Загадочное исчезновение Артура Филлипса Этвуда вызвало немалое беспокойство в городке Саут-Этчесон, расположенном к северу от Кингстауна; именно там он провел последние восемь лет своей жизни, получив двухэтажный пятикомнатный дом в наследство от деда по материнской линии. Образ жизни мистера Этвуда, тщательно изученный майором Брэндоном Гибсоном при проведении им всестороннего расследования, представился все же достаточно странным даже для одинокого обитателя старинного здания, носящего в себе определенную, не всегда понятную историю.

Вот что сообщил майор Гибсон (специально для читателей «Провиденс-пресс»).

«По мнению большинства жителей Саут-Этчесона, которые каким-либо образом вступали в общение с мистером Этвудом, он представлял собой человека с весьма необычными манерами. При том, что он неизменно оставался вежливым и держался как будто спокойно, время от времени он демонстрировал ничем внешним не вызванные странности, от которых “мороз пробегал по коже”, как высказался во время дачи свидетельских показаний мистер Мэтью Н. Уилкс, владелец продуктовой и хозяйственной лавки, расположенной неподалеку от дома мистера Этвуда. По словам м-ра Уилкса, порой м-р Этвуд внезапно замолкал посреди разговора, закрывал глаза, а затем широко распахивал их и тряс головой, причем его раскрытые глаза оказывались абсолютно белыми, и зрачки в них скакали вверх и вниз, “словно сумасшедшие” (слова м-ра Уилкса). Случалось, м-р Этвуд внезапно выбегал из магазина сразу же после того, как переступил порог; причина подобного поведения оставалась неясной, поскольку никаких внешних беспокойств никто ему не доставлял. Он никогда не давал объяснений своим поступкам, а жители Саут-Этчесона старались не задавать вопросов, поскольку подобное поведение “совершенно бестактно” (слова м-ра Уилкса).

“Сейчас, однако, я начинаю думать, что отсутствие каких-либо вопросов, ответы на которые могли бы пролить хотя бы малый свет на все эти необъяснимые странности, было нашей всеобщей ошибкой, – заявил м-р Уилкс. – После исчезновения м-ра Этвуда подобные мысли начали посещать не только меня. Ведь если бы мы постарались сблизиться с нашим соседом и выяснили, какие причины заставляют его вести себя столь непонятным образом, возможно, мы помогли бы ему преодолеть эти трудности”.

Услышав вопрос, считает ли м-р Уилкс, что исчезнувший из города м-р Этвуд в действительности страдал от какого-то не установленного врачами психического заболевания, м-р Уилкс многозначительно сдвинул на затылок свою изрядно заношенную и определенно любимую кепку и ответил так: “Всякий человек обладает какими-то особенностями, и кому-нибудь постороннему эти особенности могут показаться даже чем-то вроде психического заболевания, однако такое мнение ровным счетом ничего не стоит, и при общении следует заглядывать куда как глубже”.

Из всего вышесказанного можно сделать лишь тот вывод, что в городе к м-ру Этвуду относились в общем и целом довольно тепло и с некоторым пониманием, однако никто не был с ним достаточно близок, чтобы задать ему чересчур личные, по мнению горожан, вопросы.

Таким образом, исчезновение м-ра Этвуда остается неразгаданным и по сей день, однако полиция не намерена опускать руки и будет продолжать расследование со всевозможной тщательностью».

Из вышеприведенных данных явствует лишь то, что майор Гибсон продолжает поиски и, желая сохранить некоторые данные в секрете, поделился лишь самыми общими мыслями о направлении своей деятельности.

15 мая. Новое дело. Материалов немного, все однообразные: «видели мистера Э. ежедневно, а потом внезапно исчез». Завтра еду в город, где он провел последние годы жизни и откуда неведомым образом пропал. Возможно, на месте будут обнаружены какие-то факты, проливающие свет на обстоятельства случившегося происшествия.

17 мая. Ежедневно провожу по десять часов в доме пропавшего мистера Э. Старинное, добротно отремонтированное здание. На верхнем этаже две спальни; внизу кухня, прихожая и самое большое помещение – гостиная (она же столовая). Там я и провожу все эти рабочие часы, требующие немалого умственного и эмоционального напряжения. Никогда раньше не представлял себе, что в доме может находиться такое количество бумаг самого разного качества, состояния и назначения. Обрывки каких-то явно дневниковых записей, причем сделанных разными почерками (очевидно, их писали разные люди, вопрос только, какое отношение все эти неизвестные авторы заметок имели к пропавшему человеку). Мятые газетные… не скажу «вырезки», потому что по большей части эти статьи были вырваны, притом очень небрежным образом. Тексты, напечатанные на разных пишущих машинках… По большей части эти материалы не имеют ни начала, ни конца, а сохранившаяся «середина» мало что говорит – или же, напротив, говорит слишком многое… По некоторым поводам я намерен задать вопросы местным жителям.

18 мая. Некто Стивен Блэк, рыбак (по совместительству) и изготовитель рыбного снаряжения, приходил сегодня без моего приглашения. Его появление было очень кстати. Сам он, разумеется, явился исключительно для того, чтобы набраться вестей о результатах расследования и затем сообщать о своих уникальных знаниях всем жителям городка, кто только вздумает явиться в ближайшую таверну. Полагаю, после этого появятся и другие желающие сообщить мне какие-либо подробности. Обычно местные жители предпочитают изображать полное неведение – из опасения, что их в чем-нибудь обвинят. В чем? «Ну мало ли» – как они обычно заявляют.

Запишу нашу беседу.

– Мистер… э… следователь по делу об исчезновении… э… нашего доброго друга мистера Этвуда… полагаю?.. – вопросил он, окидывая взглядом комнату, где царил полный разброс бумаг.

Я ответил вежливым приветствием и спросил, для чего он сюда явился: нет ли у него каких-то важных сведений, которые помогут мне в поисках.

Он забе́гал глазами и сообщил, что «тут не всегда поймешь, какие сведения являются важными, а какие – просто слухами и пустой болтовней». Тем не менее кое-что полезное он все-таки мне рассказал.

– В этом доме, как во всех документах тоже написано, обитал дед мистера Этвуда, старый мистер Эллингтон, ну да вы знаете, – сказал он с таким видом, будто сообщал нечто общеизвестное всей мировой истории, вроде имени основателя нашего государства. – А вот что в документах точно не написано, так это про его супругу и, собственно, мать его детей.

– Касательно супруги прежнего владельца этого здания, мисс Гвинет Флэннаган, – произнес я, – действительно почти нет материалов. Да их практически нет!

Я назвал ее «мисс», как в старину было принято именовать женщин, не имеющих собственности и не являющихся главой семейства; заключение брака в те времена еще не делало из бесправной девушки «миссис». Если бы она была главой семейства – другое дело; однако, судя по всему, такой ситуации не было, иначе о ней остались бы хоть какие-то документальные свидетельства.

Замечу, что собеседник оценил тонкость моего вхождения в ситуацию. Он причудливо сдвинул брови, подняв левую на палец выше правой, и шумно вздохнул.

– Ваша правда, мистер. Гвинет точно попала в тяжкую жизнь, – заявил он (хотя я вел речь лишь об отсутствии информации об этой даме). – Сперва она вроде как выглядела счастливой, когда заключила брак…

– А вы-то откуда это знаете? – перебил я.

Наверное, вопрос прозвучал бестактно: судя по выражению лица моего собеседника, об этом факте знал весь поселок, причем не одно поколение его жителей.

– Ну, сэр, на эту тему многие говорят, – подтвердил мою догадку Стивен Блэк и беспокойно дернул плечом. – Только вы это в протокол или куда там не записывайте. Если меня допросят, я ведь доказать ничего не смогу… В общем, Гвинет была дочкой изготовителя рыболовной снасти. Отец крючки делал, разного рода приманку, а она умела подплетать сети, если требовалось. Небогато жили, но тогда у нас все были не слишком состоятельны. За исключением некоторых, разумеется… – Тут он сделал небольшую паузу и снова обвел глазами комнату. – У некоторых имелись и кресла, и все такое, ну а в основном-то жили небогато. Короче, когда мистер Этвуд сделал предложение Гвинет, та обрадовалась. И началась у них добродетельная супружеская жизнь, только вот никаких детей!

Он выдержал долгую драматическую паузу. За время этой паузы мне следовало догадаться о его параллельных мыслях и предложить ему чаю, что я и сделал. Мистер Блэк милостиво согласился отведать пару чашечек «просто так, из чувства благодарности». Что ж, жизнь в малом поселении имеет собственные обычаи, тут не отмашешься!

За чаем он продолжил рассказ. Спустя довольно долгое время после заключения брака Гвинет наконец почувствовала скорое рождение ребенка. Ее радости не было предела. «Но жизнь-то повернулась иначе, вот так-то, мистер Гибсон! Про это только не записывайте, я вам лично расскажу».

По словам мистера Блэка, Гвинет произвела на свет нечто неизвестное, после чего растворилась.

– В каком смысле «неизвестное»? – попытался выяснить я. Поскольку, судя по документам, хорошо было известно, что супруга мистера Эллингтона исчезла сразу после рождения дочери. Наиболее вероятная версия заключалась в том, что миссис Эллингтон скончалась во время родов и была похоронена торопливо и без свидетелей. Отец ее к тому моменту уже ушел из этого мира, а городок тогда переживал тяжелую бурю, и по этой причине исчезновение Гвинет Флэннаган воспринималось как нечто обычное в ряду происходящего в те дни. Что касается новорожденной дочери, то мистер Эллингтон всячески заботился о ней и впоследствии подобрал для нее подходящий брак.

Однако, как выяснилось, в городке распространялась своеобразная легенда, объясняющая судьбу Гвинет Флэннаган.

– Какое такое неизвестное? – медленно повторил мой вопрос мистер Блэк. – Да разве оно именовалось бы неизвестным, если бы о нем было хоть что-то известно? В нашем городе нет лицемеров, мистер Гибсон, мы всегда говорим то, что есть на самом деле. Вот так-то.

С этим он допил чай и отбыл, торжественно задрав голову и практически маршируя.

19 мая. Весь день читал бумаги, разбросанные по столу и по полу. Некоторые, насколько можно понять, разбирали до меня и складывали по порядку. С точки зрения информативности они не имеют никакого значения – это откровенно вымышленные рассказы. Я прочитал их исключительно ради того, чтобы составить себе некое представление о внутреннем мире пропавшего человека.

Я слишком много времени провел в этом городке. Вчера вечером имел разговор с начальством: мной сильно недовольны. Здесь, где случилось собственно событие и происходила, так сказать, подготовка к нему, обязательно должны иметься какие-то факты, объясняющие произошедшее. За эти дни опытный следователь обязан был их обнаружить.

Я и сам понимаю правоту этого упрека. Но… фактов нет, объяснений нет. Люди готовы со мной общаться, однако ничего толкового они не говорят.

Возможно, придется дело признать закрытым, так и не добравшись до сути произошедшего.

И где тело? Если мистера Этвуда постигла гибель, то где же его тело? А если он жив, то где он сам?..

(и так далее…)

20 мая 19… года

Дело о розыске мистера Артура Филлипса Этвуда, произведенное мной в городе Саут-Этчесон (ближайший относительно крупный пункт – Кингстаун), закрыто. М-р Этвуд, несомненно, страдает тяжелым психическим расстройством, однако он не агрессивен, жив и находится там, где его сочли пропавшим. Фотографические документы и заверенные печатями показания свидетелей прилагаются.

31 мая. Только сейчас нашел в себе силы закончить эту серию записей. Понятия не имею, для чего пишу! Уж точно не для публикации – слишком много странного… Полагаю, по преимуществу записываю здесь факты для самого себя: чтобы, перечитывая, возвращаться к тогдашней логике и к различным обстоятельствам, которые спустя долгое время уже не настолько полно держатся в памяти. Впрочем, случившееся тогда я вряд ли сумею забыть…

Помню, в тот день я слишком долго разбирал бумаги в попытках понять, какой же хворью страдал пропавший. Чем дальше, тем больше я убеждался в том, что у него какое-то странное психическое расстройство (именно этот вывод я и предоставил в своем рапорте, заранее зная, что он представляется таким людям, как я, наиболее вероятным).

Проживая здесь на дедовское наследство и не имея потомков, которым можно было бы оставить дом и денежные средства, мистер Этвуд, несомненно, не считал необходимым что-то экономить или отыскивать прибыль. Напротив, он как будто задался целью за свою жизнь истратить всё им полученное. В своем роде это выглядело логично, хотя, если взглянуть на ситуацию глазами обычного человека, что-то таилось тут зловещее, даже угнетающее дух.

Чем дольше я разбирал письменные «свидетельства» в столовой и осматривал – едва ли не в тысячный раз! – доставшийся Э. от предков дом и небольшой садик, его окружавший, тем больше меня охватывала печаль, как будто я лишь издали мог разглядеть какую-то огромную, непостижимую для любого человека жизнь, какую-то природу, войти в которую никто из нас не может (и слава Богу! – прибавлю я).

Я уже писал, что некоторые бумаги были сложены в пачку – их разбирали до меня. По всей видимости, это сделал сам хозяин дома.

Погрузившись в чтение одной из таких рукописей, я как будто провалился в небытие – очевидно, от усталости. Мозг иногда принимает решения за человека и попросту выключает его в процессе так называемой умственной деятельности. Как бы то ни было, я, по всей видимости, крепко заснул – и пробудился от странных, как мне показалось, звуков.

В те минуты мне не снилось ничего, и эти звуки каким-то неприятным, назойливым образом вторглись в мое сознание. Я упорно не желал видеть какой-либо сон, поэтому жмурился, вздрагивал – и в конце концов, ударившись головой о крышку стола, проснулся, резко и до крайности неприятно.

Уже приближалось утро; сквозь окно проникал едва заметный свет, и все предметы в комнате были отчетливо видны. Среди них, бесшумно и не останавливаясь ни на миг, расхаживал какой-то человек… нет, лучше бы сказать не «человек», а «таинственная фигура», поскольку в этом силуэте мгновенно замечалось нечто нечеловеческое, какие-то детали, абсолютно не свойственные людям.

Ни на мгновение мне не приходила в голову мысль о том, что это, возможно, какая-то обезьяна или иное человекоподобное, но вполне известное в нашем мире существо.

В глаза бросалась именно неземная его особенность, какая-то настолько запредельная, что обычными человеческими словами ее трудно было бы описать. Он склонялся вперед и влево, шевелил тонкими, изогнутыми в нескольких местах конечностями; верхние и нижние были одинаково длинными и тонкими, с торчащими «суставами», которых я насчитал определенно больше четырех. Все это продвигалось, гнулось, затем вытягивалось – от этого он делался в полтора раза выше ростом – и снова наклонялось.

Потом голос, исходивший из его утробы, принимался вибрировать, гудеть – все эти слова лишь очень приблизительно передают особенности издаваемых им звуков. И снова слышались шаги, похожие на прыжки.

Внезапно наши взгляды встретились.

Существо это остановилось, развернулось в мою сторону и буквально впилось в меня глазами – белыми, с прыгающими зрачками (я даже не мог понять, сколько там зрачков, так стремительно они перемещались!). Затем оно затряслось, метнулось, сгибаясь на ходу, к столу, впилось в него руками и приблизило ко мне вплотную лицо, похожее на плоский блин, истыканный отверстиями. Из его горла вырвалось шипение. Его руки забегали по краю стола, словно вслепую пытались дотянуться до моих. В этот момент я застыл, словно неживой. Это не было страхом, клянусь! Это было чувство гораздо более сильное – и гораздо менее человеческое. Так создание одной природы застывает перед созданием иной природы; так дикий зверь не понимает, как следует относиться к автомобилю, и леденеет на месте; но только все эти чувства были в десятки раз сильнее. Передо мной как будто распахнулась бездна в неведомые миры, о которых человечество старается не думать, которые пытается не постигать. По сравнению с ними обычный космос выглядит почти деревенским угодьем; там – какая-то бесконечно далекая и абсолютно равнодушная к человеку с его потребностями и способностями вселенная… и тем не менее вот она, рядом, и я застрял на самом краю.

Поневоле я зажмурился, а когда раскрыл глаза, то увидел сидящего за столом человека. Несомненно, это был мистер Этвуд, которого все так безрезультативно разыскивали, я узнал его по фотографиям, которые прилагались к делу.

Я нашел в себе силы подняться, чтобы поздороваться с ним как можно более вежливо.

Он ответил кивком, прокашлялся и спросил:

– Давно вы здесь находитесь?

– Да уж неделю, – отвечал я. – Скажите же, где вы были?

– Ездил к океану, – сказал он, неопределенно махнув рукой. – А в чем, собственно, дело?

– Мистер Этвуд, – сказал я, – вас разыскивали после бесследного исчезновения… О вас никто не получал никаких вестей на протяжении более чем двух месяцев. Даже городские власти были встревожены.

– А вы кто? – спросил он.

– Следователь, – сказал я. – Я следователь, и разыскивать пропавшего человека – одна из моих обязанностей.

– О! – проговорил он каким-то странным тоном. – Пропавшего человека, вот как…

– Вы можете мне рассказать, зачем ездили к океану?

– К океану? – Он задумался. – Как вам сказать… Случалась ли с вами такая вещь, как внутренний зов?

– В каком смысле? – не понял я.

– Как будто вам надлежит отправиться в некое место, как будто вас призывают туда поехать… Как будто вся ваша жизнь утратит малейший смысл, если вы от такого откажетесь… Случалось нечто подобное?

– М-м… Возможно, – высказался я. – Были случаи, когда я чувствовал необходимость немедленно посетить бабушку. Она была уже немолодая и не вполне здоровая, и порой тревога вечной разлуки с ней вынуждала меня оставить все дела и навещать ее. Вы подобное имеете в виду? Но разве у вас есть родственники? Судя по документам…

Он нетерпеливо махнул рукой.

– Такие вещи не имеют значения, в них нет смысла, они просто внутри… – Он помолчал, покачиваясь влево-вправо, и внезапно напомнил мне создание, которое явилось мне в тот миг, когда я переходил от сна к яви. – Там, внутри океана… – Он покусал губу. – Тот мир, которому мы принадлежим изначально… Мои братья, моя мать, братья моей матери… И в конце концов я сам. Я последний член нашей семьи здесь, на земле.

Он говорил невнятно, но мне почему-то казалось, что в его словах скрывается определенная логика. По своему опыту я знал: в подобных ситуациях лучше не перебивать человека и не задавать ему лишних вопросов, чтобы он не смущался и не сбивался в своей речи. Лишь когда увидишь, что он начал повторяться, следует уточнить некоторые детали.

Так я и поступил.

– Так почему вы отправились к океану, никого не поставив в известность?

– А я был должен? – спросил он неприветливым тоном.

Как ни странно, я ощутил облегчение: передо мной был самый обыкновенный человек!

– Ваше непонятное отсутствие принесло в город некоторое волнение, – сказал я сдержанно.

Он дернул плечом.

– Я не думал, что это займет так много времени. Полагал, день-два, неделя максимум.

– Так куда вы конкретно направились?

– В море.

– Просто в море?

– Да.

– И что вы там делали в такое время? Ведь тогда был еще конец февраля.

– Стоял по пояс в воде.

– Просто стояли?

– Да.

– Просто стояли и что? Смотрели?

– Я ждал.

– Чего вы ждали?

Неожиданно его лицо исказила невероятная боль, он вскочил, затрясся и прокричал:

– Вам никогда… никогда не понять!.. и не нужно!

– Сядьте, – сказал я спокойным тоном. – Да сядьте же! Не нужно передо мной изображать странные картины. Если вы психически нездоровы, вам следует сообщить об этом.

Он рухнул на стул, облокотился о стол, уронив при этом на пол какие-то листы.

– Полагаю, моя жизнь на земле заканчивается, – сказал он. – Я уж было подумал, она вот-вот завершится, но нужно ждать еще время… Бывали у вас такие случаи, когда вы сильно хворали и лежали в постели, не в силах подняться, не в силах даже повернуть голову? Где-то близко – окно, а за окном – вся жизнь, весь мир, какие-то пестрые картины… Но вы не можете подойти к окну, выйти за окно, погрузиться в этот мир… И в мир вашей комнаты не силах войти. Вы словно бы нигде. Вот так я и живу последние годы: есть мир здесь и мир под океаном, и оба они мне видны, но недоступны. Я словно заперт внутри этого проклятого тела…

– Вам что-то известно о вашей бабушке? – спросил я.

Он покривил губы.

– Только то, что говорят все. Мы с ней никогда не встречались.

– Сколько у нее было детей? – задал я внезапный вопрос и выложил на стол фотографию, где девочка – предположительно будущая мать мистера Этвуда – стояла рядом с двумя рослыми молодыми людьми.

Мистер Этвуд взял эту фотографию дрожащими руками и поднес к глазам. Он долго всматривался в нее, губы его шевелились, как будто он что-то нашептывал. Внезапно он выкрикнул какие-то непонятные, вырвавшиеся из самой глубины его утробы звуки – я даже не могу их воспроизвести, – выронил фотографию и откинул голову назад, уставившись в потолок.

Я встал, быстро вышел на кухню и вернулся со стаканом холодной воды.

Мистер Этвуд уже пришел в себя.

– Никто не знает, сколько у нее было братьев, – выговорил он наконец, – потому что они на протяжении всей жизни питались друг другом, пока наконец не остались двое или один…

Я помог мистеру Этвуду подняться наверх и уложил его в постель. Забравшись под одеяло, он все еще бормотал, а затем уснул мирным сном, и во сне его лицо выглядело почти детским: он распустил губы, черты его расслабились, ресницы не вздрагивали.

Я спустился по узкой лестнице вниз, вышел из дома и, дойдя до почты, вызвал в Саут-Этчесон «скорую помощь», а потом засел за стол и начал писать подробный доклад своему начальству. Разумеется, в докладе я ни слова не упомянул о своих видениях и о странных речах мистера Этвуда; я лишь указал на расстройство его рассудка и на необходимость периодического наблюдения за ним со стороны врачей-психиатров, желательно не выдающих истинной причины этого наблюдения.

Мы уже писали («Кантри Джорнал», 17 мая) о ходе расследования, производимого известным криминалистом Брэндоном Гибсоном по делу о таинственном исчезновении Артура Филлипса Этвуда в городке (иные называют его поселком) под названием Саут-Этчесон. Добросовестная работа криминалиста принесла свои положительные плоды: пропавший джентльмен, человек весьма эксцентрического нрава и невероятных привычек поведения, был обнаружен живым и невредимым в собственной усадьбе. При этом у него не нашлось понятного объяснения своим поступкам. Почему он покинул город, никому ничего не сказав? Только ли потому, что у него нет – как он утверждает – ни одного родственника? Но ведь хорошо известно, что у жителя небольшого городка, тем более – у состоятельного жителя из известного семейства, – много друзей и знакомых, людей, которым он совершенно не безразличен!

Чем можно объяснить подобный поступок? Главный вывод, который был сделан по итогам происшествия, – все это продиктовано особым психическим состоянием мистера Этвуда.

Однако лично у меня имеются и другие предположения. Не исключено, что у человека, не имеющего прямых наследников своего немалого имущества, могут возникнуть тайные алчные недруги, которые только и жаждут заполучить это достояние после смерти его владельца. А то, что смерть не за горами, – слишком очевидно и бросается в глаза. Мистер Этвуд легко поддается запугиванию и склонен к эксцентрическому поведению; как следствие – его легко загнать, скажем, в открытое море и потом сообщить следствию, что самоубийство он совершил исключительно по доброй воле. Я не исключаю, что люди, подобные мистеру Этвуду, могут поверить даже и в то, что под водой куда безопаснее, чем на берегу! Эпизоды такого рода известны, и при случае я напишу об этом большой исторический очерк.

Итак, спустя месяц после того, как мистер Этвуд был обнаружен на собственном участке, он вновь исчез – и на сей раз, возможно, навсегда…

Мелькание давних, подчас даже не собственных воспоминаний может ввергнуть человека в настоящий хаос, поскольку нечто истинное и нашедшее подтверждение в документах и свидетельствах других людей легко смешивается в сознании с невероятным, чему нет никаких объяснений, а то, о чем предпочитаешь забыть навсегда, внезапно встает перед тобой с неодолимой яркостью и подчас оказывается гораздо более живым, нежели окружающая действительность.

Как правило, взрослый человек с определенным жизненным опытом в состоянии удерживать свои мысли в узде и не позволять им брать верх над желанием оставаться в добром здравии, однако подчас случается и так, что он оказывается бессилен перед неодолимыми обстоятельствами: порой какие-то подробности из давно ушедшего времени внезапно приходят на ум и против твоей воли занимают там господствующее место. Эти воспоминания, куда более яркие, чем окружающая человека действительность, затягивают его в бездну, из которой уже никогда не будет выхода. Хуже всего, однако, то, что ты не всегда догадываешься о том моменте, когда в твою жизнь входят обстоятельства, после которых ничто уже не будет происходить как прежде. Разумеется, ученый как будто совершенно в курсе, что его могут ожидать тяжелые последствия, если он вопреки предостережениям начинает изучать то, к чему прежде ни один человек не прикасался. Следует, впрочем, признать, что и ученый далеко не во всем отдает себе полный отчет – к подобным выводам мы приходим, к несчастью, слишком поздно. Однако же если речь заходит о ребенке, о подростке – ситуация складывается почти как катастрофа: дитя порой не в силах отказать взрослой родне, предлагающей ему поступить так или иначе, и чаще всего любопытство, свойственное детскому возрасту, одерживает верх над разумом и инстинктом самосохранения.

Именно об этом я размышлял, получив послание, в котором говорилось, что мой дед, Дерби Коннор Эллингтон, скончался в городке Саут-Этчесон, расположенном к северу от Кингстауна. Воспоминания нахлынули на меня неудержимым потоком: я не мог отделаться от давних впечатлений, постигших меня в те дни, когда я впервые повидался с отцом моей покойной матери.

Первая моя поездка к деду произошла, когда я едва достиг возраста четырнадцати лет. Она оставила у меня неизгладимые воспоминания. Я не мог рассказать об этом в своем семействе, поскольку мой отец, человек глубоко материалистический и в принципе достигший благодаря этому немалых высот в карьере торговца верхней одеждой для мужчин, женщин и прислуги, разумеется, поднял бы меня на смех и объяснил бы все исключительным воображением, присущим мальчуганам моего возраста. А между тем даже если мне в течение дня и удавалось изгнать из себя память об этой поездке, она с двойной силой обрушивалась на меня по ночам и присылала мне ужасающие сны, после которых я приходил в себя весь мокрый от пота и с лицом, залитым слезами. Меня трясло от невероятных, необъяснимых ощущений, которые я привез из Саут-Этчесона, и ничто во всем мире, как я полагал, не обладало силой, способной меня исцелить. Постепенно, впрочем, страшные видения начали меня отпускать и как будто утратили силу, но я всегда помнил о том, что они существуют и, возможно, нападут на меня вновь, когда настанет их время.

Насколько известно, Эллингтоны обитали в области Кингстауна приблизительно с середины восемнадцатого века. Фактически они принадлежали к числу первых поселенцев, которые и сделались основателями здешних человеческих обиталищ: до того в те края забредали лишь охотники из дикарских племен, которых, если верить старинным книгам, можно относить к человеческому племени лишь наполовину.

На протяжении нескольких поколений семья Эллингтонов становилась все более многочисленной и состоятельной, и это продолжалось до тех самых пор, пока в восьмидесятые годы в окрестностях не вспыхнула странная эпидемия, которую иные специалисты медицины тщетно пытались отнести не то к чумной хвори, не то к лихорадке, не то к некоей доселе не изученной болезни, связанной с массовым отравлением неизвестным веществом. Эпидемия закончилась так же неожиданно, как и началась, унеся с собой несколько десятков человек, и в их числе – многих членов семьи Эллингтонов.

После этого внезапно мои предки начали резко уменьшаться в численности и чахнуть; несмотря на то что большинство состояло в браках, детей рождалось все меньше и меньше. В конце концов некогда многочисленные Эллингтоны выродились в единственное, слабое здоровьем семейство, во главе которого и стоял мой дед, Дерби Коннор Эллингтон. Из всего произведенного им на свет потомства по-настоящему жизнеспособной оказалась лишь его младшая дочь, которую он, едва она достигла возраста, выдал замуж в другой город. К тому моменту он уже был необъяснимым образом полон убеждения в том, что Саут-Этчесон несет в себе некие незримые семена погибели, в первую очередь для них, в ком течет кровь основателей этого поселения.

Следует, однако, упомянуть, что дед никогда не говорил об этом вслух и не оставил ни одного письменного заявления на сей счет. Однако в том, что он был абсолютно убежден в погибельности здешнего воздуха, не имелось ни малейших сомнений, по крайней мере у его младшей дочери, моей будущей матери, которая охотно приняла предложение моего будущего отца, уроженца Мидлтауна. Достопочтенный мистер Дерби Коннор Эллингтон охотно благословил этот брак и поскорее отправил мисс Эллингтон как можно дальше от родного дома в надежде, что воздух другого поселения послужит ее здоровью и долголетию.

Увы, даже младшая дочь Эллингтона скончалась в довольно раннем возрасте: мне было в то время одиннадцать или двенадцать лет. Я был несколько удивлен тем обстоятельством, что на похороны матушки никто со стороны ее родственников не прибыл: на тот свет ее провожали исключительно родные и друзья моего отца, Филиппа Берилла Этвуда. Позднее я узнал всю предысторию семейства матушки – и это заставило меня задаваться все новыми и новыми вопросами, которые, как я теперь не без оснований опасаюсь, завели меня слишком далеко.

Таким образом, оглядываясь на прошлое в попытках отыскать корни своего происхождения, года через три после матушкиной кончины я решился отправиться в Саут-Этчесон и завести знакомство с дедом. Вынужден признать, что отец мой к тому моменту начал употреблять по вечерам слишком много алкогольных напитков и сделался не вполне приемлемым собеседником для любознательного юноши моего возраста. Другой стороной его нового образа жизни, однако, стало то обстоятельство, что он не имел никакой возможности строго запретить мне путешествие в город, откуда происходили наиболее древние корни нашей семьи.

Я приехал туда к началу лета, в самое лучшее время года, когда трава была свежего зеленого цвета и солнце светило с неба так, словно взошло впервые и исполнено радостного удивления.

На первый взгляд Саут-Этчесон производил неожиданное и поистине восхитительное впечатление. Его строения, возведенные в традиционном стиле и живо напоминающие гравюры, хранящие изображение старинных английских поселений, выглядели аккуратными и нарядными. Солнце как будто ласкало их бесконечными прикосновениями, и они отзывались на приветствия лучей радостным блеском.

Однако спустя несколько минут мне внезапно почудилось, что блеск этот несколько искусственный, его как будто навязывали зрителю, ведь куда бы ты ни повернулся – повсюду что-то сияло, золотилось и испускало неестественные красочные лучи. В обыденной жизни я прежде никогда такого не видел, поэтому на краткий миг мне стало не по себе.

Впрочем, мысли обо всех этих впечатлениях почти сразу же покинули меня, поскольку я увидел дом, принадлежащий предкам моей семьи, – дом, где ныне обитал мой родной дед. Строение это было двухэтажным и имело вид недавно возведенного – хотя и в старинном стиле; полагаю, не так давно дед вложил немалые деньги в ремонт, благодаря чему дом и был доведен до такого прекрасного состояния. Над входом красовался козырек, выкрашенный в зеленый цвет и украшенный очень простой и вместе с тем изысканной резьбой. Я знал, что этот дом принадлежит семейству Эллингтонов, поскольку видел несколько фотографий в альбоме у матушки: порой она, охваченная грустью, показывала мне снимки, где была запечатлена в детском возрасте рядом с отцом и старшими братьями, о которых я знал лишь то, что оба они умерли молодыми.

И все же я колебался, прежде чем решился подняться по четырем ступенькам и постучать в дверь, используя привязанный там медный молоточек.

Даже прежде, чем раздался этот звук, дверь распахнулась рывком, и на пороге показался высокий стройный старик. Впрочем, стариком я называл его про себя в те годы, когда мне едва минуло четырнадцать и всех, кто был старше меня лет на десять, я в мыслях своих относил едва ли не к преклонному возрасту. Ему было в то время немногим более пятидесяти, и в любом случае он выглядел крепким и полным энергии.

Глаза его блеснули, когда он встретился со мной взглядом.

– Мистер Эллингтон? – произнес я тоном, который втайне давно тренировал. – Добрый день. Меня зовут Артур Филлипс Этвуд, и бывшая мисс Эллингтон произвела меня на свет…

– А! – коротко отозвался старик. – Внук. Входи. Не стой тут на пороге. Ты голоден? Да что я спрашиваю! В твоем возрасте человек голоден всегда. Входи же, входи. Нечего торчать на улице.

Вслед за ним я вошел в дом. Внутри было темно – после пылающего солнечного света, который заливал всю улицу, я почти ничего не видел. Полагаю, мистер Эллингтон прекрасно понимал это, потому что не торопил меня и не говорил, чтобы я поднимался по лестнице, поворачивал направо или предпринимал еще какие-либо активные действия. Он стоял рядом и терпеливо ждал, пока зрение ко мне вернется. Постепенно я начал различать темные полированные стены, кое-где исцарапанные (подозреваю, то было дело рук детей, которыми некогда полнился этот дом), узкую лестницу, ведущую на второй этаж, и поворот в сторону служебных помещений. Второе помещение, отделенное стеной от прихожей, по всей видимости, было приемной.

Мистер Эллингтон указал мне именно на него.

– Посидим внизу, я приготовлю чай, – сказал он.

– У вас нет прислуги? – удивился я.

Дед фыркнул.

– Приходит два раза в неделю одна женщина. Я позволяю ей работать здесь не дольше трех часов. Этого более чем достаточно. Еду я готовлю сам или посещаю ресторан. Если ты приехал на больший срок, нежели неделя, то увидишь все своими глазами.

Я молча последовал за ним, решив не задавать больше никаких вопросов. По опыту общения с родителями я убедился в том, что взрослые люди умеют ловко уходить от ответов, которые не желают давать, и ребенок, спрашивающий «лишнее», в подобных ситуациях лишь приобретает глупый вид.

– Стало быть, малышка Эбигайл Эллингтон покинула этот мир, – проговорил дед, наливая крепкий чай в большие металлические кружки, местами погнутые. Они представляли резкий контраст со всей остальной обстановкой, и я про себя решил, что они, по-видимому, являются какими-то старыми памятниками семейных воспоминаний. Впрочем, дед не стал мне ничего объяснять, только посоветовал не хватать кружку голыми руками, чтобы не обжечься, и протянул мне салфетку. Сам он, впрочем, подобных опасений не испытывал и ни в каких салфетках не нуждался: несмотря на то что руки его были белыми и ухоженными, они определенно не испытывали боли от прикосновения к раскаленному металлу.

– Моя матушка ушла три года назад, – заметил я. – Отец присылал вам телеграмму, но так и не получил ответа.

– А что тут можно ответить? – возразил дед. – У меня имелась возможность послужить ее появлению на свет, однако я никоим образом не в состоянии был удержать ее на этой земле.

Высказавшись столь странным образом, он отпил чай и замолчал, задумавшись о чем-то.

Внезапно он спросил:

– Сколько лет тебе, ты говоришь?

– Будет четырнадцать в августе нынешнего года, – ответил я.

– Братьев и сестер, говоришь, нет?

– Мистер Эллингтон, – произнес я растерянно, – неужели матушка ничего вам об этом не сообщала?

– Не очень-то я доверяю каким-то там письмам, – отозвался дед. – Мало ли что напишет женщина, да еще собственному отцу. Соврать – не дорого взять, а уж женщины-то точно на такое способны.

Я покачал головой и, смущенный, опустил взгляд. Он засмеялся.

– Никак смущаешься? Поживи с мое да повстречайся с парой женщин, а потом еще произведи дочь на белый свет – тогда и поймешь, что я имел в виду.

– А вдруг я тоже расскажу вам какую-нибудь неправду? – решился я.

Дед откровенно расхохотался, откинув голову назад.

– Ну нет, малыш, у тебя попросту не получится, – он подмигнул мне. – Мужчина лгать не умеет. Сразу глаза отводит, или голос у него меняется. Женщина – другое дело: она живет в собственном мире и любому чужаку, что ступил на границу этого мира, с легкостью дает отпор. Он даже и не догадается, какую штуку она с ним провернула, о да, малыш, такие вещи мужчине просто в голову не придут.

– У мамы было еще двое детей, – сказал я, помолчав. – Один родился мертвым, второй, младше меня, прожил менее года. Вскоре после этого ушла из нашего мира и матушка. Она очень заботилась о нас и невероятно переживала все эти утраты. Не знаю я, что заставляет вас говорить о ней настолько ужасные вещи, – прибавил я дрожащим голосом.

Дед потрепал меня по щеке.

– Ну, ну, нечего заливать тут все слезами, – проговорил он почти ласково. – Ишь что надумал! В твоем возрасте следует уже крепко держаться на ногах. Да, твоя мать что-то писала мне такое про своих новорожденных детей, но я, честно сказать, решил, что она морочит мне голову. Она всегда отличалась обыкновением придумывать какие-то несуществующие обстоятельства и крепко морочила головы своим старшим братьям.

– О своих дядьях я знаю только то, что они уже оставили этот мир, – заметил я в надежде, что дед поведает мне какую-нибудь историю. В те годы я уже считал хорошим тоном знать о родственниках по крайней мере хотя бы общие обстоятельства их жизни и кончины. Впоследствии мое мнение сильно изменилось, но, к несчастью, тогда я уже ничего не мог поделать.

– Ты знаешь о них достаточно, – заметил дед. – Большего и не выспрашивай, смысла в том никакого нет.

Он поднялся и вынул из огромного буфета нарезанные куски хлеба с сыром. Все это зачерствело, однако и дед, и я ели их с большим аппетитом: дед размачивал хлеб, обмакивая его в чай, а я с хрустом разгрызал, как и положено подростку. Дед определенно развеселился, и я почувствовал какое-то странное удовлетворение оттого, что его доброе настроение, по всей вероятности, связано с моим присутствием. Довольно скоро мне начало казаться, что у меня с отцом моей покойной матери как будто больше общего, нежели с моим родным отцом. Возможно, так оно и было, потому что – и это признавали все – я более походил на мать, нежели на отца, и, несомненно, унаследовал от нее не только внешность, но и многие привычки, манеры и увлечения.

Обыкновенно присутствие малознакомого человека вынуждает тебя вести хоть какие-то беседы, но я определенно чувствовал, что с дедом этого делать не следует: он не любил бессмысленные разговоры, поэтому мы подолгу молчали и лишь обменивались понимающими и веселыми взглядами.

Несмотря на то что окна в этом помещении были закрыты тяжелыми шторами, ослепительный свет все же пробивался и сюда. Яркие солнечные полосы тянулись в полутемную комнату, словно неимоверно удлиненные пальцы какого-то волшебного злоумышленника, и я невольно то и дело взглядывал в ту сторону, не понимая, как следует относиться к увиденному. Впрочем, судя по поведению деда, это было здесь совершенно обыкновенным явлением, поэтому я даже не решился задавать ему вопросы о погоде.

После завтрака с разрешения деда я отправился гулять, чтобы оглядеться в таком красивом городе. Дед отпустил меня легко, впрочем, пожав плечами:

– Что ты нашел здесь красивого? Город как город… Там, где ты живешь, небось, и лучше, и интереснее… Наш-то городок совсем маленький, за час ты успеешь обойти его и соскучиться.

– Никогда я ничего подобного не видел! – вырвалось у меня. – Все такое новое, такое… словно с иголочки!

– Да где ты нашел это «с иголочки»? – удивился дед.

Я видел, что он не притворяется: мой отзыв действительно показался ему по меньшей мере странным.

– Здесь… здесь очень хорошо все прибрано, – сказал я, пытаясь подобрать наиболее ясные слова. Возможно, местные жители настолько привыкли к сияющему облику своих стен и окон, что не обращали на это ни малейшего внимания и вообще не понимали, чему может настолько удивляться приезжий человек.

– Ну, погуляй, погуляй, – благодушно заметил дед и с хрустом развернул свежую газету, которая лежала на маленьком столике возле входа. Он устроился в кресле в той же кухне, налил себе в чашку еще чая, добавил туда чего-то ароматического, взятого из старой, наполовину пустой бутылки, и небрежно помахал мне рукой. – Ступай, дружок, ступай, ведь в твои годы человеку хочется бегать туда-сюда без всякой цели, а не сидеть в тишине и покое.

Подтвердив своим поведением его правоту, я покинул дом и отправился бродить по улицам. Мое первое впечатление подтвердилось. Глаза мои непрерывно переходили от одного вида на другой, не в силах ни на чем остановиться. Как такое возможно? Несколько прохожих, которых я повстречал, приостанавливались при виде незнакомого ребенка, и со всяким я вежливо здоровался и называл свое имя, так что, полагаю, через час уже весь Саут-Этчесон был в курсе, что к достопочтенному Дерби Коннору Эллингтону прибыл его внук, сын покойной его дочери. Мою мать многие помнили – разумеется, не взрослой женщиной, а ребенком, – и две или три дамы, услышав ее имя, с самым грустным выражением лица погладили меня по голове, однако больше ничего не прибавили.

Вскоре у меня неимоверно начали болеть глаза: несомненно, это произошло из-за необходимости находиться на чрезмерно ярком свету, среди в прямом смысле слова пылающих красок, которыми буквально сочились стены здешних строений.

Я вернулся в дом и по указанию деда поднялся на второй этаж, где имелась пустая комната. Когда-то в детстве здесь жили старшие братья моей матери, объяснил дед, так что все здесь отличным образом предназначено для обитания мальчиков.

Не вполне понимая, что он имеет в виду, я огляделся: две узкие жесткие кровати с тонкими одеялами, одно невысокое окно с закругленным верхом, пол выкрашен темно-красной краской, на стене только одна картина – приглядевшись, я понял, что она изображает какой-то сюжет из Священного Писания. Там были нарисованы двое молодых мужчин, между ними – пузатый ослик, идущий по заваленной камнями пустынной дороге, какие-то скалы с одной стороны и море – с другой. На мужчинах были длинные одежды, волосы убраны под головные уборы типа тюрбанов, огромные темные их глаза блестели.

Я не сомневался в том, что здесь имеется в виду какая-то древняя притча, но вот какая – сколько ни ломал голову, ничего не мог припомнить.

Помимо уже описанной мебели, в комнате стояли небольшой столик и два стула, а в углу находилась вешалка для одежды, и на ней виднелось очень старое и длинное пальто, похожее на повешенного и давно разложившегося до состояния скелета преступника. Его плечи повисли, руки болтались, а череп, должно быть, отвалился, потому что шляпа лежала внизу, у несуществующих ног.

Я сел на одну из кроватей и задумался. Из всего, что я здесь встретил и с чем пообщался, больше всего мне понравился дед. За неделю ничего особенно скучного или неприятного здесь не произойдет, мелькнуло у меня в голове. Нужно ведь в конце концов сблизиться с родственниками! Я не оставлял также мысли разузнать о своих дядьях.

День прошел как-то сонно, скучно и незаметно, а утром следующего в дом явилась та самая женщина, которая приходила к деду помогать ему с хозяйством. Она с топотом поднялась на второй этаж – исключительно для того, чтобы встретиться со мной, надо полагать, потому что никаких уборок в этих комнатах дед посторонним людям не дозволял. (Отсюда, как нетрудно догадаться, и странное состояние старого пальто, оставшегося после одного из моих рано умерших дядьев.)

Я сидел на кровати и слушал ее шаркающие шаги. Она постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, отворила ее. В щели показалось бледное лицо с торчащим носом, двумя глубокими морщинами, как бы отсекающими щеки от носа и рта, и маленькими, блестящими серыми глазами.

– Юный мистер Эллингтон, полагаю? – вопросила она.

– Мое имя Артур Филлипс Этвуд, – представился я.

Она поморгала, как бы пытаясь совладать с охватившим ее удивлением.

– Как так? – произнесла она наконец. – Разве вы, молодой человек, не внук мистера Эллингтона?

– Это правда, – ответил я, едва сдержав улыбку, – но внуком я прихожусь ему не по отцу, а по матери, поэтому моя фамилия другая.

– О господи! – воскликнула она, взмахнув руками. – В самом деле! Как же мне это в голову-то не пришло? – Она засмеялась и принялась трясти головой. – Вот ведь мне в голову-то не пришло! – повторяла она при этом. Я слышал ее голос, когда она спускалась вниз по лестнице.

Я пошел вслед за ней в смутной надежде хотя бы от этой женщины узнать, как погибли братья моей матушки. Да и о том, какой была моя мать в юности, до замужества, тоже хотелось бы послушать. Я-то помню ее вечно печальной женщиной, которая странным образом постарела слишком рано: в свои неполные тридцать она выглядела так, словно ей уже минуло сорок и старость до такой степени не за горами, что страх и горькая безнадежность постоянно глядели из ее глаз.

Когда я спустился, работница находилась в приемной и тщательнейшим образом вытирала пыль с полок, карнизов, столов и буфета. Мне подумалось, что это бессмысленное занятие – никакой пыли здесь как будто не водилось, однако она не без торжества показала мне белую тряпку, которой двигала взад-вперед привычными жестами, и я увидел темные полоски.

– Пыль присутствует всегда! – объявила она. – Оно-то и кажется, будто здесь вечная чистота, потому что я прихожу два раза в неделю и все прибираю, расставляю по местам и обтираю как можно аккуратнее. А не делала бы я этого – и что? Заросло бы здесь все. И месяца бы не миновало, как заросло бы все, вот так-то.

Я вынужден был с нею согласиться и поневоле прибавил, что в жизни не видел настолько чистого, идеально прибранного города, как Саут-Этчесон.

Она откинула голову назад и оглушительно расхохоталась, раскрыв свой на три четверти беззубый рот.

– Стало быть, последствия уборки видите, молодой человек? – воскликнула она. – Ох, мистер Эллингтон или как там вас на самом деле, – уж простите, не могу запомнить! – да знали бы вы!.. Уборка, говорите? Ох, насмешили! – Она снова взялась за работу и, не переставая двигать руками, проговорила: – Уборка – это дело людское, а здесь совсем иное дело. Здесь лежит великое благословение Божие, и никак иначе.

Я поперхнулся и долго не мог найти в себе силы продолжить разговор. Все это прозвучало настолько неожиданно, что буквально выбило меня из колеи.

– Благословение? – повторил я в конце концов. – Вы что имели в виду, миссис…

Я споткнулся и замолчал, поняв, что ни дедушка, ни его работница не называли мне ее имени.

– Мисс Раккуэль Радклиф! – отрезала женщина горделивым голосом. – Вот таково мое имя, мистер Эллингтон, и если вы задержитесь на житье в нашем городе, то постарайтесь уж его запомнить.

– Если я задержусь, – сказал я, – то и вы постарайтесь запомнить, что истинная моя фамилия – Этвуд, и прошу уж именовать меня исключительно так.

Она махнула рукой.

– Это в каком ином месте вы можете быть и Этвуд, и как вам угодно, а у нас вы в чистом виде мистер Эллингтон, и уж я-то вижу это с первого взгляда, уж вы мне-то поверьте.

Я вспомнил о том, как все говорили мне о моем сходстве с матерью, и промолчал. Возможно, эта странная женщина не так уж и неправа. Во всяком случае, я решил не продолжать с ней разговор на эту тему. Меня интересовало другое… Но не успел я задать вопрос о судьбе моих старших дядьев, как мисс Раккуэль Радклиф произнесла нечто странное:

– Спрашиваете, в чем здесь Божье благословение? – заговорила она, понизив голос. – Ох, мистер Эллингтон, коли ваша душа, которая здесь и зародилась, вам не подсказывает, я покажу… Если миновать церковь вон там, на холме, – она махнула рукой куда-то в сторону камина у дальней стены комнаты, – и спуститься к небольшой роще – когда-то это был вроде бы церковный сад, но с годами он оказался заброшен и одичал, хотя яблоки там до сих пор растут, только крохотные и кислые, – вот там-то и будет небольшое строение. Оно тоже раньше, как многие полагают, принадлежало церкви, а ныне – неизвестно кому. Если кто-то на него покусится, то ему, должно быть, придется иметь дело со всем городом. В любом случае туда мало кто заходит.

– А что это за строение? – полюбопытствовал я.

– Говорят разное, – уклончиво ответила уборщица и остановилась посреди комнаты, опустив руки в задумчивости. – Рассказывают, что когда-то это был склад церковной общины. Собирали там помощь людям в различных случаях: когда шла война или, к примеру, для больных во время нашествия чумы… О нашествии-то чумы в нашем городе слыхали уже?

Я кивнул.

– Почти всё ваше семейство-то вымерло, – вздохнула она. – Ох, горе тяжкое. Только вот дед остался и вы, его наследничек… Может быть, изначально-то этот склад вашей семье и принадлежал, только сейчас уже никаких документов на эту тему не осталось.

– А вы откуда знаете, мисс Радклиф? – осведомился я осторожно.

Она махнула рукой.

– Про это весь город знает. Всем же интересно было… Да только не нашли ничего. Искали лет двадцать назад, просмотрели и церковные бумаги, и в мэрии – ничего там нет нигде. И в вашем доме ничего не нашлось. Только смутные воспоминания остались. Дед ваш рукой махнул: мол, ничего мне не надо! Жилой дом, и недурной, скажу я вам, у него имеется – этого и довольно. Сам-то он, мистер Эллингтон-старший, как известно, к этому помещению никогда не ходит – до церкви когда дойдет, и хорошо, а потом сразу домой, и с холма не спускается. А вот вам бы я посоветовала там побывать.

– Почему? – спросил я.

– Ангелы там живут, вот почему! – ответила мисс Радклиф. – Не верите? А как увидите их, так сами и убедитесь! Ангелы!.. Они-то и ведут наш город по извилистой тропе, между различными обыденными бедствиями, обводя так, чтобы мы ни с одним таким бедствием не встречались. Довольно и того, что потеряли мы во время эпидемии. Буря накроет местность – нас пройдет стороной. Война ли начнется – минуют нас сражения, разве что раненые сюда доберутся. Вот так мы живем, и неспроста это, молодой мистер Эллингтон, ох неспроста, можете мне поверить!

Я подумал о том чрезмерном свете, который заливал улицы, о сверкании красок… и поневоле поверил услышанному.

Путь к холму оказался довольно долгим: почти все время я мог видеть строгие очертания храма, возведенного там во второй половине восемнадцатого века. Он был стройным, вытянутым вверх, быть может, несколько чрезмерно, но это невероятным образом гармонировало с общей обстановкой города: он как будто возвышался до самого неба и прикасался вершиной к облакам, даже и им внушая необходимую мысль о человеколюбии. Тонкие окна с острыми очертаниями блестели на солнце: то одно, то другое словно испускало отдельные лучи.

Однако дойти до храма никак не удавалось, улицы вели меня то влево, то вправо. Я видел торговые лавки с широко раскрытыми дверями, жилые здания, небольшие сады, закрывающие чье-то малое жилище, прошел площадь, где устало шевелился едва живой фонтан – так жарко было ему в этот день…

Наконец один из переулков резко начал вздыматься вверх, и вскоре я поднялся на гору. Храм вырос передо мной внезапно – сплошная стена, словно бы закрывающая собой небо. Я остановился, приложил к ней руки. На меня повеяло внезапным ледяным холодом: эти стены источали его так неистово, как будто летнее тепло и другие земные мелочи не были для них указом. Стены эти словно бы существовали в ином мире, и всякий, кому хотелось из одной вселенной очутиться в другой, мог просто войти туда. Я уже начал сомневаться, что это обычный храм, хотя внешне ничто не указывало на обратное.

Пройдя мимо, я медленно начал спускаться с холма. Дороги здесь уже не было. Мисс Радклиф рассказала все верно: сюда определенно очень мало кто приходил. Одичавший заброшенный сад все же отчетливо выделялся среди лесных растений: листья яблонь подрагивали на ветках; плоды еще не созрели, цветы уже отцвели; все здесь оказалось тихо, безмолвно; не прилетало ни пчел, ни птиц.

Я прошел еще несколько шагов – и внезапно передо мной словно бы вырос тот самый сарай. Это было совсем невысокое строение, чуть выше человеческого роста, и в дверь приходилось входить нагнув голову. Солнечный свет почти не проникал сюда, путь ему преграждали густые яблоневые листья, словно сплетавшиеся над крышей здания. Мне вдруг почудилось, что их переплетение создано кем-то искусственно, что чьи-то неведомые руки соединили эти ветки и заставили листья лежать друг на друге, создавая свету преграду.

Я прошел несколько шагов, вслушиваясь: ни ветра, ни птичьего пения, ни шороха травы – ничего не слышалось здесь. Даже мои шаги не звучали, словно я наступал не на землю, а на некое воздушное пространство, отделявшее мои ступни от почвы. Здесь была видна едва заметная тропинка, которая подводила ко входу.

Дверь его оказалась закрыта – но не заперта; едва я коснулся ее, как она тихо отошла в сторону, позволяя мне проникнуть в темное помещение, полное ледяной прохлады. По ощущению этот холод показался мне похожим на тот, что источало церковное здание. Поневоле мне пришла в голову мысль о том, что это складское помещение (чем бы оно изначально ни являлось) на самом деле принадлежит не нашему семейству, а церкви… Или же к возведению церкви тоже в свое время приложили руку давние наши предки? Такое весьма возможно…

Я наклонил голову и вошел.

Внутри было темно, и я снова, уже привычно, замер на месте, привыкая к новому, тусклому освещению. Первое впечатление, которое захватило меня в этом помещении, было, таким образом, связано не со звуком и не с картиной, а с запахом. Здесь еле ощутимо пахло чем-то пыльным и вместе с тем сладковатым. Похожий запах испускало и то пальто, что висело в комнате, где некогда обитали старшие братья моей матушки.

Наконец взгляд начал проясняться, и я увидел какие-то продолговатые тюки или поленья, висящие вдоль дальней стены. Слабый свет, проникавший в помещение через открытую дверь, озарял их еле-еле. Медленно-медленно начали вырисовываться передо мной подробности этого зрелища. Я увидел тонкие очертания подвешенных, то, что их окутывало, обволакивало, словно покрывало… Изящно скользившие очертания этих покрывал пересекались, складываясь в диагональные узоры. А там, внизу… В самом низу… Я не поверил собственному взору! Бледным, мертвенным сиянием светились маленькие, совершенно круглые лица мальчиков с опущенными веками и плотно зажатыми губами. Они выглядели как младенцы, свисали ровно – в ряду, как мне показалось, было не менее пятнадцати этих существ – и не шевелились, однако вместе с тем меня не оставляла твердая уверенность в том, что они вовсе не мертвы, что они живы и каким-то образом ждут своего часа.

Я замер – у меня внезапно отнялись руки, ноги, я не мог пошевелиться, хотя душой мечтал только об одном: убежать. У меня пропал голос, я не в состоянии был издать ни единого звука. Не знаю, сколько времени это длилось – несколько секунд или вечность.

Внезапно кое-что изменилось: одна из фигур еле заметно шевельнулась и коснулась другой. Шевельнулись и соседние, и вот уже они все принялись тихо, очень осторожно раскачиваться из стороны в сторону, делая это одновременно и с одинаковым усилием. А потом тот, что находился в центре, начал медленно, едва заметно открывать глаза.

В этот миг ко мне вернулись остатки моей воли. Я развернулся и бросился бежать что было сил. Я мчался не останавливаясь – вниз под гору, потому что так было быстрее, нежели взбираться наверх. Понятия не имею о том, что происходило у меня за спиной. Скорее всего, там ничего не было. Я не бросил назад ни единого взгляда. Ужас гнал меня через рощу, и только значительно позднее я заставил себя повернуть обратно и неспешным уже шагом направиться в сторону дедушкиного дома.

Вечером дед, разумеется, приметил, что я сам не свой, но никаких вопросов не задавал.

Я провел у него в гостях еще несколько дней, однако на улицу старался выходить как можно реже и при первой же возможности вернулся в родной город.

С тех пор мы с ним не виделись. Я не мог заставить себя даже написать ему письмо, не то чтобы навестить. Отец, по счастью, почти ни о чем меня не спрашивал. В те времена его занимали собственные переживания: на работе дела у него пошли скверно, и чем больше он нервничал по этому поводу, пытаясь залить свои печали спиртными напитками, тем хуже и хуже складывались обстоятельства.

Я отдавал себе отчет в том, что, осиротев, скорее всего, останусь неимущим, но судьба была ко мне благосклонна, и отец ушел из жизни хоть и сильно обедневшим, но все же не нищим. Незадолго до смерти он неожиданно спросил: «Как там… старик Эллингтон?»

На краткий миг мне почудилось, что он бредит и что его разумом в полной мере уже управляет смертельная болезнь, но, как выяснилось, я ошибался: хоть он больше и не в силах был подняться с постели, разум его оставался ясным до самых последних минут.

– Вы спрашиваете про деда? – уточнил я. – Но почему он вас вдруг так заинтересовал? Он далеко от нас, и всё это время мы не получали от него никаких известий.

– Да, он такой, – слабо шевельнулись губы отца. – Не пишет писем, не спрашивает о жизни других людей, даже своих близких… Но такое впечатление складывается лишь со стороны, сынок, лишь со стороны, уж поверь мне. Каким-то образом твой дед всегда обладал всеми нужными ему сведениями обо всем, что здесь происходило.

– Как такое могло случиться? – вырвалось у меня. – Отец, вам дурно. Лучше прекратим эти разговоры, они отнимают у вас последние силы.

– У меня и без того уже не осталось никаких сил, – ответил отец немного более громким голосом. – И раз уж я покидаю этот мир, тратить оставшееся мне немногое время на пустое молчание и взгляды в потолок не хочется.

У меня болезненно дернулись губы: в это мгновение отец как будто вернулся к себе прежнему, еще к тем временам, когда матушка была жива и в семье царили мир и покой: я был настолько мал и наивен, что в те дни полагал подобное состояние вечным!

– Сынок, – проговорил отец таким голосом, каким давным-давно обращался ко мне маленькому, – скажи… не случалось ли у тебя странных сновидений? Таких, словно ты переносишься в другое место и против воли отвечаешь на вопросы, которые слышишь как бы издалека, и при том никогда не видишь вопрошающего?

Раньше я никогда не задумывался о подобных вещах, но стоило отцу заговорить об этом, я словно бы из ниоткуда вспомнил несколько похожих случаев. Тогда я счел их просто странными сновидениями, какие порой приходят непонятно почему и мучают человека, пока тот наконец не найдет в себе силы стряхнуть это состояние и вернуться в реальность: какой бы она ни была неприглядной и сколько бы ни заключала в себе трудностей, все ж даже такая выглядит по сравнению с подобным сном чем-то успокаивающим и по меньшей мере понятным.

Особенно остро подобные вещи происходили со мной в те месяцы, когда матушка родила своего последнего ребенка. Я даже кричал по ночам, и родители, глубоко обеспокоенные моим состоянием, в конце концов вынуждены были обратиться к докторам. К несчастью, никакие советы служителей медицины не оказывали на меня должного воздействия. Двое или трое врачей с серьезным видом прописывали мне успокоительные порошки, снотворные отвары, массаж шеи; один, помнится, произнес мрачным многозначительным голосом: «Его спасут только молитвы», после чего отец попросту выставил его из дома и отказался оплачивать ему визит.

Наконец по рекомендации кого-то из матушкиных друзей явился старенький врач с выгоревшими от долгого времени глазами; первое, что он сделал, – вручил отцу визитную карточку, где мелким шрифтом были перечислены бесконечные его заслуги перед человечеством. «Читайте исключительно мое имя, – проговорил он. – Остальное уже не имеет значения. Впрочем, и имя тоже больше не имеет значения». – «В таком случае к чему вы отдали мне эту бумажку?» – осведомился отец, изрядно вымотанный всеми этими визитами и своеобразным – у каждого каким-то особенным – поведением докторов. «Да просто так, – хихикнул старый медик. – Некоторых такая штучка утешает… Вас нет? Хорошо… Это ничего страшного, знаете ли… Кто у вас тут болен?» Он радостно потер руки, словно ожидая получить от хозяев дома какое-то лакомство. Отец сказал сердитым тоном: «Вам разве не сообщили, что нам необходимо оказать помощь нашему сыну?» – «Должно быть, сообщили, – охотно подтвердил старый доктор, – да только я успел обо всем этом забыть… Ну, малыш, иди-ка сюда. Что тебя беспокоит?»

Родители уставились на меня, мама слева, отец – справа. Их молчание давило на меня жуткой тяжестью. Наконец я взял себя в руки и заговорил, мучительно смущаясь от происходящего: «Собственно, ничего такого… Кричу во сне, ну и снятся… всякие страхи». Старик как будто обрадовался услышанному: «Страхи? Страхи? – повторил он несколько раз. – Должно быть, страхи, да… Со страхами, малыш, надо бороться. Поэтому пропишу тебе лекарство, принимай по ложке перед сном. Вы, миссис… э… сможете сварить по рецепту?» – обратился он вдруг к моей матушке. Отец забрал рецепт сам. «Не стоит беспокоить ее, – заявил он. – Я сам все сделаю». – «Это уж как угодно, – охотно подхватил старик. – Рецепт простой, тут исключительно, знаете ли, травы… С годами я совершенно перестал верить в эти порошки и таблетки. Абсолютно не помогают, да. Травы – другое дело. Травы несут в себе много настоящего. Позвольте откланяться».

Он исчез из нашей жизни, и каким-то странным образом пропала и его визитная карточка. Позднее я пытался ее отыскать, чтобы восстановить в памяти его имя, но это мне не удалось. Отец же к тому времени помнил очень немногие подробности, которые сотрясали наше семейство в былые дни.

Полагаю, в силу малодушия я также постарался изгнать из памяти эти сны и все, что было с ними связано, и таким образом убедить себя в том, что они ровным счетом ничего не значат.

Однако на самом деле это было совершенно не так, и в глубине души я об этом догадывался. И вот в тот момент, когда уже уходящий из нашего мира отец заговорил о подобных вещах столь открыто, я ощутил острейшее желание бежать – бежать как можно скорее, чтобы все эти ужасы остались далеко у меня за спиной. Приближающаяся кончина отца и те пугающие откровения, которые вот-вот изойдут из его уст, – все это оказалось чересчур для моей души, но вместе с тем я не решался двинуться с места. Я догадывался: стоит мне убежать и оставить отца наедине с его чудовищными воспоминаниями, – и он покинет этот мир, скончается в полном одиночестве, и, если такое произойдет, моя душа будет терзаться до самой кончины. Поэтому я застыл – неподвижный и готовый принять любую откровенность, любые, самые убийственные в своей жути подробности.

– Поначалу я, как и ты, сынок, – снова раздался голос отца, – считал это обычным сновидением. Твоя матушка становилась слабее с каждым днем, и я, разумеется, очень переживал по этому поводу. Оба твоих братца, как ты знаешь, покинули наш мир, что нанесло ей неизлечимую травму. Она все чаще рыдала – не просыпаясь, прямо во сне, – и несколько раз я слышал, как она твердит: «В том нет моей вины! Я унаследовала эту особенность! Они умерли сами, их никто не убивал!» На третий или четвертый раз, когда она принялась повторять одно и то же, я попытался разбудить ее – но у меня ничего не вышло. Сначала я решил, что достаточно провести рукой по ее волосам – и она тотчас проснется или по крайней мере сменит свои видения на более приятные. Однако ничего подобного не произошло: она продолжала рыдать без слез, вздрагивать и оправдываться перед кем-то незримым. Я принялся трясти ее за плечи, пытался напоить холодной водой – все тщетно. Внезапно я застыл: в моем сознании раздался чей-то сухой, насмешливый голос: «А, пытаешься остановить меня? Отвечай! Как умерли дети? Она все равно будет врать, она ведь женщина!»

Услышав эту фразу, я и сам будто повидался с неким призраком: я узнал и интонацию, и манеру выражаться.

– Это был мистер Эллингтон! – невольно вырвалось у меня. – Мой дед!

– Стало быть, ты тоже слышал подобное, – горестно вздохнул мой отец.

– Я слышал его наяву, не во сне, – возразил я. – При личном общении он разговаривает довольно вежливо… даже ласково, – прибавил я, сам ощущая, насколько странным звучит в подобном разговоре это слово.

– Да, поначалу он таков, но не стоит обольщаться, – отвечал отец. – На самом деле для этого человека все обыкновенные люди… как будто и не люди, а некие низшие существа, о которых не следует беспокоиться. Определенно не доверял он и собственной дочери, которую как будто отпустил «на свободу» – в другой город, подальше от своей семьи.

– Я думаю, он сердился из-за смерти моих братиков, – заметил я.

– Скорее всего, – отозвался отец. – Но с той поры его голос начал являться и мне. Я отвечал вежливо и кратко, по возможности сообщая тестю всю правду: собственно, нам нечего скрывать, сынок, по крайней мере от таких, как мистер Эллингтон!.. Через полгода твоя матушка скончалась, и с той поры мистер Эллингтон приходил в мое сознание в любой момент, когда ему только хотелось. Он расспрашивал меня обо всем: о твоем развитии, о моих мыслях, о том, как обустроена могила твоей матушки и о том, какова была твоя матушка в семейной жизни на самом деле. Порой он злился на меня и твердил, что я защищаю покойницу просто из желания ему навредить… Я говорю тебе обо всем этом, сынок, потому что скоро уйду из нашего мира.

– Отец! – вырвалось у меня. – Так по этой ужасной причине вы употребляли напитки…

Я кашлянул и замолчал.

Отец ответил просто:

– Да. Но если это и помогало, то в очень незначительной мере. Твой дед в любом случае мог добраться до самых глубоких и затаенных моих воспоминаний и вволю прогуляться там. Порой мне казалось, что он топчет мою голову в самом прямом смысле слова, и я просыпался с такой болью в висках, что никакое лекарство не оказывало на нее воздействия.

– Хотите сказать, в скором времени все это начнется и со мной? – спросил я.

Отец безмолвно кивнул.

Я задумался, и наше молчание длилось довольно долго.

– Полагаю, со мной все будет происходить не настолько тяжко, – выговорил я наконец, в глубине души сильно сомневаясь, однако, в сказанном. – Ведь мы с мистером Эллингтоном как-никак родственники. К тому же я мужчина, а мужчины, как он в свое время заявил, лгать не умеют – в отличие от женщин. Подозреваю, по этой причине он и не доверял моей матушке…

– Что бы там ни происходило… – выдохнул мой отец, но завершить фразу уже не смог.

Я провел с ним последний час, держа его за руку, но думая совершенно о другом. Полагаю, ему это было уже безразлично.

В ночь перед похоронами рядом со мной неотлучно находился наш священник, молодой мужчина с блестящими, с любопытством бегающими глазами. Пришла в дом также и его благочестивая супруга, рыхлая и молчаливая дама, занимавшаяся в основном уборкой в кухне и отцовской комнате. Время от времени она чрезвычайно шумно и тяжко вздыхала – только этот звук и давал нам знать о ее присутствии.

Несмотря на то что я находился в комнате не один, ничто не могло удержать меня от беспробудного сна, в который я внезапно провалился, – определенно это произошло против моей воли. Позднее мне рассказывали, что трясли меня за плечи, подносили к моему носу пропитанный ароматом платок, пытались влить холодную воду в мои неподвижные охладевшие губы – однако все попытки привести меня в чувство оказались бессильны.

Какая-то часть моего сознания была в точности осведомлена, что я нахожусь в том самом доме, где только что отошел в мир иной мой отец, и что завтра предстоит погребальный обряд. Но другой частью сознания, гораздо более сильной и активной, я пребывал совершенно в ином месте. Это был, как я почти сразу понял, Саут-Этчесон, и, стало быть, я как бы проделал путь на север от родного мне Кингстауна. Я узнавал пейзажи, открывшиеся передо мной, строения, которыми любовался в бытность свою подростком, увидел и высокий холм, заросший деревьями – за эти годы они определенно сделались выше и еще больше одичали, закрывая половину храма своими густыми ветвями… Вот я миновал холм и прошел по улице, которая, как я знал, приведет меня в нужное место.

Дом моего деда, вот он. Такой же чистый, сверкающий, как будто новый, как и восемь лет назад, когда я появился тут в первый и последний раз.

Я не стучал в дверь и не спрашивал дозволения, поскольку был вызван какими-то необоримыми силами, которые столь откровенно желали меня видеть. За входом меня окутала тьма, но почти сразу вспыхнул свет. Сюда провели наконец электричество. Дед был против «новшеств», однако либо в последние годы сдался перед надвигающимся прогрессом, либо же подчинился чьей-то воле. Воле кого-то, с кем он не имел сил бороться.

Передо мной стоял мужчина, очень худой и высоченного роста. Он странно был одет – в нечто наподобие плаща, опускавшегося с его плеч до самого пола. Под плащом просвечивала одежда, обычные рабочие штаны и рубаха, насколько я мог разобраться.

– А, явился! – произнес он и рассмеялся тонким скрипучим голосом, проникающим до самых костей. – Пришел все-таки! Ну, входи, входи, племянник.

Я сделал еще несколько шагов, и меня окутало странным запахом – не то кислого молока, не то потного тела.

– Дядя Эллингтон! – воскликнул я, и встретивший меня человек вновь разразился смехом.

– «Дядя»! «Эллингтон»! – повторил он, сотрясаясь от непонятного мне веселья.

– Пусть войдет! – раздался властный голос деда.

Я сделал несколько шагов, отстранив моего дядюшку, и очутился в той самой столовой, где некогда мы с дедом проводили время. Там ничего не изменилось за исключением того, что туда поставили большую кровать. Дед лежал на ней – его тело выглядело крошечным на этой огромной постели.

– Подойди, – приказал он. По крайней мере, манера говорить у него осталась прежней. – Слушай меня, – продолжил он, когда я остановился в двух шагах от него. – Все мое имущество будет принадлежать тебе. Ты хорошо понял? Я уйду из этого мира прежде, чем ты доберешься до Саут-Этчесона. Даже если ты выйдешь из своего дома сейчас и немедля направишься сюда, ты все равно опоздаешь.

– Сейчас я хороню отца… – начал было я, но из прихожей донесся пронзительный смех моего дядюшки, и дед тоже с трудом растянул губы в улыбке.

– Отец твой, разумеется, старался… по мере своих ничтожных сил, – сказал дед. – Но ведь ничего у него не получилось. Уморил двоих сыновей… Как так можно? А? Есть у тебя какие-либо соображения на сей счет?

– В каком смысле – «уморил»? – не понял я. – Батюшка всегда заботился о семье, насколько мог, и беспокоился о здоровье матушки и моих братьев…

– Похоже, тебе неизвестно значение слова «уморил»? – язвительным тоном вопросил дед. Казалось, он полон сил и здоровья, так решительно и энергично звучал его голос.

– Значение слова мне известно, – с некоторой досадой возразил я, – но, честно говоря, я совершенно не понимаю, какое отношение это имеет к действиям моего покойного отца. Повторяю: он неизменно был добрым, заботливым, чему лично я являюсь свидетелем…

– Так ты ничего не знаешь, – прошипел дед и повысил голос: – Джейден Мэйсон, подойди-ка сюда поближе. Не стой в отдалении, прими участие в семейной беседе.

Я понял, что он обращается к тому человеку, которого я встретил возле входа.

Нехотя, ворча на ходу и цепляясь плечами за стену, Джейден Мэйсон прошел в комнату и приблизился ко мне.

– Повернись к свету, быстро! – прикрикнул дед, видя, что Джейден колеблется. – А ты, бедный мой сирота, гляди на своего дядюшку, гляди пристально. Глаз не отводи и не воображай, будто все это снится тебе в кошмарном сне и скоро священник так эффективно подует тебе в нос или намочит твои глазки, что ты придешь в себя.

Я был оскорблен до мозга костей – в тот момент я слишком хорошо понял, что означает это выражение, – но вместе с тем не имел ни малейшей возможности возразить. Это был не мой сон, понял я в тот самый момент. Я находился в чьем-то чужом сновидении и потому был здесь абсолютно бесправен.

Я повернулся к моему дядюшке, который был выше меня ростом по меньшей мере на полторы головы, и поднял на него взгляд.

Не знаю, какие внутренние силы удержали меня от истошного вопля! Я увидел младенческое лицо, на котором пылали яростные, нечеловеческие глаза – они были абсолютно круглой формы и лишены белков. Черного цвета, блестящие, они напоминали угли, но вместе с тем я ощущал их бешеный взор. Так глядели бы, наверное, глаза, состоящие из одного сплошного зрачка, – пришло мне на ум.

В тот же миг в мой разум пришли давние воспоминания, которые я так тщетно пытался изгнать: горячий, слишком ясный день в этом городке, прогулка до церкви и далее вниз, к странному строению, где находились «ангелы» – по выражению мисс Раккуэль Радклиф, – и затем тот миг, когда один из подвешенных вниз головой начал открывать глаза…

Думаю, Джейдену тоже припомнился тот момент, потому что он широко, ехидно распахнул свой безгубый рот, в котором теснились тонкие острые зубы. А между тем его лицо по-прежнему оставалось подобным младенческому – только вот в эти мгновения из него полностью исчезло все человеческое.

– Помнишь меня? – тонким голосом проговорил он. – Ты ведь хорошо помнишь меня? Ты же ходил навестить меня! Ты ходил меня навестить, я помню это, помню!..

– А где… Где остальные? – вырвалось у меня. На самом деле я совершенно не хотел знать ничего подобного, и мой собственный разум противился подобному разговору, но какая-то иная воля заставила меня задать этот вопрос.

– Не все выживают, – кратко ответил Джейден. – О, не все… Но все же нас достаточно много для того, чтобы хоть кто-то остался на этой земле.

– Теперь ты понял, что происходило в твоей семье? – проговорил дед. – Старший сын родился у твоей матушки мертвым, но, глядя на его тело, она почти мгновенно догадалась, в каком обличье он появился на свет. Возможно, поэтому она и сумела пережить это обстоятельство, хотя кто знает этих женщин! Они производят на свет детей и относятся к ним совершенно не так, как мужчины: они способны забыть об одном плоде после того, как у них появляется другой…

Я скрипнул зубами, и Джейден снова рассмеялся.

– Ты похож на человека, – сказал он.

– Помалкивай об этом! – рявкнул дед. – Разумеется, кто-то должен быть похож и на человека… Но третий ребенок у нее опять оказался весьма необычным с точки зрения горожанина, не так ли?

– Ни о чем подобном мне никогда не говорили, – признался я. – Но жизнь тогда действительно переменилась. Мама часами находилась в детской, совершенно меня забросила, вся была занята исключительно младенцем. И если для меня нанимали кормилицу и няньку, то этого сына матушка пыталась выходить сама. Отец… О боже, мой отец! Полагаю, поначалу он ни о чем не подозревал, ведь на лице младенца очевидно незаметна эта разница между нормальным мальчиком и странным уродом, чье происхождение неестественно для рода человеческого…

Я невольно покосился в сторону своего дяди, который хмыкнул, но промолчал.

– Однако матушка – она, несомненно, поняла все с первого мгновения, – заключил я. – И потому была настолько напугана и несчастна.

– Полагаешь, она этого жуткого младенца и убила? – осведомился дед так просто, словно речь шла об обыденном событии.

Я покачал головой.

– Понятия не имею, что там произошло. Как-то среди ночи матушка выбежала из комнаты и принялась кричать и плакать, ударяясь головой о стену, словно безумная. Это разбудило всех обитателей дома. Отец вошел туда – и выскочил почти мгновенно. Я видел по его лицу, что он потрясен до глубины души. Это выражение ужаса и дикого изумления впоследствии оставалось в его чертах всю жизнь. Он схватил меня за плечи, встряхнул и шепотом произнес: «Никогда! Слышишь – никогда не задавай вопросы о своем умершем брате!» Я только кивал головой, но ничего не понимал. Одно мне было ясно: в семье произошло неописуемое бедствие. Когда через полгода матушка ушла из нашей жизни…

– Она точно умерла? – перебил меня дядя.

Мне оставалось лишь кивнуть, ведь я присутствовал на ее похоронах и провожал в последний путь так же явственно, как делал это сейчас с отцом.

– Что ж, – проговорил дед, словно подводя итог всему сказанному, – чему быть, того не миновать.

– Дедушка, – с трудом вымолвил я, – что случилось со вторым матушкиным братом? Я так и не добился ответа в прошлый раз.

– Так ли это важно? – ответил дед. По его лицу я понял, что он удивлен, и понял также, что вопрос я задал по собственной воле, а не подчиняясь приказаниям тех, кто привлек меня в эти края вопреки моему состоянию.

В тот же миг передо мной все потемнело, и внезапно я открыл глаза в полутьме. Священник натирал мои виски уксусом, а его супруга стояла рядом и бубнила под нос.

Произошло все ровно так, как говорил мой дед: вскоре после похорон отца мне доставили телеграмму с сообщением о кончине моего любящего дедушки, который оставил все свое имущество лично мне. О тех странностях, что могут ожидать меня в имении деда, я боялся даже предполагать, однако никаких возможностей отказаться от предложенного состояния у меня не имелось: отец потерял практически все свои доходы, и от него мне досталось только жилье, откровенно требующее ремонта и, насколько я припоминаю, уже однажды заложенное.

Таким образом, выбора не было, и вскоре я отделался от того немногого, что оставалось у меня в Кингстауне, и отправился в Саут-Этчесон, смутно предвидя многочисленные тяжелые последствия этой поездки. Про себя я решил, что продам дедовский дом и уеду из Саут-Этчесона как можно скорее. Найду себе жилье где-нибудь в Нью-Бедфорде, а то и в Провиденсе. Однако вместе с тем где-то глубоко под этими бодрящими мыслями копошились другие, тяжелые и страшные, и они навевали на меня глубокую тоску – не постоянную, а как бы наплывами, волнами: что-то в моей душе подсказывало, что я приму однозначное решение и в конце концов останусь в Саут-Этчесоне навсегда.

«Меня ничто не держит! – сказал я самому себе. – Нужно лишь напрячь волю и избавиться от этой тяжести… И еще, – добавил я, – похоже, мне не следует обзаводиться семьей, чтобы не продолжать наш проклятый род на этом свете».

Подобные планы поддерживали меня и заставляли по крайней мере избавляться от страха, пока поезд, а затем и нанятый автомобиль двигались по дороге в сторону малого города.

Прибыв туда, я остановился в недоумении. Небольшой чемодан – все, что я забрал с собой из дома в новую жизнь, – я поставил на землю себе под ноги. Я совершенно не узнавал картину, открывшуюся передо мной. Нынешний Саут-Этчесон даже близко не был похож ни на город моих детских воспоминаний, ни на место, где совсем недавно я побывал в своем странном, слишком реалистическом сне.

Это был самый обыкновенный, грязноватый провинциальный город. В центре его, правда, имелось несколько хорошо возведенных и недавно покрашенных двухэтажных домов с красивыми окнами, но преимущественно то были убогие строения, похожие на коробки или ящики, сложенные из старого кирпича или еще более старых древесных стволов. Большая центральная улица была замощена, и по ней можно было ходить в любую погоду, но большинство улиц представляли собой нечто вроде лесных троп, и, не сомневаюсь, при сильном дожде там легко можно было погрузиться в грязную жижу едва ли не по колено, а то и вовсе упасть со всеми вытекающими из этого последствиями.

Я не верил своим глазам. Как такое возможно? Не в силах разрешить этот вопрос, я решил для начала дойти до дедовского дома и попробовать разобраться там.

То и дело моросил дождь, было пасмурно; свет падал не яркий, а какой-то неизбывно-печальный, словно весь мир грустил о моей семейной утрате. Наконец вырос передо мной и тот давно знакомый дом. Он выглядел почти таким же, каким оставался в моей детской памяти: прочным, тщательно и красиво выстроенным, но вместе с тем вовсе не новым «с иголочки», как виделось мне в былые годы.

У ворот меня встретила пожилая женщина – должно быть, знала о моем скором приезде и ждала, вычислив время пути, которое я проделаю от поезда до самого подъезда.

– Мисс Раккуэль Радклиф? – неуверенно спросил я, поскольку сомневался, та ли это дама, которая прибиралась в жилище моего деда и рассказывала мне о здешних чудесах.

Она всплеснула руками.

– Ах, молодой мистер Эллингтон! – вскричала она. – Вы помните меня! Вот так чудеса, поистине так чудеса! – Она закачала головой и всхлипнула. – Такие перемены, молодой мистер Эллингтон, такие ужасные перемены! Ваш дедушка отошел в мир иной, о чем вы, разумеется, знаете… Он ведь был таким превосходным человеком! Что теперь будет? Вам понадобится еще моя работа или вы отыщете себе молодую девушку… или вы, простите, что задаю такой вопрос, уже женаты?

– Нет, мисс Раккуэль Радклиф, я совершенно не женат, – едва заметно улыбнулся я. – И если у вас имеются время и силы по-прежнему вести здесь хозяйство, был бы рад вашей помощи…

– На первых порах, мистер Эллингтон, на первых порах! – подхватила она горячо. – Потом-то, конечно, вы отыщете себе здесь молодую девушку, но пока этого не случилось…

Внезапно дождь начал идти сильнее – скажем так, чувствительнее, – и мы оба вбежали в дом.

– Тут никого нет? – спросил я, заранее опасаясь увидеть своего дядю.

– Нет, мистер Эллингтон, ни души, если не считать нас с вами.

– А дядя мой… такой, странный… он сюда не приходил? – решился я задать вопрос.

Она сморщилась.

– Какой еще «дядя»!.. Верно говорите – у мистера Эллингтона-старшего было несколько сыновей. Однако не поверите – не могу вспомнить с точностью, сколько. Все они были слишком похожи между собой, а на просьбу представиться и назвать имя только широко раскрывали рот да хохотали эдак визгливо, как капризные дети… Полагаю, их было двое или даже один. А в последние годы, надо полагать, и ни одного. Такие мужчины, знаете ли, предпочитают не сидеть на одном месте… Самого-то мистера Эллингтона я никогда о таких вещах спрашивать не решалась.

– Почему? – удивился я.

– Потому! – Она дернула плечами. – Все вам сказать? Иное может звучать неприлично!

– Думаете, кто-то из них незаконный? – спросил я. Все же мне хотелось бы знать, что моя мать обладала иным происхождением, нежели эти странные создания, лишь отдаленно похожие на людей.

– Ничего я не думаю! – в сердцах произнесла мисс Радклиф, и я решил поскорее переместить беседу на более пристойную тему.

– Эти странные создания – они ведь жили там… за церковью? – спросил я, памятуя свое жуткое путешествие в детские годы.

– За церковью? – Моя собеседница с откровенным удивлением подняла брови. – Да разве там есть какое-то жилье? Господь с вами, мистер Эллингтон, там никакого здания-то и нет. Может, было когда-то, в незапамятные времена, потому что деревья там растут не лесные, на чей-то сад похоже, но только на давно заброшенный. А дома никакого нет.

– Помилуйте, мисс Радклиф, разве вы не говорили мне о Божьем благословении или о чем-то подобном? – не выдержал я.

Она махнула рукой.

– В толк никак не возьму я, о чем таком вы вспоминаете… У подростков вашего возраста странные бывают фантазии. Мечтали, небось, о чем-нибудь для вашего возраста подходящем, о девочке там или о хорошей карьере, вот на ум и пришло благословение. – Она покачала головой. – Идемте, к вашему приезду я приготовила обед. Дальше уж сами будете разбираться. Дед ваш до последних дней ходил в трактир здесь неподалеку, возиться на кухне не любил – разве что печь затопит, когда холодно… Привыкнете, – добавила она и не стала ничего больше объяснять.

Вечер прошел спокойно – и я бы даже сказал «скучно», если бы не постоянное ожидание чего-то неестественного, быть может, пугающего, которое не оставляло меня ни на мгновение. Честно говоря, я бы предпочел скуку – она не так выматывает и без того не слишком большую энергию. То и дело мне чудилось, что я вот-вот встречу деда – не такого, каким он пришел ко мне в последнем сновидении, но такого, с каким я встречался восемь лет назад. Необъяснимое душевное состояние мучительно выматывало меня, я устал почти смертельно и нуждался в срочном отдыхе, однако и заснуть совершенно не мог, каждое мгновение вздрагивая от нарастающего страха. Страх этот, никак не связанный с происходящим, меня не отпускал, и постепенно я начал отмечать его особенности: вот он, едва заметный, начинает возрастать, я чувствую, как мои виски сдавливает какая-то незримая, никакой внешней причиной не вызванная сила; затем немеют мои похолодевшие руки – и внезапно какой-то звук, мельчайший, еле слышный и в обычном состоянии никак не привлекающий к себе внимания, буквально пронзает мою душу острым кинжалом. Как ни странно, сразу после этого ужас, с которым почти невозможно продолжать оставаться живым, отпускал меня – на короткое время, однако ж затем вновь начинал копошиться где-то в самых темных, непостижимых недрах моей истерзанной души.

Наконец я все-таки сумел заснуть. Усталость взяла свое и увлекла меня в бездны, где не существовало ни прошлого, ни настоящего; я попросту исчез из осознаваемого мира.

Не могу определить, как долго это длилось, однако полагаю, что оборвалось слишком быстро. Внезапно я распахнул глаза, терзаемый таким приступом дикого страха, какого еще не испытывал. Рядом со мной определенно кто-то находился; я понял это потому, что в темной комнате покачивалась еще более черная тень. Я даже не пытался вскрикнуть – мое горло перехватило с такой силой, что я едва не задохнулся.

Неожиданно все изменилось. Меня как будто вернули в обыденную жизнь, где у каждого звука, каждого запаха или движения имелось совершенно простое, разумное объяснение. Черная тень наклонилась над столом, чем-то щелкнула… и загорелась настольная лампа.

Тотчас вся комната озарилась мягким светом и приняла совершенно привычный для человеческого взгляда вид. Находившееся ближе к лампе кресло, стоявшее возле столика, было хорошо освещено, я видел лежащий на нем чуть смятый теплый плед. Далее, уже более сумрачно, виднелась стена и небольшая картина на ней, где были изображены дерево и стоящая под ним человеческая фигура в развевающемся под порывом ветра пиджаке, небрежно наброшенном на плечи. Свет отражался в оконном стекле, преграждающем вход черной ночи в старую спальню, доставшуюся мне по наследству вместе со всеми кошмарами, что в ней затаились.

Тот, кто зажег лампу, преспокойно уселся в кресло, и я наконец узнал лицо своего дяди, Джейдена Мэйсона Эллингтона. Оно было непропорционально маленьким по сравнению с преувеличенно рослым телом с узкими плечами и чрезмерно широкими бедрами. Находясь в отцовском доме, он, должно быть, чувствовал себя свободно, потому что расселся, широко расставив ноги… и мне показалось, что их не две, а четыре. Две лишние ноги, расположенные внутри основных, были чрезмерно тонкими, похожими на палки. Суставы, торчащие плоскими окружностями, соединяли их и словно бы вынуждали двигаться, и пока он плотно сидел, расставив внешние ноги, эти внутренние непрестанно шевелились и покачивались.

Я поневоле отвел взгляд, чем нимало не смутил его.

– Давно приехал? – осведомился Джейден.

– Сегодня днем, – ответил я.

– Еда осталась?

– Не знаю… Поищите на кухне. Приходила мисс Радклиф, она наверняка приготовила больше, чем подавала вечером на стол.

Разговор велся о совершенно обыденных вещах, но вместе с тем я отдавал себе отчет в том, что нахожусь в некоем странном мире: до конца я так и не понял, было ли это видение или же все происходило на самом деле.

– Ясно, – произнес Джейден, однако не сдвинулся с места. – Тебе же сообщили твои обязанности?

– О чем вы? – Теперь я сидел на кровати, закутавшись в одеяло. После бессонной ночи, наполненной необъяснимыми страхами, меня трясло от холода, но на Джейдена это, кажется, не производило ни малейшего впечатления. Во всяком случае, он даже не поинтересовался моим самочувствием.

– Я о твоих обязанностях, – немного раздраженным тоном повторил Джейден. – Ты должен меня кормить. – Он отвел глаза и уставился в окно, где ровным счетом ничего не было видно, а затем внезапным рывком повернулся ко мне и прошипел: – Не вздумай продавать этот дом и сбегать в какой-то другой город, слышишь? Не рассчитывай скрыться – я чую кровь, которая принадлежит нашему семейству, я чую ее издалека!

– О чем вы говорите, дядя? – не выдержал я. – По какому праву вы вообще намерены распоряжаться моим будущим? Вашего имени нет в завещании деда – полагаю, кстати, что нет его ни в одном из официальных документов этого города. Следовательно, ваша жизнь, если она в какой-то мере зависит от моих решений, связана исключительно с моей доброй волей. Так постарайтесь же по крайней мере добиться моего расположения, а не…

Он завизжал. Я так и не понял, смех это был или вопль ярости: подобных звуков я раньше никогда не слышал. Пронзительный, бесконечно тонкий вопль проникал через уши в самую глубину моего мозга и словно выжигал там какие-то непостижимые знаки. Мое тело содрогалось, как будто пыталось дать некий бессловесный ответ на эти призывы. Затем все стихло, и на миг меня охватил ужас при мысли о том, что я оглох.

– Твоя мать, – прошипел голос у меня в ушах. Джейден по-прежнему сидел в кресле в некотором отдалении от меня, однако теперь я слышал его голос как будто внутри себя – словно это были не звучащие со стороны фразы, а мои собственные личные мысли. – Твоя мать, Ар-тур Фи-липс Эт-вуд… – Мое имя прозвучало по слогам, словно являло собой некую второсортную насмешку, хотя при других обстоятельствах я имел обыкновение гордиться им. – Твоя мать, мис-сис Эт-вуд, малыш Ар-тур Фил-липс… добрая женщина, не так ли? Она так сильно заботилась о собственных детях… Тебя-то она не трогала, потому что ты родился тем, что принято именовать человеком, но что касается твоих братьев… Ты никогда не спрашивал отца, что случилось с младшим, с тем, который умер незадолго до ее смерти?

– Случается, младенцы не выдерживают жизни на этом свете, – сказал я. – Не такое уж редкое явление, чтобы задавать вопросы и без того печалящимся родителям.

– Она попросту его съела, – произнес Джейден почти обыкновенным человечьим голосом, так, как говорят о чем-то само собой разумеющемся. Но внезапно голос этот снова взвился до почти оглушительных высоченных нот. – Съела, говорю тебе, съела, съела!.. Она не могла больше отказывать себе в питании человечьей кровью. Она теряла всякие силы, ее охватывал смертельный ужас, непобедимый, такой сокрушающий, какого никогда не ведают обыкновенные люди… В смертельной хвори человек бессилен, он сперва заболевает, потом отдает свою жизнь неведомо кому. Мы же другие: чем сильнее гложет нас близость смерти, тем больше в нас мощи и ярости. Твоя мать боролась с собой до последнего, но в тот миг она не смогла себя удерживать и впилась зубами прямо в горло своему сыну… Уверен, она говорила себе, что он в любом случае не выживет в вашем человечьем мире, так пусть хотя бы спасет жизнь своей матери, отсрочит ее голодную смерть, позволит ей вырастить своего человечьего отпрыска. Но кто-то увидел ее кусающей горло младенцу, – быть может, твой отец, а? Такое в голову не приходило?

Я молчал. Когда Джейден начал говорить все это, я внезапно осознал, что он произносит вслух те самые мысли, что мучили меня все эти долгие годы. Может быть, мою мать, перекусывающую горло младенцу, видел в те минуты я сам – и сперва мое сознание отказалось верить увиденному, а позднее отказалось хранить эти впечатления в памяти.

– Похоже, я угадал! – сказал Джейден, почесывая бок. – Что ж, не повторяй судьбу своего братца, Ар-тур… – Он зевнул и снова глянул в окно. Там по-прежнему стояла темень, однако Джейден, похоже, что-то заметил, потому что беспокойно шевельнулся.

– Такого просто не может быть, – выдавил я из себя.

– О, лучше бы для тебя поверить мне, – возразил Джейден. – Такие, как я, никогда не лгут. Нам это просто не требуется. Люди нередко используют неправду просто потому, что слабы или не могут иным способом добиться желаемого, но мы не похожи на вас в этом.

Я хотел было что-то сказать ему… и в этот момент распахнул глаза.

Окно посерело, оттуда сочился свет. Лампа была потушена, в комнате никого не было. Я сел в постели. Голова раскалывалась от боли.

Что это было? Снова болезненный сон? Видение, подобное тому, что постигло меня в ту ужасную ночь накануне похорон моего отца? Действительно ли существует на белом свете это странное создание – Джейден Мэйсон Эллингтон – или же он является мне лишь в беспокойных снах?

Я спустился вниз. Во всем доме царила мертвая тишина. Я раскрыл дверь – в помещение хлынул утренний воздух, прохладный и влажный; ночью шел дождь.

Сегодня мне предстояла встреча с юристом, официальное оформление наследства, чтение важных документов и решающие подписи с печатями. Нужно было подготовиться: подобрать соответствующий костюм, причесать волосы, отработать невозмутимое выражение лица и правильную осанку, ведь я единственный внук и законный наследник уважаемого в городе человека.

История о том, как я получил в законное наследство дедушкину собственность, слишком малоинтересна – прежде всего потому, что все произошло чрезвычайно быстро, без единого сомнения или какой-либо двусмысленности. Дед оставил своему единственному внуку абсолютно все имеющееся у него имущество. Как я и предполагал, ни в одной из бумаг ни слова не говорилось об оставшемся после него сыне – или нескольких сыновьях. Старичку юристу, который со скучным лицом оформлял на меня документы, я задал вопрос о других родственниках покойного деда. По всей вероятности, почтенный господин этот видел в своей жизни абсолютно все ситуации, которые складываются в человеческих судьбах, и удивить его было поистине невозможно. С его точки зрения, надо полагать, я был слишком молод и еще не утратил пагубную привычку с излишней остротой восприятия реагировать на какие-то вполне обыденные жизненные обстоятельства.

– Другие сыновья? – проговорил он, заканчивая свою подпись красиво, пышными завитушками и поднимая на меня выцветшие, некогда голубые, а нынче почти белые глаза. – Нет, мистер Этвуд, насколько мне известно, никаких других отпрысков покойный мистер Эллингтон не изволил оставить. Исключительно ваша матушка, мир ее праху, являлась его выжившим ребенком, следовательно, составленное им завещание вполне справедливо и разумно определяет ваше право владения имуществом – за исключением той небольшой доли, которую он завещал здешней церкви.

– Если бы он позабыл это сделать, – заверил его я, – я сам бы совершил это пожертвование.

– Весьма разумно, мистер Этвуд, чрезвычайно разумно, – поддержал меня юрист и снова окунулся с носом в документы.

Приблизительно минут десять он раскладывал бумаги, в которых содержались полезные сведения о моей обретенной собственности, после чего вложил их в красивую папку и с торжественным видом поднялся со своего кресла.

Встал и я.

Вручая мне эти бумаги, старичок юрист отвесил мне небольшой, полный достоинства поклон. Его лицо сияло так, словно это он получил гору наследства и отныне может вести оставшуюся жизнь в полном довольстве, решительно ничего ради этого не делая.

– Поздравляю вас, мистер Эллингтон, – произнес он. – Отныне вы полноправный житель нашего городка и, смею надеяться, оставите здесь такой же яркий, незабываемый след, как ваш законный предок, покойный мистер Эллингтон… – Внезапно он замер и закашлялся. Его лицо покраснело от напряжения, несколько раз он моргнул, чуть опустил голову и добавил: – Прошу прощения, мистер Этвуд. Сам не знаю, что на меня накатило, коль скоро я имел неосторожность назвать вас мистером Эллингтоном…

– Полагаю, всему виной мое исключительное сходство с дедушкой, – мягко, насколько это было возможно, ответил я.

– Еще раз извините, мистер Этвуд, – повторил старичок. – Это, право, впервые за всю мою практику – чтобы я путал имена клиентов… Подобного раньше никогда не случалось. Полагаю, причина в том, что ваш дедушка был моим клиентом в течение многих лет. Да, полагаю, что именно в этом.

– Благодарю вас за всю проделанную работу, – вот и все, что я мог ему на это сказать. Подержав в руках бумаги, я снова вручил их старичку юристу и попросил поместить их в фирме, взяв на себя всю ответственность за их сохранение. Юрист дал мне священную клятву именно так и поступить, и, ответив на сердечное рукопожатие маленькой, мягкой, шероховатой от старости руки, я покинул юридическую контору и направился в сторону дома.

Однако на половине пути я внезапно переменил решение.

Перед моими глазами неуклонно вырастала гора, увенчанная силуэтом местной церкви. Я прошелся по нескольким улицам, вспоминая о том, какая же из них ведет наверх, постепенно превращаясь в дорогу к мрачному, вечно ледяному храму. Наконец я нашел тот старый путь, по которому прошел много лет назад, и начал подниматься. Шаг за шагом я возносился над городком; дома на улицах внизу делались все меньше, а церковь вырастала передо мной с каждой минутой. И вот я уже стою перед ней, заслоняющей все небеса своими темными стенами.

Я протянул руку и коснулся камней. По давним временам я помнил это ледяное прикосновение, но на сей раз ничего подобного не произошло: камень был на ощупь как обычный камень, не холоднее и не теплее, чем это бывает в таких ситуациях.

Я обошел церковь кругом. На подоконнике одного из окон стояли довольно чахлые, но все же совершенно обычные живые цветы – из тех, что местные пожилые дамы любят выращивать в собственных жилищах.

Внутри было темно, но дверь не запирали, и я невольно поддался соблазну и вошел. Если я действительно превращусь в достопочтенного местного жителя, достойного наследника всеми уважаемого предка, то посещение этого места сделается для меня такой же необходимостью, как вечерние прогулки, участие в благотворительности и, по всей видимости, визиты к некоторым господам. Кроме того, от меня будут ждать женитьбы, поэтому заранее следует обдумать, каким образом отделаться от столь нежелательных предложений. В том, что мне начнут навязывать одну прекрасную даму за другой, я не сомневался.

Внутри церковь выглядела строго – сиденья, разложенные на них истрепанные, довольно убогие на вид молитвенники, на окнах – ни одного занавеса, на стенах – две картины: одна изображала распятие, другая представляла собой старый, почти выцветший плакат, объявлявший о каком-то давно прошедшем мероприятии. Сколько я ни старался, ничего не мог там разобрать, только несколько букв и кусок мужского профиля с торчащим носом и прижатым к голове ухом невероятного размера.

Я сел на одну из скамеек поближе к выходу, словно для меня в тот миг не было ничего важнее, чем привыкнуть к этому месту и чувствовать себя здесь свободно. Скамейка оказалась невероятно жесткой и холодной, ее как будто нарочно заполнили льдом. Я поскорее встал, опасаясь простуды: знакомство со здешними врачами определенно не входило в мои планы.

Медленно, осторожными шагами, по неизвестной мне самому причине стараясь не шуметь, я покинул церковь. Снаружи было теплее, чем внутри здания, и я с облегчением втянул в легкие воздух.

Дальнейший путь вел с холма вниз… к тому одичавшему саду, что окружал выстроенное некогда неведомо кем строение, где когда-то я видел висящих вниз головой, словно коконы, странных существ… одно из которых, именуясь моим дядей, являлось ко мне не то во сне, не то наяву.

Мисс Раккуэль Радклиф заверяла меня, что в этом бывшем саду никаких строений не существует и в помине, но так ли это на самом деле? Почему-то я не сомневался в том, что если сама она здесь и бывала, то в незапамятные времена и в лучшем случае может лишь предполагать, что строение за минувшие годы полностью разрушилось.

Значительно позднее мне пришла в голову мысль о том, что, возможно, и старое строение, похожее на сарай (однако сарай ли это на самом деле?), и пребывавших в нем существ в состоянии были видеть лишь мой отец и я (а в былые времена, надо полагать, и моя матушка). Прочие же люди были лишены подобной возможности и совершенно искренне считали заброшенный сад пустым.

Впрочем, я так до конца и не выяснил, так ли это было на самом деле.

В любом случае, когда я остановился посреди сада, тяжело дыша и стараясь подавить в себе страхи, возродившиеся внутри моей души с прежней отчаянной силой, здание сарая находилось прямо передо мной. За минувшие годы оно ничуть не пострадало и не изменилось, и все так же дверь стояла приоткрытой – как будто пребывала в том самом положении, в котором я ее оставил, убегая отсюда в давние годы.

– Артур Филлипс Этвуд Эллингтон, – обратился я сам к себе, – ты уже взрослый и в состоянии войти туда.

Я решил взять вторую фамилию – все равно Этвудом меня здесь никто называть не станет. Через пару дней вернусь к юристу и закажу новые документы, фиксирующие данный факт.

Дверь как будто покачнулась, хотя здесь стояло безветрие. Я тряхнул головой, стараясь избавиться от суеверия и детских страхов. Если у меня имеются братья нечеловеческого происхождения, это, конечно, неприятно, создает определенные трудности, но, по всей вероятности, бояться такого не следует. Подобно тому, как Джейден подчинялся моему дедушке и, возможно, по-своему заботился о нем, он станет подчиняться мне и выполнять мои приказания.

С этой мыслью я поспешно вошел внутрь помещения.

Там не обнаружилось никого и ничего. На том месте, где я когда-то видел странных существ, зияла пустота. Под потолком тянулась балка – ее я помнил, но на ней не осталось даже следов. Зато благодаря отсутствию этих свисающих с балки качающихся фигур я заметил большой сундук, стоящий у самой дальней стены. Сундук был чрезвычайно старым, возможно даже привезенным в давние времена откуда-нибудь из Англии кем-то из наших давних-давних предков. Он был изрисован человеческими фигурами: мужчины и женщины, одетые в древние одеяния, ходили взад-вперед, здоровались, касались руками плеч друг друга, расставались. Возможно, это были одни и те же персонажи, нарисованные несколько раз, пришло мне в голову. В любом случае изображение казалось примитивным и несущим в себе невыразимую древность, навевающую глубочайшую тоску.

Я подошел ближе и коснулся рукой крышки. Сундук не был заперт, однако это меня в тот момент уже не удивляло: по всей видимости, дед хорошо знал, какое впечатление производит старое здание и хранящиеся в нем предметы на обитателей Саут-Этчесона, поэтому не дал себе труда что-то здесь запечатывать.

В сундуке находились по преимуществу бумаги – письма, какие-то рукописи, несколько газетных вырезок и газетных номеров, где были обведены красными чернилами отдельные статьи. Еще ниже находились широкий старый блокнот, исписанный невнятным почерком, и два пиджака, на которых я также, к своему величайшему изумлению, разглядел буквы.

Желания сидеть в этом помещении у меня по вполне понятной причине не возникло. Отовсюду сюда врывался ветер, так что спустя несколько минут тебя начинало знобить, да и света сюда проникало очень мало.

Никакой сумки у меня при себе в тот момент не имелось, поэтому пришлось для начала взять немного – не слишком толстую пачку бумаг, лежавших сверху. Я свернул эти листки кольцом и обвязал носовым платком, решив вернуться за прочими текстами позднее, когда заранее подготовлюсь к ноше. В тот момент подобная мысль казалась мне единственным разумным ходом действий.

Не могу в точности определить, что именно заставило меня с такой откровенной жадностью собирать эти бумаги. Какой-то частью души я чувствовал, что это поступок, в определенной мере таящий в себе некую необъяснимую опасность. Однако, как и в других случаях, рассудительное бессильно отступало перед безумным.

Я принес в дом странные свидетельства о неведомом, которое, как я уже догадывался, отныне будет определять основы моей грядущей жизни. Главное, что я хотел бы выяснить, – это сущность моего «дяди», порожденного от дедушки и неведомой женщины. Кем была она, мать этого чудовища, которое являлось мне исключительно в снах – или в бреду? Почему дед никогда даже не упоминал о собственной супруге – и почему в городе о ней, как теперь очевидно, не сохранилось ни малейшей памяти? Думалось мне также, что сведения о ее жизни и причинах исчезновения раскроют мне большую часть наших чудовищных семейных тайн.

В тот момент, когда я уселся за обеденным столом, почти целиком покрыв его листами, взятыми из заброшенного сарая, только одно беспокоило меня: не исчезнут ли из сундука прочие бумаги, не окажется ли – как зачастую происходит в легендах, – что в руках наследника останутся лишь те предметы, которые он сумел забрать в первый день, а все прочее, за чем он вернулся позднее, растворится в пустоте, и ни одно живое существо не в силах будет отыскать это.

Мысли почти детские, признаю, – но ведь и воспоминания мои об этом городе и строении связаны исключительно с ранними годами моей жизни. Поневоле я словно бы вернулся в то время и как будто превратился в себя тогдашнего – если не считать, разумеется, некоторых навыков и познаний, приобретенных с возрастом. Но по правде сказать, в данной ситуации эти навыки вообще не имели никакого значения. Полагаю, никто из обычных людей, невзирая на прожитые годы и полученное образование, не смог бы выглядеть в подобных условиях достаточно компетентным.

Я решил начать изучение принесенных домой документов с небольшого письма, бережно сохраненного в конверте.

Судя по аккуратно проставленной наверху листка дате, оно было написано в 1935 году, однако и почерк, и некоторые особенности грамматики, а главное – стиль словно бы выносили его в далекий восемнадцатый век. Некоторые выведенные пером слова выглядели чрезвычайно странно – при чтении я далеко не сразу понял, что именно они обозначают, и только потом сумел их «расшифровать»: находящаяся в середине слова буква “s” передавалась пером автора совершенно как буква “f” – это была старинная манера написания, когда люди еще не пользовались пишущими машинками, однако писали чрезвычайно много, словообильно и использовали подобное искаженное начертание исключительно ради скорости собственного почерка. И все же следует признать, что, судя по почерку, человек этот – в первой трети двадцатого века! – писал с необычайным старанием, выводя каждую букву чрезвычайно отчетливо.

Мои руки затряслись так сильно, что исписанный лист выпал из них и опустился на стол – с каким-то, как мне в тот миг почудилось, невыразимым изяществом.

– Говард – Филлипс – Лавкрафт, – повторил я медленно и разделяя каждое имя долгой паузой. – Филлипс…

Разумеется, имя «Филлипс» не представляло собой нечто сверхъестественное, неповторимое и уникальное, что дается лишь в одном-единственном семействе из поколения в поколение. Если подумать, оно было, в общем и целом, достаточно распространенным. И вместе с тем я был абсолютно уверен в том, что лично мне-то его дали исключительно в память об этом письме – или переписке, если она действительно существовала (о чем я постараюсь узнать в ближайшее время).

Однако о каком рассказе, сочиненном дедушкой, шла речь? Неужели он и в самом деле создавал литературные произведения? Это открытие поразило меня, быть может, еще сильнее, чем острое понимание скрытого смысла моего второго имени. Дедушка вовсе не производил впечатление человека, способного создавать художественные произведения. И причина заключается вовсе не в отсутствии таланта, как это может показаться, – уж чего-чего, а одаренности дед лишен совершенно не был. Напротив, порой казалось, что он с трудом сдерживает себя, чтобы не сотворить нечто чрезмерно великолепное. Но, честно признаться, я никогда не представлял себе это «чрезмерно великолепное» чем-то литературным, чем-то, что печатается на машинке и затем отправляется в редакцию какого-нибудь журнала – все только ради того, чтобы оно было напечатано, пару месяцев читалось людьми – от скуки, а затем было навсегда забыто…

Тем не менее среди множества листков бумаги я обнаружил с десяток тех, что были с отпечатанным текстом и внесенными поверх строк поправками, сделанными уже от руки, чеканным, мелким почерком. Я пробежал глазами фразу где-то посередине одной из страниц:

«…именно на этот день изначально был назначен поход мистера Эндерсона к своему тайному саду, который он разбил в нескольких милях от города, в лесной глуши…»

Поневоле я вздрогнул: мне подумалось, что это как раз тот самый рассказ, который читал и сам Говард Филлипс Лавкрафт… По моему телу пробежал холод, и я словно бы очутился в давней эпохе, когда представления о чудовищах были так близки и настолько реальны, что никто даже не сомневался в их существовании.

Я перебрал каждый листок из принесенных мной в дом и сумел собрать все, что относились к написанному дедушкой художественному произведению. Несомненно, в доме хранился черновик; перепечатанный набело текст был отправлен в письме, которое так тронуло великого писателя.

Некоторое время я вчитывался в текст, стараясь разложить отпечатанное в логическом порядке. Пара страниц все же потерялась, но самое ужасное – пропал финал (если он вообще был дедушкой написан; ведь никто и никогда не упоминал о том, что он создавал литературные произведения, которые к тому же были напечатаны).

Ближе к вечеру все листы были разложены по порядку, и я устроился удобнее, чтобы внимательно их прочитать.

Когда Коди Чандлер Эндерсон отошел на тот свет, это вызвало немало досужих разговоров в городке Форт Майерс, где он провел последние годы жизни. (Прямо с такого события начинался этот рассказ.)

Мало кому было известно, как проходили его обыденные дни, поскольку он предпочитал ни с кем не общаться, разве что по самым простым жизненным делам вроде покупок в местном магазине, да и то большую часть предметов, необходимых в обыденной жизни, он мастерил сам. Говаривали даже, что он научился вязать носки и шить одежду, а за тканью ездил в соседний городок и привозил оттуда сразу много, чтобы потом уж не возникало (зачеркнуто слово «было») надобности куда-то выбираться. Что касается шерсти, то он, как сплетничали дамы, научился прясть и делал это ничуть не хуже, чем любая из местных мастериц. Впрочем, свидетелей этому в городе не имелось и все рассказы о покойном так и остались обычными слухами.

Как-то раз мисс Остен Гиббз решилась пробраться в его дом, чтобы удовлетворить свои (вычеркнуто: «тлетворные») желания выведать чужие тайны и вместе с тем приобрести невиданный авторитет во всем Форт Майерсе: ведь если она сделается единственным обитателем города, обладающим сведениями об образе жизни мистера Эндерсона, ее моральная власть над прочими любопытствующими сделается поистине невероятной.

Мисс Гиббз не обладала достоинствами, которые обычно выискивают у будущей невесты. Она не была ни хрупкой, ни романтичной, ни загадочной, ни полной стремления спасать чужую жизнь – или, по меньшей мере, чужое настроение. Разумеется, эта девица достаточно рано поняла, что никогда не сможет пользоваться благосклонностью возможных женихов. Если бы у нее имелся достаток, позволяющий самолично создавать благополучную жизнь семейства, – это еще могло бы обеспечить ей хорошее будущее. Однако подобного достатка в ее жизни не имелось: наследство, которое она могла получить, выглядело достаточно жалким.

Что касается ее наружности – то вполне естественно, что никому из мужчин не нравится женщина высоченного роста, с широкими, почти мужскими плечами и грубыми чертами лица. Особенно «неудачно» (по выражению посетителей местного ресторанчика) выглядели ее щеки, с двух сторон массивно наползавшие на нос. (Зачеркнуто: «Грубый, простонародный нрав…»)

Как-то раз ближе к вечеру Остен Гиббз решилась постучать в дверь мистера Эндерсона. Ответ послышался не сразу. Сперва ничего не происходило; в доме стояла тишина, лишь изредка нарушаемая какими-то странными приглушенными звуками. Она постучала вторично и снова подождала. Холод уже начал проникать в ее рукава, и она поневоле поежилась; стояла поздняя осень, и ветер проносился по улицам так свободно, словно город был частью подвластной ему природы – и он мог вытворять здесь все, что только вздумается. Вот он и выл, цепляя здания, колыхая окна и ворота, сгибая почти до самой земли деревья и выдергивая из стен недостаточно прочно прикрепленные резные деревянные украшения. (Вписано: «подвластной ему природы», зачеркнуто: «вечно угнетаемой им действительности»).

– Мистер Эндерсон! – громко воскликнула Остен Гиббз и подергала ручку двери. Разумеется, в подобную погоду да еще поздно вечером не имелось ни малейших оснований предполагать, что хозяин куда-то отправился, покинув жилище и предоставив природе полную возможность хозяйничать над его плотью. (Последняя фраза была зачеркнута, но затем вновь подчеркнута – по всей видимости, автор решился ее оставить).

Наконец возле самой двери послышались шаги, и недовольный мужской голос произнес:

– Кто здесь?

– Мистер Эндерсон, это я, Остен Гиббз! – воскликнула взбодрившаяся девушка. – Позвольте войти.

– Ступайте домой, – после паузы сказал мистер Эндерсон. – Что это вам вздумалось ломиться ко мне?

– Ах, мистер Эндерсон, позвольте же мне войти, и я все объясню!

– Нет, – коротко отозвался мистер Эндерсон. Послышались его шаги – он определенно удалялся от входа.

– Ах, ах, мистер Эндерсон! – возопила мисс Остен. – Да что же вы делаете? Ах, почему все так ко мне жестоки!

Шаги стихли, а затем дверь раскрылась, и в щель мисс Остен Гиббз увидела до крайности недовольное, загорелое лицо мистера Эндерсона. Он смотрел на нее с неподражаемым видом раздражения.

(Сверху надписано: «Или желания ударить? … Чересчур?..»)

– В чем дело, мисс Гиббз? – спросил он раздраженно. – У вас разве нет собственного жилища?

– Впустите же меня! – в сердцах проговорила мисс Гиббз и, отталкивая плечом мистера Эндерсона в сторону, сумела вломиться в его жилище. Бессвязно ворча, он последовал за ней. Исключительно ловко она пробралась в комнату на первом этаже и устроилась на жестком стуле, до странности нелепо стоявшем посреди помещения.

Она стремительно окинула взглядом жилище, прекрасно понимая, что второй возможности изучить явившийся ей интерьер у нее уже не появится. По всей вероятности, мистер Эндерсон уже обдумывает способы изгнания незваной гостьи, а заодно и лишения ее всякой надежды повторить нежелательный визит.

– Итак, зачем пожаловали? – спросил он.

– Вы не дадите мне горячего чаю? Я сильно замерзла…

– То, что вы изволили замерзнуть, – это ваш свободный выбор, – отрезал хозяин здания, – а чаю я вам не дам, потому что иначе вы застрянете здесь надолго.

– Позвольте хотя бы осведомиться, чем вы так сильно были заняты? – взмолилась она.

– К чему вам знать?

– Быть может, любопытство, – сказала она, пытаясь кокетничать.

При виде этого мистер Эндерсон сморщился от какого-то брезгливого недовольства.

– Что вы такое говорите! – вырвалось у него. – Любопытство? У дамы? Я еще в состоянии понять, когда женщинам интересны размеры мужских доходов или сплетни… не знаю, о чем… – Он махнул рукой, как бы показывая свое полное равнодушие к подобной теме разговоров. – Но научные изыскания, любезная любопытная особа, пробравшаяся в мой дом против всякой моей воли, – научные изыскания вам, почтенная моя, интересны быть не могут ни в каком случае.

Было слишком очевидно, что высказанная фраза оказалась для мистера Эндерсона чересчур длинной: в обыденном общении с людьми он определенно не пользовался подобными изречениями. Когда он закончил произносить последнее слово, ему пришлось остановиться и судорожно перевести дыхание.

Мисс Гиббз, разумеется, отметила это про себя и тотчас завела беседу на упомянутую им тему:

– Научные изыскания? Не можете себе даже представить, насколько это интересно! У вас, мистер Эндерсон, на удивление устаревшие представления о том, кем являются дамы в нашу эпоху. Полагаете, никто из нас не читает книг, не увлекается наукой и не изучает всякие серьезные вещи? Вы сильно ошибаетесь, сэр, чрезвычайно сильно ошибаетесь! Я, например, всегда интересовалась различными превращениями гусениц в бабочек и даже прочитала об этом три научных статьи в различных журналах! Ради одной из них, а именно статьи научного человека, мистера Лавмэна Лонга, он еще читал вроде бы лекции в одном университете, – так вот, ради его работы «Трансформация неведомого» я даже ездила в Чарлзтаун… или нет, кажется, это был Джеймстаун… Там находится библиотека, и вот там я провела три часа, чтобы прочитать его чрезвычайно интересный научный трактат.

После довольно долгой паузы мистер Эндерсон спросил:

– Про что?

– Вы о чем? – моргнула мисс Гиббз.

– О трактате.

– А, о трактате!.. – с облегчением выдохнула мисс Гиббз. – Он был про бабочек.

– Понятно, – сказал мистер Эндерсон. – Ну так что же вам от меня требуется, мисс Гиббз?

Она наклонилась вперед, оперлась подбородком о свои ладони.

– А чем вы вечно занимаетесь, мистер Эндерсон?

– Разными вещами, – сказал он неопределенно.

– Нет, а если в подробностях? Думаете, не пойму?

– Думаю, поймете, только вам вот точно незачем.

– Думаете, замуж за вас пытаюсь выйти? – осведомилась она.

Мистер Эндерсон даже подпрыгнул, услышав эту фразу.

– О чем вы вообще говорите?

– О том, что мои цели чисты! – отрезала мисс Гиббз.

– Ладно, – сказал мистер Эндерсон после некоторой паузы. – В самом деле… Тайны здесь никакой нет – мной лишь руководит нежелание общаться в подробностях с жителями нашего селения. Да и любого селения, если уж на то пошло.

– У нас город, – напомнила мисс Гиббз.

– Если говорить в общем плане, то это селение, поскольку люди здесь поселяются, – заметил мистер Эндерсон.

(Далее отсутствовала страница, о чем я, продолжая читать текст, не раз горько пожалел.)

…Открыв глаза, мисс Гиббз взглянула в светлое окно: определенно, наступило утро. Мистера Эндерсона в комнате не было. Судя по всему, он спустился вниз и вновь принялся за свою работу. Мисс Гиббз испытывала странные двойственные чувства. Непогода ближе к ночи поднялась такая, что возвращаться домой было по меньшей мере опасно для жизни, и выбирая, чем пожертвовать – репутацией или земным существованием, – она выбрала репутацию. Впрочем, в нынешний жизненный период ей уже можно было не слишком заботиться о подобном обстоятельстве, поскольку непривлекательная внешность и чересчур решительный нрав практически полностью лишили ее возможности отыскать себе партнера для брака.

После минувшей ночи она решила отыскать себе партнера для научной деятельности – ведь, как она и говорила, кое-какой интерес к такому направлению человеческой жизни у нее имелся.

Итак, она спустилась вниз и вошла в большую комнату, оборудованную мистером Эндерсоном как мастерская. Здесь были расставлены большие глиняные горшки – вроде тех, что делают для растений, призванных украшать человеческое жилье, только гораздо более крупных. У мисс Гиббз не возникало ни малейшего сомнения в том, что мистер Эндерсон создавал их собственноручно. В каждом из горшков имелась земля, и из некоторых выглядывали странных очертаний растения. Все они были еще невелики, но совершенно определенно со временем достигнут большого роста и будут высажены в каком-либо саду…

Мистер Эндерсон был серьезно занят, изучая состав земли, взятой из одного из горшков. На столе у него были расставлены различные стеклянные и металлические сосуды, в которых он производил химические опыты, вкладывая в них какие-то вещества из раскрытых коробок. В каждой из коробок находилась крошечная ложка, которая позволяла черпать нужное количество порошка.

Внезапно из одного сосуда с оглушительным шипением поднялась пена. Мистер Эндерсон вскочил, сотрясая руку, и прокричал:

– Я так и знал!

Затем он обернулся и встретился глазами с мисс Гиббз.

Лицо его несколько изменилось, и слегка растерянным голосом он произнес:

– Мисс Гиббз, доброе… э… утро. Что-нибудь еще?

– О нет, мистер Эндерсон, абсолютно ничего. Я пришла поблагодарить вас за помощь и попрощаться.

С этими словами она развернулась – по возможности кокетливо – и покинула помещение. Было слышно, как она закрыла за собой входную дверь. Несколько минут мистер Эндерсон морщил лоб и пытался понять: насколько случившееся выходит за рамки приличия и не возникнут ли теперь какие-либо обязательства по отношению к мисс Гиббз? Затем он просто отмахнулся от всех этих рассуждений и вернулся к исследованиям.

(Еще одна или две страницы пропущены… По всей вероятности, отношения между мисс Гиббз и мистером Эндерсоном развивались, насколько это было возможно, учитывая столь разные привычки и характеры этой женщины и этого мужчины!)

…весенним вечером. Несмотря то что календарь уже указывал на скорое и неизбежное приближение тепла, холодный и влажный ветер, долетавший до этих краев от самого океана и несущий в себе какой-то гнилой, удушающий запах, пробирался до самых костей, и никакая, даже считавшаяся теплой одежда, не в состоянии была избавить человека от ощущения надвигающейся на него вечной зимы.

Тем не менее именно на этот день изначально был назначен поход мистера Эндерсона к своему тайному саду, который он разбил в нескольких милях от города, в лесной глуши, куда не направляются люди, имеющие обыкновение прогуливаться по свежему воздуху ради отдыха и малых впечатлений, не несущих тяжкой ответственности. Следует отметить, что мистер Эндерсон не имел обыкновения отменять свои заранее созданные планы из-за каких-то внешних обстоятельств. Случалось, он выполнял намеченную работу даже будучи серьезно больным, с поднявшимся жаром и воспалившимися глазами.

Мисс Гиббз, которая в подобных ситуациях находилась при нем неотлучно (к тому времени этот факт уже никого в городе не удивлял), умоляла его оставаться в постели и принимать соответствующие лекарства, однако мистер Эндерсон, выпив горячего молока и хрустнув таблеткой, поспешно поднимался из кровати и, раскачиваясь на ходу, направлялся в свою лабораторию. «Деревья не понимают таких оправданий, как болезнь человека, – говорил он. – Они нуждаются в моей заботе. Если я не буду ежедневно давать им определенные химические препараты и поливать их водой заранее подобранной температуры, они либо вырастут не такими, как я запланировал, либо вовсе погибнут!»

Мисс Гиббз шагала вслед за ним, готовая поддержать его в любую минуту, если он внезапно повалится с ног. Такое происходило несколько раз, после чего их отношения сделались ближе. Он даже показал ей черновики своих научных трудов, которые писал в свободное время, и она прочитала несколько страниц, глубоко осознавая себя посвященной в неслыханные бездны чужого помысла.

И вот в пасмурный день, склонив головы навстречу ветру и таким образом бросая ему решительный вызов, мистер Эндерсон и мисс Гиббз отважно двинулись по дороге. Город вскоре остался позади – и странное дело, позади осталось и некоторое количество ветра.

(Выражение «количество ветра» было подчеркнуто несколько раз, но, по всей видимости, каких-либо более достойных слов, способных передать этот образ – или понятие, – у автора так и не нашлось. Я потратил минут десять, обдумывая эту фразу, но тоже, к своему удивлению, ничего более точного подобрать не смог).

Лес тотчас со всех сторон окружил путников. Где-то далеко в высоте шумели деревья, но внизу царила мрачная тишина, и только слышно было, как тихо хрустят под ногами упавшие на землю ветки.

Мисс Гиббз внезапно нарушила молчание.

– Там, впереди… – Она показала дрожащей рукой. – Что там?

– Ничего, – коротко ответил мистер Эндерсон. – Показалось. Идемте же.

– Нет же, я определенно что-то видела, – настаивала мисс Гиббз.

Не замедляя шага, мистер Эндерсон резко произнес:

– Если вас что-то не устраивает, можете вернуться домой. Я же в любом случае продолжу путь к намеченной цели.

– О, мистер Эндерсон! – взмолилась мисс Гиббз. Рядом с этим ученым – хоть он и был меньше ее ростом и фигурой обладал куда менее массивной, – она постоянно чувствовала себя маленькой девочкой, ученицей… и, как ни удивительно, это глубоко ее волновало и даже делало счастливой. – Мистер Эндерсон! Скажите мне хотя бы, что это такое? Клянусь, я не буду бояться!

Подумав, он кивнул:

– Пожалуй, да. Неизвестность способна запугивать, в то время как описанный учеными феномен, даже представляющий некую опасность для жизни, приносит гораздо меньше нежелательного испуга.

(Зачеркнуто «жестоких чувств»).

– Вы правы, мистер Эндерсон! – произнесла мисс Гиббз жалобно.

– Я сам никогда не видел существ, которые шевелятся там, впереди, – признал мистер Эндерсон. – Однако не сомневаюсь в том, что они действительно существуют. Слишком много доказательств можно увидеть, если всматриваться…

– Может быть, это просто какие-то лесные животные? – предположила мисс Гиббз.

– Может быть, – сухо произнес мистер Эндерсон, однако было более чем очевидно, что он совершенно в это не верит.

После долгой паузы он произнес:

– Они следят за нами. Некие создания, которых больше никто не видит. Возможно… возможно, они приходят сюда из иного мира. До сих пор я не имел возможности внимательно рассмотреть ни одного из них.

– Они похожи на людей, – молвила мисс Гиббз. – Так мне почудилось.

– Возможно, – еще раз сказал мистер Эндерсон.

Она крепко сжала его руку и больше не произнесла ни слова.

Некоторое время они шагали в молчании, а затем перед ними раскрылась большая поляна.

Многоуважаемый мистер Лавкрафт! Я предполагаю закончить историю появлением странных существ, которые выходят из бездны, являющейся в глубине более просторной, нежели снаружи, насколько это вообще возможно…

Я перечитал последние строки несколько раз, прежде чем сообразил, что они взяты из какого-то черновика, написанного дедом к человеку, которого он безгранично почитал и чьему литературному таланту несомненно доверял, как доверяют люди великому и единственному на земле Учителю.

Чтобы не портить себе впечатление от написанных дедом строк, я поскорее отложил письмо в сторону и вернулся к персонажам, которые уже приближались к самой зловещей тайне, что руководила всей их жизнью.

…большая поляна. Странно выглядела она – словно кто-то уничтожил здесь деревья и создал простор для каких-то новых растений, неестественных и не приспособленных к обыкновенной земной жизни – и в то же время осмелившихся расти здесь, в окружении банальных сосен и густой, влажной, чересчур высокой травы.

Оба путника инстинктивно остановились на краю поляны, не решаясь сразу ступить на эту траву, – так явственно преграждала она путь. Казалось, существам из обычного человеческого мира нет места на этой поляне, которая как будто возникла из загадочного Ниоткуда и готова была защищаться до последней капли крови.

– Так всегда бывает, – проговорил мистер Эндерсон себе под нос. – Но, если мы шагнем вперед и очутимся там, рядом с деревьями, ничто не помешает нам и нас не остановит.

– И не повредит? – уточнила мисс Гиббз.

Мистер Эндерсон провел руками себя по бокам.

– Как видите, я до сих пор цел и невредим… Удивительное дело вместе с тем, дорогая: ведь именно я создал эту поляну, высадил здесь растения и веду за ними наблюдение уже не первый год. Я носил сюда воду, когда лето надвигалось слишком жаркое и подолгу не бывало дождя. Пока растения были малы, я закрывал их теплыми покровами, когда наступали холодные дни. Я следил за их формой, придавал им нужное направление роста, обвязывал их веревками и кусками ткани – все ради истинного их обличья.

– Как вам в голову только пришло столь поразительное занятие? – не выдержала мисс Гиббз. – Ах, дорогой мистер Эндерсон, – спохватилась она в тот же миг, – если для вас оскорбителен подобный вопрос или же нежелателен подобный ответ, то прошу вас, нет, умоляю: не обращайте на это внимания!

– О нет, – медленно зазвучал голос мистера Эндерсона, – о нет, дорогая, теперь я могу вам ответить. Все произошло в одну из ночей, когда я в очередной раз получил отказ от работы. Сейчас даже вспоминать об этом странно и досадно, ведь я предлагал свои услуги одному из богатых землевладельцев – обещал высадить на его землях исключительно плодоносящие яблони и сливы. Но увы! Человек этот при всей своей жадности не решался отдать даже часть принадлежащей ему почвы тому, что в силах совершить на ней нечто новаторское (зачеркнуто – «неописуемое»).

В ночь, наступившую после того унизительного дня, я долго не мог заставить себя заснуть. Мысли одна за другой бешено вертелись в моей голове – и внезапно я вскочил, охваченный озарением: я сам буду выращивать растения, такие, каких не видел еще ни один человек! В тот же миг я громко рассмеялся, поняв, как ничтожно было мое желание работать ради мизерных денег и трудиться над выведением очередного плодовитого растения, призванного лишь насыщать ненасытную утробу вечно жиреющего, жестокого и бесчеловечного владельца земельного участка!

Я схватил бумаги и принялся писать начальные моменты своего будущего проекта. Мне уже виделись результаты, к которым суждено будет прийти спустя годы и годы – может быть, десятилетия! Но сложность и длительность грядущей работы не страшили меня, потому что теперь передо мной ясным и однозначным огнем светилась единственная цель!

Наутро я заказал несколько больших горшков для высаживания растений, затем отправился в лес в поисках необходимых для меня семян. Заставить обычные здешние деревья мутировать и превращаться в монстров – такова была моя первичная цель. Постепенно я начал достигать желаемого, тщательно отслеживая каждый миг роста моих питомцев. Я жестоко терзал их ножом и с любовью поливал водой с растворенными в ней удобрениями. И они росли, изгибаясь и обрастая своеобразными горбами. Наконец настал день высаживать их в лесной чаще. Заранее я отыскал подходящую поляну – в стороне от объезженной горожанами дороги, однако не так далеко от изначального места их появления на свет. Здесь я и высадил первые ростки. За зиму из шести ростков два погибли, но остальные крепко вцепились в почву и начали увеличиваться, особенно в ширину, с неведомой быстротой, мало характерной для растений такого типа. Прошло еще два года, и вот однажды я обнаружил, что здесь, на этой поляне, помимо моих «питомцев»-деревьев, обитает кто-то еще… Кто-то, кого прежде я никогда не видел в нашем мире.

– Это те, кто попался нам по дороге сюда? – спросила мисс Гиббз, готовая завизжать от восхищения. Никогда прежде никто не открывал ей столько тайн неведомого мира и не проявлял к ней столь сильного доверия.

– Тише! – внезапно остановил ее мистер Эндерсон. – Тише!

Прямо перед ними одно из деревьев вдруг начало раскачиваться, хотя ветер не проникал сюда и не мог, таким образом, сделаться причиной подобного движения. Раздался треск, сперва еле слышный, затем более очевидный – и наконец оглушительный; ствол разлетелся, словно внутри него взорвалось нечто, и один из кусков нанес мистеру Эндерсону весьма ощутительный удар. Он вскрикнул и схватился за бок, а мисс Гиббз впервые за все это время пропустила боль своего возлюбленного мимо внимания – вся она была поглощена невероятным зрелищем происходящего. Упало еще несколько кусков древесины, затем послышался глухой, чрезвычайно низкий вой, который постепенно нарастал, пока не сделался непереносимо громким. Последний удар разнес дерево на мелкие куски – и на его месте образовалось странное человекообразное существо с неимоверно плотным, криво изогнутым телом и жилистыми, свисающими почти до земли руками. Ноги создания представляли собой сплошные когти – они начинались прямо от бедер и растопыривались книзу вширь, как это делают корни вырванного бурей большого дерева. Однако в отличие от корней «ноги» эти беспрестанно шевелились и тянулись в разные стороны…

Внезапно мистер Эндерсон вскрикнул:

– Бежим! Остен, бежим скорее!

– Ах! – бессильно выдохнула мисс Гиббз. – Что это, что?..

– Бежим! – повторил мистер Эндерсон.

(Еще одной страницы не было, а следующая оказалась порвана, однако благодаря собственной фантазии и хорошему пониманию текста я сумел восстановить те слова, прочитать которые никак не удавалось).

…лишь тело мисс Гиббз, которое обезумевший мистер Эндерсон уложил в постели, где она, бывало, проводила ночи, а порой и вечера. Ее лицо казалось спокойным, словно никакого бедствия с ней и не свершилось; она как будто просто погрузилась в сон и наслаждалась каким-то симпатичным потусторонним видением. Мистер Эндерсон знал, что о мисс Гиббз не сразу начнут задавать вопросы: в городе действительно привыкли уже к тому, что она безвыходно проживает в доме чудаковатого и необщительного ученого, чей авторитет был однозначен и общепризнан. И все же рано или поздно люди хватятся ее… что же он ответит? Виновен ли он в ее гибели? Как он сумеет одолеть свершившееся?

Прошел день, затем другой. Мистер Эндерсон забросил все свои научные опыты и не выходил из спальни, где все так же неподвижно лежала мисс Гиббз. Он не разговаривал с нею, полагая, что ей и без того понятны без всяких слов охватившие его чувства. Однако на третий день ему почудилось странным, что тело по-прежнему остается цельным и не разлагается. Быть может, мисс Гиббз вовсе не погибла? В таком случае глубокое счастье, что он не отдал ее могильщикам… Но что же делать?

Мистер Эндерсон владел наукой только в одном направлении и потому отнес мисс Гиббз в свою лабораторию. Увы, все деревья, которые он выращивал с такой огромной заботой и такими необъятными финансовыми вложениями, погибли за это время, ведь ученый перестал поливать их водой и кормить различными удобрительными средствами. Но сейчас мистера Эндерсона это вовсе не волновало. Безжалостной рукой он вырвал один из саженцев и отбросил в сторону, а тело своей возлюбленной бережно поместил на его место. Ее ноги коснулись прохладной почвы и остались недвижимы. Погладив ее по лицу и аккуратно убрав ее растрепанные волосы в прическу, мистер Эндерсон сел за стол и некоторое время изучал свои прежние записи, после чего вскочил как ужаленный и бросился подбирать необходимые ингредиенты. Спустя час или около того готово было особенное удобрение – удобрение, способное сохранить в живых возлюбленную девушку, ставшую столь верным и крепким спутником ученого, сумевшего создать растения, которые открыли путь в некий иной, запредельный мир.

Особенная жидкость потекла на ноги мисс Гиббз, и внезапно мистер Эндерсон ощутил, как на его душу впервые за последние дни нисходит покой. Он рухнул на пол рядом с огромным горшком, в котором поникло тело возлюбленной, и мгновенно заснул.

Когда он открыл глаза, за окном сверкала гроза. Гремел гром, и слышен был безумный дождь, заливавший, как чудилось, всю вселенную. Такая же гроза случилась в тот день, когда мисс Гиббз впервые постучала в дверь его дома… Сон взметнулся, как лист, сорванный ураганом, и взлетел куда-то в невидимые выси; мистер Эндерсон вскочил и метнулся к горшку, в котором находилась возлюбленная.

Она больше не нагибалась вниз в бессилии, о нет! Теперь она стояла прямо, став еще выше ростом, нежели была. Руки ее были раскинуты вправо и влево, под мышками появились очертания новых растущих рук, колени подрагивали, но все же стояли твердо. Ее лицо медленно повернулось в сторону мистера Эндерсона.

– Коди Чандлер Эндерсон… – раздался низкий хриплый голос, совершенно не похожий на голос мисс Гиббз.

Мистер Эндерсон содрогнулся всем телом.

– Ты… – прошептал он. – Ты – не она…

– Ты соединил одно с другим, – отвечал голос. – О, наконец-то! Наконец-то!

Охваченный яростью, мистер Эндерсон бросился к своим запасам удобрений и, схватив ведро, вылил его на ноги мисс Гиббз. Под грохот грома, доносившегося со двора, она дрожала и выкрикивала страшные слова на непонятном языке, однако чудовище еще не достигло достаточно больших размеров и мощи, чтобы вырваться на волю. Снова и снова мистер Эндерсон поливал ее удобрениями, а она визжала и изгибалась, тряся обеими парами рук…

Когда наутро в дом мистера Эндерсона пришли соседи, взволнованные тем, что ни его, ни мисс Гиббз никто не видел уже несколько дней, их глазам предстало поразительное зрелище. В центре комнаты стояло дерево, посаженное в огромный горшок. Породу этого дерева никто не мог определить: оно представляло собой толстенный ствол, из которого торчало множество веток, каждая из которых обладала пятью отдельными тонкими росточками. Мистер Эндерсон был обнаружен повешенным на самой высокой ветви. На его лице застыла маска невыразимого отчаяния. Что касается мисс Гиббз, то ее так никто никогда и не нашел.

Ночь прошла на удивление спокойно: мой дядя-мутант, если он действительно существует на этом свете, не посещал меня в действительности и не врывался в мои сновидения; заснув, я попросту провалился в небытие. Утро также оказалось на диво спокойным. Вскоре после полуночи, видимо, прошел дождь, но затем природа уступила полную власть его величеству Солнцу и встретила его сияние коленопреклоненно: не шумел ветер, облака не затягивали небо, капли влаги стремительно высыхали; все сулило теплый, приятный взору день. Меня все еще продолжало удивлять, что в городе больше не было ни того ослепительного, приносящего боль взгляду света, ни переполненных восторгом жителей, каких я помнил в детские годы. Быть может, в прошлое время все это каким-то образом было связано с моими переживаниями касательно смерти моих малолетних братьев и матушки – образ того старичка доктора, который рекомендовал отцу давать мне лекарства, то и дело вставал в моей памяти. Странно – я не вспоминал об этом довольно долго. Должно быть, сейчас дело в сильном волнении, которое я испытывал накануне и толчком для которого стало письмо, написанное самим мистером Лавкрафтом!

Я коснулся одеяла, желая подняться из постели, и внезапно что-то зашуршало под моей рукой. Это оказался неведомо откуда взявшийся бумажный листок, и инстинктивно я сжал пальцы, комкая его. Я точно помнил, что не приносил с собой никаких бумаг, поскольку все предназначенное для изучения так и оставил разложенным на столе внизу. Должно быть, листок каким-то образом прилип к моей одежде, когда я шел по лестнице к спальне (в детские годы я тоже ночевал здесь!). Непонятно только, как он очутился поверх одеяла.

Тоска на миг охватила мою душу, и солнце, пробивавшееся через окно в эту комнатку, из приятного и заботливого опекуна в единое мгновение превратилось в чуждого мне, торжествующего свой вечный триумф владыку мира. «Либо подчинись мне, либо будешь уничтожен!» – словно доносилось с внешней стороны окна.

– Ну уж нет! – произнес я вслух, пользуясь тем, что в доме нет никаких людей, которые услышали бы этот странный разговор. – Не стану тебе подчиняться – и попробуй меня уничтожить. Посмотрим, как быстро у тебя это получится.

С такими словами я поднялся с постели и резким движением задернул штору – ночью я забыл это сделать.

Затем я спустился вниз и снова уселся за столом.

Вчера, при свете люстры, этот стол, засыпанный листами исписанной, изрисованной, исчерченной бумаги, выглядел триумфально, словно он сделался победителем в неслыханной битве против чуждого мне человечества, но сегодня, когда солнце дотягивалось сюда тусклыми, скучающими пальцами, картина изменилась: она сделалась обыденной и внушающей весьма мало воодушевления. Такое происходит, когда после возбужденной вечеринки с друзьями ты просыпаешься с больной головой и полным отсутствием интереса к своим в общем-то случайным товарищам. В подобном я участвовал раз или два, когда отец, огорченный моей малой общительностью со сверстниками, организовывал праздники с непременным условием присутствия не менее десятка моих товарищей по учебе. В конце концов я сослался на свое дурное самочувствие и попросил его отменить эту инициативу.

Несколько минут я глядел на разложенные повсюду листки с какой-то необъяснимой яростью: мне хотелось собрать их все и бросить в горящий камин. Единственным, что меня удерживало, было нежелание совершать какие-либо активные действия в этом доме. Кроме того, из моей памяти вылетел сам принцип разжигания камина – там следовало отодвигать какую-то заслонку, чтобы в помещение не струился угарный газ… Но я не помнил, где эта заслонка находится. Дед любил создавать в доме своего рода «сюрпризы», так что она могла быть спрятана где угодно. И постепенно ненависть сменилась во мне скукой. Я подумал было, что могу ведь попросить мисс Радклиф убрать эти бумаги и сделать их обычной растопкой, но ее появления в моем доме следовало ждать еще три дня. (Я понятия не имел, где она живет, и, таким образом, не мог нанести ей неожиданный визит.)

Так что же, мне придется ждать еще три дня? От подобной мысли в глазах у меня потемнело; я чувствовал, как ярость захватывает меня всего, и опять, как это бывает в тех случаях, когда меня терзают чересчур сильные эмоции, кончики пальцев у меня онемели. Почти теряя сознание, я рухнул на стул и бросил руки поверх разложенных бумаг. В тот же миг все необъяснимые чувства оставили меня. Мне показалось, что на пару минут я потерял сознание. Когда же я открыл глаза, вокруг царил полный покой. Я ощущал уверенность в себе и собственном будущем – и не сомневался в том, что именно сейчас занят наиболее необходимым делом изо всех возможных.

Уверенным движением я разложил перед собой листок, который все это время лихорадочно скомканным находился в моем кулаке. Это был клочок бумаги, вырванный из газеты. Даты не сохранилось, но бумага пожелтела и сделалась хрупкой: несомненно, газета была старой. Шрифт, который давно уже не используется, также свидетельствовал об этом.

Заметка выглядела странной: мутная (как выходило на печати в те времена) фотография женщины, видимо красивой, оборванная до середины туловища. Дизайнер пытался сделать снимок более наглядным и обводил некоторые черты лица карандашом, но эти линии выглядели карикатурно и лишь уродовали внешность. Статья касалась какой-то театральной постановки, но и она была оборвана. Тщетно я пытался вникнуть в содержание текста – не менее половины слов остались лишь фрагментарно.

Наконец я понял, в чем причина, и начал смеяться. Я смеялся мелким, сотрясавшим все тело смехом – и радовался тому, что в доме нет никого, кроме меня, и никто, следовательно, этот нервный хохот не услышит.

Я попросту пытался вникнуть в содержание не той газетной страницы!

Все еще смеясь, я перевернул листок. Моя догадка тотчас подтвердилась. Окруженный разорванными заметками, необходимый для сохранения текст был обведен толстой линией синим карандашом. Только что совершенная ошибка не вызвала у меня даже ничтожной досады – наоборот, она как будто дружески вернула меня в роль исследователя дедовского внутреннего мира. Если внешний мир мистера Дерби Коннора Эллингтона заключался в изрядном материальном состоянии, которое было описано в его завещании, то внутренний… О, с ним все обстояло гораздо сложнее. Однако истинный наследник получает в свое достояние оба наследства – и очевидное, и тайное; в противном же случае он утратит и то немногое, что попало к нему в руки. Сейчас у меня не осталось уже ни малейшего сомнения в этом обстоятельстве.

Заметка, привлекшая внимание деда, гласила:

«Нью-Шорем. ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ КРИСТИАНА УЭСТА. Редактор широко известного в Нью-Шореме журнала “Утренний ответ” Кристиан Уэст был обнаружен мертвым сегодня утром в собственном доме. Смерть наступила от неизвестной причины. До нынешней поры Кристиан Уэст не был замечен в опасных для здоровья привычках. По отзывам докторов, он также никогда не был подвержен серьезным заболеваниям. Тело Кристиана Уэста лежало на кровати в мирной позе. Когда санитары морга наклонились над ним, дабы забрать его в надлежащее место, кот, лежавший на теле покойного, внезапно изогнулся, взвыл, разорвал руку одному из санитаров и вылетел в окно. Об этом происшествии санитары рассказали в больнице, где пострадавшему оказывали первую помощь».

История немного странная, но в общем ничего шокирующего она не содержала, по крайней мере на первый взгляд. Возможно, дед по личной инициативе пытался расследовать эту несколько загадочную смерть редактора журнала? Но почему? Не исключено, конечно, что мистер Эллингтон лично был знаком с этим Кристианом Уэстом, ведь дедушка, как теперь я выяснил, писал художественные произведения и, несомненно, рассылал их по разным печатным изданиям. Вряд ли он ограничивался перепиской с Говардом Лавкрафтом, который по тем временам вовсе не был влиятельной персоной в издательском мире – настоящая слава пришла к нему, как это случается в большинстве случаев, только после смерти. Я даже не исключаю, что этот Кристиан Уэст, будучи редактором журнала, обладал куда большими издательскими возможностями, нежели великий писатель, который не владел ни одним журналом и зачастую сам зависел от подобных «Уэстов».

Так или иначе, какие-то данные почти наверняка содержатся в оставшемся после деда архиве. В данном случае меня в первую очередь интересовал внутренний мир моего деда, поскольку собственно странная смерть Кристиана Уэста не имела ни малейшего отношения к нашей семье. Я перерыл все бумаги, которые поспешно принес вчера, но не обнаружил там больше ничего связанного с гибелью редактора «Утреннего ответа». Что ж, время снова посетить тот странный заброшенный сад и войти в пустующее здание. На сей раз я подготовился куда более тщательно и взял с собой трехколесную тачку вроде тех, на которых бродячие торговцы перемещают свой товар, а сборщики мусора – подобранный на улицах хлам. Откуда подобная тачка имелась у дедушки, я понятия не имел; впрочем, он был хозяйственным и некоторые роды его деятельности, особенно в более ранние годы, оставались для меня неизвестными.

Так или иначе, я хорошо был экипирован для предстоящей экспедиции и, нимало не обращая внимания на переглядывания городских жителей, бодро выкатил тачку на улицу. Сознаю, я был одет несколько неподобающе для человека, который толкает перед собой нечто подобное: на мне был костюм, на голове – недавно купленная шляпа, на ногах – тщательно вычищенные ботинки. Видит Бог, даже если бы в моем жилище завелась персональная служанка, я все равно не доверил бы ей работу по чистке моей драгоценной обуви и продолжал бы делать это самостоятельно.

Такие мысли мелькали у меня, пока я шествовал по улицам, то и дело отводя от окружающих глаза и стараясь думать о чем угодно, только не о возникающем на мой счет мнении местных жителей. Подняться к церкви оказалось труднее, поскольку мне пришлось вкатывать по дороге тачку, внезапно оказавшуюся довольно громоздкой, а спускаться будет еще страшнее – ведь она сможет ударить меня под колени или даже завалиться набок. Однако больше всего меня беспокоил вопрос, остались ли бумаги в прежнем хранилище или же они исчезли вместе с этим «несуществующим», по мнению некоторых городских обитателей, сараем.

Сарай, к счастью, оказался на месте, и дверь его все так же была открыта. Вообще там ничего не изменилось… если не считать какого-то тюка, брошенного в углу. Я был уверен, что вчера ничего подобного здесь не наблюдалось. Я остановился на пороге, раздумывая, как отнестись к непонятному явлению. Разумеется, вариантов имелось множество: не входить в сарай вообще, быстро развернуться и, бросив здесь тачку (это казалось наиболее разумным – и в моей ситуации, к несчастью, наименее возможным), войти, быстро собрать бумаги и еще быстрее покинуть это место; и наконец… В самом деле, к чему терять время и притворяться, будто у меня имеется какой-либо выбор? Никакого выбора у меня не было и в помине. Резким рывком я вкатил тачку в раскрытую дверь (которую придерживал ногой, дабы она меня не прихлопнула) и приблизился к странному громоздкому тюку. Смотреть, что находится там, внутри, при здешнем слабом освещении показалось не слишком разумным, поэтому я выволок содержимое на порог сарая.

На самом деле я смутно догадывался, что обнаружу внутри. Веревка, затягивающая мешок наверху, была затянута крепко, и я повозился какое-то время, распутывая сложный узел. У меня не было ножа, чтобы перерезать ее, иначе я не стал бы возиться так долго…

…Или все-таки стал бы? Я тряхнул головой, отгоняя какой-то мелкий, неуместный в данной ситуации вопрос, и потянул мешок вниз – он туго обтягивал то, что было помещено внутри.

Что-то гладкое, поблескивающее на солнце показалось при первом движении, затем грубая холщовая ткань сползла еще ниже, и мне открылось лицо моего дядюшки Джейдена Мэйсона – или, возможно, кого-то из его братьев-близнецов… В единое мгновение перед моим внутренним взором встал тот день, когда я увидел в этом сарае с десяток таких существ, безмолвно и неподвижно свисающих под потолком вниз головой. Он, несомненно, был мертв… Мешок мягко стекался к его ногам, и мне была явлена его грудь, обгрызенная чьими-то огромными зубами. Кости были обломаны, и вся плоть, находившаяся под ними, изъята. Кривые следы зубов заметны были повсюду, где имелись раны.

Я рассматривал его так, словно он явился из невероятной, непостижимой дали, из некоего иного пространства, совершенно не пересекающегося с человеческой средой обитания: все воспринималось так, словно мы с ним принадлежим к настолько разным мирам, что наша встреча при нормальном течении событий совершенно невозможна. Почему-то мне в голову не приходили соображения о том, как же поступить с этим телом. В обычной ситуации я бы, вероятно, задумался над тем, следует ли мне спрятать его или похоронить… Надлежит ли вообще отнестись к гибели этого существа с истинным человеческим состраданием – или же воспринимать его с таким же слабым сочувствием, с каким взрослый мужчина взирает на сдохшую кошку?

В конце концов я выбрал самое простое: натянул обратно мешок, прикрыв лицо покойного, и оставил его сидящим возле стены. Если убийца сюда вернется, он в любом случае поймет, что кто-то здесь был и прикасался к этому телу, ведь я определенно не смогу завязать веревку тем странным, замысловатым узлом, который был скручен изначально.

Джейден Мэйсон? Мой дядюшка? Я пожал плечами – и вдруг ощутил невероятную усталость, которая охватила меня. Я опустился на землю и прислонился к наружной стене сарая. Последнее, о чем я подумал, было: «Слева от двери сидит труп чудовища, справа – живой, но спящий человек… Есть ли разница, заметит ли ее тот, который…» Я не смог подобрать правильного определения – о ком же я думаю, как пытаюсь его назвать? Убийца? Голодное чудовище? Обитатель неведомых пространств – или, возможно, моих сновидений?

При последнем слове я резко встряхнулся – по телу пробежала болезненная дрожь – и распахнул глаза. Похоже, я заснул здесь, на солнечном свету. Хватаясь за стену, я поднялся на ноги и заглянул за раскрытую дверь.

Там никого не было. Ни мешка, ни тела.

– Дядя Джейден! – позвал я пустоту, и пустота отозвалась безмолвием – быть может, даже более глухим, чем обычно.

Я тряхнул головой, избавляясь от остатков своих странных сновидений, и вернулся внутрь сарая. С некоторой опаской я покосился на угол, где при первом моем появлении обнаружился тот самый мешок, – там оказалось пусто. Я выдохнул воздух и ощутил, как входит облегчение в каждую клетку моего тела: глаза лучше видели, уши лучше слышали, сердце билось ровно, легкие втягивали больше воздуха, чем обычно. Стремительным шагом я приблизился к сундуку и торопливо начал вынимать пачки бумаг и складывать их в тележку. Странное дело – их оказалось меньше, чем запомнилось вчера. Может быть, основной объем занимали здесь те два пиджака, что сразу бросились мне в глаза. Я рассмотрел их внимательнее. То, что накануне представилось как буквы, в спешке выведенные на ткани (вероятнее всего, кровью), сегодня предстало просто в виде пятен жидкой грязи. Возможно, люди, одетые в эту одежду, попали под дождь и поскользнулись на размякшей дороге… Тем не менее я забрал с собой и эту одежду, памятуя о том, что бывали случаи, когда так называемые ученые принимали древний, еще не изученный способ написания за обыкновенный узор.

Мой путь обратно оказался проще, нежели путь туда: завершать дело всегда легче, чем начинать его. Я оказался дома около половины четвертого вечера. Меня охватил голод, к тому же я сильно разволновался и потерял немало сил. Совокупность этих причин направила меня к ресторанчику, который находился в двух кварталах от унаследованного мной жилища. Меня обслуживали почтительно и если поглядывали с любопытством, то лишь издалека. Кроме того, я заметил, как трое здешних завсегдатаев при виде меня начали шептаться, сближаясь головами. Позднее я заведу с ними знакомство, решил я, но пока что мне попросту некогда. Я скорее закончил обед, расплатился, прикупил несколько тщательно упакованных бутербродов, чтобы не пришлось заботиться об ужине, и покинул заведение.

Бумаги завалили весь стол, и я внимательно осматривал листок за листком, вчитываясь в буквы и в ряде случаев пытаясь понять, какая часть газеты так заинтересовала дедушку.

Если бы за мной сейчас наблюдал кто-нибудь посторонний, ему могло бы показаться, что это я второпях перепутал листы, навалив их как попало, однако на самом деле все обстояло далеко не так. Бумаги в дедовском «архиве» изначально были брошены в сундук в совершенно произвольном порядке. Складывалось такое впечатление, будто дед убирал их туда в спешке, словно торопился ликвидировать некие важные свидетельства, могущие нанести ущерб его репутации.

Впрочем, это лишь мои домыслы. Есть ведь и другое, более простое объяснение: все эти письменные свидетельства деду попросту в один прекрасный миг надоели, и он избавился от всего, что утратило для него какую-либо ценность. Почему он не потрудился сжигать их в печи – другой вопрос; полагаю, все дело в самом обычном человеческом нежелании обременять себя лишними трудами. В самом деле, если вы хоть раз в жизни пытались сжечь тетрадь или книгу, то знаете, насколько трудно это сделать. Книгу приходится рвать, выдергивая из нее страницу за страницей; пачка бумаги удивительным образом умеет сберегать свою целостность и обгорает только по краям. Поэтому гораздо проще бывает отнести нежелательные рукописи куда-нибудь в сарай и там вывалить в сундук.

В этом ли было дело, в чем-либо другом – сейчас уже нет никакого смысла доискиваться. Если дед прятал от кого-то странные письменные свидетельства, рано или поздно я об этом узнаю.

Разбирая бумаги, я обнаружил еще одну мятую страницу, которая, несомненно, относилась к прочитанной мною вчера истории о мистере Эллингтоне и его трансформировавшейся возлюбленной. Но поскольку я уже был в курсе финала этого происшествия – реального или вымышленного, – то лишь положил свеженайденные записи туда же, где уже хранились предшествующие, и подобрал для них надлежащее место.

Внезапно я увидел листок, на котором мелькнуло уже знакомое имя – Кристиан Уэст. Это было письмо, как мне показалось; по крайней мере, листок был исписан от руки – тонким убористым почерком. Впрочем, когда я разобрал первые несколько строк, стало понятно, что передо мной – нечто вроде документального рассказа, основанного на реальных событиях. И судя по почерку, писал его именно мой дед… Почему он не отправил это литературное творение в какую-либо газету? Не в том ли причина, что Кристиан Уэст был обнаружен мертвым – и дед опасался попасть в сходную ситуацию, если статья будет опубликована и подлинная история гибели редактора «Утреннего ответа» сделается всеобщим достоянием?

Мои пальцы подрагивали, когда я раскладывал перед собой эти старые, местами забрызганные упавшими каплями (слез? чая?) листки…

(так называлось это произведение)

Кристиан Уэст никогда не имел оснований жаловаться на собственное бытие: он явился на свет в благополучной семье, где главным достоинством человека считались умственное развитие и спокойная, немного отрешенная благосклонность к окружающим. Члены семьи Уэст, быть может, и не бросались защищать от опасностей и спасать от ужасов жизни первого встречного, не задав ему изначально нескольких необходимых вопросов, ответы на которые, собственно, и определяли дальнейшее принимаемое решение, – но эта же хладнокровная рассудительность и делала их людьми уважаемыми и достойными всяческого доверия общества.

Кристиан, единственный сын многочтимых матери и отца, родился довольно поздно: его матушке уже минуло тридцать, когда она наконец смогла произвести на свет столь желанное дитя. Тем тщательнее производилось его воспитание; он получил наилучшее из возможных образование; ему уже сулили большую карьеру в юридическом мире, однако внезапно он подвергся легкомысленным увлечениям, присущим молодежи его поколения, и объявил о своем решительном намерении сделаться журналистом.

Мать едва не упала в обморок; был вызван доктор, который диагностировал у нее нервное расстройство и прописал спокойное сидение в кресле и употребление слабого, разведенного молоком чая. Что касается отца Кристиана, то он лишь посуровел и в конце концов объявил сыну:

– Каждый мужчина избирает собственный путь. Если этот путь оказывается неверным – что ж, ответ за него придется держать с высоко поднятой головой и крепко сжатыми кулаками. Помни об этом, мой мальчик.

Таким образом Кристиан Уэст получил от родителей разрешение и начал свою работу журналиста. Поначалу он сделался корреспондентом и каждую неделю отправлялся куда-нибудь наблюдать за происходящим и писать об увиденном яркие, волнующие читателей строки. Даже мать в конце концов признала его несомненный талант и в семейных беседах за ужином неоднократно произносила: «Дух захватывает! Ждешь финала! Совладают ли герои с событием, справятся ли – или же сделаются жертвами невероятного происшествия?»

Обыкновенно раз в неделю, по воскресеньям, Кристиан навещал родителей, поэтому в воскресные дни всегда готовился особенный обед, включавший в себя блюда, издавна любимые сыном семейства Уэстов.

Когда Кристиан в очередной раз появился в доме, где прошло его детство, матушка встретила его взволнованная и почти с порога заговорила о только что прочитанной статье. На сей раз статья была посвящена истории пожара одного небольшого здания, где погибли владелица дома и ее служанка. Наиболее шокирующим моментом этого события, вероятно, являлось то обстоятельство, что преступника – точнее, преступницу, молодую особу – удалось схватить на следующий же день, причем неоспоримая улика оказалась сознательно оставлена ею по личной инициативе. Причиной подобного нелепого поступка сделалось… невежество убийцы.

– Статья моя содержит всего лишь правдиво изложенные факты, мама, – улыбался Кристиан, краем глаза улавливая одобрительные кивки отца.

Но матушка решительно возражала:

– О нет, сынок, ты совершенно неправ! Ты утверждаешь такое исключительно из скромности, а на самом деле половина чувств, охватывающих читателя, порождены твоим талантом, твоим умением определенным образом расставлять сведения… Что стоит только эта история о сгоревшем доме и погибших внутри него госпоже вместе с горничной? Читатель будто бы самолично осторожно ступает по пеплу и видит обгоревшие тела несчастных жертв… И какая же психологически выразительная история о самой преступнице! Подумать только, падчерица дамы решилась изобразить собственную гибель во время пожара, для чего оставила прядь отрезанных волос возле самого входа. Она действительно считала, что подобного будет достаточно, чтобы следователи предположили ее присутствие в доме и гибель во время катастрофы! Какая ничтожная наивность!..

– Да уж, – вздохнул Кристиан. – Полиция обнаружила преступницу как раз благодаря этой пряди… Кстати, – спохватился он, – я ведь принес домой котенка.

– Котенка? – удивилась миссис Уэст.

– Да; а что в этом такого? – пожал плечами Кристиан.

– В этом нет ровным счетом ничего необычного, – улыбнулась миссис Уэст, – за исключением того факта, что до сих пор ты был абсолютно равнодушен к кошкам – да и к любым прочим животным.

– Полагаю, сдержанное отношение к иным живым существам, – кашлянув, подал голос мистер Уэст, – является типичным и весьма характерным для нашего семейства качеством. Однако отсутствие шумных эмоциональных вспышек вовсе не означает также отсутствие таких благородных чувств, как сострадание и желание оказать посильную помощь.

– Это просто обычный маленький котенок черного цвета, – повторил Кристиан. – Перепуганный, он забился под корень растущего поблизости дерева и следил за проходящими мимо людьми широко распахнутыми желтыми глазами. Я почувствовал сильное сострадание к этому созданию – в первую очередь потому, что оно, скорее всего, осталось без человеческой заботы и вполне может умереть от голода. Ах, матушка! У кошек и без того недолгая жизнь – так отчего же им не прожить эти отпущенные им судьбою годы по крайней мере беззаботно?

– Вполне естественная мысль, – проговорил отец, как бы подводя логический итог всей этой переполненной чувствами беседе.

Было бы странно предполагать, что наличие в доме маленького черного котенка коренным образом преобразило жизнь Кристиана Уэста. Он продолжал посещать различные сенсационные мероприятия и писать о них захватывающие статьи, которые неизменно имели широкий отклик у читателей и привели к увеличению тиража печатающей их газеты приблизительно вдвое.

И все же что-то изменилось в самом Кристиане. Если раньше он наблюдал за шокирующими событиями как бы издалека, надежно защищенный от всяких неприятностей своим социальным положением и профессией, хотя и не считал себя совершенно отделенным от происходящего, то теперь его поведение, все его манеры и интонации в разговоре и статьях кардинально трансформировались. Он испытывал сильное отвращение к своим персонажам: как к тем, кто совершил преступление (что вполне естественно), так и к тем, кто пострадал во время описанного казуса. Слабые, беспомощные создания, павшие жертвой злодеев, вызывали у него откровенную неприязнь. Достойны ли они вообще существования в нашем мире? Не лучше ли истребить всех этих жалких, ничтожных существ, неспособных даже защитить себя от малейших посторонних нападок? Следует ли позволять им производить на свет потомство? Разве не станет наш народ от подобного наполнения слабее, ничтожнее? Кто выйдет на его защиту в случае какой-нибудь катастрофы – потомки жалких трусов, недостойных существования?

Подобного рода рассуждения то и дело проскальзывали в написанных им текстах. Тираж газеты начал неуклонно падать, и в конце концов главный редактор предложил Кристиану Уэсту уволиться.

– Не считайте это желанием нанести вам какую-то личную обиду, – бубнил он, отворачиваясь к окну и постукивая своими толстыми, вечно потными пальцами по распечатанному материалу, – но сами видите: от популярности авторов зависит процветание или упадок печатного издания. Личная симпатия редактора к своим сотрудникам играет здесь ничтожнейшую роль; все дело в тиражах.

– Не понимаю, в чем причина, – сказал Кристиан Уэст. Он определенно нервничал и сейчас как никогда напоминал себя прежнего – доброго, душевного и вместе с тем полного достоинства молодого человека.

Редактор едва не дрогнул, поддавшись нахлынувшим воспоминаниям, однако в последний момент все же сумел твердо взять себя в руки.

– Причина не так важна, – ответил он. – Все дело в тиражах. Популярность начала падать с какого-то момента. И поскольку вы являетесь кардинальным автором, полагаю, все происходящее так или иначе связано именно с вами.

– Я уволюсь, – спокойно, даже как-то кротко проговорил Кристиан Уэст. – Я не стану ползать у вас в ногах, умолять…

– Это было бы бесполезно, – заметил редактор.

– Тем более, – завершил журналист. – Что ж, на этом, вероятно, мы с вами прощаемся.

– Зайдите к бухгалтеру, – сочувственно произнес редактор уже ему в спину. – Вам заплатят за вашу последнюю статью.

– Она была лучшей, – не оборачиваясь, бросил Кристиан Уэст и хлопнул дверью.

Вскоре после этого он оставил родной город и перебрался в Нью-Шорем, прихватив с собой и котенка. Животное не доставляло ему хлопот, поскольку по-прежнему оставалось маленьким и легко помещалось в небольшую сумку. Пока поезд мчал известного журналиста к новому месту работы – это был журнал «Утренний ответ», чрезвычайно популярный в Нью-Шореме, – котенок мирно спал среди багажа. Он даже не заметил, что поездка завершилась и любящий хозяин выложил его на кровать в своей новой квартире. Разместив котенка, Кристиан Уэст направился в редакцию.

Журнал выходил раз в месяц и наряду с репортажами и информационными статьями размещал художественные произведения. Собственно, именно ради них большинство читателей и оформляли годовую подписку на «Утренний ответ». Единственное требование к рассказам заключалось в том, чтобы с персонажами внутри сюжета происходили некие таинственные истории, которые поутру находят вполне реальное объяснение. До некоторых пор в этом журнале печатались произведения таких авторов, как Эллис Мюррей, Гарри Бробст и… сам Говард Филлипс Лавкрафт, который, насколько нам известно, в те годы не был великим и неповторимым, но представлял собой «одного из многих» и получал отнюдь не высочайшие гонорары, но весьма скромные даже по тем временам суммы.

– Видите ли, друг мой, – объяснил Кристиану главный издатель, некто Каэл Рэнди Льюис, – ситуация нынче такова, что нашим жилам требуется свежая кровь. Она необходима нам… как воздух для дыхания, как пища, содержащая много белка, – если вы понимаете, о чем я говорю.

– Мне кажется, да, – едва заметно улыбнулся Кристиан. – Полагаю, всем этим авторам попросту надоело писать одно и то же. Вам необходим новый человек, который взглянет на происходящие события совершенно иными глазами.

Каэл Р. Льюис шумно хлопнул ладонями по столу.

– В самую точку! – вскричал он. – Однозначно в самую точку! Все ровным счетом так и обстоит. Рад, что мы мгновенно нашли взаимопонимание.

После этого они обменялись рукопожатиями и допили виски из бутылки, которую мистер Каэл Р. Льюис уверенным движением вынул из нижнего ящика редакторского стола.

К несчастью для главного редактора, он недооценил своего нового коллегу: тот буквально фонтанировал великолепными текстами и в считаные месяцы сделался гораздо более популярным – и необходимым – сотрудником для журнала. Когда внезапно возник вопрос, не превратить ли мистера Уэста в главного редактора и не уволить ли Каэла Р. Льюиса за ненадобностью, проблема была решена исключительно быстро. Именно мистеру Уэсту были адресованы многочисленные письма, содержащие в себе поразительно яркие и жуткие сюжеты (мистер Уэст с необычайной легкостью превращал их в художественные произведения, и в конце концов журнал начал выходить не раз в месяц, а раз в две недели). Именно мистер Уэст привлек к работе новых сотрудников. Он ухитрялся и заниматься творчеством, и организовывать литературные процессы. В конце концов владелец журнала – его основной бизнес был связан, впрочем, не с прессой, а с производством автомобильных двигателей – задался вопросом: имеет ли смысл платить две ставки, если ситуация позволяет платить полторы? Таким образом, ненужный человек отправился восвояси, а нужный получил за успешно производимую им двойную работу полторы ставки – выгоду имели двое из троих.

Прошло несколько лет. Казалось, энергия и таланты мистера Уэста неиссякаемы. Теперь он посещал родителей примерно раз в полгода, однако периодически отправлял им письма и самым сердечным тоном спрашивал об их самочувствии.

– Может быть, навестить его? – с волнением спрашивала мать у отца, но папенька только качал головой:

– Если бы у него имелась потребность повидаться с нами, он, разумеется, дал бы нам знать. В нашей семье не принято довольствоваться многозначительными намеками. В тех случаях, когда от человека ждут чего-то определенного, ему и сообщают об этом абсолютно определенным тоном.

– Возможно, что-то мешает ему высказаться, – вздыхала матушка.

– Полагаю, дорогая, ты просто соскучилась по сыну, – сказал отец с доброй улыбкой и погладил мать по голове.

Однако следует признать, что он и сам обдумывал поездку в Нью-Шорем – якобы по совершенно другому делу. В конце концов он сообщил сыну, что юридическая необходимость направила его в Нью-Шоремскую библиотеку – там надлежит просмотреть несколько финансовых дел, в свое время успешно решенных его достопочтенными коллегами. «А заодно навещу и тебя», – написал отец в конце своего послания.

Сын отвечал, что будет чрезвычайно рад, если произойдет эта встреча, и дал честное слово вернуться домой около шести часов вечера, хотя имел обыкновение задерживаться в редакции часов до восьми, а то и до девяти.

Встреча с отцом прошла для Кристиана наилучшим образом: они пожали друг другу руки, а потом отец, за минувшие годы слегка постаревший и отдавшийся слишком сильным эмоциям, прижал его к себе и на мгновение крепко обнял.

Кристиан предложил ему чаю – впрочем, вежливости ради сперва упомянув о коньяке. От коньяка отец отказался: он нуждался в трезвом уме, чтобы составить себе наиболее достоверное и полное представление о жизни сына, – ведь через день ему предстояло вернуться домой и предоставить супруге подробнейший отчет обо всем увиденном.

Кристиан увлеченно рассказывал о своей работе, о новых друзьях, о людях, которые доверяют его литературному мастерству. Казалось, в его жизни не существует никаких других интересов, помимо работы.

– А что же библиотека? – перебил отец. – Читал ли ты какие-нибудь новые книги?

– Да когда мне читать? – всплеснул руками Кристиан и расхохотался – совершенно как в былые времена. – Я едва успеваю писать. Помимо прочего, я считаю неправильным забивать свои мозги чем-то посторонним. Это ужасающе отвлекает. Автор должен жить, полностью погрузившись в собственный текст, и не выходить оттуда ни направо, ни налево.

– Иными словами, – подхватил отец, который слишком хорошо знал своего сына, – ты так и не завел себе девушку, которая занимала бы твои мысли и чувства?

– Если в моей жизни появится женщина, – спокойно отозвался Кристиан, – то тихая, незаметная, преданная. Она не будет моей «девушкой» – я не стану тратить время на все эти любовные игры, но сразу же заключу с ней брак. Это будет брак, подобный договору соратников, решивших идти вместе по жизни, и ничего иного. Но до сих пор у меня не возникало ни потребности в чем-то подобном, ни лишнего времени.

В этот самый момент из-под дивана выбрался котенок. Он потянулся, выгнул спину горбом и уставился на мистера Уэста-старшего вытаращенными ярко-желтыми глазами.

– О! – воскликнул отец, вздрогнув от неожиданности. – Так ты продолжаешь держать кошек? А где же тот котенок, с которым ты уезжал сюда?

– Да это он же и есть, – с легкой досадой отвечал Кристиан. – Папа, неужели вы не узнаете?

– Сын, – промолвил отец и сильно сжал его руку, – либо ты решил посмеяться надо мной, либо не обращаешь внимания на чрезвычайно странные вещи…

– Что во всем этом странного? – осведомился Кристиан. Котенок приблизился к нему, и Кристиан почесал ему шейку. Котенок снова выгнулся, потряс в воздухе хвостом и обвился вокруг руки своего любящего хозяина. – Он выглядит привычно, хорошо питается, никогда не болеет, спокойно переносит одинокие дни, пока я нахожусь на работе, и всегда рад моим возвращениям домой. Если в этих комнатах и водились когда-то мыши, он их успешно изгнал или уничтожил. Чем еще должен заниматься кот? Не так ли, Элвин, мой котик, мой дорогой дружок?

Котенок ответил еле слышным мяуканьем и устремил на мистера Уэста-старшего пылающий злобой взгляд. Отец поневоле содрогнулся.

– Что ж, сынок, разумеется, ты прав, – поспешно произнес он и встал. – Я, пожалуй, пойду. Остались еще кое-какие дела, а завтра с утра у меня уже поезд до дома.

– Передайте мой самый искренний и сердечный привет матушке, – сказал Кристиан. – Теперь мне стало очевидно, что я очень сильно соскучился по ней. Надо будет приехать к вам в этом году пораньше.

Однако прошел месяц и потом еще один, а Кристиан так и не навестил родителей.

Мать буквально не находила себе места от тревоги. В отличие от отца, она обладала женской способностью даже на большом расстоянии чувствовать душевный диссонанс, овладевший близким ее сердцу человеком. И хоть сын ее давно уже был взрослым мужчиной, ведущим самостоятельную жизнь, связь материнской души с ним порвать было невозможно.

Ближе к Рождеству внезапно пришла телеграмма. Там стояло только два слова: «Я влюбился».

По непонятной причине она произвела тяжелое впечатление на родителей, которые в обычной ситуации желали своему отпрыску не только карьерного, но и семейного счастья. Однако сейчас что-то во всем происходящем вызвало у них настоящий ужас.

– Это означает, что он не приедет к нам в гости? – в конце концов довольно робким голосом осведомилась мать Кристиана.

– Полагаю, да, – ответил ее супруг и не без удивления услышал, как голос его дрожит. – Однако не стоит так сильно огорчаться. Возможно, наш мальчик наконец нашел себе достойную супругу и скоро мы будем присутствовать на их свадьбе.

Мисс Аннабель Глэдис Ривера появилась в жизни Кристиана во время работы над очередным шокирующим произведением. Надо сказать, Кристиан далеко не все свои рассказы писал, руководствуясь вымышленными сюжетами. Нередко он отправлялся в те места, о которых ему сообщали в посланиях городские жители, осматривал все собственными глазами, прикасался к жертвам собственными руками и заходил в дома, где они пострадали, – потому-то его рассказы и выглядели настолько реальными и так сильно и остро задевали души читателей. В этом тоже заключался его талант писателя, сумевшего воспользоваться полученным ранее опытом журналиста.

Итак, Кристиан отправился лично разобраться с тем, насколько правдиво автор письма – некая мисс Ривера – сообщает о случившихся с ней событиях.

Мисс Ривера жила в старинном, пышно украшенном, однако изрядно обветшавшем здании. Она занимала лишь две комнаты и там кое-как прибиралась; остальные пять, включая приемный покой на первом этаже, стояли запыленные, и мисс Ривера, потупив взор, проговорила дрожащим голосом, что не имеет достаточно сил для приведения всего помещения в надлежащий вид.

– Вам следует нанять уборщицу, – поморщился Кристиан.

– На это не хватает денег… Прошу вас, выслушайте мой рассказ, – еле слышно произнесла мисс Ривера.

Кристиан положил на кресло газету, которую вынул из своего портфеля, и уселся сверху, закинув ногу на ногу. Мисс Ривера стояла перед ним, как провинившаяся прислужница, и внезапно острая, горячая боль сострадания окатила всю душу Кристиана. Он еще раз взглянул в лицо молодой девушки и увидел тонкие черты, огромные пылающие глаза и болезненно сдвинутые над переносицей брови. Однако прекраснее всего казались ее пунцовые губы удивительно красивого очертания, напоминающего бантик.

– Мой отец, – говорила между тем Аннабель Глэдис, – был обвинен в недостойном поведении, в кражах и даже драке, которая закончилась убийством. Сам он вернулся после этого домой, заснул – и более не пробуждался. Обо всех этих событиях в подробностях писали газеты. Однако вскорости у меня начались странные видения… их можно было бы назвать и сновидениями, поскольку они приходили ко мне только ночью, после того, как я ложилась в кровать, и все же смею вас заверить, мистер Уэст, все это каким-то образом имело отношение к самой что ни есть реальности! Ко мне приходил мой отец. Он усаживался на этот стул – на тот самый, где вы сейчас сидите, – и молча смотрел на меня огромными, исполненными печали глазами. Сперва я сердилась на него, кричала, что он совершил преступление, которому нет никакого прощения, что от его руки погиб человек, что моя репутация также загублена… Но он лишь безмолвствовал всю ночь, а под утро, за несколько секунд до появления первого солнечного луча, попросту исчезал.

В какой-то момент, сэр, я начала производить собственное расследование. В иных ситуациях то обстоятельство, что я всего лишь молодая женщина, играет мне на пользу: люди не считают нужным сдерживаться и следить за своими выражениями. Итак, навещая трактир, где началась вся эта кровопролитная история, я постепенно завела знакомство со многими ее участниками и свидетелями. Выпивая лишнее, они распускали языки и рассказывали мне о многом – о слишком многом!.. Вот так я и узнала, что отец мой был невиновен, что на него напали, желая ограбить, и что убийство, в котором его обвиняют (и за которое не посадили в тюрьму лишь потому, что он сам ушел из жизни), совершил абсолютно иной человек. К несчастью, мне не удалось выяснить его имени, поскольку он приезжий и ни один из участников этого события с ним не успел познакомиться. После всего случившегося он попросту сбежал из нашего города – на том, как говорится, и конец!

В одну из ночей отец впервые заговорил со мной. Он выглядел уже не так, как прежде. Раньше-то он являлся ко мне в испачканной одежде и забрызганный кровью – таким, каким я видела его живым в последний раз. Далее уж я видела его только в гробу… Теперь же отец выглядел так же, как в гробу, то есть был начисто умыт и одет в свой лучший костюм. «Спасибо тебе, дочь, – произнес он (в этом месте своего рассказа мисс Аннабель Глэдис Ривера понизила голос), – спасибо тебе. Теперь ты знаешь, что я был невиновен. Осталось последнее: ты должна сделать так, чтобы об этом был осведомлен весь наш город, а желательно – все человечество! Ты сможешь добиться этого?»

Я обещала ему – но на самом-то деле, сэр, что я могу? Ничего в моей власти и нет! Я долго размышляла над главной задачей всей моей жизни. Написать статью в газету? Но ее не станут публиковать! Обратиться в суд? Но там дело считается закрытым. К тому же никому не известно имя истинного убийцы. И тогда я подумала, что достаточно будет написать рассказ этого содержания и напечатать его в самом известном в нашем городе журнале. Не так важно, какое решение принял суд. Есть более важный суд – человеческий. Вот почему я обратилась к вам… Ведь вы мне поможете? – закончила она рассказ и подняла на Кристиана полные слез огромные глаза.

Кристиан дрогнул. Его сердце испытало невероятное, неведомое прежде чувство. Он понятия не имел о том, что это такое и какое следует дать происходящему имя. И только когда он встал и коснулся кончиками пальцев влажной щеки Аннабель Глэдис, его охватило в буквальном смысле слова яростное понимание: это – любовь!

В одно мгновение вылетело из его памяти былое намерение заключить брак, «подобный договору соратников, решивших идти вместе по жизни». Он попросту хотел отныне жить рядом с Аннабель Глэдис, видеть ее каждое утро, встречаться с ней каждый вечер после работы. Никогда еще его разум не работал с такой отчетливостью. Мысли мчались вперед, словно гонимые сильнейшими чувствами, от которых сотрясалось тело.

– Аннабель! – вырвалось у него. Он прикусил губу и замолчал.

Девушка вздрогнула: определенно с ее собеседником, с авторитетным автором множества правдивых очерков, происходило что-то невероятное. Уж не болен ли он? Но не успела она задать этот сочувственный вопрос, как Кристиан сумел взять себя в руки.

– Мисс Ривера, – проговорил он хрипловатым, но все же куда более спокойным тоном, – мисс Ривера, ваше дело, несомненно, является отличным сюжетом для рассказа. В основе его будет лежать правдивая история, а жизненная правда, как известно, придает художественному тексту особенную силу и оказывает на читателей поразительное воздействие. Ваш отец обретет наконец полный покой – ведь в его невиновность искренне поверят тысячи. Вы… – Он откашлялся и завершил фразу: – Вы ведь примете участие в этой работе, не так ли?

– Но что я умею? – возразила девушка, топчась на месте и явно испытывая смущение.

– Ничего, я научу вас необходимым основам, – обретя наконец твердость духа, отвечал Кристиан. Он ступил на знакомую территорию и теперь мог разговаривать более-менее свободно. – Приходите завтра в нашу редакцию. Я… угощу вас кофе, и… и мы еще раз обсудим рассказ. Я вполне отдаю себе отчет в том, насколько он важен.

Девушка поблагодарила его от всей души, и Кристиан наконец покинул ее жилище. Оказавшись на свежем воздухе, он вздохнул всей грудью – и ощутил невероятную боль. Как ни странно, ощущать эту боль ему было приятно – то наконец ожила и наполнилась горячим стремлением к женщине его душа.

Когда Кристиан вернулся домой, котенок по обыкновению вышел его встречать, однако остановился на полпути и уставился на своего хозяина пылающими глазами, которые из желтых постепенно делались красными. Кристиан даже не обратил на это никакого внимания. Напевая себе под нос, он прошел в кухню и поставил греться чайник.

Через несколько секунд какое-то странное движение за спиной заставило его обернуться. В первые мгновения он даже не понял, что находится прямо перед его лицом. Огромные алые шары прожигали его глаза, причиняя невыразимую боль. Он скорчился, понимая, что теряет зрение, и хриплый крик вырвался из его горла. Гигантское создание наклонилось над ним и принялось облизывать его шершавым языком, который выпускал чудовищно липкую слюну, мгновенно застывавшую на лице и превращавшуюся в маску, не пропускавшую воздуха. Держа содрогающееся человеческое тело мягкими лапами, чудовище положило на него сверху голову и принялось оглушительно мурлыкать. Спустя несколько минут тело застыло. Тогда существо выпустило его и осторожно покинуло кухню.

Не дождавшись мистера Уэста на рабочем месте, мисс Ривера решилась навестить его на дому: вчера он довольно странно себя вел – возможно, что-то с его самочувствием, ведь всем известно, какой интенсивной работе посвятил себя редактор и главный автор «Утреннего ответа». Он даже выходных дней себе не устраивает и только пару раз в году навещает родителей! Вместе с одним из сотрудников «Утреннего ответа», неким мистером Джозефом Брэдли, корректором, мужчиной неопределенного возраста в огромных толстых очках, мисс Ривера отправилась к жилью Кристиана Уэста. Ключ имелся в редакции – Уэст хранил его там на всякий случай, и мисс Ривера мысленно молилась о том, чтобы этот «случай» не настал.

Увы! Когда они вошли, то первым, что бросилось им в глаза, было бездыханное тело Кристиана Уэста!

Внешний вид его вызвал массу удивления: несомненно, он был задушен, а орудием убийства стало не что иное, как странное полупрозрачное покрывало, обматывающее мертвое лицо.

Мисс Ривера вскрикнула и бросилась рядом с телом на колени. Она гладила его щеки, трясла его за плечи, запускала пальцы в его растрепанные волосы. Но тело успело окоченеть и казалось не плотью человека, а какой-то статуей.

– Мисс Ривера, – после долгой паузы произнес наконец Джозеф Брэдли дрожащим, но все же уверенным голосом, – мисс Ривера, я тут подумал… – Он снял очки и протер их носовым платком, после чего вновь взгромоздил на нос и тщательно поправил за ушами. – Я тут подумал – надо бы очистить его лицо и уложить в постель. Незачем следствию знать, что он попал в какую-то… невероятную передрягу.

– А убийца? – не поднимая головы, прижатой к неподвижной груди покойного, вопросила рыдавшая мисс Ривера. – Убийца так и останется безнаказанным?

– Убийца… – кашлянул Джозеф Брэдли. – Полагаю… история эта до крайности запутанная… Насколько я знаю Кристиана, главное, чего ему хотелось бы, – это покинуть жизнь как можно более таинственным образом. Существуют люди, которые жаждут восстановления справедливости, люди, для которых нет ничего важнее, нежели открытие правды, какой бы чудовищной она ни оказалась. Что касается мистера Кристиана Уэста, то он, несомненно, хотел бы стать частью легенд и наших местных преданий как поистине добродетельное, чистое и светлое создание, которое несколько лет трудилось ради блага здешних жителей и в конце концов безболезненно покинуло их, перейдя в иной мир.

На этом рассказ – или, если угодно, очерк – заканчивался. Я так утомился, разбирая мелкие буквы, которыми он был написан, что буквально выронил на стол листки и некоторое время сидел в неподвижности с закрытыми глазами. Что это было? Мельчайшие детали описаний, безошибочный подбор слов, собственно интонация, казалось, исходившая из самого сердца, – всё говорило о том, что автор рассказа слишком хорошо знал факты, которые положил в основу своего произведения. Его рассказ, несомненно, основан на реальных событиях. Возможно, таким образом он пытался дать полную картину тому происшествию, которое так кратко и так бесстрастно было изложено в короткой информационной заметке.

В конце концов я отправился на кухню, сварил себе большую чашку крепчайшего кофе и некоторое время сидел в задумчивости на ступенях, глядя на сад, на качающиеся ветви деревьев, на тихо проплывающие над головой облака. Мир перед моим взором выглядел не просто спокойным, а совершенно заторможенным, как будто всё в нем – и живое и неживое – двигалось теперь замедленно и в любой момент готово было замереть навечно, превратившись в нечто вроде театральной декорации, которая лишь при определенных условиях вызывает у зрителя какие-то чувства, однако ясный взгляд видит ее двухмерность и полнейшую условность. Некоторое время я предавался этому чувству, однако в какой-то момент мне пришла мысль: «А не связано ли нечто подобное с моим, возможно чудовищным, лишенным связи с истинной Землей, рассудком?» Если мой родственник, являющийся исключительно в снах или в бреду, существует на самом деле… Если моя мать… Я резко тряхнул головой, отгоняя подобные мысли: я полностью отдавал себе отчет в том, что они способны завести меня слишком далеко.

Я допил кофе одним глотком и вернулся в дом. Бумаги, разложенные на столе, оказывали на меня странное воздействие. Пока я находился в стороне от них, они вызывали у меня тяжелое, неприятное чувство; сама мысль о том, что я возьму их в руки и погружусь в очередную историю чьей-то жизни, загубленной неестественными, далекими от нормального человечьего бытия существами, порождала у меня желание избавиться ото всех этих чудовищных свидетельств истинности людских кошмаров. Однако стоило мне приблизиться к ним – и меня охватывало невероятное, лихорадочное любопытство. Мои пальцы тряслись, а душу сжимало предчувствие очередной невероятной тайны, которую неведомого происхождения источники раскроют мне – мне как существу, посвященному в недоступные обычным людям Знания. О чем я знал? Что заключалось во мне такого, что заставляло искать это неведомое в странном, нигде более не отмеченном мире? И существует ли этот мир на самом деле?

Честно говоря, в последнем я не сомневался. У большинства людей, я полагаю, как раз предположение о том, что наш хорошо исследованный земной мир – единственный из реальных, вызывает спокойствие и уверенность в своей судьбе и в завтрашнем дне. Однако со мной дело обстояло ровно наоборот. Одна только мысль о том, что нет никаких иных миров, кроме зримого и ощутимого, вгоняла меня почти в смертную тоску. Снова и снова я вспоминал свою первую поездку к дедушке. Действительно ли этот город был таким, каким я видел его, – или же то было следствием какого-то подросткового заболевания, неосознанной склонности к иллюзиям? Я хорошо помню, что не рассказывал отцу во всех подробностях об увиденном здесь. По всей вероятности, я совершенно искренне считал облик вечно озаренного солнцем, сияющего города чем-то абсолютно естественным. Надо полагать, это и было абсолютно естественным – для меня, просто в силу моего происхождения. Но так ли воспринимали городок обыкновенные его жители? Спрашивать их об этом я не решался. Впрочем, можно было и не утруждать себя и их расспросами: разумеется, многие вещи в состоянии видеть лишь особенные существа, даже если внешне они не отличаются от нормальных, не искаженных никакими тайными узами людей.

Я был тем, кем я был, только и всего. Следует принять этот факт, осознать его всем своим существом – и по возможности с ним смириться.

С такой мыслью я приблизился к столу и машинально протянул руку к книге, которая слишком заметна была среди разбросанных повсюду, смятых, зачастую испачканных листов бумаги.

У книги этой не было обложки, отсутствовали и первые страницы, и несколько десятков страниц финала. Когда я положил на нее ладони, то ощутил исходящее от бумаги тепло. Старые листки пахли особенно – такие запахи встречаешь в библиотеке, где редко случаются посетители, разве что школьники заходят туда в начале учебного года, чтобы взять надлежащие издания…

Наконец я отошел к креслу, где некогда сиживал и дед, раскрыл книгу и попробовал разобрать в ней напечатанное.

«…вскричала леди Бауман. («Бауман? Леди Бауман? – мелькнуло у меня в голове. – Что за странное имя для леди!») – Ты не имеешь никакого права на подобную вольность, и если я обнажила пред тобою грудь, то все, что отвела тебе судьба, – это безмолвное и благоговейное созерцание…»

– Что это? – вскричал я, роняя рваный том себе под ноги. Он лежал на полу так, словно представлял собой некое неведомое существо, грязное и жуткое – и внешне, и по нраву, – заползшее в наш дом по собственному желанию и уж точно против воли владельцев… – Что это такое?

Не знаю почему, но мне сделалось дурно, и я на миг утратил всякую жизненную силу. Меня лишило воли одно лишь представление о том, что к деду в сознание вторгались недруги, пытавшиеся отобрать у него рассудок.

– Что это с тобой? – произнес исключительно писклявый, однако совершенно не похожий ни на женский, ни на детский голос. – Зачем ты бросаешься папиным наследством? Эй, я с тобой же говорю, слышишь меня? Открывай глаза! Я ведь знаю, что ты не спишь!

Преодолевая мучительное нежелание, я поднял веки. Надо мной нависал тот самый тощий родственник… которого я совсем недавно видел умершим, лежащим внутри мешка… Покойник ожил и разговаривал со мной!

– Ты жив, дядя? – выдавил я из себя.

Он откинул голову назад и визгливо расхохотался.

– А ты что подумал? Что я помер?

– Так ты был жив, – повторил я.

– Ты этому рад? – осведомился он.

Я не ответил, потому что понятия не имел, каков был бы искренний ответ. Разумеется, мне не хотелось бы видеть моего родственника ушедшим на тот свет – или куда они уходят (не придется ли и мне, когда настанет мой час, отправиться туда же. Однако появление дяди Джейдена, живого и невредимого, большой радости мне не доставило.

Между тем он определенно не желал уходить и уселся на полу, скрестив ноги, как какой-нибудь дикарь. Его лицо теперь – эти неестественные почти младенческие черты и горящие абсолютно черные глаза – находилось прямо напротив меня.

– Ты зачем папину любимую книжку бросил? – сердито спросил Джейден и потряс рваным томиком, из которого от резкого движения вывалился мятый, словно бы пожеванный лист.

– Любимую? – переспросил я немеющими губами.

– Да, любимую! – повторил Джейден. – Думаешь, он не читал ничего такого, а только науками там всякими занимался?

– Мне раньше не приходило ничего подобного в голову, – пробормотал я. – Но если задуматься… Почему бы мужчине и не…

Джейден продолжал визгливо посмеиваться, определенно считая меня абсолютно не приспособленным к жизни. Со стороны, должно быть, это выглядело более чем странно: я, обладающий внешностью и манерами нормального человека, оказался куда более далеким от «реальности», нежели странное создание, похожее на человека лишь отдаленно.

Я вспомнил о том, что видел у Джейдена пару дополнительных ног, но сейчас ничего подобного в глаза не бросалось. На нем были широкие штаны наподобие шаровар; возможно, лишняя пара пряталась как раз под их тканью.

– Ну, пришел в себя? – осведомился Джейден.

– Что вам надо, дядюшка? – выговорил я с трудом. – Вы же не ради меня сюда явились?

– Дай денег, – сказал Джейден грубо. – Я ради этого пришел.

– Хорошо, – произнес я с трудом. – Сейчас приду в себя и выпишу…

– Э, стоп, – оборвал меня дядюшка. – По-твоему, мне стоит наведаться в банк и получить там сумму? Не валяй дурака, малыш. Дашь наличными.

Я достаточно пришел в себя, чтобы задать встречный вопрос:

– А в магазин, значит, вам явиться можно?

– Повсюду, куда ты суешься с деньгами, тебе будут рады, – ответил Джейден. – Похоже, мне человечья жизнь известна куда лучше, чем тебе.

Я ничего не ответил, но про себя вынужден был признать его полную правоту. Какие-то вещи в «человечьей жизни» оставались для меня просто невозможными – не исключено, что в силу прирожденной брезгливости.

– Но я бы хотел получить ответ на один вопрос, – выговорил я, преодолевая какое-то странное, противящееся чувство. Возможно, это Джейден насылал на меня страх продолжать с ним беседу и заглядывать куда-то в «тайны», которые он не желал со мной обсуждать. Но все-таки я спросил: – Кем была ваша мать, супруга моего дедушки? О ней по непонятной мне причине совершенно ничего не известно.

Джейден мгновенно насторожился.

– Для чего тебе знать?

– Знать семейную историю – разве для такого нужны какие-то оправдания? – возразил я.

Джейден долго жевал губами, потом вскочил, схватил со стола какую-то тетрадь с изорванными обложками и швырнул ее мне под ноги.

– Читай, коли нашлась охота! Читай, грамотный человечек! Набивай свои мозги разной ерундой! – прошипел он. Шипение перешло в какой-то невероятный по своей громкости и тонкости визг; острая боль пронзила мои уши. Я повалился на пол и ударился головой.

От падения меня всего встряхнуло… и я открыл глаза.

Сон ли, бред ли – однако дядя Джейден исчез. Никаких следов его пребывания в комнате я не обнаружил… кроме одной тетради, свалившейся со стола. Впрочем, ее мог уронить и я, когда лихорадочно перебирал накопившиеся там бумаги.

Я наклонился, морщась от головной боли, и поднял тетрадку. Несколько страниц внутри нее оказались вырваны, а у двух-трех отсутствовали половины (по увиденному мне показалось, впрочем, что оторвали эти половины страниц не ради сокрытия от возможного читателя написанное, но просто чтобы набить табаком).

Я вернулся в кресло и раскрыл листы. Это оказался дневник, исписанный неровным, зачастую даже нечитаемым почерком.

«Гвинет Флэннаган, – было подписано на самой первой странице. То было имя дедушкиной супруги. – Пятый год после свадьбы. Наконец я ощутила близость потомства. Господь услышал мои молитвы и послал мне ребенка! Теперь я буду полноценной супругой, а не обычной спутницей…»

Дальше пара страниц была вырвана, а затем внезапно слова полились с ее пера потоком. Я видел кляксы, видел места, где перо буквально рвало бумагу и затем ломалось само; женщина как будто обезумела.

«…Мой живот растет невероятно, это немыслимо, так не должно быть! Я боюсь показываться доктору, боюсь того, что он может сказать… Что это, что это, что это?!! Супруг мой молчит. Я боюсь задавать вопросы и ему. Был ли он рожден матерью из такого же огромного живота? Или, быть может, мой живот нормального размера? Ведь прежде у меня никогда не было детей, не было младших братьев и сестер – можно сказать, я ровным счетом ничего не знаю о еще не родившихся младенцах, шевелящихся внутри тела своей матери… Но откуда такое… Нет, оно невероятно, оно мучительно, оно не стихает ни на мгновение…»

«Еще одна бессонная ночь. Даже если я умру, кажется, самая смерть принесет моей душе лишь облегчение».

«Я лежала в спальне на втором этаже и смотрела в потолок. Мои губы распухли, так сильно я искусала их. Внизу хлопнула дверь. Это был неожиданный звук, который внезапно привел меня в сознание. Я словно бы вернулась из царства непрестанной боли и крикнула супругу: “Кто приходил?” Он ничего не ответил; выглянув в окно, я поняла, что приходил врач. Мой муж не пустил его осматривать меня, а ведь уже все в городе знают, что я ожидаю ребенка и что состояние мое определенно не из самых легких. Почему он так поступил? До сих пор супруг мой относился ко мне с очень большой любовью».

«Вчера муж поднялся в мою комнату, держа в руках кувшин. Я не сразу поняла, для чего он это делает. Он держался со мной так, как и раньше: с молчаливой заботой, с ласковым прикосновением. Как будто я была каким-то любимым его животным, бессловесным, но способным оценить хозяйскую доброту. Я стиснула зубы, решив доказать ему, что он ошибается, но он, как выяснилось, умел видеть меня насквозь.

Усевшись рядом, он погладил меня по голове, затем коснулся моего живота, немного нахмурился, после чего произнес: “Полагаю, настала пора”. – “Вы боитесь, что врач снова навестит нас, явившись, однако, в такое время, когда вас не будет дома?” – прошептала я. Он покачал головой и слегка усмехнулся. “Он не придет больше”, – ответил наконец мой супруг. “Почему же?” – “Я сказал ему, что отвез вас в Кингстаун, где соответствующим доктором работает мой родственник, авторитету и познаниям которого мы оба полностью доверяем”. Я скрипнула зубами – полагаю, он услышал этот звук, но никак на него не отреагировал. “В Кингстауне, разумеется, никакого родственника доктора нет?” – спросила я. Он ответил утвердительно, в точности повторив мои слова. Это прозвучало как насмешка, однако когда я пристально взглянула в его лицо, то увидела в его чертах лишь сострадание. “Выпей, – сказал он, протягивая мне кувшин. – Пора настала. Дольше ждать и терпеть нельзя, ты и без того испытываешь страшные страдания. Настала пора закончить с этим”.

Я решила не задавать никаких вопросов. Хуже мне уже не будет, подумала я и жадно припала губами к краю кувшина. Что там было налито? Может быть, яд, который наконец прервет мои мучения и отправит меня на тот свет? Моя смерть не будет самоубийством, насколько я понимала: ведь яд мне подал мужчина, а я лишь повиновалась ему, не задавая никаких вопросов. Жена и не должна задавать мужу вопросы. Вот какие мысли не исчезали из моей головы.

Выпив примерно половину содержимого, я испытала невероятную боль. Живот мой был теперь словно бы вдвойне переполнен, кожа натянулась так, что еще один вздох – и она лопнет. Но муж ласково взял меня за волосы, оттянул мою голову назад, вынудил раскрыть рот и допить содержимое кувшина.

В тот же миг из меня хлынула влага. Боль скрутила мое тело – я начала рожать… нет, не детей: из меня один за другим вываливались какие-то ужасные существа, похожие на насекомых. Они разбегались по всему помещению…»

На какой-то момент я отбросил эту тетрадь, не в силах больше погружаться в женские откровения, которые и при нормальном стечении обстоятельств зачастую звучат так, что хочется укрыться от них в каком-нибудь другом, строгом, сухом, лишенном телесной проблематике мире. Даже раненые офицеры, сдается мне, никогда не испытывали к своему телу такого громадного любопытства. Но моя бабушка (бабушка?!) считала необходимым зафиксировать каждое пережитое ею физическое испытание.

По счастью, именно в этом месте страницы оказались изорваны, так что глаз скользнул по лишенным финала строчкам:

«…прячась под кроват…

…визжа и подпрыгивая…

…не меньше сотн…

…держал меня за ру…

…дожить до тако…»

Последняя исписанная страница дневника заканчивалась так:

«…обыкновенная человеческого обличья девочка. Она лежала рядом со мной на подушке, в то время как ее отец, словно безумный, ползал по комнате на четвереньках, ловил разбегавшихся червяков и засовывал их в тот самый кувшин, в котором он принес для меня это странное зелье.

Я больше не могу здесь оставаться. Хоть моя дочь и родилась нормальным ребенком, забыть о том, каковы были ее бесчисленные братья, я не в состоянии. О том, что это именно братья, сообщил мне мой супруг. Даже эту деталь, эту чудовищную тонкость он не счел необходимым скрыть от меня! Какая-то часть моего сознания признает, что он дал мне этот отвратительный напиток исключительно для того, чтобы как можно скорее избавить меня от невыносимой ноши, – сразу, едва лишь подошло подходящее время и дочь получила достаточно развития для того, чтобы явиться на свет. Но Господи Боже мой! Нет, никогда!.. Я больше не в силах…»

Я выронил листки и застыл на бесконечно долгое время. Тело мое окаменело, пальцы не в состоянии были шевельнуться. История нашего семейства открылась мне в полном своем ужасе. Итак, супруга моего деда сбежала от него. Ее судьба осталась неизвестной: никто не ведает о том, куда лежал ее путь. Надо полагать, она взяла с собой некоторое количество денег, иначе ей было бы не выжить. Но следует признать и тот факт, что дед не предпринимал никаких действий для того, чтобы отыскать ее. Во всяком случае, об этом не осталось ни одного свидетельства. Насколько я понимаю, он лишь сообщил своим знакомым в Саут-Этчесоне, что супруга его скончалась во время родов в том самом Кингстауне, куда дед «отвез» ее к «своему другу-врачу, пользующемуся авторитетом». Что ж, надо полагать, несуществующий этот «друг-врач» получил немало проклятий от сострадательных жителей Саут-Этчесона.

Когда я вновь обрел самообладание, вокруг меня все оказалось залито каким-то странным, неведомо откуда взявшимся светом. Золотые лучи проникали из окна, и накопившаяся на стекле густая пыль, слишком хорошо заметная в эти минуты, превращала их в нежное, мягкое сияние. Несколько минут я только и мог, что безмолвно глядеть в сторону окна, а затем, словно по резкому движению чьей-то неведомой руки, управлявшей происходящим, свет померк. Комната лежала перед моим взглядом полутемная, едва просыпающаяся в эти минуты раннего утра.

Усилием воли я заставил себя подняться и направился в кухню, чтобы приготовить первую чашку крепкого чая. Я использовал ту старую огромную металлическую кружку, из которой некогда пил мой дед. Странным образом теперь и мои пальцы спокойно переносили прикосновение к ее раскаленной ручке – возможно, я унаследовал не только имущество моего предка!

Внезапное осознание того обстоятельства, что душа деда каким-то образом переселилась в меня и передала мне не только тяжкие воспоминания о его долгой и уже завершившейся, по крайней мере на этой Земле, жизни, но и некие неведомые ранее умения, охватило меня необъяснимым потоком счастья. Я вернулся к столу, отодвинул бумаги, разложенные там в полном беспорядке, взял первую попавшуюся под руки тетрадь (это были какие-то счета, выписанные по месяцам, но так давно, что я счел их утратившими какое-либо значение для современной жизни), пролистал до середины и, обнаружив чистые страницы, принялся писать.

В руках у меня был темно-синий карандаш, который приходилось затачивать то и дело; к концу моей записи он почти совершенно был израсходован и превратился в кусочек не длиннее мизинца.

Сюжетом повествования был не то сон, который возвращался ко мне на протяжении нескольких лет – причем представлял собой нечто вроде фильма с продолжениями, – не то некое путешествие в неизведанный, отдаленный от обычной жизни мир, куда устремлялась моя не вполне человечья душа. Я помнил этот сон в мельчайших подробностях, которых определенно было гораздо больше, чем я имел возможность описать.

(стремительно вывела моя рука, после чего история полилась потоком, и я не мог остановиться, пока не дописал всё известное мне по долгим сновидениям до самого конца)

– Конца и края нет этому путешествию, – проворчал Ксавьер Клэптон, закуривая оставшуюся у него предпоследнюю сигару.

Его спутник, Джозеф Деррис, которого чаще называли просто Дерри, пожал плечами.

– Мы вызвались добровольно, – напомнил он. – Если найдем подходящее место, где можно будет без особых трудностей добывать золото…

– …и драгоценные камни, – подхватил Клэптон, однако тон его звучал довольно иронически.

Дерри не поддержал эту интонацию.

– Да, и драгоценные камни, – кивнул он. – Эти края мало исследованы белыми людьми, и результаты нашего похода могут оказаться невероятно выгодными.

– Или невероятно опасными.

– Одно другому, как известно, не мешает, милый мой Ксавьер, а в ряде случаев даже помогает, – заметил Дерри.

Ксавьер Клэптон еще раз вдохнул дым и аккуратно погасил свою сигару, оставив половину ее для следующего дня.

Они ходили по этим краям уже больше месяца, но до сих пор результаты их исследований оказывались весьма незначительными. Пятеро проводников, нанятых в небольшом городке у подножия Царатананы, до сих пор безропотно тащили палатки и некоторые продовольственные припасы. Они непрерывно разговаривали между собой на своем странном языке и иногда подходили к белым путешественникам и бесцеремонно дергали их за рукава. Формально эту малую экспедицию возглавлял Ксавьер Клэптон – именно он владел денежными средствами, которых было явно недостаточно для беспечной и благополучной жизни, но хватало для того, чтобы оплатить поездку до Мадагаскара и попытать счастья среди здешних гор. Аборигены очень быстро поняли, что именно Клэптон принимает принципиальные решения, и потому чаще всего обращались к нему. Когда Клэптон поворачивался в их сторону, они обступали его и принимались что-то громко твердить, показывая длинными, мягко изгибающимися руками в какую-либо сторону. Клэптон кивал, и экспедиция принимала указанное местными направление.

По пути Дерри делал небольшие заметки в блокноте, а прибыв на место ночлега, первым делом переписывал все в широкую тетрадь в кожаном переплете, который насколько возможно сберегал драгоценные записи от дождя.

В отличие от Клэптона, с которым они вместе провели лучшие юношеские годы, Дерри закончил Кембридж – к счастью, это произошло до того, как семья Деррисов разорилась, – и вышел в свет полноценным бакалавром, способным исследовать глубинную сущность природы камней и почвы. Клэптон же бросил учиться довольно рано, поскольку не испытывал ни малейшей потребности получить какое-либо образование. Позднее перед ним встала проблема коммерциального роста – вот тогда он и вспомнил о своем юношеском друге и предложил ему отправиться в рискованную, но могущую принести крупные материальные блага экспедицию, на что Дерри, разумеется, согласился с огромным энтузиазмом.

Они покинули Британию на корабле под названием «Элизабет» и, благополучно пройдя через две довольно опасных бури, добрались до Мадагаскара в начале июля. Первую неделю они наслаждались тем простым обстоятельством, что находятся на суше и испытания бесконечной корабельной качки более не преследуют их. Затем Клэптон счел, что они достаточно отдохнули, и принялся нанимать спутников, которым предстояло сопровождать их во время экспедиции в гору.

Первые две недели путешествие происходило так, словно оба англичанина явились на Мадагаскар исключительно ради отдыха и приятных развлечений. Затем однажды вечером Клэптон, отойдя в сторону от лагеря, наедине сам с собою пересчитал оставшиеся у него деньги и внезапно помрачнел; переходы из одного пункта в другой сделались стремительными, по временам изматывающими; не было ни малейшего сомнения в том, что проводники мысленно роптали против нанявшего их британца, который внезапно из ищущего беспечных прогулок туриста превратился в хмурого исследователя, вечно нервного и стремящегося обойти всю гору.

Менее всего эта трансформация огорчала Дерри. Напротив, наконец-то он начал получать удовольствие от этого путешествия. На протяжении нескольких лет жизнь его была чересчур цивилизованной – что, по его мнению, никоим образом не годилось для настоящего ученого-исследователя. Получив наилучшее геологическое образование, он нанимался на работу к строителям и изучал почву, на которой предполагалось возвести очередное высотное здание. Ничего более тоскливого он и представить себе не мог, однако финансовая ситуация ничего другого ему не сулила. И только предложение Клэптона вывело его из этого скучного обывательского бытия.

Итак, они продолжали свой поход по Царатанане, подбираясь к горе Марумукутру, где, как предполагалось, может находиться одно из величайших месторождений, способных принести людям неслыханное богатство – в случае если будет организовано надлежащее предприятие. Единственная мысль об этом служила для Клэптона поводом энергично двигаться вперед, поскольку его тело не было приучено к серьезным физическим нагрузкам.

– У меня кончаются деньги, – поведал Клэптон своему спутнику на следующий день, когда они снова разбили лагерь. – Если мы не отыщем месторождение в ближайшее время, ситуация сделается безвыходной.

– Я уверен, что золото где-то поблизости, – заверил его Дерри. Несмотря на свою приверженность науке, несмотря на то, что найденные в пути образцы, которые он изучал по вечерам возле костра, зачастую оказывались для него даже важнее, нежели подаваемый аборигенами-слугами ужин, все же Дерри отдавал себе отчет в устройстве нашего мира, где деньги решают практически любые проблемы.

– Дай-то бог! – сказал Клэптон и замолчал, постепенно погружаясь во все более и более угнетенное состояние духа. Внезапно он широко раскрыл глаза и подпрыгнул на месте. Его голос прозвучал резко, и в нем слышался неприкрытый страх: – Кто это? Кто там?

Дерри поднял глаза от очередного исследуемого им объекта – со стороны казалось, что это самый обычный булыжник из числа тех, что беспорядочно валяются на любой дороге.

– О ком ты говоришь? – осведомился он.

– Вон там, там… – исступленно повторял Клэптон, указывая пальцем куда-то в темноту.

Дерри повернулся ту сторону. Краем глаза он заметил, что и аборигены, которые до того спокойно валялись возле собственного костра, неряшливо разведенного ими в стороне от маленького лагеря белых, тоже настороженно всматривались в ночной мрак.

На заметном отдалении, на тропе, по которой они пришли сюда, стоял какой-то человек. Он был высокого роста, с пачкой черных волос на голове – несомненно, принадлежал к числу здешних обитателей. Он стоял неподвижно и как будто сверлил взглядом лагерь, разбитый на склоне горы Марумукутру.

– Чего вам угодно? – прокричал ему Клэптон, и тотчас же, словно желая ответить на его вопрос, ожили и принялись вопить на разные голоса проводники-аборигены.

Незнакомец же продолжал стоять все в той же почти неестественной неподвижности. Так прошло несколько мучительных минут. Внезапно незнакомец исчез – он как будто растворился в ночной темноте. Однако аборигены никак не могли успокоиться, они продолжали перемещаться с места на место странными скачками, размахивать руками и о чем-то переговариваться громкими, раздражающими голосами.

Под эти звуки оба джентльмена и заснули. Когда они, однако, раскрыли глаза на следующее утро, их окружала необъяснимая тишина. Не слышно было ни единого голоса, ни одного шага. Костры догорели; на том месте, где ужинали аборигены, была разбросана грязь, валялось чье-то порванное и смятое покрывало, наполовину изъеденное углями… и ни одного так называемого человека!

– Проклятье! – вскричал Клэптон. – Да эти канальи сбежали нынче ночью!

– Похоже на то, – восхитительно хладнокровным тоном отозвался Дерри. – Что будем делать?

– Ничего, – сквозь зубы процедил Клэптон. – Выбора у нас не осталось – движемся дальше. Когда найдем золото, ответ будет дан сам собою.

– Согласен с тобой, – кивнул Дерри. – Я возьму часть багажа. Полагаю, следует брать в основном провизию…

– Если она осталась, – закончил за него Клэптон. – Эти мерзавцы, скорее всего, утащили с собой все продукты.

– Ну, не все, – ответил Дерри каким-то до странного благодушным тоном. – Кое-что осталось в нашей палатке. Палатку, к сожалению, придется оставить, иначе мы не доберемся до цели. Она все-таки тяжелая, а ты, как я погляжу, все эти годы не занимался спортивными тренировками.

– Не до того было, – сказал Клэптон, явно не желая вдаваться в подробности.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул Дерри.

Он заново развел костер, приготовил утренний чай и после размеренного завтрака они положили в рюкзаки наиболее необходимые вещи и двинулись в путь.

В тот день они шли медленнее, поскольку шагать с тяжестями было для обоих непривычно. Каким бы спортивным ни выглядел Дерри, он тоже с трудом передвигал ноги, сгибаясь под двойным грузом.

Вечер начался спокойно; молодые путники разложили свои одеяла, приготовили скудный ужин и только уселись у костра, как внезапно темная тень вновь появилась на тропе у них за спиной. На сей раз она приблизилась шагов на десять и отстояла от лагеря приблизительно на сорок футов.

– Ты его видишь? – хрипло спросил у своего спутника Клэптон. – Видишь его?

– Да, – неестественно спокойным тоном ответил Дерри. – Стоит на дороге и пялится в нашу сторону.

– Что ему надо? Что? – твердил Клэптон.

– Если ему что-то будет надо, он подойдет ближе и скажет, – заметил Дерри. – Давай ужинать.

Клэптон швырнул вилку себе под ноги.

– Не могу я есть, когда на меня пялится какой-то немой дикарь! – вскричал он. – Это невыносимо!.. Что здесь творится? Что так перепугало наших проводников? Какого дьявола они сбежали?

– Они суеверны, – сказал Дерри. – Но мы с тобой – люди другой закалки. Нас не так-то просто напугать какой-то ерундой.

– Ты называешь это ерундой? – вспылил Клэптон.

Дерри пожал плечами:

– Ну а что это, по-твоему? Стоит какой-то человек, не двигается – и молчит. Если бы он был вооружен, тогда стоило бы задуматься над его целями.

– А может быть, он… дьявол? – шепотом проговорил Клэптон. Видно было, что слова эти дались ему с трудом: тяжело было раскрывать свои потаенные страхи даже перед старым другом, пришедшим в его жизнь из детства.

Дерри бестактно расхохотался.

– Какой еще дьявол? – вопросил он. – Что за ерунда! Ксавьер, дружище, возьми себя в руки и поешь как следует перед сном. Завтра предстоит долгий переход, нам обоим потребуются силы.

– Не знаю, как засну, – проворчал Клэптон.

– Нормально заснешь, – заверил его Дерри. – Как спят все физически уставшие люди.

– Не знаю, – повторил Клэптон.

– Я покараулю, – обещал Дерри.

– Возьми пистолет.

– Ладно, если так тебе спокойнее, я возьму пистолет.

Только после этого Клэптон улегся и закрыл глаза. Убедившись в том, что товарищ его погрузился в сон, Дерри преспокойно развалился рядом и тоже захрапел. Он даже не потрудился выяснить, удалился ли таинственный старик.

Утро наступило без всяких непредвиденных событий: взошло солнце, загадочная и зловещая тень давно исчезла с дороги, костер, аккуратно разведенный накануне, так же аккуратно погас, – можно было выступать в путь. Оба товарища доели оставшийся с вечера ужин, разложили вещи по рюкзакам и зашагали по тропе выше на гору. Собственно, она представляла собой давно угасший вулкан, и его разверзнутые и остывшие недра таили в себе неслыханные богатства, которые и были основной целью этих искателей.

День оказался каким-то бесконечно долгим. Дорога, по которой ступали друзья, буквально приковывала их ноги к себе при каждом шаге. Казалось, ступни их были железом, а узкая, петляющая все выше и выше дорога состояла из магнита – таким тяжелым был здесь путь.

И все же они поднялись еще выше и разбили лагерь незадолго до заката – на такой высоте солнце исчезало позднее. Еды почти не осталось, и Дерри размышлял о том, что завтра нужно будет подняться еще до рассвета и попробовать подстрелить какую-нибудь птицу, иначе им не прожить следующие несколько дней. Клэптон докуривал последний оставшийся у него кусок сигары и размышлял исключительно о табаке. За минувший день он настолько утомился, что удерживать в голове какие-то иные, более трудные мысли был просто не в состоянии.

Медленно повернул он голову, с абсолютной точностью угадывая направление застывшего взгляда Клэптона. Старик стоял там. Теперь он подошел к ним еще ближе и находился на расстоянии не более чем в шестнадцать с половиной футов. Даже несмотря на темноту, легко можно было разглядеть черты его лица, покрытого глубокими морщинами, его характерный для аборигенов мясистый нос, впавшие глаза, закрытые сморщенными веками, его густые, белые волосы, похожие на шерсть мятой звериной шкуры.

– Кто ты такой? – завизжал, не помня себя, Клэптон. – Кто ты? Откуда ты идешь? Почему подходишь к нам все ближе и ближе? Проклятье, да что тебе надо, старый червяк?

– Хватит, успокойся, – сказал Дерри. – Он же ничего нам не делает.

– Это лишь временно он такой тихий!.. – взвизгнул Клэптон. – А там, глядишь, убедится в том, что мы для него безопасны и ничего дурного ему не сделаем, подберется среди ночи к нам вплотную и задушит. Я читал, что здесь питаются человеками, если никакой другой пищи найти не могут.

– Коли на то пошло, это касается не только здешних обитателей, – проворчал Дерри, но развивать тему не стал.

Клэптон вскочил на ноги и выхватил из кармана пистолет.

– Ты!.. – завопил он, глядя прямо в лицо неподвижному аборигену. – Убирайся вон, слышишь? Убирайся – или я в тебя выстрелю! – Он пошевелил пистолетом. – Знаешь, что это за штука? Видел такие?

– Господь с тобой, дружище, – проговорил Дерри. – Да что ты, в самом деле? Здешние жители уж точно знают, что такое огнестрельное оружие, и если дед не уходит при виде твоего пистолета, значит, у него нет никаких…

И в это мгновение прогремел выстрел.

Дерри поднялся, не веря собственным глазам.

– Да что ты делаешь, друг мой? – закричал он на Клэптона. – Ты же убил старика!

– Свидетелей все равно нет, – сквозь зубы процедил Клэптон. – Ты ведь не будешь никому рассказывать?..

Дерри медленно двинулся в сторону рухнувшего деда. Тот лежал лицом вниз и не шевелился, прямой как палка, с раскинутыми влево и вправо тощими черными руками. Все еще покачивая головой, Дерри опустился на колени рядом с ним и перевернул труп на спину.

– Ты не будешь никому рассказывать, – повторил Клэптон и вторую пулю выпустил в своего товарища.

Не издав ни единого звука, Дерри повалился рядом с аборигеном-покойником. Отличный охотник, Клэптон попал прямо ему в сердце.

– Никто ничего не расскажет, – в третий раз сказал Клэптон и, по-прежнему держа пистолет наготове, подошел к неподвижным телам. Мельком он глянул на Дерри, чье лицо даже не изменилось – такой внезапной и мгновенной оказалась его гибель, – и наклонился над жутким старцем.

В тот же миг Клэптон испустил дикий, ни на что не похожий вопль.

Старик, преследовавший его экспедицию, был, вне всякого сомнения, мертв – но умер он не сегодня от меткого выстрела, он умер много десятилетий назад. Его тело иссохло, плоть приросла к костям, его лицо представляло собой череп, обтянутый кожей. Глаза его были крепко сомкнуты, веки с давно выпавшими ресницами намертво приросли ко впавшим щекам. Рот провалился, зубов не было и в помине. Это был мертвец, следовавший за экспедицией – по причине, которая навсегда останется неведомой.

Стоит ли говорить о том, что в буквальном смысле настигло тебя в тот момент, когда ты считал себя счастливцем, одолевшим все жизненные трудности и обеспечившим себе спокойные годы долгой и благополучной старости? Полагаю, есть смысл вернуться к самому началу истории, которая перевернула всю мою жизнь с ног на голову и превратила меня в то, чем я являюсь в настоящий момент… О том, какая судьба настигнет меня в ближайшем будущем, стараюсь не думать, хотя весь мой разум говорит о том, что спасение, по всей вероятности, невозможно.

Мое имя Джошуа Гилберт. В возрасте тридцати с небольшим лет я унаследовал неплохое состояние от своего дяди, о существовании которого едва знал, поскольку он был намного старше моего отца и жил где-то в глубинке, откуда не изволил посылать родственникам никаких известий. Отец как-то рассказывал, что его старший брат, рожденный от другой матери, первой жены отца (та женщина умерла лет за десять до того, как наш дед женился вторично), – человек странный, и это самое мягкое определение его характера. Дядюшка предпочитал не общаться с другими людьми, благо весьма неплохое наследство позволяло ему держаться в стороне от любых поисков работы и ни от кого не зависеть. Но обычные люди так уж устроены: рано или поздно они пытаются познакомиться с соседом, зайти к нему в гости и выяснить, чем он занимается, поэтому нелюдимый и замкнутый мой дядюшка постоянно менял место жительства и в конце концов обосновался где-то в районе Барнстейбла, в отдаленном селении на самом берегу океана. Об этом мы, впрочем, узнали только после его смерти от какой-то болезни, когда к нам пришло письмо, сообщавшее о том, что я объявлен его наследником.

Надо признаться, я колебался, стоит ли принимать подобное наследие. Какое-то отдаленное чувство нашептывало мне, что, возможно, это принесет мне не только благости, но и некоторое загадочное страдание, о сути которого я сейчас даже не подозреваю. Однако в конце концов так называемый здравый смысл обывателя взял верх, да и близкие мои не понимали, откуда взялось мое колебание, поэтому после некоторых размышлений я все-таки принял наследство и таким образом получил небольшую усадьбу в отдаленном месте, куда вовсе не обязан был перебираться.

Я превратил эту усадьбу в гостиницу и отдал ее в распоряжение управляющему, который присылал мне четыре раза в год отчеты и денежную выручку. Если он что-то и присваивал (под видом бесконечных ремонтов и замены ковров – ведь с океана дует влажный ветер, и ковры часто приходят в негодность, как он писал) – я не обращал на это внимания. У меня не было ни малейшего желания ехать в глушь и выяснять, насколько соответствовали истине все эти подробные сообщения.

Вместо того я занялся живописью, которая всегда меня интересовала. Я взял уроки у нескольких мастеров, некоторое время искал собственный стиль в искусстве и в конце концов, как утверждали в своих статьях критики, весьма преуспел. В любом случае мой образ жизни полностью меня устраивал.

Как-то раз посреди лета я отправился в небольшое путешествие. Мне требовались новые впечатления – в первую очередь я интересовался пейзажами. Далекому от искусства человеку кажется, что деревья везде растут одинаково и тропинки тоже протекают через густые леса одним и тем же способом где бы то ни было. На самом деле куда ни приедешь – опытный взгляд покажет тебе различие: где-то возле самой тропинки проходили дикие звери, где-то горел лес, но уже выросли новые деревья – и так далее, куда ни посмотришь, повсюду обнаружатся какие-либо открытия.

Я взял с собой краски и большой альбом и проводил большую часть времени в лесах или на холмах, выискивая для своего жадного взора все новые и новые впечатления. Казалось, мир благосклонен ко мне – я постоянно примечал вещи, которые считал удивительными. Но каким же жалким и неинтересным показался мне этот альбом с набросками, когда я вздумал рассматривать его всего несколько месяцев спустя – после той памятной встречи, которая не просто изменила мою жизнь и взгляд на все происходящее, но и привела меня на самую границу смерти!

Недалеко от Уорика располагалось село под названием Фармингтон, где я решил остановиться на ночь. Я снял комнату с видом на прекрасный пейзаж и к вечеру спустился в небольшой ресторан, где уже собирались на ужин снимавшие здесь помещение. Как ни странно, их оказалось довольно мало – возможно, дело заключалось в том, что большинство уехало дальше и предпочло остановиться ближе к морю. Среди посетителей я заметил человека приблизительно моего возраста и, возможно, близкого мне по мировоззрению. Спросив у него разрешения, занял место за тем же столом. Чуть позже я осознал, что не только близость возраста (почти все остальные посетители были значительно меня старше, если не считать семейную пару, навязываться к которой было бы по меньшей мере странно), но и еще одно обстоятельство сразу вызвало у меня интерес к этому человеку.

Он представился – его звали Мэтью Болдуин, и он действительно оказался похож на меня во многих отношениях. Каким-то образом я угадал это с первого взгляда.

Он сидел спиной к стене и смотрел в окно, даже когда разговаривал со мной. Казалось, он избегает возможности взглянуть на стену помещения – и в то же время она притягивает его взгляд.

Я заметил, однако, что он прилагает все усилия, чтобы проявлять вежливость и время от времени все-таки переводить взгляд на меня. Спрашивать его о причине такого странного состояния я не решился, подумав, что он, если возникнет в таком потребность, расскажет мне об этом сам.

Думаю, он отметил и оценил мою тактичность. Беседа сперва велась о самых простых вещах: о климате, погоде, о том, где здесь красивые пейзажи. Я сразу сообщил о том, что создаю наброски и нуждаюсь в интересных, а главное – необычных видах.

Внезапно мой собеседник вздрогнул.

– В необычных? – переспросил он.

Я удивленно качнул головой. Подобное определение не казалось мне каким-то особенным. С моей точки зрения, все пейзажные картины так или иначе представляли природу необычной – даже те места, которые заурядный зритель может видеть каждый день, взгляд художника превращает в нечто удивительное, а кисть являет эти чудеса миру.

Однако мой собеседник определенно слышал в слове «необычный» нечто зловещее. Несмотря на то что в ресторанчике нашего отеля царила полутьма, я заметил сильную бледность, разлившуюся по лицу Мэтью Болдуина, и он судорожно сжал пальцы.

– С моей точки зрения, необычные пейзажи являются тем необходимым, что питает талант художника… – начал было я развивать достаточно банальную тему, но Мэтью Болдуин передернул плечами, и я замолчал.

Повисла неловкая пауза. Болдуин понимал, что привел наше общение, которое до того было легким и приятным, в некий тупик – и теперь именно ему надлежит вывести нас из этого состояния. Я хорошо видел, как он собирается с силами. В конце концов Мэтью Болдуин произнес:

– Видите ли… Вон там на стене висит картина.

Он слегка шевельнул головой, и я понял, что он имеет в виду ту картину, к которой сидит спиной. Она висела прямо над ним, и, чтобы разглядеть ее, ему пришлось бы встать и отойти в сторону.

– Да, – тихо отозвался я. – Я заметил ее сразу, как только вошел. Возможно… – Я выдержал паузу, обдумывая, стоит ли признаваться в подобном, но в конце концов проговорил: – Знаю, это странно прозвучит… Думаю, сперва я увидел именно картину, а потом – вас, сидящего под ней, и мне показалось, что вы с этим странным пейзажем составляете некое общее целое. Не могу этого объяснить, – прибавил я смутившись, – но вы как будто вышли из этого полотна, будучи истинным поселенцем изображенного на нем острова.

Реакция Мэтью Болдуина оказалась для меня неожиданной. Он как будто ничуть не удивился – более того, кивнул с таким видом, словно и не ожидал услышать от меня ничего другого.

– Вы правы, – проговорил он. – Именно так все и произошло. Не в прямом смысле, – быстро уточнил он. – Не думайте, будто я настолько сошел с ума, что считаю себя жителем разрисованного полотна… Пейзаж, здесь изображенный, – вот что действительно важно… и опасно. До крайности опасно. Несколько раз я предлагал хозяину заведения убрать эту картину, однажды даже пробрался сюда ночью и лично пытался ее унести и уничтожить, но хозяин всякий раз меня подлавливал и противился моим попыткам. Он ругал меня, но так, словно я его близкий друг или младший родственник, обладающий чудачествами. «Подлинное произведение искусства привлекает посетителей, – говорил он. – Я был так счастлив, когда вы подарили мне эту картину! Ведь она принесла мне немалый доход. А сейчас вы пытаетесь лишить меня этого дохода. И вам не стыдно, друг мой?» И он качал головой, улыбаясь и тем самым пытаясь меня успокоить.

– Но что не так в этой картине? – спросил я.

Он пристально посмотрел мне прямо в глаза.

– А вы сами не видите?

Я задумался, пытаясь подобрать слова, чтобы описать охватившие меня при виде картины чувства.

– Она великолепна, – сказал я наконец. – Здесь изображены скала и клокочущая пучина. Волны яростно нападают на скалу, желая ее уничтожить, но она сурово и равнодушно держится, зная, что волнам свалить ее не под силу. Но пройдут тысячелетия – и волны все-таки смоют ее, уничтожат ее основание, заставят ее упасть и исчезнуть в морской глубине. Все знают об этом – и скала, и волны, и человек, наблюдающий за этим. И все-таки жизнь течет как течет, что будет – то и будет, а пока не настал тот роковой миг, нет смысла о нем беспокоиться…

Я остановился, потому что мой собеседник поднял руку, как бы предлагая мне закончить мое описание.

– Вы правы – но ваш взгляд не до конца проник в сущность этого полотна, – прошептал он. – Когда я писал картину, мне казалось, что я лишь передаю удивительный, волнующий пейзаж, который заденет сердца будущих зрителей. Видимо, у вас такой же взгляд на художественное искусство. Однако у скалы… у волн… у персонажей моей картины как будто имелось собственное мнение. Знаете, бывают такие портреты, на которых изображены как будто привлекательные женщины, а присмотришься – и увидишь злобный, язвительный взгляд, и улыбка, только что выглядевшая мягкой, внезапно предстанет кривой и ехидной? То же самое – и притом в гораздо большей степени – случилось и с моим пейзажем. Не просто красота безмолвной скалы и шумящих волн явились на картине. Это была вечная смерть волн – и надвигающаяся гибель скалы… И всякий, кто вглядывался в зловещие судьбы, поневоле перенимал их…

– Что вы имеете в виду? – не выдержал я.

Мне показалось, что художник сильно преувеличивает. Человек этот определенно успел выпить пару стаканов домашнего вина, которым славилась гостиница (я узнал об этом сразу же, как только вселился, потому что лакей спросил меня, подмигивая, не желаю ли я «того самого напитка»). Может быть, в этом дело? Но что-то в глубине души подсказывало мне, что причина заключается вовсе не в этом. Вино – скорее следствие, попытка немного успокоиться.

И все же… Как он мог приписывать простой картине какие-то странные, нереальные возможности? Ведь это просто полотно.

– Разумеется, вы мне не верите, – неожиданно спокойным голосом произнес Мэтью Болдуин. – Жаль, я предполагал, что вы меня поймете. Ведь вы тоже художник и знаете: между художником и пейзажем, который он изображает, возникает особенная связь, порой непонятная зрителю и в то же время однозначная для самого художника… Закончим на этом беседу, мистер Гилберт.

– Нет! – вырвалось у меня. – Прошу вас, продолжайте! Я уверен в вашей правоте, хотя сам пока что не в состоянии принять подробности вашего рассказа. Как человек, посмотревший на картину, может перенять судьбу тех, кто на ней изображен?

– Если бы знать, – сказал Болдуин и сделал знак официанту.

Тот подмигнул, скосив все лицо в сторону левого глаза, и, ни о чем не спрашивая, принес еще один графин, полный местного вина. Вино источало аромат свежих слив и несомненно было исключительно вкусным. Возможно, оно действительно обладало способностью утешать человека.

Разлив вино по стаканам и придвинув ко мне ближайший, Мэтью Болдуин заговорил снова:

– Первым стал некий мистер Барнз, довольно нервный коммивояжер. Видимо, дела шли у него не слишком хорошо, потому что он выгрузил свой мешок вон там, в углу, уселся поблизости и заказал самый дешевый обед – он специально уточнил это у нашего Брайдена.

Официант, услышав свое имя, повернулся в сторону Болдуина, и тот приветливо кивнул ему. Официант поспешил дальше по делам, а Болдуин продолжил:

– Барнз медленно жевал и жадно пил воду, когда внезапно его глаза остановились на картине. Он сидел вон там, – Болдуин показал где, – и оттуда эта картина была видна лучше всего. Говорят, в тот миг Барнз буквально застыл на месте с разинутым ртом, в котором видна была недожеванная еда! Выглядело это довольно дико. Несколько минут он смотрел на картину, потом подбежал к ней и буквально ткнулся в нее носом. Он жадно дышал, раздувая ноздри, и все его тело тряслось. Растопыренными пальцами он обхватил себя за бока, после чего принялся раскачиваться из стороны в сторону и что-то бормотать или петь себе под нос низким, гнусавым голосом. Зрелище было ужасное – человек сошел с ума на глазах у всех, причем произошло это в считаные минуты! Его с трудом отвели в комнату и оставили там ночевать. Лакей принес к нему и мешок с товарами, чтобы Барнз не беспокоился, но Барнза, казалось, и товары, и вся его работа больше не волновали. Его разум был полностью поглощен тем пейзажем, который он увидел. Причина неясна – однако наутро Барнза в комнате не обнаружили. Никто не слышал, как он уходил, и не знал, покинул ли он гостиницу. Его не нашли и поблизости. Куда он ушел и где исчез – так и осталось загадкой. Через месяц сюда приезжала его жена – или уже вдова – и интересовалась произошедшим. Я присутствовал при том, как ей рассказывали всю эту историю, и потому знаю подробности. Человека этого, впрочем, так и не нашли.

– История грустная, отчасти даже пугающая, но я далеко не уверен в том, что произошедшее напрямую связано с картиной, – возразил я. – Возможно, вы слишком чувствительны и приписываете себе ответственность за то, что случилось.

– О нет! – он покачал головой. – Вы обо мне слишком хорошего мнения. Мне всегда было безразлично, как люди относятся к моим работам и что там они пишут в журналах после того, как полчаса провели на выставке и пробежались взглядом по картинам, которые я создавал месяцами и в которые вложил столько труда и души! Обстоятельства начали повторяться, вот что меня насторожило. Спустя приблизительно три недели после отъезда миссис Барнз здесь появился некий Роберт Фрейзер. Что объединяло его с Барнзом – так это нервный и вместе с тем любопытствующий нрав: он как будто подозревал всех людей и все предметы в способности причинить ему вред, поэтому наблюдал за всеми, вечно вертел головой и никогда не сидел спокойно. При взгляде на картину Фрейзер дернулся, отвернулся, но она как будто затягивала его. Он снова и снова оборачивался к ней и в конце концов замер, не в силах оторвать от нее взгляд. Он просидел так несколько часов, не двигаясь и как будто даже не дыша.

– А кем он был? – вдруг спросил я. Мне захотелось проникнуть в реальность этой истории как можно глубже, сам не понимаю почему.

– Никто толком не знает, – отмахнулся Болдуин. – Занимался всем понемножку, иногда зарабатывал приличные деньги – подозреваю, что каким-то жульничеством, – и приходил сюда спустить их в карточной игре… Так или иначе, человек этот, как я уже говорил, вел неопределенный образ жизни и по характеру отличался тревожностью. И вот тревога захватила его целиком, он как будто полностью растворился в ней. Когда настала пора закрывать ресторан, лакей подошел к нему, чтобы разбудить (все думали, что посетитель заснул, выпив лишнего), и обнаружил, что Фрейзер мертв.

– Но при чем тут картина? – не выдержал я. – Возможно, он скончался от какой-то болезни сердца – вы же сами говорите, что у него нервы были не в порядке, а нервы в состоянии нанести сердцу удар, – а картина просто была рядом. Собственно, она находится рядом с любыми посетителями этого ресторана.

– В обоих случаях умершие смотрели на нее, не в силах оторвать взгляд, – напомнил Болдуин.

– Совпадение?

– Два раза – может быть, и случайное совпадение, и владелец гостиницы именно на этом и настаивает, но было еще несколько похожих случаев, – сказал Мэтью Болдуин. – Последний из них касался капитана рыбацкого корабля по фамилии Олфорд. Это довольно известный в этих краях человек. Он много лет занимался рыбной ловлей, хорошо знает все проливы, заливы, бухты, острова – изучил их как свои пять пальцев. Порой складывалось впечатление, что каждая волна с ним здоровается и кланяется ему при встрече – вот насколько это опытный моряк. Ему было за пятьдесят, когда он повредил руку во время одной бури и после этого уже стал редко выходить в море. Рука болела, он плохо управлял парусом да и командовать людьми не то чтобы разучился… Полагаю, – прибавил Болдуин, – его попросту настигла старость. Короче говоря, он стал довольно часто заходить сюда – просто ради общения с людьми. Дома-то у него никого не было…

– Вы так хорошо знаете здешних жителей, – не выдержал я и перебил рассказ. – Вы здесь живете?

– Скажем так, я часто здесь бываю, – уклонился художник от прямого ответа. – Где живу – не так уж важно. Олфорд явился в этот ресторан спустя полгода после последнего случая с картиной – до того он ее не видел. Сперва он сидел спокойно, разговаривал со знакомыми и, казалось, чувствовал себя совершенно нормально, но вдруг, взглянув на стену, – Мэтью Болдуин ударил по стене за своей спиной кулаком, – он вскочил и дико закричал. Глаза его в прямом смысле слова вытаращились, как будто пытаясь вылезти из глазниц, из раскрытого рта выпала сигара и вместе с сигарой – пена, словно он отравился. Он захрипел и почти сразу же повалился набок. Когда к нему подбежали, он уже был мертв.

– И все же картина продолжает здесь оставаться, – заметил я.

Мэтью Болдуин пожал плечами.

– Видимо, такова судьба, – проговорил он, допивая вино.

Вдруг – сам не знаю, по какой причине, – я задал неожиданный вопрос:

– А где в действительности находится скала, изображенная вами?

Он посмотрел на меня пристально, словно пытаясь заглянуть в самую глубину моей души.

– Зачем вам знать?

– Просто интересно.

– Не стоит вам туда ехать, – он снова налил себе вина и предложил жестом и мне, но я отказался. – Впрочем, дело ваше. Моих советов вообще никто никогда не слушает – и даже увидев то, что происходит прямо перед их глазами, не верит в мою правоту. Должно быть, такова судьба… – повторил он сказанное прежде и некоторое время жадно глотал вино. – Что ж, отвечу на ваш вопрос… Скала эта расположена недалеко от одного села вблизи Барнстейбла. Теперь ваше любопытство удовлетворено?

Я почувствовал, как холод бежит по моим рукам и как немеют от этого кончики пальцев.

– Недалеко от Барнстейбла? – невольно вырвалось у меня. – Вы в этом уверены?

– Абсолютно. С чего бы мне лгать?

– Но как такое может быть!.. – не выдержал я, испытывая какой-то первозданный ужас.

– Считаете меня лишенным рассудка? – И мой собеседник отвернулся с хмурым лицом. Его бледные пальцы нервно подрагивали. – Что ж, может, рассудок мой и болен, но такие вещи, как названия селений, где я бывал и переживал страшнейшие испытания, – такое еще не покинуло мою память.

– Селение! – взмолился я. – Назовите селение!

– Вам это название ничего не скажет… Впрочем, оно именуется Дэнем Спрингс. Довольны?

Я обессиленно откинулся на спинку стула.

– Дэнем Спрингс… – повторил я.

Во взгляде моего собеседника впервые мелькнуло любопытство; его глаза блеснули, губы дрогнули.

– Вам знакомо это название? – поинтересовался он.

– Собственно, я туда и направляюсь, – объяснил я.

Он долго молчал, покачивая стакан, где плескалось вино, и поглядывая на меня с какой-то дьявольской усмешкой. Так полицейский смотрит на вора, захваченного с поличным, прежде чем объявить ему об аресте. Наконец он кратко уронил:

– Не нужно туда ехать.

– У меня там имеется собственность, – объяснил я. – Я унаследовал дом от моего родственника и наконец-то собрался с духом, чтобы посетить его. Это конечный пункт моего путешествия, основной целью которого должны стать новые впечатления – и новые пейзажи.

– Вы прожили много лет, не задаваясь подобной целью, – проницательно заметил Мэтью Болдуин. Он как будто читал мои мысли. – Откуда же взялось желание навестить своего родственника именно сейчас?

– Это вовсе не какое-то «желание», тем более не каприз, – пробормотал я. – И почему вы говорите – «навестить родственника»? Я ведь уже сообщил вам, что унаследовал дом, следовательно, родственник мой по меньшей мере скончался.

– По меньшей мере, – повторил Болдуин и затрясся от тихого, какого-то дьявольского смеха. – По меньшей мере!.. Вы ведь уже начинаете догадываться о том, что вас ожидает, если вы все же прибудете туда.

Меня охватила сильнейшая досада. Почему этот незнакомый человек считает, будто я настолько слаб, что какой-то пейзаж заставит меня совершить нечто чудовищное, нечто не поддающееся описанию и приводящее к погибели настолько ужасной, что обычное воображение, даже развитое фантазиями, не в состоянии даже представить?

– Прошу меня извинить, – произнес я довольно сухим и, как мне представлялось, вежливым тоном. – Время позднее – я устал после путешествия и хотел бы пойти спать. Как видите, написанная вами роковая картина не оказала на меня погибельного воздействия, я до сих пор еще жив и не утратил рассудок. Моя речь связная, я не бьюсь головой о стену и не исчезаю неведомо куда прямо из снятой в этой гостинице комнаты.

Высказавшись таким образом, я предполагал, что Болдуин осознает всю неуместную насмешливость (так мне в тот момент показалось) своего поведения, но ему было безразлично мое отношение к его манерам: его охватило какое-то сильное, непонятное мне чувство, с которым он и не пытался бороться.

Он даже не обратил внимания на мою фразу. Вместо этого он внезапно вскочил и схватил меня обеими руками за плечи. Его стальные пальцы сжали мои плечи, и меня поразила чудовищная сила его рук, неестественная для художника, который, как правило, не подвергает себя каким-либо физическим упражнениям и не увлекается тренировками. Я испытал острую боль: его пальцы вонзались в мою плоть так, словно представляли собой железные колья.

– Послушайте, – заговорил он все тем же хрипловатым шепотом, – послушайте меня. Я слишком хорошо знаю, о чем говорю. Вы сказали, у вас имеются какие-то дела в Дэнем Спрингсе. Пусть так. У человека всегда найдутся какие-то дела… С этого всё и начинается. С обычных человеческих дел. Так они заманивают нас в пучину гибели. И всё же… Послушайте! Послушайте меня! – повторял он вновь и вновь и тряс меня за плечи. Боль становилась попросту невыносимой, мне казалось – когда он отпустит меня, из нанесенных его острыми пальцами ран хлынет кровь. – Не ходите к морю! Слышите? Даже если вы решитесь прибыть туда – не спускайтесь к заливу, не подходите к той скале, не пытайтесь сравнить ее с картиной, которую видите здесь. Вы достаточно чистый, ясноглазый человек, чтобы не страдать от образа скалы, но это не означает, что сама скала вас не погубит.

Странным образом его слова о том, что я «чистый и ясноглазый», не вызвали у меня никаких приятных или радостных чувств. С тем же успехом он мог бы назвать меня «по-детски глупым». Что ж, возможно, именно это он и имел в виду… и я уже начинал догадываться, что он прав.

– Умоляю вас, – повторял он. – Не вглядывайтесь в эту скалу! Это приведет к самым страшным последствиям… Вы ведь не знаете, как умер ваш родственник?

– Он вел замкнутый образ жизни, – ответил я тихо и почувствовал, как острые пальцы постепенно разжимаются и отпускают мои плечи. – Нам мало что известно о последних его годах. Да и о более ранних – тоже. Я оказался единственным его наследником. Впрочем, не понимаю, зачем об этом рассказывать.

Он опустил руки, втянул голову в плечи – теперь он просто замер, сутулый, бесконечно утомленный, с покрасневшими глазами. Я стоял перед ним, и в эти мгновения он как будто был полностью вписан в картину, находившуюся за его спиной и служившую как бы фоном его худой, изогнутой фигуре.

– Доброй ночи, – кратко бросил я и направился к лестнице.

Я поднимался не оборачиваясь, однако и так до моего слуха постоянно доносились повторяющиеся монотонные заклинания, произносимые едва слышным голосом моего странного собеседника:

– Не смотрите на нее!.. Не смотрите на нее!..

Укладываясь в постель, я был твердо уверен в том, что этот более чем странный разговор с несомненно свихнувшимся художником останется во вчерашнем дне и больше я обо всех услышанных от него странностях вспоминать не буду. Однако, когда ранним утром я открыл глаза, вместе со мной пробудилось и глубокое, сильное, неодолимое желание увидеть ту самую скалу и проверить всё то, о чем я услышал накануне. Более того, я был уверен в том, что это непременно произойдет, что к скале меня действительно влечет сама судьба. Возможно, возле скалы я постигну нечто такое, о чем ранее вовсе не подозревал и что имеет огромное значение, некий не приходивший доселе мне на ум смысл вселенского бытия. Теперь для меня не существовало сомнений: приближающаяся встреча с чем-то неведомым неизбежна. Судьба надвигается на меня – а Мэтью Болдуин был ее посланцем, призванным сообщить мне о том, что меня ожидает.

Как и коммивояжер Барнз, я покинул гостиницу рано утром. Впрочем, в отличие от Барнза я заплатил владельцу этого прекрасного места за ночлег и хороший ужин и сообщил о том, что направляюсь в Дэнем Спрингс, где у меня имеется собственность.

– Неужто вам принадлежит местная гостиница? – поинтересовался хозяин, подмигивая. – Я слыхал о ней… Вчера вы провели вечер с мистером Болдуином, так я уж решил, что он вам о ней рассказывал. Мистер Болдуин, прямо скажем, человек странный, но вовсе не злой и по-своему очень талантливый. Вы же видели нарисованную им картину? Я уж предлагал ему писать портреты здешних посетителей и продавать их по 15 долларов за штуку, но он отказывается. Говорит, что может причинить им несчастье. Он рассуждал с вами о несчастьях, которые таятся в картинах? – Хозяин покачал головой. – Вот бедняга. Что он там пережил, в вашем Дэнем Спрингсе, понятия не имею… должно быть, нечто страшное. Вам-то бояться нечего, раз вы хозяин того отеля.

Честно говоря, я уже начал сильно сомневаться в том, что меня не ожидает какая-то неведомая опасность, но, как уже говорилось, сомнений в необходимости поездки у меня не возникало, более того – уверенность крепла с каждой минутой.

Попрощавшись с хозяином гостиницы, я продолжил путь в сторону Барнстейбла, и через два часа меня уже вез поезд, в котором ехали хмурые мужчины в темной одежде, двое рыбаков, издающих характерный рыбий запах, и две пожилые женщины в теплых пальто, пошитых из дешевой, прочной ткани. Они поджимали губы и хмуро поглядывали на окружающих.

Я добрался до Дэнем Спрингса ближе к вечеру. Поселение с первого же взгляда производило удручающее впечатление – как люди могли жить здесь с рождения и до самой смерти? Отдельно стоящие дома, разбросанные в беспорядке и на большом расстоянии друг от друга, преимущественно двухэтажные, неопределенного – грязновато-серого – цвета мелькали тут и там. Между ними видны были деревья, но и они не отличались пышностью: ветви росли только в восточную сторону, а с западной их словно бы напрочь сдул морской ветер. Два раза я видел, как пробегает тощая, облезлая собака. Все здесь было серым и пропитанным соленым, жгущим глаза морским ветром. Казалось, даже если бы стояла солнечная теплая погода, здесь все было бы по-прежнему покрыто бесконечными холодными и влажными сумерками.

Но вот явилась гостиница – моя собственность, мое наследство, память о моем родственнике. Это здание резко выделялось среди местных строений: во-первых, оно было трехэтажным, можно сказать – высотным, во-вторых, стены его были выкрашены в необычный для Дэнем Спрингса красный цвет. Пыль, дождь и ветер уничтожили изначальную яркость этой окраски, но все же и в таком состоянии здание сильно контрастировало с окружающими.

Меня встретил невысокий толстенький человек лет пятидесяти; он сразу назвал себя: Дерек Гудман, управляющий.

– У нас свободно несколько весьма комфортабельных помещений, – сообщил он. – Какое желаете – с видом на Дэнем Спрингс или с видом на море? И то и другое по-своему хорошо, но настроение они создают разное.

Я с удовольствием пожал его мягкую, гладкую на ощупь руку.

– Я Джошуа Гилберт, – представился я. – Мы с вами долго состояли в переписке, и вот наконец я прибыл, чтобы можно было познакомиться лично.

Он немного напрягся, и я поспешил его успокоить.

– Меня абсолютно устраивает ваше управление этой гостиницей, – заверил я его. – Всё, ради чего я прибыл, – это желание удовлетворить любопытство. Помимо всего прочего, мне стоит хотя бы немного узнать о моем покойном дядюшке, которого я никогда не видел. Каким он был человеком, как представлял себе спокойную старость, какие картины раскрывались перед ним в последние годы – да и какой образ жизни он вел. У меня есть предположение, – добавил я, позволив себе, быть может, лишнюю искренность, – что я унаследовал определенное сходство с ним, поэтому для меня столь важной может оказаться эта поездка.

– Понимаю, – кивнул Дерек Гудман. – Весьма и весьма достойная причина для столь дальнего и трудного путешествия.

Он довольно быстро пришел в себя и сделался приветливым и говорливым. Очевидно, какие-то хитрости в том, как он вел здешние дела, все-таки имелись, и менее всего ему хотелось бы, чтобы законный владелец гостиницы об этом проведал. Но меня это действительно не занимало: основной смысл моей жизни находился совершенно в иной области.

– Что ж, мистер Кевин Гилберт… – заговорил Гудман. – Даже не знаю, с чего и начать. Он прибыл сюда приблизительно за пять лет до своей кончины и некоторое время ходил по улицам и вглядывался в дома, в лица людей, ощупывал деревья, стены, заборы… В первые несколько часов мы даже сочли, что он слепой, так много значения придавал он прикосновениям. Однако позднее мы убедились в том, что у него отличное зрение – мало кто способен был видеть настолько хорошо, как он. Еще одна странность – в эти первые дни никто не знал, где он ночует. По ночам он просто исчезал, как будто растворялся в темноте, но утром появлялся вновь, спокойный и отдохнувший.

– Возможно, он ночевал где-то в лесу? – предположил я. – Здесь же много необитаемых мест, где можно скрыться и провести ночь.

– Возможно, – сухо согласился Гудман, но я видел, что он придерживается иного мнения. – Так или иначе, на четвертый день мистер Гилберт подошел к этому зданию – тогда оно было двухэтажным и значительно менее просторным – и предложил его владельцу хорошую сумму. Деньги при нем имелись в наличии, он попросту нес их в большой сумке. А? Как вам такое понравится? Сделка совершилась за несколько часов, и мистер Гилберт оказался владельцем дома. Через несколько дней он совершил поездку в Барнстейбл, откуда привез множество строительного материала. В это трудно поверить, но следующие несколько лет он только тем и занимался, что достраивал этот дом. Он работал сам, собственными руками, не допуская сюда посторонних.

– А что же местные жители? – не выдержал я. – Ведь мой дядюшка был уже не молод… Так и смотрели, как пожилой джентльмен таскает тяжелые доски и колотит молотком?

– Уж поверьте, дорогой мой мистер Гилберт-младший, мистер Гилберт-старший не раз получал от нас самые искренние и бескорыстные предложения помощи, но всякий раз отказывался, причем в довольно решительной, если не сказать – грубой форме. В конце концов мы перестали ему навязываться. Было очевидно, что эти работы производятся им не столько ради какой-то выгоды, сколько ради того, чтобы исцелить некие душевные невзгоды. – Он покачал головой – медленно и степенно, как бы показывая, что слишком хорошо знает жизнь и все ее тяжкие испытания, тайные и явные. – По вечерам, закончив работу, он поднимался на воздвигнутый им третий этаж, закуривал трубку – она хранится у нас на особой полке при входе в гостиницу, вы сможете посмотреть и даже прикоснуться, – и смотрел на море. С крыши этого здания открывается широчайший вид на бесконечные волны и скалы…

– А как он умер? – спросил я тихим голосом.

Мне не хотелось этого знать, но вместе с тем я понимал, что избегнуть этой темы не получится, и, что называется, смело бросился навстречу опасности.

– Он попросту не проснулся, – ответил Гудман. – Вот и всё. – Он глубоко вздохнул и огляделся по сторонам, словно предполагал увидеть кого-то у себя за спиной. – Жители Дэнем Спрингса привыкли к тому, что поутру отсюда доносятся звуки пилы или молотка, а то с грохотом падает какая-нибудь доска. Но в то утро стояла сплошная тишина. К середине дня поднялось беспокойство. Конечно, у мистера Гилберта-старшего не было явных друзей, людей, с которыми бы он – ну знаете, как это бывает у всех джентльменов – вел степенные вечерние разговоры за бутылкой пива или играл бы в карты на небольшие ставки просто ради развлечения… Однако это не означает, что в городе к нему не имелось доброго отношения, о нет, мистер Гилберт-младший, поверьте! Здесь все знают друг о друге множество подробностей и при случае готовы стать другом даже не близкому соседу. Итак, к полудню возникли странные предчувствия, а после обеда сюда направилось несколько человек во главе с миссис Кэрри, которая руководит женским хором в нашей церкви. Все вместе они поднялись на третий этаж и там обнаружили мистера Гилберта мертвым. Он сидел в кресле на крыше, совершенно неподвижный, свесив голову на грудь, и солнце озаряло его тело, как бы пытаясь скрасить его в последние минуты…

– Понятно, – сказал я после долгой паузы. Картина, описанная моим собеседником, ясно стояла перед моими глазами.

– Желаете осмотреть все помещение? – деловито осведомился Гудман.

Я рассеянно кивнул, думая совершенно о другом. На самом деле мысли мои сосредоточились на том, что завтра я выйду к морю и увижу ту самую скалу, которая, как полагает Мэтью Болдуин, способна убивать даже сильных духом людей… и которая, возможно, каким-то образом добралась и до моего дядюшки.

Когда я открыл утром глаза, то увидел солнце. Оно сияло за окном, и его яркие лучи, ломавшиеся о мутное стекло, как будто говорили мне о тепле, сиянии, однако когда я вышел из гостиницы, то очутился все в том же туманном, сером воздухе, куда, как казалось, не проникал ни единый солнечный луч. Я прошелся по улице, осматривая виды Дэнем Спрингса более внимательно. Имелась какая-то причина, по которой люди продолжали здесь жить и даже, подобно моему покойному родственнику, перебирались сюда из других мест. Оглядываясь по сторонам, я пытался отыскать хотя бы малую примету этой приверженности тусклому месту, но не находил.

Неожиданно я понял, что иду не один: за моей спиной вышагивает еще кто-то. Я остановился и резко обернулся, рассчитывая дать ему отпор, если понадобится, однако приветливая и простодушная улыбка пожилого человека с какой-то сероватой, словно бы нечистой кожей и редкими седыми волосами, словно бы приклеенными к низкому лбу, заставили меня поменять настроение. Несомненно, он был настроен ко мне дружелюбно, и не имелось ни единой причины разговаривать с ним враждебным тоном.

Встретив мой взгляд, он улыбнулся еще шире, показывая беззубый рот, и представился:

– Эдисон Беркли, доброго вам утра!

– Доброго утра, мистер Беркли, – ответил я. Представляться ему не было смысла: я не сомневался в том, что все селение уже знает о прибытии в отель наследника Гилберта-старшего – некоего Гилберта-младшего.

– Неплохая сегодня погодка, – заметил мистер Беркли и поднял взгляд к небу.

На небе, сквозь пелену, видно было солнце, но улица оставалась залитой сероватой тьмой.

– По крайней мере, нет дождя, – подхватил я, желая поддержать разговор в том же тоне.

– Говорят, вы выбрали комнату с видом на море, – произнес мистер Беркли. – Что ж, ничего удивительного, ведь вы близкая родня покойному мистеру Гилберту.

– Не смею отрицать, – слегка улыбнулся я. – Это чистая правда.

– Да-а, – протянул мой пожилой собеседник. – Оно вот и видно… Вы, никак, собрались прогуляться к той скале, которую нарисовал тот знаменитый художник?

– Я ведь тоже художник, – скромно заметил я. – Вы не знали?

Он помолчал, разглядывая свои ноги и слегка приподнимая то один носок, то другой.

– Нет, – вымолвил он наконец. – Это обстоятельство еще оставалось для меня неизвестным. Стало быть, тоже художник… Ну и ну.

– В больших городах художников немало, – сказал я. – Там это никому не кажется удивительным.

– Да уж, – невнятно повторил мистер Беркли. – Ну и ну. Вот ведь как оно бывает, да. А ваш управляющий из гостиницы, наш славный мистер Гудман, – что он вам рассказывал?

– Говорил, что мой дядя только тем и занимался, что чинил здание и в один вовсе не прекрасный день просто отошел из нашего мира в какой-то иной, о котором нам мало что известно.

– Ну, приблизительно так оно всё и обстояло, – кивнул мой старый собеседник, – если не считать некоторых подробностей… Он не говорил вам часом, наш славный мистер Гудман, что не только ваш покойный дядя вот так отошел в иной мир?

– Человек вообще смертен, – возразил я. – Это прискорбно, однако ни у кого не вызывает удивления.

– Здешний народ знает, куда надо смотреть и куда не надо, – произнес мистер Беркли и пожевал губами. – Вот почему многие из нас доживают до старости. Но у приезжих собственное представление о мире, мистер Гилберт-младший, у них свое независимое представление, далеко не всегда правильное, вот что я хочу вам сказать. Зачастую у них оно совершенно неправильное. Конечно, вас нельзя назвать совершенно чужим человеком, мистер Гилберт, ведь ваш дядя, сами знаете, имел для нас немалое значение, и шумел он так, словно гвоздями пытался прибить к этой земле самую жизнь, а не какие-то там деревянные доски. И все же он нас покинул, да, такое вот произошло, хотя могло бы, наверное, произойти как-то иначе и гораздо позднее.

– Я тоже об этом сожалею, – признал я. – Я ведь никому и никогда не желал смерти.

– Да вы ведь получили неплохое наследство, – прищурился мой собеседник. – А? Насчет этого что вы скажете?

– Скажу, что мог бы прожить и без наследства. В любом случае смерть – всегда трагедия.

– Очень верно вы говорите, чрезвычайно верно… А ваша смерть – она ведь самая большая трагедия для вашей жизни, не так ли? – Он прищурился, глядя на меня, словно пытаясь еще лучше рассмотреть мое лицо. – Это, мистер Гилберт, такая беда, ну такая беда, которой и названия-то не отыщешь.

– Кто знает, – пожал я плечами. – У меня еще не было случая проверить это.

Мой собеседник тихонько хихикнул.

– Как забавно вы выражаетесь: «не было случая»… Да когда подобный-то случай подвернется под руку, выводы сделает кто-то другой, а вам уже никакие выводы не понадобятся. Я это к чему, мистер Гилберт, вот я это к чему вам говорю-то. И до вашего дядюшки, и после него бывали здесь приезжие, которые не слушали наших советов о том, как в этих местах вести себя, вот и уносили их в неведомые края того света чрезвычайно странные недуги, каждого свои, но все по-своему неизлечимые. Вы меня послушайте-ка… – Внезапно глаза моего пожилого собеседника резко потемнели, а лицо сделалось сердитым, даже озлобленным. – Никогда не выходите к морю вечером. Пока на небе еще можно разглядеть солнце – что ж, пройдитесь и по берегу, если охота, но как только уловите первое приближение сумерек – поворачивайтесь к морю спиной и немедленно возвращайтесь в дом. Закройте окна, не любуйтесь пейзажем или чем там вы, художники, предпочитаете любоваться…

– Я вас понял, – произнес я, чувствуя странное облегчение. Как будто мне показали безопасный путь, ступая по которому я сумею сохранить свою жизнь. Но где-то в самой глубине души я знал, твердо знал, что этого не произойдет: рано или поздно соблазн или еще какое-то исключительно сильное, непобедимое искушение вытолкнет меня ночью из дома и заставит смотреть туда, где затаилась неодолимая гибель.

Попрощавшись с мистером Беркли и подарив ему прекрасную сигару, которую он торжественно завернул в носовой платок и уложил в карман, я направился к морю.

Был ясный безветренный день. Море лежало передо мной, как зеркало. Солнце словно бы упало в него с небес и застыло золотым блюдом. Изредка пробегала рябь, но она тотчас исчезала, и вновь воцарялось безмолвие. По всей вероятности, местные рыбаки выходили на промысел не через эту бухту.

Впереди я видел маяк – одинокую башню, торчащую из воды и слегка наклонившуюся. Присмотревшись, я понял, что это и есть та самая скала, о которой говорили мои странные знакомцы. Маяк был воздвигнут на скале, ушедшей под воду. Если пройти по побережью, то можно было увидеть и часть этой скалы. На картине маяка не было, но едва я закрыл глаза и представил себе творение Мэтью Болдуина, я как будто угадал и этот маяк, обозначенный кистью лишь смутно. Выстроенный из тех же камней, что и сама скала, маяк не выделялся как нечто отдельное, как нечто принадлежащее людям и созданное ими. Он действительно словно бы вырос из скалы и сделался неотъемлемой ее частью, быть может, самой хрупкой – но именно поэтому она его так тщательно охраняла.

Вокруг летали чайки – мимолетные создания, которые то кричали, то замолкали, то опускались на камни, но тотчас же взлетали вновь. Зрелище было красивым и не вызывало никакого страха. Я даже начал думать, что все мои собеседники сильно преувеличивают: это всего лишь морской залив и заброшенный маяк недалеко от старого поселения – и не более того.

Я вернулся в гостиницу, прекрасно пообедал и сделал несколько набросков, перенеся в свой альбом образы деревьев, чьи ветви направлены лишь в одну сторону. День проходил приятно. Несколько раз мистер Гудман заглядывал ко мне и елейным тоном интересовался, не желаю ли я чего-нибудь – к примеру, аппетитного или алкогольного? Всякий раз я отвечал, что меня все устраивает и что я выйду к ужину около восьми часов вечера.

Ужин был приготовлен превосходно. Я заметил, что пришли сюда не только двое-трое жильцов гостиницы, но и человек семь-восемь местных жителей, которые предпочитали ту пищу, что зарождалась в здешней кухне. Возможно, именно это обстоятельство и стало наиболее прибыльным для гостиницы. Так или иначе, всё подходит к концу, и около девяти часов я совершенно не представлял себе, чем бы мне заняться. Вести разговоры с мистером Гудманом не хотелось. Я понимал, что он будет изворачиваться и льстить, стараясь отвести мой разум от нежелательных вопросов о дополнительных доходах и прочих неинтересных для меня предметов. Просто сидеть в комнате? Делать наброски по воспоминаниям? Но у меня здесь еще не возникло никаких воспоминаний…

В конце концов я не выдержал и спустился вниз. Там никого не было, дверь оказалась не заперта (в маленьком поселении, где все друг друга знают не одно поколение, двери обычно и не запирались). Я вышел и втянул в себя неожиданно ледяной воздух. Это дышало море. Оно плескалось совсем близко, и уже здесь, на маленькой площади, слышен был шум набегающих волн.

Поневоле я зашагал туда, откуда доносились звуки. Море кричало. Кто говорил, что звуки прибоя похожи на пение? Это были вопли отчаяния, вопли, принадлежащие какому-то древнему, давно забытому существу, лишь отдаленно подобному человеку.

И вот море открылось передо мной. Я замер, ощущая собственную ничтожность. Ее лишь подчеркивал контраст маяка и летающих вокруг него чаек: кто-то живой, но с короткой жизнью, которая скоро оборвется и будет забыта навеки, – и кто-то почти вечный, равнодушным оком взирающий на постоянно меняющийся, ненадежный, слабый мир…

Волны кричали, бросаясь на маяк и отскакивая. Несколько минут я неподвижно смотрел на это, пока вдруг не понял, что волны, слабые, но бессмертные, кусают скалу и выстроенное на ней сооружение, грызут их зубами, рычат от гнева и отчаяния, и с каждым прыжком какой-то незримый, не поддающийся измерению крошечный кусочек скалы удается поколебать, сделать слабее, – однако поражения эти, наносимые раз за разом, незримы, поскольку ничтожны.

Не знаю, как передать мои чувства. Тем временем ветер дул все сильнее, и волны поднимались все выше. Раз за разом они становились страшнее, из глубины вод как будто тянулись бесчисленные руки с выгнутыми когтями, пытающиеся вцепиться в скалу, а под ними раскрывалась огромная черная бездна. И при каждом новом порыве ветра бездна делалась все глубже и страшнее, а волны поднимались все выше, порой захлестывая маяк целиком. И все же они отступали, а он продолжал стоять, мрачный, залитый водой и оттого светящийся под луной зловещим ледяным светом. Но я отчетливо видел и другое: там, в безмерной глубине, разверзающаяся клокочущая бездна сияет каким-то окровавленным, яростным светом, от которого у человека начинают болеть глаза.

– Что вы здесь делаете? – внезапно раздался голос у меня за спиной.

Голос звучал испуганно. Я обернулся и разглядел знакомую фигуру мистера Гудмана. Он стоял на берегу, завернувшись в большой теплый плащ, и светил на меня фонариком.

– Мистер Гилберт-младший, что вы делаете здесь? – почти выкрикнул он. – Разве вам не говорили, что по вечерам следует находиться дома?

– А вы что здесь делаете, мистер Гудман? – парировал я.

– Пришел вас искать, – ответил он. – Идемте домой, скорее!

Он почти потащил меня в сторону гостиницы и больше не произнес ни слова.

Наверное, время уже приблизилось к полуночи, когда я лег в постель и принялся смотреть в потолок. Сон не шел, перед взглядом по-прежнему оставались та скала и бьющиеся о нее волны. Они росли все выше и выше… но вместе с ними, как чудилось, росла и скала, готовая в любой миг дотянуться до неба. Полно, да действительно ли настоящая скала то была? И что там делает маяк – и маяк ли это? Своими воспоминаниями я как будто восстанавливал их истинный облик. Они казались чем-то сверхъестественным, принесенным в наш мир из какого-то бесконечно далекого прошлого – или из бескрайних иных миров, о которых никто из нас не имеет ни малейшего представления.

Что это? Откуда оно взялось? Почему моя судьба привела меня к этому месту и вынудила безотрывно глядеть на странное сооружение, так яростно враждующее с морем?

Я уже знал, что отныне мне никогда не избавиться ни от бездны, ни от скалы, ни от бушующих волн, вырастающих до небес с наступлением темноты. Я могу закрывать глаза, выходя на берег, или вовсе уехать куда-то в другое место – в любом случае это зрелище будет преследовать меня вечно и гнать по миру до тех пор, пока я не вернусь к скале и не брошусь в пылающую бездну, которая раскрывается у подножия старого маяка.

Опубликовано в журнале «Виэрд Тэйлз» в 1935 году

Никто из наших знакомых не имел ни малейшего понятия, что побудило Джона Тернавайта Крэбба, одного из лучших репортеров «Нью-Йорк Дейли», оставить все: работу, обещавшую карьерный рост, знакомых, которые неизменно им восхищались, со вкусом обустроенную холостяцкую квартирку с видом на Централ-парк – и скрыться в неизвестном направлении.

Для стороннего наблюдателя все это произошло совершенно внезапно. Буквально накануне своего исчезновения он выглядел активным и бодрым, и из-под его неустанного пера вылетало искрометное описание приема у леди Брустер.

Крэбб вовсе не принадлежал к числу так называемых творческих натур, которые ревниво оберегают от постороннего взора незрелые плоды своего творчества и выдерживают их в тепличных условиях до тех пор, пока те не созреют окончательно. Он был не из тех мучеников стиля, что запираются в угрюмой мансарде и вычеркивают слово за словом, тщательно подбирая ту единственную формулировку, которая с наибольшей полнотой выразит потаенную мысль. Слова как будто сами слетались к нему – словно птицы, которым насыпали зерен, – и он лишь подхватывал их на лету и переносил на бумагу. Позднее он подвергал свои статьи небольшой правке, однако в процессе никогда не делал пауз, чтобы исправить какое-нибудь выражение на более удачное. Видно было, что от всего этого процесса он получает огромное удовольствие, и чувство это было заразительно. Кое-кто в нашей редакции даже говорил, что можно получить свою порцию вдохновения, просто постояв рядом с Крэббом. Чаще всего он писал не за столом, а стоя – опершись коленом о стул и наклонившись над столом в неудобной позе. Порой у меня складывалось впечатление, что он боится переменить положение, чтобы не спугнуть уже слетевшихся на угощение «птиц», и потому строчит, приплясывая от нетерпения и брызгая по всем сторонам кляксами.

Наблюдатели, однако, с готовностью шли на риск оказаться забрызганными, поскольку не было ничего интереснее, чем следить, как из-под быстрого пера выбегают одно за другим выведенные четким почерком слова. Зачастую эти слова оказывались совершенно неожиданными: никто из нас не выразил бы мысль так причудливо и вместе с тем точно.

Закончив создавать очередной сиюминутный шедевр, которому суждено было вспыхнуть на пару дней в газете и угаснуть, словно искра, канув в забвение, – ибо что более мимолетно, нежели светская хроника? – Крэбб отправился в бар «Молли Салливан» смочить горло и немного передохнуть.

Я пошел вместе с ним – вовсе не потому, что он меня позвал, а скорее потому, что он меня не отогнал. Я был младше его на четыре года. В таком возрасте подобная разница кажется еще достаточно существенной, так что, если судить по обычным меркам, мы никак не могли стать задушевными друзьями. К тому же и разница в нашем положении в газете была значительна. Мне поручали небольшие заметки вроде сообщений о потерявшейся собачке или о каком-нибудь погодном катаклизме. Вершиной моей журналистской карьеры на тот момент можно считать захватывающий репортаж о драке, случившейся во время футбольного матча.

Из всего вышесказанного легко заключить, что Тернавайту Крэббу я был не ровня. Тем не менее он приветливо махнул мне рукой в полумраке бара и указал на стул рядом со своим.

– Выпьете, Эверилл?

Была только середина дня, однако я молча кивнул, и Крэбб сделал знак бармену. Тот с кем-то разговаривал по телефону и, не прерывая разговора, налил виски во второй стакан, в точности повторив только что сделанный заказ. Я даже не успел промямлить, что предпочел бы, наверное, пиво, а еще лучше – стакан холодной воды.

Крэбб не столько пил, сколько вертел стакан в руках. Я завороженно наблюдал за тем, как вспыхивает и гаснет искра в глубине темно-золотого виски, как причудливо играют на стеклянной поверхности пальцы моего молчаливого собеседника. Казалось, им ничего не стоит раздавить стакан одним незначительным усилием.

Наконец Крэбб нарушил молчание:

– Что вы думаете о нашей работе, Эверилл?

Я отделался стандартной фразой о том, что газета необходима людям, потому что позволяет узнавать о новейших событиях в мире и в городе.

Он поморщился:

– Для подобной ерунды хватило бы листка объявлений.

– Вовсе нет! – с жаром возразил я и, сам дивясь своей храбрости, высказал мысль, которая посетила меня совсем недавно. У меня еще не было случая ни с кем ею поделиться. – Предположим, вы встречаетесь с человеком, которого совершенно не знаете. Ситуация вашего с ним положения такова, что вежливость не позволяет вам молчать.

– Разве? – тихо перебил Крэбб, улыбаясь загадочной улыбкой.

– Например, вы оба ждете, пока освободится дантист, чтобы принять вас, – развивал я свою мысль, – или вместе вышли покурить во время скучного приема и вам не хочется возвращаться назад, а стоять в глухом безмолвии полчаса кажется не слишком прилично.

– Такое возможно, – нехотя выдавил Крэбб, чем немало меня подбодрил.

– Начать, разумеется, можно с разговора о погоде, но ничто не дает такой замечательный простор для ни к чему не обязывающей беседы, как новости из вчерашней газеты, – заключил я с торжеством. – Это одна из миссий…

Крэбб опять поморщился, на этот раз так сильно, что я поперхнулся и замолчал.

– Как же вы наивны, – еле слышно промолвил Крэбб. – Впрочем, ничего не нужно менять, оставайтесь таким. Некоторым даже удается дожить в подобном состоянии до преклонных лет.

– У меня вряд ли получится, – отрывисто бросил я, пытаясь говорить небрежно, как человек хотя бы несколько поживший и повидавший свет. – Надежд на большое наследство я не питаю, так что, очевидно, я обречен работать до конца жизни, а это довольно быстро избавит меня от иллюзий, если они еще остались.

– Полагаю, так и есть, – согласился Крэбб. Он немного отпил из стакана и вздохнул так глубоко, словно какая-то неимоверная тяжесть давила на его душу. – Вот что я вам скажу, Эверилл: завтра меня здесь уже не будет.

Я перепугался так, что едва не выронил стакан, который, сам того не замечая, в подражание моему собеседнику крутил пальцами.

– О чем вы говорите?

– А, вы подумали, что я намерен свести счеты с жизнью? – Крэбб безрадостно засмеялся. – Нет, до этого еще не дошло. Я пока еще не совсем отчаялся… – Он переменил позу, выпрямился, запрокинул голову и взглянул в темный потолок бара. – Вам никогда не казалось, что Нью-Йорк – это чудовище, которое поглотило нас и теперь перемалывает в своем темном, грязном, осклизлом брюхе?

– Такие мысли мне в голову не приходили, но… – промямлил я.

К счастью, он и не ждал от меня какой-либо осмысленной реакции. Он разговаривал со мной так же, как какой-нибудь старый английский лорд в своем разрушающемся замке беседовал бы с дряхлым бессловесным лакеем или же со старой охотничьей собакой, способной лишь время от времени ударять хвостом по ковру да посматривать на хозяина подслеповатыми глазами.

– Когда я только приехал сюда – если вы не знали этого, то я родился отнюдь не в этом городе, – мне казалось, что мостовые здесь вымощены деньгами, и предприимчивому человеку остается лишь наклоняться и подбирать их. Я всем нравился, и все шли мне навстречу. Без труда я нашел работу и вскоре сделался ведущим журналистом в газете. Я стал вхож в богатые дома, мне сходили с рук насмешки над влиятельными людьми, потому что они находили мои замечания «забавными» и «милыми». – Его передернуло, когда он произнес это. – Но однажды, Эверилл, все переменилось. И произошло это в один-единственный день… Я рассказываю это вам, потому что, черт побери, я не могу исчезнуть, не оставив свою историю хоть кому-то, а вы, сдается мне, в состоянии меня понять.

– В общем да, – пробубнил я. – Надеюсь, что это так…

Мои слова прозвучали с той же степенью убедительности, как если бы они исходили от вышеупомянутой старой охотничьей собаки.

– Впрочем, я не требую, чтобы вы приняли мои слова на веру, – продолжал Крэбб. – Если вы меня выслушаете, этого уже будет достаточно. Уж так устроен человек, ему претит всякая мысль о том, чтобы исчезнуть, уничтожив всякую память по себе. Возможно, во мне еще живы остатки прежнего тщеславия, как знать?

Он снова отпил из стакана и заговорил негромко, ровным голосом, как человек, уже принявший решение:

– Все случилось одним ранним вечером в начале мая. Было жарко, словно наступило настоящее лето, в воздухе стояла невыносимая духота, как будто незримый газовый шарф вдруг наброшен был на рот и горло и чуть затянут – не так, чтобы задушить насмерть, но достаточно, чтобы не позволить дышать вольно, полной грудью. Я вышел погулять, однако мне сделалось только хуже. Сам не знаю как, следуя больше за своими бессвязными мыслями, нежели за внешними впечатлениями, я забрел в один из тех районов, куда не следует заглядывать человеку постороннему, даже если дело происходит при свете дня и человек этот – крепкий молодой мужчина, способный постоять за себя. Ибо дело тут не в какой-то внешней агрессии, которую не так уж трудно отразить, обладая определенной сноровкой и физической силой. Главная угроза исходила даже не от местных жителей, хотя они, разумеется, не скрывали своей неприязни к чужаку, вторгшемуся на их территорию, а от некой общей атмосферы, которая вся была буквально пропитана ненавистью. Она выталкивала меня, как сжатый воздух выталкивает пробку из бутылки. Однако я довольно упрям, и если уж случайность – или, если угодно, судьба – завела меня в этот квартал, я вовсе не собирался поддаваться страху и уносить отсюда ноги по первому же приказанию, прозвучавшему хотя и бессловесно, но с совершенной отчетливостью. Я остановился посреди улицы, заложил руки в карманы и с деланой беспечностью огляделся по сторонам.

Ни травинки не росло на этой раскисшей, растоптанной грубыми башмаками почве. То, что можно было бы назвать тротуаром, здесь представляло собой неоструганные доски, брошенные как попало вдоль домов. Впрочем, назвать домами эти лачуги можно было лишь большим усилием воображения: их сколотили из ящиков, картонок, каких-то палок, местами дырки в них были заткнуты тряпьем, все это давно прокисло и воняло так сильно, что слезы выступали из глаз. И тем не менее там ютились люди – или, скорее, какие-то подобия людей: невысокого роста, смуглые, они производили впечатление полуживотных или каких-то карликов с полей Ирландии, о которых рассказывается в их нелепых преданиях. Мужчины сплошь заросли волосами – бороды покрывали не только подбородок, но и щеки, так что видны были лишь блестящие темные глаза. Женщины заматывались в тряпье, желая скрыть свои лица, – и, смею заверить, это являлось поистине актом милосердия с их стороны. Поскольку все эти полулюди были неестественно маленького роста, я не мог определить, встречались ли среди них дети, а густые бороды неопределенного серого цвета не давали также выделить среди них стариков. Казалось, все эти существа приблизительно одного возраста, который не поддавался определению.

Один из них подковылял ко мне совсем близко. Надо сказать, что их тощие ноги были кривыми – они как будто были сломаны в области коленей и выгибались влево и вправо. Он уставился мне прямо в лицо, и я вздрогнул, потому что внезапно в самой глубине его глаз я увидел ненависть. И это не была обыкновенная ненависть опустившегося обезьяноподобного существа к человеку, занимающему неизмеримо более высокое положение в обществе, нет, это была какая-то древняя, не поддающаяся описанию ненависть, которая, как мне внезапно показалось, была намного старше и этого существа, и меня, и даже, возможно, самого Нью-Йорка.

Инстинктивным движением я оттолкнул его – к моему удивлению, это оказалось совсем нетрудно. Он отлетел в сторону – легкий, как будто сделанный из бумаги и вообще лишенный внутренностей, но в то же время исключительно горячий. Прикосновение к его теплым липким лохмотьям вызвало у меня дрожь отвращения, я снял перчатку, бросил ее на землю и вытер руку носовым платком, который также выбросил. Несколько местных жителей тотчас схватили и платок, и перчатку, разорвали их и затолкали себе в рот.

Я смотрел по сторонам, не понимая, как мне выбраться отсюда. Мало того, что я никак не мог припомнить, слышал ли о подобном районе раньше, – я не мог восстановить в памяти и весь свой путь сюда. Помню только, что по дороге обдумывал статью, которую обещал написать в связи с выходом в свет сборника стихов Майкла Коннолли Райта…

– «Песни запредельного»? – живо переспросил я. Я читал эту книгу, и она вызвала у меня сильные, но противоречивые чувства. Теперь, едва услышав упоминание о ней, я тотчас понял, что очень хотел бы узнать о ней мнение Джона Тернавайта Крэбба, в своем роде весьма авторитетной для меня личности.

Крэбб кивнул и снова отпил из стакана. Виски словно не оказывало на него никакого действия: он не расслаблялся, не пьянел, а просто машинально делал небольшой глоток, когда ему требовалась пауза в рассказе.

– «Песни запредельного» написаны странным шероховатым слогом, – заговорил Крэбб немного другим тоном.

Он сразу расслабился, и на какое-то время ко мне вернулся прежний мой знакомец, журналист, которым я восхищался. Мне подумалось, что он был рад сменить тему. Хотя он сам вызвался рассказать об обстоятельствах, которые подтолкнули его к мысли переменить место жительства и весь свой образ жизни, все же разговор об этом давался ему тяжело. Он то и дело запинался, подбирая слова, как будто опасался, что неточные выражения в его повествовании дадут мне повод усомниться в правдивости его истории.

– Я встречал много отрицательных отзывов на эту книгу, – подхватил я, – и в основном претензии сводились именно к тому, что она написана тем самым шероховатым слогом. Сам я, признаюсь, до сих пор не определился в том, как мне относиться к этому.

– Пренебрежение к рифме, к строгому стихотворному размеру, – сказал Крэбб, – выглядит так, словно автор нарочно отринул всякие требования литературного вкуса и задался целью эпатировать общественность своими странными псевдостихотворными возгласами. Назвать это полноценными стихами довольно трудно…

– Но все же некоторые полагают… – начал я, но Крэбб не дал мне закончить.

– Эти «некоторые», о коих вы упоминаете, – он скривил губы, – подобно подросткам, незрелым существам, пришедшим, как им думается, «изменить мир и пошатнуть его устои», просто дразнят пожилых тетушек, чтобы посмотреть, как те будут возмущенно кудахтать. – Он нахмурился. – Ситуация гораздо сложнее, чем вам представляется, друг мой. Разумеется, так называемый «вольный стих» – это вообще не стихи. Поэзия ли это? Но что есть поэзия? Возможно, способность воспринимать некую атмосферу, те незримые флюиды, которые ее напитывают и придают ей неповторимый колорит, – это и есть поэзия… Но где найти слова для того, чтобы выразить ее? И существуют ли подобные слова на самом деле?

– Мне думается, Райт пытался отобразить в стихах свой визионерский опыт… – снова начал я, и снова Крэбб не позволил мне довести мою мысль до конца:

– То, что пытался «отобразить» Райт, возможно, и впрямь существует на самом деле. Он называет эти невыразимые явления «запредельными» и изливает из себя потоки бессвязных слов, которые, как ему думается, способны погрузить читателя в своего рода транс, позволяющий также прикоснуться к этому невыразимому – «запредельному». Но все это лишь попытки, причем попытки неумелые: я глубоко убежден, что строгая классическая стихотворная форма превосходно может быть приспособлена для выражения абсолютно любого ощущения и передачи абсолютно любой мысли. Что касается Райта, то он попросту дилетант, которого распирает желание быть услышанным. Его так называемые «творческие опыты» очевидно не профессиональны – но тем самым, возможно, и привлекательны для других непрофессионалов. То, о чем он дерзнул говорить, действительно находится за пределами человеческого понимания и может быть выражено лишь очень простыми, классическими словами… или же не выражено вовсе. Запредельное нельзя пытаться выразить мутно, оно должно отражаться в поэзии как в зеркале – отчетливо, с беспощадной ясностью.

Я был немного огорчен – только сейчас, услышав этот суровый отзыв, я понял, что в глубине души все-таки надеялся получить от Крэбба некое оправдание той странной форме, которую Райт избрал для своих поэтических излияний.

Крэбб вернулся к прежней теме:

– Как ни странно, именно так называемые «поэтические», а на деле бредовые «откровения» Райта, которым я уделил столько внимания в своих мыслях в тот день, пришли мне на ум снова, когда я наконец дал себе труд внимательно рассмотреть то место, где очутился. Райт смутно упоминал какие-то подводные города, чьи стены возведены из колеблющихся листьев анубиаса, обросших склизкими водорослями. Повинуясь глубинным течениям воды, дома эти шевелятся, постоянно изменяя свою конфигурацию, и странный манящий свет пятнами расходится на поверхности воды, свет, который вытекает из щелей между листьями. Когда я смотрел на лачуги убогого квартала, населенного волосатыми карликами, мне вдруг почудилось, что стены их действительно шевелятся. Я отчетливо видел, что лачуги эти сколочены из разного старья, подобранного на помойке, но вместе с тем мне начало казаться, будто они, как в визионерских описаниях Райта, сшиты из листьев анубиса. Да и само название растения – «анубис» – звучало зловеще, поскольку оно обозначает также бога мертвых у древних египтян.

Я был потрясен, услышав подобное откровение из уст Крэбба – до сих пор я даже не предполагал в нем такой восприимчивости к тому, что он вслед за Райтом назвал «запредельным». Как мне представлялось прежде, основной круг его интересов составляли исключительно светская хроника, скандалы, браки и разводы, финансовые махинации и картинные галереи с выставками работ модных художников, каждую из которых галерист оценивал неоправданно высоко. Крэбб не уставал потешаться над их модернистскими изысками, которые, по его мнению, были не чем иным, как самой обычной дешевкой, рассчитанной на буржуазные вкусы. «При взгляде на картину, – говаривал он, – всегда задавайте себе вопрос: хорошо ли она будет смотреться на коробке с конфетами? Вы будете поражены, когда поймете, как часто отвечаете “да” на подобный вопрос».

Крэбб продолжал неторопливым, задумчивым тоном:

– Откуда взялись странные существа, населявшие тот квартал, из каких мест они прибыли – я даже не решался гадать. Было совершенно очевидно, что они принадлежали к одному и тому же народцу или даже к одному и тому же семейству, следовательно, и прибыли они сюда приблизительно в одно и то же время – возможно, на одном и том же корабле. Каким образом им удалось получить здесь вид на жительство? Или же они ухитрились устроиться в Нью-Йорке нелегально? Все эти вопросы, достойные рационально мыслящего человека, появились у меня чуть позже, когда я уже выбрался оттуда. Тем не менее я и там, несмотря на растерянность, пытался не уронить достоинство белого джентльмена. И хотя эти человекообразные карлики немало меня напугали, я все же постарался вступить с ними в контакт и говорить по возможности вежливо. Я спросил, не подскажут ли они мне, как я могу выбраться отсюда. Я хотел подчеркнуть, что зашел к ним по чистой случайности и ни в коей мере не хотел бы нарушать их покой или каким-то образом мешать их привычному образу жизни. Они обступили меня плотной толпой. Толпа эта колебалась и раскачивалась, совершенно как это происходит с водорослями, попавшими в течение. Карлики лезли отовсюду – казалось, не было такого места, откуда не мог бы выбраться заросший волосами человечек на кривых ногах: из-под досок так называемой «мостовой», из-за горы мусора, из земляной кучи, наваленной на перекрестке, из лачуг, из-под перевернутых ящиков, служивших здесь, по всей видимости, скамейками… Их становилось все больше, и под конец мне уже мерещилось, будто они вылепливались прямо из здешнего зловонного воздуха.

Как я уже упоминал, было жарко и душно, но к этому прибавились еще и миазмы, которыми полна была атмосфера грязного квартала, населенного отвратительными карликами. На многих лицах красовались бородавки – округлые, рыхлые, розоватые. Бородавки эти росли на носах и в углах глаз, у некоторых – прямо посреди брови или на лбу; они казались россыпью дополнительных выпученных глаз. Все эти существа подбирались ко мне все ближе, и источаемый ими отвратительный запах делался все гуще, так что в конце концов мне стало просто нечем дышать.

Первоначально я пытался показать им, что у меня нет никаких враждебных намерений и что я оказался в месте их обитания волей чистейшего случая – вследствие своей задумчивости. Сейчас же я начинаю думать, что ничего случайного тут не было и в каком-то смысле именно раздумья о книге «Песни запредельного» и заставили меня ступить на эту пагубную дорогу. Так или иначе, я считал, что они испытывают передо мной страх и что моя первейшая задача – успокоить их и показать отсутствие какой-либо агрессии с моей стороны. Но уже в самом скором времени я осознал свою ошибку. Это не им следовало бояться меня – это я находился в опасности, причем в опасности серьезной. Я видел их рты… – Он поморщился, как от физической боли. – Их рты, полные желтых гнилых зубов… Это были не человеческие зубы, это были иголки, причем росшие в два ряда… Опасность представляли не столько укусы (хотя, судя по всему, они запросто могли бы отъесть кусок плоти от моего бренного тела), сколько все те инфекции, которыми они могли меня заразить. В том, что эти рты представляли собой источник самой жуткой заразы, я не сомневался ни мгновения. Любое соприкосновение с этими существами могло стать губительным для здоровья.

Мне оставалось только одно: распугать их каким-нибудь резким движением и таким образом проложить себе путь к отступлению. Да, я понятия не имел, как отсюда выбраться, но в любом случае этот квартал не бесконечен. Двигаясь в любом произвольно избранном направлении, я рано или поздно оставлю позади этот рассадник злобы и гнусной заразы.

Я вытащил из кармана зажигалку (десятки глаз настороженно следили за каждым моим движением), затем извлек носовой платок и поджег его. Существа шлепали губами и смотрели, как пламя охватывает платок, начиная с угла. Внезапно я закричал, как яростный берсерк, готовый ринуться в битву, и швырнул горящий платок в толпу. Вспорхнув, как огненная бабочка, он опустился на голову одного из этих существ; волосы и борода его тотчас вспыхнули. Существо принялось вопить и кататься по земле, хватаясь руками за голову; остальные расступились, боясь обжечься, и начали метаться из стороны в сторону – они явно не понимали, что им следует предпринять. Пока они не опомнились и не сформировали новое общее настроение – мне почему-то думалось, что они обладают не столько индивидуальным, сколько коллективным сознанием, подобно муравьям, – я поспешно ретировался.

Мой поступок сбил их с толку. Им потребовалось время на осознание произошедшего и на выработку новой «стратегии» по отношению к чужаку. Этим я и воспользовался. Уже не заботясь о состоянии своей обуви и брюк, я бежал по прыгающим под ногами доскам. Грязь разбрызгивалась повсюду, мелькали и колыхались странные дома, казавшиеся живыми существами, – их глазки-щели следили за мной… или, возможно, то была лишь игра моего разгоряченного воображения? Я миновал несколько улиц – если эти разливы жидкой грязи можно назвать «улицами», – свернул за угол и неожиданно очутился напротив исключительно мерзкого бара. Вывеска этого бара висела криво, надпись на ней была наполовину затерта, так что разобрать ее представлялось почти невозможным. На провалившихся ступенях стоял отвратительного вида мужчина и курил какую-то вонючую мерзость. Однако с первого же взгляда я понял, что мужчина этот – каким бы неприятным он ни был – не имеет ничего общего с теми волосатыми карликами, от которых я только что спасался самым постыдным бегством. Он критически взглянул на мой хорошо пошитый пиджак, затем опустил глаза на мои забрызганные грязью брюки и хмыкнул.

«Видать, занесло вас, сэр, куда не следовало», – заметил он философски.

«Ваша правда, дружище», – сказал я, стараясь подладиться к нему.

«Что ж, этот бар – тоже не такое место, где гусям вроде вас стоит задерживаться, – заметил он весьма непочтительно. – Здесь таких ощиплют и бросят в котел, так что уносили бы вы ноги куда подальше».

«Благодарю вас, дружище», – сказал я.

Он захохотал – его насмешила моя вежливость. Я же был вне себя от радости просто потому, что выбрался из странного зыбкого места в мир обычных людей, пусть даже эти люди были весьма неприятны на вид и, несомненно, источали угрозу.

Минут через десять быстрой ходьбы я уже оказался на улицах, где можно было расслабиться и разжать кулаки. Здесь разве что моя запачканная одежда могла привлечь к себе внимание, поэтому я поспешил домой, поздравляя себя с тем, что так удачно выпутался из весьма неприятного приключения.

Как вскоре выяснилось, это было лишь началом. Мои сны стали тревожными, а зачастую я и вовсе не мог заснуть и мучился бессонницей ночь напролет, поэтому взял себе за правило выпивать стаканчик виски перед тем, как отправляться в постель. Это немного помогло, но не избавило меня от странных сновидений, после которых я просыпался уставшим, словно всю ночь куда-то бежал или карабкался на какие-то скалы. Впрочем, все это можно было перетерпеть и, в конце концов, признать просто проявлением нервного расстройства, которое развилось у меня на почве усталости, ведь я работал без перерыва несколько лет и до сих пор еще не позволял себе отпуска.

Однако ситуация усугубилась тем, что я начал воспринимать весь Нью-Йорк как обитель каких-то нечистых, странных существ, – как город, оскверненный прикосновением чего-то совершенно чуждого нормальному человеку… Я постоянно ощущаю зловонный запах, он преследует меня, куда бы я ни пошел. Сначала я думал, что мне просто чудится. Я никогда не относил себя к натурам чрезмерно впечатлительным, однако приключение, которое я вам описал, оказало на меня довольно сильное воздействие. Бессонница, которую я поначалу приписывал обыкновенной усталости, все-таки была вызвана иными, куда менее очевидными причинами.

– Возможно, и бессонница, и дурные запахи – все это звенья одной цепи? – предположил я. – Недавно мне доводилось читать о том, что нервное расстройство может затрагивать самые разные области нашей жизни: например, изменять вкус давно знакомых блюд… Помните случай миссис Паттеридж? Наша газета писала о нем несколько лет назад.

Сказав это, я в какой-то степени выдал то, что намеревался скрывать: желая лучше понимать внутреннюю жизнь газеты и разбираться в ее содержании, я провел несколько недель за чтением подшивки и изучил публикации за несколько лет, начиная приблизительно как раз с того времени, когда Крэбб озарил редакцию светом своего непревзойденного гения. Поступая так, я действовал, в сущности, как самый настоящий новичок, школяр, который готовится к урокам с чрезмерным усердием, желая задобрить учителя и получить от него высший балл. Поведение примерное, но неизменно вызывающее насмешки у людей, обладающих самостоятельным умом и склонных к иронизированию.

Однако Крэбб, к счастью, не обратил внимания на мое, в сущности, жалкое саморазоблачение. Он слишком был погружен в собственные мысли.

– Миссис Паттеридж? – переспросил он, нахмурившись.

– Да, домохозяйка из Нью-Хейвена, – торопливо подхватил я, – с которой произошла пренеприятнейшая история. Эта почтенная леди, судя по тому, что о ней писали, вовсе не обладала богатым воображением или склонностью к авантюрным похождениям. Большую часть жизни примерная домохозяйка занималась тем, что надзирала за прислугой, читала календарь и вышивала тамбуром узоры на носовых платках. Внезапно с ней произошла странная перемена. Это случилось, как уже было сказано, абсолютно безо всяких внешних причин. Пейшенс Паттеридж, сорока трех лет от роду, вдова, усердная прихожанка церкви Святого Иуды, со страшным скандалом выгнала свою повариху, миссис Джуди Додсон, которая прослужила у нее двадцать лет или около того. По словам миссис Паттеридж, Додсон насыпала перец в ее утренний чай. Обвинение выглядело исключительно нелепым, но еще более нелепо развивались дальнейшие события. Миссис Додсон была крайне возмущена обвинением хозяйки и, чтобы доказать, что ничего, кроме сахара и молока, она в чай не добавляла, выпила весь чай на глазах у миссис Паттеридж и горничной, Элси Уайт, которую призвали специально для этой цели. Миссис Паттеридж как будто немного успокоилась, но за обедом история повторилась, причем в гораздо большем масштабе (что и неудивительно: ведь за обедом подается больше блюд и они гораздо обильнее, нежели утренний чай). Суп отдавал горчицей, отчего миссис Паттеридж безудержно расчихалась, а что касается сливочного масла, то оно было, по ее словам, заменено сапожной ваксой. Теперь-то уж Додсон во всей красе проявила свое коварство!

Вне себя от гнева, миссис Паттеридж, обычно спокойная и сдержанная, запустила тарелкой с горячим супом в голову миссис Додсон, после чего та убежала из дома и обратилась за помощью в церковь. Преподобный Эйден Смит нашел ситуацию возмутительной, однако он, как и подобает пастырю-миротворцу, до последнего надеялся на то, что произошло какое-то недоразумение. Как мы знаем, под словом «недоразумение» в местах, подобных Нью-Хейвену, обычно скрываются самые различные вещи: от супружеской измены до кражи серебряных ложек. Иными словами, «недоразумением» можно назвать решительно все… Однако после общения с миссис Паттеридж преподобный как будто забыл об этом универсальном способе разрешать житейские трудности: он полностью изменил свое мнение касательно миссис Паттеридж и пришел к выводу, что почтенной леди овладел дьявол. Несколько иное представление о ситуации составил доктор Джонатан Крофтон, который обнаружил у миссис Паттеридж серьезное психическое расстройство. Причина этого расстройства, впрочем, осталась неизвестной.

Сама миссис Паттеридж плакала, раскаивалась в своем поведении и уверяла, что никогда бы не поступила с Додсон так сурово, если бы не «затмение», как она описала свое состояние. Додсон наотрез оказалась возвращаться к хозяйке, поскольку была оскорблена в своих лучших чувствах и к тому же опасалась за свою жизнь. Хуже всего было то, что после этого случая миссис Паттеридж утратила всякую возможность питаться нормальной человеческой пищей: любая еда вызывала у нее отвращение, поскольку на вкус оказывалась совершенно не тем, чем являлась. В конце концов Джонатан Крофтон дал остроумный совет: он предложил миссис Паттеридж заменить продукты тем, что они напоминали ей по вкусу. Так, вместо масла она мазала на хлеб сапожную ваксу и уверяла, что теперь чувствует вкус настоящего масла. То же происходило с перцем, горчицей и так далее.

Крэбб выслушал эту историю с живым интересом, показывавшим, что он, в отличие от меня, не счел нужным изучать подшивку газеты. Подобно многим одаренным людям, он отсчитывал сотворение мира от даты своего рождения, а работу редакции газеты – с момента своего блистательного появления в ней.

– Возможно, – выговорил он наконец. – Возможно, вы правы, и моя ситуация отчасти напоминает ту, в которой оказалась та несчастная женщина… Кстати, что с ней случилось потом? Исцелилась она от своего недуга или умерла?

– Я не нашел никаких дальнейших сведений о ней, – признал я.

– Жаль, – сказал он равнодушно и подвинул к бармену опустевший стакан, сделав тому знак, чтобы он налил еще. – Значит, думаете, со мной происходит нечто подобное? – повторил он и покачал головой. – Я перепробовал все. Опустошил ближайшую к моему дому парфюмерную лавку. Облил духами самых разных сортов все свои носовые платки… Это не помогло: я не чувствовал запаха духов, напротив, отвратительная гнилостная вонь становилась все сильнее, и чем глубже я старался втягивать в себя парфюм, тем отчетливее ощущал запах разложения. В конце концов весь Нью-Йорк, как мне представлялось, начал источать вонь протухшей рыбы. Только выпив, я ненадолго избавлялся от этого наваждения, но пьянство мне так же омерзительно, как и преследующие меня запахи. Хуже того, когда я выпивал достаточно, чтобы забыться, я отчетливо ощущал миазмы разложения, исходящие от моего собственного тела.

Сны мои тоже были отчасти связаны с этими ощущениями. В этих тяжелых видениях я куда-то бежал, но ноги застревали в сетях, я падал – и видел, что вокруг меня бьется и разлагается прямо на глазах пойманная в эти же сети рыба. Я тратил неимоверные усилия на то, чтобы выбраться, однако только запутывался еще больше. Сети перетягивали мои жилы, кровь переставала циркулировать, руки и ноги немели, я задыхался – и просыпался весь в поту.

Я тратил огромные деньги на прачечную, но все тщетно: даже только что постиранная одежда была пропитана все тем же нестерпимым мерзким запахом… И в конце концов я решил уехать отсюда, – заключил Крэбб. – Бегство представляется мне единственным выходом из сложившегося невыносимого положения. Наверное, это постыдное решение, недостойное джентльмена. Наверное, я должен был встретиться с моим врагом – кем бы он ни был – лицом к лицу. И я пытался! Я обошел город в поисках того квартала, населенного гнусными волосатыми карликами, но все оказалось тщетно: ни намека на их существование я не обнаружил. И наконец я сдался, решение – как бы оно ни выглядело со стороны – принято… Завтра же я напишу письмо нашему добрейшему Баррингтону (так звали главного редактора) с извинениями и попрошу зачесть мне отпуск – или, если он сочтет невозможным и далее числить отсутствующего сотрудника в штате, уволить меня из редакции. Мне необходимо покинуть Нью-Йорк и сделать это как можно быстрее.

– Куда вы направитесь? – решился я на вопрос. Я обдумывал про себя, стоит ли мне принимать участие в судьбе Крэбба или же наш с ним разговор станет первым и последним – просто один из тех разговоров, что иногда мужчины ведут за выпивкой. Обменявшись мыслями и покончив с виски, налитым в стакан, они расходятся, чтобы никогда больше не встретиться и не обременять друг друга ненужными воспоминаниями об откровенности, которая может вызвать определенную неловкость.

– Уеду куда-нибудь подальше отсюда, – сказал он неопределенно. – Полагаю, мы больше не встретимся, но в любом случае я благодарен вам за то, что уделили мне время.

Таким образом, Джон Тернавайт Крэбб действительно исчез – исчез из газеты, исчез из своей квартиры, из жизни многих людей, с которыми был знаком и которые полагали, будто знают его. На самом деле лишь один-единственный человек имел точные сведения о том, что с ним случилось, но человек этот по понятной причине держал язык за зубами. Крэбб не просил меня молчать о его обстоятельствах – он полагал это само собой разумеющимся. Я не мог предать его доверия, поэтому, когда «добрейший Баррингтон», получив письмо от своего лучшего репортера, побагровел, выронил изо рта только что раскуренную сигару и заорал так, что пуговица отлетела от его жилета, я, как и остальные сотрудники редакции, спрятал глаза и пожал плечами.

– Куда он уехал?! – кричал Баррингтон. – Кто-нибудь знает, в какие такие неведомые края унесло этого негодяя?

– При всей его общительности он был довольно скрытным человеком, – подал голос Элайджа Брукс, унылый человек лет сорока, который вел кулинарную колонку, подписываясь «Агнес Дэвидсон».

Баррингтон тотчас напустился на него:

– Редакция газеты – это одна семья! Когда один из членов семьи замыслил сумасбродство, хоть кто-то должен об этом знать! Как вы могли не заметить, что с вашим коллегой происходит что-то неладное?

– Возможно, он получил наследство и… – пробубнил Брукс.

– Если бы он получил наследство, он так и написал бы! – бушевал Баррингтон. – И все бы прекрасно его поняли. Но нет! Ему надо было написать какую-то чушь про то, что воздух Нью-Йорка стал для него «губителен» – кто-нибудь понимает вообще, что это может означать? – и что он отправляется «поправлять нервы в какое-нибудь захолустье». – Баррингтон цитировал строки письма, которым размахивал, особым визгливым голосом. – Он что, юная барышня, у которой есть «нервы»? Откуда у журналиста вообще могут быть какие-то «нервы»?

– Может быть, он перетрудился, – сказал я, глядя в сторону, на пыльное окно.

Баррингтон тотчас напустился на меня:

– Где же это он перетрудился? Посещая приемы, потягивая коктейли и созерцая нелепые полотна, которые его богатые друзья называют «живописью»?

Поразмыслив, он дал мне («раз вы такой умный, Эверилл») поручение: написать репортаж с открытия очередной художественной выставки (она называлась «Душа цветов» и представляла собой вернисаж подающей надежды начинающей художницы по имени Дебора Остин, которая к тому же слыла визионеркой). На открытии выставки наверняка будут знакомые Крэбба, и мне было поручено под видом сбора материала для репортажа осторожно расспросить их о нем. Больше всего Баррингтона интересовали две вещи: куда Крэбб уехал и намерен ли он вернуться.

Выставка оказалась собранием странных, чрезмерно ярких полотен, на которых были с ботанической точностью выписаны цветы, а вместо пестиков внутри них находились крошечные существа. Существа эти были скручены, искажены, связаны, они страдали от невыносимых мук, их маленькие рты были раскрыты, руки заломлены в неестественном положении, ноги странно вывернуты. Сама художница, бледная рыхлая особа лет пятидесяти, рассказывала о своих опытах в садоводстве и о работе по селекции растений, которую она вела, пока в какой-то момент не осознала, какую боль причиняет невинным созданиям природы, пытаясь изменить их внешний облик и сделать его более пышным и соответственно менее естественным. Тогда ей открылась вся бездна страданий, которые, по ее словам, переживают души этих растений. Свое открытие она и выразила в живописи.

Ни Дебора Остин, ни галерист, которого звали Арнольд Элмерз, ни другие знакомые Крэбба абсолютно ничего не знали о том, куда он мог бы направиться. Более того, для большинства из них новость о его исчезновении оказалась просто шокирующей. Так что, в сущности, вышло так, что не они, а я стал источником информации. Впрочем, я почти ничего им не рассказал.

Со временем Баррингтон перестал ворчать, вспоминая внезапный отъезд Крэбба, однако на меня он продолжал поглядывать с каким-то странным подозрением. Возможно, даже сознавая всю несправедливость подобного отношения, он все же не мог мне простить того, что я ничего не узнал на открытии выставки «Душа цветов».

Я же отдавал себе отчет в том, что в тот день Крэбб был со мной абсолютно откровенен. Он поведал мне свою историю всю целиком, ничего не скрывая, и у меня не было ни малейших оснований в чем-либо его подозревать. Выдумать такое он не мог – подобная фантазия прежде всего была бы абсолютно бессмысленна. Но самая суть случившегося – вот что не давало мне покоя. Что это был за странный квартал, где обитали эти волосатые низкорослые существа, источающие вонь гниющей рыбы? Не могли ли они пригрезиться Крэббу, когда он находился под воздействием алкоголя или какого-нибудь иного вещества, которое иногда добавляют в курительные сигары? Странно было и то, что та встреча так сильно изменила его способность воспринимать мир. С другой стороны, не произошло ли нечто подобное и с миссис Паттеридж? Но что общего у Крэбба с какой-то домохозяйкой из Нью-Хейвена?

Для начала стоит навести справки. Когда у меня будет больше информации, возможно, я смогу сделать какие-то разумные выводы касательно происходящего. Я ухватился за эту мысль. Поначалу я, подобно Крэббу, тоже пытался отыскать тот квартал, о котором рассказывал мой несчастный коллега, но сколько я ни бродил по городу, сколько ни обследовал районы, отнюдь не рекомендуемые для посещения хорошо одетыми джентльменами, – я так и не нашел того места. Вот тогда-то меня и посетила идея отыскать домохозяйку, о которой писала наша газета. Ее-то уж точно не заподозришь ни в употреблении алкоголя, ни в раскуривании сигар.

Я взял несколько дней отпуска и отправился в Нью-Хейвен. Найти дом миссис Паттеридж не составило большого труда. Хотя в газете по понятным соображениям и не был указан конкретный адрес, я отправился прямиком в церковь Святого Иуды и встретился там с преподобным Эйденом Смитом.

Преподобный оказался высоким сухощавым человеком лет сорока, одетым с пуританской строгостью. Воротничок явно пытался удушить его, однако жилистая шея преподобного была слишком тощей, что делало подобные попытки тщетными. Одежда, как я успел заметить, была подчеркнуто немодной и местами тщательно заштопанной. Последнее наводило на мысль о преданной экономке или сестре – старой деве, однако преподобный Эйден в ходе разговора сам рассказал мне о том, что живет один и выполняет всю работу по дому, включая и ту, которая традиционно считается женской. По его словам, это как ничто иное помогает ощущать себя пылинкой перед Господом.

Почти сразу я перешел к делу и заговорил о миссис Паттеридж. Едва услышав ее имя, преподобный Эйден Смит нахмурился и посмотрел на меня отчужденно, если не сказать – враждебно.

– Для чего вам встречаться с этим погибшим созданием? – вопросил он.

Я понял, что вся его любезность была вызвана его стремлением наставить меня «на путь истинный»; я же почти тотчас проявил себя, что называется, закоренелым еретиком и, хуже того, любопытным газетчиком.

Я ответил, что один мой друг попал в ситуацию, сходную с той, что «сбила с пути» миссис Паттеридж. Преподобный Смит нахмурился еще строже:

– Мне стоило бы прекратить всякую беседу с вами. Никто и никогда не попадает под власть диавола, если изначально не готов подчиниться врагу рода человеческого.

– Возможно, мой друг – молодой человек, действительно подверженный всякого рода житейским соблазнам, – и таков, но, судя по тому, что я читал о миссис Паттеридж, она – личность совершенно иного склада, – возразил я по возможности мягко этому фанатику.

Преподобный Смит сжал губы в нитку и какое-то время молчал, сердито озирая окрестности; затем он проговорил:

– Мы никогда не можем в точности знать, что происходит в душе у людей, которых привыкли считать своими ближними. Впрочем… – Он глянул на меня неприязненно. – Вы можете побеседовать с ней, если она, конечно, будет в настроении. Ее дом – вон тот, с белым мезонином. Раньше в саду у нее цвели розы, но месяц назад она отрезала все цветы.

Я последовал указанию и вскоре уже стоял перед белым домом, выстроенным, судя по всему, лет семьдесят назад. Бросалось в глаза, однако, что дом запущен и давно не обновлялся. Если раньше за ним тщательно ухаживали, то в последние годы он явно был предоставлен сам себе и стихиям: краска местами облупилась и облезла, немытые окна выглядели заплеванными – ветер бросался в них песком, дождь брызгал струями, и никто не потрудился убрать со стекол следы этих стихий.

Но самое ужасное впечатление производил сад, о котором упоминал преподобный Смит: он действительно был засажен розовыми кустами, но ни одного цветка, ни одного листа не осталось на ветках – все было срезано, оставлены только колючие стебли, которые мертво раскачивались в такт, словно повинуясь движению руки какого-то незримого дирижера.

В окне на втором этаже мелькнуло лицо – белое расплывчатое пятно, похожее на тарелку. Я подумал, что это, должно быть, сама хозяйка, и остановился перед калиткой в ожидании, пока она ко мне выйдет или по крайней мере позволит войти в сад.

Минут через пять на дорожке между мертвыми розовыми кустами показалась миссис Паттеридж. Она выглядела точь-в-точь как должна выглядеть почтенная пожилая домохозяйка из Новой Англии: среднего роста, склонная к полноте, одетая неброско и опрятно, с добродушным лицом. Вместе с тем манера держаться у нее была строгая – чувствовалась жесткая школа, которую Пейшенс Паттеридж прошла еще в детстве. Не удивлюсь, если она до сих пор в состоянии пройти с чашкой воды на голове и не расплескать при этом воду.

– Прошу прощения за вторжение, – заговорил я и представился.

– Добро пожаловать, – отвечала она, отпирая калитку. – Вы прибыли один? Проходите.

Меня немного удивило, что она так легко впустила к себе незнакомца, даже не осведомившись о цели его визита. Тем не менее я последовал за ней, а дом, казалось, наблюдал за нами своими подслеповатыми окнами.

Кусты шуршали со всех сторон. Звук этот был таким громким, что в какой-то момент мне стало казаться, будто я в состоянии расслышать некие фразы, произнесенные сиплым, отдаленным голосом. Эти фразы звучали на незнакомом языке – таком странном, что его, наверное, нельзя было бы назвать человеческим. И все же в этих звуках несомненно различалось нечто осмысленное.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. В конце концов, у меня достаточно яркое воображение, что позволяло мне, кстати, лелеять надежду сделаться рано или поздно из журналиста писателем и сочинять рассказы по собственному усмотрению. Ведь журналист связан грубой реальностью, по большей части он не может писать о том, чего не было. А как часто нам хотелось бы изменить эту реальность! Спасти невинную жертву, устроить хороший конец какой-нибудь неприятной истории, найти пропажу, излечить болезни. Стесненные рамками действительных происшествий репортеры вынуждены следовать неприятным фактам, в то время как писатель, чья мысль не связана абсолютно ничем, в состоянии сотворить мир, в котором все происходит исключительно согласно его воле.

Итак, я твердо постановил, что никакой осмысленной речи на самом деле не слышу, это лишь разыгралось мое хорошо развитое воображение, и сосредоточился на миссис Паттеридж. Она бойко шагала по дорожке – видно было, что этим путем она проходила бесчисленное количество раз. Я спешил вслед за ней. Затем мы вошли в просторный темный холл и остановились.

В полумраке доносилось ее тяжелое дыхание. Несмотря на то что шаг ее казался легким, дышала она с трудом. Пока мои глаза привыкали к новому освещению, миссис Паттеридж не торопила меня и не спешила заговорить. Она понимала, что гостю необходимо освоиться (в этом, кстати, тоже сказывалось прекрасное воспитание, полученное ею в каком-нибудь традиционном учебном заведении).

На какое-то мгновение мне показалось, что на стенах проступили странные росписи. Вообще стены здесь были оклеены старыми, выцветшими обоями с каким-то неназойливым узором вроде мелкого цветочка. Такие обои выглядят скучными, однако на их фоне прекрасно смотрятся картины и фотографии. Здесь же, однако, никаких картин не было и в помине – только эти ровные блеклые повторяющиеся узоры. Странно было даже предположить, что кто-то разрисовал их крупными фигурами, используя слишком яркие и слишком темные краски. (Похожим образом выглядели картины Деборы Остин.) Впрочем, у меня не было времени рассмотреть привидевшиеся узоры на стенах: они проступили всего лишь на несколько секунд – и пропали, стоило мне моргнуть.

Миссис Паттеридж обернулась ко мне. В темноте странно сверкнули ее глаза:

– Пройдемте в гостиную. Необходимо угостить гостя чаем. Да, нужно выпить чаю в гостиной.

Я помнил историю о перце, который бедная Додсон якобы насыпала в хозяйский чай, но никаких поводов отказаться у меня не нашлось. Произнести «я не пью чай» я не мог: это автоматически означало бы, что я пью только алкоголь. Мне не хотелось предстать в глазах Пейшенс Паттеридж пьяницей, тем более что я им не являлся.

Гостиная на деле оказалась кухней с большой грязной плитой, на которой стоял огромный закопченный чайник. Миссис Паттеридж усадила меня на колченогий стул, прислоненный к стене (если его отодвинуть, он начинал падать), и я уселся, боясь пошевелиться. Из своего ужасного чайника она налила мне в чашку какую-то коричневатую жидкость. Я с опаской попробовал. Хозяйка расплылась в улыбке и начала рассказывать, что купила этот чай на прошлой неделе, когда ездила в соседний город на ярмарку, и что чай этот – самый настоящий китайский. Напиток был тошнотворным на вкус, поэтому я только делал вид, что пью. В действительности даже нюхать его было мучительно. Я боялся предположить, что именно могло находиться в чайнике несчастной женщины…

Она ни о чем меня не спрашивала – как будто мы с ней были давным-давно знакомы – и непринужденно болтала обо всем на свете: о покупке чая, об уходе за садом, о разведении роз.

Какая-то странная мысль мелькнула у меня, даже не успев толком оформиться в нечто законченное, и я вдруг заговорил о выставке «Душа цветов» и о том, как отзывалась о цветах художница-визионерка Дебора Остин. Едва я упомянул об этом, как моя собеседница вздрогнула и застыла, выпрямившись.

– Не встречайтесь с ней! – произнесла она внезапно каким-то совершенно другим, низким и торжественным голосом. – Никогда не встречайтесь с ней! Если вы ее увидите – бегите! Она совершает слишком много… слишком много… Нет…

Она подлила себе «чаю» из своего жуткого чайника, вздрогнула и сказала как ни в чем не бывало:

– Прохладный сегодня день. Нужно полить цветы.

– Вы говорите, цветы? – подхватил я. От голоса, которым миссис Паттеридж предостерегала меня от встреч с Деборой Остин, у меня мороз пошел по коже, и я невольно содрогнулся; возможно, этим и было вызвано замечание насчет «прохладного дня». Каким бы жутким ни было откровение касательно Деборы Остин, я все же хотел услышать его. Возможно, в этом я найду наконец ключ к разгадке несчастья, которое постигло моего доброго товарища Крэбба.

– Мы смотрим на цветы, считая их чем-то прекрасным, – сказала Пейшенс Паттеридж спокойно. – На самом же деле они являются не чем иным, как отходами жизнедеятельности растений. Цветы отвратительны. Они – наросты, от которых растения не могут избавиться. Они истощают стебли, они уничтожают жизнь, высасывают ее ради собственной мимолетной красоты – точнее, того, что недальновидные люди считают красотой. Хуже всего то, что избавиться от них самостоятельно растения не… – Ее голос звучал все глуше, и в конце концов я почти перестал различать его. – Но чай можно пить всегда, – сказала она вдруг звонко. – Чай необходимо пить, когда приходят гости.

Видимо, за окном пронесся ветер, который на мгновение разогнал облака и впустил луч солнца в эту чудовищно грязную кухню, потому что на короткий миг все перед моими глазами изменилось. Произошло это внезапно и длилось так недолго, что впоследствии я бы уже не мог поручиться за полную достоверность мной увиденного. И все же это было. Какая-то часть меня, скрытая глубоко внутри под личиной благовоспитанного молодого человека, которым я всегда хотел быть, та самая часть, что была открыта неизведанному и невыразимому, встрепенулась, как будто услышала некий зов. Что-то призывало меня, и я откликался – так я воспринял тот миг, когда солнце ворвалось в жалкое помещение, которое миссис Паттеридж именовала своей «гостиной», и озарило его странным серовато-золотым светом. На стенах – как и в холле – снова выступили картины. Они были покрыты толстым слоем сажи, копоти и жира, и все же теперь я отчетливо видел их. На них были изображены странные существа: шары со вздувающимися и лопающимися нарывами на поверхности, существа, похожие на богомолов, скрученные, как канат; какие-то невыразимые личины с чем-то вроде рачьих клешней, растущих прямо из глазниц… Все это было выписано уверенными резкими мазками с использованием тревожных красок – темно-красных, ядовито-зеленых, замогильно-синих.

Картины эти, созданные, несомненно, каким-то мрачным гением, действительно странным образом напоминали визионерскую живопись Деборы Остин: возможно, общим ощущением того запредельного, что таится за внешним мирным обликом прирученной человеком, подстриженной и укрощенной природы.

Однако продолжалось это откровение совсем недолго. Облако вновь затянуло солнце, и кухня вернулась в прежнее свое убогое состояние. Картины исчезли, как будто их никогда здесь и не было, и лишь раскачивающиеся за окном голые стебли, покрытые шипами, напоминали о том, что в бедной голове миссис Паттеридж, как и в бедной голове Деборы Остин, существует какая-то совершенно отличная от привычной нам картина мира. Мира, где цветы – воплощение зла, зарождающегося в растениях и с неизбежностью убивающего их.

Мне не составило труда выяснить, что с Деборой Остин миссис Паттеридж познакомилась лет пять назад на флористической выставке в Нью-Йорке. У дам, несмотря на разный образ жизни, оказалось много общего: обе любили розы, собирали стихи и картины, посвященные этим цветам, выписывали разные сорта, любительским образом занимались селекцией и даже участвовали в конкурсах садоводов.

Затем произошло нечто, приведшее к разрыву отношений. Переписка и обмен саженцами и опытом прекратились.

– Она слишком далеко зашла, – объяснила миссис Паттеридж. – Мистер Эверилл, я в курсе, что вы написали лживую статью о ее новой выставке. Она имела наглость прислать ее мне в письме. Я прекрасно понимаю, почему вы не могли написать правду. – Она легонько похлопала меня по руке, и я вздрогнул: прикосновение ее ладони было влажным и холодным, как если бы меня коснулась лягушка. – Но вы можете сказать эту правду мне.

– Какую правду?

Ее выпученные глаза смотрели на меня не мигая. Ее рот растянулся в бессмысленной улыбке, она ухмыльнулась и показала на свои мертвые кусты.

– Она ведь понимала, чем на самом деле являются эти цветы?

– Мне подумалось, что миссис Остин сохранила первозданную способность удивляться всему живому и видеть волшебство там, где ботаник увидит лишь обычные элементы строения растения, – сказал я. – В своем роде это сказка – детская сказка для чувствительных натур. Единственное, о чем я умолчал в своем отчете, – это о том, что я нахожу примитивным, отчасти дикарским и в какой-то мере пугающим тот способ передачи впечатлений, который она избрала. Честно говоря, подобное искусство мне претит, однако, не будучи дипломированным знатоком в этой области, я вряд ли мог взять на себя смелость рассуждать о подобных предметах на страницах газеты.

– Ложь! – перебила меня миссис Паттеридж с яростью, какую едва ли можно было ожидать от новоанглийской домохозяйки. Это прозвучало исключительно грубо, и я живо вспомнил о том, что в минуту гнева она не удержала руку и бросила в голову провинившейся кухарки тяжелый предмет. Я приготовился уворачиваться от выпущенных в меня снарядов, а при необходимости и обороняться, решив дорого продать свою жизнь.

Но она неожиданно успокоилась.

– Вы же говорите неправду, мой мальчик, – повторила она мягко, однако от этого вкрадчивого тона мне стало не по себе.

Я пытался найти приличествующий ситуации ответ, но слова застряли у меня в горле. Миссис Паттеридж смотрела на меня неподвижным странным взглядом. Я вспомнил фразу Крэбба о карлике, чьи глаза казались гораздо старше его самого: как будто существу, смотревшему на Крэбба, было всего сорок лет, а глазам его – тысячи. До сих пор в глубине души я продолжал считать, что это лишь поэтическое преувеличение, порожденное чрезмерной фантазией впечатлительной натуры моего собеседника. Однако сейчас я далеко не так твердо был в этом уверен.

Контраст между тем, кем являлась миссис Паттеридж для всего цивилизованного мира, и тем, кем она стала на самом деле в самой глубине своего существа, был разителен. Она как будто заключала внутри себя некоего демона… Невольно пришли мне на ум некоторые намеки, сделанные преподобным Смитом, хотя я был уверен в одном: недалекий ум преподобного Смита никогда не смог бы зайти в своих предположениях дальше старой доброй идеи об «одержимости дьяволом». Ограниченный кругозор среднего обывателя не находил никаких других понятных для себя определений тому явлению, которое вовсе не поддавалось никакому рациональному объяснению.

И все же я был убежден в том, что все гораздо глубже и серьезнее. Я чувствовал себя так, как чувствовал бы себя молодой врач, только что закончивший университет и внезапно обнаруживший странное, ранее неведомое науке заболевание. Никто из старших коллег с подобным никогда не сталкивался и уж конечно не склонен считать это чем-то серьезным. Молодому врачу-новичку, разумеется, хотелось бы верить более опытным докторам и успокоиться, но какой-то червь подтачивает его изнутри и гложет беспокойством, не позволяя спать по ночам и заставляя вновь и вновь перепроверять результаты анализов. Он видит определенные симптомы, но не может подобрать для них названия. В глубине души он понимает, что столкнулся с чем-то ужасным – с чем-то, для чего не существует лекарства… И понимает: когда все выйдет наружу, будет уже слишком поздно.

Вот что я испытывал в те минуты, пока миссис Паттеридж смотрела на меня своими древними глазами, видевшими, казалось, то, что не видел ни один человек на Земле, – потому что тогда, когда «это» происходило, на Земле еще не существовало человечества.

Действительно ли ею завладел дьявол или какой-то древний демон, как считал преподобный Смит? Были ли это некие существа, обладавшие коллективным разумом, как уверял Тернавайт Крэбб? Или же это некие «души цветов» с картин Деборы Остин? Или речь и вовсе идет о «запредельном», о котором пытался писать Майкл Коннолли Райт? Каждый из тех, кто так или иначе столкнулся с этим непознаваемым, скрывающимся среди обычных людей, отыскал для себя какое-то собственное объяснение, какой-то приемлемый для рассудка способ истолковать то, чему нет истолкования. Но, нужно сказать, никто из них не подобрался к этому явлению ближе, чем Крэбб, и теперь я мог оценить мужество моего коллеги, который действительно взглянул правде в глаза – в самом прямом смысле слова – и при этом сохранил рассудок.

Тревога, что нарастала внутри меня, в какой-то момент стала непереносимой. Пренебрегая всеми правилами приличия, я вскочил и бросился бежать. Это ни в малейшей степени не удивило миссис Паттеридж. Она продолжала хлебать свое пойло, которое именовала чаем, и даже не посмотрела мне вслед. Какое-то время мне казалось, что она будет преследовать меня, и пока я бежал по дорожке к калитке, мне постоянно чудилось, будто чья-то рука вот-вот схватит меня за плечо и остановит. Но как ни странно, ничего подобного не произошло. Единственным, что до меня донеслось, был тихий смешок. Этот смешок прозвучал прямо над моим ухом. Мне даже показалось, что я ощущаю чье-то теплое дыхание. Но когда я повернулся в ту сторону, то никого не заметил, поэтому решил, что смеялась надо мной миссис Паттеридж, а дыхание мне просто почудилось.

Писать о своем визите для газеты я не стал. Хотя история сама по себе изрядно щекотала нервы, а читатели, как известно, любят все ужасное и шокирующее, если оно безопасно лично для них и подано в подобающей упаковке, я не решился рассказывать об этом никому даже в обычной беседе. «Добрейшему Баррингтону» я изобразил свою поездку как абсолютно бессмысленную – «вояж в логово благопристойности, добродетели и скуки» – и некоторое время после своего возвращения усердно строчил безликие заметки о погоде, распродажах и «разном», подписываясь инициалами Э. Б.

Затем внезапно мне принесли телеграмму, которая, можно сказать, полностью изменила мою жизнь и превратила ее в кошмар.

«Они близко, – говорилось в телеграмме. – Они уже проникли в мое сознание. Не могу уехать, не могу ничего изменить. При встрече спросите, какое колье было в тот день на леди Брустер. Т. К. Драммонд-Корнерс, на берегу». Телеграмма, несомненно, была от моего бывшего коллеги Джона Тернавайта Крэбба и, судя по всему, свидетельствовала о крайне плачевном состоянии его духа. И хотя мы лишь один раз говорили по душам – в тот день в баре, – я, надо полагать, был единственным, кто во всем мире был в состоянии понять, о чем шла речь в этой бессвязной телеграмме, отправленной отчаявшимся человеком.

Получить в редакции отпуск не составило труда: я попросту сообщил боссу, что вышел на след Крэбба и намерен вернуть сбившегося с пути ягненка обратно в стадо. Это вызвало у Баррингтона приступ неконтролируемого восторга, он даже хлопнул меня по плечу и назвал «мой мальчик». Я довольно успешно проглотил угрызения совести, ибо совершенно не был уверен в том, что сбившийся с пути ягненок захочет – или сможет – куда-либо возвратиться. Но сейчас первейшую свою задачу я видел в том, чтобы попытаться хоть как-то помочь Крэббу.

Я выехал на следующее утро. Мне предстояло сделать две пересадки, поскольку прямых поездов до этого захолустья попросту не существовало. С каждой пересадкой вагоны становились все менее комфортабельными, а публика – все более грязной и шумной. До Драммонд-Корнерс ходил маленький состав по узкоколейке, которая осталась здесь, возможно, еще со времен горных разработок. Вагонов было всего два, и народу в них набилось «под завязку», как выражаются здешние. Все они жевали, курили, ругались, вставали и садились, роняли и подбирали истоптанные газеты, даже пытались затевать драки, несмотря на тесноту. Я сжался в углу, стараясь быть незаметным, но, конечно, этим еще больше обращал на себя внимание, и меня то и дело толкали локтями, отпускали замечания в мой адрес и даже натягивали мою кепку мне глубоко на глаза.

Все это длилось два часа, пока поезд медленно тащился в ущелье, прорубленном в густой лесной чаще, останавливаясь у каждого перрона, чаще всего представлявшего собой дощатый настил. Никаких объявлений не делалось, названий у этих перронов тоже не было, поэтому я сильно нервничал, боясь пропустить свою остановку. По часам я рассчитал приблизительное время прибытия; когда оно наступило, выяснилось, что я напрасно переживал: на маленькой убогой платформе красовалось написанное краской на фанерном листе название «Драммонд-Корнерс». Видимо, это было одно из самых больших поселений на пути следования нашего поезда. Я с облегчением выбрался из духоты вагона и очутился посреди чарующего леса.

Первобытная чаща окружала меня, обволакивала свежими ароматами. Освободившись от тягостного человеческого общества, я почувствовал себя в первозданном раю. Но это ощущение длилось недолго, и вскоре на смену ему пришла тревога. Здесь она была даже сильнее, чем в доме миссис Паттеридж, поскольку невозможно было понять, что именно ее вызывает. Поблизости не было ни одного человека – ни одного существа, которое можно было бы назвать разумным. В чаще, несомненно, скрывались олени, может быть, лисы и волки, но тревога моя никак не могла быть связана с этим совершенно естественным обстоятельством.

В попытках разобраться в своих чувствах я остановился и внимательно прислушался к себе. С детства я привык разбираться в себе самым нехитрым способом: я задаю себе вопросы, перебирая обстоятельства одно за другим, и, когда добираюсь до того, что причиняет мне душевное беспокойство, мои нервы мгновенно реагируют. Вот и сейчас я начал анализировать свое состояние. Что меня тревожит? Недостаток средств – а я, несомненно, окажусь, по энергичному выражению газетчиков, «на мели», если потеряю работу? Я покачал головой – нет, это обычная человеческая забота о завтрашнем дне, в ней нет ничего такого, что не давало бы спать по ночам. Несколько неоконченных рассказов, за которые я взялся, надеясь все-таки сделаться писателем, но так и не смог довести даже до кульминации? Нет, и это было самым нормальным делом. Рано или поздно я сожгу их в печке или допишу, а вероятнее всего – перепишу заново, мне всего лишь не хватает еще умений. Не придется ли мне столкнуться с тем фактом, что Крэбб опустился, перестал быть тем остроумным, элегантным, одаренным молодым человеком, которым я восхищался? Я допускал эту мысль, поскольку невозможно жить в такой глуши и не утратить хотя бы часть своего лоска.

Но и это не было тем, что глодало меня и не позволяло дышать полной грудью. Здесь, в этой чаще, таилось нечто невыразимое. Может быть, те самые цветы, которые содержали в себе одновременно и мучение, и гибель для породивших их стеблей. Или то, о чем пытался сказать – впрочем, безуспешно – поэт в своем странном стихотворном сборнике. Какие-то намеки на близость запредельного – вот что меня мучило, и я поневоле вздрогнул и сжался, стоило лишь мимоходом об этом подумать.

У этого не было названия. Человеческий разум не мог подобрать слов, чтобы описать те силы, что подобрались ко мне совсем близко. Я еще раз мысленно повторил про себя текст телеграммы, которую получил от Крэбба (я перечитал ее столько раз, что выучил наизусть): «Они близко. Они уже проникли в мое сознание. Не могу уехать, не могу ничего изменить».

Чего он ждал от моего визита? Что я смогу изменить то, что не в силах изменить он сам? Возможно, он попал в своего рода ловушку, когда человек ходит по кругу в лабиринте, не в силах выбраться, и постоянно повторяет один и тот же путь, не догадываясь свернуть на другую тропинку? Я читал о подобных историях: однажды двое молодых людей таким же образом заплутали в лабиринте и провели там целых два дня, прежде чем служители парка обнаружили их, совершенно обессилевших и отчаявшихся найти путь к спасению. Никто не мог понять, как такое вышло. Единственное разумное объяснение всей этой истории дал врач-психиатр: он считал, что у людей, очутившихся в совершенно непонятной ситуации, отключается способность критически анализировать действительность – и они начинают ходить по кругу, как это случается с некоторыми животными, утратившими умение ориентироваться. Я не исключал, что Крэбб переживал то же самое, что и эти двое несчастных из лабиринта. Будучи человеком разумным и волевым, он, по всей видимости, трезво смотрел на свою ситуацию и счел возможным попросить меня о помощи. Таким образом, мне отводилась роль служителя, способного взять Крэбба за руку и вывести из ловушки в большой мир.

Собравшись с духом, я сошел с перрона на тропинку и зашагал в сторону поселка. Это была единственная натоптанная тропа, которая свидетельствовала о близости людского поселения, поэтому я не боялся сбиться с дороги. Вокруг росла трава выше человеческого роста, между стеблями поблескивала вода – там было болото, а за болотцем сразу же начиналась непроходимая чаща. Между стволами высоких деревьев были навалены ветки и упавшие деревца, поверх которых выросли кустарники. Все эти ветви сплетались между собой, образуя барьер, который невозможно преодолеть никакому существу. Высоко, под самыми облаками, раскачивались вершины, и ветер кричал пронзительным, жалобным голосом. Я уверял себя в том, что это всего лишь ветер, хотя то и дело мне начинали слышаться слова, произнесенные на невероятном языке – языке, которого определенно не существует в нашем мире. Я не знал, что они могут означать, я даже не был уверен в том, что это действительно какие-то слова, образующие связную речь, и тем не менее не мог отделаться от чувства, что некто пытается сообщить мне что-то важное, что-то, чего я никогда не пойму. Есть вещи, которые человек понять не в силах, как бы он ни старался. Вообще, в сущности, величие человеческого разума, так превознесенное в восемнадцатом веке, похоже, сильно преувеличено. Физически я мал и слаб – если сравнивать меня с этим лесом, и с этим фактом я смирился очень давно. Человек – пылинка посреди океана, пустыни или лесного массива, да и в большом городе он тоже незначительная величина. Однако я привык считать свой разум способным охватить огромные величины и расстояния: я мог понять и океан, и пустыню, и чащобу, и Нью-Йорк, рассудок человека достаточно велик и может простираться на большие расстояния, он вмещает в себя огромные величины, числа больше миллиона – и так далее.

Но сейчас мой разум как будто натолкнулся на некий барьер, на нечто, чему не было ни названия, ни объяснения, это невозможно было ни сосчитать, ни определить какими-либо словами. Ничто из того, чем владеет человеческий ум, не подходило для осознания того невыразимого, что таилось в лесной чаще.

В какой-то мере это было похоже на то, что раздавалось в мертвом саду миссис Паттеридж, но умноженное тысячекратно. Я перестал вслушиваться и всматриваться и сосредоточился на тропинке. Я был уверен, что запредельное на какой-то миг соприкоснулось со мной разумом – и в то время, как я мысленно ощупывал его, оно тоже, в свою очередь, мысленно ощупывало меня. И самым безопасным было попросту отключить мысли – насколько это возможно – и смотреть себе под ноги, считая шаги. Я почти физически ощутил, как незримые щупальца отдернулись от моего мозга… мне стало легче – ненадолго.

Вскоре передо мной открылся поселок. Это было небольшое, унылое поселение с островерхой церковью в центре. Я был удивлен, увидев в этой глуши столь характерное для Новой Англии строение. На миг я даже подумал, что мне почудилось, но звук колокола, донесшийся до меня в тот же миг, развеял сомнения. Церковь как будто хотела мне возразить, когда я усомнился в ее существовании, и подала голос, едва я ступил на территорию Драммонд-Корнерс.

Итак, я был на месте. Осталось только понять, что означает «на берегу», как подписал Крэбб свою телеграмму. Несомненно, это указание на местоположение его дома. Но что за «берег» мог быть здесь, посреди лесной чащи?

Мои сомнения разрешились довольно быстро, когда дорога пошла под уклон и вывела меня к заросшему осокой озеру, простиравшемуся, как и болотце, которое я уже наблюдал, пока шел от железной дороги, до непроходимой чащи. Небольшой дом, возведенный, судя по некоторым деталям, в частности веерообразному окну, расположенному прямо над входной дверью, не позднее середины прошлого столетия, стал обиталищем моего друга, запертого здесь, как в клетке.

Пока я шел по поселку, мне не встретилась ни одна живая душа, что показалось странным. Здесь не было даже кошек и собак. Только колокол на церкви мерно гудел в такт моим шагам – впрочем, это, разумеется, было лишь иллюзией, порожденной моим чрезмерно развитым воображением и напряженными нервами. Стоило мне поравняться с церковью и бросить взгляд на ее островерхую крышу, как всякие звуки умолкли. И когда я быстро зашагал дальше, я не слышал больше ничего, кроме шороха гравия под моими ботинками.

Стены дома на берегу были выкрашены в красный цвет, словно это был не жилой дом, а сарай. Они отражались в озерном зеркале фрагментами – там, где осока оставляла воду открытой, – и от этого казалось, будто в озере кто-то разбросал красные цветы.

Я поневоле вздрогнул, вспомнив о цветах на картинах Деборы Остин, – и почти мгновенно то самое невыразимое, что притаилось в лесной чаще, вновь коснулось моего сознания. Это прикосновение вызвало почти физическую боль и смешанное с болью отвращение. Как будто нечто абсолютно чуждое человеческому сознанию настойчиво пыталось проникнуть в мои мысли и завладеть ими. Я тряхнул головой, решив не поддаваться наваждению, и поднял руку, чтобы постучать в дверь. Но не успел я даже коснуться двери, как она распахнулась. На пороге стоял Крэбб – он выглядел поздоровевшим, его кожа стала загорелой, рукава клетчатой рубашки были закатаны.

– Крэбб, дружище! – сказал я, стараясь выглядеть непринужденно. – Да вы тут процветаете. А я подумал было, что вам нужна помощь, и примчался при первой же возможности.

– А! – произнес он отрывисто. Он странно, тяжело дышал, что как-то не вязалось с его бодрым видом. Глаза его бегали, словно он никак не мог определить, откуда доносится мой голос и в какую сторону ему следует смотреть. – Вы приехали.

– При первой же возможности, – повторил я.

– Угощу вас чаем, – сказал Крэбб. – Гостей нужно угощать чаем. И… Как вам понравилась погода?

Что-то в его манере общаться вдруг неприятно напомнило мне Пейшенс Паттеридж, и я насторожился.

– Довольно странно, что вы поселились на берегу озера, – заметил я, проходя вслед за ним в дом и беглым взглядом окидывая стены. Они были выкрашены свежей краской – ни следа запустения или неряшливости. Даже живя в подобной глуши и совершенно очевидно занимаясь физическим трудом, Крэбб не позволял себе опуститься.

– Что же, по-вашему, такого странного в том, что я живу на берегу озера? – улыбнулся он.

Я никогда раньше не видел у него такой широкой открытой улыбки и решил считать ее признаком поправившегося самочувствия и следствием близости к природе.

– Насколько я помню, в Нью-Йорке вас преследовал отвратительный запах гниющей рыбы, – пояснил я. – Поэтому было бы логично предположить, что вы станете избегать близости какого-либо водоема.

– А, – отозвался он неопределенно. – Однако это было в Нью-Йорке. Когда я переехал сюда, ситуация полностью изменилась. Здесь никакой гниющей рыбы. Никакого дурного запаха.

При этом, как я заметил, ноздри его чуть-чуть раздулись, как будто он принюхивался к чему-то.

Спустя мгновение он подтвердил мои худшие опасения, прибавив:

– И кстати, что вы нашли такого неприятного в запахе гниющей рыбы? Это совершенно естественный запах, порождение Матери-Природы, а все, что исходит от нее, естественно и не может вызывать отвращения у разумного человека.

– Обычно людям этот запах не нравится, только и всего, – коротко ответил я.

– А, – протянул он и внезапно произнес: – Нужно выпить чаю.

Это выглядело так, словно кто-то внезапно напомнил ему о том, как следует принимать гостей. Я не стал акцентировать на этом внимание в надежде, что некая внешняя воля еще не полностью завладела сознанием и поведением моего друга. А в том, что воля эта существовала и уже оказала существенное влияние на такие слабые натуры, как Дебора Остин или миссис Паттеридж, я больше не сомневался. Возможно, Крэббу удалось еще сохранить остатки своей личности, но полной уверенности у меня не было. Более того, с каждой минутой надежда вернуть моего друга таяла.

Я решил делать все в точности так, как он говорит, не возражая и по возможности не возбуждая подозрений.

Мы прошли в небольшую комнату на первом этаже и устроились за столиком возле окна, выходящего на лес. Я смотрел, как качаются деревья – в отдалении и все-таки довольно близко. Тревожаще близко – я не мог подобрать разумное объяснение этому явлению, и все же дело обстояло именно так.

– Пока я шел к вам, по дороге через поселок я не встретил ни одного человека, – заговорил я.

– Все на какой-нибудь работе, – объяснил, улыбаясь, Крэбб. – Не ожидаете же вы, что посреди рабочего дня они станут шататься без дела? Это не город, черт побери, – ругательство прозвучало механически, снова вызвав подозрение в том, что Крэбб следует какому-то заученному шаблону. – Если в деревне не работать, то можно и с голоду помереть. Вот я ждал вас, поэтому и был дома. Иначе я тоже отправился бы в лес рубить дрова или заготавливать еду.

– Откуда же вам стало известно, что я приеду именно сегодня? – удивился я.

– Но вы же приехали сегодня, – улыбнулся он. – На самом деле я ждал вас каждый день. Вот и все объяснение. Да, – повторил он задумчиво. – Вот и все объяснение.

– Поселок производит приятное впечатление, – заговорил я, стараясь разузнать о Драммонд-Корнерс побольше.

– Разве? – Крэбб прищурился. – Большинство обитателей клоаки под названием Нью-Йорк сочли бы его унылым захолустьем. Но вы, как я вижу, не такой. Вы отличаетесь от них. Ваш разум открыт.

– Когда я подходил к вашему дому, звонил колокол, – продолжал я. – Однако я не заметил ни священника, ни прихожан…

– Колокол? – Крэбб покачал головой. – Нет, вам показалось. Не звонил. Все на работе.

Я вдруг обратил внимание на то, что мы так и не выпили чаю. Крэбб пригласил меня за стол, упомянул – как и Пейшенс Паттеридж – о том, что гостям необходимо подавать чай, но тем и ограничился.

Неожиданно я спросил:

– Какое колье было на леди Брустер в тот день?

Он посмотрел мне прямо в глаза. Я содрогнулся: это был взгляд совершенно чуждого существа. Он смотрел не как незнакомый человек, но как некое существо, которое вовсе не является человеком. Оно не просто не понимало людей – оно и не стремилось их понять. У него были какие-то иные цели… цели, которые, в свою очередь, оставались непостижимыми для человеческого разума. Больше у меня не было в этом никаких сомнений.

– Что? – переспросил он и моргнул.

Я отвел взгляд.

– Колье на леди Брустер, – я выделил голосом слово «колье». – Какое оно было?

– А, – небрежно сказал он, – колье. Совсем обычное. С драгоценными камнями. Блестящими камнями.

– С какими именно? – настаивал я.

– Не помню… Разве это важно? Красивое колье. Что вы впились в это колье, как пиявка… Далось оно вам. Даже странно. Мы давно не виделись, а вы пристаете с такой ерундой.

Я отвернулся, уставившись в окно. Существо, которое сидело рядом со мной, лишь внешней оболочкой оставалось моим бывшим коллегой Крэббом, но по сути представляло собой нечто иное. Крэбб еще владел своим сознанием, когда отправлял телеграмму, и у него хватило сообразительности передать мне условную фразу, по которой я смогу определить, кто находится передо мной – настоящий ли Крэбб или нечто непонятное, лишь притворяющееся им.

Я перевел разговор на другое, но беседа определенно не клеилась. Тот, кто выдавал себя за Крэбба, едва ли был способен поддерживать связный разговор, он лишь повторял за мной отдельные фразы, добавляя к ним слово-другое. С каждой минутой на душе становилось все тягостнее. Наконец я сказал, что сам подогрею чай, и отправился на кухню. Мой собеседник даже не шевельнулся, он продолжал апатично сидеть за столом и смотреть в одну точку.

На кухне, довольно чистой и аскетичной, я обнаружил чайник, налил себе в кружку кипятка и вернулся обратно в комнату. Крэбб даже не пошевелился, когда я вошел.

– Вы не собираетесь вновь приступить к работе? – осведомился я. – Баррингтон просил передать, что с удовольствием примет вас обратно.

Вместо ответа существо, выдававшее себя за Крэбба, вдруг поднялось, подошло ко мне, наклонило голову и тщательно обнюхало мои волосы и шею. Я отчетливо слышал его дыхание. Он глубоко втягивал в себя воздух, раздувая ноздри, и шумно сопел. Меня охватило оцепенение, я не мог пошевелиться. Чувство, которое я испытывал, было гораздо сильнее страха – и оно, несомненно, было гораздо более древним, ибо не было окрашено никакой человеческой эмоцией. К страху, как нетрудно заметить, всегда примешивается что-то еще – любопытство, омерзение, ненависть… Даже охваченный ужасом человек все-таки остается человеком, существом разумным и мыслящим, неспособным в единый миг избавиться от всех многовековых напластований культуры. Как бы сильно он ни был напуган, он все-таки сохраняет способность анализировать происходящее и каким-то образом на него реагировать. Однако сейчас я находился во власти совершенно иного ощущения, которое я называю страхом лишь за неимением более точного определения.

Что-то поднималось в моей душе из неописуемо древних глубин, давным-давно позабытых человечеством. Я ощущал своего рода атавистический ужас, который испытывал, видимо, наш пещерный предок, когда сталкивался с каким-то жутким явлением, которому не находилось никаких объяснений в его примитивном мире. Первобытный человек видел в этом непостижимую волю богов и духов – незримых, но явственно ощутимых. В силу своего воспитания я был лишен даже этого слабого утешения: я не верил ни в тех, ни в других… И хотя мой мир был неизмеримо более сложен, при столкновении с древним ужасом я оказался столь же беспомощен и точно так же парализован, как и какой-нибудь пещерный житель, едва лишь научившийся ходить прямо и изготавливать примитивные орудия труда.

У меня заледенели кончики пальцев – признак того, что кровь к ним не поступала. Я предпринимал огромные усилия – со стороны совершенно не заметные, – чтобы стряхнуть с себя это оцепенение и как-то пошевелиться. Но в то же время мне казалось, что, если я совершу хотя бы незначительное движение, произойдет катастрофа: то огромное, древнее, что нависает сейчас надо мной, попросту сломает мне шею.

Неожиданно Крэбб отошел и как ни в чем не бывало уселся на прежнее место.

– Никакой гнилой рыбы, – сказал он, облизнув губы.

Я перевел дыхание.

Мой собеседник вдруг судорожно вздохнул и уронил голову на стол. Это, как и все остальное, также произошло абсолютно внезапно.

Я наблюдал за ним, не двигаясь с места. Я по-прежнему считал, что чем меньше я действую, тем безопаснее для меня… и возможно, для Крэбба, если его еще можно спасти. Крэбб широко раскрыл рот и захрипел, как умирающий. Его руки тряслись так сильно, что стучали о стол – звук, похожий на тот, что издают крупные градины, попадая на черепичную крышу. Потом он ненадолго затих, и вдруг до меня донесся еле слышный шепот:

– Жемчужное…

– Что? – Я насторожился.

– На ней было жемчужное ожерелье… Девять крупных жемчужин…

– Крэбб, дружище! – Я подскочил. Тот атавистический ужас, что только что оледенил мои конечности, мгновенно исчез, растворился как не бывало. О нем напоминала только слабость, которую я до сих пор испытывал: сильные моральные потрясения никогда не проходят для меня даром, я могу даже заболеть и пару дней пролежать с температурой.

– Не знаю, надолго ли я смогу освободиться от… этого, – быстро проговорил Крэбб тихим хриплым голосом.

Я подошел к нему и подал ему кружку с кипятком.

– Выпейте, вам полегчает.

Он сделал несколько жадных глотков.

– Я ведь и уехал именно потому, что пытался избавиться от этого… но стало только хуже. Они здесь повсюду. Думаю, это они как раз и привели меня сюда.

– Да уж, – хмыкнул я. – Ни один нормальный человек не выбрал бы подобное место для жилья.

Он не стал тратить время на обиды, хотя мое замечание, честно сказать, отдавало бестактностью.

– Существуют особенно восприимчивые натуры, – продолжал он. – Полагаю, в основном они оказываются жертвами этого… этих… – Он судорожно глотнул. – Ничем другим я не могу объяснить, почему столь разные люди оказались подвержены их влиянию. Поэт, художница…

– Но как сюда вписывается миссис Паттеридж? Она не производила впечатление тонкой артистической натуры.

– Видимо, сказались занятия садоводством, близость к природе… Никому ведь не известно, Эверилл, какова на самом деле натура этой женщины. Многие из женщин абсолютно скрытны и никогда до конца не проявляют себя. И если не происходит какого-то шокирующего события, они до конца жизни остаются непознанными. Какой-нибудь человек может жить рядом с такой скрытной личностью и даже не догадываться, на что она на самом деле способна… Привычка к самоанализу нечасто встречается среди людей, подобных миссис Паттеридж, поэтому они могут сами себя толком не знать. Я лишь надеялся на то, что вы обладаете достаточно трезвым сознанием…

– Хотите сказать, что у меня недостаточно развито воображение? – Я попытался улыбнуться и добавить немного непринужденности в наш напряженный разговор.

– Я знаю, что хочу сказать, – впервые за время разговора Крэбб проявил признаки нетерпения и даже раздражения. – Вы молоды, честолюбивы и недостаточно развиты творчески. Все это говорило в вашу пользу при выборе конфидента. Но я никак не ожидал, что вы тоже окажетесь подвержены их воздействию. Возможно, в этом есть и моя вина. Если бы я тогда не рассказал вам в баре обо всем, что произошло со мной в тот роковой день, вы бы сейчас спокойно работали в газете, строчили никому не нужные статейки, считали, что делаете важное дело и даже – о мой бог! – выполняете некую миссию… А потом, в сорок лет, написали бы свой первый рассказ о чем-нибудь захватывающем, о чем-то, что являлось вам в мечтах, но никогда не было воплощено в реальность. Это была бы спокойная и достойная жизнь, но теперь… Боюсь, друг мой, и для вас, как и для меня, все кончено.

– Как я могу вам помочь? – быстро спросил я, видя, как он мучительно дергает углом рта, очевидно сражаясь за свой разум с существами, которые пытаются вновь его захватить.

– Отсюда нет выхода, – повторил он слова, написанные в телеграмме. – Я пытался уйти, но не сумел. Возможно, вы даже рискнете меня вытащить. Но надо быть осторожными. Они следят. Они повсюду.

– Это другие жители Драммонд-Корнерс? – уточнил я.

– Другие жители? И да, и… нет. Не только в поселке. В лесу тоже. По всей округе. Вы разве не слышали их голоса? Они говорят… они твердят несколько слов на своем нечеловеческом языке. Эти слова постоянно звучат у меня в мозгу, как будто там бьют в колокол… Это больно, Эверилл! Не допускайте, чтобы они…

Он замолчал, пожевал губами и затем произнес:

– Может быть, вы хотите еще чаю?

Я понял, что человек, с которым я только что разговаривал, опять исчез.

Я выразил полное согласие с тем, что необходимо выпить чаю, после чего так же пассивно согласился остаться на ночлег. Мне требовалось время, чтобы осмотреться и хорошенько все обдумать. Но у меня было слишком мало сведений, поэтому стоило также понаблюдать за происходящим. Скоро жители Драммонд-Корнерс вернутся в поселок. Крэбб сообщил об этом немного нервным тоном – было похоже, что он побаивается их возвращения или, во всяком случае, по какой-то причине в их присутствии чувствует себя неуверенно.

Я сказал, что хотел бы познакомиться с ними, но он побелел как полотно и схватил меня за руку, сжав ее так сильно, что у меня едва не потекла кровь из-под ногтей.

– Вы не должны попадаться им на глаза! – резко произнес он.

Я с трудом высвободил руку. На моей ладони остались глубокие следы его ногтей.

– Почему? – спросил я.

Вместо ответа он подошел к окну и хотел было задернуть шторы, но отшатнулся и вскрикнул:

– Они уже здесь!

Я осторожно выглянул в окно – оно выходило, в отличие от того, где стоял наш столик, – на озеро. Осока гнулась под ветром – наклонялась и распрямлялась вся одновременно, словно повинуясь движению руки какого-то незримого дирижера. Точно так же в лесу качались и ветки деревьев. Мне это показалось странным еще тогда, но, честно признать, я мало знаю о жизни природы – может быть, для крупного лесного массива такое естественно? Однако что-то запрятанное глубоко внутри меня – может быть, тот самый первобытный предок, о котором я уже вспоминал, – отрицало саму такую возможность. В том, как «вела» себя природа этих мест, было нечто искусственное.

Крэбб хотел оттолкнуть меня от окна, но внезапно остановился: он понял, что уже слишком поздно… Вздувшиеся под ветром огромные пузыри набухали на поверхности озера. Они приближались, расталкивая осоку, так стремительно, что их можно было принять за какие-то аппараты, снабженные двигателями. Однако никаких двигателей или шума моторов я не заметил: они неслись по воде совершенно бесшумно.

Внутри каждого пузыря – я видел это совершенно отчетливо – клубился дым или нечто вроде пара, и там, еле различимые, шевелились какие-то скрученные существа. Иногда их конечности, похожие на щупальца осьминога, плотно прижимались к пузырям, и тогда можно было видеть пульсирующие присоски, а затем отдергивались и снова исчезали в дыму.

Я перевел взгляд на Крэбба в надежде, что он даст хоть какое-то объяснение происходящему или хотя бы проявит какую-либо эмоцию. Но Крэбб смотрел на происходящее безучастно – как будто созерцал зрелище давно ему привычное и, более того, вполне естественное. Внезапно он вздрогнул всем телом и прошептал:

– Эверилл, бегите!..

– Я не уйду без вас! – отвечал я. – Я приехал за вами, и мы уйдем вместе.

Это был самый безумный поступок из всех, что я совершал в своей жизни. Я схватил Крэбба за руку и вместе с ним выскочил из дома.

– Я знаю короткий путь! – задыхаясь произнес он, но я отрицательно покачал головой:

– Полагаю, вы уже пытались спастись этим коротким путем, и у вас ничего не вышло. Мы пойдем по дороге.

Он не стал возражать, и мы побежали по центральной улице, мимо той самой церкви, где не было ни прихожан, ни священника. Когда мы приближались к островерхой крыше, Крэбб вдруг замедлил шаги, его лицо вновь покрылось потом, и он с ужасом взглянул вверх. Я проследил за его взглядом – мне почудилось, будто в маленьком оконце наверху мелькнуло чье-то лицо… Точнее говоря, я бы не поручился за то, что это именно лицо – наверху находилось светлое пятно, которое двигалось, останавливалось, исчезало и возникало вновь, – и вместе с тем меня не оставляло чувство, что я нахожусь под прицелом чьего-то внимательного взгляда.

Стоило мне об этом подумать, как вновь зазвонил колокол. Мы побежали что было сил: от страха ноги у меня подгибались, и мне казалось, что земля вот-вот бросится на меня – и поглотит. На самом деле я постоянно спотыкался под этими пристальными нечеловеческими взорами. Колокол гремел и гремел, к этому звуку присоединился шум деревьев под ветром – только так я и понял, что мы выбрались из поселка и сейчас бежим по дороге через лес. Теперь я совершенно отчетливо слышал слова нечеловеческого языка, звучащие в этом шуме. Ветер твердил их, словно заклятье, которое должно было остановить нас и заставить остаться в этой земле навсегда. Я больше не мог заставить себя не слушать эту повторяющуюся фразу, она проникла в мой мозг и, если можно так выразиться, пропитала собой мое сознание.

Крэбб бежал все медленнее, мне приходилось его тащить. Наконец он остановился, и казалось, что никакая сила не в состоянии стронуть его с места.

– Дальше я не пойду, – с трудом шевеля губами, произнес он. – С моей стороны было чистейшим эгоизмом звать вас сюда. Эверилл… Эти существа видели вас. Берегитесь! Они не оставят вас в покое. Но, быть может, вы еще найдете способ…

Он махнул мне рукой, не в силах продолжать.

Я увидел, как прямо посреди дороги вздулся пузырь. Он был полупрозрачным – как и те, что подплывали к нам по озеру. Я вспомнил, что здесь везде заболоченные участки. Я сделал еще несколько шагов – и успел увидеть, как чудовищный пузырь поглотил Крэбба, втянув его внутрь. Несколько раз лицо Крэбба, искаженное полупрозрачной сферой, прижималось к внутренней поверхности пузыря, потом дымом заволокло все пространство внутри, и мой друг исчез.

Я побежал, насколько у меня хватало сил, стараясь отключить все мысли и вытолкнуть из своего сознания эти чужие, назойливо повторяющие одну и ту же фразу голоса…

Я вернулся в Нью-Йорк через несколько дней, совершенно измученный этим путешествием. Все было утомительно; должно быть, я уже был отчасти болен, когда садился в поезд, и даже постепенное возвращение к цивилизации не могло пробиться к моему затуманенному сознанию. За окном вагона мелькали аккуратные домики, затем впереди начали вырисовываться небоскребы, поезд медленно входил в здание вокзала.

Едва я сошел с платформы, как какой-то сильный тошнотворный запах ударил мне в нос. Сперва я решил было, что после чистого воздуха сельской местности вонь большого города воспринимается особенно остро, но вскоре понял, что обманываю сам себя. В происхождении этого отвратительного запаха невозможно было обмануться: так несет тухлой рыбой. Весь город был пропитан этой омерзительной вонью, она исходила от автомобилей, от хорошо одетых людей на улицах, даже от стен домов.

Я с трудом добрался до комнаты, которую снимал в те дни, не раздеваясь упал в постель и проспал, надо полагать, больше суток.

Меня разбудило вторжение Баррингтона. Сам главный редактор собственной персоной ввалился ко мне, одолжив ключ у домохозяина, и настойчиво принялся меня будить, для чего предлагал мне воду, прикладывал на мой лоб смоченный той же водой нечистый носовой платок, тряс меня за плечо и громогласно рокотал, заполняя звуком своего голоса все помещение:

– Как же вы так раскисли, Эверилл! В вашем-то возрасте! От вас, милый мой, должны исходить бодрость и инициатива, а вы распространяете какие-то ужасные стариковские флюиды болезненности и уныния. Это никуда не годится, слышите вы? Как, добрались до Крэбба? Что он сказал?

– Крэбб… – с трудом пробормотал я, и впечатления нескольких недавних дней обрушились на мое воспаленное сознание, причиняя почти физическую боль. – Нет, его больше нет… Он не вернется, я хочу сказать. Он… решил остаться в глуши.

Баррингтон всплеснул руками, и рыбная вонь, исходившая от его крупного тела, сделалась нестерпимой. Я поморщился, чего он не заметил.

– Он как-то объяснил свое идиотское решение? – резко спросил Баррингтон.

– Он… Если вы не возражаете, сэр… Я бы хотел остаться один… – Я слабо понимал, что именно лепечет мой язык. Мне просто хотелось, чтобы он ушел и перестал донимать меня расспросами.

Выдержав паузу, Баррингтон с силой ударил себя по коленям.

– Что ж! – произнес он, поднимаясь. – Вижу, вы все еще нездоровы, Эверилл. Советую заняться своим самочувствием, и как можно быстрее. Такие вещи нельзя затягивать… Знаете, – прибавил он добродушно, – я мог бы порекомендовать вас моему тестю, он довольно известный психиатр и с вас, как с моего сотрудника, взял бы недорого…

– Благодарю вас, – выговорил я, насилу заставив себя как-то отреагировать на это в сущности любезное предложение.

Когда Баррингтон ушел, я с некоторым облегчением перевел дыхание. Я сел в постели и оглядел свою комнату. Она была такой же, какой я ее оставил: с почти аскетичным убранством; если не считать какой-то картинки на стене, чисто прибранная – с тонким слоем пыли, налетевшей за время моего отсутствия, но и только. Десяток книг стояли на грубо сколоченной книжной полке, на столе рядом с пачкой чистой бумаги размещалась накрытая дерматином пишущая машинка. Но что-то было в комнате не так. Было в ней нечто, вызывающее мое беспокойство. Я поступил как обычно: закрыл глаза и начал перебирать в мыслях последние впечатления от увиденного. Пишущая машинка? (К ней первой как к моему главнейшему орудию труда обратились мои мысли.) Нет, с ней все в порядке. Пыль на подоконнике? Может быть, платок, который Баррингтон забыл на табурете возле моей кровати? Платку я уделил особое внимание, поскольку это был предмет, чуждый моей комнате… но нет, мысль о нем не вызвала у меня отрицательных или тяжелых эмоций.

Я снова открыл глаза – и вдруг содрогнулся и заледенел внутри.

Дело было в картине. Обычно я не обращал на нее внимания – обычная грубая мазня из тех, что нравятся владельцам меблированных комнат: они покупают их по дешевке для создания «культурной атмосферы». Я так привык к ней, что не обращал внимания на ее сюжет. Между тем картина изображала огромный букет, поставленный в вазу. Ваза находилась то ли на столе, то ли на табурете – это было неясно, поскольку тонуло в полумраке. Высвечивалась только белая кружевная салфетка, подложенная под саму вазу.

Цветы с их огромными махровыми растрепанными «головами» были омерзительны. Они напоминали сырое мясо, которое кто-то пытался кромсать тупым ножом. Их зевы были раскрыты, словно даже в предсмертной агонии они не оставляли попыток укусить и загрызть любого, кто окажется рядом. И это от них ползла, наполняя комнату удушьем, вонь мерзкой тухлятины.

Обернув руку платком, я осторожно снял картину и вынес ее из комнаты, и на какое-то время мне стало легче.

Думаю, мои дни сочтены – по крайней мере дни человека, которого знали под именем «Эверилл Баррел». Если мне суждено продолжить свое существование, то в какой-то иной форме – или вообще вне всякой формы, в виде чистой энергии.

Недавно я написал преподобному Смиту. Разумеется, я не мог рассказать ему всю правду – ограниченный разум Эйдена Смита просто не в состоянии вместить эти более чем странные откровения. Однако я был предельно откровенен с ним, насколько это было возможно в моем положении. Я признавал его правоту и под конец справился о здоровье миссис Паттеридж.

Отправляя это послание, я не слишком надеялся на ответ, однако преподобный Смит ответил мне достаточно быстро, и через четыре дня его ответ принесли с вечерней почтой.

«Потерянная душа Пейшенс Паттеридж окончательно погибла для света и мира, – сообщал преподобный после подобающих вступительных слов и короткого назидания. Следует также отметить, что он писал на особой почтовой бумаге, изготовленной, надо полагать, по его персональному заказу: наверху красовалась набранная изящным шрифтом цитата из псалма. Я оценил его пастырский жест: полагаю, на этой бумаге он составлял лишь те послания, которым придавал особую важность. – После того, как она порвала связи со всеми обитателями Нью-Хейвена, которые еще обладали достаточным стремлением к доброделанию и пытались навещать ее, оказывая помощь как в телесных ее нуждах, так и в духовных, – она окончательно опустилась и перестала следить за собой и своим жилищем. Все растения в ее саду засохли, что и неудивительно, учитывая ее обращение с ними. Дом стремительно ветшал, и во время последней бури у него обвалилась часть крыши. Несколько сострадательных прихожан вызвались починить ее, однако миссис Паттеридж пришла в неописуемую ярость и изгнала их со своего порога. Тем не менее многие помнили ее по прежним временам и испытывали к ней искреннее сострадание. Ничто не могло ей помочь, ничто не в состоянии было остановить стремительный ход разрушения и деградации. Наконец, когда мы поняли, что не видели ее уже более месяца, несколько человек отправились посмотреть, что происходит в доме. Мы опасались худшего – обнаружить в этих развалинах мертвое тело… Однако то, что там находилось, оказалось гораздо страшнее. Весь пол был покрыт влажными пятнами правильной круглой формы, и в центре каждого круга лежало по странному существу, отдаленно напоминавшему лягушку. Все они были мертвы и все как-то странно искажены, выкручены, словно жгуты. У некоторых, как показалось наблюдателям, были человеческие лица. Впрочем, всматриваться в эту жуткую картину никто не стал, и добровольцы покинули дом как можно быстрее. Ни следа Пейшенс Паттеридж обнаружено не было, так что вынужден сообщить вам эту печальную новость. Остаюсь и проч.» (далее опять следовали приличествующие теме слова и небольшое нравоучение).

Я отложил письмо, которое глубоко меня взволновало, и почти тотчас отправился в библиотеку – мне необходимо было ознакомиться с газетами за последние месяцы. В редакции я не появлялся уже три недели, а когда Баррингтон присылал ко мне посыльных, прятался и не открывал дверь. Это было проявлением малодушия с моей стороны, но я пока никак не мог объяснить свое поведение, поэтому попросту избегал встреч и разговоров. Полагаю, в какой-то момент Баррингтон попросту уволит меня и выбросит мой тусклый образ из своей памяти.

Мне необходимо было выяснить, не случилось ли чего-либо подобного с автором «Песен запредельного» – Майклом Коннолли Райтом. К моему удивлению, Райт не только не исчез, но и в какой-то мере процветал. Я увидел репортаж с какого-то приема, на котором восходящая звезда поэзии, явно наслаждаясь своей скандальной известностью, читала свои новые произведения. Значило ли это, что можно обладать той «чувствительностью», «восприимчивостью», о которой говорил Крэбб, и все-таки избежать воздействия существ?

Меня немного успокоило это сообщение. Однако в том, что касалось Деборы Остин, дела обстояли менее радужно: художница предприняла путешествие в Европу на лайнере «Аляска», однако спустя несколько дней после отплытия лайнер исчез. Никто не знает, что с ним случилось, и поиски тоже ничего не дали. Было ли это таинственное исчезновение как-то связано с Деборой Остин или же произошла одна из тех непредсказуемых катастроф, которые легко могли бы быть объяснены, будь у нас хоть какие-то более-менее достоверные сведения о них? Я вдруг задумался над тем, что многие так называемые «загадочные крушения» на самом деле вовсе не загадочны – мы попросту не имеем данных о произошедшем.

Итак, все, что мне остается, – это ждать. Гадать о том, что может произойти со мной, бессмысленно: как и в случае с исчезновением лайнера, для уверенного прогноза я не обладаю достаточным количеством сведений.

И все же каким-то внутренним чувством я убежден: они придут за мной. Это произойдет в ближайшее время. Я по-прежнему не имею ни малейшего представления о том, ради чего они появились и чего добиваются. Что происходит с теми, кто очутился внутри пузыря, наполненного дымом? Подвергаются ли исчезнувшие люди некоей деформации, после которой продолжают свое существование в ином качестве, или же, растворяясь, делаются частью того коллективного сознания, которое управляло волосатыми карликами?

Все это станет мне известно через несколько дней. Может быть, даже нынешней ночью. Я не буду закрывать окно.

Опубликовано неясно в каком журнале, предположительно в «Неведомых мирах», приблизительно в середине 1930-х годов – судя по шрифту

Существуют люди, и их немало, которые повсюду – и в трещинах на потолке, и в плывущих облаках, и в абстрактных узорах на обоях – усматривают какие-то загадочные фигуры, человеческие и звериные силуэты, а иногда даже и лица близких. Имелся среди моих знакомых один подобный человек. Как-то раз, случайно опрокинув на стол стакан с вином и выплеснув изрядную его долю, он внезапно разрыдался. Это вызвало всеобщее удивление; официант тотчас подбежал, чтобы вытереть «лужу» (как он выразился), и предложил налить новую порцию вина за счет заведения. Но от этого мой сосед стал еще более безутешен, слезы текли из его покрасневших глаз, он заикался – и решительно ничего не мог объяснить. Только через день, когда ситуация более-менее отошла в прошлое, он признался мне, что приметил в пятне разлитого вина чрезвычайно близкий к натуре силуэт своей год назад умершей жены. Это и вызвало у него такой приступ отчаяния, однако рассказать о подобном он мог лишь немногим – большинство просто не понимает столь необычных особенностей человеческого зрения.

В те времена и я относился к таким вещам без особого понимания. Сочувствие – да, это я испытывал и даже готов был выслушать любое самое невероятное объяснение происходящего. В конце концов, каждый из нас по-своему переживает свалившиеся на него несчастья.

Что ж, спустя недолгое время на меня буквально рухнула кара за мое безразличие к чужим особенностям, и она оказалась гораздо более тяжелой, нежели те, что испытывают люди, способные увидеть силуэт погибшей жены в лужице разлитого вина.

Мой разум захватили вовсе не картины. Это были звуки.

Не помню в точности, с чего всё началось. Может быть, дело заключалось в той бессонной ночи, которую я так приятно и весело провел с друзьями в Ньюпорте. В числе собравшихся имелись также две дамы, которые почти непрерывно что-то пели, а в перерывах между песнями поднимали бокалы и угощались мелко нарезанными фруктами. Обе они напоминали каких-то небольших зверьков, грызунов, каких я любил в детстве рассматривать на картинках, когда забирался в библиотеку моего ныне покойного отца.

После бессонной ночи я ехал в поезде, возвращаясь домой, в Норт-Кингстаун. Я привалился головой к окну и в полудреме слушал, как стучат колеса вагона. Прошло несколько минут, прежде чем я отчетливо расслышал звонкий голос: «Нью-порт! Нью-порт!» Несомненно, это «произносили» колеса…

Услышанное показалось мне лишь забавным, но не более того, и я начал повторять вслед за стучащими колесами: «Ньюпорт!.. Ньюпорт!..» Так мы и двигались мимо полей и поселков, пока я не прибыл домой и не забыл об этом странном, если вдуматься, происшествии.

Но несколько позднее я вынужден был о нем вспомнить…

Это произошло приблизительно через полгода, когда по делам нашей торговой компании мне пришлось отправиться в Египет и задержаться там на несколько месяцев. Сама поездка оказалась для меня до крайности утомительной, жара словно пыталась уничтожить меня, а люди, окружавшие нас, выглядели странно и порой производили такое впечатление, словно принадлежали к нечисти, а не к обычному роду людскому. Всякий раз, когда мне подносили еду в ресторане, я приступал к трапезе с ощущением, что следствием ее непременно станет смерть от отравления. И всякий раз, обнаружив себя оставшимся в живых, я испытывал совершенно искреннее удивление. Такое сложно объяснить – яд совершенно определенно ощущался буквально в каждом глотке, в каждом куске хлебной лепешки, в каждом зажаренном куске мяса. Я даже не мог понять, что за мясо нам подают и не принадлежит ли оно какому-то убитому местными жителями чудовищу. Несколько раз я испытывал полную уверенность в том, что преподносимое нам блюдо создано из мертвых тел каких-то странных существ, прилетевших на Землю тысячи, если не миллионы лет назад, – возможно, в те времена они служили пищей невероятным инопланетянам, облик которых превосходит всякое человеческое представление.

В конце концов меня охватила лихорадка, происхождение которой так и осталось для меня загадочным. Меня отправили в больницу, однако этого обстоятельства я уже не помню, поскольку не осознавал его: моя болезнь – если только это действительно было не чем иным, нежели болезнью, – полностью погрузила меня в некий запредельный мир. Для окружающих я, по всей видимости, представлял собой попросту тяжелого больного, который не в состоянии выйти из бредовых сновидений, но для меня всё обстояло совершенно иначе. Я словно бы на самом деле очутился в абсолютно другом мире, не имеющем ничего общего со скучным и грязноватым обиталищем слишком душного и слишком назойливого Египта.

Почти все время я сидел или лежал в некоем саду, где постоянно истошными голосами кричали какие-то существа – возможно, это были цикады, в чем я не могу быть уверен, поскольку никогда не наблюдал их в Норт-Кингстауне. Звуки были назойливыми, непрестанными, они проникали в мой мозг и постоянно там повторялись – казалось, кто-то пытается вселиться в мой разум и вытеснить оттуда мои собственные, личные воспоминания.

Я плохо понимал, где нахожусь. Мысль о больнице, болезни даже не приходила мне в голову. В том мире, куда перенесло меня воспаленное сознание, не существовало подобных понятий. Там даже деревья и кусты не были деревьями и кустами в привычном нашем понимании. Ни в одном земном саду не растет ничего подобного. Огромные листья – если только это действительно были листья – сочились по земле, наполовину жидкие и такого невероятного цвета, для которого в земном языке не существует названия. Стволы – или точнее было бы их назвать сердцевинами, поскольку они были красными, мягкими и влажными – подрагивали при малейшем звуке.

А звуки… Да, звуки оказались самым назойливым признаком моего нового существования: они бесконечно тянулись, повторяясь снова и снова, и, как и в то утро, когда я мысленно твердил вслед за вагоном «Ньюпорт! Ньюпорт!», я бесконечно выдавливал из себя некие непонятные слова неизвестного мне, далекого и, вероятнее всего, мертвого языка. Кто говорил на нем, где и когда? Сколько тысяч лет прошло с тех пор, как последнее слово затихло на устах последнего из умирающих носителей этой речи? Такие мысли проносились у меня в голове – мимолетные, как дуновение ветра, потому что главное, о чем я непрестанно думал, была некая повторяющаяся фраза.

Понимать, что это именно осознанная, полная смысла фраза, а не просто бессвязный набор ничего не означающих звуков, я начал где-то на второй или третий день моего состояния. Впрочем, о том, сколько дней оно длилось, мне сообщили значительно позднее. Когда я находился без сознания – без обычного человеческого сознания, следует уточнить, – время для меня прекратило существовать. В том мире не имелось подобного представления об устройстве вселенной. Вечность или мгновение – они были равны, легко могли заменять друг друга и обладать абсолютной ценностью или же не обладать никакой. Все зависело от совершенно иных обстоятельств, которые невозможно понять обыкновенному человеку.

Снова и снова твердили надрывающиеся голоса в моей голове:

– Йа! Йа! Эх-йа-йа-йахааа… Ктулху фхтагн! Пх'нглуи мглв'нафх Ктхулху Р'льех вгах-нагл фхтагн!

И снова:

– Йа! Йа! Ктхулху фхтагн! нгх'ааааа… нгх'ааа…

Внезапно – опять же не могу в точности сказать, когда и как это произошло, – я потерял сознание. Наступила тишина. Тьма окутала меня, и я ничего больше не видел. Исчезли и те странные, не похожие на обычные деревья. Страшная тоска охватила мое сердце. Я словно бы провалился в никуда, в некое место, где не существовало ничего из привычного и знакомого, где даже моя собственная жизнь представляла собой нечто настолько незначительное, что ее наличие или отсутствие не имело никакого смысла.

Затем я услышал голос. Звуки показались мне чрезмерно низкими и грубыми, а речь – примитивной. Тем не менее я сразу понял, что именно произносит голос.

– Слава Всевышнему! – воскликнул кто-то совсем близко от меня (позднее я понял, что это врач). – Мистер Энтони Галбрейт наконец-то пришел в себя. Как вы себя чувствуете? Вы же меня слышите, мистер Галбрейт? Понимаете, что я говорю?

Я приоткрыл глаза. Врач стоял рядом – молодой, плотный человек с широким животом и короткими розовыми руками. Несмотря на розовый цвет этих энергичных рук, я безошибочно угадывал в его облике несомненную примесь и египетской крови: что-то древнее глядело из его темных глаз, и это навевало на меня ужас и отвращение. Я прикусил губу и промолчал, что стоило мне немалых усилий. На самом деле я хотел закричать и попытаться сбежать, но ощущал вместе с тем, что мои руки и ноги совершенно парализованы.

– Ну что же вы, мистер Галбрейт? – настаивал доктор. – Вы ведь очнулись, я вижу.

– Да, – пробормотал я, мечтая лишь об одном: чтобы он оставил меня в покое. Те голоса, от которых меня унесло «выздоровление» – если это только в действительности было оно, – все еще звучали в моей памяти, но всё тише и тише.

– Вот и хорошо, – энергично произнес врач. – Надо признаться, мы до крайности волновались за вас. Ваше состояние вызывало тревогу и недоумение у большинства здешних сотрудников, а ведь здесь, знаете ли, работают довольно знающие люди, уж поверьте… Вас привезли сюда неделю назад, и все это время вы не приходили в сознание. При этом температура вашего тела была пониженной, а сердце билось всего четыре раза в минуту. Можете себе представить такое? – Он покачал головой и громко, победоносно хмыкнул. Меня передернуло от отвращения при этом звуке, но он счел меня всего лишь испуганным. – Не переживайте, мистер Галбрейт, – заговорил он фамильярным тоном. – Такое порой случается с людьми, хотя, признаю, до крайности редко. Это называется летаргический сон. Скажите-ка, а что вы видели, пока были погружены в подобный сон? Были у вас какие-либо видения? Всегда хотел узнать о подобном.

– Ничего, – выдавил я. – Просто темнота. Я как будто отсутствовал… словом, меня не было среди живых.

– То есть ощущали себя мертвым? – быстро уточнил врач, и я догадывался, что он сильно разочарован. Надо сказать, это обстоятельство оставило меня совершенно равнодушным. К врачу, который, несомненно, сумел вернуть меня из неведомого пространства в обычную человеческую жизнь, я не испытывал ни малейшей благодарности.

Я вздохнул и закрыл глаза. Все это время я слышал, как вокруг меня ходят люди, у меня проверяли пульс, рассматривали мои зрачки, трогали лоб и так далее. Все это как будто происходило где-то очень далеко и как будто даже не со мной, а с каким-то посторонним существом, на которое я гляжу с высоты. С такой большой высоты, что плохо различаю детали – не вижу, например, бровей этого существа, его лицо представляется мне светлым размазанным пятном…

Спустя несколько дней мое до крайности обременительное пребывание в больнице было завершено. Доктор, который считался моим спасителем и по этой причине получил продвижение по службе, провожал меня до самого выхода и там крепко пожал мне руку. Его многозначительный взгляд немного меня насторожил: такое впечатление, что он узнал обо мне больше, нежели я рассказывал. Но я не стал задавать ему никаких лишних вопросов, сухо поблагодарил за спасение моей жизни от неведомой местной хвори и побыстрее покинул больницу.

Домой я вернулся приблизительно через три недели после этого. У меня не было ни малейшего желания оставаться в Египте, хотя мои друзья наперебой мне завидовали и рассказывали о том, какая там удивительная природа, все эти пальмы и прочие чудесные растения, и какие там древние загадочные памятники культуры. Я помалкивал, вспоминая о тех неземных растениях и голосах, говоривших со мной на совершенно неведомом языке. Мое путешествие, в чем я теперь был совершенно уверен, оказалось гораздо более дальним и странным, нежели кто-либо мог себе представить.

Время, однако, шло, и постепенно это воспоминание, каким бы ярким и необычным оно ни было, начало меня оставлять. Оно, как рисунок, вывешенный на стене, озаряемой солнцем, постепенно стало выгорать. Все более бледными и малозаметными делались подробности, я больше не слышал голосов и не помнил в точности, как выглядел окружавший меня пейзаж.

Это продолжалось довольно долго. Со временем я вновь вернулся к обычному образу жизни, стараясь не вспоминать о своей до крайности неудачной поездке в Египет. Друзья мои догадывались о моем настроении и по возможности избегали разговоров на эту тему.

И все же нечто, посетившее меня в то время, никуда не исчезло. Память человека устроена удивительно: на самом деле он отлично помнит то, что изо всех сил изгоняет из своей повседневной жизни.

Как-то вечером, сидя у окна и любуясь осенним садом, который хорошо был виден из моего дома, я отчетливо услышал голос цикады. Точнее, это был некий тонкий, странный голос, однако ж мое сознание тотчас подобрало для него это определение: цикада. И в тот же миг я отчетливо вспомнил, что называл так те пронзительные голоса, которые верещали в моем мозгу там, в египетской больнице…

Я вышел на улицу и прошелся к саду, предполагая увидеть то существо, которое верещало, повторяя одно и то же и издавая знакомые мне невероятные звуки, разрывающие человеческий мозг и проникающие в какие-то неведомые глубины сознания.

Однако везде было тихо и абсолютно спокойно. Какие-то люди не спеша шли по улице, возвращаясь домой, – возможно, после приятного вечера, проведенного в гостях. Прошел, торопясь, чей-то слуга с пакетом в руке. И – больше ничего. Я выглядел как обычный житель этого города, гуляющий перед сном ради лучшего самочувствия.

А мой слух отчетливо различал те странные слова, для которых не существует в нашем мире никакого объяснения:

– Ктулху фхтагн! Пх'нглуи мглв'нафх Ктхулху Р'льех вгах-нагл фхтагн!

После этого вечера я окончательно потерял покой. Я был уверен в том, что звуки доносятся не снаружи, а изнутри, что они живут во мне – вместе с тем невероятным существом, которое вовсе не было из меня изгнано, несмотря на все старания доктора из египетской больницы, оно лишь притаилось, однако никуда не исчезло. Оно по-прежнему находится здесь и в любой момент может вновь захватить полную власть над моим разумом. Что ему нужно от меня? Чего оно добивается? Я не знал этого, и даже когда мой разум был подчинен его разуму, никакого понимания его стремлений меня не посетило. Между нами как будто не существовало ничего общего – в том понимании, какое присуще человеку.

Предположим, у человека и коня, несмотря на различие в росте, привычках, питании и так далее, все-таки довольно много общего, и они в состоянии отыскать то, что позволит им установить взаимопонимание. Даже между каким-нибудь лопухом и мной имелось куда больше общего, чем между мной и тем существом, которое мной завладевало!.. Это поистине сводило меня с ума.

Я начал размышлять, изучая произошедшее как можно более тщательно. Единственное, что я мог сказать о том невероятном создании, заключалось во фразе, непрерывно выраставшей в моем мозгу – иногда громче, иногда тише, иногда спустя неделю или две после безмолвия, однако неизбежно возвращавшейся.

Я пытался передать эту фразу, заключить ее в знакомые буквы, но она почти не поддавалась обычному написанию. Разные языки не просто так обладают разными алфавитами, ведь звуки в них не одинаковы и не могут быть переданы каким-то чужим написанием. И все же можно было записать немецкое слово английскими буквами – и даже египетское слово так или иначе поддавалось нашей фонетике. Скажем, звук «а» во всех земных языках звучит почти одинаково, хотя и пишется не всегда как в английском.

Но та фраза, звучавшая в моем сознании, не обладала ничем, что можно было бы передать обычными человеческими буквами. Переливающиеся гласные – если это были гласные, поскольку они превращались в шипение, – многослойные согласные – если подобные объединения звуков можно вообще как-то назвать, – все это настолько отличалось от нашего понимания связной речи, что я подолгу повторял одно и то же сочетание звуков, а мое сознание твердило их по-своему, поэтому я не мог не воспринимать чудовищную разницу между тем, что я произношу, и тем, что звучит у меня в голове.

Тем не менее спустя несколько месяцев кропотливой и мучительной работы я все-таки смог создать приблизительно достоверную запись этой фразы. Она выглядела наиболее соответствующей тому, что я слышал почти непрерывно, хотя, разумеется, не передавала в полной мере особенности своего звучания. Теперь она хоть как-то существовала и в нашей действительности, и я мог начать поиски человека, который, возможно, сумеет передать мне ее смысл.

Люди, с которыми до сих пор я имел сердечное общение, были весьма далеки от подобных вопросов. Почти все занимались торговлей и свои взгляды неизменно устремляли в ближайшее будущее: какими станут предпочтения покупателей в следующем году и насколько изменятся цены на тот или иной продукт? Я оказался слишком далек от каждого из них, ведь отныне мои взгляды, напротив, были устремлены в далекое, необъяснимое прошлое. То, что я пытался постичь, находилось на невероятном расстоянии от нашей реальности, мой взгляд приковала непостижимая реальность, где еле заметно колыхалась сплошная тьма неведения, скрывающая, однако, какие-то адские признаки, нечто настолько жуткое, что человеческий разум не в силах был это постичь.

Рассудок мой определенно твердил мне о том, что следует как можно дальше отстраниться от попыток постичь смысл звучавшей во мне фразы. Даже если она не содержит в себе никаких особенных сведений – само ее пребывание в нашем мире, в моем рассудке уже таит в себе неслыханную опасность. Не содержание высказываний тех существ, для которых нет ни понятия, ни имени, могут нести в себе погибель для каждого из нас, но сам факт их внезапной, ничем не объяснимой близости к нашей обыденной повседневности – вот что сводит с ума и порождает какой-то первобытный ужас перед этой чудовищной тайной неведомого бытия.

Порой я почти совершенно освобождался от нездоровой, ничем не объяснимой потребности расшифровать попавшее в мой разум высказывание. В такие дни я отдавал себе отчет в том, что любопытство ведет меня прямой дорогой к погибели; я содрогался от происходящего и поскорее закрывал свой разум от этого исследования. Я отправлялся на прогулки, любовался парками, разговаривал с людьми в кафе и возвращался домой как будто совершенно успокоенный и уверенный в своем будущем.

Но сны наступали ужасные: я вновь оказывался в неведомой вселенной, охваченный абсолютным равнодушием к обыденному земному существованию людей. Милое кафе, ухоженные парки, чистые улицы – все это представало жалким, скучным, недостойным никакого внимания. Совершенно иные вещи представали передо мной, настолько непохожие на то, что сопровождает человека, что наутро я не в силах был даже воспроизвести их в своей памяти. И все возвращалось вновь: я опять повторял про себя написанные на листке бумаги невероятные слова, не понимая человеческим разумом их содержание, но всей душой вздрагивая при каждом их звучании.

Наконец мне повезло. Один из моих старых товарищей, искренне сочувствовавших моему состоянию, заглянул ко мне домой как-то поздним вечером. В его кармане находилась бутылка вина, но он, немного смущенный, не спешил вынимать ее. Я понимал, что он задался целью сперва выяснить мое состояние и уточнить для себя – и наших общих друзей – возможно ли со мной теперь вообще иметь дело. Про себя я грустно улыбался: я понимал, что он в своем роде храбрец, разведчик, явившийся к человеку, потерявшему рассудок и, возможно, представляющему опасность для людей, сохранивших нормальное представление о мире.

Звали его Коди Дуглас. Мы были знакомы еще с детских лет и, полагаю, дружны – хотя сейчас в своей способности по-настоящему дружить с людьми я уже начал сомневаться. Это было странное ощущение: ведь сам я, по крайней мере внешне, оставался таким же человеком. Так что же отталкивало меня от подобных мне существ и заставляло смотреть на них как будто с невероятно далекого расстояния – или же из невероятно давно прошедшего времени? Я старался думать о том, что это всего лишь психическое отклонение, порожденное болезнью, перенесенной в Египте (возможно, от некачественного питания)… Но в глубине души я продолжал понимать, что это совершенно не так.

– Добрый вечер, Дуглас, – сказал я как можно более приветливым тоном. – Рад тебя видеть.

Он глянул на меня исподлобья, как будто сомневался в том, что я действительно испытываю радость. В принципе, отчасти он не ошибался – но с другой стороны, отчасти я и в самом деле был рад его приходу.

– Что ж, – лаконично молвил Дуглас. Он уселся в кресло, где и раньше сиживал, когда в былые времена навещал меня, и вынул из кармана бутылку. – Как поживаешь? Давно тебя не видели. Все дома сидишь, книги читаешь?

– Можно и так сказать, – ответил я, вынимая из буфета старые бокалы, также хорошо знакомые Дугласу.

Он быстро открыл бутылку и налил вино, но ни он, ни я не спешили выпить. Внешне все выглядело как в былые времена: двое старых друзей в обычной комнате, вино в стаканах и безопасная ночь за окном… Но на самом деле обстановка между нами становилась все более напряженной. Выдавив несколько ничего не значащих фраз, мы оба замолчали.

Наконец Дуглас не выдержал:

– Что с тобой происходит, Энтони? Ты действительно чем-то болен?

Я поморщился. Вопрос был таким обыденным, таким примитивным – особенно учитывая, что ответ на него не мог быть ни обыденным, ни примитивным: мое состояние, как и все, что охватывало меня с каждым днем все сильнее, не поддавалось обычному человеческому пониманию.

– Я и болен, и не болен, – выдавил я из себя в конце концов.

Дуглас нахмурился.

– Что ты имеешь в виду? Может быть, я примитивное существо. Я не спорю, Энтони, не спорю. Я никогда не претендовал на то, чтобы считаться умником, ты ведь помнишь, какой я был в детстве. С тех пор я не слишком сильно изменился…

Он замолчал.

– В отличие от меня, – закончил я недоговоренную им фразу. – Да, Дуглас, ты прав. – Я вдруг вспомнил, что Дугласом звал его всегда, свое имя «Коди», данное ему дедушкой из каких-то особенных семейных соображений, которых сейчас не вспомню, он не любил с детства. Странно, что на какое-то время я забыл даже об этом. – Со мной что-то происходит, Дуглас! – вырвалось у меня. Мне почудилось, что я как будто одолел чью-то силу, жившую внутри меня и запрещавшую мне разговаривать искренне, рассказывать человеку – существу низшего происхождения – о том, что происходит со мной, что в прямом смысле слова грызет меня изнутри.

Дуглас мгновенно понял это, и лицо его сделалось сочувственным.

– Стало быть, о тебе говорят правду.

Я даже не стал уточнять, кто обо мне говорит и какую правду Дуглас имеет в виду. Приблизительно я догадывался об этом – как и о том, что люди, обсуждавшие случившиеся со мной изменения, в сущности были правы.

Я просто кивнул и отпил немного вина. Дуглас тотчас опрокинул в себя половину стакана. Милый Дуглас, подумал я – так, словно был старше его не на одну тысячу лет.

– Ты веришь в потусторонние силы? – спросил я. «Потусторонние силы» – это было наиболее понятное таким, как мой друг, определение для того, что со мной происходило. На самом деле в человеческом языке для этого не существует названия.

– Ну… – протянул Дуглас, отличавшийся полнейшим материальным взглядом на жизнь и события. – Если это объясняет твою болезнь… Вообще мы считали, что ты там отравился, в этом Египте, но тебя спасли, и это большая радость. Хотя какие-то психологические последствия, естественно, могли остаться. И все же, Энтони, уже столько времени прошло… Пора бы, в общем, возвращаться в наш мир и начинать нормальную жизнь.

– А если это невозможно? – горько улыбнулся я.

– Ну как такое может быть! – возразил Дуглас горячим тоном. – Люди возвращаются. И после войны, знаешь ли, и потеряв любимую женщину. Рано или поздно все начинают жить нормальной жизнью.

– Поверь мне, я бы очень этого хотел, – прошептал я.

Мне вдруг показалось, что кто-то третий, невидимый, подслушивает нас все это время и испытывает крайнее недовольство нашим разговором. Сейчас этого незримого недруга останавливает мое усилившееся психическое состояние и присутствие моего друга детства, но потом, когда Дуглас уйдет, моя сила ослабнет, и это незримое существо нанесет мне жестокий удар за все проявленные мною вольности.

Что ж, я привык к подобным атакам, поэтому просто молча пожал плечами.

Дуглас тоже что-то почувствовал, потому что вдруг втянул голову в плечи, поежился и огляделся по сторонам.

– Тут никого нет, – поспешил я его успокоить.

– Какая-то тень пробежала, – пробурчал он. – Добавил бы ты света, что ли.

– Ты же не боишься призраков, – напомнил я.

– Да, потому что призраков не существует, – сказал Дуглас выпрямляясь.

Я засмеялся, вспомнив наши с ним детские приключения. Это было невероятно давно… и в то же время, по мысли того неведомого существа, настолько недавно и настолько мимолетно, что вообще не имело ни малейшего смысла.

– Короче говоря, – произнес Дуглас, допивая вино, – я пришел посмотреть на твое здоровье не просто так.

– Ну уж конечно, – вставил я, посмеиваясь, как в былые времена.

– Нет, если бы ты окончательно потерял рассудок, речь шла бы совершенно о другом, – брякнул Дуглас. – Но ты, как я погляжу, совершенно нормальный, просто занимаешься каким-то странным исследованием никому не известного и в общем-то ненужного предмета…

– Насчет «ненужного» – соглашусь, – кивнул я. – Но он, к сожалению, существует…

Дуглас отмахнулся от моих слов как от чего-то не имеющего значения.

– Помнится, ты искал кого-то, кто знает разные древние языки, – напомнил он.

Такое действительно происходило, но длилось крайне недолго. Несколько раз я приходил в университет и пытался вести там разговоры с преподавателями, но все профессора филологии дружно отмахивались от меня и утверждали, что расшифровывать результат моего болезненного бреда они не обязаны. «Это не какой-то язык, экзотический или древний, как вы утверждаете, это просто набор звуков, явившийся вам во время обморока», – таков был их общий вывод.

Я понимал, что все они ошибаются, но объяснить это профессорам оказалось невозможно: они, как и положено людям, занимающим высокие посты, ни в малейшей степени не сомневались в собственной правоте.

Дуглас сунул руку в карман и вынул листок бумаги, сложенный вчетверо.

– Что это? – удивился я.

Он сунул листок мне в ладонь и торжественно произнес:

– Возьми. Это тебе.

Я развернул листок. Там были записаны номер телефона и имя: Мэтью Эдисон Чондлер.

– Кто это? – спросил я.

– Старый ученый, – ответил Дуглас и дружески хлопнул меня по плечу. – Такой же сумасшедший, как и ты. Возможно, это именно тот человек, который тебе поможет.

Я искренне был благодарен моим друзьям, которые так отзывчиво отнеслись к моим поискам. Несмотря на то что большинство из них считали мои «исследования» просто блажью все еще больного рассудка, серьезно пострадавшего от неведомой хвори в Египте, они все же сумели отыскать ученого, способного понять меня куда глубже, нежели прославленная профессура из университета, которая, что называется, варится в собственном соку и мало интересуется открытиями внешних специалистов.

Я написал мистеру Чондлеру письмо, где кратко излагал произошедшие со мной события и ту языковую проблему, которую не в силах решить самостоятельно, несмотря на многомесячные старания и чтение некоторых научных книг в библиотеке университета, куда меня впустили по старому знакомству. В этом послании я не решился присылать мистеру Чондлеру ту самую фразу в английском произношении, которую я пытался расшифровать. Полагаю, это было бы слишком: мне не хотелось бы получить и от этого специалиста холодный, презрительный отказ с плохо зашифрованной в якобы вежливых словах формулировкой: «С сумасшедшим дел не имею».

Однако я никак не ожидал, что мистер Чондлер мгновенно ответит мне на это послание не письмом, а телеграммой с короткой фразой: «Приходите ко мне немедленно!»

Он живет в том же городе, что и я, но на другом конце его, так что мне пришлось потратить больше часа, чтобы добраться до его дома. Это было старое, недавно заново выкрашенное строение, прочное и хорошо сохранившееся, несмотря на то, некоторые его части все же нуждались в ремонте. И сам обитатель этого дома, мистер Мэтью Эдисон Чондлер, оказался ему под стать: старый, но прочный. Он вышел меня встречать и ожидал, стоя на лестнице под небольшой висячей крышей.

– Наконец-то! – закричал он, когда я вышел из автомобиля и остановился, прищурившись, чтобы прочитать номер на табличке дома.

При виде бегущего ко мне пожилого джентльмена я приподнял шляпу.

– Мистер Чондлер, полагаю? – сказал я. – Добрый вечер. Благодарю вас за внимание к моему довольно странному и, по мнению университетской профессуры, отнюдь не научному изысканию…

– Вздор! – закричал он, топнув ногой. – К чему повторять весь этот вздор? Абсолютно всем известно, что университет давно покрылся плесенью – ни одному камню новых познаний не разрушить ее плотную массу… Впрочем, прошу извинения за столь грубые высказывания. Рад вашему приезду. Мистер Энтони Галбрейт, я надеюсь? Нет ошибки?

– Вовсе нет, – улыбнулся я. – Вы абсолютно правы, профессор.

– Ну уж нет, никакой я не профессор! Ноги моей в их вроде как учебном заведении не будет! – заявил мистер Чондлер. – Я занимаюсь наукой совершенно свободно, и ни одна невежественная самовлюбленная личность не указывает мне, какие опыты ставить и какие трактаты принимать или не принимать на веру… Но скажите, как вы меня отыскали?

Я поежился. Мистер Чондлер спохватился:

– Да, конечно!.. Для чего же я держу вас на улице? Давайте войдем в дом и там спокойно поговорим в теплой комнате. Здесь ветер дует… Да, простите. Я был поражен вашим посланием, потому что оно в какой-то мере – хотя и с другого бока – подтверждает мои прежние научные изыскания. Собственно, те, после которых я утратил всякое желание иметь дело с так называемыми профессорами из так называемого университета. Надеюсь, вы его не заканчивали, так что я не наношу обиду вашему прекрасному юношескому воспоминанию.

– О нет, – ответил я. – Но вы правы: на улице становится холодно.

Он оценил мою деликатность и, впустив меня вперед, пошел сзади, время от времени натыкаясь на мою спину.

Мы вошли в дом, где повсюду горели небольшие лампы – все помещения были озарены мягким светом. Здесь действительно было тепло, и мистер Чондлер тотчас выставил на стол чашки с горячим чаем.

– Жду ваших объяснений! – объявил он с таким видом, словно речь шла о каких-то обычных человеческих делах, финансовых или семейных.

Я рассказал о том, как в Египте подхватил необъяснимую хворь, которую, вопреки всеобщим диагнозам, сумел исцелить странный с виду доктор. Ни один человек не слушал мое невероятное повествование с таким интересом и глубочайшим, взволнованным вниманием, как мистер Чондлер, который видел меня впервые и никогда прежде не бывал со мной знаком. Порой он прикрывал глаза, словно желал лучше представлять себе описываемые мной картины, и губы его беззвучно шевелились.

Когда я закончил говорить, он поднял веки и уставился на меня пристальным взором.

– Вы же не рассказали мне самого главного, – проговорил он. – Того, что не дает вам покоя и заставляет искать научного ответа на ваши психологические вопросы.

– Мой вопрос отнюдь не психологический, – вздохнул я. – Речь идет о фразе, которую я слышу постоянно. Я сумел ее записать – насколько наш алфавит в принципе в состоянии охватить эти невероятные звуки…

– Где запись? – едва не вскрикнул мистер Чондлер.

– Погодите, – остановил я его. – Я ведь не закончил…

– Вы принесли ее? – настаивал он.

– Принес.

Он успокоился тотчас же и снова уставился на меня внимательным взглядом.

– Продолжайте. Прошу прощения за мои выкрики, но вы слишком… слишком далеко зашли в этих изысканиях. Гораздо дальше, чем удавалось мне. Впрочем…

И он замолчал.

Я выдержал паузу и продолжил рассказ.

– Я уверен в том, что это разумная, содержащая некий смысл фраза, а не просто набор звуков, призванных кого-то устрашить. Уверен также в том, что этот язык либо существовал в далекие времена, еще до гибели Атлантиды, Лемурии, Пацифиды и других исчезнувших царств, либо же явился откуда-то из иных миров, быть может – иных планет или каких-то параллельных человечеству цивилизаций. Однако найти какой-либо способ понять, что означает фраза, невозможно, поскольку нет ни одного слова, которое можно было бы соотнести хоть с чем-то из известных нам цивилизаций.

– И вам, конечно, никто не верил, – сказал мистер Чондлер, вздыхая. – Что ж, я понимаю… Мне тоже никто не верит.

– Вы изучаете?.. – начал я вопрос.

– Я изучаю то, что не легло в основание нынешней человеческой речи, – сказал мой пожилой собеседник. – Звуки, которые порой издают человекообразные обезьяны, – это лишь куцый обрезок древнейшей разумной речи, происхождение которой не поддается определению. Но тем не менее можно слышать короткие обрывки некогда разумных сообщений. Восстановить ту речь немыслимо, но я желаю доказать, что существуют намеки на сложнейшее былое в нашей нынешней жизни, которую мы видим лишь явленными нам фрагментами, очень простыми, примитивными и исключительно неполными. Обыкновенный человек предпочитает не загружать свой разум дополнительными, не используемыми в быту подробностями. Ему это попросту не нужно. Однако вокруг него незримо вьются, как мошка, эти скрытные древнейшие детали… и, если он случайно оступится, захворает, попадет в какое-то непредвиденное положение, – внезапно перед ним откроется этот жуткий, непознанный мир и ввергнет его в истинный первобытный ужас…

– …как это произошло со мной, – закончил я оборванную фразу.

– Дорогой мой мистер Энтони Галбрейт, этого я не утверждал, – с жаром произнес пожилой собеседник.

– Дорогой мой мистер Мэтью Эдисон Чондлер, – в тон ему возразил я, – этого я и не отрицал.

Мы оба засмеялись, и я почувствовал глубокую внутреннюю близость с этим странным пожилым ученым.

– Смотрите, – сказал я и вынул из кармана листок, на котором была записана та самая фраза, что теперь постоянно звучала у меня в голове.

Он схватил листок, развернул его и впился взглядом в буквы.

«Ктулху фхтагн! Пх'нглуи мглв'нафх Ктхулху Р'льех вгах-нагл фхтагн!»

Несколько минут он молча смотрел на них. Его губы не шевелились – он не решался повторять прочитанное даже про себя. Он просто впитывал в свое сознание слог за слогом, однако, будучи посторонним к этому происшествию человеком, несмотря на все свои познания в несуществующих языках, не в силах был услышать то, что вечно слышал я.

Наконец он поднял глаза.

– Произнесите это вслух, – сказал он.

– Вы не боитесь? – спросил я.

– Ученые всегда рискуют, хотя со стороны этого как будто не заметно, – ответил он. – Поверьте… – Он не стал продолжать, но я понял, что он имеет в виду.

И тогда я тихо произнес эту живущую в моем сознании фразу.

Впервые в жизни я заставил свои губы шевелиться, а свое горло напрягаться, выдавливая из себя эти невероятные звуки.

Я чувствовал, как тот, кто живет внутри меня, внезапно напрягся – он определенно не ожидал ничего подобного.

Когда я замолчал, мистер Чондлер глубоко задумался. Он опустил веки, прикусил губу и довольно долго безмолвствовал, покачивая головой. Потом внезапно его глаза сверкнули, и он произнес:

– Повторите.

Я повторил. На сей раз речь изливалась свободнее, я чувствовал себя гораздо более уверенно, и мой человеческий язык не испытывал боли, вынужденный странно изворачиваться и произносить эти инопланетные слова.

– Еще раз, – сказал мистер Чондлер.

Я повиновался.

Нас обоих охватило одинаковое чувство: какое-то странное, рискованное ликование, какое бывает, наверное, у молодых людей, впервые отправившихся туда, куда им родители запрещали ходить строго-настрого.

– Голос выше, выше, – сказал мистер Чондлер.

И снова я послушался его, и снова прозвучала эта невероятная фраза, переносившая нас обоих в какой-то неведомый мир, никак не пересекающийся с миром обыкновенных, нормальных людей.

Я мог бы и сам повторять эту фразу раз за разом, но по какой-то причине считал необходимым исключительно слушаться мистера Чондлера, и он тоже понимал свою роль в происходящем и отдавал мне один приказ за другим, решительно, даже резко, а потом смотрел на меня и вслушивался в издаваемые мною звуки.

– Голос выше! – снова и снова твердил он.

И я запищал. Пронзительный, тонкий звук, похожий на крик цикады – и в то же время, в чем я был абсолютно уверен, криком цикады не являвшийся, – пронизал меня, словно ветер, и я окончательно перестал чувствовать себя человеком. Все мое существо охватило невероятное торжество. Прибыв из неизвестных этому жалкому существу, именующему себя ученым, невероятных краев, я пребываю здесь, и для меня мгновение равно вечности, а вечность – мгновению, мой мир хоть и не властен над этим жалким миром, но бесконечно огромней, он наполнен теми существами, познать которые здешним не дано в силу их ограниченности… Я знаю, о ком идет речь в моем крике! Я знаю, кто спит и пробудится! Я знаю, кто никогда не умрет и вернется… и вечность, что окутывает нас, накроет и этих жалких… Пх'нглуи мглв'нафх Ктхулху Р'льех вгах-нагл фхтаг!..

……………………………………………………………………

(Последняя страница публикации, возможно, отсутствует)

Опубликовано в журнале «Виэрд Тэйлз», 1932 г. В архиве сохранилась полная копия, листы даже не пострадали, если не считать двух последних, сильно измятых и найденных в другой пачке. Не составило труда определить их происхождение и присоединить к предшествующим.

Это был один из тех ветреных дней, когда особенно остро ощущаешь свою бесприютность: как будто не существует в мире стен, способных укрыть тебя от дождя и бури, даже и искать их бесполезно. Только и остается, что брести под ледяными струями, которые бьют по лицу и заставляют задыхаться, – без малейшей надежды как-то избавиться от злосчастья. Будь я религиозен, я сказал бы, что такие минуты способствуют развитию в человеке смирения, но увы! Слишком много проповедей, которыми потчевали меня в детстве члены моей излишне благочестивой семьи (старший брат матери сделался пастором, что не могло не наложить отпечаток на всю нашу семейную атмосферу), – и у меня развилось острое, почти болезненное неприятие всякого рода благочестивых рассуждений. Едва лишь я слышу о «смирении» или «покорности», как мои руки сами собой сжимаются в кулаки и в душе рождается желание сквернословить – дрянная привычка, которая рано или поздно заведет меня в бездну неприятностей. Однако все, что я мог сказать по поводу непогоды, застигнувшей меня поблизости от небольшого приморского городка Портс-о-колл, где у меня не имелось ни одного знакомого, – это «черт бы всё побрал!».

В мои планы совершенно не входило времяпрепровождение в Портс-о-колле, но автобус, который следовал в Нью-Хейвен, неожиданно сломался посреди дороги. Ожидание, как нам объявили, должно было занять не менее пары часов. (В речи водителя, правда, это прозвучало как «не более пары часов»). Было уже около семи вечера, поэтому я решил подыскать ночлег в Портс-о-колле, до которого от места аварии идти было примерно полчаса, и отправиться в дальнейший путь уже завтра, когда будет светло. Есть у меня такая особенность – я боюсь темноты. Страх этот неконтролируемый и ничем не объясняемый.

Взрослому человеку неловко признаваться в подобной слабости, поэтому обычно я ссылаюсь на болезнь глаз. Мол, после захода солнца я полностью слепну, поэтому стараюсь не выходить из дома. Мне, конечно, иногда любезно предлагают фонарь или лампу, но я и в этих ситуациях нахожу отговорки: мол, спектр света после заката таков, что моему зрению никакой фонарь не помогает.

Все это вранье, я прекрасно вижу в темноте. И честно сказать, предпочел бы ничего этого не видеть. Как только гаснет последний луч заката, в сумраке начинают шевелиться тени. Чаще всего они безобидны – по крайней мере, не совершают ничего дурного и не делают попыток приблизиться, – но само лишь осознание того, что они где-то рядом, что они существуют, меня сильно нервирует.

Не помню точно, когда начались видения. В детстве я пытался рассказывать об этом матери, но она лишь улыбалась и боролась с моими «глупыми страхами» по-своему: приподнимала шторы, отодвигала от стены кресло, светила лампой под стол. «Видишь? – говорила она. – Здесь никого нет». По ее словам, спать со светом вредно, так как это не позволяет хорошенько выспаться. Убеждать ее в невозможности «хорошенько выспаться» в присутствии непонятных чудовищ, которые выходят из стен и потолка, едва лишь гаснет лампа, было бессмысленно. Она считала это все порождением моей слишком буйной фантазии, которая, в свою очередь, развилась вследствие недостатка у меня благочестия. Кончилось бы это тем, что у меня отобрали бы все книги, кроме школьных учебников, поэтому с какого-то момента я благоразумно замолчал. Все детство мне приходилось, стиснув зубы, перебарывать мои страхи в полном одиночестве, не имея никакой поддержки со стороны близких. Я даже не мог ни с кем поговорить о них.

Какое-то время я надеялся, что после окончания периода полового созревания все это пройдет. Но надежды были напрасны: напротив, когда я повзрослел, то невнятное, что я всегда усматривал в темноте, обрело более отчетливые очертания. Приходившие ко мне в темноте существа были антропоморфны – по крайней мере, в их клубящихся формах можно было различить «голову», «туловище» и «конечности». «Рук» – тех отростков, которые можно было бы считать верхними конечностями, – иногда насчитывалось больше двух, их бывало и три, и четыре, реже – пять. Порой у них наблюдались «пальцы», но куда чаще они завершались просто «кулаками». Они следовали за мной на значительном расстоянии и никогда, как я уже говорил, не пытались ко мне прикоснуться, однако само их присутствие чрезвычайно меня нервировало.

Из всего вышесказанного легко понять, почему я принял решение задержаться в городке и устроиться там на ночлег.

Если это городок, да еще портовый, рассуждал я, здесь непременно должна найтись какая-нибудь гостиничка. По крайней мере, водитель автобуса не отрицал, что таковая имеется. Правда, он пытался отговорить меня от этой затеи: мол, гостиничка довольно дрянная, автобус скоро починится, так к чему тратить время? Не лучше ли добраться до места назначения уже нынче ночью? Водитель был добрый малый, но я не внял его благоразумному совету и в результате попал под дождь. Полагаю, те немногочисленные пассажиры, что ждали окончания ремонта, сейчас сидели где-нибудь в чайной и смотрели на этот дождь из окна. Вряд ли кто-то из них думал обо мне – единственном, кто просто ушел, даже не потребовав вернуть часть денег за билет.

Итак, я был абсолютно один – если не считать моих незримых спутников, которые скоро станут видны. Следовало поторопиться и отыскать какие-нибудь стены, которые отгородят меня от внешнего мира. Я спускался все ниже по улице – к морю и вдруг заметил окно какой-то лавочки, где горел свет. Я решил зайти туда – справиться о гостинице и, если получится, немного переждать дождь. С поисками места для ночлега определенно следовало торопиться, потому что ночь надвигалась с неизбежностью смерти.

Я толкнул дверь и вошел. Глухо брякнул колокольчик, однако никто не появился на этот звук. Я огляделся по сторонам – я находился в книжной лавке, небольшой и под завязку забитой какими-то пыльными томами. Я окликнул хозяина и долго еще прислушивался, пока до меня наконец не донесся звук шаркающих шагов.

Затем и сам хозяин показался из-за стеллажа. Это был сравнительно молодой человек, но сильно искалеченный: одно плечо у него было заметно выше другого, левую ногу – неестественно тонкую и искривленную – он приволакивал. Голова сидела на плечах косо, на макушке, несмотря на то, что до старости было еще далеко, розовела плешь. Однако лицо у него было тонкое и красивое, и такими же тонкими и изящными были его руки с длинными прозрачными пальцами.

Писклявым голосом он приветствовал меня. Видно было, что мой визит его несколько раздосадовал, и он не счел нужным скрывать это.

– Зашли переждать дождь? – вместо приветствия проговорил он. – Что ж, я не могу выгнать потенциального покупателя, это против правил торговли. Постарайтесь ничего здесь не трогать. И лучше снимите плащ. С него течет вода – если она попадет на книги, будет нехорошо. Стойте у входа. Я принесу вам табурет.

Я был задет подобным приемом, хотя, если подумать, у хозяина книжной лавки имелись все основания говорить так. В сущности, он недалеко ушел от истины. Поэтому я безропотно скинул плащ и дождался табурета. Меня немного покоробило, когда хозяин лавки отодвинул мой плащ к самому порогу, причем сделал это ногой.

– Уф, – произнес он и вдруг улыбнулся совершенно детской, веселой улыбкой. – Главного врага мы с вами изгнали. Теперь, когда Мистер Сырость больше не грозит жизни моих книг, посидите здесь. Я сделаю горячий чай.

– А Мистер Горячий Чай не в родстве ли с Мистером Сыростью? – спросил я, невольно улыбаясь в ответ.

– В очень дальнем, – сказал хозяин без тени улыбки и снова скрылся за стеллажами.

Пока его не было, я осматривался. Свет здесь был яркий, на полках теснились книги, между двумя стеллажами видна была передвижная лесенка. Я вдруг понял, что нашел те стены, которыми хотел бы отгородиться от непогоды и надвигающейся ночи, однако пока не знал, каким образом мне уговорить хозяина книжной лавки позволить мне остаться на ночь. Но в любом случае мысль о том, чтобы снова выйти в сумерки под ледяной дождь, приводила меня в ужас.

Он появился с подносом в руках. Маленький чайник, два блюдечка с джемом и две чашки стояли на крошечной кружевной салфетке без единого пятнышка.

– Переходите за стол, – сказал он, кивая мне подбородком в сторону небольшой двери, за которой, очевидно, помещалась подсобка.

Я последовал приглашению и придержал для него дверь.

В подсобке находился столик и стул. Все остальное пространство занимали книги, увязанные пачками.

Я принес табурет, с которого хозяин тщательно газетами стер остатки влаги. После этого мы довольно уютно устроились пить чай.

– Эден Фишер, – представился он. – Здешний букинист.

– Меня зовут Камерон Эллингтон, – сказал я. – Я здесь проездом… Видите ли, наш автобус сломался и…

Он смотрел на меня с любопытством.

– Вы из Нью-Йорка? – осведомился он. – Мне кажется, я узнал акцент, но…

– Вы угадали, – кивнул я. – Предпринял поездку к родственникам, но неудачно.

– Решили заночевать здесь?

– А это возможно?

Он помолчал, глядя в темное окно.

– Вам, наверное, уже говорили, что гостиница у нас только одна и она… не слишком подходит для джентльмена из Нью-Йорка.

– Да, я слышал что-то такое от нашего водителя, но мне кажется, что гостиница есть гостиница. Даже если там грязно – это всего лишь на одну ночь.

– Там не только грязно, – сказал он. – Собственно, это не гостиница, а бордель. Поэтому цены там высокие, а публика шумная. Полагаю, вас это не устроит.

Тьма за окном сгущалась. Из-за туч ночь наступила раньше, чем обычно, и я уже различал, хотя и смутно, знакомые фигуры, клубящиеся поблизости от окна. Эден Фишер показался мне человеком понимающим – во всяком случае, открытым для понимания, – и я решился.

– Я не мог бы заночевать здесь? Разумеется, за плату, – спросил я. – Меня не смущает ночлег на полу, лишь бы… лишь бы горел свет.

– Свет? – Он посмотрел на меня пристально.

– Да, я… Видите ли, я не могу спать в темноте.

– В таком случае, сэр, боюсь, бордель – это как раз то, что вам нужно.

Я замолчал и в полном безмолвии пил чай – жидковатый, но действительно горячий.

Неожиданно Эден Фишер заговорил снова:

– Если вы расскажете мне честно, почему зашли в мою лавку и почему не уехали вместе с остальными пассажирами на автобусе, я подумаю над вашей просьбой.

– Это прозвучит странно, – начал я, но он остановил меня быстрым жестом:

– Не имеет значения, как это прозвучит. Я умею распознавать ложь, поэтому советую просто сказать все как есть.

– В таком случае – для начала, я боюсь темноты.

– Плохо видите в темноте? Страдаете «куриной слепотой»? – быстро уточнил он.

– Нет, дело в другом. Я вижу странные фигуры – там, во мраке. Они меня пугают.

– Они причиняют вам вред?

– Нет, но…

– Иррациональный страх неизведанного – вполне почтенное чувство, – проговорил Эден Фишер. – Благодаря ему наши предки и выжили, и передали нам этот древний инстинкт. Те, у кого такого инстинкта не было, вымерли несколько десятков тысяч лет назад.

Я кивнул и продолжил:

– Я не слишком люблю людей. По правде говоря, стараюсь их сторониться. Работаю в физической лаборатории, обычно один, изредка у меня появляются лаборанты, но почему-то они быстро увольняются. Видимо, из-за моего характера. Не люблю объяснять то, что мне представляется очевидным.

Он посмеялся:

– Надо полагать, «очевидным» это представляется только вам. Бедные лаборанты!

– Не смейте их жалеть! – вспылил я. – Жалкие тупицы, которые пришли в чистую науку со своими маленькими ссохшимися мозгами! Уверен, если вытащить их мозги из черепа, кто-нибудь примет их за косточки от персика!

Мой собеседник расхохотался. Смех исказил его красивое лицо и сделал почти безобразным. Любопытно, кстати, заметить: многие красивые лица дурнеют от улыбки – и наоборот, многие неказистые лица, расцветая улыбкой, делаются почти красивыми. Поистине, безгранична способность живых организмов к мимикрии.

– Ладно, – произнес он наконец, вытирая лицо ладонью. – Продолжим. Итак, вы боитесь темноты, потому что видите в темноте нечто, вас сильно пугающее.

– Создающее психологический дискомфорт – так будет вернее сказать, – поправил я. – Мне не по себе, вот и все.

– Настолько, что вы готовы ночевать на полу в книжной лавке, по соседству с незнакомцем, которого видите впервые? – прищурился Эден Фишер. – Вы, очевидно, полагаете, что раз я калека, то вам, здоровому мужчине, ничего не стоит со мной справиться?

Я смутился, и мое настроение не скрылось от проницательного взгляда моего собеседника. Глаза Фишера блеснули.

– Я был матросом на пассажирском судне, – спокойным тоном заговорил он. – Вас же интересует, почему я так выгляжу, не так ли? Да бросьте вы, это всех интересует… Ну так вот, рассказываю. Я был матросом и как-то раз по пьяни свалился за борт. К сожалению, это произошло в порту, поэтому меня и еще одного товарища размазало о причальную стенку. Товарищ мой погиб, а я сделался вот таким.

– Как же матрос стал хозяином книжной лавки? – полюбопытствовал я, решив, что его откровенность дает мне какое-то право на дальнейшие расспросы.

– А что вас смущает? – Теперь уже не только глаза, но и зубы Фишера блестели при свете лампы. Он нехорошо улыбался – почти скалился.

– Обычно матросы открывают кабачок и продают там пиво добрым людям, – пояснил я. – Видеть бывшего моряка в роли букиниста… немного странно.

– Мне и самому странно, – признал Фишер. – А случилось вот что. У нас ведь полно времени, не так ли? Я уже давно собирался рассказать эту историю кому-нибудь, да только слушателей не находилось.

Всем своим видом я показал, что Фишер наконец обрел желаемого слушателя, притом самого внимательного из возможных.

Он говорил задумчиво и на удивление спокойно, как будто читал по книге. Наверное, этот рассказ давно уже сложился в его голове.

– Когда я выбрался из больницы, мир для меня неузнаваемо изменился. Раньше я был довольно высоким, а сейчас смотрю на вещи как бы снизу да еще и немного сбоку, поэтому все мне кажется не таким, как раньше. Меня как будто забросило из одной вселенной в другую, сэр, и вы вряд ли можете такое понять. – Он сделал быстрый предупреждающий жест. – Не вздумайте меня жалеть! Я вполне доволен моей участью. Более того, в порту найдется немало нищих и бродяг, которые бы мне позавидовали, если бы знали все.

Итак, я вышел из больницы и какое-то время занимался тем, что пытался освоиться в новом для меня мире. Я заново привыкал к тому, как выглядят дома и заборы, и совершенно по-иному смотрел на людей. Вам это, конечно, трудно понять, однако с моего ракурса, сэр, они в большинстве своем выглядят отвратительными уродами. Конечно, они-то считают, что урод – я, а сами они вполне респектабельны и приятны глазу, но как раз в этом они сильно ошибаются. От меня ничего не скроется, ни одна мерзкая подробность их облика. Я вижу их ноздри с торчащими волосками, я вижу мешки под их глазами, вижу жилы на их шеях – все то, что они пытаются спрятать, облагородить и как-то приукрасить, с того места, откуда я на них смотрю, предстает в своем первозданном безобразии.

Не знаю, как долго я так бродил, день или неделю, всматриваясь в мир и привыкая к его новому безобразному обличью. Я был голоден, поэтому время утратило для меня значение. Поначалу, признаюсь, меня развлекало то, что я видел, потом вызывало недобрый смех, потом раздражало – да так сильно, что при виде очередного персонажа я начинал чесать себе руку и порой расчесывал ее до крови. И наконец я привык ко всему, что вижу, и перестал находить это интересным, пугающим или гадким. Это превратилось в обыденность. Мне стало все равно.

Разумеется, никаких дополнительных денег от капитана корабля я не получил. Причитающееся мне жалованье все ушло на больницу – капитан и без того оказался достаточно добр и оплатил мое лечение. Найти себе работу на судне я больше не мог – никто не нанял бы калеку. А ничем другим я заниматься не умел. Поэтому перспектива у меня была, прямо скажем, безрадостная: мне оставалось просто умереть с голоду. Я не особенно печалился по этому поводу, поскольку не оставлял на земле ничего такого, о чем стоило бы сожалеть.

Так что я улегся на мостовой и прикрыл глаза, приняв твердое решение более не двигаться с места.

Опять же, не могу точно сказать, сколько прошло времени – несколько часов или несколько минут, – но вдруг об меня споткнулся человек. Он был, судя по всему, сильно навеселе. Я обратил внимание на то, что у него огромные ноги. В жизни не видывал таких гигантских ног, обутых в такие чудовищные сапоги! Они были рваными и исключительно грязными, их удар был весьма ощутим, поэтому мне пришлось открыть глаза. Человек этот выругался, и тут прямо мне на голову свалился тяжелый предмет. Я пожалел о том, что предмет этот не ударил меня в висок – так я бы умер быстрее, но, к сожалению, удар пришелся мне на лоб плашмя. Я был настолько слаб, что смог издать лишь тихий писк.

Человек наклонился надо мной и ощупал меня руками. Потом пробормотал: «Что это за чертовщина тут валяется?»

«Ты слепой?» – спросил я, поневоле вынужденный сесть.

«Почти», – ответил тот человек.

Я подобрал предмет, которым он меня огрел, – это была здоровенная книга, переплетенная в кожу. По углам переплета красовались медные вставки, так что, когда я говорил о том, что эта вещь вполне могла проломить мне висок, я не преувеличивал.

Я раскрыл книгу и уставился на ее пожелтевшие плотные страницы. Они выглядели так, словно кто-то вылил на них ведро крепко заваренного чая. В два столбца были написаны какие-то слова – я никогда не видел подобных букв, они были похожи на загогулины, какие рисует ребенок, воображая, будто пишет письмо.

Человек вырвал книгу из моих рук и, ругаясь самыми страшными словами, захлопнул ее. «Тебе делать нечего?» – спросил он. Я отвечал, что мне безразлично, чем заняться, поскольку не вижу никакой возможности продолжать мою никчемную жизнь. «Ты калека?» – поинтересовался он и быстро, деловито, словно собираясь меня купить, ощупал мои руки и ноги. Если бы у меня оставалось побольше сил, слово «калека» могло бы меня задеть, но я так ослаб, что даже обижаться уже не мог. К тому же, как вы понимаете, это правда.

Он спросил, что я умею делать. Я отвечал, что ничего не умею и, главное, ничего не хочу. Не буду утомлять вас дальнейшим рассказом: этот человек принял меня на работу.

Лавка, в которую он меня притащил (ему пришлось фактически волочь меня за шиворот), оказалась там, где я никак не ожидал ее увидеть. Вы, впрочем, тоже были удивлены, обнаружив магазин подержанных книг в подобном месте, не так ли?

В первые несколько дней я только спал и ел. Я обнаруживал тарелки с недоеденной пищей прямо в книжном магазине, где мы не только работали, но и жили, причем в самых странных, неожиданных местах. Мой наниматель мог положить тарелку на пачку книг, на стол, на стул, на подоконник… Половина, треть, а то и почти нетронутая порция лежали в этих тарелках, как будто ожидая, что я их увижу и отдам им должное. Я был настолько замучен предыдущими событиями, что почти не обращал внимания на то, чем занимаюсь. В это трудно поверить, но я опустился так низко, что превратился в нищего, который не испытывает ни малейшей брезгливости, доедая за чужим человеком оставленную им пищу. Так продолжалось почти неделю, и постепенно я начал чувствовать себя лучше. Мне даже приходили в голову мысли о том, что скоро мой странный хозяин начнет обременять меня различными делами, которыми обычно нагружают прислугу… Однако произошло нечто не вполне обычное.

Мой хозяин попросту исчез. Сначала я не обратил на это внимания, полагая, что он, может быть, уехал куда-то по делам или на отдых, но на третий или четвертый день его отсутствие начало тяготить меня – в первую очередь потому, что больше нигде не обнаруживались тарелки с едой. К счастью, посетителей у нас было не так много, поэтому мне не приходилось перетруждаться работой, которую ранее выполнял хозяин магазина. Как вы уже поняли по личному опыту, магазин наш находится в квартале, где трудно было бы встретить большое количество любителей книги. Но все же такие попадались – чаще всего это были случайные люди, которые устраивались пассажирами на рыбацкие корабли или приплывали сюда, как и я, по странному, не всегда благополучному стечению обстоятельств. Большинство из них заходило к нам по ошибке – либо перепутав наш магазин с тем самым отелем, в который вы не пожелали отправиться, либо намереваясь спросить у нас дорогу в то или иное место города.

Так или иначе, я начал пытаться продавать этим людям книги и преуспел несколько раз, сумев уговорить одного из них приобрести «Очерки о погоде» некоего Миллера Танка, подписывавшегося как «ученый в поисках истины», и всучив другому серьезный труд по биологии микроскопических существ, способных разносить ужасные болезни и уничтожать в короткие сроки десятки, а то и сотни людей, оказавшихся на их пути.

Завладев, таким образом, некоторой суммой, я отправился в ближайший ресторанчик и заказал там обед. Это создало мне очень недурное настроение – впервые с того момента, как я очнулся в больнице и осознал свое новое, отнюдь не благостное положение, в котором мне предстоит доживать отпущенный мне жизненный срок. Я даже начал думать о том, что не все в жизни так плохо, как мне казалось все это время.

При возвращении в магазин, однако, я обнаружил несколько крыс – или, по крайней мере, мне показалось, что это крысы, – бегают по магазину и, то и дело поднимаясь на задние лапы, тщательно обнюхивают книги и стулья. Вид этих омерзительных тварей вызвал у меня отвратительное настроение, я принялся гонять их и, вооружившись длинной палкой, начал преследовать мерзких животных. Большинство из них сумело разбежаться, но нескольким я все же попал по спине и отчетливо слышал хруст, свидетельствовавший о том, что я переломил им позвоночник. Пиная трупы ногами, я выкинул их из магазина, не желая наклоняться и как-то прикасаться к ним. Однако даже в этой ситуации я сумел разглядеть, что странные создания только издалека напоминали крыс, однако на самом деле крысами вовсе не являлись. С острыми мордами, совершенно без ушей и, кажется, с двумя рядами верхних и нижних зубов, они не напоминали никого, кого можно было бы увидеть в этих землях – впрочем, и в любых других, где я побывал за время морского плавания. Их лапы напоминали скорее человеческие руки, однако с перепонками, протянутыми между тремя передними пальцами, более длинными, чем три остальных. Их фиолетовые когти скребли по полу и оставляли глубокие рыхлые царапины. Я даже отдаленно не мог предположить, что это за животные и откуда они взялись, однако для моей жизни, как я считал, это не имеет ни малейшего значения, – ведь я не ученый муж, в конце концов! – и поэтому я очень быстро выбросил их из головы.

Моей основной задачей был поиск покупателей и умение подобрать для них какую-нибудь книгу, которая заставит случайного посетителя выложить сумму за некий странный труд причудливой человеческой мысли. Я уже понял, разбирая то, что досталось мне в наследство от пропавшего хозяина, что книги здесь подбирались более чем странные. Ни романов о человеческой жизни, приключениях или путешествиях, ни поэзии, которую так любят современные молодые люди, пытающиеся изображать повышенную чувствительность и тонкое понимание жизни, – ничего этого и в помине не водилось в доставшемся мне книжном магазине. Только странные, иногда пестрящие схемами и зловещими иллюстрациями тома о той стороне бытия, которая не бросается в глаза обычным людям и которая представляет собой темный путь, избираемый очень немногими.

Я понимал, что это обстоятельство сильно сокращает количество возможных покупателей. Но с другой стороны, последовательность бывшего хозяина, тщательно отбиравшего литературу совершенно особенного сорта, не могла не вызывать восхищения.

Сюда не мог прийти в качестве покупателя случайный человек – даже если всем, включая его самого, и кажется, что все это произошло по какой-то нелепой ошибке. Только тот, кто находится в поисках истины, содержащейся в подобных книгах, мог очутиться в нашем магазине.

– Хотите сказать, что и мое появление – не странное стечение обстоятельств? – не выдержал я.

Он пожал плечами:

– Вам еще предстоит это решить, хотя у меня нет ни малейших сомнений. Собственно, по этой причине я вам и рассказываю всю эту историю… Итак, мой бывший наниматель исчез. Спустя месяц у меня уже не было ни малейших сомнений в том, что он не вернется и что я больше никогда в жизни его уже не увижу. Причина его исчезновения – как, собственно, и само исчезновение – по-прежнему оставались для меня загадкой, пока я в очередной раз не убил еще одну «крысу» (будем называть их так, поскольку настоящего названия этих омерзительных тварей мы никогда не узнаем). На сей раз я не стал выбрасывать труп на улицу, а положил его на стол и принялся тщательно разглядывать. Помимо описанных черт – зубов в два ряда, шести пальцев, о которых я уже говорил, – я обнаружил еще одну странную вещь, которая заставила меня содрогнуться. У этого существа я увидел не звериную морду, как можно было бы предположить, а нечто вроде человеческого лица, вытянутого и искаженного, но вместе с тем достаточно узнаваемого.

Рассказчик замолчал ненадолго и посмотрел на меня. В его глазах я увидел глубочайшую печаль, которая была настолько сильной, что я содрогнулся.

Он заметил мое изменившееся настроение и кивнул.

– Вы уже догадались? Мой бывший хозяин превратился…

– В эту «крысу»? – перебил я, не в силах дольше ждать объяснений.

Эден Фишер покачал головой.

– Не в эту конкретную «крысу», – поправил он. – Во всех этих «крыс». Он рассыпался на части, как это бывает с предметом, созданным из отдельных деталей. Вот что произошло на самом деле.

Мы довольно долго молчали: он – заново переживая страшные события, которые ему довелось испытать, я – пытаясь понять, к чему приведут все эти рассказы, коль скоро я, как утверждал Фишер, не просто так очутился в этом странном магазине с его жуткой первоосновой.

Наконец я решился нарушить молчание:

– И что, по вашему мнению, означает мое «предназначение» в случае с вашим магазином?

– Возможно, вы станете его следующим владельцем, – ответил он.

Я вздрогнул всем телом, настолько неожиданно и жутко прозвучали эти слова.

– Но как такое возможно? – вырвалось у меня. – Я намерен лишь провести здесь одну ночь и завтра уже отправиться в путь. Не станете же вы меня запирать в этом помещении, чтобы я не мог выбраться отсюда и…

В его глазах что-то сверкнуло, отчего у меня душа ушла в пятки, однако он тотчас же опустил голову и покачал ею.

– Не думаю, что это понадобится, – невнятным голосом произнес мой странный собеседник. – Когда настанет момент, вы сами примете единственно правильное решение… А теперь скажите мне вот что: ваши призраки – или как они там называются? – те духи, которых вы видите, как утверждаете, в темноте, – сейчас они тоже к вам пришли? Где они находятся?

Я огляделся по сторонам. Рассказ моего собеседника был настолько захватывающим и жутким, что на какое-то время я совершенно забыл о собственном проклятии и о тех ночных кошмарах, которые начинают преследовать меня в темное время суток. Да, они, несомненно, находились где-то поблизости, однако – и это было самым удивительным – боялись подойти к нам вплотную. И хоть до сих пор ни один из этих призраков не причинял мне ни малейшего вреда – если не считать того, что они пугали меня до полусмерти, – всю свою жизнь я их опасался. Они отравляли мне темное время суток и заставляли дышать с трудом, опасаясь каким-нибудь резким движением или звуком вызвать у них какую-либо активность. Сейчас же я впервые за всю жизнь дышал свободно в этой темноте – и где? В незнакомом, убогом, наполненном жуткими воспоминаниями книжном магазине, больше похожем на странный, грязный и дешевый приют для бездомных!

Тем не менее я довольно быстро взял себя в руки. Эта непонятная ситуация, возникшая в чужом, отвратительном месте, в любой момент может измениться – и, разумеется, измениться к худшему. Я не могу так рисковать. Пусть то, что сопровождает меня всю жизнь, само по себе отвратительно, оно все-таки знакомо, изучено, здесь я по крайней мере легко могу сделать какие-то выводы и повести себя надлежащим образом. Где-то в глубине души я, конечно, подозревал, что все это – иллюзия, что никакое «надлежащее поведение» никоим образом не оказывает влияния на существ, приходящих ко мне откуда-то из бесконечно далекого иного мира, о существовании и устройстве которого никто из нас не имеет ни малейшего представления. Однако до сих пор я позволял себе сохранять свое ошибочное мнение о ситуации, в которой пребываю много лет.

– Похоже, мои духи побаиваются ваших, – сказал я с нервным смешком, стараясь, однако, держаться непринужденно и не показывать моему собеседнику терзавших меня страхов. – Поэтому топчутся где-то на пороге, не подходя ко мне вплотную… А вы часом их не видите?

Он покачал головой:

– Это же ваши духи, а не мои… – И внезапно он оборвал общение, прибавив: – Что ж, предлагаю ложиться спать.

Мы расположились каждый на своем месте. Я закрыл глаза, слушая, как дождь стучит по крыше. Сон не шел ко мне. Мысли, самые разные, но преимущественно мрачные, теснились в моей голове. Я думал о духах, которые выбрали меня своим спутником на нашей Земле – если не жертвой ради собственной бесконечно далекой и чужой нам вселенной. Думал и об истории, которую сегодня услышал. Что-то в ней зацепило меня, заставило переживать так, словно все это касалось и меня самого, хотя не в моем характере было испытывать такое острое сострадание к посторонним людям. Напротив, я был чрезвычайно сдержан, и многие не без основания называли меня «бессердечным». И все же по непонятной причине сегодняшний рассказ взволновал меня, как будто затрагивал нечто, имевшее ко мне самое непосредственное отношение.

Я был уверен в том, что мой собеседник тоже не спит – его дыхания практически не было слышно, чего не бывает, если человек погрузился в сон, – однако не проявлял ни малейшего желания продолжать разговор. Я долго ворочался на незнакомой кровати в попытках отогнать неприятные мысли и погрузиться наконец в сон. Для того, чтобы продолжить завтрашнюю поездку, мне необходимо было отдохнуть хотя бы немного. Но тревога никак не могла отпустить меня. Волей судьбы я очутился в месте куда более опасном, чем сломавшийся автобус, и окружали меня существа более чудовищные, нежели мои бестелесные молчаливые призраки, к которым я привык с детских времен.

Возможно, мой собеседник прав, и я очутился здесь не случайно, но по воле судьбы, которая незаметным образом направляет таких, как я или он, и в конце концов завлекает нас в ловушку, из которой нет выхода. Избавиться от судьбы таким, как мы, невозможно. Нам только кажется, что мы совершаем сознательный выбор. На самом же деле нечто невыразимое подталкивает нас к последнему шагу, и, видя, что нет никакого иного выбора, мы совершаем этот последний шаг, отчетливо видя пропасть, разверзшуюся перед нашими ногами.

Эти мысли продолжали преследовать меня и в полусне, а когда наступило утро и я открыл глаза, я чувствовал себя совершенно измученным. В маленькое окно с трудом проникал солнечный свет, и это по крайней мере немного меня успокоило. Хозяина книжного магазина нигде не было видно. Я не стал искать или окликать его: и сам этот человек, и его разговоры, которые словно распахнули окно в бездну, казались возможными только в глубокой ночи. Ясное утро не имело к ним ни малейшего отношения.

С этими мыслями я быстро взял свои вещи и, даже не умывшись, поскорее покинул странное место.

Не слишком чистый квартал, застроенный старыми, по большей части разваливающимися домами, казался праздничным: солнечный свет вместо того, чтобы ярко высвечивать уродливые детали этого места, смазывал их, превращая в неясно очерченные пятна. Позднее, когда Портс-о-колл уже остался позади и я начал более трезво смотреть на всю эту историю, мне пришло в голову, что любой пейзаж, даже самый неказистый, показался бы мне светлее и красивее, чем тот жуткий дом, где я провел ночь.

Я думал о том, что и этот дом, и странный его владелец, чье тело было искажено так же, как и его судьба, – лишь незначительная деталь моего пути в самый обычный Портс-о-колл, куда я ехал по делам всего на несколько дней, после чего вернулся обратно, на сей раз не встретив никаких искажений реальности, – ибо ничем иным не могу признать свой ночлег в книжном магазине.

Я практически забыл об этом событии, которое не оказало на мою жизнь и здоровье ни малейшего влияния, и продолжил спокойную жизнь в Нью-Йорке. Большой город считается местом шумным, наполненным разными тревогами, сложностями и слишком большим количеством людей, но многие, и я в том числе, используют эти обстоятельства себе на пользу, поскольку как раз среди большого количества людей и можно притвориться несуществующим. Обывателям, как правило, безразлично, сорок или сорок один человек находится сейчас в помещении, – если, разумеется, этот сорок первый не является для них кем-то близким.

Но у меня в Нью-Йорке не было никаких близких; все они обитали в Портс-о-колле, куда я ездил не так уж часто. Поэтому я равнодушно воспринимал жизнь и работу среди множества других людей, и они относились ко мне с тем же равнодушием. Как раз это меня и устраивало.

По вечерам, когда темнело, я уже находился у себя дома, в небольшой комнате, где всю ночь горел неяркий свет.

Так продолжалось, наверное, год или немного дольше, когда внезапно произошло странное событие. Я проснулся в полной темноте. Думаю, меня как раз и разбудила эта тьма, к которой совершенно не привыкли мои глаза. Даже во сне человек воспринимает, пусть и искаженно, некоторые обстоятельства внешнего мира, и освещенность комнаты, по моим наблюдениям, является едва ли не самым главным явлением такого рода. Я знаю, что немало людей не могут спать при включенном свете, я же, напротив, ощутил панику, когда понял, что свет погас.

Тьма, окружавшая меня, была полной. В первые секунды я решил, что потерял зрение, ослеп после какой-то непонятной болезни, о которой забыл, пока спал, – и потому очнулся от невероятной паники. Однако спустя недолгое время эта обыденная паника, вызванная страхом за свое здоровье, сменилась другим, гораздо более тяжелым чувством. Поскольку совсем близко от своей кровати я… нет, не увидел, а каким-то образом различил тех самых чудовищ, от которых пытался защищаться включенным светом.

Впервые в жизни они подошли ко мне так близко. Несмотря на полную тьму, я каким-то образом различал их, хотя они не излучали ни малейшего света. Тем не менее я отчетливо «видел» их лица, в какой-то мере близкие к образу человеческих лиц и все же нестерпимо далекие от привычных лиц человека: в их чертах угадывались искажения, какие бывают вызваны особым освещением и неправильными зеркалами. Впервые в жизни я задумался над тем, откуда могли на самом деле явиться эти создания и что делает их лица такими обезображенными: на самом ли деле таковы их черты или же здесь оказало влияние некое оптическое явление? И вправду ли они находятся возле меня, в комнате, или же я каким-то образом рассматриваю их сквозь невероятное расстояние, которое человек в силу своей ограниченности даже не может себе представить?

Эти существа нависали надо мной и шевелили губами и пальцами, словно пытались что-то внушить мне. Я зажмурился, но даже сквозь закрытые веки как будто продолжал их видеть – так глубоко проникли они в мое сознание. Были ли они действительно явлением моего болезненного разума? Быть может, они не существовали в действительности, но возникли в моем мозгу после какой-нибудь младенческой болезни – или же болезни врожденной? Вдруг их попросту нет, ни в нашем мире, ни в каком-либо ином, отдаленном от нас бескрайними просторами космоса? Моя мать никогда не говорила мне о подобных болезнях, но возможно, она считала, что я излечился от них полностью и перенес их безо всяких последствий.

И все же в глубине сознания я был уверен в том, что все это не так. Существа, преследующие меня всю мою жизнь, с тех самых времен, когда я начал осознавать этот мир, – не бред и не фантазия, это не последствие какой-либо болезни, но сама реальность, доступная для восприятия лишь немногим.

Возможно, в мире существуют люди, которые рассматривают подобную способность как благо, как нечто увлекательное и перспективное, но для меня это была сама жизнь, жизнь, наполненная страхом и ожиданием какой-то катастрофы, отвратить которую никто из человечества не в силах.

Что говорили эти существа, обступившие меня со всех сторон? Я не слышал их голосов, но по губам читал какие-то странные, инопланетные слова, смысл которых постепенно начал складываться в моем сознании в одно-единственное понятие: «смерть».

Смерть была не моей, но требовала от меня некоторых действий. Эта далекая загадочная смерть означала полную перемену и моей персональной жизни. Если же я воспротивлюсь этой предназначенной мне судьбе, меня ждет нечто ужасное, нечто такое, что заставит пожалеть о строптивом нраве и желании выбирать себе участь исключительно собственной волей.

И я знал, что это означает. У меня не было ни одной причины сомневаться в этом.

Обступившие меня существа как будто прочитали мои мысли. Однако они отступили, и я ощутил облегчение. До сих пор я дышал с трудом, как будто мне на грудь навалилось что-то тяжелое, прижавшее меня к постели. Теперь же я смог вздохнуть свободно, хотя в глубине души понимал, что эта свобода дарована мне ненадолго. Как только я пойду по пути своего назначения, всякая свобода в моей жизни закончится.

Я протянул еще месяц, не желая расставаться с работой, и с каждым днем мне было все тяжелее дышать. Когда человек оттягивает неизбежное, ему самому делается невыносимо, и в конце концов он добровольно идет навстречу своей судьбе, какой бы страшной она ни была.

Так что я уволился с работы, несмотря на уговоры начальника повременить, не принимать слишком поспешных решений и так далее. Он даже предлагал с начала нового года повысить мой оклад! Но все было безуспешно, я понимал, что обычная человеческая судьба для меня теперь невозможна. Я отговорился семейными обстоятельствами – причина, против которой невозможно возразить, – и наконец выехал из Нью-Йорка.

По пути я думал о том, что, возможно, все это вызвано исключительно моей чувствительностью, повышенным воображением, разного рода фантазиями, которые в силу описанных обстоятельств всегда были напряженными и преувеличенными. Но чем ближе я был к Портс-о-коллу, тем более реальными представлялись мне мои ночные «разговоры» с призраками и тем менее доступным для меня становился окружающий мир. Это было странное чувство: обычный человеческий автобус и обычные пассажиры-люди, ведущие между собой самые банальные разговоры, представлялись мне какими-то чуждыми для меня существами, живущими абсолютно чуждой для меня жизнью. Нас словно отгораживала друг от друга невидимая, но вместе с тем совершенно реальная ограда.

Я вышел из автобуса в городе, который, как мне теперь было совершенно ясно, должен был стать моим последним прибежищем, откуда мне уже никогда не будет пути назад. В прошлый раз я добирался до него другим путем, поэтому какое-то время мне пришлось побродить по улицам, населенным вполне обыкновенными людьми. Затем дорога как будто сама повела меня к морю. Я спускался все ниже, и с каждым кварталом дома делались все проще и меньше. Оглядываясь по сторонам, я пытался понять, где же находится тот странный книжный магазин, в котором в прошлый мой приезд прошел странный ночлег. Несколько раз я спрашивал об этом здании прохожих, но, как и следовало ожидать, одни были приезжими, другие смеялись мне в лицо, утверждая, что в подобном квартале никакого книжного магазина и быть не может.

Один из них назвал специально для меня тот самый отель, который представлял собой на самом деле публичный дом – именно там я собирался остановиться в прошлый раз, если бы хозяин книжного магазина меня не отговорил, – и в единый миг как будто некая сила сняла с моих глаз затмение и раскрыла передо мной истинный, предельно ясный вид этого квартала. Я нашел книжный магазин без труда. Дом был все таким же облезлым, дверь его покосилась и как будто была приоткрыта. Я толкнул ее, она отворилась без малейшего труда.

Остановившись посреди комнаты, которую, как оказалось, я так хорошо помнил еще по прежней встрече, я в растерянности оглядывался по сторонам. Книжные полки, стол, табурет – все было покрыто толстым слоем пыли, и пыль эта лежала нетронутой. Никто не ходил по ней, не оставлял следов. Магазин был необитаем уже давно. Я и мысли не допускал, что Эден Фишер бросил свое пристанище и куда-то уехал – это было совершенно не в его духе. Нет, поправил я себя тотчас (или, быть может, эту мысль подсказал мне некто иной, обитавший в моем мозгу?), – покинуть это место он не мог по иной причине: любой хозяин странного книжного магазина становится рабом тех, кому на самом деле принадлежит это место. И следующим суждено сделаться мне…

Я прошел несколько шагов, впечатывая следы в толстый слой пыли, и вдруг остановился, потому что мне почудилось нечто странное. Я наклонился ниже… и увидел множество крошечных следов, похожих на мышиные. Они едва задевали пыль, многие из них уже утонули, погребенные под толстым слоем.

Мне осталось недолго. Сомнений в этом нет никаких; я видел определенные знаки, настолько жуткие и вместе с тем однозначные, что колебаний в их значении быть не может. Просвещенный рассказами Эдена Фишера, который поначалу уничтожал похожих на крыс существ, я, в отличие от него, даже пальцем не прикоснулся ни к одной из «мышей», так же похожих на настоящих мышей, как дракон похож на тигра или льва. Крохотные, отвратительные создания, которые бегали по всему помещению, не испытывали ко мне ни малейшей благодарности. Лишь одну из этих «мышей» я погубил, и то случайно: она спала посреди комнаты, и я, выбравшись ночью из спальни, наступил на нее. Она не издала ни звука, слышен был только хруст ее позвоночника под моей ногой.

После этого что-то изменилось – или во мне, или в сообществе этих существ. Между «крысами», в которых превратились останки первого владельца магазина, и «мышами» постоянно происходили схватки, и более мелкие чудовища, которых было гораздо больше, неизменно одерживали верх. А потом они взялись за меня.

Я отделывался от них едой – они грызли абсолютно все, от хлеба до книжек. Сам не знаю, почему я не уничтожал их. Вряд ли хотя бы одна особь из этих отвратительных получудовищ-полупаразитов имела что-то общее с человеком, который дал мне приют на ту единственную ночь, что доломала мою судьбу. И все же мне было жаль их. Возможно, я предполагал, что гибель предшествующего хозяина магазина означает близкое преображение следующего хозяина. Но, с другой стороны, погибну ли я, превратившись в очередную стаю отвратительных крошечных созданий, если не найду для себя преемника?

И что заставило Эдена Фишера так активно искать преемника? Стала ли жизнь для него совершенно невыносимой – так же, как невыносимым стало для меня нормальное человеческое бытие в Нью-Йорке, с нормальной работой и неназойливыми коллегами на работе? По всей видимости, именно так и произошло… А это означает, что и меня ждет подобная участь.

Однако действительно ли необходим поиск преемника? Или я рассыплюсь на какие-то фрагменты, когда придет срок, независимо от того, найду ли какого-то иного подходящего для «книжного магазина» человека? А может быть, я стану одним из тех, кто навещает меня с самого детства и бормочет странные, непонятные, почти неслышные слова?

(Этот рассказ был опубликован в каком-то журнале биологической направленности, что явствовало из другой статьи, которую можно было прочесть на обороте последней страницы пачки листов, вырванных из журнала. Там было опубликовано начало большой заметки собственно о данной рыбной породе, где говорилось, что это более чем странное наименование – трехиглые колюшки – обозначает вид пресноводных лучепёрых рыб из отряда колюшкообразных, а название они получили из-за трех шипов, расположенных перед спинным плавником. Я несколько был удивлен сообщением о том, что эти трехиглые как-бы-их-там-ни-называли имеют обыкновение обитать не только в реках и озерах, но и в морских прибрежьях. На мой взгляд, довольно странное замечание, потому что реки и озера состоят из пресной воды (не говоря уж о водорослях), а море – из соленой, и до сих пор я совершенно искренне полагал, что рыбы предпочитают либо один, либо другой вид воды. Полагаю, автор опубликованных в биологическом журнале статей поднял бы на смех мои слабые познания в данной области!

Впрочем, и сочинителю рассказа, к которому он присоединил свои «научные» рассуждения, досталось немало язвительных высказываний, одно из которых гласило: «Самцы трехиглых колюшек никогда не подпускали к своим гнездам посторонних самцов и тщательно охраняли свое будущее потомство. Пренебрежение этой специфической особенностью данного вида живой природы определенно говорит о том, что автор рассказа владеет лишь крайне поверхностной информацией об описываемых персонажах и пренебрегает наиболее очевидной особенностью их существования».

Далее, однако, он слегка поменял гнев на милость и прибавил: «С другой стороны, даже такой примитивный взгляд на характерное поведение трехиглых колюшек пробуждает в читателе, пусть и весьма далеком от интереса к многообразной природной реальности, определенное любопытство к этому вопросу, требующему, впрочем, более подробного изучения».

После подобного заявления он перешел к критике уже не художественного сочинения, а научных работ, связанных с трехиглыми колюшками, и в его статье немало суровых осуждений досталось и различным исследователям!

Полная негодований статья неизвестного ругателя всего и всех была оборвана, поскольку дед определенно ею не заинтересовался: он сохранил лишь вымышленную историю, написанную неким Коннором Эллингтоном.

Кем приходился этот Коннор Эллингтон нашему семейству – и по сей день является для меня загадкой, но, впрочем, не существует ни малейшего сомнения в том, что изначально деда в первую очередь заинтересовала именно фамилия человека, написавшего эту «рыбью» историю. Имеется также вероятность, что автором текста все-таки являлся мой дед собственной персоной, по какой-либо причине решивший скрыть свое истинное имя под таким более чем странным «псевдонимом».

Несколько мест в этом рассказе были обведены толстым красным карандашом – очевидно, они имели какое-то особенное значение, которое, впрочем, так и осталось для меня неизвестным).

Ксавьер Эллингтон приходился мне кузеном (так начиналось повествование). Следует признать, что нас никогда не связывали глубокие дружеские отношения; говоря по правде, несмотря на довольно близкую родственную связь, мы оставались в сущности чужими людьми. Я редко навещал его, живущего в деревне. Впрочем, следует отдать должное хотя бы моим попыткам, пусть нечастым и лишенным энтузиазма, поддерживать родственную связь, поскольку Ксавьер не навещал меня никогда. «Город, – говорил он, – уж точно не для меня. Если уж быть прямолинейным и высказывать все как есть, то город производит на меня весьма тошнотворное впечатление. Уж прости меня, дорогой родственник, но, если у тебя вдруг возникла необъяснимая охота повидаться, приезжай-ка лучше ты ко мне в деревню, и я отведу тебя к реке Стикс». После такого высказывания он откидывал назад голову и, тряся чрезмерно крупным кадыком, принимался неуважительно хохотать.

Ирония заключалась в том, что река, омывающая их деревню и приносящая столь необходимую для человеческой и животной (не говоря уж о растительной) жизни влагу, в действительности именовалась Стисс, однако знатоки древней мифологии нарочито изменяли в своих разговорах ее имя, полагая шутку чрезвычайно остроумной и занимательной.

Хоть мы с двоюродным братом и были ровесниками, однако ж я, в отличие от него, получил подходящее для практической работы образование и много лет трудился в недурной (впрочем, небольшой) фирме по производству металлических изделий, таких, как гвозди, шурупы, болты и прочий необходимый при ремонтах материал. Я гордился своим делом и считал, что действительно приношу пользу другим людям. И разве не в этом цель человеческого существования?

Кузен мой, в полную противоположность мне, совершенно не интересовался подобными вопросами. Он получил в наследство небольшой дом, где и проживал всю свою жизнь. За все минувшие годы он ни разу не потрудился сделать в собственном жилище хотя бы минимальный ремонт! Питался он преимущественно рыбой и теми плодами, что росли на его участке. Убогие денежные средства приносили ему случайные подработки – то помощь соседям по ремонту в домашнем хозяйстве, то продажа пойманной рыбы на здешнем базаре, который открывался всего лишь два раза в месяц.

Таким образом, хотя мы являлись родственниками и ровесниками, все же оставались абсолютно чуждыми друг другу. Но поскольку обстоятельства не вынуждали нас общаться друг с другом, когда подобного желания не возникает, оба мы вели ту жизнь, которая нас устраивала, и не сильно переживали из-за родства. В частности, мы, как мне припоминается, ни разу не поздравляли друг друга с днем рождения.

Однако какая-то внутренняя связь – ее можно назвать связью судьбы – все же нас объединяла, как бы мы ни старались это отрицать. Так, у нас в один и тот же год появилась в волосах седая прядь – возмутительно рано, учитывая всего лишь тридцатичетырехлетний возраст. Оба мы одновременно перестали употреблять в пищу свиное мясо, поскольку от таких блюд начинало перекручивать желудок и нас буквально корчило от боли – сказалось болезненное возрастное развитие организма.

В одно и то же время произошла у нас и попытка устроить семейную жизнь, иначе говоря – вступить в брак с молодыми особами, которые, как нам представлялось, вполне подходили для этого. Однако все рухнуло в единый момент и сходным образом: девицы внезапно испытали сильнейшее разочарование и довольно грубо разорвали помолвку. Следует ли упоминать о том, что эти разрывы помолвок случились у меня и кузена Ксавьера в один и тот же год, с разницей всего в пару месяцев! Иначе говоря, хоть мы и шли по жизни разными дорогами, сами эти дороги проложены были рукой Высшего Создателя определенно параллельным курсом.

Когда нам исполнилось тридцать восемь лет, произошла катастрофа. В такое трудно поверить, но в те дни я куда больше переживал за своего двоюродного брата, нежели за себя самого.

Наша фирма, работе в которой я отдал больше пятнадцати лет, разорилась буквально за месяц. Произошло это из-за перепроизводства и появления конкурентов, у которых имелись гораздо более современные станки, выпускающие, как уверяли рекламодатели, куда более качественную продукцию. Таким образом наши сотрудники, которые вкладывали в качество работы исключительно собственное умение и добросовестные старания, оказались выброшены на улицу. Те, кто помоложе, отправились искать новую работу; некоторые даже попытались устроиться в ту самую фирму, которая нас погубила!

Что касается меня, то я первым делом подумал о своем кузене. По всей видимости, лицо мое было искажено такой гримасой ужаса, что это повергло в шок даже моих – не менее моего пострадавших – коллег. Некоторые из них принялись трясти меня за плечи, кто-то подал воды, а руководитель нашего отдела сильными движениями гладил меня по спине и бормотал: «Все уладится, все уладится, главное – здоровье».

После этого тяжелого дня мы все разошлись кто куда и больше никогда не встречались.

На следующее утро я получил телеграмму, в которой говорилось, что мой кузен непостижимым образом исчез. Телеграмма, посланная местным полицейским, содержала вопрос: не ко мне ли он отправился? Его не могут найти уже третий день, а ведь до сих пор он каждое утро неизменно появлялся на улицах, приветливо здоровался с местными жителями – и вообще представлял собой, что называется, ежедневно зримую фигуру. Так не в город ли он уехал, никому не сообщив о том ни слова?

Я тотчас собрал те немногие вещи, которые были мне по-настоящему нужны в ежедневном обиходе, и выехал к кузену в место его обиталища.

Ничто не изменилось в доме моего кузена – он оказался ровно таким, каким и оставался в моей памяти, только краска на стенах облезла еще очевиднее, да сундук, в котором навалены были какие-то старые, ненужные вещи, сделался еще чернее, и пыль, что лежала поверх него, впиталась в древесину еще глубже.

Я тотчас же принялся чихать и кашлять – от этой пыли поднялась аллергия, пропитывавшая мою кожу и легкие. Чесалась щека, потом зачесался подбородок, и я побыстрее вышел на свежий воздух. Даже и не знаю, как здесь ночевать! Не поискать ли мне какое-нибудь съемное жилище? Я покачал головой, прекрасно понимая, что в деревне, подобной любимому малому отечеству моего брата, никакого «съемного жилища» не отыщешь: чужаки не имеют обыкновения приезжать сюда.

Я распахнул все окна, вынес на двор наиболее развалившиеся и воняющие предметы (начиная с сундука), и некоторое время сидел посреди двора на стуле и курил, желая успокоиться и набраться необходимых сил.

В этот самый момент возле двора объявился местный полицейский. Его звали Джордан Дэй, он был невысоким, исключительно полным, но вместе с тем обладающим способностью стремительно и на удивление ловко перемещаться.

– Мистер Эллингтон, если не ошибаюсь? – проговорил он, прикладывая пальцы к козырьку.

Я привстал и отвесил ему вежливый поклон.

– Моя фамилия Дэй, – представился полицейский. – Это я отправил вам телеграмму. До крайности благодарен вам за то, что прибыли сюда так быстро.

Я не стал рассказывать ему о том, что у меня в любом случае не оставалось никаких иных вариантов, ведь работы больше нет и платить за квартиру, которую я снимал на окраине Литл-Комптона (так назывался город, где работала наша фабрика), я больше не в состоянии.

– Разумеется, меня серьезно беспокоит судьба моего брата, – произнес я совершенно искренне. – Я называю его братом, мистер Дэй, потому что мы не только близкие (и единственные, насколько мне известно) родственники, но и ровесники. Между нами несомненно существует определенная кровная и судьбоносная связь.

– О! – живо воскликнул мистер Дэй. – Вот оно что! Вы ощущаете эту родственную связь, сэр? Чрезвычайно интересное замечание. Оно глубоко проникло в мое сердце. – Он приложил свою пухлую ладонь к груди. – Вот сюда. Тук-тук, сэр. Поверьте, – прибавил он и потряс головой, – я абсолютно серьезен.

– Не сомневаюсь, – сказал я. – Но расскажите, прошу вас, подробности. Что здесь произошло?

– Так ведь никто ж не знает! – ответил мистер Дэй. – Поэтому-то мы вам и написали. Мы долго совещались, стоит ли беспокоить настолько занятого городского человека, но все же пришли к выводу, что раз Ксавьер – ваш ближайший родственник…

– Разумеется, – перебил я эту бессмысленную речь. – Я до крайности вам благодарен за то, что вы не оставили меня в неведении. Впрочем, я бы приехал сюда в любом случае, поскольку внезапно в моей душе зародилось сильное беспокойство по поводу моего кузена.

Мистер Дэй торжественно пожал мне руку.

– Вы – настоящий человек! – произнес он. – Моя надежда на вашу помощь в данной ситуации чрезвычайна.

– Но как я должен вам помочь? – спросил я несколько растерянно.

– Вы не знаете? – Он изумительно поднял левую бровь, изогнув ее и засунув почти под самые волосы.

– Нет, мистер Дэй. Откуда мне такое знать? Я ведь не служащий здешнего розыска.

– Мы рассчитываем на вашу интуицию, сэр, на вашу внутреннюю родственную связь с дорогим всему нашему городу Ксавьером.

Он еще раз пожал мою руку, отдал мне честь и удалился.

Я долго смотрел в одну точку – туда, где пять, десять, пятнадцать минут назад находился и разглагольствовал местный полицейский; затем я поднялся и медленно двинулся к дороге.

Сам не знаю, почему я выбрал направление к реке, которую мой двоюродный брат, дьявольски хохоча, именовал «Стиксом». Впрочем, если отнестись к происходящему с точки зрения здравого смысла, вероятнее всего, я пошел таким путем исключительно потому, что дорога вела вниз и идти по ней, следовательно, было легче.

Так или иначе, я шел и шел, стараясь не впускать в свой разум ни одну мысль. Мысли эти как будто летали вокруг меня, подобно тому, как мухи летают вокруг обеденного блюда, накрытого стеклянным колпаком.

Река предстала передо мной сверкающая до ослепительности. Она несла свои неглубокие и не слишком широкие воды по веселому росчерку извилистого русла. По весне, как я знал, она делается огромной, медленной, набухает и еле-еле ползет, волоча на себе тяжелые льдины, но сейчас это было нечто жизнерадостное и юное, подобное ребенку, который бегает по лугу, временами подпрыгивая и издавая невнятные, жизнерадостные крики.

Я ступил на берег, и под ногами моими тотчас чавкнула влажная почва. Решив не обращать на это внимания, я зашагал против течения, по-прежнему изгоняя различные рациональные соображения, которые обычно бывают присущи городскому человеку.

Постепенно пейзаж словно бы захватывал меня, и я начинал ощущать себя частью этого простого, полного самых элементарных отношений мира: кто-то (или что-то) воспринимался как съестное, кто-то (или что-то) пытался захватить пространство и распространиться как можно шире; вода поила, река кормила, а солнце грело и помогало росту и ярким цветам. Поневоле я усмехнулся: можно подумать, от солнечного света моя поседевшая прядь снова сделается темной – или жизнерадостно бегущая река вновь вернет меня в юношеские годы!

Внезапно я остановился – так резко, словно споткнулся обо что-то.

Вода в реке повсюду была прозрачной, так что нетрудно было увидеть все, что лежало на дне: булыжники, обросшие мхом, шевелящиеся, словно пряди волос, водоросли, сверкающие стремительные блистающие косяки крошечных рыбок… И внезапно я увидел нечто крупное и темное; оно уже сделалось частью обитателей здешнего дна, но вместе с тем выделялось среди прочих своей необычной внешностью.

Я замер, не сводя глаз с этого массива. Тот самый ужас, что дал о себе знать в последний день работы в нашей фирме, охватил меня с головы до ног; однако сейчас он был в десятки раз сильнее. У меня онемели руки и ноги, кровь застыла в жилах, сердце замерло, опасаясь стучать, дабы этим дерзким звуком не привлечь к себе силы зла… Я боялся дышать, я боялся даже моргать, и из глаз моих, воспаленных солнечным светом и бликами воды, потекли бессильные слезы.

Там, на дне, лежал… я.

Я лежал лицом вверх. Мои волосы с широкой седой прядью шевелились вместе с водорослями, словно вечно пытались настичь их – и вечно отставали; и другие водоросли тянулись к ним, но не достигали их. Внезапно несколько длинных темно-зеленых прядей, принадлежащих какой-то неведомой подводной нимфе, оторвались и поплыли по реке – все выше и выше, и вот уже малая волна выбросила их на берег. Там они тотчас утратили свою плавную красоту и оказались просто горкой мусора. Пройдет еще пара часов, они иссохнут и растворятся в земле…

Не такова ли и человеческая жизнь – моя жизнь?

Мои руки едва заметно колыхались под волнами. Мое лицо было неподвижным, равнодушным. Широко раскрытые глаза глядели сквозь воду на солнце и видели его расплывающимся, захлестывающим небо. Мельчайшие волны ласкали мою кожу – в те минуты я физически ощущал их прикосновения…

Внезапно прозвучавший рядом со мной голос мистера Дэя заставил меня подпрыгнуть.

– Я так и знал, что вы сумеете найти его! – вскричал мистер Дэй.

Реальность жизни, реальность человеческого бытия обрушилась на меня невероятной тяжестью. Ноги у меня подогнулись, я рухнул на землю и громко, беспомощно разрыдался. Так плачут дети, когда с ними происходит нечто болезненное и для детского разума необъяснимое.

Мистер Дэй уселся рядом и дружески погладил мое плечо.

– Ну, ну, мистер Эллингтон!.. – проговорил он. – Ну, ну… Ах, какое горе вас постигло, какое горе!.. – Он качал головой и вздыхал, сочувствуя мне со всей возможной искренностью.

– Вы даже не представляете себе… – вот и все, что смог я наконец вымолвить.

– Вы же вроде как не слишком часто общались с покойным? – проницательно произнес мистер Дэй. – Впрочем, – прибавил он тотчас, – разумеется, это обстоятельство не делает ваше горе менее болезненным, не делает, мистер Эллингтон, уж мне ли этого не знать!

Я понял, что подобным образом – выражая сочувствие, – он одновременно ведет своего рода допрос, но решил не противиться. В конце концов, мне ведь скрывать нечего.

– Да, мистер Дэй, общались мы нечасто, но тем не менее наши судьбы оказывались чрезвычайно похожи, и это сделало нас…

– Так! – внезапно вскрикнул мистер Дэй, перебивая мой монолог. – Нечто подобное я и предполагал! Счастье и несчастье приходили к вам в одно и то же время, хотя зачастую и в разных формах. Ведь ровно в тот момент, когда дорогой нам всем Ксавьер Эллингтон так неожиданно утонул, ваша фирма разорилась, а вас в числе прочих работников выставили на улицу, не так ли?

Я замер, уставившись на него полными слез и вместе с тем растерянными глазами. Как оказалось, мистер Дэй, несмотря на свой откровенно деревенский облик, отлично умел добывать нужные ему сведения.

– Это так, мистер Дэй, однако я не вижу связи…

– Связи с гибелью вашего брата здесь, разумеется, никакой нет, – тотчас же сказал мистер Дэй. – И никто вас ни в чем, упаси боже, не обвиняет. Я говорю лишь о том, что вы… – Он мельком посмотрел на покойника, лежавшего на дне реки. – Вы с Ксавьером на удивление между собой похожи. Словно не кузены, а близнецы, сэр, надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду! И почему-то я подумал, что и судьбы ваши должны быть сделаны, что называется, из одного и того же теста. В конце концов, – заключил он, – все истинные родственники таковы!

Тело моего брата было извлечено несколькими работниками, которые явились сюда спустя полтора часа. Мистер Дэй деловито руководил их трудами и давал различные указания – как держать и куда нести. Почему-то мне всё думалось, что, едва лишь тело Ксавьера окажется на берегу, он, как и те водоросли, утратит свою подводную красоту, увянет, превратится в разлагающуюся плоть, которая через пару часов просто уйдет в песок… Я попросил дозволения покинуть это место, и мистер Дэй, разумеется исполненный глубочайшего сочувствия к моему горю, мгновенно отправил меня домой.

Следующие дни прошли в заботах – впрочем, большую часть их взяли на себя местные господа, которые, как выяснилось, были глубоко привязаны к моему брату. Они выражали мне сочувствие и по-настоящему обрадовались, когда я сообщил, что намерен поселиться в нашем наследственном доме и даже научиться рыбачить.

Ради последнего я выписал из книжных магазинов некоторое количество учебных пособий и принялся тщательно их изучать. Затем – уже фактически на последние деньги – я приобрел инструменты: разного рода удила, лески и крючки. Деревенские жители поглядывали на меня и посмеивались – впрочем, добродушно; большинство из них не без оснований считали горожан людьми забавными и чудаковатыми. Естественно, обитатели больших городов не обладали тем опытом, который являлся основой для жизни в деревне; впрочем, справедливо и обратное.

Во многом, следует сказать, меня выручало сходство с моим покойным братом. Я окончательно перебрался в деревню, поспешно привел в относительный порядок комнаты, выяснил, где и каким образом приобретать продовольствие, дважды оказывал помощь своим соседям в ремонте каких-то сараев и, надо сказать, произвел на них весьма недурное впечатление своими глубокими и практическими познаниями в вопросах гвоздей, шурупов, шайб и прочих предметов, столь необходимых именно для такой обыденной и ежедневной заботы о своем жилище.

Поначалу я просыпался в шесть часов утра, привычный к подобному подъему всей своей предшествующей жизнью. Я открывал глаза и некоторое время всматривался в низкий закопченный потолок, нависавший над кроватью, затем переводил взгляд на потемневшие стены – и только отметив знакомую картину, представлявшую горный пейзаж и тонкий женский силуэт на вершине горы, озаренный солнечным восходом (я привез эту картину из своей прежней городской квартиры), немного успокаивался. «Я дома, – твердил я, обращаясь к самому себе, – я дома. И я не Ксавьер Эллингтон, я – Коннор…»

(Не раз и не два при чтении этого рассказа я задавался вопросом: по какой причине Коннор Эллингтон дал главному герою, от лица которого ведется повествование, собственное имя? Является ли произведение, опубликованное в неведомом журнале биологического направления, на самом деле не «рассказом» в литературном смысле, но истинным рассказом, тем, что произошло в действительности? Или же это такой литературный прием, предназначенный волновать души читателей и заставлять их сердца биться сильнее? Увы – ответа на этот вопрос я, естественно, так и не получил…)

Несмотря на внешнее – и в какой-то мере душевное – сходство с двоюродным братом, я все же не являлся Ксавьером, и местные жители хорошо это чувствовали. При встрече со мной они здоровались приветливо и вежливо и всегда делали небольшую паузу, прежде чем обратиться ко мне по имени: «Рад вас видеть, любезный мистер… э… Эллингтон!» – с особенной интонацией звучало в их голосе, и я понимал, что пройдет хоть двадцать, хоть тридцать лет, а их отношение ко мне как к недурной, но все же замене Ксавьера таковым и останется. Что ж, мне ничего не остается, как только примириться с этим.

Мой покойный кузен ловил рыбу кривыми самодельными удочками – я обнаружил их в задней части двора, но брать не захотел. Раз я горожанин, следовательно, должен пользоваться тщательно разработанным снаряжением, а кроме того, моя непосредственная обязанность – прочитать соответствующие книги и овладеть научной терминологией. Странно бы я выглядел, держа при этом в руке какой-то прут! Впрочем, когда я торжественно и не без гордости сообщил своим нынешним сотоварищам, что отправляюсь на реку Стикс изучать обыкновения трехиглых колюшек, они сперва меня попросту не поняли, а после того, как я показал им в книге рисунок, изображающий данный вид рыбы, раздался дружный оглушительный хохот, и мне сообщили, что рыба сия именуется рогаткой.

На том я и отбыл.

Мой интерес вызывали так называемые «брачные игры» трехиглой колюшки, о которых я прочитал в книге и которые теперь хотел понаблюдать собственными глазами. Дело в том, что в обычаях этой рыбы издавна бытует постройка мужской особью (в биологии именуемой самцом) гнезда, настоящего «здания», где появятся на свет и начнут расти будущие дети. Материалом для строительства служат ему обрывки водорослей, тина и прочие мелкие детали, воспринимаемые человечеством как мусор. Вот в таком строении и будет храниться икра, которая со временем превратится в настоящую рыбу и поплывет стайкой внутри вод, наполняя окружающий мир еще одним присутствием истинной живой жизни.

Я долго пробирался вдоль реки, высматривая интересующие меня приметы, и наконец остановился, обнаружив круглый шар – несомненно, здесь уже было возведено одно гнездышко. Я сел рядом и принялся наблюдать, ощущая себя поистине научным человеком. Внезапно меня охватило странное чувство: я как будто некогда уже побывал здесь, ровно на этом месте. Вскочив, я огляделся по сторонам. Всё так: меня принесло туда, где приблизительно год назад было обнаружено тело моего брата! До тех пор если я и выходил к реке, то неизменно шагал в противоположном направлении, однако сегодня какая-то сила привлекла меня к этим полным печальных воспоминаний краям.

– Но нет же! – произнес я, обращаясь к самому себе (и, быть может, к моему брату, который с привычной своей насмешливой улыбкой наблюдал сейчас за мною с неба). – Нет, печаль не охватит меня! Жизнь на земле продолжается, и разве река не показывает нам это каждым движением вод? Разве насекомые, рыбы, даже червяки не являются для нас демонстрацией вечности бытия? Пусть одни рыбы ушли – другие появились, и так длится вечно. И мы с тобой, Ксавьер, таковы же – нет в мире ничего живого, что не подчинялось бы этому закону.

Ветер прошумел где-то в лесу, словно Ксавьер продолжал надо мной потешаться с поднебесной вершины.

Я лишь улыбнулся слабой, понимающей улыбкой и вновь принялся наблюдать за происходящим внутри реки.

Вода была прозрачной – как и в тот день, когда я обнаружил Ксавьера, – поэтому видно было более чем отлично. Из книг я знал, что трехиглому колюшке-отцу предстоит тщательная охрана выстроенного им «домика», где начнут развиваться и расти его многочисленные дети. Я заранее предвидел трогательные эпизоды из этой семейственной заботы, однако произошло нечто невозможное для рыбьего мира, по крайней мере для мира трехиглых колюшек.

Неожиданно рядом с «домиком» первого самца второй самец начал сооружать собственный «домик», а изначальный хозяин территории (если можно так выразиться) отнесся к этому поступку с неестественным спокойствием.

Я еще раз просмотрел книгу, которую взял с собой, и слово за слово прочитал разъяснения, касающиеся рыб данной породы:

«…и тщательно охраняет собственное строение, оберегающее от различных природных и прочих обстоятельств плоды, отложенные матерью будущих мальков…»

Но в реке Стикс парадоксальным образом не происходило ничего подобного! Один за другим подплывали с разных сторон самцы с тремя рожками на голове и лепили и лепили строения… Да полно! В самом ли деле они возводят свои «строения»? И что в действительности находится внутри? Неужто будущие рыбки, порождения их посверкивающих в глубине воды супруг?

Что-то зловещее вдруг почудилось мне в том, что творилось на дне сияющей реки, однако я не смог заставить себя подняться с места и уйти отсюда – хотя что-то в самой глубине души нашептывало мне: «Беги… Беги!..»

«Нет, – отвечала другая часть моей души, – я не двинусь с места, и не потому, что ноги мои подкашиваются от страха, а потому, что намерен выяснить… выяснить…»

«Что ты намерен выяснить? – шептала разумная, но более слабая часть моей души. – Разве ты человек науки? Для чего тебе это бессмысленное наблюдение за размножением рыбы? Неужто ты собираешься писать статью в какой-нибудь журнал, где публикуются работы любителей наблюдения за природой?»

(В этот момент, невзирая на трагичность описываемого события, я едва не рассмеялся: несомненно, Коннор Эллингтон специально упомянул журнал, в который и отправил собственное творение, – в надежде, что польщенная редакция с охотой примет лестный отзыв автора.)

Некоторое время я смотрел, не отводя глаз, на непрерывное движение рыбок. Внезапно я осознал, что уже наступает вечер; цвет воды поменялся, рыб я больше не видел. Только в этот момент я поднялся и медленно зашагал в сторону дома. Усталость навалилась на меня внезапно, словно тяжелый ком земли, и я едва волочил ноги. Можно было подумать, что в течение минувшего дня я беспрестанно занимался каким-то тяжелейшим физическим трудом!

Ночь прошла на удивление спокойно. Когда я открыл глаза, солнце уже проникало в комнату, освещая стену и угол, где висела картина.

Я вдруг подумал, что солнечный свет, как это ни удивительно, бывает разным: порой он вселяет тревогу, порой успокаивает, изгоняя тьму из помещения, а иногда совершенно равнодушен, вот совсем как сегодня. Как будто эти золотые лучи принадлежат к совершенно иному миру и не имеют к нам ни малейшего отношения…

Странная эта мысль не оставляла меня и во время завтрака. Рассеянный, я сварил себе кофе – большую чашку – и более часа пил его, глядя в окно, как бы замутненное густым, тяжелым солнечным светом.

– Мистер Эллингтон! – внезапно услышал я знакомый голос.

У ворот в небольшой двор, окружавший мой дом, топтался Джордан Дэй, сжимая пальцами широкие поля своей панамы. Она была светлая, почти белая, исключительно мятая – видимо, ее пытались отстирывать от многолетней пыли, но без особой удачи, – и поразительно контрастировала с его строгой униформой.

– Доброе утро, – отозвался я. – Входите же. Почему вы там остановились?

– Ну, так… – отозвался он и неопределенно огляделся по сторонам, словно предполагал увидеть поблизости нечто странное. – Все-таки ваша территория, знаете ли… Вторгаться в чужой двор без дозволения домохозяина весьма малозаконно, а подобные поступки противоречат всем моим жизненным и профессиональным принципам…

Я махнул рукой, как бы умоляя его прекратить эти рассуждения, и он тотчас обрел простоту и даже какую-то грациозную ловкость и исключительно быстро, как бы проплыв по воздуху, очутился рядом со мной.

– Говорят, вчера вы опять ходили на реку, – заговорил он, усаживаясь на скамье в тени старого дерева. Очутившись там, он снял панаму и принялся обмахивать ею лицо, хотя, по правде сказать, было не так уж и жарко.

– Осваиваю рыболовство, – ответил я. – Что же тут удивительного, мистер Дэй?

– Удивительно не то, что вы, поменяв образ жизни, приучаетесь и к новым для себя занятиям, – живо произнес мистер Дэй. – Другое поразительно: до сих пор вы избегали ходить на то место, где не так давно… Сами помните тот трагический, тот тяжелый для всего нашего селения день! – выговорил он пафосно и снова натянул на голову панаму.

Я давно уже перестал удивляться тому обстоятельству, что мистер Дэй в курсе абсолютно всех, даже самых малых действий, которые производят местные жители. Кто куда направился, кто с кем общался и по какой теме, какой работой нынче занимается тот или иной житель и та ли у него нынче работа, что бывает обыкновенно, или же внезапно появилась какая-то новая работа, – обо всем этом мистер Дэй необъяснимым образом имел полные и совершенно точные сведения. Сложно сказать, для чего ему это требовалось. Насколько я успел выяснить, все его поступки были продиктованы исключительным бескорыстием. Возможно, основной областью для его душевной сытости – если можно так выразиться – служило удовлетворенное любопытство, а любопытство его было поистине безмерно: трудно представить себе хотя бы малейшую деталь, которая его бы не занимала.

– Видите ли, мистер Эллингтон, – проговорил мистер Дэй, как-то чрезмерно отдуваясь, словно прошел в жару долгий путь торопливыми шагами (хотя на самом деле не произошло ничего подобного), – ваша близость с покойным мистером Эллингтоном… Я бы даже сказал, не только внешняя, но и внутренняя близость…

– Для родственников совершенно естественное состояние, – перебил я, несколько раздосадованный всеми этими хождениями вокруг да около. – К чему вы клоните, мистер Дэй?

Он замахал руками:

– Ни к чему, ни к чему не клоню, что вы, мистер Эллингтон! Дорогой мой, да как бы я смог клонить? Не мой путь, знаете ли, абсолютно не мой путь… Я что имею в виду?

После этого вопроса он замолчал и вытаращил на меня глаза.

– Что? – не выдержал я.

В созданной мистером Дэем ситуации мой вопрос можно было бы сравнить с ключом, который повернули в некоем застывшем механизме, вновь пробудив его к жизни.

– Что?! – вскричал он внезапно и хлопнул себя ладонями по бокам. – А вот что! Не стоит вам возвращаться к реке, мистер Эллингтон, вот о чем я хотел вам сказать. Не в ближайшие дни, мистер Эллингтон, не в ближайшие. Позднее, быть может, и лучше бы в другую сторону, ну знаете, туда, выше по течению… – Он махнул рукой в неопределенном направлении. – Куда-нибудь туда, если вы меня понимаете.

– Послушайте, – взорвался я наконец, – откуда вам все это известно?

Он пожал плечами.

– Некоторые вещи попросту существуют, – пробормотал он, тряся головой. – От нас они никак не зависят. Солнечный свет, летающие мухи, журчание воды. Они выглядят безопасными и часто радуют глаз, но что скрывается там, в глубине? Какова истинная рука, которая заставляет их шевелиться? Вот о чем стоит задуматься, мистер Эллингтон.

Он приподнял шляпу, встал и враскачку, быстрым шагом направился к выходу. Я долго смотрел в его спину и только спустя некоторое время понял, что ни он, ни я даже не попытались произнести вежливое «до свидания».

Как ни удивительно, высказанное Джорданом Дэем более чем странное заявление глубоко проникло в мою душу. По всей видимости, он нашел точное словесное определение для тех еще не оформившихся мыслей, что витали в моей голове все это время. Я твердо решил отказаться от намерения пойти на реку и продолжить свое «естественное наблюдение» за теми странными «гнездами», что прилепляли друг к другу трехиглые колюшки. Еще вчера мне это показалось странным и даже вызывающим испуг, а сегодняшние косвенные предостережения мистера Дэя еще больше укрепили меня в изначальном впечатлении.

Я зашел в дом и приготовил для себя вторую чашку кофе. Твердое намерение провести день здесь, в саду, не занимаясь ровным счетом никакой активной деятельностью, росло во мне с каждой минутой.

День проползал медленно, как сытая змея, но чем выше поднималось солнце, тем беспокойнее мне становилось. К середине дня я уже не находил себе места: всё окружающее меня как будто утратило всякий смысл. По неясной причине сделались почти совершенно бледны деревья, прижалась к земле трава, еще утром пышная и ярко-зеленая, с тоской еле заметно шевелилась дверца, через которую шагнул в никуда мистер Дэй. Мир моего небольшого двора выгорал, словно газетное фото, всё лето пролежавшее на подоконнике.

И сам я как будто обесцветился и утратил связь с живой реальностью.

Я вытянул вперед руки и посмотрел на них, почти полностью уверовав в то, что скоро они начнут растворяться и исчезнут прямо в воздухе.

– Кто ты – Ксавьер или Коннор? – проговорил я, и голос мой как будто прозвучал издалека. Можно было подумать, что эти странные слова произносит кто-то находящийся в стороне от меня, кто-то, кто мной вовсе не является.

Я встал и направился к дороге. Ноги сами несли меня в сторону реки. Я больше не мог выдерживать происходящего. Что бы ни случилось, оно должно было закончиться сегодня.

Река текла между пылающих зеленью трав. За сегодняшний день она еще больше обмелела; жара делала свое дело, пытаясь добраться до самого дна и облить солнечным огнем и пышные водоросли, и бойкие стаи рыбешек.

Некоторое время я стоял на берегу, подняв голову к солнцу. От яркого света глаза мои почти ослепли, я зажмурил их и в наступившей для меня темноте сделал несколько шагов. Все быстрее и быстрее двигался я по берегу, пока внезапно не остановился на том самом месте, где вчера наблюдал за самцами-колюшками, прилепляющими свои «домики» один к другому. Теперь там виднелось какое-то неестественно огромное сооружение, однако ж мне потребовалось не более секунды, чтобы узнать в нем человеческое тело. Ровно на том самом месте, где я нашел своего погибшего двоюродного брата, лежала своего рода карикатура на него – некое «тело», выстроенное самцами-рыбами, схожее с человеком-утопленником. Волосы-водоросли колыхались над его головой, руки, раскинутые влево и вправо, безвольно лежали на речном песке. Рядом проплывали стайки мальков, а вода текла и текла над ним, направляясь в бесконечность.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь текущую воду, озарял «труп», созданный из тины и слизи, таинственными бликами и сполохами. Их сияние действовало на меня магнетически, я не мог оторвать взгляда от этого странного зрелища. Природа, пользуясь инстинктом маленьких полупрозрачных рыбешек, подобно художнику, создала удивительную картину… или, быть может, подобно ученому, пыталась победить саму смерть, наполнив копию мертвого тела зародышами будущей жизни? Какие бы силы ни управляли живыми существами, они не в состоянии были вернуть к жизни того, кто покинул ее…

Такая мысль мелькнула в моей голове, однако почти в тот же миг я отчетливо увидел, как «тело» пошевелило рукой. Я решил сначала, что это свет и тени, колыхнувшись, сыграли со мной злую шутку, или течение реки стронуло с места фальшивого утопленника. Но буквально через мгновение «утопленник» согнул «ногу» в колене и приподнял «голову», всколыхнув придонную муть. Вода вокруг него словно вскипела. Темная тень зашевелилась внутри поднятых волн. Несколько минут на моих глазах менялись ее очертания – такое бывает, когда некто вздымается из-под воды, – и вот тень обрела отчетливую форму. Вода обильными потоками стекала с плеч поднявшегося со дна человека. Теперь я еще более ясно видел в нем того, с кем жизнь непрерывно сталкивала меня раз за разом, того, с кем я обрел невиданное сходство – а нынче и унаследовал всю его жизнь.

Но вот он сделал шаг, направляясь в сторону берега. Лица этого «человека» я не видел – возможно, его и не существовало, – но определенно выше плеч на толстой шее сидела округлая голова. Плечи, широкие и тоже толстые, мучительно вздергивались и опускались, как будто существо не вполне понимало, как следует ими управлять. Огромные руки свисали почти до колен. Вода стекала с него, издавая оглушительный шум, и движения давались ему с огромным трудом. Создавалось такое впечатление, что река, опомнившись, хватала его за ноги и пыталась удержать на месте, превращая течение и волны в нечто вроде веревки, – но все же ему удалось шагнуть в сторону берега.

Влага стекала на песок и траву, подобралась под мои ноги. Я ощущал ее странное тепло – температура оказалась значительно выше, чем можно было ожидать от подводного создания.

Второй шаг дался чудовищу еще труднее. И снова потоки жидкости хлынули наземь. Внезапно он замер, повернул голову и уставился прямо на меня. Теперь я отчетливо мог разглядеть, что на округлом темном лице подводного создания отсутствуют глаза, нос или рот, и тем не менее повторюсь: я был совершенно уверен в том, что существо это меня видит. Необъяснимая глубина моего внутреннего взора поневоле отзывалась на этот неестественный «взгляд», он словно втягивал в себя тот образ, что предстал пред ним, и ледяной ужас охватил меня и заставил замереть: мне вдруг почудилось, что это странное безликое создание, состоящее из мириад крошечных слепленных между собой «домиков» для обреченного на погибель потомства трехиглых колюшек, начало обретать явственные человеческие черты – слишком знакомые мне черты! Я словно бы отдавал ему собственную внешность, при том теряя ее сам. Неотразимая сила вынуждала меня каким-то образом перетекать в абсолютно чуждое человеку, необъяснимое существование, которое не может быть даже названо жизнью.

Несколько мгновений – мне они показались вечностью – мы не сводили друг с друга взгляда.

Затем раздался еще более оглушительный грохот, и существо повалилось наземь, залив горячей влагой весь берег на несколько метров вокруг. Оно превратилось в огромный комок тины, в груду спутанных водорослей, увядавших прямо на глазах.

Одиночество обрушилось на меня внезапно – я даже не успел понять, как это произошло. Разумеется, я продолжал оставаться состоятельным человеком, в своем роде даже известным городским жителем. Со мной здоровались в магазинах и в церкви, мимо которой я прохаживался, но заходить в которую не имел ни малейшего намерения. Старичок-юрист, оформивший мои наследственные права, при виде меня наивежливейше приподнимал шляпу; я отвечал ему тем же самым, но на том все и заканчивалось. Продавцы в магазинах безмолвно выдавали мне товар и – не сомневаюсь! – шептались у меня за спиной. Почему он опять купил что-то из рыболовных снастей? Намерен ловить рыбу? Кто-нибудь видел, как он ловит рыбу? О, миссис Янг, у вас имеются какие-то соображения на сей счет? Помилуйте, какие у меня могут быть соображения, я просто проходила мимо, и вот что я вам скажу, почтенные: несчастный он человек, сомнительный и несчастный! Моя душа, конечно, рвется помочь ему в чем-нибудь, но разум этого делать категорически не советует! О, преподобный Галбрейт, доброго вам дня, а ваше мнение каково? Во имя всех святых, о чем вы говорите! Иная душа проклята от рождения, и прикосновение к ней – даже если нет дурных намерений ни с той, ни с другой стороны – приносит одни лишь несчастья как самому страдальцу, так и благодетелю.

После такого заявления все принимались качать головами и твердить: «Какие мудрые слова! Какое глубокое знание жизни!»

А ведь до сих пор мое присутствие никому не принесло ничего дурного… И вместе с тем во мне росло потаенное чувство, которое подсказывало мне совершенно те же мысли: общение со мной может оказаться опасным. Так что мы с соседями вежливо сторонились друг друга и лишь прикасались к шляпам, проходя каждый своей дорогой и держась на расстоянии не менее пяти шагов.

Я собирался ехать к океану. Рыболовная снасть служила своего рода прикрытием этой поездки. Пусть мои соседи решат, что я отправляюсь на рыбалку. Не придется бормотать что-то бессвязное для объяснений. Естественно, никто не станет задавать мне вопросов, но я прямо так и видел, как иду по улице, направляясь к железнодорожной остановке, и меня провожают любопытствующими, несколько даже недовольными глазами. И уж наверняка найдется кто-нибудь, кто решится вызнать подробности моих планов. Я надеялся, что удочка в руке поможет мне объяснить происходящее и отделаться быстрыми, достоверными ответами. В моей душе, душе человека, до сих пор не забывшего себя в детском возрасте, неизбежно проснется острое желание объяснить свой поступок, оправдаться; и вот я начну неловко бормотать: мол, отправляюсь на рыбалку, внезапно возник интерес, знаете ли, к разнообразию морской фауны – и все такое… «Удивительно, – изречет какая-нибудь миссис Янг, – ведь до сих пор вас это совершенно не занимало… Обычно рыбалка не так уж и популярна в нашем городе, знаете ли… Гхм, гхм… Некоторые утверждают, что это деревня, но для нас это город, мистер Эллингтон…» На это я отвечу, что моя фамилия Этвуд, или отвечу, что для меня наш городок тоже не деревня, ведь мои предки стоят у его основания, или отвечу, что спешу на поезд, или отвечу, что интерес появился внезапно – надо же чем-то интересоваться…

И вот я шагал и мысленно вел все эти диалоги с людьми, безмолвно провожавшими меня взором, но ни один не подошел ко мне и не высказал никакого мнения. Что ж, так даже легче.

Я сидел, прижав висок к замутненному от давней пыли окну быстро бежавшего поезда. Странное чувство охватывало меня: как будто не оставалось у меня здесь родины, не было ни собственного дома, ни родни, ни предков; не имелось у меня и прошлого – точнее, оно, это прошлое, утрачивало значимость и с каждым новым стуком колес все более и более превращалось в ничто, в дуновение краткого эпизода, который не содержал в себе ни малейшего смысла.

Вместе с тем я, разумеется, отлично отдавал себе отчет в том, что я – не кто иной, как Артур Филлипс Этвуд, владелец пятикомнатного дома в городке под названием Саут-Этчесон, потомок самого старинного и наиболее почтенного в этом городке семейства… И однако же это обстоятельство представляло собой лишь малую часть куда более значимого факта, постичь всю глубину которого я был не в состоянии.

Единственное, в чем я был уверен, – так это в том, что поступаю правильно. Я обязан ехать туда – к океану, мне жизненно необходимо выйти на берег и ждать…

Чего ждать? Что там есть, кроме волн, приносящих на своей вершине начавшие загнивать обрывки водорослей?

Поезд остановился, несколько человек вышли и несколько вошли; один уселся напротив меня и принялся ерзать, устраиваясь поудобнее. Несколько раз он по случайности толкнул меня ногой, рассеянно извинился, попытался читать какую-то мятую брошюру, но плюнул, сложил ее пополам и засунул в карман. После этого он уставился на меня веселым и любопытствующим взглядом.

– Удочка? – произнес он вместо «здравствуйте».

Поезд снова двинулся с места. За окном понеслись все те же унылые пейзажи: невысокие, одинаковые кубы жилых строений, сероватые деревья с редкой листвой, как бы искусанной ветрами. Я с трудом отвел взгляд от окна и устремил его на нового соседа.

Рослый, толстый, неловкого сложения, он приветливо улыбался и явно ждал, что я вступлю с ним в разговор.

Я сказал, что купил удочку в своем городе, но рыболовством никогда толком не занимался и слабо представляю себе, что это такое.

– Оно и видно, – сказал мой сосед деловитым тоном. – На море ведь совсем другая рыба, чем на реке, да и всякие рыболовецкие хитрости выглядят там совершенно иначе. Вам бы, знаете, стоило поговорить для начала с местными рыболовами… А куда вы направляетесь?

Я назвал город Бостон – там поезд делал последнюю остановку, но определенно мне не хотелось останавливаться в большом городе. Я неистово жаждал близости океана – и в какой-то миг меня охватило какое-то острое нежелание скрывать свои чувства от незнакомого человека, подбирать «аккуратные» слова для того, чтобы в обтекаемой фразе выразить тайные, непостижимые желания, охватывающие меня внезапными и сильными ударами: так волна, гонимая сильным ветром, ударяет о скалу, заливая ее водой и отступая, чтобы возвратиться вновь.

– Разумеется, Бостон – не конечный пункт вашего пути, а? – произнес незнакомец, прищуривая глаз. – Не будете же вы оттуда ловить рыбу, не так ли?

– Вы правы, – сказал я. – Поищу какое-нибудь более тихое место.

– Недалеко от станции есть автобусная остановка, – заметил мой сосед. – Полагаю, что-нибудь вроде Олд-Ричард-Бича вполне подойдет для вашей цели.

– Да что вы знаете о моей цели? – не выдержал я.

– Полагаю, если только вы не отправляетесь в гости к какой-нибудь девушке (что сомнительно), – вам хочется какое-то тихое, старое, выводящее вас к заливу место, – отозвался мой сосед и, зевнув, почесал себе плечо. Я вдруг понял, что он даже не догадывается о моих мыслях; я лишь приписывал ему несуществующую проницательность!

Как ни странно, это меня успокоило, и я просто кивнул.

– Хороший совет, – согласился я. – Небольшой старый городок, выходящий к океану…

– Рад, что помог, – сказал мой сосед и, прижавшись боком к окну, почти мгновенно захрапел.

Путь оказался долгим и утомительным, но мысли мои постоянно находились где-то в стороне от переживаемого, поэтому я почти не замечал того, что происходит вокруг меня. Покупка билета на автобус, люди, сидящие поблизости, озаренные вечерним солнцем пейзажи, пролетающие вдоль окон, – все это по-прежнему словно бы происходило с каким-то другим человеком, а истинный я находился в некоем отдаленном месте и наблюдал за всем этим издалека.

Я вышел из автобуса на финальной станции. Кроме меня, туда добирались еще два человека. Пожилая полная дама с двумя большими тяжелыми тюками сразу же ушла, шагая широким шагом, враскачку, – она явно торопилась домой. Сухощавый дед помедлил, разглядывая меня, и я понимал, что он намерен оказать мне помощь, если я спрошу, нет ли поблизости какой-нибудь гостиницы. Вместо этого я в знак признательности приложил руку к своей шляпе, кивнул ему и направился к океану.

– Эй, куда вы? – крикнул он мне в спину, не выдержав.

Я не ответил.

– Ночью будет холодно. Уже поднимается ветер! – донесся до меня голос старика.

Я продолжал молча шагать, не оборачиваясь. Старик с его предупреждениями находился где-то в необъятной дали. Он вскорости исчез, и теперь мои шаги становились все тяжелее; земля словно притягивала их к себе.

Океан распахнулся передо мной – безбрежный, черный, сверкающий в ледяном свете луны. Я рухнул на берегу в нескольких шагах от волн. Ноги больше не держали меня. Не знаю, сон это был или явь. Внезапно я ощутил невероятный голод. Я целый день провел в дороге и ни разу за все это время даже не прикасался к пище – я попросту забывал это делать.

Волна плескала все громче, оглушая меня невероятным звуком. Песок не шуршал, а стонал от ее бесконечных прикосновений, и в какой-то момент мне почудилось, что стон исходит из моего горла – нет, из моих внутренностей, потому что разговаривать горлом, как это делают обычные люди, я больше не мог.

Внезапно я услышал тихий шорох, раздающийся у меня за спиной, как будто кто-то приближался ко мне из наступающей темноты. Я обернулся и увидел движущееся ко мне существо, и в тот же миг меня охватило какое-то неистовое чувство: еда! еда! – вот и все, что пришло мне на ум.

Голод охватил меня с какой-то необузданной властью. Я испытывал не просто желание насытиться – здесь таилось нечто большее, здесь была непобедимая потребность власти, власти сильного над слабым… но и еще кое-что, нечто еще более сильное: ибо только тот, кто овладел мощью всех своих предшественников, становится по-настоящему сильным – достаточно сильным, чтобы оказаться в том самом месте, куда стремится его безмолвная сущность.

Кто-то один из бесчисленного множества произведенных на свет созданий должен обрести всю их общую силу, весь потенциал… Я наклонился над тем, что находилось рядом со мной, и безмолвно впился в теплое, дрожащее мясо.

Кто это был? Животное, человек? Что это было за создание? В то мгновение подобные вопросы уже не возникали в моей голове. Я впился зубами в тонкое горло и жадно высасывал кровь, а попутно обкусывал плоть, окружающую эту ранку. Погибало ли то создание или у него останутся какие-то силы выжить – это занимало меня не больше, чем если бы я поедал какое-нибудь яблоко. Мне становилось тепло, я ощущал близость океана так, словно сделался неотъемлемой – и важной – его частью, меня окутывала уверенность, а вместе с ней приходил и покой.

…Когда я открыл глаза, солнце уже поднималось над краем океана. Темно-красная «дорога» вилась через темную гладь воды. Волны с негромким плеском касались берега и отскакивали.

Я повернулся и увидел лежащего рядом со мной Джейдена Мэйсона. Он лежал в нелепой позе, одну руку подсунув под свое тело, другую откинув в сторону. Его лицо, похожее на младенческое, было абсолютно белым и неподвижным, оно уже застыло и превратилось в каменное. На горле видна была огромная рана – кто-то разгрыз ему шею и выпил кровь. Кровью была залита и грудь этого рослого существа. Странно, однако, что он практически не противился своему убийце.

Океан продолжал набегать на берег, равнодушно, равномерно…

Я поднялся на ноги и долго смотрел на шевелящиеся воды. Я отлично отдавал себе отчет в том, что прямо сейчас повернусь к океану спиной и сяду на первый же автобус, чтобы вернуться домой. В эти минуты я с трудом понимал, почему вообще оказался в таком странном месте.

Я прошел несколько шагов и остановился. Океан все так же плескал за моей спиной, раз за разом, раз за разом…

«Сейчас ты уходишь, – шептал голос в моих мыслях, – но ведь это ненадолго… Ты вернешься, ты непременно вернешься сюда…»

И в этот самый миг невероятная сила охватила меня всего, с головы до ног, и из моего нутра вырвался невероятный крик:

– Йа! Йа! Эх-йа-йа-йахааа… Ктулху фхтагн! Пх'нглуи мглв'нафх Ктхулху Р'льех вгах-нагл фхтагн!

Продолжение следует…