вам скажу, как...»

М.: И каково вам сейчас вспоминать о матери, видя перед собой такой её образ?

Джон: Это очень сильный образ, очень красивый (улыбается). Вот как жила моя мать, у неё были такие принципы...

М.: Я бы хотел лучше понять, что именно вы услышали и чему вы стали свидетелем в истории Лиэнн, что заставило вас вспомнить, так ярко представить образ вашей матери? Чему именно вы стали свидетелем, когда слушали историю Лиэнн, что было в этом похоже на то, как вела себя ваша мать?

Джон: О, ну это же просто, это было тогда, когда Лиэнн...

Рассказ Джона о его переживании резонанса стал автобиографичным, это был рассказ о его идентификации с Эми в её тяжёлой ситуации, о том, как замечательно его мама отреагировала на это, о тех принципах, которыми она руководствовалась, и о том, каким образом это отражало её жизненные ценности, её образ жизни. Я выразил большую признательность Джону за рассказ об этом отклике, но меня обеспокоила автобиографическая природа пересказа. Есть риск, что Лиэнн воспримет его как некую историю с моралью, своего рода назидательную притчу, и это лишь усилит некоторые из негативных заключений Лиэнн о самой себе: она получит возможность сравнить себя с этой замечательной женщиной и посчитать себя хуже. Побуждая Джона рассказать побольше о том, чему именно он оказался свидетелем в рассказе Лиэнн, что именно вызвало к жизни образ его матери, я постарался устранить этот риск. Вместо того чтобы пережить неблагоприятное сравнение своих действий с действиями матери Джона, Лиэнн увидела параллели между её идентичностью как матери и идентичности другой матери, к которой относятся с почтением. Подобное возвращение слов и выражений Лиэнн в центр внимания было также прелюдией к моим вопросам о влиянии её истории на жизнь свидетелей, о её «перемещающих», катартических аспектах.

М.: Я понимаю, что история Лиэнн, которую вы выслушали, была для вас важным опытом, она побудила вас вспомнить о вашей матери, и это было прекрасно. Как вам кажется, каково вам будет сегодня уйти отсюда с этим переживанием?

Джон: Я в замечательном месте нахожусь, я просто хотел бы побыть с этим.

М.: Могу я задать вам вопрос о вашей работе?

Джон: Да, конечно.

М.: Обращаются ли к вам иногда женщины — матери-одиночки?

Джон: Ну конечно. Я, кажется, понимаю, о чем вы спрашиваете. Думаю, в моей работе... в том, что мне рассказывают, есть что-то такое, что мне до сих пор не удавалось услышать достаточно хорошо.

М.: Правильно ли я понимаю, что в рассказе Лиэнн и в том, что вы рассказали о затронувших вас аспектах, есть нечто, что будет способствовать большему вниманию к историям других женщин? Вы сможете услышать в их рассказах то, чего бы вы раньше не расслышали?

Джон: Точно! Именно это я и имею в виду.

Когда я интервьюировал Лиэнн во время фазы пересказа пересказа, у неё было очень много чувств. Рассказ Джона о резонансе, параллель, которую удалось провести между тем, что она говорила, и тем, как вела себя его мать, его признание катарсиса глубоко затронули её. Было очевидно, что для Лиэнн это является противоядием от её выводов, что она никудышная мать и вообще нестоящий человек. Лиэнн сказала, что ей стало легче, с неё как бы сняли часть груза, и теперь она видит новые возможности делать что-то, чтобы справиться с беспокойством об Эми, чтобы направить его в конструктивное русло. На рисунке 4.2 я разметил пересказ Джона на карте работы с внешними свидетелями.

Тенденция «уходить в автобиографию» может быть предотвращена, если терапевты, рассказывая внешним свидетелям о традиции признания, связанной с пересказами, подчеркнут, что в ходе пересказа лучше обращать внимание не на хорошо известные им события их собственной жизни, а на те переживания, которые скорее всего оказались бы за пределами привычных воспоминаний или были бы освещены очень скупо. Об этом лучше сказать заранее, до того как свидетели сосредоточатся на слушании историй.

Когда внешних свидетелей просят признать имеющий место в их актуальном опыте катарсис, некоторые из них прибегают к принижению себя. Например: «Когда я услышала, что пережила Джоан, как она справилась с тем, что ей довелось испытать, я осознала, что я-то в своё время так не смогла. Джоан гораздо лучше преодолела эту ситуацию, чем я тогда — или вообще когда бы то ни было». Такого рода принижение собственной жизни ради возвышения жизни другого в ста процентах случаев воспринимается как непомогающий ход, потому что приводит к ощущению непонятости, и соответственно чувство соприкосновения жизней общими темами ослабевает. Другой риск такого поведения состоит в том, что при этом конструируется героическая идентичность человека, чья жизнь находится в центре церемонии признания самоопределения. Хотя героические повествования, сказания о подвигах одиночек стали довольно популярны в современной культуре, они могут очень сильно изолировать людей, которых представляют в качестве героев, и вызывать у них чувство отчуждения.

В силу своей структуры первая стадия церемонии признания самоопределения, как правило, содержит беседы, во время которых люди начинают осмысливать ранее игнорируемые инициативы и обнаруживать ростки позитивных подчинённых историй. К тому времени, когда люди, находящиеся в центре церемонии, занимают позицию слушателей, у внешних свидетелей, как правило, есть много материала, в котором можно укоренить их отклик. В этот момент внешние свидетели достаточно часто откликаются на те высказывания, которые особенно связаны с позитивными подчинёнными историями. Однако время от времени внешние свидетели «зацепляются» за слова и выражения, выражающие душевную боль, фрустрацию, страдание. В подобных обстоятельствах важно, чтобы терапевт задал вопросы, выводящие на первый план те ценности, мечты, надежды и т. д., которые подразумеваются в этих выражениях острой душевной боли. Например, если внешних свидетелей привлекли высказывания, отражающие страдание, можно попросить их поразмыслить, чему эта боль может быть свидетельством, о значимости каких вещей в жизни людей говорит это страдание. Если свидетелей привлекли слова, связанные с отчаянием, можно предложить им подумать, что это может выражать в терминах надежд, мечтаний людей о своей жизни. Если их привлекла скорбь, плач о пустоте жизни, можно предложить им поразмышлять о том, насколько важны для этого человека близкие, тёплые межличностные отношения.

Этот подход основывается на идеях Жака Деррида (Derrida, 1973, 1976, 1978). Хотя Деррида сосредотачивался на деконструкции текстов, я обнаружил, что его идеи могут быть очень полезны в контексте терапевтических бесед. Основная идея Деррида заключалась в том, что смысл фразы, слова, предложения опирается на слова, фразы и предложения, окружающие его. Человек может осмыслить нечто только посредством проведения различения между этим конкретным словом или выражением и всем остальным контекстом. В терапевтической ситуации это означает, что для того, чтобы найти выражение какому-нибудь жизненному переживанию, люди должны отличить это переживание от контрастирующих окружающих чувств, впечатлений и т. д. Например, для того, чтобы выразить отчаяние, человек должен отличить отчаяние от другого переживания, которое им не является, — например, от некоего переживания или опыта, обозначаемого как «надежда». Если человек испытывает сильную боль и страдание, надо помочь ему отстроиться от внешних событий, которые привели к этой боли, и понять, что эти переживания отражают потерю того, что для него в жизни очень ценно. Таким образом, страдание может быть понято как свидетельство того, что человек высоко ценил в жизни нечто, и это нечто было поругано. Длящееся эмоциональное страдание или горе может быть понято как дань тому, что человеку удаётся поддерживать контакт с жизненными ценностями, несмотря на разные противостоящие этому силы. Данный принцип и его приложение к терапевтической ситуации я более подробно описал в других публикациях (White, 2000, 2003).

Терапевты могут также выводить подразумеваемое на первый план во время третьей стадии расспрашивания внешних свидетелей (резонанс), если внешние свидетели рассказали о каких-то болезненных переживаниях в своей жизни. Это можно сделать, задав вопросы, предоставляющие возможность внешним свидетелям поговорить о том, что для них ценно и важно, что было затронуто высказываниями людей, чья жизнь находится в центре церемонии. Когда речь идёт о катарсисе, подразумеваемое может быть выведено на первый план за счёт вопросов, помогающих внешним свидетелям выйти за пределы выражения страдания, поняв, каким образом эти высказывания, проявления, могли бы их вывести, продвинуть в том или ином направлении.

Следующее интервью предоставляет пример того, как внешний свидетель, Роджер, говорит о резонансе, о своём личном опыте, в котором затронута тема страдания. Этот пересказ — отклик на историю, рассказанную отцом (Патриком) и его взрослым сыном (Кевином). Кевин в течение длительного времени был изгнан из семьи, но в контексте нашей встречи отец и сын восстановили отношения друг с другом, и это оказалось для них обоих очень важным. Вопросы, которые я задал, помогли Роджеру вывести на первый план то, что оставалось подразумеваемым, непроговоренным в его рассказе.

Роджер: Что меня глубже всего затронуло — это радость на лицах Патрика и Кевина. Я видел, что значило для них восстановить отношения, я видел тёплое чувство. Это затронуло очень болезненное место в моей душе (плачет).

М.: Вы готовы что-нибудь сказать об этом здесь?

Роджер: Я никогда не чувствовал такой связи со своим отцом. Он был жёстким человеком, я никакого тепла от него никогда не получал. Когда он не бил меня, я, наверное, вообще для него не существовал. У меня ничего подобного не было, никакого такого тепла. Мне даже больно сейчас говорить об этом.

М.: А были ли какие-то другие люди, которые играли для вас роль отца?

Роджер: Нет, я даже с дедушками никогда не общался и ничего про них не знаю.

М.: Но вы не смирились со своей участью.

Роджер: Наверное, нет.

М.: Я не понимаю. Других отцовских фигур в вашей жизни не было, чтобы дать вам какой-то иной опыт. Что же помешало вам смириться с тем, что вы имели? Просто принять то, к чему вы привыкли?

Роджер: Я не знаю. Может быть... это была... ну... просто какая-то тоска, желание чувствовать связь с отцом?

М.: Вы знаете, что поддерживало в вас это желание, тоску? Есть ли какие-то истории, которые вы могли бы рассказать мне о своей жизни, чтобы я понял, как вам удалось хранить эту тоску, это желание? Что-то, что могло поддерживать, подкреплять эту тоску, не давать ей исчезнуть?

Роджер: Поддерживать? Эээ... ну, вот знаете, это заставляет меня задуматься. Моя мама умерла, когда я был совсем маленьким, и мачеха сделала всё возможное, чтобы позаботиться обо мне. Я помню, что в старших классах у меня были проблемы, я хотел вообще бросить школу. Но бабуля наняла мне частного учителя, репетитора, и это помогло мне справиться с той проблемой... Это потрясающе!

М.: Что потрясающе?

Роджер: Никогда бы сам об этом не подумал. Но вы знаете, я вот сейчас на Патрика смотрю и вижу, что он так похож на этого моего репетитора... Тот тоже был ирландец... он был так добр ко мне...

М.: Правильно ли я понимаю, что в силу того, что вы сегодня наблюдали здесь в отношениях Патрика и Кевина, вы впервые смогли поговорить вслух об этой тоске и впервые смогли связать эту тоску и вашего репетитора-ирландца, с которым вы встретились много лет назад?

Роджер: Да, да, да.

М.: И каково вам это?

Роджер: Э... Ну, как будто я что-то сказал — и обнаружил нечто, что там всегда и было, просто я этого не видел.

М.: Это как-то меняет для вас ситуацию?

Роджер: Ну конечно! Конечно, меняет! Я узнал что-то, чего не знал, и теперь я буду больше думать и говорить об этом. Честно говоря, от этого уже сейчас становится легче.

Именно в ходе этого интервью подразумеваемая тоска Роджера стала более видимой сквозь выражение страдания; она получила имя. То, как он выразил страдание, было связано с тоской по признанию и желанием чувствовать связь с каким-нибудь взрослым мужчиной. Эту тоску сумел удовлетворить репетитор, который занимался с Роджером, когда тот учился в старших классах. Выявление этого факта оказало глубокий эффект на то, каким образом Роджер признал личностный резонанс и катарсис (на рисунке 4.3 я разметил пересказ Роджера на карте работы с внешними свидетелями). Для Патрика и Кевина возможность увидеть, как история восстановления их отношений затронула жизнь Роджера, оказалась, в свою очередь, очень глубоким переживанием, и это внесло существенный вклад в насыщенное развитие истории их взаимоотношений.

Выводя подразумеваемое на первый план, терапевт не пытается снизить интенсивность выражения фрустрации, досады, боли, отойти в сторону от этих переживаний или предоставить людям какие-то другие, менее тяжёлые переживания. Вместо этого он продолжает настойчиво следовать предположению, что в жизни одновременно соприсутствует множество историй, и при этом старается воспроизводить традицию признания, способствующую насыщенному развитию историй.

В некоторых обстоятельствах терапевты могут незаметно для себя передать другим ответственность за контроль за процессом пересказа, снять её с себя. Это особенно часто встречается в ситуации, когда люди, являющиеся внешними свидетелями, обладают схожим опытом, оказывались в почти такой же ситуации, что и те, кто находится в центре церемонии признания самоопределения. В подобных обстоятельствах я сам иногда отмечал, что на ранней стадии пересказа начинаю занимать неактивную позицию и, к собственной же тревоге, становлюсь сторонним наблюдателем, нейтральным, не вмешивающимся в развитие откликов внешних свидетелей, и очень маловероятно, что подобные отклики внесут вклад в развитие насыщенной истории и будут способствовать полезному личному отклику.

Такая уязвимость является результатом смешения понятий «инсайдерского знания» и «ноу-хау». Одно дело — иметь представление о сходной жизненной ситуации и сопровождающих её переживаниях, но совсем другое дело — знать и уметь выражать это таким образом, чтобы способствовать развитию насыщенной истории, так, чтобы это вызвало мощный резонанс и исцеление других людей. Можно занять ответственную позицию и придавать облик пересказам, и одновременно признавать значимость «инсайдерского» опыта, которым обладают свидетели.

Участие внешних свидетелей, которых мы привлекаем из помогающих профессий, — это ещё одно обстоятельство, когда терапевт может оказаться подверженным искушению отказаться от ответственности за придание облика откликам внешних свидетелей. Это особенно часто встречается, когда внешние свидетели поверхностно знакомы с практиками церемонии признания самоопределения, включая категории расспрашивания, придающие облик пересказам. Мне случалось отказываться от ответственности за придание облика пересказам в таких ситуациях, при этом я часто обнаруживал, что внешние свидетели воспроизводят иные традиции отклика. Они выстраивают теории и гипотезы о жизни других людей, оценивают, ставят диагнозы в соответствии с экспертным знанием тех или иных профессиональных дисциплин, формулируют интервенции, «назначают лечение проблем» и демонстрируют другие способы признания, основывающиеся на профессиональных и житейских дискурсах психологии.

Перечисляя предостережения, я не высказываю критику в адрес тех внешних свидетелей, которые воспроизводят подобные отклики на истории жизни других людей. От таких общепринятых откликов бывает очень сложно отстраниться. Я не подвергаю сомнению общую правильность этих дискурсов, скорее подчёркиваю значимость того, что необходимо создавать условия, способствующие развитию насыщенной истории в контексте практики церемонии развития самоопределения.

Однако существуют обстоятельства, в которых терапевту не обязательно занимать лидирующую роль в придании облика пересказам внешних свидетелей. Это относится к тем случаям, когда свидетели глубоко и хорошо знакомы с описанной традицией пересказа. Тогда терапевт может как бы «отойти в сторону» и позволить свидетелям либо интервьюировать друг друга в соответствии с этой традицией, либо назначить кого-то из участников свидетельской группы ответственным за интервьюирование остальных. Когда внешние свидетели хорошо знакомы с традицией пересказа, мои требования к себе («следить за тем, как осуществляется пересказ») становятся гораздо менее жёсткими.

Несмотря на то что я описал церемонию признания самоопределения как непосредственно вовлекающую внешних свидетелей в действие, это не всегда так. Например, технология проведения онлайн- или телеконференций даёт возможность собрать отклики, пересказы внешних свидетелей в тех случаях, когда они не могут физически присутствовать или когда человек, находящийся в центре церемонии, хочет сохранить анонимность.

Технические средства могут быть использованы и для записи пересказов внешних свидетелей — откликов на рассказы терапевта о жизни людей (конечно, все вовлечённые стороны должны согласиться на это). Другими словами, терапевт может встретиться с кем-либо, кто добровольно согласился стать внешним свидетелем в таком формате, и пересказать истории, прозвучавшие во время его беседы с клиентом. Эта встреча, в том числе и отклик внешнего свидетеля на историю, рассказанную терапевтом, записывается на аудио- или видеоноситель. На следующей встрече эти записи просматриваются или прослушиваются человеком, находящимся в центре церемонии, после чего терапевт может попросить его осуществить пересказ пересказа. Эту возможность хорошо использовать в тех случаях, когда подходящий внешний свидетель не может физически присутствовать на встрече или когда требуется анонимность.

Если говорить об анонимности вообще, то люди, участвующие в подобных церемониях, редко требуют такого отношения. Однако те, кто будет находиться в центре церемонии признания, должны быть полностью проинформированы о том, что и как будет происходить, прежде чем они примут решение об участии внешних свидетелей. Им также должна быть предоставлена возможность поговорить с другими людьми, у которых уже есть такой опыт. Кроме того, терапевт обязан спросить, есть ли какие-то темы, о которых люди не хотели бы рассказывать в ходе церемонии; также необходимо дать гарантии, что терапевт не будет передавать какую-либо личную информацию кандидатам во внешние свидетели. Все, что свидетели могут узнать о жизни людей, находящихся в центре церемонии, будет выяснено непосредственно в ходе рассказа, во время церемонии. Необходимо также проинформировать клиентов о том, что обычные договорённости, касающиеся конфиденциальности в групповой терапии, будут открыто обсуждаться и соблюдаться.

По моему опыту, люди редко отказываются от возможности пригласить на наши встречи внешних свидетелей. Более того, те, у кого была возможность оказаться в центре подобных церемоний, практически неизбежно соглашаются встретиться снова в контексте церемонии признания самоопределения, если им предоставлена возможность выбора между подобной встречей и индивидуальной встречей со мной. Что касается конфиденциальности и анонимности, — люди, как правило, испытывают большой энтузиазм по поводу возможности поделиться историями своей жизни с другими людьми.

Иногда профессионалы (психологи, социальные работники) высказывают озабоченность тем, что вовлечение в церемонию признания самоопределения может противоречить их профессиональной этике. Просмотрев внимательно этические кодексы, я не обнаружил никакого конфликта с практиками, описанными в данной главе. Скорее, я пришёл к заключению, что описанные приёмы работы находятся в согласии с принципами, изложенными в кодексах. Однако если у читателей возникает ощущение конфликта между приёмами и этическим кодексом своих профессиональных ассоциаций, важно, чтобы эти сомнения и сложности были разрешены. Я рекомендую видоизменить практики свидетельствования таким образом, чтобы они соответствовали кодексу и все вопросы и тревоги были сняты.

В этой главе я описал терапевтические практики, связанные с церемонией признания самоопределения. Такие приёмы работы способствуют воспроизведению традиции признания, которая может вызывать сильный резонанс у людей, находящихся в центре подобных церемоний. В результате церемоний происходит развитие насыщенных историй, укрепляется ощущение способности влиять на собственную жизнь, что обеспечивает основания для того, чтобы люди могли продвинуться в решении своих проблем и сложных жизненных ситуаций.

Важно отметить, что терапевты в начале исследования церемонии признания самоопределения зачастую испытывают неловкость и некоторый личный дискомфорт. Эта неловкость скорее всего связана с тем, что они воспроизводят традицию признания, отличающуюся от привычных терапевтических ответов на истории жизни людей. Этот дискомфорт также может быть связан со структурированием контекста, противоречащим диалогу тет-а-тет, характерному для большинства терапевтических бесед сегодня. Чувство неловкости и дискомфорта уменьшается по мере того, как становится очевидным эффект подобных практик.

Из всех терапевтических методов, которые я обнаружил на своём профессиональном пути, приёмы работы, связанные с церемонией признания самоопределения, похоже, оказались самыми мощными. Снова и снова я наблюдал, как пересказы внешних свидетелей порождают нечто, что выходит за пределы моих терапевтических возможностей (или возможностей других терапевтов в традиционном формате диалога). Однако это не умаляет значимости вклада, который вносит терапевт. Пересказы в рамках церемонии признания самоопределения создают резонанс именно тогда, когда они сформированы с помощью определённого способа расспрашивания внешних свидетелей; когда все аспекты и нюансы работы, определяющие успех такой практики, тщательно отслеживаются.

Жизненный опыт неисчерпаем, но мы осмысливаем только небольшую его часть. Осознанные аспекты проживаемого опыта — те, которые мы включаем в знакомые и привычные сюжеты нашей жизни, — очень тщательно отбираются. Мириады впечатлений повседневной жизни по большей части мелькают, как вспышки, как штрихи по экрану нашего сознания, и исчезают в «историческом вакууме». Многие из этих переживаний не вписываются в сюжеты или темы доминирующих историй нашей жизни, а потому не регистрируются нами, не обретают смысл. Однако эти «не вписывающиеся в общий ряд» впечатления нередко очень значимы и при благоприятных обстоятельствах могут стать «уникальными эпизодами», или «исключениями». Выявление подобных аспектов проживаемого опыта может обеспечить точку входа в развитие альтернативных историй в жизни людей.

Задача терапевта при подготовке к подобному развитию истории — помочь людям осмыслить некоторые прежде проигнорированные аспекты проживаемого опыта, осознать их значимость. Когда терапевт вовлекается в решение этой задачи, он часто берет на себя ведущую роль в придании смыслов и пытается убедить людей в ценности таких аспектов опыта. Он становится первичным, главным автором истории. В этом есть определённый риск, потому что такое поведение может восприниматься как навязчивость и вызывать отчуждение со стороны людей, обращающихся за помощью. Кроме того, терапевт оказывается в центре беседы, тем самым закрывая возможности для исследования в сотрудничестве.

Беседы, выделяющие уникальные эпизоды, способствуют децентрированному участию терапевта, при котором привилегированной оказывается авторская позиция человека, обратившегося за консультацией. Такие беседы помогают людям осознать значимость определённых не вписывающихся в привычные рамки аспектов своего опыта. Они способствуют тому, чтобы люди, подробно описав эти аспекты опыта, поразмышляли над ними. Достаточно часто для них это новое переживание, так как в ходе своей жизни они были вынуждены принимать смыслы, которые видели другие, а не они сами. Кроме всего прочего, эти беседы обеспечивают людям возможность озвучить намерения, связанные с собственной жизнью, и в большей степени войти в контакт с тем, что для них ценно. В результате у них появляется опора, трамплин, основа для того, чтобы разбираться со своими проблемами, дилеммами, сложными жизненными ситуациями.

Питер и Труди

Ко мне на консультацию пришли Питер, 14 лет, его мама Труди, воспитывающая сына одна, а также терапевт Мелани, которая и попросила организовать совместную встречу. Мелани работала в подростковой колонии умеренно строгого режима, и в тот момент Питер был заключённым этой колонии. За свою недолгую жизнь он побывал в нескольких исправительных учреждениях. В основном его лишали свободы за вандализм и порчу имущества, однако были в его истории и разбойное нападение, и мелкое воровство. Питер имел обыкновение «слетать с катушек» и «разносить всё вокруг себя», когда испытывал досаду, и в такие моменты он был способен причинять страшный вред.

Было предпринято много усилий, чтобы побудить Питера принять ответственность за свои поступки и действия, оценить их серьёзность, но всё это пропадало втуне. Индифферентность Питера по отношению к этим усилиям заставила людей, пытавшихся помочь ему, прийти к выводу, что он вообще не способен размышлять о своей жизни, не в состоянии предвидеть последствия собственных действий и принимать на себя ответственность. Считалось, что он лишён способности к абстрактному мышлению и мыслит исключительно конкретно.

Однако недавно Мелани обратила внимание на интересное достижение в жизни Питера. В колонии произошёл инцидент, вызвавший у Питера гнев, однако он отреагировал на него непривычным способом. Вместо того чтобы швырять, разбивать и ломать вещи, бросаться с кулаками на людей, он вышел из комнаты и пошёл в спортзал. Так как для Питера было гораздо привычнее в такой ситуации впадать в слепую ярость, Мелани высоко оценила значимость новой реакции на фрустрирующую ситуацию. При этом она понимала, что новый способ реагирования может очень легко быть утерян, и надеялась, что в результате консультации со мной этот шаг будет осмыслен и откроет путь для развития альтернативной истории в жизни Питера. Мелани также надеялась, что консультация обеспечит Питеру основание для дальнейших шагов в предпочитаемом направлении.

Последним пунктом на повестке дня у Мелани было улучшение отношений Питера с матерью, потому что эти отношения сильно пострадали в силу обстоятельств их жизни. Недавно Труди получила от местных властей жильё, и теперь она могла забирать Питера домой, когда его отпускали из колонии. Это был прекрасный момент, чтобы исследовать возможности развития отношений матери с сыном.

То, что Мелани положительно оценила инициативу Питера и поняла, что этот поступок может обеспечить точку входа в альтернативное развитие истории жизни Питера, вызвало у меня очень сильный резонанс. Было известно, что Питер и Труди поддерживают планы Мелани на эту встречу, поэтому я спросил у них, не будут ли они возражать, если я задам им вопросы о недавнем событии, когда Питер в буквальном смысле вышел из ситуации, вызвавшей у него гнев. Они согласились.

Труди: Мелани рассказала мне об этой ситуации, и в тот момент я подумала, что это обнадёживает. Поэтому мы об этом уже поговорили, и я не знаю, что ещё об этом можно сказать. А на следующий день Питер опять создал кое-какие проблемы, и опять всё сошло с рельсов.

М.: Мелани упомянула о том, как всё обернулось недавно, и я понимаю вашу озабоченность, вашу тревогу по этому поводу. Насколько я понимаю, подобные неприятности — достаточно частые ситуации, а вот «выйти из комнаты в момент гнева» — это для него не характерно?

Труди: Ну да, это правда, это точно было по-другому.

М.: Вот именно потому мне и интересно узнать побольше об этом событии, что «это было по-другому». Я бы хотел расспросить вас и Питера, может быть, я что-то ещё узнаю об этом.

Труди: Ну да, наверное, это было бы интересно.

М.: А ты что думаешь, Питер? Ты согласен с тем, что это было нечто иное? Что «выйти из ситуации, где что-то вызвало гнев» — это что-то другое?

Питер: Ага.

М.: Ты не против, если мы это исследуем?

Питер: Не. Не против.

М.: Может быть, ты хочешь поговорить о чем-то ещё?

Питер: Не-а.

М.: Хорошо. Питер, твоя мама только что сказала, что это «обнадёживает», это её слово. А ты как скажешь? Может быть, ты как-то по-другому это назовёшь? Что это для тебя значит: «выйти из ситуации, где что-то вызывает гнев»? Может быть, какими-то другими словами?

Питер: Не-а.

М.: Что — «не-а»?

Питер: Что моя мама сказала — это нормально.

М.:То есть ты бы сказал так же: что это обнадёживает?

Питер: Ну да, наверное.

М.: А почему, по-твоему, это обнадёживает?

Питер: Не знаю. Наверное, потому что не было у меня в тот момент больших проблем, не вляпался я.

М.: Я понимаю, что ты был очень сильно расстроен, и ты мог бы в этот момент сделать все, что угодно. А как получилось, что ты в тот момент «не вляпался»?

Питер: Ну, взял и ушёл оттуда, вот и все.

М.: То есть ты бы это так назвал? Ты взял, ушёл и не вляпался?

Питер: Ну да. Я подумал: «А кому оно надо?..»

М.: То есть в этот раз всё было по-другому, потому что ты понял, что тебе этого не надо? И в результате это дало тебе возможность...

Питер: Ну, я думаю, сделать шаг назад.

М.: Шаг назад?

Питер: Ага. Я в этот раз чуть-чуть шагнул назад.

М.: Значит, это было про три разные вещи, так? Ты шагнул назад, понял, что оно тебе не надо, вышел из ситуации и не вляпался?

Питер: Угу, так и есть.

М.: А расскажи, пожалуйста, о том, как ты понял, что оно тебе не надо?

Питер: Ну, понял и все.

М.: А как ты в тот момент себя чувствовал?

Питер: Раззадоренным.

М.: То есть ты чувствовал себя раззадоренным, ты злился, но в то же время тебе удалось сделать шаг назад и понять, что тебе этого не надо?

Питер: Ну да. И я не потерял...

М.: Что не потерял?

Питер: Рассудок, не потерял рассудок, не слетел с катушек

М.: Угу. Так вот, значит, это про что. Про то, чтобы сделать шаг назад, понять, что оно тебе не надо, не потерять рассудок, выйти и не вляпаться?

Питер: Ага, так и есть.

М.: И что в результате стало для тебя возможно?

Питер: Это вы о чем?

М.: Ну вот что после этого произошло, чего не случилось бы, если бы ты потерял рассудок?

Питер: Ну, у меня остались привилегии.

М.: Какие привилегии?

Питер: Домой отпускают на выходные, разрешают в слесарной работать, к психологу не послали.

М.: Угу... Что-нибудь ещё?

Питер: Телевизор смотреть дают, в спортзал пускают.

М.: Ага, теперь я начинаю понимать, какие возможности для тебя открыло или сохранило то, что ты смог сделать шаг назад, разобраться, понять, что оно тебе не надо, не потерять рассудок, выйти из ситуации и не вляпаться.

Питер: Ага. Я ничего не разнёс в этот раз. Я не сорвался и ничего не разнёс.

М.: Прости, пожалуйста... Не расслышал...

Питер: Ну, вместо того, чтобы разносить всё вокруг...

М.: Ты можешь что-нибудь рассказать, что поможет мне понять, как тебе это удалось? То есть, вместо того, чтобы всё вокруг разнести, ты сохранил свои привилегии?

Питер: Ну, э-э, наверное, да, наверное. Не знаю.

М.: Ты сказал — наверное. А о чем ты думал, когда сказал «наверное»?

Питер: Ну, наверное, я взглянул чуть-чуть вперёд, типа, куда я хочу попасть, как дорога выглядит.

М.: То есть это было частью того, что ты сделал?

Питер: Ну, наверное.

М.: Я не думаю, что всё это вдруг внезапно на тебя свалилось — то, что ты сделал шаг назад, разобрался, понял, что оно тебе не надо, не потерял рассудок, вышел из ситуации, не вляпался и посмотрел чуть-чуть вперёд. Как ты думаешь, что помогло тебе прийти к этому?

Питер: В смысле?

М.: Ну может быть, что-то ещё произошло в последнее время, что могло стать основой, своего рода трамплином для этого достижения? Может быть, что-то помогло тебе подготовиться к этому шагу? Может быть, что-то подготовило дорогу, по которой ты можешь выйти из ситуации и не вляпываться?

Питер: М-м-м, наверное, что-то есть, но мне в голову сейчас ничего не приходит.

М.: Может быть, я маме твоей могу задать этот вопрос?

Питер: Валяйте.

М.: Труди, вот мы сейчас говорили о том, каково это всё для Питера, и ещё мы говорили о том, какие возможности это для него открыло. Что могло к этому привести? Вам что-нибудь приходит в голову? Какие-то другие достижения в жизни Питера, которые могли подготовить путь к этому?

Труди: Ну, я знаю только, что когда он слетает с катушек, Питер-то, последствия бывают серьёзные. Если он нарушает закон, он может попасть в каталажку, а когда ты нарушаешь закон, уже сидя в каталажке, от этого только хуже. Я вам скажу, Питер туда уже много раз попадал — более чем достаточно. Такое чувство, что он просто не способен управлять своей жизнью, как будто он вообще не может брать на себя ответственность.

М.: Я понимаю, что у вас много тревог, вас сильно заботит то, что происходит в жизни Питера, то, что происходит, когда он срывается.

Труди: Ну, конечно же.

М.: Как это на вас повлияло? Каким образом эти заботы и тревоги влияют на вашу жизнь?

Труди: Ну, знаете, вот что точно — так это что я спать перестала из-за всех этих забот.

М.: Вы спать перестали? Из-за беспокойства или...

Труди: Из-за беспокойства, да, это постоянно.

М.: И беспокойство что делает с вами?

Труди: Оно напрягает просто ужасно.

М.: И в результате вам с Питером становится сложно...

Труди: Нам сложно ладить друг с другом, это уж точно.

М.: А ладить друг с другом важно для того, чтобы...

Труди: Ладить друг с другом — это то, чего я всегда хотела, я на это надеюсь. Я пытаюсь что-то для этого делать. Если б только это было возможно.

М.: Спасибо, Труди. Мне действительно важно понимать, что важно для вас, и, если вы не против, мы к этому чуть попозже вернёмся. Хорошо?

Труди: Конечно.

М.: Питер, ты мне помог понять, в чем состоит это достижение, что значит «выйти и не вляпаться», и ты мне также рассказал, что это сделало для тебя возможным. Я бы хотел потом вернуться и поразмышлять о том, что могло к этому привести. Ну а сейчас мне интересно узнать, как ты относишься к этому достижению в своей жизни.

Питер: Э, ну я не... эээ...

М.: У меня здесь есть список того, о чем это всё было. Выйти и не вляпаться, отступить назад, разобраться, понять, что тебе этого не надо, удержать крышу — да? — чтобы её не снесло. Уйти от сложностей и посмотреть, куда это ведёт дальше. Ещё у меня есть список того, какие возможности это может для тебя открыть, например, сохранить свои привилегии, не слететь с катушек и не разнести всё вокруг. Как ты к этому относишься? Когда видишь, что всё это происходит в твоей жизни, тебе это нравится?

Питер: Ну, думаю, это хорошо.

М.: Ну, хорошее хорошему рознь, есть много разных видов хорошего. Это какое хорошее? Оно для кого хорошее? Для тебя, для твоей мамы, для колонии?

Питер: Это позитив.

М.: Позитив для кого?

Питер: Позитив для меня.

М.: Позитив для тебя. Ты можешь сказать немного о том, в чем этот позитив выражается?

Питер: Ну да. Я от этого чувствую себя хорошим.

М.: А ты знаешь, почему ты из-за этого чувствуешь себя хорошим?

Питер: Ну, это такое хорошее чувство, будто я куда-то, в общем, продвигаюсь. Ага.

М.: Ага. Это чувство, что ты куда-то продвигаешься. А почему тебе важно продвигаться куда-то?

Питер: Потому что я тогда смогу что-то сделать со своей жизнью, вот почему. Я смогу сказать, чего я хочу, и что-то по этому поводу сделать.

М.: Чувствуется, что ты ясно понимаешь это.

Питер: Ага, я буду знать, что я могу что-то совершить. И даже если что-то не будет получаться, само знание о том, что я способен действовать, будет означать, что я смогу что-то с этим сделать.

М.: А продвигаться куда-то в твоей жизни, иметь возможность влиять на направление твоей жизни — это давно для тебя важно или не очень?

Питер: Да, я думаю, уже довольно давно... По крайней мере год, а может, даже и больше.

М.: Питер, можно я сейчас спрошу твою маму о том, что она по этому поводу думает?

Питер: Да, конечно, давайте.

М.: Труди, вот что я сейчас понимаю. Это недавнее достижение, то, что Питер смог сделать шаг назад, разобраться, понять, что это ему не надо, не слететь с катушек, отойти от проблемы, не вляпаться и посмотреть, куда он продвигается, посмотреть, что его ожидает дальше. И в результате он смог не сорваться, не разнести всё вокруг, а вместо этого сохранить свои привилегии — увольнительную на выходные, занятия по слесарному делу, просмотр телевизора и время в спортзале. Когда я спросил Питера, что всё это для него значит, я узнал, что от этого ему хорошо, потому что он куда-то продвигается в своей жизни. Я также узнал, что для него уже некоторое время важно иметь возможность выражать своё мнение, оказывать влияние на свою жизнь. Вот если бы со стороны взглянуть на всё это, как можно было бы назвать это направление, весь этот сюжет?

Труди: Ну, я бы сказала, что это про то, что он сам управляет своей жизнью. Я, честно говоря, уже некоторое время думала, что мы этого никогда не дождёмся.

М.: Управлять своей жизнью. Питер, как тебе это название — подходит, не подходит?

Питер: Подходит, да. Именно это я и делаю.

М.: Труди, а как вам кажется, что подобное развитие, обретение способности управлять собственной жизнью может сделать возможным для Питера?

Труди: Я думаю, что от этого он может улучшить свою жизнь, он может больше не попадать в колонию.

М.: А каким образом он сможет улучшить свою жизнь?

Труди: Я сказала: он сможет не попадать в колонию. Он сможет очень по-разному улучшить свою жизнь.

М.: Например?

Труди: Хотя у Питера имеются проблемы, я знаю, что у него есть таланты. Он талантливый. Ему всегда было интересно, как работают разные механизмы, он любил их разбирать, а потом собирал их обратно, чтобы посмотреть, как они работают. Мне кажется, что это может оказаться полезным, если он будет больше управлять своей жизнью. Мне кажется, это может помочь ему продвинуться дальше и получить работу, на которой ему не будет скучно. И в результате у него может появиться пространство для собственной жизни, больше пространства для манёвра.

М.: Питер, каково тебе было бы в этом случае? Если бы управление собственной жизнью открыло для тебя эти возможности?

Питер: Вот это был бы реальный позитив.

М.: Я знаю, что ты уже отвечал на этот вопрос, но я бы хотел больше узнать о том, что для тебя «реальный позитив». Я снова об этом спрашиваю, потому что мне кажется, что в этом развитии — обретении способности управлять собственной жизнью, — в нем для тебя может быть ещё что-то.

Питер: Я не знаю. Я бы просто был рад видеть, что я могу совершать то, что необходимо совершать. Я бы просто был рад знать, что могу совершать то, что хочу.

М.: Рад видеть, что можешь совершать то, что необходимо совершить и то, что ты хочешь совершить.

Труди: Ему точно было бы гораздо комфортнее в жизни.

М.: Что думаешь, Питер?

Питер: Да. Точно было бы комфортнее.

М.: О'кей. Теперь я больше понимаю, что для тебя значит — управлять своей жизнью таким образом. Жизнь может стать более комфортной, и ты будешь рад видеть, что можешь совершать то, что необходимо, и то, что ты хочешь совершать. У меня есть вопрос. А почему ты был бы рад это видеть?

Питер: М-м-м... Не знаю.

М.: Можно я спрошу об этом твою маму?

Питер: Да, пожалуйста.

М.: Труди, как вам кажется, почему Питер считает, что развитие способности управлять своим будущим — это реальный позитив для него?

Труди: Ну, он сможет лучше разбираться в том, что происходит, понимать, что это значит для него. А кроме того, у него есть на это право.

М.: Право на что?

Труди: У него есть право управлять собственной жизнью, право иметь своё личное пространство. У всех есть такое право, но этого права многих лишают. Я знаю, что Питер был лишён этого права, у него не было такого шанса.

М.: Что ты думаешь об этом, Питер? Твоя мама сказала, что, по её мнению, для тебя это действительно позитивное развитие, потому что у тебя есть право реально управлять собственной жизнью, право на своё собственное пространство. Это как для тебя — подходит, не подходит?

Питер: Подходит.

М.: А почему, как тебе кажется, это для тебя подходит?

Питер: Потому что у меня в детстве не было такого шанса.

М.: А что случилось?

Питер: Ну, отчим, короче, не позволял мне ничего.

М.: Он это право у тебя отобрал?

Питер: Абсолютно.

Труди: Я должна вам сказать, что мне... очень плохо, больно, оттого что это из-за меня в жизни Питера появился тот человек. Я его привела, я позволяла этому быть. Я соучастница этого преступления. Боже, как же ужасно это было, и я буду всегда чувствовать свою вину. Я знаю, что вина могла меня просто парализовать.

К этому моменту беседы мне стало понятно, что мы прошли существенное расстояние за достаточно короткий период времени. Точкой входа в этот разговор был поступок Питера — его уход из комнаты, где нечто вызывало у него гнев. Когда я начал разговаривать с Труди и Питером об этом поступке, Труди считала, что раз об этом уже поговорили однажды, больше обсуждать нечего. Но и Труди, и Питер, однако, были готовы отвечать на мои вопросы об этой инициативе.

В ходе терапевтического интервью выяснилось, что этот поступок Питера связан со множеством других важных контекстов. В результате эта инициатива была описана как крайне значимая, она оказалась насыщена смыслом и стала символизировать то, что для Питера было важно. Она символизировала его надежду влиять на ход своей жизни и то, что было для него особо ценным: право управлять собственной жизнью, право на своё пространство. Питер раньше никогда не озвучивал эту надежду и не подчёркивал, что именно это он ценит в жизни.

В нарративных беседах мы называем такого рода поступок «уникальным эпизодом», или «исключением». Я заимствовал термин «уникальный эпизод» из работы Эрвинга Гоффмана (Goffman, 1961), утверждавшего, что в структурировании опыта в рамках «любого социального движения человека по жизни... уникальные эпизоды игнорируются, вместо них внимание уделяется фундаментальным и распространённым среди членов определённой социальной группы изменениям, хотя у каждого отдельно взятого человека они происходят независимо» (Там же. С. 127).

Поступок Питера можно отнести к определённой категории уникальных эпизодов, которая может быть обозначена как «инициатива». Такие инициативы, подобно другим уникальным эпизодам, всегда присутствуют в жизни людей, но большей частью игнорируются. У меня есть ощущение, что человек получает удовольствие от жизни и считает, что живёт хорошо, когда выживают хотя бы 3% его инициатив, а отбрасываются и игнорируются 97%. Этого достаточно, чтобы воспринимать качество жизни как относительно высокое. Но когда теряются 98% инициатив, а выживают только 2%, то человек уже чувствует себя не лучшим образом. Я прихожу к выводу, что мы, терапевты, работающие с людьми, которые обращаются за помощью, играем особую роль: мы помогаем спасти 1% человеческих инициатив, помочь им выжить.

Когда во время терапевтических бесед я замечаю поступки, достижения, которые могут быть кандидатами на статус уникальных эпизодов, я, как правило, исследую возможности, с помощью которых можно будет придать вес этим поступкам. Это обеспечивает основу для беседы, в рамках которой людям удаётся выявить и описать собственные намерения в отношении собственной жизни, а также осознать, что в жизни представляет для них ценность. Между называнием уникального эпизода и осмыслением того, что он означает в терминах намерений и жизненных ценностей, есть большой разрыв. Задача терапевта — помочь людям навести мосты через эту пропасть. В моей беседе с Труди и Питером продвижение в пространстве между этими двумя точками было оформлено второй версией карты определения позиции (первую я обсудил в главе 1).

Эта версия карты определения позиции состоит из тех же основных категорий расспрашивания, которые были включены в первую версию карты. Однако вместо того, чтобы направлять экстернализующую беседу, фокусируясь на проблемах и сложных жизненных ситуациях людей, эта карта помогает разрабатывать альтернативные сюжеты за счёт того, что мы сосредотачиваемся на уникальных эпизодах и исключениях из доминирующих, насыщенных проблемами историй. Терапевтическое интервью, выстраивающееся под влиянием этой версии карты, неизбежно создаёт основу для проведения бесед пересочинения, которые мы обсуждали в главе 2. Например, откликаясь на то, каким образом люди понимают свои жизненные ценности и намерения, терапевт может формулировать вопросы, направленные на ландшафт действия. Эти вопросы будут побуждать людей восстанавливать контакт со своей личной историей и описывать поступки, достижения, направления развития, отражающие подобное понимание.

От участников различных тренингов и обучающих программ я постоянно получаю обратную связь о том, что эта версия карты помогла им отказаться от позиции первичного авторства в попытках помочь людям осмыслить и сделать более значимыми прежде игнорируемые эпизоды их жизни. Когда терапевты занимают позицию первичного авторства, они часто пытаются в чем-то убедить клиента, при этом их отклик сводится к попыткам давать аффирмации, указывать на позитив, проводить рефрейминг. Предлагаемая карта может оказать существенную помощь терапевту в том, чтобы сохранять децентрированное, но при этом влиятельное участие в терапевтических беседах. При таком участии терапевт стремится отдать приоритет авторской позиции клиентам — людям, обращающимся за консультацией. Однако он остаётся влиятельным, потому что структурирует процесс расспрашивания о таких поступках и событиях, которые потенциально могут оказаться уникальными эпизодами в жизни людей. Эта карта основывается на четырёх категориях расспрашивания.

На первом этапе терапевт расспрашивает о том, какие события, переживания, действия обладают достаточным потенциалом, чтобы быть осмысленными в качестве уникальных эпизодов. Людям предлагают дать расширенное описание этих событий и насыщенно охарактеризовать их в конкретных, близких к опыту терминах. Я подчёркиваю, что это должны быть конкретные, близкие к опыту термины, поскольку ни одно достижение не будет воспринято одинаково разными людьми или одним и тем же человеком, но в разное время его жизни. Событие никогда не является точным воспроизведением другого события в жизни или истории.

В первой части моего разговора с Питером и Труди инициатива покинуть помещение, где что-то разозлило, так и была определена: «выйти и не вляпаться». Были также обозначены связанные с этим поступки и достижения, например, «сделать шаг назад» и «разобраться, кому это надо». В этой части интервью я не торопился, но продолжал задавать Питеру вопросы для того, чтобы прояснить смысл и значение его инициативы. Таким образом эта инициатива оказалась более насыщенно описанной. Например, когда я попросил его сказать больше о том, что значит, что он разобрался, понял, что ему этого не надо, он рассказал, что это означает сохранить разум, не слететь с катушек и посмотреть вперёд. Затем эта инициатива была определена Труди как «управлять собственной жизнью».

Такого рода намеренное «топтание на месте» позволяет получить расширенное, насыщенное описание подобных достижений. Это очень важно для создания основательных, прочных, близких к опыту определений уникальных эпизодов.

То событие, которое осмысливалось в качестве уникального эпизода в случае Питера и Труди, принадлежало недавнему прошлому. Однако терапевты не должны ограничивать себя прошлым. «Кандидаты в уникальные эпизоды» часто присутствуют и в настоящем. Приведу пример.

Я встретился с Диллоном и его семьёй в присутствии нескольких «гостей» — участников обучающей программы, которую я в то время проводил. Диллон и его семья пришли на консультацию. Семья знала о всех деталях контекста данной встречи и согласилась участвовать в таком формате работы. Диллону было пятнадцать лет, и практически во всех областях жизни у него были проблемы. После очередного кризиса семья уже была готова навсегда отказаться от него. Несмотря на то что он согласился прийти на беседу, вначале было видно, что он не разделяет энтузиазма по поводу своего участия. Я ещё раз спросил его, был ли он полностью проинформирован об обстоятельствах этого интервью, и он ответил «да», но потом добавил с сожалением: «И вообще, кто все эти люди?» Это звучало как утверждение, но здесь был и элемент вопроса.

Я воспользовался этой возможностью, чтобы спросить у Диллона, что он хотел бы знать об этих гостях. Он мрачно ответил: «Что они любят делать в свободное время». Тогда я расспросил гостей об их хобби, о том, чем они любят заниматься в свободное время, и когда мы закончили эту часть беседы, я спросил, что из прозвучавшего вызывает у Диллона интерес. Он сказал, что его привлёк рассказ про верховую езду и про юмор. Дальше я начал расспрашивать о том, что за шаг он предпринял, чтобы предложить гостям больше рассказать о себе. Диллону было очень интересно, но ему было трудно придумать название для этой инициативы. Когда я попросил других членов семьи помочь, мама Диллона описала его инициативу как «наведение мостов» и заявила, что очень удивлена, потому что она не замечала за Диллоном подобного поведения в течение последних пяти лет. Он не применял это умение. Диллон принял такое определение, для него оно было вполне конкретным и близким его опыту, и в результате у нас возникла точка входа для выявления и насыщенного развития подчинённой истории его жизни.

На второй стадии вопросы касаются последствий уникального эпизода, которые можно проследить в разных областях жизни людей, например, в отношениях с близкими, дома, на работе, в школе, в отношениях с друзьями и сверстниками, самим собой и т. д. Можно также задавать вопросы о потенциальных последствиях уникального эпизода, о том, к чему это может привести в будущем, и вообще о жизненных горизонтах в целом. В дополнение к этому на данной стадии часто возникает возможность сосредоточиться на каких-то достижениях, которые привели к этому уникальному эпизоду.

В разговоре с Питером и Труди первая и вторая стадии карты определения позиции не были чётко определены по отношению друг к другу, как это обычно происходит в других беседах. Однако, что касается последствий описанного эпизода, я узнал, что, помимо всего прочего, он открыл для Питера возможность сохранить привилегии, включая увольнительную, занятия по слесарному делу, просмотр телевизора, посещение спортзала. Питер сумел не сорваться и не разнести всё вокруг. Затем мы размышляли о том, каким образом это может способствовать улучшению его жизни, тому, чтобы он не попадал больше в колонию, чтобы у него появилось пространство для собственной жизни и для манёвра.

Интервью помещает уникальный эпизод во временную последовательность событий. В результате возникает сюжет на ландшафте действия. Это подчёркивает значимость уникального эпизода; он становится менее уязвимым, обретает устойчивость по отношению к выводам о том, что это чистое везение или просто результат действия или вклада каких-то других людей.

На этой стадии терапевт помогает людям дать оценку уникальному эпизоду и его реальному или потенциальному воздействию. Как и в случае предыдущей карты, оценку можно начать с вопросов: «Устраивают ли вас эти события?», «Как вы к ним относитесь?», «Каково вам вспоминать об этом?», «Какова ваша позиция по отношению к этим результатам?», «Что вы чувствуете и думаете о том, что разворачивается здесь?», «Это событие хорошее или плохое, или и то и другое, или ни то ни другое, или нечто среднее?»

Подобные вопросы побуждают людей остановиться, сделать паузу и поразмыслить о конкретных направлениях развития своей жизни, выявить определённый опыт, поговорить о том, как он переживается, и вынести некоторое суждение. Для многих людей это оказывается новым переживанием, потому что такие размышления противоречат тому, к чему люди привыкли в жизни, а кроме того, раньше суждение по поводу событий выносил кто-то другой, а не они сами. Ниже я приведу несколько выдержек из разговора с Питером и Труди, чтобы проиллюстрировать использование вопросов о переживании и оценке.

Фрагмент 1

М.: У меня здесь есть список того, о чем это всё было... и ещё один список — того, какие возможности это открывает для тебя... И каково это тебе? Каково видеть, что всё это происходит в твоей жизни?

Питер: Ну, думаю, это хорошо.

М.: Хорошее хорошему рознь, существует много разных видов хорошего. Это какое хорошее? Для кого оно хорошее? Для тебя, для твоей мамы, для колонии?

Питер: Это позитив.

М.: Позитив для кого?

Питер: Позитив для меня.

М.: Позитив для тебя. Ты можешь сказать немного о том, в чем этот позитив выражается?

Питер: Да, я от этого чувствую себя хорошим.

М.: А ты знаешь, почему ты из-за этого чувствуешь себя хорошим?

Питер: Ну, это такое хорошее чувство, будто я куда-то продвигаюсь.

Фрагмент 2

М.: Питер, каково тебе было бы в этом случае? Если бы управление собственной жизнью открыло для тебя эти возможности?

Питер: Это был бы реальный позитив.

М.: Я знаю, что ты уже отвечал на этот вопрос, но я бы хотел больше узнать о том, что для тебя «реальный позитив». Я снова об этом спрашиваю, потому что мне кажется, что в этом развитии — обретении способности управлять собственной жизнью, — в нем для тебя может быть ещё что-то.

Питер: Я не знаю. Я бы просто был рад видеть, что я могу совершать то, что необходимо совершать. Я бы просто был рад знать, что могу совершать то, что хочу.

М.: Рад увидеть, что ты можешь совершать то, что необходимо совершить, и то, что ты хочешь совершить.

Труди: Ему точно было бы гораздо комфортнее в жизни.

М.: Что думаешь, Питер?

Питер: Да. Точно было бы комфортнее.

В силу того, что предложение вынести собственное суждение о подобных событиях может быть для людей внове, терапевту следует предварить оценочные вопросы кратким обобщением главных последствий уникального эпизода, которые уже были озвучены на второй стадии разговора. Эти краткие обобщения, которые я называю «резюме», обеспечивают людям некую отражающую поверхность: они получают как бы отражение своего мнения и могут ответить на вопросы по поводу оценки и позиции. Например, в разговоре с Питером и Труди, прежде чем задать вопросы, касающиеся оценки, я дал краткое обобщение тех смыслов, которые были приданы уникальному эпизоду, а также того, что я считал основными последствиями этого: «У меня есть список того, о чем это всё было — чтобы уйти и не вляпаться, сделать шаг назад, разобраться, понять, что оно тебе не надо, сохранить разум, не сорваться, уйти, выйти из ситуации, которая тебя напрягает, и посмотреть, куда это ведёт. Ещё у меня есть другой список — того, какие возможности это открывает, например, сохранить привилегии, не слететь с катушек и соответственно не разнести всё вокруг. И каково это тебе? Каково видеть, что всё это происходит в твоей жизни?»

В это же время терапевт заботится о том, чтобы у людей была возможность озвучить сложность и неоднозначность своей позиции по отношению к тем достижениям и событиям, которые находятся в фокусе беседы. Это необходимо, потому что терапевты часто предполагают, что люди оценивают данные последствия как исключительно позитивные, хотя это может быть совсем не так. В результате терапевт, считая, что человек оценит эти последствия только позитивно, может закончить расспрашивание слишком рано и дальше действовать на основании своего допущения.

На четвёртой стадии выясняется, почему дана та или иная оценка уникальных эпизодов и их последствий. Так же, как и в предыдущей версии карты определения позиции, на этом этапе беседу можно начать с вопросов: «Почему это вас устраивает?», «Почему вы так относитесь к этому событию?», «Почему вы занимаете такую позицию по отношению к этому событию?» Эту часть беседы можно также начать с просьбы рассказать историю, иллюстрирующую эти «почему», например: «Не могли бы вы рассказать мне историю из своей жизни, которая помогла бы мне понять, почему вы занимаете подобную позицию по отношению к этому событию?», «Какие истории о вашей жизни могла бы рассказать ваша мама, ваш отец, ваши брат или сестра?», «Какую историю они могли бы рассказать, чтобы мы лучше поняли, почему это событие так радует вас?» Ниже я привожу фрагменты беседы, иллюстрирующие эту стадию расспрашивания.

Фрагмент 1

М.: А ты знаешь, почему ты из-за этого чувствуешь себя хорошим?

Питер: Ну, это такое хорошее чувство, будто я куда-то продвигаюсь.

М.: Чувствуешь, что куда-то продвигаешься. А почему это важно для тебя?

Питер: Потому что тогда я смогу что-то сделать со своей жизнью, вот почему. Я смогу сказать, чего я хочу, и что-то по этому поводу делать.

М.: Чувствуется, что ты ясно понимаешь это.

Питер: Ага, я буду знать, что я могу что-то совершать. И даже если что-то не будет получаться, само знание о том, что я способен действовать, будет означать, что я смогу что-то с этим сделать.

М.: А продвигаться куда-то в твоей жизни, иметь возможность влиять на направление твоей жизни — это давно для тебя важно или не очень?

Питер: Да, я думаю, уже довольно давно... По крайней мере год, а может, даже и больше.

Фрагмент 2

М.: О'кей. Теперь я больше понимаю, что для тебя значит — управлять своей жизнью таким образом. Жизнь может стать более комфортной, и ты будешь рад видеть, что можешь совершать то, что необходимо, и то, что ты хочешь совершать. У меня есть вопрос. А почему ты был бы рад это видеть?

Питер: М-м-м... Не знаю.

М.: Можно я спрошу об этом твою маму?

Питер: Да, пожалуйста.

М.: Труди, как вам кажется, почему Питер считает, что развитие способности управлять своим будущим — это реальный позитив для него?

Труди: Ну, он сможет лучше разбираться в том, что происходит, понимать, что это значит для него. А кроме того, у него есть на это право.

М.: Право на что?

Труди: У него есть право управлять собственной жизнью, у него есть право иметь своё личное пространство. У всех есть такое право, но этого права многих лишают. Я знаю, что Питер был лишён этого права, у него не было такого шанса.

М.: Что ты думаешь об этом, Питер? Твоя мама сказала, что она считает, что это для тебя действительно позитивное развитие, потому что у тебя есть право реально управлять собственной жизнью, право на своё собственное пространство. Это как для тебя — подходит, не подходит?

Питер: Подходит.

М.: А почему, как тебе кажется, это для тебя подходит?

Питер: Потому что у меня в детстве не было такого шанса.

М.: А что случилось?

Питер: Ну, отчим, короче, не позволял мне ничего.

М.: Он это право у тебя отобрал?

Питер: Абсолютно.

Как и вопросы на вынесение оценки, вопросы на её обоснование также предваряются резюме, кратким обобщением предыдущих этапов. Резюме обеспечивают «отражающую поверхность», и это помогает людям сформулировать ответы на вопросы. Как уже отмечалось в главе 1, я твёрдо убеждён в необходимости «восстановить в правах» вопросы «почему» в терапевтических беседах. Именно в ответ на вопросы «почему» Питер сумел выразить надежду что будет способен влиять на ход собственной жизни в будущем. Эти вопросы открывают людям пространство, возможность для озвучивания и развития интенционального понимания жизни, того, что для них важно и ценно. Именно в ответ на вопросы «почему» Труди выразила ценность понятия «право на управление собственной жизнью», которое Питер затем конкретизировал в ходе терапевтической беседы. Смыслы и жизненные намерения, цели определяют то, кем являются люди; осознание, проговаривание своих надежд и чаяний, жизненных ценностей позволило прийти к заключению об идентичности Питера, которое противоречило привычным негативным выводам, вытекающим из доминирующей истории его жизни.

Интенциональное понимание жизни, понимание того, что представляет для человека ценность, может обеспечить точку входа в беседу пересочинения, способствующую развитию насыщенной истории. Например, на четвёртой стадии беседы в ответ на выражение такого понимания люди размышляют и рассказывают о тех событиях жизни, которые могли бы подтвердить его значимость. Во второй главе я обозначил этот тип вопросов как «вопросы, направленные на ландшафт действия».

Я должен также отметить, что никогда не жду моментального ответа на вопросы, касающиеся обоснования оценки. В действительности люди часто говорят: «Я не знаю». Этого и следует ожидать, поскольку в традициях нашей культуры понимание, основанное на внутренних характеристиках, заменило собой интенциональное понимание, намерения, и людей очень редко спрашивают о том, почему они предпочитают те или иные направления развития собственной жизни. Именно поэтому вопрос «Почему они считают так, а не иначе?» люди воспринимают как радикальный вызов и ответ на него представляет для них большую сложность.

Когда терапевты сталкиваются с ответом «я не знаю», им следует максимально поддержать людей, пытающихся найти ответ. Есть разные способы оказания поддержки. Кроме «резюме», терапевт может предложить людям поговорить подробнее об основных последствиях уникальных эпизодов и оценить их. Это способствует формированию более надёжной опоры, «отражающей поверхности», которая поможет ответить на вопрос «почему».

Ещё одна возможность поддержать людей — рассказать им о том, как другие отвечали на похожие вопросы: «Примерно шесть недель назад я встречался с супругами, которые предпринимали похожие шаги, чтобы освободиться от конфликта, отравлявшего их взаимоотношения. Эта пара тоже возлагала большие надежды на последствия своей инициативы. Когда я спросил у них, почему, то узнал, что... Похоже ли это на то, что вы могли бы сказать о вашей ситуации, или вы бы выразили свои ощущения по-другому?» Рассказы об ответах других обычно служат для людей основой, опорой, помогая им осознать и сформулировать уже имеющиеся у них знания о том, почему они занимают ту или иную позицию по отношению к определённым событиям в своей жизни. Когда человеку, обратившемуся за помощью, становится доступна информация о том, почему другие люди стоят на определённой позиции, он получает возможность более чётко осознать свою Позицию, сравнив её с мнениями других.

В первой главе я уже писал о том, что при работе с маленькими детьми, отвечающими «не знаю» на вопрос «почему», можно облегчить задачу, используя приём «горячо-холодно». Для этого надо предложить родителям, братьям и сёстрам ребёнка высказывать догадки о том, почему эти события или действия ему нравятся; терапевт тоже может внести свой вклад, высказав свои предположения. После этого можно спросить ребёнка о том, какие из этих догадок попали в цель, а какие «промазали», и предложить ему описать своими словами, развить наиболее близкие, «горячие» ответы. Если же ребёнок утверждает, что все предположения оказались неверными, то можно спросить его о том, каким образом он (или она) знает это. В этом случае ребёнку становится легче найти слова для выражения своего собственного «почему».

Четыре категории вопросов, которые фигурируют в этой версии карты, «оформляют», делают наглядным отношение людей к определённым достижениям и событиям своей жизни — «кандидатам на роль уникальных эпизодов». Конечно, эти вопросы также формируют и отношение терапевта к подобным событиям. В контексте расспроса смысл этих событий обсуждается, они насыщаются, обретают значимость. По мере того как они становятся более весомыми в ходе беседы, у людей пробуждается любопытство, нарастает интерес. Эта увлечённость тем, что иначе могло бы быть проигнорировано или воспринято как нечто тривиальное, способствует вовлечению в разговор: люди становятся более открытыми, с большей охотой отвечают на вопросы.

В обсуждении данной версии карты определения позиции я представил беседу линейно. Однако в реальной практике линейное продвижение встречается редко. Прояснение ответов людей на одном из уровней расспрашивания может привести к пересмотру или уточнению, расширению ответов на вопросы других уровней.

На рисунках 5.1 и 5.2 показано, как я разметил разговор с Питером и Труди на карте утверждения позиции, описанной в этой главе.

Когда люди высказывают инициативу непосредственно в ходе беседы, терапевты могут выделить её в качестве уникального эпизода, применяя вторую версию карты утверждения позиции «по ходу».

Я сделал это, когда Питер чётко проговорил то, что для него является ценностью право управлять собственной жизнью, которого его лишил отчим, и когда Труди так эмоционально рассказала о том, что считает себя соучастницей отчима и что огромное чувство вины могло буквально парализовать её.

В этих комментариях я выявил два события-кандидата на получение статуса уникальных эпизодов. Во-первых, Труди призналась Питеру, что, по её убеждению, сыграла определённую роль в том, что ему пришлось пережить по вине отчима. А во-вторых, вопреки всему Труди не была парализована виной настолько, насколько могла бы.

Я решил обратиться к Питеру по поводу этих событий и расспросил его сначала о последствиях того, что Труди не позволила чувству вины окончательно поглотить, парализовать её, и о том, как он относится к этому, как оценивает этот факт (он посчитал, что это положительный вклад в его жизнь), а во-вторых, об инициативе Труди — её признании собственной вины, соучастия в преступлении. Вопросы были выстроены в соответствии с четырьмя категориями: Питер охарактеризовал её инициативу (ответственность и честность), рассказал о некоторых из последствий, оценил эти последствия и с помощью Труди дал обоснования этой оценке (ответственность и честность способствовали созданию чувства безопасности, которое он высоко ценил). Важным результатом оказалось то, что, признав некоторую ответственность за пережитое Питером, Труди почувствовала, что таким образом внесла существенный вклад в жизнь собственного сына.

Приведённая ниже расшифровка интервью с Питером и Труди иллюстрирует использование второй версии карты утверждения позиции непосредственно в ходе беседы. Рисунок 5.3 показывает, как я разметил нашу беседу на карте.

Труди: Я должна вам сказать, что мне... очень плохо, больно, оттого что это из-за меня в жизни Питера появился тот человек. Я его привела, я позволяла этому быть. Я соучастница этого преступления. Боже, как же ужасно это было, и я буду всегда чувствовать свою вину. Я знаю, что вина могла меня просто парализовать.

М.: Питер, каково тебе слышать слова мамы о том, как ей плохо из-за того, что она привела этого мужчину в твою жизнь? Каково тебе слышать, что она берет на себя — по крайней мере отчасти — ответственность за то, что тебе довелось испытать? И что она так сожалеет об этом?

Питер: Ну, мне кажется, это хорошо.

М.: А почему это хорошо?

Питер: Потому что это правда.

М.: А почему это тебе важно?

Питер: Потому что это ответственность.

М.: Потому что это ответственность. А что важно в том, чтобы проявлять ответственность?

Питер: Потому что это честно.

М.: То есть ответственность и честность — это хорошие названия для того шага, который сейчас совершает мама?

Питер: Ага.

М.: Труди, а вот эти слова, ответственность и честность, они подходят?

Труди: Да, да, конечно. Давно пора было это сделать, давно пора. Мы оба несём тяжёлый груз, и мой груз — это вина.

М.: Питер, ты слышишь, что мама говорит честно. Как это влияет на тебя?

Питер: Э-э-э...

М.: Меняет ли это твои чувства? Как это повлияло на твой контакт с мамой? Ты чувствуешь что она стала ближе тебе или дальше от тебя? Или это никак не влияет?

Питер: Ближе.

М.: Ты мог бы сказать что-нибудь ещё о том, что для тебя значит эта честность?

Питер: Я от этого лучше себя чувствую. Мне легче думать о том, что было.

М.: Легче относишься к тому, что было. Что-нибудь ещё?

Питер: Да, я могу расслабиться.

М.: То есть эта честность позволяет тебе чувствовать себя ближе к маме, в результате ты немножко легче относишься к тому, что было, и можешь расслабиться? И это происходит прямо сейчас? И как это тебе, что это происходит прямо сейчас?

Питер: Я от этого становлюсь чуть-чуть счастливее.

М.: Может быть, что-нибудь ещё?

Питер: Прямо сейчас ничего в голову не приходит.

М.: Понимаешь ли ты, почему ты от этого становишься чуточку счастливее?

Питер: Потому что это говорит мне, что сейчас всё совсем по-другому.

М.: Это...

Питер: Что это прошло и не повторится снова.

М.: Может быть, я могу спросить твою маму о том, почему, на её взгляд, ты от этого становишься чуть-чуть счастливее?

Питер: Да, давайте.

М.: Труди?

Труди: Может быть, это потому, что Питер чувствует себя в большей безопасности? Потому что он из-за этого чувствует... не знаю, как сказать-то, ну, надёжность наших отношений, что ли. Мы, наверное, всегда хотели быть ближе, чтобы наши отношения были надёжными. По крайней мере мне всегда этого хотелось. Всегда хотелось, чтобы у меня с ребёнком были надёжные отношения, но все, всё этому мешало, включая то, что я сделала, когда привела в дом того мужчину.

М.: Питер, то, что мама говорит, подходит? То есть ты становишься чуть-чуть счастливее, потому что чувствуешь себя больше в безопасности и ощущаешь, что отношения с мамой стали более надёжными? И что вы всегда оба хотели таких надёжных отношений?

Питер: Да, да, конечно, подходит.

Часто за одну терапевтическую беседу может быть пройдено потрясающее расстояние из начальной точки уникального эпизода до «населённых пунктов» на новых территориях жизни, территориях идентичности. Более того, в начале беседы подобный исход предсказать невозможно. Как подсказывает мой опыт ведения терапевтических бесед, результат превзойдёт все предсказания и ожидания. Это один из чарующих, увлекательнейших аспектов нарративной практики. В контексте этих бесед продолжается интрига, сохраняется напряжённость действия. Мы не знаем, куда попадём в результате, мы только знаем, что в конце беседы будем стоять на территориях жизни и идентичности, которые в начале беседы не могли себе и представить. Расшифровка интервью, которую я включил в этот раздел, демонстрирует оба этих феномена: расстояние, которое люди преодолевают за время терапевтических бесед, и непредсказуемость конечной точки этого пути.

Это интервью также иллюстрирует ещё один важный момент, касающийся карт нарративной практики: границы между различными видами карт часто размыты. Я показывал вам карты по отдельности, чтобы была возможность более чётко и ясно их описать. Однако на практике они часто пересекаются, накладываются друг на друга, и граница размывается. Нарративные беседы не развиваются по сценарию, не являются «образцом дисциплинированности», они «живые» и «своенравные». Участие терапевта в этих беседах во многом определяется откликами рассказчиков, и попытка заготовить вопрос заранее, как правило, ни к чему не приводит: каждый следующий вопрос рождается после ответа на предыдущий. Именно те возможности, которые содержатся в ответах людей, определяют вклад терапевта. В нижеследующем отрывке читатели обнаружат элементы карт пересочинения, восстановления участия и работы с внешними свидетелями.

Беседа вновь вернулась к заявлению Труди о том, что она не позволила себе оказаться полностью парализованной чувством вины. Я открыто проявлял любопытство, спрашивая, какие возможности это для неё открыло, что послужило для неё твёрдым основанием, позволило противостоять чувству вины, вырваться из его плена. Отвечая на эти вопросы, Труди описала кризис, который она пережила примерно восемнадцать месяцев назад. Этот кризис привёл её к осознанию нескольких важных моментов, в результате чего она оказалась на распутье. Она могла позволить чувству вины продолжать сковывать её жизнь, а могла выбрать иной путь, на котором приняла бы более реалистичный взгляд на некоторые силы, оказывающие влияние на тяжёлые жизненные ситуации в её личной истории — силы, контролировать которые у неё раньше не было возможности. В этот момент Труди «сделала правильный выбор» и теперь была точно уверена, что ей ничто не помешает.

М.: То есть вы были на распутье. У вас внезапно появилась новая возможность определить, по какому пути можно идти, и вы решили сделать правильный выбор.

Труди: Да, именно так.

М.: Вот эта позиция: «больше мне ничего не помешает» — это было новое достижение?

Труди: Да. Должна сказать, что раньше я ощущала себя проигравшей, у меня была пораженческая позиция, и это было ужасно. Как будто всё в сумраке.

М.: И последние восемнадцать месяцев вам удавалось сохранять эту новую убеждённость даже в сложных ситуациях?

Труди: Точно. Да, меня иногда ещё потряхивает, но я не отказываюсь от этой позиции.

М.: Вы сказали, что всегда хотели, чтобы у вас с ребёнком были близкие, надёжные отношения. Было ли в вашей жизни что-то ещё, чего вы всегда хотели? Есть ли какие-то другие надежды, мечты, которые не воплотились из-за того, что какие-то жизненные обстоятельства этому мешали?

Труди: Ну конечно, были, много было.

М.: Вы можете рассказать мне об этом побольше?

Труди: Ну, начать можно с того, что, как и Питер, я всегда хотела какого-то иного, лучшего будущего, я хотела такой жизни, в которой будет больше понимания и по крайней мере некоторого участия. Я хотела, чтобы жизнь была мирной, чтобы в ней было уважение.

М.: То есть надежды и мечты на лучшее будущее, где больше понимания, участия... более мирная жизнь, в которой будет больше уважения?

Труди: Да. Как и Питер, я хотела, чтобы у меня был шанс управлять собственной жизнью. Чтобы у меня было пространство для своей жизни. Вот что я всегда намеревалась сделать, но у меня, казалось, совсем не получается. Это очень угнетало меня.

М.: Эти намерения в отношении вашей жизни... как давно они появились?

Труди: Ой, давно, очень давно.

М.: Насколько давно?

Труди: Ну, они у меня с детства, очень давно это появилось. Я всегда искала чего-то иного. Я не могла бы выразить это так, как выражаю сейчас, у меня не было тогда слов, но вот что я искала. У меня были надежды, но не было возможностей воплотить их так, как мне бы хотелось, у меня не было для этого достаточно свободы. Я сильно переживала по этому поводу, долгое время чувствовала себя так, словно бьюсь головой о кирпичную стену.

М.: А были ли эти намерения поддержаны, разделены в семье, где вы росли?

Труди: Нет, совсем нет. Там не было понимания, не было терпения и уважения. Каждый имел своё мнение, а на мнения других всем было наплевать. Все пытались заткнуть и победить друг друга. Там было тяжело. Я не хотела принимать в этом никакого участия, не хотела, чтобы это продолжалось.

М.: И как же вам удалось сохранить эти намерения и мечты, когда их не поддерживал никто в вашей семье, когда в семье было так тяжело?

Труди: Ну, я не знаю. Наверное, это была стойкость. У меня, наверное, была какая-то жизнестойкость.

М.: Жизнестойкость. А что поддерживало эту жизнестойкость? Был ли кто-нибудь, кто признавал важность этих намерений и надежд, поддерживал их? Может быть, всё-таки был кто-то, кто разделял подобные надежды?

Труди: На самом деле, я вспоминаю, кое-кто был. У меня была бабушка, и мы с ней были достаточно близки; когда я была маленькой, мы вместе проводили много времени. Это была бабушка Лиллиан, мама моей мамы.

М.: А откуда вы знали, как понимали, что она поддерживала эти намерения и надежды на иную жизнь?

Труди: Ну, некоторые вещи просто понимаешь и знаешь. Она очень заботилась обо мне. Бабушка Лиллиан очень поддерживала меня. Ей нравилось, что я вдумчивая. Она не пыталась критиковать то, что я говорила. Когда я была с ней, можно было говорить, что я чувствую. Она понимала меня, она не навязывала мне своё мнение.

М.: Как долго вам удавалось так близко общаться с бабушкой?

Труди: Ох, это грустная история. Когда мне было примерно десять лет, мой отец получил новую должность в городе горняков на севере. Я хотела на каникулы поехать к бабушке, но отец не позволял мне, говорил о ней очень плохо. Думаю, она всегда вызывала у него ощущение угрозы. Помню, он говорил, что она вмешивается в дела его семьи. Он всегда говорил, что мы его семья, как будто мы его собственность.

М.: О, так вам никогда больше...

Труди: Помню, мне было очень грустно оттого, что я была от неё отрезана. Она пыталась писать письма и открытки, но отец пресёк её попытки. Он продолжал унижать её, и потом я узнала, что большую часть её писем и открыток он отправил обратно, не распечатывая, и никому из нас не сказал. Бабушка их хранила, моя двоюродная сестра когда-то потом мне их передала. Я поняла, что она никогда не сдавалась. Было замечательно получить в конце концов эти письма и открытки, но и очень грустно, потому что мне её так не хватало.

М.: То есть вы сказали, что ваша бабушка понимала вас и поддерживала.

Труди: Да, а ещё она очень меня любила.

М.: А знаете ли вы, почему она так любила, понимала и поддерживала вас? Что она ценила в вас, как вам кажется?

Труди: Мне кажется, я всегда знала, что она любила меня за то, кем я была, когда я была маленькой. У неё не было больших планов на мою жизнь. Ей нравилось, что я не настырная, что мы могли просто общаться и не давить друг на друга, и не было вот этого напряжения вокруг всё время.

М.: А если бы ваша бабушка Лиллиан могла бы быть здесь сейчас, и я бы спросил её, что она в вас ценила, как вам кажется, что она могла бы сказать?

Труди: Давайте подумаем... Наверное, она сказала бы, что я более восприимчивый человек, вдумчивый, что я не такая вот назойливая, настырная, упёртая, проламывающаяся сквозь все. Ей нравилось, что я более мягкая, нежная. Мы друг с другом общались очень мягко.

М.: Как вам кажется, каково ей было — иметь такую внучку, как вы, которая так чувствовала, понимала её?

Труди: Что вы имеете в виду — «каково ей было»?

М.: Я понимаю, что, когда вы были вместе, это было что-то особенное, и для вас это было очень значимо. Вы мне дали понять, что именно она ценила в вас. У меня есть догадка, что, когда бабушка Лиллиан была с вами, это каким-то образом затрагивало и её жизнь тоже. Как вам кажется, каким образом это могло затрагивать её жизнь?

Труди: Я думаю, она чувствовала, что я тоже её понимаю: мы воспринимали мир одинаково, мне нравилось то, что нравилось ей, мне было важно то, что ей важно.

М.: Как вам кажется, как это могло повлиять на её жизнь?

Труди: Я знаю, что она радовалась, когда я приходила к ней в гости. Когда я приходила к ней в гости, я подходила к воротцам и видела, как она выглядывает из окошка на кухне, ждёт меня. Так что я думаю, она была тоже счастлива, я ей приносила радость.

М.: Я бы хотел спросить Питера о том, что он услышал во время нашего разговора, если вы не против.

Труди: Конечно.

М.: Питер, каково тебе было слышать о той глубокой внутренней связи, которая существовала между твоей мамой и её бабушкой?

Питер: Нормально.

М.: Ну, нормально — это по-разному бывает. А для тебя «нормально» — это как?

Питер: Это нормально потому, что я начинаю лучше понимать.

М.: Лучше понимать что?

Питер: Что происходило с моей мамой и её бабушкой.

М.: Что же с ними происходило?

Питер: У них не было того пространства, которое им было нужно, они хотели лучшего.

М.: Как тебе кажется, это соответствует каким-либо образом тому, что ты говорил про «выйти и не вляпаться», про своё право управлять своей жизнью, иметь своё пространство, или это как-то отличается?

Питер: Я думаю, что это скорее то же самое, мы все немного связаны, похожи.

М.: Что ты имеешь в виду — «связаны, похожи немного»?

Питер: У нас у всех были сложности, и мы продолжали действовать.

М.: А каково тебе знать, что вы похожи?

Питер: Я об этом раньше не знал, я не знал про бабушку Лиллиан.

М.: То есть ты ничего не знал про свою прабабушку?

Питер: Нет, ничего не знал. Я даже не знал, что у меня была прабабушка Лиллиан.

М.: Труди, если бы ваша бабушка могла быть здесь и сейчас, и слушала бы наш разговор с Питером (как он вышел из ситуации, которая его злила), если бы она могла послушать наш разговор с вами (о том, как вы продолжали хранить то, что для каждого из вас важно), — как вам кажется, что бы её больше всего привлекло? Что было бы ей больше всего интересно? Что ей больше всего понравилось бы?

Труди: Ну, я знаю, что в семье, где она выросла, ей тоже было непросто. Она не имела права на своё мнение, для неё не было места, но она при этом не сдавалась, факт. Она продолжала пытаться выбраться из этой колеи, преодолеть это все. У неё пытались отбить охоту заниматься всем тем, что для неё было важно, но она сумела всё преодолеть. Я думаю что, ей бы очень понравилось, ей бы было очень важно, что Питер думает то же самое и делает то же самое.

М.: То есть ей бы понравилось, что Питер делает то же самое. Питер, а когда мы сейчас слышим про бабушку Лиллиан, это как-то соответствует тому, что ты говорил о праве на собственную жизнь, о праве на собственное пространство?

Питер: Да, я думаю, что здесь мы тоже похожи. Мне кажется, это правда.

М.: Труди, вы сказали, что если бы бабушка Лиллиан была здесь, она бы была очень заинтересована тем, как Питер ушёл от проблемы, покинул то место, где его многое злило. Как вам кажется, это повлияло бы на её представления о Питере? Что бы она теперь лучше о нем узнала, как о человеке?

Труди: Мне кажется, что она увидела бы Питера как человека, который может направить ход событий в более приемлемое русло, как человека, который начинает находить свой путь, двигается к тому, что для него важно в жизни, несмотря на то, что путь этот пока что достаточно тяжёл, и приходится много работать, много вкладываться. Она бы увидела в нем человека, который не позволит обстоятельствам вернуть его к началу пути.

М.: А как вам кажется, почему её так привлекло бы знание о действиях Питера, о том, что он стал уходить, в хорошем смысле, от проблемы?

Труди: Это потому, что она сама тоже боролась, чтобы освободить свою жизнь. У неё было мало шансов управлять своей жизнью и не было власти, но она продолжала пытаться, продолжала создавать пространство для своей собственной жизни. И в конце концов именно эти воспоминания о ней и о том, что она сделала, имеют значение.

М.: Давайте представим, что Лиллиан здесь, с нами сегодня и слушает наш разговор о том, куда продвигается жизнь Питера и ваша жизнь. Как вам кажется, если бы она услышала эти истории, что бы она думала, что бы чувствовала, что поняла бы?

Труди: Ну, она бы поняла, что победила, отстояла то, что для неё было важно, что ей удалось преодолеть все, несмотря на активные попытки контролировать её жизнь. Она поняла бы, что именно это наследие передалось её правнуку, и для неё бы это очень много значило.

М.: То есть это значило бы, что все её усилия, вся её борьба были...

Труди: Они того стоили. Да. Все эти маленькие шаги, которые она совершала, чтобы поддерживать надежду, чтобы делать то, что она намеревалась делать в своей жизни, — это всё чего-то стоило. Мне кажется, что она испытала бы огромное облегчение.

М.: То есть, несмотря на все...

Труди: Несмотря на всё давление, на унижения, на крики и скандалы, она достигла гораздо большего, чем все те, у кого была власть. Я думаю, что она очень гордилась бы Питером.

М.: Она бы очень гордилась Питером?

Труди: Да. И я вот ещё о чем подумала: она же тоже боролась с чувством вины, и если бы она здесь была и всё это слышала, это сняло бы груз вины и с её плеч тоже. Я знаю, что так бы всё и было.

М.: Питер, каково тебе всё это слушать, интересно или нет?

Питер: Конечно, интересно.

М.: А что именно тебя больше всего интересует?

Питер: Как тяжело в жизни приходилось моей прабабушке, и как она не позволяла сбить её с пути, и как она гордилась бы мной.

М.: А что для тебя значит, что твоя прабабушка гордилась бы тобой?

Питер: Это для меня многое значит.

М.: Ты можешь сказать об этом подробнее?

Питер: Ну, я теперь знаю, что она была бы рада, она была бы счастлива, потому что мы похожи. У меня тоже были в жизни сложности, у меня не было пространства, которое мне было необходимо, но я не сдавался, продолжал двигаться дальше, и сейчас есть кое-какие продвижения. Мне ещё долго идти, путь длинный впереди, но я понимаю, что я приближаюсь к тому месту, где хотел бы находиться.

Как показывает эта расшифровка, за время терапевтических бесед может быть пройдено огромное расстояние. К концу беседы мы далеко ушли от начальной точки — ухода Питера из комнаты, где что-то разозлило его. К концу беседы этот поступок обрёл дополнительную значимость: он стал символизировать темы борьбы и права управлять собственной жизнью. Этими темами жизнь Питера соприкасалась с жизнью его матери и прабабушки. Подобное соприкосновение общими значимыми темами способствует развитию полнокровной, насыщенной истории. В ходе этого развития расширяется интенциональное понимание, происходит осознание того, чему люди придают в жизни ценность. В результате, насыщаясь, истории превращаются в глобальные темы жизни и идентичности, всё более видимыми и доступными становятся различные варианты действий. Это обеспечивает людям фундамент, почву под ногами, даёт им возможность более уверенно предпринимать какие-то действия в собственной жизни.

Приведённый отрывок иллюстрирует также непредсказуемый характер бесед. В начале нашего разговора я не мог предвидеть подобного исхода. Я не мог предположить, что Питер обнаружит, что его жизнь связана с жизнью матери и прабабушки именно этими темами. Я никак не мог предсказать, что Питер столь глубоко почувствует правильность своего поступка и его глубинные основания. Я не мог знать, что вопрос о том, как отнеслась бы прабабушка к его достижению, приведёт к осознанию, что его поступки принесли бы ей огромное облегчение и она поняла бы, что её борьба не была напрасной и гордилась Питером. Признание вклада Питера в сохранение столь важного наследия, прабабушки оказалось очень мощным фактором.

И наконец, эта беседа иллюстрирует размывание границ карт нарративной практики. Как я уже отмечал, в этом отрывке присутствуют элементы пересочинения, восстановления участия и работы с внешними свидетелями. Например, когда речь зашла о восстановлении участия, был подробно и живо описан вклад Лиллиан в жизнь Труди, а также то, что она ценила во внучке. По мере того как разворачивался разговор, были сформулированы заключения о том, что изменения, происходящие в жизни Труди и Питера, могли бы внести в жизнь Лиллиан и в то, каким образом она ощущала смысл своей жизни. Кроме всего прочего, мы выяснили, что вклад Труди и Питера поддерживал бы борьбу Лиллиан за высвобождение собственной жизни из под гнёта злоупотреблений властью, её намерение создать своё жизненное пространство. Отдельные аспекты беседы восстановления участия разрабатывались с помощью вопросов из церемонии признания самоопределения, а Лиллиан выполняла роль внешнего свидетеля.

Питер ни разу больше не «слетал с катушек» и заработал досрочное освобождение из колонии. Большая часть конфликтов во взаимоотношениях Питера и Труди исчезла без следа. Труди решила участвовать в группе взаимной поддержки женщин, переживших травму. Питер присоединился к соответствующей группе для подростков и спустя несколько месяцев стал в ней лидером. Когда я говорю об этих результатах, я не пытаюсь сделать какие-то грандиозные заявления об эффективности моей единственной терапевтической беседы с Питером и Труди. Питер встречался и продолжает работать с талантливым и грамотным терапевтом — Мелани. Есть и другие люди, которые продолжают обеспечивать ему поддержку и одобрение. Однако я действительно верю, что нарративные беседы типа той, которая состоялась у меня с Питером и Труди, могут сыграть большую роль в достижении результатов, даже при однократной встрече.

Когда я писал эту главу, я не намеревался включить в неё все, что можно сказать об уникальном эпизоде и работе с ним. Существует много других источников, к которым можно обратиться, чтобы узнать об этом больше. Скорее, я стремился представить обзор развития нарративных бесед под влиянием и на основе второй карты определения позиции. Эта карта ориентирует на вопросы, обладающие потенциалом разработки тех или иных достижений в качестве уникального эпизода и точек входа в насыщенное развитие истории.

Иногда считается, что сосредоточение на уникальных эпизодах приводит к «героизации» жизни человека, к созданию представления об автономной, независимой личности и скрывает значимость социальной ткани жизни, истории взаимоотношений людей. Однако это предположение не соответствует тому, что я наблюдаю. Напротив, по моему опыту, беседы, выделяющие уникальные эпизоды, открывают людям возможность пересмотреть свои взаимоотношения друг с другом, признав вклад разных людей в развитие чувства идентичности каждого. То есть поддерживается гораздо более «отношенческое» переживание идентичности. Это совершенно очевидно из моей беседы с Питером и Труди.

Карта, которую я продемонстрировал в этой главе, подобно другим картам, представленным в книге, — всего лишь конструкция, основанная на моих исследованиях. Она не является обязательным условием проведения терапевтических бесед, способствующих открытию новых возможностей в жизни людей. Однако если вы, читатель, решите использовать её в собственной практике, надеюсь, она принесёт вам столько же радости и удовольствия в работе, сколько она доставляет мне.

Люди обращаются к терапевтам, когда жить становится нелегко. В подобных обстоятельствах они, как правило, пытаются преодолеть возникшие сложности знакомыми способами, их поступки продолжают соответствовать привычным представлениям о людях и отношениях. Они остаются в рамках устоявшихся знаний о жизни. Разрыв между тем, что людям знакомо и привычно, и тем, что они могли бы знать о своей жизни, можно назвать «зоной ближайшего развития».

Эту зону можно пересечь в коммуникативном партнёрстве, в разговоре, который обеспечивает необходимую для такого путешествия систему опор (<<scaffolding>>). Терапевт вносит существенный вклад в простраивание системы опор, а также привлекает к участию в этом процессе других людей. Система опор позволяет людям планомерно и постепенно, совершая доступные, реализуемые шаги, двигаться от привычного и известного к тому, что возможно знать и делать.

Именно преодолевая разрыв между привычным, знакомым и тем, что возможно, люди заново открывают для себя, вновь начинают ощущать способность влиять на собственную жизнь — управлять ею, вмешиваться в её ход, задавать её направление в соответствии с собственными намерениями, причём делать это на основе уже имеющихся у них жизненных знаний и умений.

Петра

Молодая женщина по имени Петра обратилась ко мне за консультацией по поводу «полной неразберихи» в её жизни. После того как она рассказала мне о разнообразных проблемах, сложностях и бедах, с которыми она «боролась», я стал расспрашивать её о том, как она всё это воспринимает и ощущает.

М.: И в силу всего этого вы сейчас оказались в таком месте, где...

Петра: Где я чувствую себя несчастной. Я обратилась к вам, потому что уже некоторое время чувствую себя очень несчастной. Вы же видите, у меня не жизнь, а полный бардак, честное слово. И это уже слишком долго тянется.

М.: Насколько долго?

Петра: Ну, всегда так было... по крайней мере сейчас так кажется.

М.: Как будто так было всегда?

Петра: Ага. Время от времени я думаю, что у меня начинает что-то получаться, но на самом деле это всего лишь иллюзия.

М.: То есть вы уже перепробовали много способов?

Петра: Да. Иногда кажется, что у меня есть идея и я делаю что-то по-новому... А потом всё так вот — пшик! — и испаряется.

М.: Что вы имеете в виду?

Петра: Ну, иногда мне начинает казаться, что я по-новому подхожу к тому, чтобы разобраться со своими проблемами... Но это не срабатывает, и тогда я понимаю, что, по сути, этот способ не особо отличался от тех, которые я пробовала раньше. Как будто хожу кругами.

М.: Кругами?

Петра: Ну да, и в результате только всё усложняю. Можно же ожидать, что я на этом чему-то научусь, так ведь? Поумнею? А я беру и в сотый раз наступаю на одни и те же грабли. Как же это меня бесит!..

М.: И в результате вы...

Петра: Чувствую себя полнейшей неудачницей.

М.: Вы когда-нибудь рассказывали другим людям о том, как вам живётся?

Петра: Немного. Но я не думаю, что люди хотели бы знать об этом. В любом случае это мой бардак, мне с ним и разбираться.

М.: То есть всё-таки были случаи, когда вы разговаривали с другими людьми о том, что вы переживаете?

Петра: Было дело, но это не имеет значения. Это ведь, на самом деле, именно мои проблемы, и мне стыдно, что моя жизнь превратилась в такой бардак.

М.: Вы должны самостоятельно со всем этим разобраться?

Петра: Ну да. Это же моя проблема, и если я сама для себя не могу ничего сделать, кто сможет? Другие люди не должны меня из этого вытаскивать. Я сама за это отвечаю. И если я с этим не справляюсь, то, значит, я настолько безответственная? Это же должно быть так просто...

М.: Вы безответственная потому, что это должно быть так просто — разобраться?..

Петра: Ну да, я себе это всё время говорю. Я всё думаю, что, может быть, мне удастся таким образом себя мотивировать...

М.: Но это не срабатывает?

Петра: Ну, я ведь не продвигаюсь никуда, значит, не срабатывает, ведь так? У меня такое чувство, что у меня вообще ничего не выйдет. Я никуда не продвигаюсь в жизни, и, похоже, ничего и не изменится. В будущем, я имею в виду.

М.: То есть вы смотрите в будущее, надеясь что-то изменить?

Петра: Да. Это было бы уже что-то. Но ведь это не должно быть так тяжело, правда?

Когда люди обращаются к терапевтам в связи с длительными жизненными сложностями и невзгодами, они, как правило, испытывают сильную фрустрацию оттого, что их усилия по преодолению проблем до сих пор ни к чему не привели. Некоторые переживают особенно сильно, поскольку убеждены в том, что их попытки изменить ситуацию привели лишь к возникновению новых осложнений. В таких случаях люди часто ругают себя за неспособность предугадать события, за отсутствие мудрости, которая бы позволила им осознать тщетность и вредоносность их инициатив, направленных на решение проблем, за неспособность предвосхитить возникновение этих осложнений.

Они упрекают себя в том, что считают проявлениями некомпетентности и неадекватности. Само обращение за помощью к терапевту воспринимается ими как подтверждение собственной некомпетентности: у них будто бы не получается даже то, что способен делать кто угодно... То есть им не удаётся самостоятельно и независимо разбираться в вопросах, непосредственно затрагивающих их жизнь, им не удаётся влиять на ход и направление своей жизни в соответствии с тем, что они ценят и чем руководствуются.

Такого рода выводы глубоко укоренились в мышлении Петры, она увязла в чувстве безнадёжности и фатализме. Она стала верить в то, что её будущее будет всего лишь воспроизведением крайне неудовлетворительного настоящего. И тем не менее, несмотря на это, она продолжала высказывать мнение о том, что изменить жизнь «должно быть так просто».

Но тут возникает вопрос: а просто ли это? Петра оплакивает отсутствие прозорливости и мудрости — но просто ли обладать ими? Просто ли достичь существенного уровня ответственности за собственную жизнь? Просто ли предпринимать успешные независимые, самостоятельные действия, чтобы справиться с проблемами в собственной жизни? И наконец, просто ли жить в соответствии с собственными ценностями и принципами? От представителей помогающих профессий в ответ на подобный вопрос часто можно услышать: «Да, если развитие происходило нормально, то можно ожидать, что человек сможет понимать обстоятельства, в которых находится, быть ответственным за то, что непосредственно его касается и имеет отношение к его жизни, сможет предпринимать самостоятельные, независимые действия, чтобы справляться с жизненными сложностями, и строить свою жизнь в соответствии со значимыми для него принципами и ценностями». А в ответ на вопрос, почему многим людям это не удаётся, часто можно услышать что-то вроде: «Неспособность справляться с проблемами в собственной жизни — признак дисфункции, которая проявляется в том, что человек не может рефлексировать, размышлять о своей жизни с использованием абстрактных понятий, а также в том, что человек не способен предвидеть последствия собственных действий, зависит от других в решении собственных проблем и не справляется с тем, чтобы оказывать влияние на ход собственной жизни. В основе подобной дисфункции часто лежит психическая патология».

В действительности тем не менее всё вовсе не так просто. По сути, идеи о «дисфункции» и «психопатологии» закрывают от нас всю сложность человеческих поступков, многие из которых порождаются текущими жизненными контекстами. К примеру, многие люди обнаруживают, что у них мало возможностей влиять на собственную жизнь и совершать самостоятельные ответственные поступки, потому что они подвергаются воздействию «традиционных отношений власти», институционализированных[32] в рамках локальной культуры. Эти отношения включают в себя дискриминацию по разным основаниям: по тендерному, расовому, культурному, этническому признаку, в силу доминирования гетеросексуальности в обществе и пр.

Отношения власти часто являются существенным источником той фрустрации, которую люди испытывают, когда стремятся выстроить свою жизнь в соответствии со значимыми ценностями и принципами, а в результате приходят к выводам о собственной некомпетентности, неполноценности и неадекватности. Когда дело именно в этом, очень важно, чтобы у людей была возможность полностью осознать, что именно эти отношения власти способствуют возникновению негативных переживаний и негативных выводов о себе, — и получить поддержку в том, чтобы выработать собственную позицию, которая помогла бы противостоять «нормативным суждениям». Важно, чтобы у людей была возможность подвергнуть сомнению распространённые, общепринятые определения «способности влиять на собственную жизнь» и «ответственного поступка», так как в контексте традиционных отношений власти те действия, которые считаются отражением способности влиять на собственную жизнь, иначе говоря, воли и ответственности в поступках, основываются на доступе к тем или иным привилегиям.

Для того чтобы разобраться, как люди переживают неадекватность, некомпетентность и чувство личной несостоятельности, важно также понимать, как функционирует, по сравнению с традиционной, современная власть[33]. В системе современной власти социальный контроль осуществляется посредством конструирования определённых норм жизни и идентичности человека, а также посредством побуждения людей приводить собственную жизнь и жизни других людей, мысли и поступки в соответствие с этими нормами. Поэтому современная власть считается системой нормирующих, или нормативных, суждений. Само понятие «самостоятельного и независимого поступка», а также представление о том, что значит быть «настоящим человеком», «личностью», основывается на этих сконструированных нормах; если человек не воспроизводит нормы, он автоматически попадает в категорию «неудачников», «несостоявшихся» людей — в своих собственных глазах и в глазах других людей.

Нормы современной западной культуры превозносят вариант успешной, состоявшейся личности, в котором фигурирует так называемое «инкапсулировавшееся Я». Для такой личности характерна определённая форма самостоятельности (автономии) и независимости, которая описывается через способности «владеть собой», «сдерживать себя», «полагаться на себя», «мотивировать себя» и «самоактуализироваться». Несмотря на все усилия по воспроизведению этих норм, большинство людей втайне знают, что на самом-то деле они вовсе не такие, какими стремятся выглядеть в глазах других в повседневной жизни.

Исходя из этого, они делают вывод о собственной некомпетентности и неадекватности. В подобном случае важно, чтобы люди могли осознать, что переживание личной несостоятельности и провала вызвано наличием таких нормирующих суждений, и получить поддержку в том, чтобы ниспровергнуть влияние современной власти.

Я перечислил здесь три взгляда на ответственные поступки и способность влиять на собственную жизнь: как на выражение итога «нормального развития», некоторой «ядерной самости», данности, присущей человеческой природе; как на форму выражения привилегий в контексте традиционных отношений власти; как на конструкт, соответствующий нормам современной власти.

В мои планы не входит более подробное обсуждение этих взглядов или их приложений к терапевтической практике, так как я уже сделал это в других публикациях. Вместо этого я представлю ещё одну, альтернативную точку зрения на ответственные поступки и способность влиять на собственную жизнь. Согласно этой версии, они основываются на особой форме социального взаимодействия, сотрудничества, направленного на то, чтобы помочь людям преодолеть разрыв между тем, что для них знакомо и привычно, и тем, что они могли бы узнать о себе и своей жизни. Эта точка зрения в первую очередь основывается на моих личных исследованиях, проведённых в контексте терапевтической практики. Дабы изложить её, я представлю краткую рефлексию моего разговора с Петрой. Начну с довольно прямолинейного наблюдения: Петра выглядела полностью погруженной в то, что было ей знакомо и привычно в жизни и в отношении к жизни, в своих попытках справиться со сложностями она постоянно воспроизводила знакомое и привычное. Поэтому Петра чувствовала, что не только никуда не продвигается, но лишь усложняет ситуацию. Очевидно, что она не ощущала себя способной влиять на собственную жизнь и совершать ответственные поступки.

Исходя из этого наблюдения, можно прийти к нескольким взаимосвязанным заключениям о том, что может быть необходимо Петре, чтобы успешно разобраться с проблемами и сложностями и почувствовать, что в её жизни происходят изменения.

А именно:

   • оторваться от знакомого и привычного в её представлениях о себе и собственной жизни;

   • начать движение по направлению к тому, что возможно знать о жизни и о себе самой, а также к тому, какие возможности для действия это открывает;

   • успешно преодолеть разрыв между знакомым, привычным и тем, что возможно знать;

   • понять, что может служить поддержкой её инициатив в этом путешествии;

   • получить помощь в простраивании опор, чтобы совершать доступные, реальные шаги;

   • пересматривать и оценивать, насколько её удовлетворяет это путешествие, чтобы иметь возможность исправить его траекторию;

   • выявлять и определять, чему она учится на этом пути, что узнает о ценностях и основных жизненных принципах;

   • начать размышлять о том, какие шаги она может предпринять, чтобы воздействовать на ход и направление своей жизни, оставаясь в гармонии с тем, что для неё значимо и ценно в жизни.

Если бы Петре удалось найти ту форму межличностного взаимодействия, сотрудничества, которая бы обеспечила поддержку и простраивание опор на пути от знакомого и привычного к тому, что возможно знать о своей жизни, она скорее всего оказалась бы в позиции, из которой сможет совершать какие-то шаги и принимать меры, чтобы разобраться с проблемами и жизненными трудностями. Подобный результат обеспечил бы ей осознание способности влиять на собственную жизнь и совершать ответственные поступки — переживание, которое от неё до сих пор ускользало.

Эти термины — дистанцирование, пространство, пристраивание опор, межличностное взаимодействие и сотрудничество, способность влиять на собственную жизнь, ответственный поступок — отсылают нас к работам русского психолога Льва Семёновича Выготского[34] (Vygotsky, 1986). Выготский разработал теорию психического развития; особенно интересно ему было развитие и обучение в детском возрасте. Хотя я не был знаком с идеями Выготского, когда начинал исследовать и разрабатывать нарративный подход, в последнее время эти идеи всё больше привлекают меня. Это происходит в первую очередь потому, что я полагаю, что мои исследования нарративной практики подтверждают выводы Выготского, касающиеся обучения и развития. Кроме того, я считаю, что идеи Выготского способствуют новому пониманию процессов терапевтических изменений, проливают свет на то, что является значимым в нарративных беседах, а также усиливают и подкрепляют различные нарративные приёмы и техники. Эти идеи способствуют дальнейшему развитию нарративного подхода, как я его понимаю. В следующем разделе главы я вкратце изложу некоторые взгляды Выготского.

Более всего Выготского интересовало развитие в детском возрасте. В своих исследованиях он пришёл к выводу, что в большинстве случаев развитие основывается на процессе учения: «обучение ведёт за собой развитие». Подобный вывод подвергал сомнению многие популярные в те годы теории развития, в которых утверждалось, что развитие является необходимым предварительным условием учения, и учение тем самым является результатом реализации генетического или неврологического императива развития.

Выготский подчёркивал также, что научение не является индивидуальным достижением, но происходит в социальном взаимодействии. Наблюдая за тем, как дети учатся, он обратил внимание на то, что в социальном взаимодействии взрослый или более умелый сверстник структурирует учение ребёнка таким образом, что тот получает возможность двигаться от знакомого и привычного к тому новому, что возможно освоить в сотрудничестве с другими. Выготский описывал такого рода учение в терминах движения по некой зоне, территории, которую он назвал «зоной ближайшего развития». Размер этой зоны определяется различием между тем, что ребёнок может знать и делать самостоятельно, и тем, что он может знать и делать в сотрудничестве с другими людьми.

Движение в зоне ближайшего развития — важная задача; от ребёнка требуется, чтобы он оторвался от того, что для него знакомо и привычно, поднялся над непосредственностью собственного проживаемого опыта. Согласно Выготскому, ребёнок не может решить эту задачу, если она не разбита для него на доступные, реализуемые шаги. Именно взрослые или более умелые сверстники простраивают для ребёнка «систему опор» или «подпорок» в зоне ближайшего развития. Система опор побуждает ребёнка «напрягать ум и воображение», чтобы решить поставленные учебные задачи — но это не те задачи, которые требуют невозможных, невероятных «скачков» и способствуют утомлению и переживанию провала, они вполне реалистичны и доступны.

Выготский предположил, что постепенное всё возрастающее дистанцирование от знакомого и привычного, от непосредственности проживаемого опыта даёт ребёнку возможность создавать «цепочки ассоциаций», устанавливающие связи и взаимоотношения между тем, что в ином случае осталось бы совокупностью недифференцированных предметов и явлений в его жизни. Выготский назвал это «мышлением в комплексах» и продемонстрировал, каким образом такое мышление обеспечивает развитие «понятий», имеющих отношение к жизни человека. Понятия являются результатом процесса развития (освоения) значений слов, в котором значения отсекаются от конкретности проживаемого опыта и абстрагируются. Например, для маленькой Эми «друг» — это Мэри, которая живёт по соседству, и что бы Мэри ни сделала, на определение того, что такое «друг», это не повлияет. Со временем, когда значение слова «друг» в понимании Эми развивается, появляется «дружба» как абстрактное понятие, и Эми может заметить, что о чем-то, что совершает Мэри, хочется сказать: «так друзья не поступают», и будет реагировать на такие поступки соответственно.

Именно развитие понятий создаёт основание для того, чтобы люди получили возможность управлять своей жизнью: влиять на свои поступки целенаправленно и осмысленно, вмешиваться в ход собственной жизни, придавая направление событиям, а также решать проблемы. Исходя из такого понимания, так называемые самостоятельные и ответственные поступки укоренены в социальном взаимодействии, в сотрудничестве. Развитие подобной саморегуляции отражает процесс, обозначенный Выготским как овладение собой. Этот термин несёт тот же смысл, что и употребляемое мной выражение «способность влиять на собственную жизнь».

Ниже я представлю краткое изложение основных идей Выготского, касающихся зоны ближайшего развития, а также учения. Изучая происхождение и истоки научения, Выготский пришёл к следующим выводам:

   • Научение является результатом социального взаимодействия, сотрудничества, а не независимого усилия или разворачивания какого-либо «вмонтированного» в организм человека биогенетического процесса. В упомянутом социальном взаимодействии взрослые и более умелые сверстники обеспечивают ребёнку поддержку в решении учебных задач; эти задачи требуют от ребёнка существенного усилия, но всё же лежат в пределах его возможностей — при условии наличия поддержки.

   • Посредством учебных задач ребёнок получает возможность дистанцироваться от непосредственно переживаемого опыта — и двигаться по направлению к тому, что возможно знать и делать в сотрудничестве с другими людьми.

Ребёнок двигается через зону учения, обозначаемую как «зона ближайшего развития». Эта зона задаётся дистанцией между тем, что ребёнок может знать и совершать самостоятельно, — и тем, что он может делать и знать при поддержке других людей, в сотрудничестве с ними. Выготский пишет, что зона ближайшего развития — это дистанция между уровнем актуального развития, определяемого задачами, которые ребёнок решает самостоятельно, и уровнем возможного развития, определяемого задачами, которые ребёнок может решить под руководством взрослого или в сотрудничестве с более умелыми сверстниками.

Продвигаясь по зоне ближайшего развития, ребёнок перестаёт собирать предметы и явления в «кучи» (группировать под одним «именем» случайно связанные между собой предметы), а начинает объединять предметы и явления в ассоциативные цепочки или комплексы, в которых устанавливаются связи между этими предметами и явлениями.

В развитии ассоциативных цепочек и комплексов можно выделить несколько стадий — от первичного объединения объектов в группу по принципу максимального сходства до группировки на основании одного отдельного признака (например, только предметы круглой формы или только плоские).

Развитие мышления в комплексах становится основой для формирования «понятий». Согласно Выготскому, «понятие в его естественном и развитом виде предполагает не только объединение и обобщение отдельных конкретных элементов опыта, оно предполагает также выделение, абстрагирование, изоляцию отдельных элементов и уменье рассматривать эти выделенные, отвлечённые элементы вне конкретной и фактической связи, в которой они даны» (Выготский, 1999. С. 157).

Формирование понятий служит основанием для того, чтобы ребёнок мог вмешиваться в ход своих действий, влиять на них, выстраивать собственную жизнь. Согласно Выготскому, на основе этой линии развития ребёнок может произвольно оперировать понятиями в соответствии с требованиями задачи — а также осознавать эти операции как определённого рода процессы. Выготский утверждает, что формирование понятий ведёт к тому, что ребёнок овладевает своими интеллектуальными функциями. Формирование понятий, по его мнению, является основой «произвольного внимания, логической памяти, абстрагирования, способности сравнивать и различать». Если использовать те термины, которые я упоминал в этой главе, развитие мышления в понятиях можно считать основой «способности влиять на собственную жизнь». Именно за счёт развития понятийного мышления дети становятся авторами собственной жизни.

Развитие речи и значений слов — ключевой фактор формирования понятий; путь формирования понятий проходит через эволюцию, развитие значений слов. Давайте снова обратимся к тексту Выготского: «В применении к проблеме развития понятий это означает, что ни накопление ассоциаций, ни развитие объёма и устойчивости внимания, ни накопление групп представлений, ни детерминирующие тенденции — ни один из этих процессов сам по себе, как бы далеко он ни зашёл в своём развитии, не может привести к образованию понятий, а следовательно, ни один из этих процессов не может рассматриваться как генетический фактор, определяющий в основном и существенном развитие понятий. Понятие невозможно без слов, мышление в понятиях невозможно вне речевого мышления; новым, существенным, центральным моментом всего этого процесса, имеющим все основания рассматриваться как производящая причина созревания понятий, является специфическое употребление слова, функциональное применение знака в качестве средства образования понятий (Там же. С. 122 — 123).

Хотя исследования Выготского были в основном сосредоточены на вопросах психического развития в детском возрасте, я полагаю, что его выводы, касающиеся обучения и развития, верны для всех возрастов и стадий развития. Я также обнаружил, что эти выводы имеют прямое отношение к пониманию и дальнейшему развитию эффективных терапевтических приёмов.

Как я уже упоминал в начале главы, зону ближайшего развития невозможно пересечь без определённого рода коммуникативного, диалогового партнёрства, обеспечивающего систему опор для людей, чтобы те могли совершать реальные, доступные для них шаги в предпочитаемом направлении. В контексте терапевтической практики сам терапевт и приглашённые им люди вносят существенный вклад в простраивание системы опор в зоне ближайшего развития для человека, с которым ведётся работа. Постепенное, всё возрастающее дистанцирование от знакомого и привычного не синонимично отстранённости, отрешённости от собственной жизни. Скорее подобное дистанцирование обеспечивает основу для того, чтобы люди могли играть более существенную роль в определении хода и направления собственной жизни, лучше освоить её пространство и тем самым в большей степени стать хозяевами и авторами собственной жизни[35].

Под влиянием этих идей Выготского я разработал карту «простраивания опор» терапевтических бесед, в которой выделяются пять категорий вопросов[36]. Эту карту можно использовать в качестве руководства при проведении терапевтических бесед, способствующих постепенному и поступательному движению по зоне ближайшего развития. Категории вопросов, отмеченные на этой карте, обозначают конкретные учебные задачи, которые я определяю следующим образом:

• задачи низкого уровня дистанцирования обеспечивают отход на небольшое расстояние от знакомого и привычного, от непосредственности переживания событий в окружении человека. Вопросы этой категории побуждают человека придать смысл тем событиям в своём мире, которые либо незнакомы ему, либо остались неназванными, а также подробно описать их;

• задачи среднего уровня дистанцирования обеспечивают отход на умеренное расстояние от знакомого и привычного. Эти вопросы побуждают людей устанавливать связи между конкретными событиями в их мире, создавая ассоциативные цепочки. Они способствуют сравнению и категоризации жизненных событий, определению степени их сходства и различия;

• задачи средне-высокого уровня дистанцирования обеспечивают отход на существенное расстояние от знакомого и привычного. Они побуждают людей рефлексировать, оценивать события, делать выводы и извлекать уроки из созданных ассоциативных цепочек событий;

• задачи высокого уровня дистанцирования способствуют отходу на большое расстояние от знакомого и привычного, побуждают людей формировать и формулировать понятия, касающиеся собственной жизни и идентичности, путём абстрагирования полученных уроков и выводов, выделения их из конкретных, специфичных обстоятельств;

• задачи очень высокого уровня дистанцирования обеспечивают отход на очень большое расстояние от знакомого и привычного. Они побуждают людей создавать проекты дальнейшего жизненного продвижения в гармонии со вновь сформулированными понятиями, касающимися жизни и идентичности, учат предсказывать исходы действий, а также планировать и создавать алгоритм их осуществления.

Эти категории вопросов играют важную роль в простраивании опор в зоне между тем, что знакомо и привычно, и тем, что возможно знать и делать. Например, про Питера (см. глава 5) было известно — привычно и знакомо, — что в целом он не способен размышлять о собственной жизни, предвидеть последствия своих поступков и принимать на себя ответственность. Считалось, что он может мыслить только конкретно, а абстрактное мышление у него не сформировано. В течение первой части нашей беседы, выстроенной согласно второму варианту карты определения позиции, Питеру и Труди была предоставлена возможность дистанцироваться от этого знакомого и привычного знания и рассказать о том, что возможно знать о жизни и идентичности Питера, о том, что он способен совершать.

«Обсуждение близкого к опыту, конкретного определения уникального эпизода» ставит задачу низкого уровня дистанцирования, так как при этом участники описывают и характеризуют некие события своей жизни — незнакомые или прежде никак не обозначенные. «Картирование влияния/последствий уникального эпизода» ставит задачу среднего уровня дистанцирования, так как участникам предлагается установить связи между отдельными жизненными событиями, создавая цепочку ассоциаций. При «оценке последствий уникального эпизода» ставится задача средне-высокого уровня дистанцирования — участники рефлексируют, оценивают возникающие взаимосвязи, делают выводы на основе ассоциативных цепочек. При «обосновании оценки» ставится задача высокого уровня дистанцирования, так как участникам предлагается сформулировать понятия, касающиеся их жизни и идентичности, путём абстрагирования выводов, извлечения их из конкретного ситуативного контекста.

На рисунках 6.1 и 6.2 отражена разметка терапевтической беседы с Питером и Труди (см. главу 5) на карте простраивания опор, которую я описал в этой главе. Именно в контексте простраивания опор в зоне между тем, что в отношении Питера было знакомо и привычно, и тем, что возможно было знать о нем, его знаниях и умениях, Питеру удалось установить связь между конкретными поступками и их реальными или возможными последствиями, озвучить важные размышления и выводы, касающиеся его жизни, и сформулировать понятия, имеющие отношение к его жизни и идентичности — за счёт извлечения выводов из конкретного ситуативного контекста. В результате возник опыт, противоречащий тому, что было известно о Питере ранее: что он не может предсказывать последствия своих поступков, не способен к рефлексии и может мыслить лишь конкретно.

Эти достижения не были плодом самостоятельных, независимых усилий, они стали возможны в результате социального взаимодействия, сотрудничества между Питером, Труди, Мелани и мной. Это поддерживающее участие создало атмосферу, которая облегчала постановку и решение определённых учебных задач. Обретение способности предвидеть последствия собственных действий, размышлять о конкретных жизненных достижениях, формировать понятия о жизни и идентичности зависит от социального взаимодействия и сотрудничества, а также от используемого в разговоре языка.

Речь — ключевой фактор в развитии понятий. Например, Питеру было известно слово «свобода», но оно не было для него разработано до уровня понятия. В процессе нашей встречи с Питером и Труди значение слова «свобода» было сформировано и переформировано, абстрагировано, выделено из конкретных обстоятельств и поднято на уровень направляющего жизненного принципа. Именно формирование такого рода понятий и принципов Выготский называл «овладением собственными психическими функциями». Оно является также основой способности влиять на собственную жизнь и совершать ответственные поступки.

Исходя из этого, можно сказать, что способность влиять на собственную жизнь не является простым проявлением «человеческой природы» или результатом «императива развития». Ключевым для освоения этой способности является социальное взаимодействие, направленное на развитие значений слов.

Я заявил, что идеи Выготского, касающиеся обучения и развития, могут способствовать пониманию процессов терапевтических изменений в целом, пролить свет на то, что является значимым в контексте нарративных терапевтических бесед, и привести к дальнейшему развитию приёмов и практик нарративной терапии. Я особо подчеркнул социальную, «отношенческую», природу формирования понятий, а также то, что формирование понятий является основой «овладения собой» и «саморегуляции». Эти соображения побуждают нас, терапевтов, уважать и признавать ту особую ответственность, которая лежит на нас — обеспечивать условия для развития способности тех, кто к нам обращается, влиять на собственную жизнь.

Важное условие принятия ответственности — осознавание того, что задачей терапевта является простраивание опор в зоне ближайшего развития. С этой точки зрения, если на вопрос, заданный терапевтом, человек отвечает: «Я не знаю», в фокусе внимания должна оказаться задача создания опор путём «дробления» вопросов на задачи меньшего уровня дистанцирования. Мы можем «спуститься вниз» по вертикали категорий расспрашивания, чтобы предоставить людям, обратившимся за помощью, дополнительную возможность разработать «отражающую поверхность», которая поможет им ответить на вопросы следующего уровня. Мы можем также создать условия для исследования «горизонтали», попросив присутствующих поразмыслить о том, каковы могли бы быть ответы на заданный вопрос, или рассказав, как другие люди, оказавшиеся в сходной ситуации, отвечали на подобные вопросы и попросив дать отклик на такую историю.

Ответственность терапевта заключается также в том, чтобы не поддаться искушению посчитать человека «немотивированным», «безнадёжно безответственным», «сопротивляющимся», «неспособным предвидеть последствия собственных действий», «неспособным к абстрактному мышлению». Если в голову терапевта приходят подобные мысли, они должны послужить сигналом, как звонок будильника. Они показывают, до какой степени человек увяз в болоте привычного, стереотипного; свидетельствуют о том, что ему трудно включаться во взаимодействие, способствующее простраиванию опор в зоне ближайшего развития. Таким образом, мы начинаем осознавать, что не в полной мере применяли навыки простраивания опор, или же достигли предела собственных навыков консультирования определённых людей по определённым проблемам. Если мы осознаем, что исчерпали свои возможности, то можем сделать перерыв, взять тайм-аут и попытаться расширить круг своих знаний и умений.

В последнем разделе этой главы я представлю пример экстернализующей беседы и проанализирую её ход, ориентируясь по карте «простраивания опор». Я обнаружил, что подобная дополнительная точка зрения помогает мне лучше понимать процессы, связанные с экстернализующими беседами, и способствует дальнейшему развитию этой практики.

Я согласился встретиться с Джеком, 13 лет, и его родителями, Эбби и Нилом, по просьбе социального работника. С этой семьёй работали сотрудники двух социальных служб. Практически во всех областях жизни у Джека были проблемы: в школе, со сверстниками, с полицией, с братом и сёстрами, с родителями. Поступки Джека провоцировали одну критическую ситуацию за другой, и его родители уже решили, что единственное, что можно для него сделать, — подобрать ему хорошую приёмную семью или сдать его на государственное попечение в режимный детский дом.

Многие ситуации были спровоцированы жестокостью Джека по отношению к матери, брату и сёстрам; в последнее время он стал угрожать и отцу. Все считали, что Джек не думает о том, что делает, не способен принимать на себя ответственность за свои поступки, выражать свои мысли и чувства словами, а также не желает предпринимать никаких действий, чтобы разобраться со сложившейся плачевной ситуацией.

В начале нашей встречи непохоже было, что Джек хоть сколько-нибудь заинтересован в том, чтобы принимать участие в разговоре. Эбби и Нил успели рассказать о том, что их беспокоит, о последней критической ситуации и о своих сомнениях, можно ли семье жить с Джеком в одном доме. Эбби говорила, что она чувствует, что не справилась с материнскими обязанностями, и сожалеет о том, какие тягостные воспоминания останутся у младшего брата и сестёр Джека об этом периоде жизни. Она рассказала также о том, сколько боли — физической и душевной — ей причинил Джек. Нил сказал, что испытывает сильнейшее напряжение, и пожаловался на то, что все его усилия, направленные на ограничение плохого поведения Джека, оказались тщетны. Нил считал, что Джек намеренно отвергает любые инициативы, направленные на выстраивание позитивных отношений с ним.

Хотя Джек подтвердил некоторые детали из рассказа родителей, в остальном беседа, казалось, совершенно не затронула его. Я решил вовлечь его в обсуждение, спросив о том, как жестокие поступки влияли на его жизнь. Для этого я задал вопрос, как можно было бы обозначить эти поступки. Обсудив несколько вариантов, Джек остановился на том, чтобы называть их «Агрессией».

В терминах карты утверждения позиции определение жестоких поступков было результатом «обсуждения конкретного, близкого к опыту определения проблемы». В терминах карты простраивания опор это была «задача низкого уровня дистанцирования».

В течение последующих двадцати с лишним минут Джек с моей помощью определил, что Агрессия, помимо всего прочего, рушит возможности получить образование, изгоняет его из семьи, отнимает у него силы, по-разному захватывает его жизнь и приводит к тому, что в глубине души он чувствует себя потерянным. Если ориентироваться по карте утверждения позиции, то связи между Агрессией и этими последствиями были установлены за счёт «картирования воздействия проблемы» на разные области его жизни. Если ориентироваться по карте простраивания опор, можно сказать, что эти связи были установлены в ответ на постановку задач «среднего уровня дистанцирования». По моему представлению, установление связей между жестокими поступками и другими событиями в жизни было для Джека большим достижением.

После этого я предложил Джеку подумать о последствиях Агрессии и оценить их. В терминах карты простраивания опор тем самым была поставлена серия задач «умеренно-высокого уровня дистанцирования». Затем я попросил его обосновать свои оценки, рассказать, почему он оценивает эти последствия именно так, а не иначе. В терминах карты простраивания опор это была серия задач «высокого уровня дистанцирования». Я надеялся, что создание опор поможет Джеку осознать свои намерения, сформулировать интенциональное понимание собственной жизни, прояснить что для него в ней важно и ценно. Более того, я надеялся, что это понимание будет в дальнейшем разработано до уровня истинных понятий. Ниже приводится расшифровка небольшого фрагмента моей встречи с Джеком и его родителями (задачи умеренно-высокого и высокого уровня дистанцирования). Этот фрагмент иллюстрирует, насколько активно я участвовал в простраивании опор, насколько сильно стремился вовлечь в беседу Нила и Эбби. На рисунке 6.3 приводится разметка этого разговора на карте простраивания опор.

М.: Из того, что я здесь услышал, я понял, что Агрессия отделяет тебя от семьи. Это так?

Джек: Да.

М.: Слово «отделяет» использовала твоя мама. Оно годится для тебя, или можно найти другие слова, которые подойдут лучше?

Джек: Типа?

М.: Ну, может быть, «отрывает». Или «отлучает». Или «разрывает связь». Или...

Джек: «Отрывает».

М.: А почему именно «отрывает»?

Джек: Потому что всё рвётся между мной и остальными.

М.: Агрессия рвёт всё между тобой и остальным и тем самым отрывает тебя от семьи?

Джек: Да.

М.: И каково это тебе?

Джек: Чего?

М.: Как ты относишься к тому чтобы быть оторванным от семьи? Тебе это нравится или нет? Тебе уютно, комфортно, когда всё рвётся между тобой и родителями, между тобой и твоим братом и сёстрами?

Джек: Не особо.

М.: Не особо уютно. Но тебе как, всё равно или не всё равно, что тебе не особо уютно?

Джек: Мне не всё равно.

М.: Как же так получается? Почему тебе хотелось бы быть частью семьи?

Джек пожимает плечами.

М.: Ну, я думаю, у тебя есть на то свои причины. Я просто не знаю, каковы они.

Джек: От одного из моих корешей семья отказалась.

М: И что, это проблема для него?

Джек: Не знаю, но я бы не хотел жить, как он.

М.: Почему?

Джек: Потому что он вляпывается в такое, отчего потом огребет по-крупному. Я так не хочу.

М.: Угу. Я понял, что ты не хочешь жить так, как твой кореш. Но я до сих пор не понимаю, почему тебе хочется быть частью этой семьи. Теряешь ли ты что-нибудь, когда Агрессия отрывает тебя от неё? Может быть, в этой семье остаётся что-то, что для тебя важно? Может быть, вместе с этой семьёй из твоей жизни уйдёт что-то, что бы ты хотел сохранить?

Джек пожимает плечами.

М.: Можно я спрошу твоих маму и папу, что они думают по этому поводу?

Джек: Можно. Спрашивайте.

М.: Что вы думаете об этом? Почему Джеку не хочется быть оторванным от семьи?

Эбби: Потому что больше ему вписаться будет некуда. В его жизни нет другого места, где он может нормально себя чувствовать, будучи таким, какой он есть.

М.: Для тебя лично это важно?

Эбби: Конечно! Мне кажется, когда тебе рады, когда в тебе нуждаются — это лучшее, что у человека может быть. Это ещё одна причина, почему мне так грустно смотреть на то, что происходит с Джеком и его жизнью.

М.: Нил, а ты что думаешь?

Нил: Я согласен с Эбби. Если Джек не будет частью семьи, его больше нигде не примут. А от этого он будет очень несчастен, я так думаю.

М.: То есть «если тебя нигде не принимают, ты очень несчастен», так? А что привело тебя к такому выводу?

Нил: Были у меня в жизни такие времена, когда всё было плохо, и я чувствовал, что меня нигде не принимают, у меня нет места, где я чувствовал бы себя своим. Хуже, пожалуй, я ничего не испытывал. Всякий человек хочет, чтобы его, так или иначе, хоть где-нибудь принимали бы. Это самое главное — когда тебя принимают.

М.: Джек, что ты думаешь о том, что сказали родители?

Джек: Папа верно сказал про «когда тебя принимают».

М.: Ты знаешь, почему это выражение подходит для тебя?

Джек: Просто подходит. Это как будто ты включён во что-то.

М.: «Когда тебя принимают» — верно, потому что...

Джек: Потому что я хочу жить достойно.

М.: То есть ты говоришь, что важно, когда тебя принимают, потому что важно иметь возможность быть включённым во что-то — и это помогает жить достойно.

Джек: Да.

М.: Что значит «жить достойно»?

Джек: Это когда есть что-то, ради чего стоит жить.

Когда Джек подтвердил, что «когда тебя принимают» действительно описывает нечто значимое для него в жизни, это стало вехой в развитии смысла уже знакомого ему выражения. Дальше в ходе разговора мы возвращались к этому выражению и пересматривали его смысл, к продвижение в развитии смысла было продемонстрировано в конце беседы, когда я снова попросил Джека перечислить последствия Агрессии. Джек заявил, что Агрессия «рушит принятие». Здесь «принятие» уже фигурирует на высоком уровне абстрагирования — оно оторвано от конкретных, специфических обстоятельств его жизни — и движется к статусу истинного понятия.

К концу этого разговора Джек сумел несколько раз обозначить, как бы ему хотелось жить и что для него в жизни важно и ценно. Далее на протяжении восьми встреч (на некоторых из них присутствовала вся семья, а на некоторых — внешние свидетели) эти представления о намерениях и ценностях продолжали разрабатываться до уровня истинных понятий, жизненных принципов. В результате у Джека появились своего рода основания для переоценки некоторых недавних событий и для размышления о том, какие у него есть теперь возможности для действия в соответствии с данными жизненными принципами, чтобы разобраться с проблемами, связанными с жестокостью. В ходе этих бесед Джек научился лучше выражать словами своё отношение к жизни и к взаимоотношениям с другими людьми, научился предсказывать последствия своих действий, у него появилось сильное желание влиять на ход своей жизни, энтузиазм, а также умение воплощать свои лучшие намерения в поступках. Кроме всего прочего, он прекратил вести себя жестоко по отношению к другим людям и старался загладить причинённый вред. Когда спустя полтора года я связался с ним и его семьёй, чтобы узнать, как дела, мне сообщили, что Джек стойко следует этому направлению развития — за исключением пары незначительных срывов.

Простраивание опор в этих терапевтических беседах обеспечило набор «учебных задач» и помогло Джеку и его родителям пересечь зону между знакомым и привычным в том, что касалось его жизни и идентичности (он не понимает, что творит, не может принимать на себя ответственность за свои поступки, с трудом может выразить словами то, что думает и чувствует, и не хочет решать свои проблемы), — и тем, что возможно знать и на основании этого делать (ранее скрытые от внимания Джека ценности — чувство принадлежности, желание чувствовать себя частью чего-то и предпринимать для этого какие-то действия).

Основным содержанием этой главы были вопросы о способности влиять на собственную жизнь и совершать ответственные поступки. В этом контексте я кратко изложил некоторые идеи Выготского о развитии и обучении. Хотя предметом исследований Выготского было в основном развитие в детском возрасте, я убеждён, что предложенное им понятие «зоны ближайшего развития» и представление о необходимости тщательного простраивания опор в этой зоне имеют непосредственное отношение к терапевтическим беседам, вне зависимости от возраста и уровня развития людей, которые обращаются к нам за помощью.

Я обсудил некоторые приложения этих идей к терапевтической практике, представил «карту простраивания опор» и наложил эту карту на обе версии карты определения позиции. Эту карту можно наложить и на другие карты нарративной практики, приведённые в этой книге, но в этой главе я не рассматривал такие возможности.

В начале главы я поставил вопрос о способности влиять на собственную жизнь и совершать ответственные поступки, а затем представил свой взгляд на эту проблему, сложившийся под влиянием идей Выготского об обучении и развитии. Согласно этой точке зрения, переживание способности влиять на собственную жизнь и совершать ответственные поступки основывается на особой форме социального взаимодействия, которое способствует простраиванию опор в зоне ближайшего развития. Такое понимание вопроса поддерживает во мне оптимизм по отношению к тем возможностям, которые открываются в терапевтических беседах с людьми, обращающимися за помощью в связи с якобы неразрешимыми проблемами и сложностями.

Написание этой книги было для меня своего рода путешествием. Я отправился в путь с намерением свести воедино результаты своих исследований терапевтической практики за прошедшие двадцать с лишним лет. Я надеялся, что сумею сделать это таким образом, чтобы успешно представить особенности этих исследований, сделать их живыми и наглядными. Я стремился передать дух этих изысканий — таким образом, чтобы читатели смогли найти точки их непосредственного приложения к своей повседневной терапевтической практике. Я также хотел познакомить читателей с некоторыми из детей и взрослых, женщин и мужчин, с которыми я встретился в ходе консультаций, и показать, какие насыщенные беседы происходили между нами. Писать книгу — дело большое, и поначалу, надо сказать, пугающее. Я начал с чистого листа; у меня был примерный план — и много-много надежд и упований. Вскоре я обнаружил, что в голове у меня толпится множество идей, которые не хотят аккуратно изливаться на бумагу, и это привело меня в те края, куда на письменном слове не доберёшься... Я исследовал множество путей и способов выражения того, что хотел сказать; некоторые из них я впоследствии забросил, а по некоторым прошёл до конца — в предпочитаемых направлениях. Бывали периоды, когда я оказывался в тупике и ломал голову над тем, как же двигаться дальше. Бывали моменты, когда вдохновение несло меня, как попутный ветер, прямо к цели, и у меня захватывало дух. Бывали и случаи, когда я балансировал на краю обрыва — готов был оборвать свои труды, заключив, что цели мои слишком широки, забросить куда подальше свой план и постараться скорее завершить путешествие. Но всё же я не сошёл с дистанции и теперь вдруг с удивлением обнаруживаю, что оказался на последней странице этой книги.

Я пришёл к этой странице с чувством, подобным тому, что нередко посещает меня, когда я приближаюсь к финишу после долгой езды на велосипеде по холмам. К этому моменту все подробности пути запечатлелись в моей памяти, и стереть их оттуда невозможно. Я испытываю облегчение оттого, что самые сложные испытания уже позади — крутые подъёмы, капризы погоды — и продолжаю наслаждаться скоростными спусками и гонкой по равнине в цепочке друзей. И в тот момент, когда я пересекаю финишную прямую, я всегда испытываю особую радость, и мне не важно, каким по счёту я прибыл.

Но прежде чем я пересеку линию финиша в этой книге, я хочу сказать ещё несколько слов благодарности. Во-первых, я хочу поблагодарить всех людей, которые решили внести свой вклад в создание этой книги, позволив использовать их слова и истории, — иначе это была бы не книга, а собрание расплывчатых идей о терапевтической практике. У меня не хватает слов, чтобы выразить, насколько я вам признателен. Во-вторых, я хочу поблагодарить всех тех, кто когда-либо обращался ко мне за консультацией. Я считаю, что вы были моими полноправными партнёрами в исследованиях, результаты которых представлены в этой книге. В ходе терапевтических бесед я то и дело спрашиваю у тех, кто обращается за консультацией, какие направления разговора ведут их в предпочитаемую сторону, а какие — нет; а в завершение терапии мы обсуждаем, что было полезно для решения проблем, а что — нет. Подобная обратная связь определила форму моей работы и была просто незаменима при разработке идей и карт, представленных в книге. Я от всего сердца благодарю вас — за все, что вы внесли в мою работу и в мою жизнь. Я всегда помню об этом.

Удивительно и радостно узнать, что «Карты нарративной практики» оказались так быстро переведены на русский язык. Я знаю, что будь Майкл жив, он бы обязательно сказал мне (потому что он столько раз уже говорил что-то похожее): «Дэвид, ну разве ты мог бы поверить, когда мы только отправлялись в это путешествие, что «Карты» будут переведены на русский и опубликованы в Москве?..» Ну и, конечно, я бы в ответ сказал: «Да ни в жизнь!» И мы бы посмотрели друг на друга и закачали бы головами в изумлении...

Майкл был очень скромным человеком, как говорится, «без претензий». Его смерть вызвала шок, горе и скорбь у огромного числа людей. Многие любят и глубоко уважают его; люди собираются на мемориальные встречи в Эквадоре, в Южной Корее, в России и Южной Африке. Я уверен, что, каково бы ни было послесмертие, из которого Майкл смотрит сейчас на это все, он, как было всегда, испытывает смущение и неловкость. Однажды Майкл сказал мне, что больше всего на свете боится агиографии. Мне тогда пришлось пойти и посмотреть в словаре, что значит это слово...

А значит оно «жития святых». Майкл боялся, как бы описание его жизни не превратилось в агиографию. Я знаю, что многие уважают желания и предпочтения Майкла и либо вообще молчат о том, каким он был, либо говорят об этом так, чтобы он не слышал. Я раньше поступал именно так. Когда Майкл слышал, что его называют «одним из величайших психотерапевтов современности», его передёргивало. Однако книги, автором или соавтором которых был Майкл, были проданы (оцениваю прикидочно) общим тиражом больше 100000 экземпляров, на двенадцати языках.

Теперь, когда Майкл не может подвергать цензуре то, что мы о нем говорим, я бы хотел дать краткий очерк его работы — в духе почтительности и празднования. Майкл ввёл слово «почтить» (to honour) в обиход психотерапии, и оно стало расхожим выражением. Я не знаю никого, кто был бы настолько же, как Майкл, готов почтить других людей, их жизнь, вклад и достижения. Позвольте мне в качестве примера привести одну из тысяч историй, которые я мог бы рассказать о нашей дружбе. Майкл был велосипедистом получше многих спортсменов-профессионалов. Сила и выносливость его не уступали яростной целеустремлённости. В возрасте слегка за пятьдесят Майкл впервые принял участие в триатлоне. Он соревновался с двадцатилетними полупрофессиональными спортсменами и в заплыве пришёл первым. Потом мы ехали на велосипедах от уровня моря в Аделаиде до вершины горы Лофти — это 750 метров над уровнем моря, — и Майкл проехал дистанцию за полтора часа. Я прибыл позже, то есть значительно, гораздо позже, что неудивительно. Майкл всегда дожидался меня, когда мы с ним вместе катались. Встречал меня радостно, как будто это я прибыл первым, и говорил: «Надо же, как ты здорово ездишь! Так медленно, в ровном темпе... Надо бы и мне так научиться!» Постороннему человеку такая фраза показалась бы издевательством, но те, кто хорошо знал Майкла, поймут, что он был абсолютно серьёзен. Он действительно хотел научиться ездить так, как я, даже если это ухудшило бы его результаты во временном зачёте.

Поэтому сегодня я бы хотел рассказать о Майкле, не принимая во внимание его пожелания, не принимая во внимание то, что он всегда держался как бы в стороне от своей находчивости — и от своего волшебства, иначе назвать это порой было невозможно.

В начале 90-х годов Майкл и я преподавали в Университете им. Джона Ф. Кеннеди, неподалёку от Беркли, Калифорния. И вот мы с коллегами как-то подумали, что по объёму опубликованных работ Майкл уже давно заслужил докторскую степень. Не спросив Майкла, мы подали документы на присвоение ему этой степени. Он получил степень доктора гуманитарных наук (Doctor of human letters, D. Litt.) в 1996 году. Я был там в тот день, когда это случилось. Майкл, как всегда, благодарил нас, но вёл себя весь день так, будто ему в сандалию попал острый камешек. А может быть, даже и в обе сандалии сразу. Я до сих пор не понимаю, правильно ли мы поступили тогда. Есть ощущение, что благодарил нас Майкл больше из вежливости, признавая, что мы «хотели как лучше».

Я считаю, что Майкл был философом-любителем. Здесь я употребляю слово «любитель» не в значении «непрофессионал», а в значении «человек, который с любовью взращивает нечто в свободное время». Каждый раз, когда я думаю об этом, меня поражает, как такой «любитель» повёл за собой психотерапевтический мир и иже с ним в то, что Джон Маклеод обозначил следующим образом: «... В большей или меньшей степени они соглашаются с тем, что терапия — это процесс больше социальный, нежели психологический. Они видят культурно-исторический сдвиг смысла и практики терапии...» Меня всегда увлекал и захватывал искренний восторг Майкла по поводу разнообразных идей, будораживших или ставивших с головы на ноги всякие само собой разумеющиеся установления, идей, открывавших возможность реализации таких способов жизни, о которых раньше и помыслить-то было трудно.

Вначале Майкл читал работы известного возмутителя спокойствия Грегори Бейтсона, но идеи Бейтсона не очень гладко переводились в практику работы Майкла, и это чтение ему вскоре наскучило. Тогда он переключился на работы Мишеля Фуко, широта идей которого вообще не поддаётся описанию. Фуко, казалось, может перевернуть вверх ногами все, что угодно, а если не вверх ногами, то уж под девяносто градусов точно — даже самые, казалось бы, надёжные устои. Майкл поймал волну постмодернизма, пожалуй, раньше, чем кто-либо другой в психотерапевтическом мире; он был искусным сёрфером и отправился на этой волне исследовать неведомые края, и многих из нас прихватил с собой — просто потому, что ему доставляло огромное удовольствие «деконструировать» мир вокруг.

Ум его в чем-то был подобен экскаватору. Читая и перечитывая работы Фуко «среднего» периода (и с каждым новым прочтением испытывая всё больший восторг), Майкл докапывался до потрясающих прозрений, которые тут же воплощались в том, как он работал с людьми, как и чему он учил. Единственное, что его ограничивало, — нехватка времени. Он посвящал своему любимому занятию ночи и долгие часы в самолётах, путешествуя от одной обучающей программы к другой. Мне всегда было любопытно, какой могла бы стать нарративная терапия, если бы у Майкла было на это любимое занятие больше времени. Меня, попутчика Майкла в этих путешествиях, всегда поражало, что он за десять лет ухитрился сделать со статьёй Майерхоф, которую я ему дал почитать в 1983 году; или с главой «Знание и Власть» из одной из книг Фуко, которую я ему отксерокопировал в 1985-м... Каждый раз, когда мы встречались, чтобы обсудить что-то или провести занятия, было поразительно видеть, как идеи разрастаются и заполняют пропасть между абстрактной теорией и практикой...

Я всегда считал, что Майкл гармонично совмещает в себе учёного и практика; но он постоянно заботился о том, чтобы практика работы с людьми шла впереди поисков знания. Я не считаю, что Майкл стал тем, кем он стал, в силу знания определённых теорий. Он очень находчиво использовал теории, они были для него инструментами, орудиями, продвигавшими его мысль дальше. Всегда было челночное движение между практикой и используемыми орудиями мышления. Оно пронизывает также его последнюю книгу — «Карты нарративной практики», опубликованную в 2007 году. В этой книге он поставил перед собой задачу прокомментировать свой профессиональный путь как практика-учёного. Эта задача отражала его скромность — он стремился сделать максимально прозрачными и доступными воплощаемые им идеи и методы работы, чтобы нам, если мы хотим этого, было проще осваивать их. Скромность побудила Майкла оставить за кадром гениальность и волшебство, свидетелями которых были все те, кто побывал на нескольких семинарах и видел видеозаписи его работы. Не знаю, доводилось ли вам, как мне, заворожённо смотреть на экран и неожиданно осознавать, что с территории отчаяния разговор как-то неуловимо перешёл на территорию надежды... не потерял ли я сознание на долю секунды? — я не видел, что именно произошло! Монетка разговора перекинулась с «орла» на «решку» так быстро, что я готов был поклясться, что в этом замешана магия! В каждой книге, на каждом семинаре Майкл делал всё возможное, чтобы передать нам — читателям, ученикам — свои идеи и методы работы. Щедрость его выходила за пределы благоразумного. Он готов был отдать всё любому, кто готов слушать и понимать. Поэтому для меня так важна его последняя книга. В ней он описал, в каком направлении двигался и почему, сообщая нам при этом о множестве других возможных направлений, куда он мог бы направиться. Или куда могли бы направиться мы.

Майкл с потрясающей лёгкостью и изяществом передвигался между «высокой теорией» и близкими к жизненному опыту, конкретными практическими идеями. Мне кажется, очень немногие в нашей сфере могут переходить из одной крайности в другую без огромного количества промежуточных остановок, на каждой из которых что-нибудь да теряется. И к тому времени, когда специалист от теории добирается до практики, уже очень трудно проследить, что же общего между ними. Теория иногда выглядит просто притянутой за уши. Я знал Майкла 27 лет, и он всегда проезжал по этой дороге без остановок, проносился вихрем, его сдерживали только рытвины и «лежачие полицейские». Меня это всегда ошеломляло, для меня это было свидетельством того, что потрясающая сила духа слилась в нем с потрясающей же силой ума и тщательностью исследования. В этой последней его книге они настолько переплетены, что их практически невозможно отделить друг от друга. Достичь подобного совсем не просто.

Майкл считал своей этической обязанностью выносить примеры своей работы на обозрение и суд максимально широкого круга критиков... Я бы хотел, чтобы вы представили себе, как тяжело и утомительно это было для столь скромного человека. Но Майкл руководствовался в жизни цитатой из Фуко: «Мы знаем, что делаем... но знаем ли мы, что делает то, что мы делаем?» Важнее всего для Майкла было суждение о его работе тех людей и сообществ, которые обращались к нему. Профессионалы всегда были на втором месте. И тем не менее он впускал нас в самое сердце своей практики и позволял нам вынести суждение самостоятельно. Когда Майкл работал с людьми, он испытывал огромную радость, её можно было буквально ощутить в воздухе. И люди тоже получали огромное удовольствие от этих встреч. Именно это помогло мне понять и прочувствовать, как же терапевтическая работа обогащает жизнь нас, терапевтов! Майкл часто и без стыда говорил о том, что терапия «работает в обе стороны». Майкл всегда считал нас, терапевтов, «везунчиками». Я знаю, что он каждый раз полагал, что ему исключительно повезло поработать с вот этими или с теми людьми. Думаю даже, что он чувствовал, что это они делают ему одолжение.

Позвольте процитировать вам главу о Мишеле Фуко из книги философа Филлипа Капуто. Капуто формулирует догадку о том, каким психотерапевтом мог бы стать Фуко, при том что явных намерений стать психотерапевтом у Фуко не было на протяжении всей его философской карьеры. Но не забывайте, что первая учёная степень у него была в области психологии, и он закончил интернатуру в государственном психиатрическом учреждении во Франции в 1950-х годах.

Капуто пишет: «Подобная терапия (если бы Фуко её придумал, конечно) не рассматривала бы безумных людей как пациентов, то есть в качестве объектов медицинского знания. Они были бы для него patientes (лат. «страдальцы», «терпеливцы») — те, кто очень страдает, страдает от собственного знания. Такого рода patientes были бы не объектом познания, но субъектами, авторами знания, теми, у кого мы можем чему-нибудь научиться».

Из этого Капуто делает вывод, что для Фуко, если бы он стал терапевтом, «терапия означала бы исцеление, избавление от страдания, а не намерение объяснить страдание, чем-то заполнить пустоту непонимания... терапия означала бы подтверждение того, что люди не одиноки в своём страдании, что безумны все, разница только в степени, что все мы братья по "одной и той же ночи истины". Терапия не исцеляет безумие, если понимать исцеление как объяснение причин, терапия признает безумие как удел всех и каждого, подтверждает нашу общность и солидарность».

Сравните этот вывод с моим кратким конспектом ответа Майкла (в 1993 году) на вопрос о том, почему он делает то, что делает: «А как же солидарность? Я думаю о той солидарности, которая конструируется теми терапевтами, кто отказывается проводить чёткую границу между собственной жизнью и жизнями других людей; терапевтами, отказывающимися маргинализовать тех, кто обращается за помощью; терапевтами, постоянно осознающими, что, окажись они в такой жизненной ситуации, как те, кто приходит на консультацию, едва ли они сумели бы справиться настолько хорошо».

В 1981 году меня попросили представить Майкла и его коллег на Второй австралийской конференции по семейной терапии, проходившей в Аделаиде, родном городе Майкла. Они представляли свою работу с людьми, имевшими психотический опыт. Я сидел на семинаре и не мог прийти в себя от изумления. Ведь за несколько лет до того я провёл два года в магистратуре в Великобритании, читая все, что только мог найти в то время о семейной терапии. Мне повезло, тогда материалов было немного. И я вспоминаю, как тогда на семинаре меня осенило, что я присутствую при рождении новой школы в семейной терапии. Не знаю уж, что на меня нашло, но после окончания семинара я встали во всеуслышание объявил: «Мы с вами присутствовали при рождении нового направления в семейной терапии». У меня не было в этом никаких сомнений.

В 1983 году мы с Майклом вместе проводили семинар на Четвёртой австралийской конференции по семейной терапии в Брисбене и после семинара ужинали втроём: Майкл, его жена Шерил и я. Не помню уже, как мы дошли до этого момента в разговоре, но мы с Майклом решили стать «побратимами». Тогда ещё такой угрозы СПИДа не было, и кто-то из них предложил смешать кровь... Мне пришлось сказать «пас», потому что я от вида любой крови в обморок падаю, а уж от вида собственной — тем более. Но мы решили, что наши идеи и практики станут нашей совместной собственностью; мы поклялись, что никогда, ни при каких условиях не будем соперничать. И мы были верны данным обетам все эти годы, до самой смерти Майкла. В конце прошлого года мы дали друг другу ещё одну клятву, которую не смогли сдержать. Мы поклялись, что встретимся в апреле в Аделаиде, сядем и задумаем новый проект и новую книгу... и эти дела заняли бы оставшиеся нам до старческого маразма годы. Впрочем, и маразм бы нас не остановил. Я приехал в Аделаиду, как обещал; я был рядом с Шерил и их дочерью Пенни в их горе. Я рассказывал истории о Майкле на мемориальной встрече. Я всегда буду помнить Майкла, моего названого брата, необыкновенного человека.

Я хотел бы напомнить вам об одном из наиболее удачных прорывов в развитии нарративной терапии. В конце 1970-х Майкл опубликовал в престижном журнале «Family Process» статью о своей работе с детьми и подростками, страдающими от анорексии. Майкл тогда работал в детской больнице в Аделаиде. Редактор-консультант этого журнала Крис Биле сообщил мне несколько лет тому назад, что это была первая статья, в которой сообщалось о позитивных результатах терапии этой проблемы. Вскоре после этого замдиректора больницы, очевидно, узнав об этой статье, запретил Майклу работать с семьями, где ребёнок или подросток страдал от анорексии. Ведь Майкл был «всего лишь социальным работником» и в силу этого «не годился для работы, к которой необходимо допускать только именитых медиков и психиатров». Майкл не подчинился этому эдикту и продолжал встречаться с такими семьями — а они были заинтересованы во встречах с ним. Тогда замдиректора велел убрать из кабинета Майкла все стулья. Майкл и семьи детей с анорексией продолжили работать, сидя на полу. Тогда замдиректора издал очередной указ, который, как ему, видимо, тогда казалось, должен быстро заставить Майкла вообще сменить род деятельности: с этого момента Майклу разрешалось работать только с теми детьми и подростками, которым не помогло двухгодичное психоаналитическое лечение от энкопреза, иначе говоря — недержания кала. Вот уж грязная работа так грязная работа! Но замдиректора не мог знать, что он бросил тогда Майклу вызов, — подобно тому как интернатура в государственной психиатрической больнице в своё время бросила вызов Мишелю Фуко. Майклу пришлось перевернуть традиционные психиатрические представления с головы на ноги, и в ходе этого он изобрёл экстернализующие беседы и затем нарративную терапию. Майкл когда-то сказал мне, что достигал успешного терапевтического результата за четыре встречи (в 99% случаев). Это было настолько неожиданно, что Майкл почувствовал себя обязанным (не без свойственного ему хулиганства) опубликовать результаты своей работы под заголовком «О проблеме псевдоэнкопреза» — ведь если бы это был «истинный энкопрез», таких результатов достичь было бы совершенно невозможно!

Майкл привлёк всеобщее внимание к проблеме недержания кала и подверг сомнению то, как эта проблема была сконструирована в культуре, опротестовал нечто, что считалось само собой разумеющимся. Это было настолько неожиданно, что среди одной категории читателей вызвало крайнее недоверие, а среди других — чувство лёгкости и освобождения. Майкл позволил своей работе и её результатам стать критикой того, против чего он сам так протестовал, — критикой превращения людей в проблемы, унижения, умаления и отрицания их человечности. Когда Майкл и его команда работали в Гленсайде (государственной психиатрической больнице, где Майкл много лет проработал на полставки), они взвешивали истории болезни, решая, кого пригласить на консультацию в первую очередь. Если история болезни человека весила два килограмма или больше, его приглашали вне очереди. «Но мы никогда не читали эти истории болезни!» — всегда добавлял Майкл.

Я верю, что Майкл больше всего протестовал против так называемого оценивающего взгляда, профессионального способа рассматривать тех, кто обращается за помощью; именно поэтому Майкл чувствовал такое родство с Фуко. Учёная феминистского толка Мэрилин Фрай называет этот взгляд «надменным, высокомерным». Этот взгляд размещает в центре точку зрения самого профессионала, его мнения, желания и проекты считаются более важными и истинными,- именно профессионал лучше знает и понимает, в чем дело. Высокомерный взгляд, пишет Фрай, позволяет профессионалам «поглощать чужую идентичность». Пациенты, с этой точки зрения, вообще существуют только в той мере, в какой они существуют для профессионала. В свете подобного взгляда люди, обращающиеся за помощью, подвергаются умалению и унижению. Фрай утверждает, что «любящий взгляд» признает независимость другого человека. Это взгляд того, кто понимает: чтобы действительно увидеть другого, надо ориентироваться на что-то иное, помимо собственной воли и интересов. Под любящим взглядом люди, утверждающие, что они знают или понимают нечто, не лишаются права знать и понимать. Любящий взгляд возвращает права и свободы тем, кто был их лишён под воздействием надменного, высокомерного взгляда. Я нисколько не сомневаюсь, что Майкл смотрел на всех вот таким любящим взглядом. Попав под любящий взгляд Майкла, вы начинали чувствовать, что предельно достойны уважения. И это был такой контраст по сравнению с тем ощущением «виноватости», которое чувствуешь под воздействием разных психологических и психиатрических взглядов...

У Майкла был совершенно неповторимый голос и привлекательный своей необычностью словарный запас. Майкл гнул английский язык, как хотел, практически ломая его иногда. Можно сказать, что он намеренно говорил неправильно, создавая новый язык. Множество его лингвистических изобретений ещё не нашли своего пути в Оксфордский словарь английского языка, но найдут непременно. Я уверен, что многие из нас, сами того не осознавая, усвоили разные уайтовские неологизмы — «уайтизмы», — чтобы освежить собственное мышление. Именно посредством поэтичности его языка проще всего оценить новизну и изящество мысли Майкла, его намерение вывернуть язык наизнанку, чтобы стало видно, насколько тот связан с политикой в широком смысле слова.

У любящего взгляда Майкла был дерзкий язык, который постоянно вольно обращался с привычным языком. А без языка, как говорил философ Фейерабенд, «не бывает открытия». Вот уж чего-чего, а открытий Майкл за свою жизнь совершил предостаточно! Временами эксцентричная форма, в которую он облекал свои мысли, казалась ослепительно яркой в отличие от мутности и непрозрачности для понимания многих источников, на которые он опирался. Он высвечивал идеи, и отражённый свет, падавший на окружающих, позволил многим из нас отправиться в исследовательские и практические путешествия туда, куда нам иначе было бы темно и страшно пойти. Мне нравилось наблюдать, как работает ум Майкла, упорный и неостановимый, как ржавчина, и для этого я приходил на его семинары и выступления на конференциях: послушать, что мне в этот раз подскажут лёгкие изменения в его манере говорить, новые слова, которые он употребляет. Майкл часто в таких случаях делал мне замечания: «А ты-то что пришёл? Ты же всё это знаешь! Ты же всё это уже слышал!» А я отвечал ему: «Ты каждый раз рассказываешь об этом по-новому, вот это-то мне и интересно послушать. То, как меняются твои слова». Но если говорить в более общем виде, Майкл высветил и расчистил область на «поле» социальной работы, психологии, психиатрии и пр., открыв для нас возможность возделывать ту землю, к какой влечёт нас наше призвание, тем образом, который соответствует этому призванию. Я сотни раз слышал от разных людей: «Если бы не нарративная терапия, я вообще бы ушёл из этой профессии»... А Майклу наверняка доводилось слышать это во много раз чаще.

Майкл был для многих источником вдохновения, но при этом он никогда не прибегал ни к сентиментальному проповедничеству, ни к провокативной полемике. Он вдохновлял людей своей практикой, контрпрактикой по отношению к тому, что он критиковал, и поэтому критиковал он без пафоса, косвенно. Когда он критиковал нечто, его утверждения никогда не были пустыми или необоснованными. Он всегда требовал от себя конструктивности в критике: если что-то не стоит делать таким образом, то он, Майкл, критикуя это, обязательно должен предложить альтернативный вариант, чтобы было понятно, что и как можно делать по-другому.

Очень много можно рассказать о Майкле. Есть столько всего, за что ему можно сказать «спасибо». Это всего лишь слабая попытка.

Я узнал о смерти Майкла, будучи в Боготе (Колумбия). Я вёл там учебный курс и продолжал преподавать, несмотря на эту ужасную новость. Я посвятил этот курс Майклу, как дань уважения и любви. В последний день ко мне, дождавшись, пока все остальные разойдутся, подошла одна из участниц и сказала, как ей невероятно грустно и больно от того, что Майкл умер. Она разрыдалась и стала спрашивать меня, что бы она могла сделать ради Майкла, во имя Майкла. Я посоветовал ей обратиться на сайт Далвич-центра. Она продолжала рыдать. Я тихо спросил:

— Вы были знакомы с Майклом, когда он преподавал здесь, в Боготе, шесть лет тому назад?

— Нет, — ответила она.

— Вы читали его книги?

— Нет, — снова сказала женщина.

Я, кажется, уже спросил обо всем, о чем мог, но попробовал ещё один вариант:

— Может быть, вы в своей учебной программе сталкивались с его работами или идеями?

— Нет.

— Откуда же вы знаете его? — спросил я наконец.

— По вашим рассказам.

Это не пришло мне в голову, потому что я никогда и не думал о том, что буду рассказывать кому-то посмертные истории о Майкле. Но теперь я это делаю, и вы тоже можете. И тогда Майкл будет жив, полно, по-настоящему — в наших жизнях, в нашей работе, — так же, как он был полно и по-настоящему жив в своей жизни и работе.

Дэвид Эпстон, Новая Зеландия

Andersen, Т. (1987). The reflecting team: Dialogue and meta-dialogue in clinical work. Family Process, 26, 415-428.

Bachelard, G. (1969). The poetics of space. Boston: Beacon.

Bruner, J. (1986). Actual minds, possible worlds. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Bruner, J. (1990). Acts of Meaning. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Derrida, J. (1973). Speech and phenomena, and other essays on Husserl's theory of signs. Evanston, IL: Northwestern University Press.

Derrida, J. (1976). Of grammatology. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Derrida, J. (1978). Writing and difference. London: Routledge and Kegan Paul.

Foucault, M. (1965). Madness and civilization: A history of insanity in the age of reason. New York: Random House.

Foucault, M. (1973). The birth of the clinic: An archaeology of medical perception. London: Tavistock.

Foucault, M. (1980). Power/knowledge: Selected interviews and other writings. New York: Pantheon.

Goffman, E, (1961). Asylums: Essays in the social situation of mental patients and other inmates. New York: Harper.

Griemas, A. & Courtes, J. (1976, Spring). The cognitive dimension of narrative discourse. New Literary History, 7, 433-447.

Iser, W. (1978). The act of reading. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Kermode, F. (1980, Fall). Secrets and narrative sequence. Critical Inquiry, 7 (l), 83-101.

Myerhoff, B. (1982). Life history among the elderly: Performance, visibility, and remembering. In J. Ruby (Ed.), A crack in the mirror: Reflexive perspective in anthropology (pp. 99-117). Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Myerhoff, B. (1986). Life not death in Venice: Its second life. In V. Turner & E. Bruner (Eds), The anthropology of experience (pp. 261-286). Chicago: University of Illinois Press.

Todorov, T. (1977). The poetics of prose. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Vygotsky, L. (1986). Thought and language. Cambridge, MA: MIT Press.

White, M. (1984). Pseudo-encopresis: From avalanche to victory, from vicious to virtuous cycles. Family Systems Medicine, 2(2), 150-160.

White, M. (1988, Spring). Saying hullo again: The incorporation of the lost relationship in the resolution of grief. Dulwich Centre Newsletter, 7-11.

White, M. (1995). Reflecting teamwork as definitional ceremony. In M.White (Ed.), Re-authoring lives: Interviews and essays (pp. 172-198). Adelaide, Australia: Dulwich Centre Publications.

White, M. (2000). Re-engaging with history: The absent but implicit. In M. White (Ed.), Reflections on narrative practice: Essays and interviews (pp. 35-58). Adelaide, Australia: Dulwich Centre Publications.

White, M. (2003) Narrative practice and community assignments. The International Journal of Narrative Therapy and Community Work, (2), 17-55.

White, M. (2004), Narrative practice, couple therapy and conflict dissolution. In M. White (Ed.), Narrative practice and exotic lives: Re-surrecting diversity in everyday life (pp. 1-41). Adelaide, Australia: Dulwich Centre Publications.

White, M. (2006). Narrative practice with families and children: Externalising conversations revisited. In M. White & A. Morgan (Eds.), Narrative therapy with children and their families (pp. 1-56). Adelaide Australia: Dulwich Centre Publications.

Майкл Уайт часто использовал для описания идентичности географические, пространственные метафоры, а термин «территория» также отсылает нас к трудам Жиля Делеза, которые во многом вдохновляли Уайта. — Прим. перев.

Майкл Уайт всегда отстаивал идею о том, что терапия — это политический акт. Люди и их проблемы не существуют в социально-политическом вакууме. Дискурс, поддерживающий существование той или иной проблемы, всегда связан с теми или иными отношениями власти в обществе, с отношениями доминирования и притеснения. Уайт считал неэтичным со стороны терапевта игнорировать этот момент. Поэтому можно говорить об определённой «политической ангажированности» тех или иных проблем. — Прим. перев.

«Насыщенное» описание, а также его противоположность — «бедное» описание, — это ключевые понятия постструктуралистской антропологии (К. Гирц, Э. Брунер, Б. Майерхоф) и соответственно ключевые понятия нарративного подхода. «Насыщенное» описание — это многогранное, яркое и подробное описание от первого лица, в котором прочитывается индивидуальность человека, его переживания, ценности, намерения, жизненные принципы и др. «Бедное» описание — плоское, невыразительное, индивидуальности человека за ним не видно, смыслы и ценности человека при этом тоже остаются «за бортом». Пример «бедного описания» — диагноз, ярлык, характеристика на «языке черт». — Прим. перев.

Экстернализация — отделение проблемы от человека — грамматически выражается в том, что проблема описывается как существительное. Таким образом устанавливается дистанция между человеком (подлежащим в предложении, субъектом) и проблемой (дополнением), пространство, в котором могут развиваться разнообразные отношения. Для обыденного языка экстернализация не всегда «естественна», поэтому экстернализующие вопросы могут выглядеть странно. Тем не менее важно сохранять это грамматическое разотождествление проблемы и человека, чтобы «проблемность» не воспринималась как неотъемлемая характеристика его действия.

Введение термина «пересочинение/восстановление авторской позиции» — попытка сохранить при переводе все оттенки значения термина-неологизма «ге-authoring». Нарративные терапевты полагают, что когда человек обращается за помощью, в его жизни доминирует проблемная история, автором которой является не столько он сам, сколько другие факторы — культурные нормы и стандарты, а также группы и сообщества, которым выгодно заставлять людей постоянно сравнивать себя с нормами и стандартами. В результате подобных сравнений у людей развивается чувство неадекватности личностной несостоятельности). В ходе нарративных терапевтических бесед происходит «возвращение авторства» самому человеку. Он осознает себя потенциальным автором собственных историй и получает возможность выбирать, какие истории он хотел бы проживать. — Прим. перев.

Брунер ссылается на Ролана Барта, французского философа-постструктуралиста, известного русскому читателю по множеству переведённых трудов о семиотике. — Прим. перев.

В данном случае Уайт отсылает нас к работам Эрвинга Гоффмана, в частности, к «Анализу фреймов». — Прим. перев.

Некоторые истории распространены в локальной культуре, частью которой мы являемся. Они представляются правдоподобными и убедительными, и люди часто начинают воспринимать их как данность. Эти истории в нарративном подходе называются «доминирующими». Доминирование — это определённая властная позиция. Те, кто доминирует, подчиняют себе прочих. Поэтому недоминирующие истории называются «подчинёнными». В рамках данной метафоры важно отметить также, что когда люди против собственной воли оказываются в подчинении, они, как правило, так или иначе саботируют это или протестуют против подобного положения. Работа нарративного терапевта во многом сосредоточена на поиске проявлений подобного саботажа или протеста, когда человек уклоняется от требований доминирующей проблемной истории. — Прим. перев.

Термин «скаффолдинг» (scaffolding), или простраивание опор, имеют отношение к постановке задач при работе в «зоне ближайшего развития» по Выготскому. Подробнее об этом — в шестой главе. — Прим. перев.

Метафора «уплотнения» сюжета подразумевает не то, что он становится более компактным и занимает меньше места, а то, что он перестаёт быть «жидким» и «ускользающим», обретает определённую устойчивость, сам может поддерживать собственную форму. — Прим. перев.

В нарративном подходе принято говорить, что жизнь человека полиисторична (life is multi-storied). Майкл Уайт активно задействует содержащуюся в термине multi-storied игру слов: по-английски это будет значить ещё и «многоэтажный». Майкл вводит метафору жизни как строящегося многоэтажного здания без лестниц и лифтов. Когда мы находимся на земле, на первом этаже, на уровне известного и привычного, мы не знаем, что находится на других этажах, и не можем просто так туда попасть. Чтобы подняться на верхние этажи, требуется выстроить строительные леса и подняться по ним. А «строительные леса» по-английски — это как раз scaffolding. — Прим. перев.

Эти термины описывают особую трансформацию поступков, действий в сюжетах литературных текстов, происходящую на ландшафте сознания. Трансформации, определения которым дал Цветан Тодоров (Todorov, 1977), описывают состояние умственной активности действующих лиц, которое, согласно Брунеру (Bruner, 1986, с. 30), «уплотняет объединяющую сеть, которая удерживает целостность нарратива в описании и сознания, и действия». — Прим. авт.

Мишель Фуко, философ, историк культуры, рассказал о подъёме так называемой «современной власти» в течение последних нескольких столетий. Он утверждал, что она стала принципиальной системой социального контроля в современной западной культуре. Эта система побуждает людей выносить «нормативное суждение» по отношению к самим себе и другим людям для того, чтобы воспроизвести специфические нормы, касающиеся жизни и идентичности людей. Другими словами, сами люди стали соучастниками системы социального контроля, где они выносят суждение о жизни в соответствии с установленными нормами правильного поведения и правильной идентичности — и действуют в соответствии с этими суждениями. Согласно Фуко, нормы конструируются в основном в рамках профессиональных дисциплин (юриспруденция, медицина, психология и т. п.). Эта система социального контроля в существенной степени заменила собой систему, которая подвергает людей суждению, выносимому представителями государственных учреждений на основе каких-либо «нравственных» критериев. — Прим. авт.

Несмотря на то что в русскоязычной психологической традиции принят термин «житейская психология», я считаю целесообразным сохранить термин «народная психология», так как в английском оригинале термин «folk psychology» непосредственно связан с «народным знанием», или фольклором (folklore). — Прим. перев.

При описании философско-методологических оснований нарративного подхода многие авторы ставят во главу угла различия между модернизмом и постмодернизмом, подчёркивая, что нарративный подход является постмодернистским. — Прим. перев.

Брунер ввёл термин «нарративный модус мышления» в противовес «логико-пропозициональному». Это событие можно считать одним из ключевых для «нарративного поворота» в психологии. — Прим. перев.

Re-membering не переводится адекватно на русский язык, так как теряется игра слов: ассоциация со словами «remembering» («воспоминание») и «member» — член, участник какого-либо сообщества или клуба. Метафора членства в клубе в нашей культуре мало используется, а потому не совсем адекватна. Поэтому мы будем использовать словосочетание «восстановление участия значимых других в жизни человека». — Прим. перев.

В нарративном подходе для обозначения таких людей употребляется термин «аудитория для предпочитаемой истории». — Прим. перев.

В данном случае слово «идентичность» — калька с английского «identity» — понятие, не имеющее аналога в русском языке. В рамках эссенциалистского (рассматривающего человека в терминах черт и «внутренних состояний») подхода идентичность воспринимается как заранее данное свойство, «самовосприятие», «самоотношение». Говоря об «идентичности как проекте», Майерхоф и Уайт подчёркивают, что идентичность формируется в определённой совместной деятельности людей: люди осуществляют «перформанс» (отыгрывание, воплощение, исполнение) важных для них смыслов перед аудиторией свидетелей, дающих отклик. Получение отклика на собственное предъявление смысла подтверждает подлинность этого смысла (что может обозначаться термином «аутентикация»). — Прим. перев.

Когда речь идёт о «проектах идентичности», имеется в виду что идентичность не дана человеку как нечто готовое, но постоянно созидается в деятельности и общении, пересматривается, и человек может поставить перед собой задачу сформировать определённую идентичность — и в этом контексте она превращается в его проект, в его произведение. — Прим. перев.

Здесь, возможно, Майкл использует слово «форум», делая отсылку к Римскому форуму, где в состязании ораторов создавался облик римского общества, формулировались законы, происходило социальное конструирование реальности. «Здесь происходили события, затрагивавшие повседневную жизнь рядового римлянина, но здесь же разыгрывались и многие драматические эпизоды римской истории. Форум был обителью римского красноречия, а вместе со своими отпрысками, соседними императорскими форумами, он стал колыбелью римского права» http://www.krugosvet.ru/enc/istoriya/FORUM_RIMSKI.html — Прим. перев.

Используя термин «самопрезентация», и Майерхоф, и Уайт отсылают читателя к работам Эрвинга Гоффмана, в особенности к книге «Самопрезентация в повседневной жизни». — Прим. перев.

Термин «выступление», или «перформанс», отсылает читателя к драматургической социологии Гоффмана и к антропологическим представлениям Виктора Тернера о социальных драмах. — Прим. перев.

Здесь мы говорим не о «маргиналах», а о «маргинализированных людях», подчёркивая, что «маргинальность» не является неотъемлемо присущей кому-то чертой, и указывая, что в обществе присутствует процесс «маргинализации» — оттеснения кого-то на обочину жизни. — Прим. перев.

«Инсайдерский» — здесь: указание на принадлежность к группе, объединённой сходным опытом, отсутствующим у посторонних. — Прим. перев.

Термин «заявление» не используется здесь в качестве ругательного, скорее он отражает идею, что все заключения об идентичности начинаются как некие заявления, социально сконструированные, и именно социальное подтверждение этих заявлений придаёт им статус истинности. В контексте социального подтверждения заявлениям об идентичности приписывается статус истинности, и он оказывает существенное влияние на жизнь людей и отклик других на их действия. — Прим. авт.

Хотя в русскоязычных нарративно-терапевтических и системно-терапевтических кругах распространён перевод термина reflecting team как «рефлексивная команда», я считаю более правильным акцентировать, что работа этой команды состоит не столько в рефлексии (как мышлении о собственных психических процессах), сколько в отражении (reflection) опыта человека ему обратно; таким образом рефлективные («отражающие») команды способствуют тому, что собственный опыт человека становится более видимым для него. — Прим. перев.

Аффирмация — позитивное утверждение, не соответствующее текущему положению дел, применяемое в некоторых направлениях когнитивно-бихевиоральной терапии для изменения самоощущения клиента и его поведения. — Прим. перев.

Рефрейминг — техника, применяемая в нейролингвистическом программировании; заключается в том, чтобы, поместив ту или иную неудобную особенность человека в иной контекст («фрейм», или рамку восприятия), увидеть в ней положительные стороны. — Прим. перев.

Термин «выражения», в расширенном варианте звучащий как «выражения переживания/опыта», заимствован М. Уайтом из антропологии переживания (течения в антропологии, наиболее известными представителями которого являются Виктор Тернер, Барбара Майерхоф, Эдвард Брунер). — Прим. перев.

В этой главе я использую термин «резонанс» для того, чтобы описать два различных феномена. Во-первых, чтобы характеризовать пересказы в рамках церемонии признания самоопределения. Я полагаю, что они могут вызывать сильный резонанс с тем, что люди считают ценным в жизни. Во-вторых, чтобы описать личностные резонансы, которые переживает внешний свидетель. Эти резонансы возникают как отклик на выражения людей. — Прим. авт.

Институционализация — определённый этап в процессе социального конструирования реальности, описанный Питером Бергером и Томасом Лукманом в работе «Социальное конструирование реальности» («Медиум», «Academia-центр», М., 1995). — Прим. перев.

О возникновении и функционировании системы современной власти в качестве механизма социального контроля — см. Foucault 1973, 1980. — Прим. авт.

Здесь и далее автор ссылается на англоязычное издание (Vygotsky, 1986). Для удобства читателей мы указываем русское издание этой книги: Выготский Л.С. Мышление и речь. Изд. 5, испр. М.: Лабиринт, 1999. — Прим. перев.

М. Уайт употребляет выражение «в большей степени вселились бы в собственную жизнь». — Прим. перев.

Описываемая здесь карта была разработана на линии пересечения идей и практики. Хотя используемые категории вопросов были созданы под влиянием идей Выготского, они имеют достаточно произвольную форму. Я разработал также другие версии этой карты, часть из них содержат большее количество уровней; например, иногда добавляются «вопросы очень низкого уровня дистанцирования», побуждающие людей выделить конкретные события в своём окружении, которые противоречат знакомому и привычному. — Прим. авт.