Рисунки В. Шевченко

Это рассказ о рабочем человеке Василии Васильевиче Иванове.

Он живёт в Ленинграде на Гражданском проспекте и каждое утро едет в троллейбусе до площади Льва Толстого.

Там — его завод.

Вместе с ним спешат на работу такие же, как и он, рабочие люди.

Василия Васильевича трудно отличить среди них. Роста он небольшого, вида — неприметного. Незнакомый ни за что не подумает, что рядом с ним в троллейбусе едет знаменитый рабочий.

Но стоит Василию Васильевичу прийти на свой завод, как его узнают сразу, многие стараются поздороваться.

Этот завод называется «Полиграфмаш». Здесь Василий Васильевич проработал уже больше тридцати пяти лет.

Летом в деревне всегда много работы. И Василий Васильевич работал вместе со всеми.

С десяти лет он уже помогал колхозу. А за это колхоз помогал ему.

В тот день он встал рано утром, пошёл в конюшню запрягать лошадь.

Лошадь была пожилая, тихая, но ещё сильная. Василия Васильевича она слушалась и стояла смирно.

Только он стал запрягать, как прибежали из правления.

— Васятка, тебя сам председатель зовёт, беги скорее!

— Сейчас лошадь запрягу и приеду.

Василия Васильевича все в деревне жалели. У него отец погиб в бою на границе, а мама умерла.

— Бедный ты наш сиротинушка, — плакали соседки, — и ростом ты не вышел, и жизнь у тебя будет тяжкая.

Только он не любил эти причитания.

— Нормальная у меня жизнь, а никакая не тяжкая. Это раньше я бы с нищенской сумой ходил по деревням, объедки бы выпрашивал, — говорил Василий Васильевич. — А сейчас я в колхозе работаю, и колхоз обо мне заботится.

Василий Васильевич запряг лошадь и подъехал к правлению. Пришёл к самому председателю.

— Здравствуй, труженик, — сказал председатель, — здравствуй, наш работник. Никто не обижает тебя?

— Зачем меня обижать? — удивился Василий Васильевич. — Да и некогда мне про обиды думать.

А председатель улыбнулся по-хитрому и вдруг спрашивает:

— Ты, Василий, видел когда-нибудь большой город?

— Не видел.

— Верно, — согласился председатель. — Маленький город ты тоже не видел. Да и как тебе было увидеть, далеко наша деревня от городов. — И председатель снова улыбнулся, теперь уже не по-хитрому, а грустно. — Так вот, Василий, тебе уже двенадцать исполнилось, решили мы отправить тебя учиться в Ленинград. Сейчас ты ростом вон какой маленький, а выучишься — большим человеком станешь… Я тоже хотел попроситься вместе с тобой на учёбу в город, да, говорят, поздно уже мне учиться. А тебе — самое время. Поедешь?

— Поехать-то я поеду, только сначала я должен зерно увезти на склад, — заволновался Василий Васильевич, — потому вон какая туча идёт. Если дождём зерно намочит, оно и загнить может. А этого допускать нельзя, сам знаешь. Потом лошадь назад приведу, распрягу — и готов. Пожитки собирать недолго, всё, что на мне, — больше и нет ничего, тоже сам знаешь.

И опять грустно улыбнулся в ответ председатель.

Собрали колхозники Василию Васильевичу одежду, еду на дорогу, чтоб не стыдно ему было за колхоз в городе, и на другой день сам председатель повёз его поближе к станции. По дороге давал полезные советы, как дальше жить, как себя держать в незнакомом месте среди незнакомых людей…

С Московского вокзала он вышел на площадь и испугался.

Кругом высокие каменные дома, небо едва видно.

«Как же в таких домах корову держать?»

Со всех сторон гвалт, грохот. Мчатся друг на друга трамваи, автобусы и разные автомобили. А люди идут себе спокойно и не боятся.

«Да неужели я теперь тоже буду в городе жить! — подумал Василий Васильевич про себя с удивлением. — Да неужели и я вот так же из каменного дома выйду и по улице пошагаю, ничуть не боясь! А чего тут бояться, ведь в машине люди сидят, не задавят».

И он смело пошёл через вокзальную площадь.

Сразу зазвонили трамваи, загудели автомобили, два автобуса затормозили и чуть не столкнулись друг с другом. Весь транспорт остановился.

А Василий Васильевич шёл себе не торопясь через площадь.

Тут к нему подбежал милиционер, отдал честь.

— Вы кто такой, что поперёк дороги в неположенном месте идёте? Из-за вас весь уличный транспорт остановился, чуть авария не случилась. Или правил не знаете? Из деревни, что ли?

— Из деревни, — сказал Василий Васильевич.

Милиционер довёл его до тротуара, махнул палочкой транспорту, чтоб тот ехал дальше своей дорогой, и спросил Василия Васильевича:

— По какому делу в наш город пожаловали?

— По самому важному. Я на рабочего буду у вас здесь учиться. Мне надо на Кировские острова.

— На Кировские! — обрадовался милиционер. Он даже засмеялся весело. — Неужели на Кировские? Так ты в ремесленное училище приехал. Там брат мой тоже учится — значит, будете вместе. Я его из деревни выписал. Жить станешь — как царский вельможа, во дворце. Дадут красивую форму с фуражкой…

Милиционер проводил Василия Васильевича до трамвая, рассказал, как ехать дальше.

— Только ростом ты маловат, — сказал он на прощанье, — ты постарайся ещё подрасти, а то до станка не дотянешься.

— Я постараюсь, подрасту, — пообещал Василий Васильевич.

Кругом было странное место — кусты и деревья люди здесь зачем-то подстригали, превращали в зелёные шары. Городской мужик косил на широкой поляне траву. Ещё шире поляны — рядом текла река. А перед поляной недалеко от реки стоял дворец. Дворец был большой и богатый. Василий Васильевич посмотрел на него, задрав голову, и пошёл дальше.

Тут по реке мимо дворца проплыл пароход и раза два зычно гуднул, так что Василий Васильевич даже вздрогнул.

«И где здесь искать общежитие? — думал он. — Прохожие говорили, где-то здесь оно, близко».

— Где общежитие, не знаете случайно? — спросил он у новых прохожих.

— Иди назад, вон оно, — показали ему в сторону дворца.

Василий Васильевич снова прошёл мимо дворца, снова полюбовался на красивое здание. «Где же общежитие?» — думал он, вышагивая назад.

— Общежитие вон там, что ж ты уходишь от него, — сказали другие прохожие и опять показали на дворец.

«Да неужели во дворце общежитие? — подумал Василий Васильевич. — Ведь и милиционер говорил про дворец».

Тут его обогнала группа ребят в форме. Ребята шли строем. Они поднялись по каменным ступеням и вошли внутрь дворца.

Василий Васильевич решил их догнать. Он тоже взбежал по каменным ступеням, проскочил мимо богатых дверей, а дальше идти забоялся.

Остановился перед стенами, украшенными золотом и мраморными фигурами сказочных птиц.

— Если ты в ремесленное, — значит, сюда, — сказал ему пожилой сторож, который сидел у дверей.

Весёлый человек на другой день повёл группу новеньких ребят в кладовую. В кладовой висели брюки, гимнастёрки, ремни и фуражки — ремесленная форма.

Человек постоянно говорил стихами, и всем это нравилось.

— Как наденешь красивую форму, у станка перевыполнишь норму.

Или ещё:

— Выбирайте себе по росту, чтоб работать в ней было просто.

И все стали подбирать себе по росту брюки, гимнастёрки, а уж ремни были одинаковые.

Только Василий Васильевич не мог подобрать.

Наденет гимнастёрку, а рукава до колен висят.

Померяет брюки, а они — на шее застёгиваются.

Многие уже переоделись, ремнями затянулись и фуражки себе примеривали, а Василий Васильевич все еще копошился среди брюк и гимнастёрок.

— Группа готова, а ты — не готов. Меряешь снова. Кто ты таков? — спросил у него человек.

— Я — Иванов, Василий, — ответил Василий Васильевич.

Он опустил голову и держал в руках длиннущие брюки.

— А можно, я их сам укорочу? Я умею, — сказал он тихо.

— Матери скажешь, она и ушьёт. Будешь ходить, словно граф, на завод, — ответил человек.

— Я сам, — сказал Василий Васильевич и опустил голову ещё ниже.

И тут человек первый раз заговорил не стихами.

— Почему сам? — спросил он. — Матери нет, что ли? Ах да, я забыл, ты, наверно, приезжий.

— Мама умерла недавно, — прошептал Василий Васильевич.

— Прости, я ведь не знал. — Человек сказал это тоже тихим голосом. — А отец?

— Отец погиб, на границе.

— Так ты один живёшь?

— Почему один? Меня колхоз поднимает. Учиться к вам прислал. Можно, я брюки в общежитие возьму и сам ушью?

— Конечно ушивай. А если получаться не будет, я помогу.

Больше в тот день весёлый человек стихами не разговаривал.

По Кировскому проспекту, по широкой мостовой строем идут люди.

Чётко они маршируют.

— Да кто же это такие? — спрашивают прохожие. — Неужели бойцы Красной Армии? Уж больно они молодые!

— Это ремесленники, — объясняет всем знающий прохожий. — Это молодые рабочие люди. Они живут во дворце на Кировских островах, а сейчас идут строем учиться.

— А вон тот, самый последний, уж такой маленький! Неужели и он — ремесленник? — удивлялись прохожие и показывали на Василия Васильевича.

Это он шагал последним.

— Глядите, как он чётко отбивает шаг, красиво сидит на нём ремесленная форма. И фуражка на голове — красота!

Идёт Василий Васильевич, на прохожих не смотрит — некогда ему по сторонам оглядываться, — но слышит, чувствует: о нём говорят на Кировском проспекте, на него любуются. И радуется он, даже петь хочется от счастья.

И вдруг он почувствовал: шнурок развязался на левом ботинке.

Болтается шнурок, а нагнуться нельзя. Нельзя останавливаться, чтобы завязать, — ведь он в строю.

«Хоть бы не наступить на него! Хоть бы не упасть! Такой ведь позор, вся улица смотрит», — думает Василий Васильевич.

А виду не подаёт, шагает, как все. Гордо поднял голову, не смотрит по сторонам, под ноги себе не заглядывает.

Так и дошёл он до завода, не упал, строй не сбил.

Никому об этом не рассказывал, потому что пустяк — шнурок развязался, подумаешь.

А только вечером воспитатель ему сказал:

— Молодец, Василий, не сломал ты строй на улице, за это моя тебе благодарность.

В это время не разрешалось ходить между коек, петь песни или громко разговаривать.

— Чтобы днём хорошо учиться, надо хорошо отдохнуть, — любил повторять строгий воспитатель и следил за тишиной.

Соседа Василия Васильевича звали Николай. Он был тоже деревенский, из соседней области, большого роста и толстый. Когда он он укладывался спать, кровать под ним громко скрипела.

Однажды Николай получил посылку из деревни.

Он положил фанерный посылочный ящик в тумбочку и никому не показывал, что там ему прислали.

А вечером, когда все легли спать, Николай закрылся с головой одеялом. И вдруг Василий Васильевич услышал из-под одеяла хруст.

Это Николай жевал своё деревенское посылочное угощение. Он специально спрятался под одеяло, чтобы никто не видел, как он ест. Специально ждал до ночи, чтобы никого не угощать.

Василию Васильевичу даже обидно стало: что он, попрошайка-нищий, чтобы от него прятаться, или грабитель какой?

Скоро и Василий Васильевич получил гостинец. Сам председатель ездил по делам на станцию и послал оттуда деревенские коржики и тёплые вязаные носки.

Вечером все были в общежитии. Василий Васильевич открыл посылку, достал вкусные деревенские коржики и угостил Николая.

А Николай сначала не брал коржик.

— Ты что дразнишься! — сказал он сердито. — Я возьму, а ты скажешь: отдавай мой коржик назад!

— Я тебя взаправду угощаю, бери, — сказал Василий Васильевич.

— А я своего не даю и чужого не беру, — ответил Николай, но коржик всё-таки взял, попробовал.

Других ребят Василий Васильевич угостил тоже. Так что ему самому достался всего один коржик, и то подгорелый.

Но теперь когда кто-нибудь получал посылку, то обязательно угощал соседей и Василия Васильевича. Даже Николай перестал жадничать.

Шёл-шёл по улице Василий Васильевич и увидел под ногами ржавую железку. Её никто не хотел поднимать — такая она была грязная. Посмотрел Василий Васильевич — а это складной ножик.

О таком ножичке он мечтал уже давно, а тут — под ногами валяется. Правда, весь проржавевший, даже лезвие с трудом вынималось.

Раньше бы Василий Васильевич отбросил его в сторону и пошёл бы своей дорогой. Зачем ему грязная железяка, всё равно он бы из неё ничего не смог сделать.

Но теперь Василий Васильевич слесарному делу учился — умел напильником работать и на станке. Уже мог просверлить любое отверстие на трудной детали, если надо.

Этот ножичек он понёс в мастерскую. Там он шкуркой снял всю ржавчину, из обломков цветной пластмассы собрал красивую ручку. И ножичек получился — лучше, чем в магазине. А как заточил, так хоть фигурки из дерева вырезай, хоть карандаши остри.

В воскресенье ребята часто просили ножик у Василия Васильевича поиграть. Василий Васильевич, перед тем как дать, сначала щёлкал лезвием. Лезвие пускало по стене солнечные зайчики, так оно было отполировано.

— Только не балуйте с ним, нож острый, сам затачивал, — предупреждал Василий Васильевич, — а скоро и я приду поиграть.

Василий Васильевич играл в это время в ножички на лугу около дворца.

Ему оставалось два раза воткнуть нож в землю, и он бы победил.

И тут на все Кировские острова строгим голосом заговорило радио, прикрученное на крыше.

— Игра окончена, — сразу сказал Василий Васильевич.

— Давай доиграем, — просили его приятели, — так нечестно — сам выигрываешь и сам бросаешь.

Они думали, что война — это пустяки. Завтра наши прогонят прочь фашистов, и всё будет в порядке. У Василия Васильевича несколько лет тому назад погиб отец на границе, в бою. Он знал, что такое война.

— Давай доиграем, — снова попросили приятели, — нечестно ведь бросать игру.

— Честно, — ответил Василий Васильевич, — потому что началась война и теперь играть некогда.

Он побежал в военкомат. Из военкомата отправляли добровольцев на войну.

«Дадут винтовку с патронами — и я тоже пойду воевать», — мечтал Василий Васильевич.

По коридору военкомата ходили взрослые серьёзные мужчины и на Василия Васильевича внимания не обращали. Он пробовал заговорить с ними, но его не слышали.

В садике у дверей тоже сидело человек двадцать взрослых людей.

Потом к садику подъехал грузовик. И тогда один из людей на улице скомандовал:

— Становись!

Все сразу вскочили со скамеек и выстроились на дорожке у клумбы.

Командир сделал перекличку, а потом те двадцать быстро запрыгнули в кузов, и грузовик поехал.

«Надо было с ними ехать», — спохватился Василий Васильевич. Он снова вернулся в коридор военкомата.

— Ты отца ищешь, мальчик? — спросил его пожилой командир.

Василий Васильевич сразу понял, что пожилой — здесь главный.

— Нет, я сам пришёл. Отправьте меня на войну.

Больше всего Василий Васильевич боялся, что командир станет над ним насмехаться.

Но командир не засмеялся, а серьёзно спросил:

— Что такое война, ты знаешь?

— Знаю, у меня отец погиб в бою, на границе.

— Хоть двенадцать-то тебе исполнилось?

«Мне шестнадцать», — хотел соврать Василий Васильевич, но сказал честно:

— Четырнадцать.

— Я тебя запишу, и адрес твой тоже запишу, — ответил командир. Он в самом деле раскрыл блокнот и чёткими буквами стал записывать адрес общежития. — Если понадобишься, мы тебя вызовем. А пока иди назад и делай всё для того, чтобы мы быстрей разбили врага.

Вражеские войска приблизились к Ленинграду.

Дети, старики и женщины с небольшой поклажей уезжали в тыл — далеко на Урал и в Сибирь.

Туда не могли долететь фашистские самолёты, там можно было жить спокойно, не бояться бомбёжек. Это называлось эвакуацией.

Оставались защитники. И те, кто требовались городу.

Василий Васильевич не уехал.

Он уже работал на станке в цехе.

Станки делали для взрослого роста, а вовсе не для детей. Когда Василий Васильевич пришёл в первое утро в цех, начальник сказал обиженно:

— Я просил рабочих, а они детей присылают. Иди-ка ты, мальчик, назад, не возьму я тебя, здесь не в игрушки играют.

Василий Васильевич сначала не уходил, он стоял у стены и надеялся, что начальник передумает.

«Только бы разрешил встать к станку, я бы показал, что я тоже умею работать!» — думал про себя Василий Васильевич.

Но начальник снова посмотрел на него и вдруг прикрикнул:

— Не торчи под ногами, а то заденут! Я сказал: иди, не мешай людям работать.

Василий Васильевич повернулся и тихо вышел во двор.

Во дворе дул сильный ветер и лил дождь. Стоять там было неудобно. Мимо шли взрослые рабочие люди и что-то про него говорили.

Близко был ещё один цех, там тоже работали на станках.

«Вдруг там возьмут», — подумал Василий Васильевич и пошёл туда.

Он стоял у дверей и смотрел, как работают на станках люди.

В углу около фрезерного станка никого не было.

«Вот бы мне туда, — думал Василий Васильевич. — Я бы те два ящика приставил, на них бы встал, включил станок и заработал бы вовсю».

— Ты кто такой? — спросил его мастер. — Из ремесленного?

Василий Васильевич даже вздрогнул — так неожиданно мастер к нему подошёл.

— Из ремесленного, фрезеровщик. Я работать пришёл.

— Куда ж я тебя поставлю, ведь тебе до станка не достать, — засмеялся мастер. — Ну и присылают!

— А я уже два ящика присмотрел, — ответил Василий Васильевич, — на них стану и дотянусь. Вон к тому станку поставьте меня.

— Я поставлю, а ты станок запорешь.

— Не запорю. Я ведь год учился, я работать умею.

— Неси ящики, давай попробуем. У меня как раз фрезеровщик ушёл на фронт.

Василий Васильевич подтащил к станку ящики, поставил их один на другой, проверил, крепко ли стоят, взобрался на них и включил станок.

Станок хоть и старый, а нужный, дорогой. Вдруг Василий Васильевич с ним не справится — сломает станок.

Мастер дал ему делать самые простые детали и теперь наблюдал, как работают руки Василия Васильевича.

Но не зря учили в ремесленном училище. Василий Васильевич внимательно рассмотрел чертёж. «Главное, чтобы глубина была точно по чертежу, не больше, чем надо», — подумал он и стал закреплять фрезу. Он всегда любил смотреть на фрезу, как красиво изгибаются её линии, любил брать её в руки, хоть и брал по многу раз в день.

— Фреза — самый красивый из режущих инструментов, — повторял в ремесленном учитель. — Она похожа на распустившуюся розу.

Эта фреза была очень похожа на те, с какими работал Василий Васильевич в ремесленном.

Теперь он закрепил её, включил станок и подвёл заготовку.

Он работал аккуратно и старательно — это мастер понял в первые пять минут. Деталь получилась точно по чертежу, как надо.

Мастер успокоился и отошёл, чтобы посмотреть за работой других рабочих.

Одно дело работать аккуратно, а другое — быстро.

У всех рабочих в цехе была норма. Простых деталей за день полагалось сделать штук сто и даже двести, сложных — штук сорок.

У Василия Васильевича в первый день нормы не было.

— Делай сколько получится, — сказал мастер.

Но Василий Васильевич сам решил выполнить норму.

«А то увидят, что я медленно работаю, и отправят назад, — думал он. — А я вот возьму и перевыполню! Вот уж удивятся», — радовался он.

И стал он торопиться. Быстрей, быстрей. Вставил новую заготовку. Рукоятку повернул. Рычаг на себя, потом в сторону.

Полетела во все стороны стружка, станок недовольно зарычал, а Василий Васильевич ещё больше заторопился, засуетился.

Только деталь получилась плохая. На три миллиметра ошибся Василий Васильевич! Пришлось эту деталь выбросить в ящик для брака.

Но следующая опять получилась бракованной.

Хорошо, мастер был в другой стороне цеха, не видел позора.

«А то бы сразу прогнал из цеха! — подумал Василий Васильевич. — Так работать нельзя, — понял он. — Так весь металл изведёшь на бракованные детали, из чего же тогда хорошие делать? А металл сейчас особенно нужен для фронта».

И стал он снова работать не торопясь, аккуратно и точно.

— Не устал? — спросил у него мастер через час или два.

Василий Васильевич немного устал, но не признался.

— Умеешь работать, — сказал мастер, — завтра тебе посложнее деталь доверю.

Самокат держал мальчик лет одиннадцати. Он стоял около дома и разглядывал прохожих. Он и на Василия Васильевича посмотрел внимательно. А Василий Васильевич посмотрел на самокат.

— Иди сюда! — вдруг позвал его мальчик.

Василий Васильевич подошёл.

— У тебя дома есть самокат?

— Нет, — сказал Василий Васильевич, — я в общежитии живу, без отца, без матери, откуда у меня самокат возьмётся.

— Здорово! — обрадовался мальчик. — Ты мне как раз и нужен. Ты никуда не уедешь?

— Нет, — ответил Василий Васильевич и удивился: чего это так мальчишка радуется.

— Здорово, что не уедешь! Бери самокат — дарю. Я давно стою на улице, выглядываю подходящего человека, чтоб в хорошие руки…

— Сам даришь, а потом отец трёпку задаст, назад прибежишь?

— Отец на фронте. А я сегодня в эвакуацию уезжаю, на Урал. Не буду же я самокат с собой везти. А ты катайся, раз остаёшься. Будешь уезжать, — тоже кому-нибудь передай, в хорошие руки. Прокатись, попробуй, какой у него ход.

Василий Васильевич оттолкнулся и прокатился немного по тротуару. Самокат катился легко и быстро. Мальчишка бежал рядом.

— Здорово едет? — радовался он.

— Здорово.

— Катайся на здоровье. Я в этом доме живу, вот мои окна. — Мальчишка показал на окна. — Неохота уезжать… Тебе везёт, ты остаёшься, а меня мама увозит.

— Так остался бы.

— Мама говорит: кому я нужен. Ты вот — нужен. Ты на заводе работаешь?

— На заводе.

— Ну, счастливо. Когда вернёмся назад, — может, и встретимся.

И мальчишка побежал домой.

А Василий Васильевич поехал на самокате в своё общежитие.

Красивый был самокат.

Он был пожилой рабочий, и Василий Васильевич даже подходить к нему боялся. Иван Тимофеевич всегда разговаривал серьёзно и редко улыбался. Ему было уже много лет, он в гражданскую войну воевал на нескольких фронтах.

А станок у Ивана Тимофеевича был такой, о котором многие в цехе мечтали. Совсем новый станок с разными скоростями.

И вдруг Иван Тимофеевич сам подошёл к Василию Васильевичу.

Сначала он вошёл в цех и положил на пол у дверей зелёный солдатский мешок.

Потом постоял около своего станка, погладил его, подкрутил что-то. И вдруг сказал:

— Принимай мой станок, Василий. Люби его, как я любил. Человек ты дотошный, справишься.

— А как же вы… — начал Василий Васильевич.

— Ухожу в ополчение. Когда отстоим Ленинград, если буду жив, вернусь назад. Проверю, как вы тут работали без меня.

Иван Тимофеевич показал, где какие фрезы в шкафчике лежат, ещё раз вернулся к станку, снова погладил его, а потом взял солдатский мешок и пошёл.

Прямо с завода он пошёл получать винтовку и военное обмундирование. Вместе с ним ушли из цеха на фронт многие пожилые мужчины.

Раньше на швейной фабрике шили детские трусы и платья для девочек, а теперь — гимнастёрки солдатам. Потому что многие отцы стали солдатами и их надо было срочно одеть в воинскую одежду. Раньше на заводе вытачивали детские игрушки, а теперь — гильзы для снарядов.

Завод Василия Васильевича до войны выпускал полиграфические машины.

С помощью этих машин печатали детские и взрослые книги, красивые журналы.

— Кончили мы выпускать машины, — сказал мастер Василию Васильевичу. — Завтра привезут пулемёты. Будем чинить боевое оружие.

С утра Василий Васильевич ждал пулемёты.

Наконец в заводской двор въехал грузовик.

Только не были пулемёты похожи на боевое оружие.

Грузовик подъехал к цеху и сбросил на землю кучу исковерканного железа.

Пулемёты привезли с фронта. На фронте их били и корёжили вражеские пули, снаряды, бомбы. Всё, что осталось от них, собрали и привезли на завод, в ремонт.

«Как же их можно чинить!» — испугался Василий Васильевич. Но сразу догадался и сказал вслух:

— Так же, как я ржавый нож чинил. Сначала разберём, отложим все целые части и из них соберём новые пулемёты.

— Молодец, Василий, этим и займёшься, — сказал мастер. — Зови ребят, начинайте разбирать.

Весь день Василий Васильевич разбирал раненые пулемёты. На некоторых были пятна крови — это запеклась кровь наших бойцов.

— Товарищи рабочие, я вас очень прошу, помогите моим бойцам! — сказал командир. — Враг рвётся к городу будто бешеный, а нам оружия не хватает, особенно пулемётов.

Василий Васильевич только отработал смену. Весь день он работал быстро, изо всех сил, а сейчас ему очень хотелось посидеть. Сесть на стул или на лавку и отдохнуть. Ноги устали за день стоячей работы.

— Пулемёты! Дайте нам пулемёты! Помогите нам! — просил командир.

— Кто очень устал, пусть отдыхает, — сказал мастер. — У кого ещё есть силы, пошли работать во вторую смену.

Василий Васильевич пошёл первым.

И снова они из нескольких исковерканных пулемётов собирали один работающий.

Иногда не хватало какой-нибудь части.

Василий Васильевич бежал быстрее к станку и делал новую, точно такую же.

А грузовик привёз ещё груду избитого оружия.

Мужчины ушли на фронт. Зато работали их жёны — пожилые женщины в ватниках, замотанные в платки.

Однажды мастер подвёл такую старую женщину к Василию Васильевичу, и она сказала:

— У меня внучек такой же, на Урал уехал.

— А это ваш бригадир, Василий Васильевич, — ответил мастер. Василий Васильевич ей подробно объяснил, как станок устроен, к включается, разные скорости показал.

Старая женщина внимательно слушала его объяснения и приговаривала:

— Спасибо вам, Василий Васильевич, всё понятно вы объясняете.

Дней через десять старая женщина уже сама начала работать на станке.

А мастер привёл к Василию Васильевичу другую ученицу — девчонку. Стал ей Василий Васильевич объяснять станок, оглянулся, девчонка его не слушает: достала куклу и баюкает её.

— Да ты что! — рассердился Василий Васильевич. — Ты на завод в куклы играть пришла? Ты это занятие брось, тут пулемёты чинят!

— У меня дом разбомбило, одна кукла спаслась, и я её теперь не брошу, — сказала девчонка и стала слушать дальше Василия Васильевича. А куклу так и не бросила, даже иногда спрашивала у неё:

— Тебе, Маня, всё понятно?

И сама отвечала за неё тонким голосом:

— Понятно, мне всё понятно.

Так и работала потом эта девчонка — вместе с куклой. Сама у станка стоит, а кукла — рядом, на ящике.

Особенно сильно есть захотелось осенью, когда с деревьев опали все листья, на улице стало холодно, а по карточкам начали выдавать совсем мало еды.

Василий Васильевич понимал, что еду в городе взять неоткуда, если враг захватил дороги и город оказался в блокаде. Он это понимал, но есть всё равно хотелось постоянно. И сил становилось мало.

Однажды его позвал мастер, Василий Васильевич побежал быстрей — и вдруг чуть не упал. Голова закружилась так, что он едва за стену успел ухватиться.

Раньше он гонял на дарёном самокате, а теперь самокат стоял в цехе и никто не просил покататься.

Василий Васильевич научился ходить так, чтобы экономить силы: спокойно и ровно.

Он даже в общежитии перестал бывать. И многие рабочие, у которых из города все уехали, домой не ходили. Что там дома хорошего? Холодно, пусто. А на заводе в тёплом помещении поставили кровати. Поработал, поел жидкого супа — и сразу спать, чтоб силы зря не уходили. Проснулся — и снова можно работать.

Василий Васильевич чуть не заплакал.

Ему как раз надо было срочно включить станок, чтобы в новой детали просверлить отверстие.

— Что теперь делать? Как станки будут работать?

— Пошли спать. Дадут энергию, снова поработаем, — сказали ребята из бригады.

— Так нельзя. На фронте пулемёты ждут. Завтра придёт командир, а у нас не готово.

И вдруг Василий Васильевич догадался, что надо делать. Хорошо, что в цехе много старых станков. Потянул за ремень — и заработал станок. Только тянуть будет не электрическая сила, а человеческая.

— Вставайте к станку, а я буду ремень тянуть, — сказал Василий Васильевич.

— Не сможешь, ты ведь не трактор, — сказали ему.

У него и в самом деле сил почти не было, но так он разозлился на фашистов: мало того, что они город в блокаду взяли, есть нечего, а теперь ещё электричества из-за них нет. Так он разозлился, что схватился за ремень, потянул — и медленно-медленно заработал станок.

Но тянуть надо было быстро и без отдыха. Ремень шёл туго, и через минуту Василий Васильевич уже устал.

Тут к нему подбежали двое ребят и стали помогать. Теперь было уже легче.

Четвёртый человек из бригады приблизил сверло к детали, и полетела стружка. Так они сделали несколько нужных отверстий в новых деталях для пулемёта.

Но у троих голодных ребят силы скоро кончились. Василий Васильевич сел отдыхать прямо на пол у стены.

В это время станок крутили другие.

Минуты через четыре Василий Васильевич снова пошёл к станку. Кружилась голова, он шёл неровно, потому что ноги плохо держали. Но он дошёл до станка и снова начал тянуть ремень, чтобы станок работал без перерыва.

Фронту срочно нужны были эти пулемёты.

Так люди работали несколько часов, пока не закончили всё.

Утром военный приехал принимать отремонтированные пулемёты. Он долго осматривал каждый пулемёт, потом посмотрел на усталых тощих мальчишек и сказал:

— Спасибо, мальчики. Я передам своим бойцам, что у вас тоже боевая обстановка — как на фронте.

Военный даже не догадывался, что они крутили станки сами, без электричества. А может быть, догадался и именно поэтому сказал про фронт.

В цех дали свет, и некоторые рабочие от радости даже кричали «ура!».

Тут в цех вошло заводское начальство. У директора завода и главного инженера, как и у всех ленинградцев в блокаду, тоже были тощие усталые лица. Потому что они работали так же много, как все, и голодали — тоже, как все.

Но сейчас заводское начальство радовалось. И даже мастер не переставал улыбаться.

«Вдруг блокаду прорвали и гонят прочь фашистов?» — подумал Василий Васильевич и тоже заулыбался.

— Блокаду мы пока не прорвали, но скоро прорвём, — сказал директор завода. — Мы больше не будем ремонтировать всяческий хлам, а будем делать настоящие новые пулемёты «максим». Такое задание нам даёт правительство. И с помощью наших пулемётов бойцы прогонят фашистов быстрее. Ура, товарищи! — Директор сказал это негромко, но его услышали все, кто были в цехе, и дружно закричали «ура».

Василий Васильевич тоже кричал и радовался.

Пулемёт, неточно сделанный, даже стрелять не будет.

Значит, делать каждую пулемётную деталь может только человек внимательный, с точными руками, с умелым опытным глазом.

Иначе наведёт пулемётчик своё оружие на врагов, а пулемёт и не выстрелит. Захватят тогда враги нашего пулемётчика, других наших бойцов перестреляют, и прорвутся враги к городу. А во всём будет виноват тот невнимательный рабочий, который плохо сделал деталь к пулемёту.

Так все рабочие говорили в цехе. И Василий Васильевич это ещё раньше понимал, когда начали пулемёты ремонтировать. Но тогда надо было пустячные детальки менять, простую работу делать.

Сейчас мастер отбирал самых опытных, лучших рабочих.

— Остальные, как и раньше, будут пока на починке, — говорил мастер.

Он пришёл в цех со списком. Стал вызывать людей, которым поручил делать самый первый пулемёт.

«Неужели не возьмёт меня мастер!» — переживал Василий Васильевич.

— Антонов! — говорил мастер.

— Я! — радостно отзывался Антонов.

— Ерошкин! — вызывал мастер Ерошкина.

— Я! — откликался тот и вставал рядом с Антоновым.

— Ковалёв!

«А меня нет, мою букву «и» мастер уже пропустил», — подумал Василий Васильевич.

— Яковлев! — назвал мастер последнего человека в списке.

Василий Васильевич даже отвернулся — так он расстроился.

И вдруг мастер сказал:

— Иванов Василий! Ты будешь у них бригадиром. Поручаю тебе самое важное дело — выверять прицельную линию.

Василий Васильевич хотел серьёзно ответить «есть!» или «слушаюсь!», но лицо его само по себе улыбалось. И никак было не сделать его серьёзным.

— Ты чего веселишься? — удивился мастер, посмотрел на лицо Василия Васильевича и тоже стал улыбаться.

Первое дело всегда трудно делать. Каждую деталь измеряли и проверяли несколько раз. Каждый день в цех заходили директор, начальники цехов. Зашёл однажды и начальник цеха, который когда-то не взял Василия Васильевича к себе на работу.

Он постоял около Василия Васильевича, посмотрел, как тот работает, стоя на высоком ящике, и покачал головой:

— Ошибся я тогда, такого мастера упустил!

Наконец первый пулемёт собрали. Он был готов поздно вечером. Но ведь и вечером и ночью продолжалась война. Не спали враги. Не спали наши солдаты. Не спал командующий фронтом.

— Товарищ командующий! — докладывал по телефону радостным голосом директор завода. — Первый пулемёт готов! Можно принимать.

— Молодцы! Быстрей везите его ко мне в Смольный. Высылаю специальную машину, — приказал командующий.

В Смольном собрались командиры. Всем командирам пулемёт понравился. Его назвали «Максим Ленинградский».

Через несколько дней пулемёт был уже не один.

Десять новых красивых пулемётов стояли у стены в кабинете директора. От них приятно пахло свежей смазкой.

— Берите лучших рабочих. Поедете вручать пулемёты нашим бойцам, — сказал директор завода мастеру.

— Иванов Василий Васильевич, одевайся теплее, едем на фронт, — сказал мастер.

Фронт был близко. До него можно было бы доехать на трамвае. Даже дойти пешком. Василий Васильевич поехал к фронту на санях.

Василий Васильевич давно уже не видел лошадей в городе, потому что за блокаду многих лошадей съели.

Эта лошадь была худая, кожа обвисала у неё на животе пустым мешком, а по бокам выпирали острые рёбра.

Впереди сидел старик. Он был в красноармейской форме, рядом с ним лежала винтовка.

Мастер и Василий Васильевич перенесли на сани десять пулемётов, прикрыли их брезентом, сели на солому и двинулись в путь.

— Ты не печалься, что своё оружие не в машине везёшь. Это конь, знаменитый на всю дивизию, — сказал старик в красноармейской форме. — Он издалека танки чует и сразу тревогу подаёт. Несколько раз батальон спасал. Был бы он человеком, давно бы уже в медалях ходил.

Василий Васильевич ехал по городу и не узнавал знакомые улицы. Он давно уже не выходил из завода.

Улицы были засыпаны снегом. Многие дома стояли пустые, с израненными стенами, с дырявыми окнами.

Вот место, где когда-то мальчишка подарил ему самокат. Мальчишка ещё показывал свой этаж. Только нет теперь этого этажа. Дом стоял разрушенный, в него попала бомба. Сохранились две стены, и на мальчишкином этаже висела на стене фотография ребёнка — может быть, фотография как раз того мальчишки.

Долго они ехали к фронту, через весь город. Несколько раз у них проверяли пропуска. Улицы города тоже стали прифронтовой полосой. Хорошо, что мороза не было. Василий Васильевич даже задремал, пока ехал.

Лицо у командира было старое и, как у многих, тощее и усталое. «Кто же это? — подумал Василий Васильевич. — Наверно, отец чей-нибудь».

Командир собрал бойцов на митинг.

Митинг был тут же — около саней. А сани стали трибуной.

Командир забрался на сани и начал речь.

— Наши отцы, наши сёстры и наши дети, — сказал он и посмотрел на Василия Васильевича, — работают ночью и днём, для того чтобы мы победили проклятого врага.

И все бойцы стали тихонько аплодировать.

Потом Василий Васильевич вручал бойцам пулемёты.

Каждый боец пожимал ему руку и говорил:

— Спасибо, товарищ.

После митинга старый командир со знакомым лицом подошёл к Василию Васильевичу и сказал:

— А я узнал тебя. Ведь это ты прибегал в военкомат в первый день войны. Я думал, ты в тылу, на Урале где-нибудь учишься.

Мастер и Василий Васильевич попили чаю в землянке у бойцов, а потом их повели на самый передовой окоп. У этого окопа кончалась советская земля и начиналась земля, временно завоёванная у нас фашистами.

В окопе уже стоял пулемёт, который сделал Василий Васильевич.

Внезапно по нашим позициям стал стрелять фашистский пулемёт. Вражеские пули ударяли в землю, и кусочек мёрзлой земли даже стукнул по лбу Василия Васильевича.

— Ну-ка, угости их сам, — предложил командир. — Сумеешь?

— Он на заводском полигоне сам их испытывал, — сказал мастер, — уж он-то сумеет.

Василий Васильевич прижался к своему пулемёту, прицелился — и дал по врагам очередь.

Вражеский пулемёт сразу замолчал.

— Хороший боец, — сказали солдаты, — оставим его у себя, товарищ командир?

— Я бы его оставил, да вот мастер как посмотрит? — сказал командир и улыбнулся.

А мастер испугался всерьёз.

— Вы моего рабочего не переманивайте! У него лучшие руки в цехе! Его заберёте, кто вам будет делать оружие?

До войны он любил делать рисунки к детским книжкам, и дети всегда с удовольствием читали и рассматривали те книжки.

Рисунки Алексея Фёдоровича узнавали сразу и дети и взрослые.

Началась война. Алексей Фёдорович остался в блокадном городе, он не мог бросить в беде свой город.

Днём около развалившихся домов он отыскивал несколько палок, нёс их к себе на кухню, и тогда в маленькой железной печке-времянке загорался огонь. Художник отогревал у огня руки и принимался работать.

За свою жизнь он привык работать ежедневно, помногу. В блокадные дни он делал рисунки для книги о войне, рисовал обложку для детского журнала «Костёр», рисовал акварельными красками картинки для будущих работ.

Ночью прилетали вражеские самолёты бомбить город, начиналась воздушная тревога, и Пахомов забирался на крышу своего дома. По крышам даже в спокойное мирное время ходить опасно, особенно если ночью. А тут кругом рвались бомбы, летели осколки.

Но художнику некогда было бояться. Он часто был дежурным.

И если вражеский лётчик сбрасывал зажигательную бомбу на крышу, её надо было как можно быстрее схватить длинными щипцами или взять на лопату, засыпать песком, загасить.

Дежурные были почти на всех крышах. Поэтому фашистам так и не удалось поджечь город…

Потом снова начинался день, и художник принимался за свою работу — делал рисунки.

Художник Пахомов искал дрова и зашёл на соседний двор.

До войны в том дворе был детский сад. Художник часто приходил сюда. Иногда он садился на скамейку рядом с детской площадкой. Он любил смотреть, как играют и веселятся дети, потихоньку их рисовать.

Однажды на своей скамейке он увидел девочку. Девочка сидела молча, и лицо у неё было грустное.

— Что ж ты не играешь вместе со всеми? — спросил художник.

— А я новенькая, — ответила девочка, — я никого не знаю в их группе.

Она сказала так и уже собралась плакать.

Алексей Фёдорович нарисовал ей быстро, чтобы она не успела расплакаться, смешную обезьянку.

Потом он подозвал другую девочку из группы. Ту девочку художник рисовал часто, и они были хорошо знакомы. Она всегда носила большой красивый бант.

— Познакомьтесь и поиграйте вместе, — попросил художник.

Всё это случилось весной, когда люди ходили в красивых платьях, в праздничных костюмах, солнце было тогда яркое и тёплое.

А сейчас была зима.

В пустом дворе стояла тишина. Многие окна были забиты досками.

«Наверно, детей вывезли из города и детского сада больше нет», — подумал Алексей Фёдорович.

Он прошёл по двору, и вдруг ему показалось, что в одном окне мелькнул свет.

Художник вошёл в дом. Дверь детского сада была не заперта.

В прихожей было темно и тихо, в коридоре — тоже.

Там стояли знакомые шкафчики. На их дверцах были нарисованы домики, парашюты, грибы.

Всюду было холодно.

«Это мне просто показалось. Здесь никого нет», — подумал Алексей Фёдорович.

Он заглянул в комнату, где раньше была старшая группа. Там тоже было темно и морозно.

И вдруг откуда-то из конца коридора он услышал тихие голоса.

«Да кто же там может быть?» — удивился Алексей Фёдорович.

Он пошёл на те голоса.

В небольшой комнате вокруг печки сидели девочки и мальчики из всех групп — из младшей, средней и старшей.

Посередине сидела молодая воспитательница и читала им книжку.

Это её голос услышал из коридора художник.

Детей было немного, человек пятнадцать. Они сидели тихо, никто не шалил, не плакал.

Все слушали воспитательницу.

Художник увидел и тех девочек, которых он познакомил весной на площадке.

Он не стал мешать воспитательнице. Достал из кармана блокнот и принялся рисовать детей.

Так появилась его работа «Детский сад в блокадном Ленинграде».

В ту зиму по главной ленинградской улице — по Невскому проспекту — не ходили троллейбусы и трамваи. Всюду лежали сугробы.

Люди шли по тропинкам мимо сугробов, некоторые везли санки.

Город выглядел непривычно, странно. «Мы разобьём фашистов и через несколько лет забудем, как выглядел военный Ленинград, — думал Пахомов. — Надо немедленно рисовать улицы, прохожих. Эти рисунки расскажут нашим детям о людях блокады».

Невский был далеко от дома, и до него было идти трудно. Но художник всё-таки приходил, отогревал пальцы и принимался рисовать всё, что видел вокруг себя.

В то время в Ленинград иногда проникали вражеские шпионы. Об этом знали все жители города.

Однажды к Алексею Фёдоровичу подошли военные люди.

— Что вы здесь делаете, товарищ? — спросили они.

— Рисую, — ответил Алексей Фёдорович.

— А вдруг он — шпион, — сказал самый молодой военный. — Притворяется, что людей рисует, а сам наносит на бумагу секретные места обороны города.

— Пойдёмте с нами в милицию, там разберёмся, — сказали военные.

Алексею Фёдоровичу не хотелось уходить, он ещё не окончил работу, но военные говорили строго, и пришлось их послушаться.

В милиции сразу узнали Алексея Фёдоровича.

— Вы ошиблись, товарищи, — сказал главный милиционер. — Это известный ленинградский художник Алексей Фёдорович Пахомов. Он остался вместе с нами в городе и хочет рассказать в рисунках о том, как мы живём и боремся, чтобы о героической жизни нашего города знали будущие люди.

Военные очень сильно смутились, что приняли советского художника за врага. Они проводили его назад, самый молодой военный помогал нести папку с рисунками и всю дорогу извинялся.

Художник снова принялся рисовать.

Каждый день художник страдал от одной и той же мысли.

«Мой город окружён вражескими войсками, страна, обливаясь кровью, отбивается от фашистских дивизий, а я не могу ей помочь сейчас, немедленно» — так думал он.

Алексею Фёдоровичу часто говорили, что дело его — тоже важное.

«Ваши рисунки, — успокаивали художника, — расскажут детям и внукам о героической войне, о том, как город борется и побеждает».

«Но ведь эти рисунки напечатают потом, а я хочу, я должен сделать что-то и для сегодняшнего дня, так чтобы моя работа помогала в борьбе немедленно».

И наконец Пахомов понял, что он должен немедленно сделать.

«Я должен нарисовать плакат. Плакат — это ведь тоже оружие. Мой плакат поможет биться с врагом».

Утром художник взял папку с чистой бумагой, карандаши, потеплее оделся и пошёл на завод, где делали пулемёты.

От голода у него было немного сил, и до завода он шёл долго, с остановками.

К середине дня художник пришёл на завод.

Так сказал Алексей Фёдорович в кабинете директора.

— Я хочу нарисовать его на плакате.

— Есть у нас лучший рабочий, заслуженный стахановец, — сказал директор. — Работает по шестнадцать часов вместо двенадцати, выполняет две нормы. На днях ездил на фронт, вручал бойцам пулемёты. Обучил много молодых рабочих, мы его назначили бригадиром. Подходит вам такой? — спросил директор художника.

— Конечно подходит. Только не надо вызывать его сюда в кабинет. Я хотел бы нарисовать его прямо у станка, там, где он работает.

— Проводите товарища художника к Василию Васильевичу Иванову, — сказал директор.

И Алексея Фёдоровича Пахомова повели в цех.

Многие люди работали в ватниках, потому что было холодно.

Но ведь дома у художника — там, где он работал всю зиму, — тоже было холодно.

Художник шёл между станками и разглядывал лица людей. Лица были тощие, иногда опухшие от голода. Женщины, замотанные в платки, какие-то мальчики в ушанках. Все они сосредоточенно что-то делали у своих станков.

— Идите в угол цеха, вон к тому станку, — показали художнику.

И он пошёл туда.

Там работал совсем тощий мальчик. Он был во взрослом пиджаке, плечи пиджака свисали почти до локтей, на голову у него была натянута кепка. На художника мальчик даже не оглянулся.

«Наверно, это новый ученик заслуженного стахановца», — подумал художник.

— Ну и чем же ты занят? — спросил он у мальчика, потому что неудобно было стоять просто так.

— Выверяю прицельную линию, — ответил мальчик и серьёзно посмотрел на художника.

«Подожду ещё минут пять, — подумал Алексей Фёдорович, — лучший рабочий и подойдёт». Но к ним никто не подходил.

Наконец художнику надоело ждать, и он спросил у мальчика:

— Где Василий Васильевич, ты не знаешь?

Мальчик молчал — наверно, не расслышал.

Тогда художник спросил снова:

— Тебя-то хоть как зовут?

— Василий Васильевич, — ответил рабочий-мальчик.

И Алексей Фёдорович понял, что уже пять минут он смотрел на лучшего работника цеха. Мальчик повернулся к нему, и художник увидел новенькую медаль, прикреплённую к широкому взрослому пиджаку. Художник сел поудобнее на железный табурет, достал из папки первый лист и начал рисовать.

Василию Васильевичу художник не мешал. Да ему и некогда было отвлекаться — у него было большое задание: к концу смены выверить прицельную линию у всех пулемётов.

Через час художник сделал несколько набросков.

Иногда Василий Васильевич получался на бумаге чересчур строгим, иногда, наоборот, лицо его выглядело слишком детским.

Наконец Пахомов остался доволен своим наброском. Лицо Василия Васильевича получилось одновременно и ребячьим и со взрослой серьёзной заботой. Художник распрямил спину и почувствовал, что сильно устал. Теперь можно было немного отдохнуть.

Ведь они оба — и мальчик и художник — в эти часы работали для обороны. Мальчик делал своё дело, художник — своё, и дело каждого было необходимо стране.

Алексей Фёдорович уже представлял, как будет выглядеть будущий плакат.

Его отнесли в типографию, чтобы отпечатать несколько тысяч таких же плакатов. Плакаты увезли в разные города страны.

Ленинградский мальчишка в большом взрослом пиджаке строго смотрел со стен цехов в Свердловске и Иванове, Ташкенте и Горьком, где тоже работали мальчишки для фронта.

«Ты научился работать на трудных станках? — казалось, спрашивал он у всех, кто проходил мимо плаката. — Ты всё отдаёшь фронту?»

Ведь плакат так и назывался: «Всё для фронта». Только в скобках Пахомов приписал ещё одно название: «Василий Васильевич».

Проснулся Василий Васильевич. Помылся, поел жидкую кашу и пошёл к своему станку.

Смотрит, у стены что-то вся его бригада столпилась. Только Василий Васильевич вошёл в цех, на него все стали глядеть и улыбаться.

«Чему они так радуются? Может, день рождения у кого или праздник?»

— Да-да, праздник, — засмеялись друзья. — Иди-ка сюда поближе, Василий Васильевич. Смотри, какой мы плакат на стену повесили.

А со стены на Василия Васильевича тоже смотрит Василий Васильевич.

— Он теперь будет тебя заменять, — пошутили рабочие. — Тебя вызовет начальство, а он будет нами командовать.

Так и висел плакат на стене, напротив станка.

Иногда они как бы разговаривали друг с другом — Василий Васильевич с плаката и голодный усталый мальчик.

— Недоволен я тобой сегодня, — говорил плакатный Василий Васильевич, — медленно двигаешься. Спишь, что ли?

— Сплю, — оправдывался настоящий Василий Васильевич. — Ночью была тревога, вот и не выспался. Сейчас поднажму.

— Быстрей поднажми. Я, например, меньше двух норм не выполняю, а то и три.

Это письмо написал сам председатель колхоза.

«Недавно я ездил по делам в город, — писал председатель. — Иду мимо исполкома — и вдруг на стене плакат вижу. А на том плакате вроде бы наш Василий нарисован. Если это точно ты, — значит, не ошибся я, когда тебя посылал учиться, значит, становишься ты уже большим человеком. Мы тоже, как и ты, делаем всё для фронта, всё для победы. Каждый колос хлеба сберегаем. В этом тебе и отчитываемся».

«Дорогой Василий! — писал Иван Тимофеевич, тот самый пожилой рабочий, который передал Василию Васильевичу свой станок, а сам пошёл воевать. — Отводили недавно нашу часть на отдых и показывали кинофильм про то, как вы там в тылу работаете. И вдруг — во весь экран плакат, а на плакате ты, да ещё у моего станка! Я прямо так и закричал: «Это же Васька наш, мальчишка из нашего цеха, и станок-то мой!» Знал я, что ты меня не подведёшь, и очень за тебя радуюсь. А ещё скажи спасибо тому художнику, который так правильно нарисовал мой станок. Мы теперь снова на передовой, бьём врага».

Письма писали из самых разных городов.

«Уважаемый Василий Васильевич! Наша бригада хочет перед Вами отчитаться!» — так начиналось одно письмо, и другое, и третье.

Адрес на них был простой: «Ленинград. Рабочему Василию Васильевичу».

Писали школьники, раненые из госпиталя и академики.

Василий Васильевич старался ещё лучше работать. Уж кажется, быстрее и точнее нельзя, а ляжет он отдыхать поздно вечером и всё думает, думает о своей работе — и вдруг новый приём находится. Сразу забывается усталость, хочется бежать в цех, испробовать этот новый приём.

— Спать, Василий, — приказывал мастер, — нам надо до победы дожить и дальше ещё лет по сто, людям пользу делать.

Так думали про него те, кто его не знали. Ещё бы — во всей стране мало найдётся людей, про которых сочинили бы песню поэт с композитором. Может быть, всего три таких человека или пять.

Слушал однажды вечером радио Василий Васильевич. По радио передавали разные хорошие песни. И вдруг артист запел совсем новую песню.

«Василий Васильевич! — пел артист. — Василий Васильевич!»

«Надо же, героя в песне, как и меня, зовут», — подумал Василий Васильевич.

«Василий Васильевич, — снова пропел артист. — Василию Васильевичу — четырнадцать лет».

«Да про меня же это!» — удивился Василий Васильевич.

Корреспонденту поручили написать очерк про знаменитого рабочего. Он долго ходил по заводу, искал нужный цех. Потом увидел, что по заводской территории разъезжает на самокате какой-то мальчишка.

Корреспондент был пожилой, больной и очень серьёзный.

«Что за детский сад, — подумал он недовольно. — Тут пулемёты делают, ответственное боевое задание, а на завод мальчишки с улицы проникают и на самокатах раскатывают».

Мальчишка как раз в это время проезжал на самокате мимо корреспондента.

— Мальчик, ты что тут делаешь? — спросил корреспондент строго. — Пропуск у тебя есть?

— Есть, — сказал мальчик и достал из кармана пропуск.

— А где цех, в котором знаменитый рабочий Василий Васильевич Иванов работает, не знаешь? Мне про него надо очерк написать.

— Так я и есть Василий Васильевич, — сказал мальчик.

Через несколько дней корреспондент написал очерк в газету и ещё выступил по радио.

Он рассказал, что знаменитый рабочий Василий Васильевич не только жив и здоров, не только выполняет по две нормы в день, а ещё и на самокате катается по заводу. «А всё оттого, что мы гоним врага прочь от Ленинграда и наши мальчишки стали получать вдоволь хлеба» — так закончил корреспондент.

Они построили новые здания вместо развалившихся от снарядов и бомб.

Заводы, которые в военное время шили солдатские сапоги, снова начали шить детские сандалии.

Вместо гимнастёрок на фабриках стали шить платья.

А вместо снарядов на заводах стали выпускать кастрюли, ложки и вилки и… детские игрушки.

Завод Василия Васильевича вместо пулемётов снова начал делать полиграфические машины для печати детских книг и журналов.

Не раз он встречался с пионерами, с молодыми рабочими, по телевидению выступал, а всегда волнуется. Хоть прошло после войны уже много лет, а не может Василий Васильевич спокойно о ней думать.

И в этот раз волновался тоже.

Стал привинчивать ордена к пиджаку — чуть не уронил. Стал медали надевать — чуть пальцы не исколол.

А встреча была очень торжественная. Василия Васильевича пригласил сам консул Германской Демократической Республики.

Пришёл в консульство знаменитый советский маршал, который в начале войны был молодым генералом, пришёл известный учёный.

— Правительство Германской Демократической Республики награждает ленинградского рабочего Иванова Василия Васильевича золотой медалью, — объявил консул.

И все гости в зале сразу зааплодировали.

— Люди моей страны просили передать Василию Васильевичу большое спасибо. Он делает хорошие полиграфические машины. С помощью этих машин в нашей стране печатают красивые журналы и книги.

В конце встречи подошёл к Василию Васильевичу знаменитый маршал.

— Я ведь тоже хочу вам спасибо сказать, давно уже вас искал. Меня во время войны ваш пулемёт «Максим Ленинградский» много раз выручал. Рвутся фашисты к нашим окопам, а тут их ваши пулемёты встречают.

Ехали они потом вместе домой — знаменитый ленинградский рабочий и знаменитый маршал — и всё вспоминали те, военные годы.

Такой чертёж Василий Васильевич всегда рассматривает внимательно.

Для постороннего человека чертёж — просто непонятные линии на бумаге.

А Василий Васильевич посмотрит на чертёж — и уже видит готовую деталь: где у неё какие отверстия и насколько красива в ней линия изгиба. А потом взглянет на кусок металла — на заготовку — и представит весь план работы: с чего начать, как что дальше делать, чтобы из заготовки получилась нужная деталь.

Иногда чертёж не нравится Василию Васильевичу.

Так было и в этот раз. Начальник цеха уже не спорит, а зовёт скорее конструктора.

— Придите, пожалуйста, в цех, у Василия Васильевича замечания к чертежу.

Пришёл конструктор.

— В чём дело, Василий Васильевич? Разве чертёж сделан неправильно?

— Чертёж-то правильный, да деталь слишком сложна. Я, конечно, могу и такую отфрезеровать. Только вы посмотрите: если это отверстие сделать чуть иначе, а обработку начать не оттуда, а вот отсюда, — и Василий Васильевич нарисовал на бумаге, как лучше сделать, — то деталь будет намного проще делать, а качество её не ухудшится. И на каждую деталь уйдёт на десять минут меньше. А за смену я больше часа сэкономлю.

Выслушал конструктор внимательно Василия Васильевича и покачал головой.

— Это деталь к самой новой полиграфической машине, Василий Васильевич. Тут всё надо подсчитать по сложным формулам, проверить. Вы конечно в прошлый раз нам правильно подсказали, но тогда и случай был простой.

— Я с вами согласен. Вы пока проверяйте, а я буду другую деталь делать, чтоб время зря не уходило.

Пришёл конструктор в своё конструкторское бюро, достал справочники, сел за расчёты.

Считал он до обеда, много страниц исписал формулами и кончил лишь к вечеру.

Прибежал в цех к начальнику.

— Где Василий Васильевич?

— На своём месте, как всегда. Работает.

Побежал конструктор по цеху.

— Василий Васильевич! Всё правильно вы сказали, большое вам спасибо. Как же вы так узнаёте сразу? Интуиция у вас, металл сердцем чувствуете.

— И сердцем чувствую и головой. У меня ведь тоже учебники дома есть. А разных таких деталей — сколько я за жизнь сделал!

Через несколько дней принесут Василию Васильевичу новый чертёж — и снова начнёт он его внимательно изучать.

Очень трудно стать лучшим рабочим даже один раз в жизни. А попробуй будь им всю жизнь, каждый год и день.

А Василий Васильевич — такой.

Каждый год Василия Васильевича награждают почётными значками, медалями, дипломами.

Однажды на завод приехал из Москвы заместитель министра.

Он собрал всех инженеров и лучших рабочих и выступил перед ними в зале.

Заместитель министра рассказал о новых умных машинах, которые завод станет выпускать скоро.

И делать такие машины должны люди особенно умелые.

— Сейчас очень важно, чтобы каждый человек обращал внимание на качество своей работы, — сказал заместитель министра, — к этому призывает наша партия и правительство.

А после встречи остались в зале заместитель министра с директором завода, и остался Василий Васильевич.

Переживал последние месяцы Василий Васильевич из-за своего станка. Много лет он на нём работал и радовался. Но состарился станок. Трудно было Василию Васильевичу делать на нём новые точные детали, часто станок ошибался, как же на нём бороться за качество.

Директор знал о переживаниях Василия Васильевича.

— Товарищ заместитель министра, помогите нам, — попросил директор.

Поговорил заместитель министра с Василием Васильевичем и сказал, что поможет.

— Изобрели наши учёные и конструкторы новый станок — говорят, очень хорошая машина. Таких станков пока в Ленинграде нет. У вас он будет первый.

Уехал в Москву заместитель министра. А на завод скоро пришла посылка. Посылку вёз мощный грузовик.

Это заместитель министра прислал Василию Васильевичу лично новый станок.

Художник Алексей Фёдорович Пахомов снова пришёл на завод.

Он хотел нарисовать портрет лучшего рабочего для выставки «Наш современник».

— Есть у нас лучший рабочий, — сказал директор завода. — Заслуженный человек, колоритная фигура. Проводите товарища художника в цех.

Художник шёл по цеху тем же путём, которым шёл тридцать лет назад в блокадную голодную зиму.

Конечно люди теперь работали другие. На многих были красивые спецовки, в цехе было тепло, светло и красиво.

Наконец Пахомова подвели к заслуженному рабочему. Художник сразу узнал его — то же сосредоточенное лицо, умелые руки. Лишь волосы поседели, да глаза стали внимательней, строже.

Он стоял почти на том же рабочем месте, где и тридцать лет назад, только станок его был совсем, совсем новый.

Это был Василий Васильевич.