Александр Павлович Трехгубный, полицеймейстер города Т. сидел в своем кабинете, в глубокой задумчивости. Около него, на письменном столе, заваленном массой всевозможных бумаг, в официальных синих и серых обложках, с печатными заголовками, лежало около разорванного конверта, как видно, только что полученное письмо, а рядом валялся исписанный синим карандашом листок телеграммы. И то, и другое было от одного и того же лица, от его закадычного приятеля полковника Вершова, полицеймейстера города К. лежащего верстах в полутораста от резиденции Александра Павловича.

«Любезный друг и коллега», писал он в письме, «у нас вчера ночью из собора сделана очень крупная кража, выкрадены ризы с образов, и все св. сосуды. Весь город в неописанном волнении, дума назначила 2.000 р. за раскрытие и поимку виновных, или хотя розыск похищенного… Пишу тебе об этом для соображения, так как известно, что воровские шайки в нашем городе постоянно пополняются из твоего богоспасаемого города, который снабжает ворами и мазуриками всю великую, малую и белую Россию… Потормоши хорошенько твоих коноводов, не откроются ли где концы и нашей пропажи… дело стоящее, есть из чего похлопотать… весь твой Н.Вершов.

Телеграмма была еще короче, в ней было только несколько слов. «Сейчас узнал, вещи переправлены в Т., пошарь в пригородах. Вершов.»

Письмо и телеграмма были получены почти в одно и то же время и они-то повергли Александра Павловича в глубокое раздумье. С одной стороны, отличие по делам службы, с другой перспектива заполучить две тысячи рублей, как ни глянь, а дело со всех сторон заманчивое… Только как, откуда, с какого конца приступить к нему?

Александр Павлович ломал голову и так, и эдак, но ничего придумать не мог, и потому тотчас же отправил вестового за приставом I-й части Шершневым, опытным и ловким сыщиком.

Тот не замедлил явиться, и между начальником и подчиненным началась интимная беседа, результатом которой была немедленная, несмотря на позднее время, поездка господина полицеймейстера в тюремный замок.

В остроге по камерам огни давно уже были погашены и только фонари кое-где горели по коридорам. Когда Александр Павлович взошел по лестнице на второй этаж, предшествуемый смотрителем, то остановившись у одной камеры, над которой была прибита черная доска с надписью: «Секретная», приказал открыть двери.

Заржавленный ключ скрипнул в массивном замке, и из открытой двери пахнуло гнилью и холодом. При мерцающем свете фонарей, принесенных служителями, можно было в глубине небольшой камеры, рассмотреть на ничем непокрытых нарах, человека лет 25–30 в сером арестантском халате, и кандалах.

Это был подследственный арестант, обвиняемый в нескольких убийствах, Григорий Рубцов, больше известный всем жителям Г. Т. под кличкой «Рубец».

Высокого роста, с красивым смелым лицом, слегка окаймленным, теперь, темной бородкой, (на воле он ее не носил) с усами красивого рисунка и формы, с большими темно-карими, умными глазами, в которых светилось больше ума и хитрости, чем зверства и злости, этот человек с первого взгляда не внушал никакого подозрения, и люди знавшие его в частной жизни, в течении многих лет, никогда не могли предположить, что их знакомый, такой милый и обходительный человек и есть тот самый страшный «Рубец», не смотря на молодость, уже несколько раз сбегавший с каторги, хладнокровный убийца и атаман страшной шайки грабителей, наводившей трепет и ужас на всю Т. губернию.

Ходили слухи, хотя, впрочем, ничем не подтвержденные, что Григорий Рубцов было имя вымышленное, или купленное на каторге, и что под ним скрывается совсем другой преступник, человек и высшего общества, и высшей интеллигенции… Попавшись в Т., на каком-то глупом преступлении, он был узнан и уличен в остроге двумя мещанами города, знавшими его лично и как обвиняемый в других, гораздо более серьезных преступлениях посажен и «секретную», и находился под особенно строгим надзором острожного начальства. На первых допросах, он поставил в тупик Александра Павловича логичностью и смелостью своих ответов, и просто в глаза смеялся и над следствием, и над допрашивающим. Не добившись от него тогда никакого толку, он вынес только убеждение, что «Рубцов» далеко не то, чем он себя выказывает и потому решился сколько возможно проследить его прежнюю деятельность… Из дознания, произведенного под рукой, открылось, что Рубцов давно уже считался атаманом правильно организованной шайки мошенников, подвизавшейся в Т., и в соседних губерниях. Между прочим, было известно, что до ареста он жил около года в К-ге, следовательно, ему должны быть знакомы все мошенники в К.

Александр Павлович хотел попытаться, не удастся ли ему путем обещаний разузнать от Рубцова, что-либо об организации мошеннической шайки в К-е.

— Поставьте здесь фонарь, и оставьте нас наедине — скомандовал Александр Павлович сопровождавшему его смотрителю — я позову, когда нужно будет.

Арестант, при виде полицеймейстера и вошедших с ним лиц, встал с нар, но не с той поспешностью, которая присуща почти всем арестованным мелким преступникам. Он поднялся тихо, запахнул полы халата, и без признака какого бы то ни было искательства, поклонился Трехгубному, которого знал давно. Послушные приказанию, смотритель и стража удалились, полицеймейстер и разбойник остались с глазу на глаз.

— Хорошо ли живешь? Всем ли доволен? — спросил Александр Павлович, чтобы чем-нибудь начать разговор…

— Всем довольны… спасибо милости вашей… — кланяясь, и не без юмора отвечал Рубцов. — Только вот стены толсты, окна высоки, да дверь крепка!..

— На волю захотел?

— Теперь зима, зачем? Мне и в остроге хорошо… Вот одно скучно… Одиночка… «Секретная!..» Выпустите в «общую», раскаиваться не будете, Александр Павлович. При последних словах арестант своими умными глазами так и впился в полицеймейстера, хорошо сознавая, что, если тот явился к нему в камеру ночью, так значит по делу, и делу серьезному.

— Я затем приехал к тебе — словно отвечая на его мысли, вдруг проговорил полицеймейстер — услуга за услугу… Поможешь мне найти одну пропажу — проси, чего хочешь — в какую хочешь камеру переведу!..

— А очень хочется вам знать, Александр Павлович, кто в К — е собор обокрал?.. — усмехнулся Рубцов…

— Ты почем знаешь? Ты как узнал? Здесь в «секретной»?! — проговорил, ушам своим не веря, Трегубный… Он не мог сообразить, как, каким путем «Секретный» арестант, сидящий больше месяца в «замке», может знать то, что случилось всего пять дней тому назад в 150 верстах от города.

— Не удивляйтесь, Александр Павлович, — мало ли я что знаю, мне даже доподлинно известно, где все ризы и сосуды спрятаны… И не следовало бы говорить, да они меня, мошенники, и позапрошлом году обделили, так разве в отместку сказать… Говорить, что ли?..

— Скажи, скажи, пожалуйста, Григорий, голубчик, очень тебя прошу — говорил Александр Павлович, у которого как-то вдруг сладко и отрадно на душе стало, при одной мысли о назначенном вознаграждении…

— Вот то-то, теперь скажи, да Григорий, да голубчик, а помните, как к белым медведям грозились послать — то-то — не стоило бы вам говорить, право, не стоило бы говорить… Небось, как две тысячи целкачей заполучите, на нас опять наплюете, да в «секретную» на «мелкозвон» посадите… Все вы такие!

— Слово даю!.. Моему слову все верят… — говорил Трегубный, — у кого хочешь спроси… если дал слово — сдержу — говори вперед, что хочешь получить за раскрытие пропажи…

— Да что с вас взять? — денежки вам самим нужны, из-за того служите… да здесь в остроге и держать их нельзя… извольте… одно прошу… выпустите из «секретной», больно здесь скучно в общую к «подследственным».

Александр Павлович колебался не долго…

— Согласен — произнес он решительно.

— Слово?

— Слово!..

— Ну так помните… уговор лучше денег… никому ни слова, а то ведь и свои убьют… у нас на этот счет просто…

— Где же, где же спрятаны вещи?..

— Ишь какой вы прыткий!.. все чередом… людей не ловить, облавы не делать… Забирай вещи и шабаш… Только на том условии и открою… Слово?

— Слово!..

— Ну, так слушайте…

И арестант, нагнувшись, сказал несколько слов полицеймейстеру… Тот слушал его с возрастающим интересом и только повторял:

— Так, так!..

— Все ли поняли, Александр Павлович? Так ли я рассказал?.. Найдете ли? — говорил уже, улыбаясь, Рубцов.

— Ночью разыщу… спасибо… ай да молодец! Как же ты узнал?.. Откуда, как?

— Ну уж этого в уговоре не было…

— Ну, скажи по дружбе! — приставал Трегубный.

— Сорока на хвосте принесла, и потеряла!

— Ты все смеешься, Григорий…

— А то разве плакать?.. Ну, так и быть, слушайте, Александр Павлович — Трегубный насторожился — когда буду на воле, все вам подробно опишу…

— А ты скоро надеешься опять на волю?

— Скоро сказка сказывается, еще скорей дело делается, — ухмыльнулся Рубцов.

— Пословица-то не так говорится, — отшутился, в свою очередь, полицейский.

— Пословица-то, батюшка, Александр Павлович, старая, а мы то люди новые… она к нам и не подходит…

— Ну там как знаешь… а я слово мое крепко держу, — найду по-твоему указанию вещи, завтра же тебя в общую, не найду — не прогневайся, прощай!

Полицеймейстер пошел к выходу.

— Ваше высокоблагородие, — остановил его Рубцов.

— Что тебе?..

— Простите, больно давно не курил, всю душу мутит, цыгарочку бы в задаток с вашей милости…

Полицеймейстер улыбнулся, вынул серебряный портсигар и подал две сигары Рубцову. Тот низко поклонился.

— Век буду Бога молить за вас Александр Павлович, сердце у вас есть, вот что…

Полицеймейстер вышел из камеры и еще до света успел сделать обыск в доме, указанном Рубцовым.

Все похищенное в К-м соборе было найдено в целости, и тотчас же отправлено в К., а Рубцов на следующее утро переведен в «общую камеру» к обыкновенным подследственным арестантам.

Весть о том, что Григорий «Рубец» переводится из «секретной» в «общую камеру» произвела сильную сенсацию во всех обитателях тюремного замка. Слухи о его подвигах, о неоднократных побегах с каторги, о ловкости, с которой он умел выпутываться из самых критических обстоятельств, придавали ему яркий ореол в глазах этих отверженных от общества личностей, и возвеличивали его личность до грандиозных размеров.

Общая камера № 5, в которую он был переведен по распоряжению полицеймейстера, тотчас приняла какой-то торжественный вид… Каждый из заключенных в ней спешил к нему навстречу с рукопожатиями и изъявлением уважения и готовности исполнить все его распоряжения…

Из числа семи арестантов, помещавшихся в камере № 5, было двое, которые раньше знали Рубцова даже больше, состояли в его шайке грабителей. Один высокий, худощавый, с длинным, рябоватым лицом, обрамленным рыжеватой бородкой, был городской мещанин, по профессии лодочник, по фамилии Найденов. В острог угодил он недавно по подозрению и грабеже с убийством, вместе с товарищем, таким же лодочником, низеньким толстеньким человечком, с черной курчавой бородкой и заплывшими, маленькими, бегающими глазками. Звали его Фрол Воробьев, а чаще просто «Воробей». Кличка эта очень шла к его маленькой подвижной фигурке и крайне беспокойному характеру. Остальные пять были из тех темных личностей, которые известны всей крещеной Руси от Камчатки до Вислы под общей кличкой «непомнящих».

Что скрывается под личностью подобного «Ивана, Иванова сына, Иванова», составляет всегда точку преткновения для каждого следователя, покамест этот самый «Иван Иванов», наскучив сидением и данном тюремном замке, не заявит, что он такой-то губернии, такого-то уезда, такой-то волости, крестьянин (имя рек). И посылают «имярека», в такую-то губернию, уезд и волость этапным порядком, предъявлять родным и знакомым… Но тут, по пути «имярек», излюбивши какой-нибудь из острогов, заявляет опять, что он совсем не «имярек», а по-прежнему «Иван, Иванов сын, Иванов, Ивановской губернии, Ивановского уезда, Ивановской волости, села Иванова», т. е. «Круглый Иван», и начинается опять дело о «Непомнящем бродяге» … и так до бесконечности!.. или до удачного побега.

Таких точно Иванов в камере № 5 оказалось пять человек. Они почему-то особенно полюбили Т-й острог, вероятно потому что, как ходила по острогам молва, из него особенно легко бывало совершить побег, и в особенности укрыться на первое время в «заречных частях города», среди почти нищенствующего населения, состоящего сплошь из фабричных, работающих на громадных чугунно-литейных и механических заводах, которыми изобилует город Т.

Первые двое обрадовались Рубцову, как старому знакомцу, даже больше — как атаману, остальные же отнеслись к нему в первое время совершенно пассивно, и только со временем, убедившись в его умственном превосходстве, сами собой покорились его влиянию.

Выбравшись из одиночного заключения, Рубцов тотчас задумал привести в исполнение грандиозный план: бежать из острога, но не одному, а всей шайкой, и вновь, сразу поставить себя в тоже положение, как до ареста. Ему надлежало, здесь, и остроге сформировать свою шайку, обучить ее, и затем выпустить уже совершенно организованной.

Дело Найденова и Воробьева он знал еще до ареста, и даже косвенно в нем участвовал, спасти этих двух не представляло большой трудности, стоило только с умением взять то преступление, в котором их обвинили, на себя, что же касается других, то нужно было подумать.

Рубцову было известно, от одного из благоприятелей случайно оправданного присяжными, что из камеры № 8, в настоящее время совершенно пустой, из-под нар, есть длинный подземный ход, вырытый еще года два тому назад, как под внутренней, так и под наружной стеной замка, и не доведенный до конца из-за смерти одного, и оправданием другого из арестованных. Надо было во что бы то ни стало попасть в эту камеру… Но как это сделать?.. Не Рубцу же было стесняться этой задачи.

Прошло не больше месяца, после его водворения в № 5-м вдруг вполне удобная до этого времени камера, оказалась непригодной для жизни. С окон и стен текло, печь страшно дымила, а главное, из-под половиц несло какой-то мертвечиной… Все это делало камеру в высшей степени «антигигиенической» … Бумага, написанная одним из непомнящих, именно в этих выражениях, была им почтительнейше вручена одному из юных «товарищей прокурора», который тотчас по праву начальства, обрадовавшись возможностью выказать свой авторитет, разнес смотрителя, долго гонял его, стращая всякими административными карами и наконец приказал немедленно перевести арестантов в более соответствующее помещение. Волей-неволей пришлось занимать № 8, который собственно считался почему-то «дворянским», и поместить туда всех пансионеров из № 5.

Первые дни «Рубец» и вида не подал, что ему известен почти готовый потайной ход, он не был еще уверен ни в товарищах, ни в том, что их долго продержат в этой камере, по главное не мог даже придумать, каким путем отвлечь внимание часового, стоящего, как раз невдалеке от места выхода подкопа в поле. Последнее обстоятельство окончательно сводило его с ума… Один, он ничего не боялся, он бы сумел ускользнуть и от трех часовых… Но товарищи, им не только надо дать возможность выбраться из замка, но даже время спрятаться. Так прошло еще месяца два, в воздухе по временам слышалось дыхание весны, вдруг случилось обстоятельство, по-видимому, совершенно ничего незначащее, но забросившее какую-то идею в голову проницательного и предприимчивого Рубца.

Однажды в начале апреля, гуляя с другими арестантами по внутреннему двору тюремного замка, арестант Воробьев заметил, что две старые самки с жалобным писком носятся над совсем оперившимися, но не умеющими еще летать молодыми галчатами, выпавшими из гнезда, и беспомощно бьющимися на земле возле самой острожной бани… Он подбежал к ним, и хотел раздавить их из присущего всем дурным испорченным натурам инстинкта зла и разрушения, но в ту же секунду почувствовал на своем плече тяжелую руку «Рубца».

— Ни коли!.. не тронь… возьми в шапку, и неси в камеру, спрячь под нарами, пригодится! Приказание было отдано таким повелительным топом, что, не смотря на гадливость, «Воробей» подобрал маленьких галчат, и завернув и шапку, понес в камеру.

— И на кой ляд понадобилась эта мразь атаману — думалось ему, но он не смел спрашивать разъяснений. Атаман не любил объяснять своих мыслей.

— Снес? — спросил его Рубец, когда тот вернулся.

Снес и спрятал, — отвечал «Воробей» — пищат, кусаются, тьфу!

— Не плюйся, добрый молодец, скоро за них Богу молиться будешь!..

— Ой ли?..

— Ты только помалкивай!..

С этого дня, ежедневно, часа по два по три проводил «Рубец» «атаман», как его знали уже жильцы камеры, под нарами, откуда слышится писк, и какой-то странный шорох: то предприимчивый атаман приручал своих питомцев, и обучал их каким-то невиданным штукам.

Наступил и прошел май месяц, вся природа оделась в свой роскошный убор, леса покрылись темной сплошной золенью, давая приют и убежище тем, кто боится оставаться под крышей в городах и селах… Встрепенулись сердца у всех этих бедных заключенных, уже много лет лишенных и воздуха, и солнца, и безбрежного простора полей и лугов, захотелось им до бешенства, до боли на вольную волюшку, на свободу… Они видели, что их «атаман» что-то замышляет… Могло ли быть какое сомнение, что за степами острога, это что-то могло быть чем-либо иным, как думой о побеге, — и припали к ногам его все эти люди, умоляя спасти и взять с собой и их… Они инстинктивно верили в его мощь и силу!

— Ну, ин быть по-вашему, ребята, — сказал «Рубец», — только уговор лучше денег, кто изменит, нож в бок!..

— Да мы его на части разорвем! — галдели острожники и подкрепили свои слова страшной клятвой…

В чу же ночь «Рубец» показал им проход, заложенный в полу, под нарами, двумя половицами, и с той же ночи началась усиленная работа в подкопе… Работало посменно по два человека, один копал, другой таскал в откуда-то добытом котелке землю, которую сначала рассыпала под половицами, а затем, когда уже не было места, арестанты выносили в карманах, и осторожно выбрасывали на дворе, во время прогулок, или частных работ. Сам атаман не занимался копаньем, он целыми вечерами возился со своими галчатами, и на все вопросы товарищей! Когда? когда? — отвечал односложно.

— Скоро, вам говорят скоро, ну и ждите!

Вдруг, однажды, совершенно неожиданно для лиц прокурорского надзора, и судебного следователя, Рубец заявил, что мучимый раскаяньем, готов сделать полное сознание. Разумеется, следователь вызвал его и себе и камеру, и он твердо и отчетливо повинился в преступлении, за которое сидели, по его словам, невинно «Воробьев» и «Найденов»…

Это признание настолько поразило следователя, что он положительно не знал, что и делать, и пошел посоветоваться с прокурором…

Показание его вполне форменное, и главное вполне сходное с обстоятельствами дела, совершенно оправдывало двух других подозреваемых… Судебный персонал засуетился, и не больше как чрез неделю (не смотря на каникулы членов суда) оба обвиняемые «Найденов» и «Воробьев» были освобождены из-под стражи, и дело об них прекращено. Имея, таким образом, двух самых верных друзей в городе, Рубцов решался, наконец, приступить к исполнению своего плана…

Все арестанты, ежедневно выводятся на прогулку, в стенах острога, под строгим караулом, и остаются на дворе около часу. В один прекрасный вечер, в начале июня все пять «круглых Иванов» остались в камере, отзываясь повальным нездоровьем, и один только «Рубец» прогуливался по двору, с какой-то лукавой миной. Заметив, что и смотритель острога, дежурный, и почти все сторожа на дворе острога, он незаметно выпустил из рукава двух галок, которые тотчас кинулись друг на друга, и тут же среди острожного дворика затеяли такую драку, что все обитатели острога, смотритель, сторожа, и даже часовой солдат, стоящий у решетчатых ворот замка занимались этой удивительной сценой… Галки оказались совсем ручными, шли на руку, ласкались к людям, но только их пускали на волю — как они кидались друг на друга, с таким остервенением, что перья летели… Они прыгали, кричали, взлетали, парировали и наносили удары с таким искусством, что пораженные, изумленные зрители просто глазам своим не верили еще долго, долго рассуждали об такой удивительной истории…

Но каков же был ужас смотрителя, когда весь бледный сторож внутренних коридоров донес ему, что камера № 8 пуста… Бросились туда — действительно никого, и только на нарах валяется записка на клочке бумаги.

Весть о побеге Рубцова, и всех сидевших с ним в камере № 8 распространилась по острогу около 6 часов вечера, и произвела буквально панику… Никто не мог даже предполагать, когда, и каким путем они исчезли, и только на другое утро, при тщательном осмотре камеры, нашли под нарами заложенный половицами ход… Наехало начальство, гражданское и военное, судили, рядили, охали и ахали, а птичек уже в клетке не было!

Полиция, в тот же вечер поставленная на ноги, ничего разыскать не могла, а между тем одновременно в «Носковой слободе» (одном из пригородов города Т.), вспыхнуло в ту же ночь два пожара и, хотя оба не имели дальнейшего распространения, но на обоих пожарищах нашли несколько обгорелых тел… Как оказалось, по дознанию, дома принадлежали Т-м мещанам, выдавшим в последний раз Рубцова… Он, как видно не откладывал месть в долгий ящик!..

Когда украшенные и раздутые сто устной молвой эти новые подвиги страшного «Рубца» распространились в обществе, то весь город Т. погрузился в какое-то унылое оцепенение… Все трусили, и боялись показываться поздно вечером в полутемных, немощеных переулках не только пригородов, но и города… Трехгубный и его штат просто сбились с ног, отыскивая какие бы то ни было концы злодейской шайки — но Рубец, очевидно, был волк травленый — он исчез из города, словно под землю провалился…

Немудрено, попавшись раз, на каком-то мелком воровстве с насилием, Рубцов не хотел больше рисковать своей шкурой из-за пустяков, и замышлял очень крупное дело, хотя рискованное, но в случае удачи, окупавшее риск с избытком… Ни больше ни меньше, он замышлял обокрасть губернское казначейство… Для этой цели нужно было много силы воли, смекалки и храбрости… и кроме того, помощь дисциплинированных, вполне подготовленных помощников…

План, придуманный Рубцом, поражал своей дерзостью… Надо сказать, что здание казначейства, окружной суд и казенная палата помещаются в том же угловом громадном здании, находящемся на главной улице города Т. и отделенном от других строений большим пустым пространством. Так, с одной стороны идет «Большая» улица, а напротив стоит такой же однообразной архитектуры дом губернского правления и опеки, против главного фасада разбит большой английский сад, два же боковых фасада окружены мощеным проездом такой ширины, что окончательно устраняют всякую мысль о возможности подкопа. Кладовая казначейства помещалась в подвальном этаже главного фаса, и таким образом, кто бы решился рыть подкоп, должен был кроме всей площади проезда вести туннель под всем громадным зданием.

Рубцов задумал план отчаяннее, но проще. В эту эпоху все это здание находилось в переделке, надстраивался еще этаж, штукатурились остальные, и весь дом был обнесен «козлами» и «лесами», по которым вверх и вниз сновали каменщики, штукатуры и маляры.

Переодевшись маляром, замазав себе все лицо краской, Рубцов успел высмотреть все что ему было нужно. Часовой, оберегающий дверь в кладовую, стоит во внутренних сенцах здания, около самых лесов и козел… его снаружи не видно… Дверь, обшитая железными полосами очевидно должна оказать большое сопротивление, взломать ее без шума невозможно. Есть только один способ, воспользоваться временем, когда в кладовой находятся казначей и двое, а то и один присяжный… Они ходят три раза в день в 8 часов утра, в час дня и в пять вечера… вот все что мог высмотреть и узнать Рубцов, сам и через удалых товарищей. Пользуясь своим костюмом, он точно так же высмотрел и длину, и ширину сеней, расстояние двери кладовой от входной, словом мог без запинки воспроизвести всю эту местность и на рисунке, и в точных размерах в другом здании… Он так и сделал. Нанявшись с товарищами, которые слепо ему доверяли на кирпичный завод, полузапущенный, работавший малыми артелями сдельно, а в этом году стоявший без работы, он целыми днями готовился к исполнению задуманного плана… Поставив из сырца кирпича подобие стен, он с товарищами упражнялся в репетиции этого нападения.

Все дело заключалось в том, чтобы, переодевшись штукатурами и каменщиками, во время обеда мастеровых, а главное в то время, когда в кладовой будут казначей и присяжные, все большей частью старички ветераны, смело броситься на часового, ослепить его сначала известкой, раздробить ему голову ломом, и затем кинуться в незапертую дверь кладовой, и мгновенно покончить с казначеем и его спутниками.

Быстрота и нахальство нападения могли обусловить удачу, и целую неделю готовил Рубцов своих товарищей, указывал место, где стоять, как заходить к часовому перед нападением, словом производилась генеральная репетиция, причем один из разбойников по очереди играл роль часового… вся задача заключалась в том, чтобы не дать часовому крикнуть — а тем более выстрелить. Наконец был выбран день наиболее удобный для нападения. Стоял знойный июльский день, клубы белой пыли словно туманом окутывали город, и Рубцов с раннего утра ушел на последнюю рекогносцировку. Он вернулся около 10 часов утра обратно, сконфуженный и унылый… Ему удалось находиться сенцах, в то время, когда казначей и его спутники спустились в кладовую… он своими ушами слышал, как они задвинули, входя в двери за собой тяжелый железный засов… Таким образом, план сам собой рушился. Убив часового, невозможно было бы атаковать трех человек, защищенных окованной железой дверью… ждать пока они оттуда выйдут… Но с тремя одним ударом не покончишь… а один крик караул! И нет выхода — нет спасения…

Дело приходилось оставить… Как человек вполне разумный, Рубцов сразу покорился невозможности и заявил об этом товарищам… Но те в свою очередь не были так покорны судьбе… Ропот и неповиновение тотчас же разделило их, они стали приставать к Рубцу…

— Ты взманил, а теперь на попятный! Не по чести брат!.. — кричал один из «непомнящих». (Найденов и Фрол Воробей не принимал участия в этом предприятии… они по-прежнему состояли гребцами на своих яликах, стоявших у летнего сада). Остальные разбойники тоже лезли к атаману.

— Взманил — веди!.. Чего струсил-то?! али каменки испугался?! Какой ты после этого атаман? Тьфу! Вот и все! — кричали разбойники, забывая, кто вернул им свободу… они готовы были силой заставить следовать Рубцова за собой, но первый, кто осмелился наложить на него руку, взвизгнул и повадился с разбитой челюстью.

Рука Рубца была не из мягких!

— Подлецы вы и мерзавцы! — крикнул он на остальных, — пропадайте вы пропадом… Не жить мне с вами. Только жаль, что я связывался с вами… вот как попадете в «каменный мешок» обо мне вспомните! — с этими словами он повернулся и пошел к городу… Как не просили, не умоляли его остаться остальные, но Рубцов был слишком дальновиден, он хорошо сознавал, что эти люди, привыкшие к самостоятельной деятельности, «не его поля ягода», и в шайку ему не годятся. Прежде всего он требовал абсолютного, безусловного повиновения и не допускал противоречий…

— Чего же вы хотите от меня, братцы, — обратился он к ним, когда просьбы их превратились в слезную мольбу не покидать. — Если вам жизнь копейка, идите на это дело, может и удастся! Чем черт не шутит! Но я прямо говорю — я не пойду! — вот вам последний сказ — шабаш! Коли одумаетесь, приходи один из вас в «Золотой Якорь» после вечерен, я там буду, коли не одумаетесь, не приходи — мы и квиты!.. Вы в одну сторону, я в другую… Конный пешему не товарищ! Прощенья просим!..

Рубцов ушел.

В тот же день, около восьми часов вечера, в трактире «Золотой Якорь» появился новый посетитель, по виду фабричный, с большою рыжей бородой, закрывавшей ему пол-лица. Он сел за пустой столик и приказал подать себе пару чаю…

Едва успел он выговорить эти несколько слов, как из-за его спины поднялся молодой человек, одетый в костюм рабочего с завода, и быстро, но тихо вышел. Рыжий человек не заметил его.

— Фу ты, даже испугал: — прошептал молодой человек на улице. — Ах, ты аспид эдакий!.. Хорошо же! — и скрылся и глухом переулке.

Через несколько минут к трактиру подъехала извозчичья пролетка, в ней сидел полицейский чин… Войдя, он окинул взглядом публику и подошел к рыжему человеку, который при виде полицейского сделал нетерпеливый жест.

— Ваше высокоблагородие, — тихо сказал вошедший, нагибаясь к самому уху Трехгубного — рыжий мужчина, — был он, — пожалуйте скорей… несчастье…

— Что такое? Что случилось? — быстро поднимаясь с места, говорил ряженный полицеймейстер…

— Нападение на казначейство! — Часовой ранен!..

— А злодей…

— Один — убит, другой — раненый схвачен!..

— Скорей, скорей!.. Оба полицейских кинулись на улицу, и умчались на место катастрофы.

Когда они прибыли на место, толпа народа окружала вход в казначейство… Раненый часовой был сменен другим, но труп заколотого им злодея еще валялся в пыли и грязи у входа в кладовую… Городовые и несколько штукатуров теснились около связанного, раненного разбойника, захваченного сбежавшимися рабочими… Частный пристав на месте производил дознание. Раненный хрипел и стонал.

— Слышь, винится, винится, — говорили в толпе, — которая все прибывала и прибывала…

— Сколько вас всех было? — повторял уже в третий раз частный, но злодей, дико вращая глазами, стонал от боли и не желал отвечать.

— Ты у меня заговоришь! — крикнул полицейский и толкнул его под бок. Раненный дико вскрикнул, глаза выступили из орбит…

— Пятеро! Пятеро — кашляя и задыхаясь прошептал оп.

— Кто у вас был атаман! Кто атаман?..

Молчание, арестованный стиснул зубы, и видимо решил молчать… Последовал еще толчок, кровь показалась не губах несчастного.

— Рубец — Григорий Рубцов, — прохрипел он и повалился замертво.

Его понесли в полицейское управление, убитого тоже… Толпа следовала за ними.

— Рубец! Рубцов! Атаман… Прости Господи и помилуй — слышалось в толпе… Многие крестились и творили молитву, а он, этот знаменитый атаман в это время лежал себе на травке, на берегу реки в Летнем саду, и о чем-то с жаром разговаривал со своим благоприятелем лодочником Найденовым. Он был весел и доволен. И уже составил план нового преступления.

В начале июня месяца в город Т. приехала помещица, вдова статского советника, Раиса Валерьяновна Рохшева, и остановилась в Петербургской гостинице, содержимой довольно чисто и опрятно. Она на старости лет решилась сделать эту поездку в губернский город, склоняясь на просьбы и убеждения своей единственной дочери Пашеньки, полненькой, довольно красивой девушки, лет двадцати пяти, которой смерть наскучило жить в деревне… А тут вышел совсем подходящий случай: какой-то петербургский старичок сановник, гостивший по соседству с имением Раисы Валерьяновны, так пленился видами, открывающимися с ее балкона, что предложил ей за ее деревушку цену, о которой она и мечтать не могла… Поняв тотчас, как женщина практическая, что на эти деньги (60 тысяч) можно купить другое имение втрое больше, Раиса Валерьяновна кончила дело с двух слов, и совершенно неожиданно для соседей, и даже для дочери, совершила купчую, получила деньги и перебралась в Т. в ожидании подходящего именьица. Перенесенная из глухой деревни в шум губернского города, Пашенька сначала совсем растерялась, не знала на что смотреть и чему дивиться… и наряд дам, и экипажи, и модные магазины, все прельщало, все удивляло ее… Но, старуха мать была женщина, если не скупая, то в высшей степени аккуратная, и потому не любила тратить ни копейки из заветного капитала, который или носила при себе, или запирала в железную шкатулку сибирской работы, стоявшую под кроватью.

Изредка дозволила она своей Паше маленькие удовольствия, ходила с ней в Летний сад, и два раза оставалась там даже на фейерверке.

Надо сказать, что река, приводящая и движение все фабрики, выше города, вследствие запруд разливается верст на пять, и представляет из себя целый лабиринт мелких островов, проливов и заливов.

Однажды, встретив одного старого знакомого, который ей рассказал про чудеса большего механического завода, и обещал протекцию для осмотра, старуха решилась повести туда и свою Пашеньку, чтобы она и света немножко увидала, да и людей посмотрела… Как видно, знакомый намекнул ей, что мол смотрите, у вас дочь невеста, а там при заводе инженеры да техники — чем не женихи! Старуха вспомнила, что ее незабвенный супруг тоже начинал службу при каком-то заводе инженером.

Собираясь идти осматривать завод, она сама сделалась несколько изысканнее, да и дочери посоветовала сделать тоже, и они ровно в два часа, когда, после обеденного перерыва, работы на заводе начинаются, они подъезжали к главной заводской конторе. Карточка знакомого тотчас же была передана управляющему, и он сам вышел к дамам, и дал требуемое разрешение…

— Но, вероятно, вам надо дать и провожатого, — улыбаясь, заметил он… у нас заблудитесь?

— Если будете настолько милостивы, жеманясь и приседая отвечала старуха, — откомандируйте какого-нибудь из инженеров…

— Извините, сударыня… инженера дать не могу, они все завалены работой, — чуть усмехнувшись, промолвил начальник — а человека толкового и знающего отряжу. — Эй, Дьяков — крикнул он сторожу — пошли из проверочной Ивана Васильева и скажи, что я приказал показать этим дамам, весь завод!.. Генерал откланялся и вышел.

Раиса Валерьяновна сделала гримасу, при известии, что не инженер, а какой-то Иван Васильев будет сопровождать их по заводу и хотела уже тотчас уехать домой, и только благодаря убеждениям дочери, доказывающей, что это будет «неловко» перед его превосходительством, осталась.

Дверь открылась и вслед за сторожем вошел приглашенный генералом Иван Васильев.

Это был молодой человек лет тридцати, с замечательно правильными и красивыми чертами лица. Черные, блестящие глаза его, осененные длинными шелковистыми ресницами, были немного опущены и придавали всему лицу какое-то кроткое и, вместе с тем, доброе выражение.

А между тем, ни того, ни другого качества не было в душе Ивана Васильевича Гребешкова, цехового мастера и любимца начальника завода. Выросший и простой фабричной семье, среди голода, нужды, попреков, толчков и грязи, пробивший себе дорогу путем нечеловеческих усилий и лишений, Иван Васильевич только и ждал случая вырваться из этого зависимого положения, которое долго держало его у рабочего станка за 50 рублей в месяц.

Умный от природы, он приохотился к чтению и успел перечитать почти всю заводскую библиотеку, но это не удовлетворяло его, он выпрашивал книги у инженеров, у артиллеристов, заведовавших мастерскими и проводил каждую свободную минуту за чтением. Книги открыли ему широкий кругозор, а между тем, бедность его технической подготовки, и недостаток общего образования держали его вот уже целые годы все у того же рабочего станка. Вот он уже был старшим мастером, и получал до 75 рублей, но что это было в сравнении с его золотыми мечтами и грезами…

В горячей голове Гребешкова давно уже зародилась идея разбогатеть во чтобы то ни стадо…, и она давила, жгла и преследовала его словно неотвязный кошмар. Эта идея воплотилась в него, всосалась ему в плоть и кровь, и не давала ему покоя ни днем, ни ночью.

Казалось, не было того проступка и преступления, на которое он бы не решился, чтобы вырваться из той будничной жизни, которая его убивала.

Получив приказание от генерала сопровождать дам по заводу, он тотчас скинул свой кожаный фартук, вымыл руки, одел приличный сюртук, и вышел в приемную. За последнее время он особенно часто исполнял обязанность проводника, чем гордился пред своими товарищами мастерами, доказывая, что их потому не посылает генерал, что они говорить по человечьи не умеют!

На этот раз, взявшись за ручку двери, он вздрогнул: вчера только ему предсказала какая-то тетушка-гадалка, «что в поздней дороге две дамы и большой интерес», да к тому же его смутили и слова сторожа Дьякова, который пять раз к ряду говорил, словно поддерживая его, а уж барышня красавица, писаная красавица и закончил просьбой на чай.

При первом взгляде на Пашеньку, он остолбенел и остановился у дверей. Такого прелестного, свежего лица он давно не видал. Голос Раисы Валерьяновны вывел его из задумчивости.

— Позвольте узнать, вы ли Иван Васильевич, о котором говорил его превосходительство.

— Я-с, и самый Иван Васильев Гребешков, — неловко кланяясь, рекомендовался молодой человек, — вам угодно осмотреть завод?

— Да-с, угодно, — отвечала но без злости вдова, которую все еще сердило, что их будет сопровождать какой то Иван Васильев, а не блестящий инженер, но дочь была совершенно противоположного мнения, и украдкой взглядывала на красавца, который в свою очередь несколько раз обдал ее своим искристым взглядом.

— Пожалуйте, сударыня, сюда, — говорил он, почтительно открывая обитую сукном дверь в первую мастерскую, откуда неслись удары молотов, визг пил, и шипение мехов…

— Какая я вам сударыня — огрызнулась Раиса Валерьяновна — мой покойный муж был генерал.

— Извините, ваше превосходительство… я не знал — насколько возможно ласково и вкрадчиво отвечал Гребешков… — пожалуйте, ваше превосходительство… только осторожней… здесь машины и ремни могут втянуть платье…

— Пожалуйста, без наставлений… бывала я на всяких заводах… и не на эдаких!.. Вы уж лучше ей указывайте, она у меня еще ничего не видала… Раиса Валерьяновна показала на дочь… Та сконфузилась… Шум и скрип и удары делались все сильней и сильней, говорить можно было только на ухо… Пашенька заметила это и, не стесняясь, сказала молодому человеку при матери…

— Бога ради, не обижайтесь на нее, она всегда такая!..

— О чем ты говоришь?.. Что такое? — любопытствовала мать…

— Я говорю, маман, что это очень интересно… — нагнувшись совсем к уху матери, отвечала Паша…

— Могу ли я на нее сердиться, когда вы с ней! — отвечал Иван Васильевич, и опять обжег взглядом молодую девушку…

— Что он тебе сказал? Что он сказал? — допытывалась Раиса Валерьевна. — Что он тебе сказал?..

— Он говорит, что дальше еще интересней…

— Ну и пусть ведет, где интересней… веди барышню, веди!.. Они отправились.

Обход мастерских продолжался, Раиса Валерьяновна ежеминутно приставала и дочери и вмешивалась во все разговоры ее с Иваном Васильевичем, и наконец, усталая, измученная гулом, гамом и шумом мастерских на отрез отказалась идти дальше.

Но дочь была совершенно другого мнения, и во что бы то ни стало, хотела продолжать осмотр завода, который с каждой минутой казался ей все более и более интересным… дилемма была неразрешимая, вдруг, видно, само небо сжалилось над молодыми людьми, и послало им свою помощь в лице старенького инженерного офицера, попавшегося им навстречу. Это был друг и старый сослуживец мужа Раисы Валерьяновны, Петр Петрович Корчаев, уже несколько лет заведовавший на коммерческом праве двумя литейными при заводе… Раиса Валерьяновна, потерявшая его давно уже из вида, никак не ожидала его встретить здесь и потому изумилась, и крайне обрадовалась… Надо прибавить, что когда-то Петр Петрович сильно приударил за Рохшевой, и… но будем скромны…

После взаимных приветствий, Петр Петрович пригласил дам зайти к нему в контору отдохнуть и выпить чашку чая…

— А ты что же, Иван Васильевич? — обратился он к Гребешкову, когда тот, доведя дам до дверей конторы, хотел сам остаться за дверями. — Иди, иди, не церемонься… Знаете что, — обратился он вдруг к Раисе Валерьяновне, — вот этот молодец, Иван Васильевич Гребешков, у нас на заводе первая голова, и всех нас инженеров за пояс заткнет… Самоучка… а такой мастер… ему бы дать образование, как следует… и вышел бы из него Иотт или Стефенсон (Джордж Стефенсон — английский изобретатель, инженер-механик. Всемирную известность приобрел благодаря изобретенному им паровозу. Считается одним из «отцов» железных дорог. Стефенсон предложил использовать железные рельсы (вместо чугунных), а подушки, которые в дальнейшем превратились в шпалы, делать деревянными.)

Иван Васильевич страшно переконфузился и покраснел. Раиса Валерьяновна начала уже несколько благосклоннее посматривать на молодого механика, что же касается Паши, то она, хотя урывками, но так и пожирала глазами его мужественную замечательно красивую фигуру.

— Иди, иди, братец, не конфузься — твердил между тем Петр Петрович, вводя его за руку и насильно сажая на стул… все мы шли той же дорожкой, все только ты нас всех обгонишь.

— Вы меня конфузите, Петр Петрович, куда же мне…

— Молчи… — сказал молчи и ладно… Вот, например — обратился неугомонный старичок к старой даме, которая как-то рассеянно слушала его болтовню… Подумайте только, Раиса Валерьяновна, придумал этот молодец новую машину… Ни огня, ни пара… Воздухом одним действует… модель устроил… сам видел… говорю ему, вот тебе мастерская, вот тебе мастера и материал, строй себе на здоровье в большом виде… уперся — нет — да нет… не хочу… да погодите, да я еще не обдумал — чудак… а дело то миллионное… миллионное!

При слове миллионное, Раиса Валерьяновна пристально взглянула на молодого человека, и мысленно удивилась, как это она до сих пор не заметила его действительно замечательной красоты…

Молодая девушка зарделась еще пуще прежнего и сидела тихо, изредка стрелял глазами в Гребешкова.

— Что про меня говорить — после паузы вымолвил, наконец, Иван Васильевич, — вот и вам, Петр Петрович, удалось придумать машину, да ведь какую, не моей чета… из железа прямо пушки лить, да и то, который год из министерства в министерство ходит?.. что уж нам, маленьким людям, соваться — модель отберут, сами машины настроят, а тебя по боку… вот оно что.

Вот, имей я свой капитал — тогда бы.

— Ну, а я то что говорю… материалы мои, рабочие мои, мастерская моя — возражал старичок — садись и делай….

— За то глаз чужих на заводе сосчитать, — одних этих бельгийцев да немцев понавезли тьфу!.. все высмотрят — да на свою землю и передадут, не приходится дело… Тут надо келейно, дома сделал, кончил, привилегию получил… работай сколько в силе будешь…

— Так, составляй чертежи — бери привилегию…

— Да привилегия то кусается… у нас пятьсот, а во всех землях пятнадцать тысяч с хвостиком… вот и выходит, что нашему брату и соваться нельзя… Однако, виноват, — что я осмелился заговориться о своих делах при дамах… простите, ваше превосходительство — и Иван Васильевич встал и поклонился Раисе Валерьяновне.

— Какой он вежливый… мелькнуло в уме у старухи.

— А, да, к слову — вот ты все хотела идти осматривать завод дальше… Так если… Иван Васильевич… так кажется, — будет настолько любезен, что пойдет с тобой, так иди — обратилась она к дочери, — а я посижу с Петром Петровичем, об старых знакомых, и старых временах поговорим.

— Я с величайшей моей радостью и удовольствием, вскакивая с места и кланяясь — проговорил Гребешков.

— Вот и прекрасно… прекрасно… ступайте, да смотри, Иван Васильев, покажи барышне мою литейную… сегодня как нарочно льют большой Фундамент и наковальню под молот… хотя страшно интересно… только смотрите, милая барышня, не подходите близко… сгорите.

— Нет, уж ты лучше вовсе не ходи, я боюсь… не ходи.

— Но maman, я буду осторожна.

— Я пошутил, Раиса Валерьяновна, опасности нет никакой — отозвался Петр Петрович… Ну с богом!

Молодые люди ушли…

Надо ли говорить, что теперь их гораздо больше занимала не прогулка, и не осмотр завода, а возможность говорить свободно, без контроля взбалмошной старухи… Инстинктивно молодые люди очень нравились друг другу… Начался разговор, сначала очень обыденный, который чем дальше, тем становился все интимнее и интимнее. Через полчаса Гребешков знал уже, что Паша одна у матери, что они продали очень выгодно имение, и что все деньги у матери теперь в наличном капитале… последнее обстоятельство утроило, учетверило достоинство молодой девушки в глазах проницательного и ловкого Ивана Васильевича. Он уже ясно видел, что его красота производит на нее чарующее впечатление, к тому же прекрасная, слишком даже блестящая рекомендация Петра Петровича… Чем черт не шутит… Чем я не жених… Эта мысль засела в голове молодого мастера, и не покидала его ни на минуту, пока он водил молодую девушку из мастерской в мастерскую, поддерживал ее на опасных переходах, помогал ей на узких лестницах, подводил к раскаленным, дышащих пламенем печам!..

Ему казалось даже, что рука ее вздрагивала от прикосновенья его руки, что он ощущает ее пожатие… Он стал смелей и развязнее, время и дело незаметно, и когда, через час или полтора они вернулись к конторе Петра Петровича, то ясно было видно, что между молодыми людьми царит полное согласие…

И действительно, Иван Васильевич добился от молодой девушки позволения, если не явиться к ним с визитом, то права искать встречи с ней, причем Паша, словно ненароком, проговорилась, что мать обыкновенно, после обеда, спит, а она ходит гулять в Кремлевский сад, лежащий против самой гостиницы… На первый раз и этого было достаточно… Птичка сама летела в сети.

Паша, как знала ее мать, или Прасковья Федоровна, как она значилась по бумагам, была в это время более чем вполне сложившейся девушкой, двадцать пятая весна сильно волновала ее девичью кровь, да и по комплекции она не принадлежала к «заморышам». Жажда жизни и наслаждения так и пышала, так и сквозила от всей ее фигуры, от ее роскошного молодого тела… Глаза, при взгляде на красивого мужчину, метали искры, — не мудрено, что Иван Васильевич произвел на нее сильное впечатление, и она словно в чаду добралась до матери…

— Что это ты, Паша, так раскраснелась? — пытливо оглядывая пылающее лицо Паши, спросила мать.

— Около печей очень жарко… палит, да и шла очень скоро…

— То-то — ты у меня, смотри, не простудись!.. А Иван Васильевич где?..

— Он здесь, мама, за дверью…

— Хорошо, хорошо, вот на — передай ему на чай!..

Раиса Валерьяновна вынула портмоне и достала рублевую бумажку. Сконфуженная Паша отступила.

— Нет, мама, как хотите, я не могу…

— Что за вздор… Он человек рабочий…

— Нет, мама, ни за что… Это обидит его…

— Не хочешь, — так я сама, позови его…

Петр Петрович, слыша, что эти споры касаются его любимца, взялся сам отблагодарить молодого человека и едва упросил Раису Валерьяновну спрятать деньги… Скоро мать и дочь вышли, взяв с Петра Петровича слово навестить их. Проходя мимо Ивана Васильевича, который дожидался их около конторки, Раиса Валерьяновна слегка кивнула ему годовой, а Паша, отстав от матери на несколько шагов, крепко пожала ему руку… вспыхнула вся, и кинулась догонять мать… Петр Петрович, проводив их до крыльца, вернулся в свою контору… Он тоже встретил Ивана Васильевича, посмотрел ему, улыбаясь, в глаза и похлопал по плечу…

— Молодец ты у меня Ваня, молодец! Валяй так, по-нашему! Хочешь через неделю сватом поеду?!.

— Не отдадут… батюшка, Петр Петрович, — махнув рукой, вымолвил Гребешков.

— Не отдадут? А мы выкрадем!.. В наше время все так делалось… а девка-то какая!..

— Что и говорить…

— Ну, и капитал… шестьдесят тысяч! Ты подумай.

— Шестьдесят тысяч! — проговорил эхом молодой человек. — Шестьдесят тысяч!

Они расстались.

Прошло около двух недель. Иван Васильевич был не промах, и хотя совершенно запустил свою работу на заводе, но повел так удачно атаку сердца Прасковьи Федоровны, что она не долго защищалась, и сдалась на капитуляцию безусловно!..

С этой минуты молодая девушка стала окончательно рабой ловеласа, и покорялась ему слепо и без ропота. Но самое трудное было впереди, надо было во что бы то ни стало уломать мать на этот брак… А она просто из себя выходила, если при ней смели только намекнуть о каком-нибудь «мезалианесе»…

Петр Петрович, как-то раз начавший речь на эту тему, получил на первых порах такой резкий отпор, что не решался больше беспокоить свою старую приятельницу… Паша с каждым днем становилась все задумчивее и грустнее… она так далеко зашла и своих симпатиях к молодому человеку, что можно было ожидать в отдаленном будущем даже худых последствий… Мало ли на что способна пылкая юность… Но не было никакой надежды получить согласие матери… Имение было все ее, деньги при ней, — и она могла ими распоряжаться бесконтрольно.

Оставался один выход — бежать… и обвенчаться тайком. Но целым часам, гуляя в пустынном кремлевском саду, молодые люди обсуждали планы бегства… Но тотчас являлся вопрос: Чем жить? — И они расходились встревоженные и недоумевающие… Конечно, бежать и обвенчаться. Мать могла простить, — а если нет?.. тогда что?

В этом положении были их дела, когда однажды, в конце июня, зайдя «пить чай» к тетушке Ивана Васильевича (которая жила недалеко от сада и всегда уступала свою квартиру, когда молодые люди заходили с гулянья), между молодыми людьми происходила следующая сцена: Василий Иванович ходил по комнате в сильном волнении. Паша истерически рыдала на кресле.

— Дура! Тебе говорят, что ты дура, — резко выкрикивал молодой человек, а еще говоришь, что любишь, лизаться поминутно лезешь… Ну, где же твоя любовь!..

— Но, Ваня, сам посуди, могу ли я взять деньги у матери… могу ли… ведь, это будет воровство…

— Воровство!.. Свои-то деньги взять воровство!?

— Как, свои деньги? Что ты говоришь, Ваня?..

— Коли ты глупа и понять не можешь, так слушай, что тебе будут умные люди говорить…

— Говори, Ваня, говори, я слушаю…

— Именье-то чье было?..

— Мамино…

— Мамино, заладила одно мамино, а на чьи деньги куплено… на чьи…

— Я не знаю, я, право, но знаю… Мама покупала, — шептала бедная девушка.

— То-то мама, да мама… А что у тебя отец калека, что ли, был?.. Разве не он деньги добывал, да на имя жены купил?..

— А, может быть… Я не знаю…

— Ну, а я-то знаю. Инженер он был… генерал, а инженеры, известно, какие деньги наживают, пойми ты его деньги были… а для отвода на жену имение купил…

— Может быть, Ваня… может быть.

— А если может быть, то после отца кто наследники, ты — ты одна дочь?

— Я… я одна… ну а мама.

— А мама что? Седьмая часть ей, вот и все, и опять говорю — деньги все твои — и взять их не грех… твои они и вольна ты ими владеть.

— Страшно, Ваня, очень страшно, как же это брать тайком.

— И тайком возьмешь — если открыто не дают!.. не пропадать же тебе в самом деле… Но мне, как хочешь — мне наплевать, а ты погибнешь, это твое дело… потом поздно будет…

— Ваня… Ваня… но ведь, как же мать? Она проклянет!! Страшно!

— Ну, что с тобой, дурой, говорить — прощай, мне некогда. Не хочешь слушать, когда тебя добру учат, пропадай ты пропадом, — и, схватив со стола картуз, Гребешков пошел к двери, но лишь только он взялся за ручку, как, словно брошенная сильной пружиной, Паша вскочила со своего места и повисла у него на шее!..

— Ваня, Ваня, не ходи, не оставляй меня, мне страшно, мне страшно!

— Ну а про что я говорил?..

— Раба твоя — делай со мной, что хочешь… Иван Васильевич горячо стиснул Пашу в своих богатырских объятьях…

— Давно бы так, — прошептал он, и сколько торжества слышалось в этих словах!..

Эта сцена случилась ровно за день до покушения шайки Рубцова на ограбление казначейства.

После свиданья с Пашей, торжествующий и довольный пошел Иван Васильевич в Летний сад у реки, и, пройдя целую линию яличников, подошел к самому красивому из яликов, окрашенному в яркие цвета с надписью на корме «Нептун».

— Кто хозяин? — спросил он, показывая на ялик.

— Я хозяин — отвечал толстенький человечек, со смеющеюся физиономией, поднимаясь с травы.

— Хозяин… Ну, хорошо… а что возьмешь ты с меня, свезти меня сейчас в село «Красные прясла».

— Садитесь, лишнего не возьму…

— Ну, нет, без торгу не сяду…

— Ну, целкового не жалко будет!..

— Целковый не целковый, а за полтиной не постою.

— Ну, хорошо — вижу барин добрый, на водку пожалует… пожалуйте — мигом доставлю…

Сели поехали…

— Смотри «Воробей», не утопи барина, — кричали оставшиеся на берегу лодочники…

— Не боись, не утоплю!.. Врите больше — огрызнулся гребец и налег на весла…

Село «Красные прясла» было от города Т. в восьми верстах, но лежало за изгибом реки и потому не было видно от пристани.

Дорогой гребец и Иван Васильевич разговорились, и «Воробей» так понравился молодому человеку, что тот стал нанимать его и на следующий день ехать уже вдвоем. Гребец, разумеется, с охотой согласился, и только все допрашивался зачем, да куда везти?

— Обратно поедем — скажу, — отвечал на все расспросы Гребешков… сам ничего не знаю.

Добравшись часа за полтора до села, Иван Васильевич тотчас пустился отыскивать священника, и в два слова кончил с ним дело, надо было только представить бумаги невесты, его документы были при нем, и тогда в полчаса. «Исайя ликуй!» [Песнопение, которое поется при венчании. — Здесь и далее прим. редактора] и сам архиерей не разведет… Священник оказался премилый и превеселый вдовец, и, получив от жениха четвертную в задаток, напотчевал его таким коньяком, и такой «вишневкой», что Иван Васильевич, хотя и благополучно сошел к реке, но дорогой без умолку болтал и целовался с гребцом, и поведал ему за великую тайну, что послезавтра в понедельник, в 6 часов вечера, он выкрадет из богатого дома девицу, и поедет венчаться на лодке… обещал гребцу десять целкачей — только что бы все было в аккурате.

— Значит, барин, приданого много берете?..

— Много — и не говори — много.

— Так другую лодку под приданое не нужно ли?

— Зачем другую… мы в одной… Билеты, брат, легки, давай я тебе миллион один донесу… говорил уже заплетающимся языком Гребешков, и скоро заснул крепким сном.

Насилу разбудил его Воробьев на пристани, и довел до извозчика… Конечно, в тот же день весь этот разговор был известен от слова до слова Рубцу, и тот нарочно сам отправился к семи часам следующего дня в сад, чтобы увидать в лицо Ивана Васильевича не перепутать…

Действительно, около 8 часов вечера, Гребешков явился в сад, он не был вполне уверен, сумел ли он спьяна объясниться вчера с лодочником, и не забыл ли чего сказать о времени и месте.

— Эй ты, хозяин — крикнул он, подходя к яликам.

— Я за него! — с улыбкой отвечал Воробьев и поднялся из травы…

— Ну что же, друг любезный… лодку приготовил?

— Что ее готовить… проконопачена, окрашена, хоть самого короля немецкого вези…

— Ну хорошо… значит, завтра в шесть…

— Как сказано господин… только вот что, батюшка…

— Что еще…

— Не лучше бы было взять еще гребца мигом бы доставили…

— Да по мне, бери хоть троих!.. на всех хватит!.. хвастливо промолвил Гребешков и пошел обратно. Он был счастлив, и сиял и торжествовал… Паша решилась, она дала слово… завтра он богач!..

— Ишь ты, какой щедрый! — оскалив зубы, тихо проговорил Рубцов, поднимаясь со дна лодки, в которой лежал… видно чужие деньги руки жгут!.. Да долго ли жечь будут!..

К шести часам вечера следующего дня у пристани для яличников стоял всего один ялик, остальные случайно ли, нарочно ли, но все были разобраны. Около ялика расхаживал и сам хозяин лодки Воробьев, и изредка перебрасывался словами с молодым, красивым мужчиной, в черной свитке, который, развалясь в высокой траве, рассеянно курил папироску. Гуляющих и саду было мало, а желающих кататься еще меньше. Подбежала только какая-то маленькая барышня с гувернанткой, но, получив ответ, что лодка «занята», еще быстрее убежала. Время шло, было уже шесть часов, а Гребешков со своей дамой не показывались. Воробьев начал выражать свое нетерпение.

— Сбрендит… не придет!.. — сплевывая, произнес он.

— Погоди чуточку… разве скоро девку уломаешь, — отвечал лежащий молодой человек, — одна мука с ними!.. Да ты верно знаешь, что ровно в шесть?

— При тебе же вчера рядились… Раньше еще, говорит, приду… Это еще кого несет нелегкая?

Воробей насторожился.

К лодке подходили двое полупьяных купцов.

— Эй, ты… рожа… ты будешь хозяин? — крикнул один из них, обращаясь к Воробьеву.

— Я хозяин.

— А коли хозяин, тап вези нас в Носкову слободу!

— Извините, господа почтенные, лодка на весь вечер занята, никак не могу…

— Кто нанял?

— Господа заняли… кататься поедут…

— И мы кататься хотим!.. Подавай лодку…

Один из купцов попьянее занес ногу, чтобы шагнуть в лодку.

— Подавай лодку, — кричал он, — а не то!..

— Не могу, господин купец, лодку наняли, деньги получил, никак но могу, — говорил крайне недовольный всей этой историей Воробьев.

Он знал, что может выйти скандал, вмешается полиция, а этого вмешательства особенно сегодня он должен был опасаться пуще всего. Тем более, он увидал, что из аллеи показался Гребешков, с какой-то дамой, закрытой вуалью.

— Нет, повезешь… повезешь… — настаивал упрямый лабазник. — Как ты смеешь меня не уважать, ты знаешь кто я?.. Ты знаешь?..

— Очень знаю, видит Бог, готов бы служить со всем уважением, да сегодня не могу, лодка нанята, вон и наниматель идет… Пожалуйте, господин, господин! — крикнул он показавшемуся из аллеи Гребешкову.

— Наниматель… вот как, а мы ему отступного дадим… Денег у нас, что ли, нет!..

Купец пошел навстречу Ивану Васильевичу и его даме.

— Господин… господин… начал он приподнимая Фуражку… отступитесь от лодки… уважьте… отступного возьмите… уважьте коммерсанта… честью прошу…

Паша бледная и дрожащая, едва переломившая себя на такой страшный и решительный шаг совсем растерялась, и жалась к Ивану Васильевичу… тот в свою очередь не ожидавший такого пассажа, не знал на что решиться… На, крик могли сбежаться люди… момент был критический. Он решил не отвечать ни слова купцу, и быстро пошел к лодке, увлекая за собой свою даму… В два шага они были уже в лодке, Воробьев, и его товарищ вскочили на весла, полный купец, не хотевший их пустить, наклонился, чтобы схватить лодку за борт, но потерял равновесие, и упал, его фуражка сорвалась с головы и поплыла по реке…

— Караул, караул! — кричал он, поднимаясь весь измазанный в грязи и тине… Народ начал сбегаться, — городовой словно из земли вырос, а «Нептун» был уже далеко, быстро рассекая воды под могучим напором двух ловких гребцов…

Паша, которую эта сцена сильно встревожила, сидела ни жива, ни мертва… она видела, что теперь возврата нет… не большой саквояжик с деньгами и документами висел на ее руке, на стальной цепочке, еще полчаса, час, самое большее, проснется мать… хватится ее и денег… Боже мой, Боже мой, что будет!.. А, если догонят, поймают: пока они не повенчаны!..

Иван Васильевич был счастлив и доволен… еще час, и он будет законным мужем, и если не законным, то Фактическим владельцем крупного капитала… Простит или не простит мать — этот вопрос был для него второстепенным… он бы даже с охотой взял один капитал — и без невесты…

Лодка мчалась быстро, вот за изгибом реки скрылись последние строения города, и лодка вошла в целый лабиринт небольших островков, поросших высокой травой и камышом… Место было довольно пустынное, изредка наезжали в эту местность охотники, да и то «в охотничью пору», а теперь только испуганные дикие утки с шумом и плеском вырывались из крепей, и хлопая крыльями, уносились вдаль!

Весь занятый успокоением, и уговариванием своей подруги, Иван Васильевич и не заметил, что лодка съехала с прямого пути, и повернула и самую чащу камышей, и тростника. Дичь и глушь были страшные… Толчок о землю заставил молодых людей очнуться…

— Шабаш, приехали! — проговорил совсем незнакомый голос, и второй гребец поднялся со своего места и быстро выпрыгнул на берег, раздался резкий свисток, и из камышей тотчас появился еще человек, это был уже знакомый нам Найденов…

— Что случилось, что случилось? — вся дрожа, лепетала Паша, прижимаясь все больше и больше к Ивану Васильевичу и парализуя его движения… Тот сразу не сообразил в чем дело, и потерялся… у него не было никакого оружия… а злодеев было трое!..

— Ну, господа хорошие, пожалуйте — приехали — улыбаясь, с поклоном промолвил Рубцов (второй гребец был он) не заставляйте силой высаживать… Иван Васильевич и Паша стояли в лодке как окаменелые… только теперь они поняли весь ужас своего положения, ни защищаться, ни бежать было невозможно!

— Не хотите, честь честью, силой выведем — эй вы! — крикнул атаман, и в ту же минуту Воробей и Найденов кинулись на Ивана Васильева и, несмотря на его отчаянное сопротивление, скрутили веревкой, и вытащив из лодки бросили на берег около камышей. Паша потеряла сознание и ее на руках вынесли из лодки.

— А хороша девка — с видом знатока, осматривая свою добычу, произнес Рубцов, — тащи ее и шалаш.

При виде этой сцепы Иван Васильевич захрипел и дико вскрикнул, эхо подхватило этот крик и прокатилось с ним далеко, далеко!..

— Прикончи! Чтобы не ревел… а то вороны слетятся! — скомандовал атаман, и пошел за Найденовым, который нес в шалаш бесчувственную Пашу. Иван Васильевич лежал связанный в скрученный по рукам и ногам, он не мог сделать ни малейшего движения, чтобы защищаться, он мог только кричать, но страх парализовал его голос… Он видел, как Воробьев со своей веселой усмешкой вынул из-за голенища сапога большой, кривой в роде сапожного нож и нагнулся к нему…

— Пощади — помилосердствуй, — чуть простонал несчастный… за что, за что? — Но разве были на человеческом языке слова, которые могли тронуть разбойника? Воробей даже не задержался на секунду, он с той же глупой, но дикой улыбкой, схватил его сзади за волосы, отогнул голову назад и полоснул ножом по горлу… Нечеловеческий дикий крик вырвался из груди несчастного, но послышался не крик, а хрипение… из зияющей раны рекой хлынула кровь, орошая берег и траву…

— Ну, теперь больше кричать не будешь!.. — промолвил разбойник и толкнул ногой валяющегося в предсмертных судорогах Гребешкова… Ишь ты крови то сколько… словно у барана!.. И оставив истекать кровью зарезанного, он направился в другой конец острова, куда удалился атаман с Найденовым и Пашей.

— Кончил? — спросил атаман, увидав своего помощника, который с той улыбкой обтирал нож о траву.

— Готов! Кричать не будет!..

Найденов, положил Пашу, которая все еще была без чувств, в шалаш, очевидно когда-то служивший пристанищем утиных охотников, вылез оттуда, и в почтительной позе ожидал распоряжений своего начальника. Тот достал кармана саквояжик, бывший на руке Паши, начал считать деньги… Большинство их было в билетах.

Билеты Рубцов откладывал в сторону и считал только наличные деньги… их было около шести тысяч.

— Ну, вот, братцы, каждому из вас по три тысячи!.. Хорош кусок… Жить можно безбедно всю жизнь!..

— Много благодарны, Григорий Григорьевич, — низко кланяясь, словно в один голос, проговорили разбойники.

— Куда же нам теперь идти? Ведь в городе больше жить нельзя. Чай, взыщутся этих то? — проговорил Воробьев, указывая на шалаш.

— Ну уж за это не беспокойся… Концы я схороню, а если что — помни, одна дорога — Питер… Город большой… там словно в темном лесу спрятаться можно… Понял?..

— А твою милость где там искать?.. — говорил уже Найденов, очевидно не разделявший своей судьбы от участи своего товарища…

— Хороши вы?! Или моего столичного прозвища не знаете… Спроси в «адресном» отставного поручика барона Клякса — всякий укажет… Небось… паспорт самый настоящий. Сам Шершнев носа не подточит… Поняли!?

— Как не понять!

— А теперь ступайте… Надо с красоткой перемолвиться, да тоже в путь-дорогу!..

— Покараулить что ли? — спросил ухмыляясь Воробьев.

— Не к чему. Вот, он, караульщик, — Рубцов вынул из кармана шестиствольный револьвер хорошего калибра. Воробьев попятился.

— Сторож! — пробурчал он.

— Неподкупный… Ну, с Богом, братцы… меня не забывайте… если понадобитесь — кликну…

— Рады стараться… отец атаман… все в твоей воле, — отвечали разбойники, и с низкими поклонами удалились. Чрез минуту их легонькая лодочка, спрятанная до того времени в камышах Найденовым, мелькала, в тени наступающего вечера, к противоположному берегу… Рубцов огляделся, и пошел взглянуть на свою лодку.

«Нептун» стоял привязанный цепью к небольшому колышку, вбитому в землю, а в нескольких шагах валялся уже окоченевший труп Гребешкова… Атаман взял его за ноги и оттащил немного подальше в камыши. В это мгновение послышался какой-то необычайный звук, стоп иди вопль, Рубцов насторожился и бросился к шалашу. Картина, которую он увидал, была потрясающая. Паша, пришедшая в себя, рвала на себе волосы, и оглашала воздух дикими рыданиями. Рубцов кинулся к ней, зажал ей рот рукой и утащил в шалаш… Стоны смолкли… слышался только твердый, но тихий голос Рубцова, который старался убедить, и доказать что-то, совершенно потерявшейся несчастной женщине…

Наступала тихая летняя ночь… Месяца не было и только миллионы звезд искрились на темном небе. Тишина и безмолвие царили кругом… только из шалаша раздавались тихие рыдания, да злостный шепот…

— Боже мой! Боже мой, что я буду делать несчастная, — говорила, заливаясь слезами, Паша… — Поймите, ведь я мать обокрала… вернуться к ней нельзя… Куда мне деться? Куда спрягаться… Бога ради… ради Создателя… убейте, убейте меня, — и она стала на колени пред Рубцовым…

— Убить… да за что же?.. не за что!

— Что мне делать, — что мне делать? — ломая руки, причитала несчастная. Рубцов, казалось, соображал что-то…

— Слушай, вот что я тебе скажу… Девка ты в силе, в теле, кровь с молоком… он потрепал ее по плечу… Есть одно средство у меня… Только сумеешь ли ты справиться… и мать не достанет, и никто ничего не сделает!.. хочешь?..

— Говорите, ради Бога… руки ноги вам расцелую… говорите, что мне делать?

— Махни в Туретчину… и концы в воду!..

— Как в Турцию? Я не понимаю…

— Да очень просто… дам я тебе записочку, к одному еврею в Одессе… он тебя на пароход да в Константинополь!.. А там уже судьба твоя, с такой красотой — да с таким телом не пропадешь!

— А как же в Одессу попасть? — говорила Паша, начавшая понимать, что в этом плане ее единственное спасение…

— Ну, уж это надо постараться… Я не скуп… Не сквалыжник какой… Доставлю на полустанок, «радужную» на билет… Поезжай хоть в первом классе!.. У нас тоже сердце есть!..

Молодая женщина задумалась… Весь ужас, вся безысходность ее положения вырисовалась пред ее глазами… Проклятье матери!.. арест… суд… она не может идти на это… не может… бежать, бежать…

— Я согласна. — Согласна… Шлите меня хоть в Константинополь, хоть на край света, все равно… я готова… Когда же ехать?..

— Ну, красавица, сегодня поздно… завтра вывезу тебя на полустанок, здесь всего версты четыре, — а то из города боязно, там теперь небось вся полиция рыщет, да тебя ищет… Ну, а что же мне за это будет… Что я спасаю тебя… Ну, целуй же крепче… а то брошу здесь, да уеду.

Паша не противилась больше ласкам разбойника.

На другой день, на полустанке «Волчье Логово», брала билет в Одессу молодая дама, под густой черной вуалью… и подала 100 рублевую бумажку, другая такая же виднелась в ее портмоне… Видно разбойник щедро сдержал свое слово…

Внезапное исчезновение дочери генеральши Рохшевой, похищение ею денег у матери, и побег вместе с ней Гребешкова, долго волновали все общество Т. Судили и рядили, и вкривь, и вкось, особенно когда нашли на острове труп Ивана Васильевича.

Толкам и догадкам не было конца, пока Раиса Валерьяновна, окончательно убитая этим двойным ударом, не получила от дочери, из Константинополя письмо, в котором та чистосердечно винится в своем поступке и просит прощения… Она пришлась как раз по турецкому вкусу и ныне находится в гареме одного из самых знатных и богатых турецких сановников.

Рубцов, имея в запасе весь остаток капитала, ограбленного у Паши, перебрался в Петербург, где, по его словам, как в темном лесу — среди бела дня схорониться можно. Мы еще встретимся с ним, на этой новой арене.

К одному из этапных домов, лежащих на большом сибирском тракте, около Ишима, под сильным конвоем приближалась этапная партия.

Глухо звучали оковы арестантов и погромыхала по замерзлой дороге телеги, заваленные всяким арестантским добром. На одной из телег, прислонясь спиной к тюку с какой-то рухлядью, лежал еще молодой челочек, лет двадцати двух — двадцати трех, с красивым и выразительным лицом. Тонкие стиснутые губы его были бледны и безжизненны, а в полузакрытых глазах, окаймленных темными кругами, порой вспыхивал какой-то больной, лихорадочный огонь. Видно было, что молодой человек серьезно болен, и что его надо оставить где-нибудь в больнице на дороге.

Рядом с его телегой, пристально всматриваясь в черты умирающего, шел также очень молодой арестант-каторжник, в традиционном сером халате, с большим бубновым тузом на спине, позвякивая на ходу ручными и ножными кандалами. Он казался одних лет с больным, и случайное, довольно разительное сходство могло навести каждого на мысль, что эти двое — братья. А между тем, никакого родства между арестантами не было. Больной был безродный шляхтич Витебской губернии, Казимир Яковлевич Клюверс, идущий в «места столь отдаленные» на поселение за побег «до лясу» из варшавского университета, а идущий рядом был человек в своем роде далеко недюжинный, и обладающий энергией и предприимчивостью положительно безграничными.

Одинокий сирота заштатного дьячка какого-то затерянного в Закавказье прихода, он, благодаря своим, из ряда выходящим способностям, меньше чем за три года стал правой рукой у одного из тамошних администраторов, при котором состоял в качестве домашнего, личного секретаря, и мог считать карьеру совершенно обеспеченной, но рожденный по природе разбойником, никем и ничем не задерживающимся, решился сразу обогатиться и составил для этого дьявольский план. Сопровождая всюду своего патрона, который, как человек одинокий, возил всюду с собой шкатулку, в которой хранился его громадный капитал что-то около двухсот тысяч рублей, Орест Андреевич Караульцев (так звали героя рассказа) на одной из ночевок в довольно пустынном ауле, застрелил ночью своего патрона, а сам, выскочив из сакли, стал призывать на помощь, крича, что на них напали… Сначала этому рассказу поверили, и целых две недели Караульцев был на свободе, и успел ловко спрятать выкраденные деньги, но затем история эта как-то огласилась, следователь нашел концы не только преступления, но и спрятанных денег, и Орест Караульцев предстал пред судом, который и приговорил его к 20-летней каторге. — Все деньги или почти все были отобраны, и только три радужных, каким-то путем уцелевшие в двойной подошве сапога, составляли теперь весь капитал каторжного… Но у него был другой капитал, капитал неоценимый — ум и смекалка, и он не отдал бы их за все сокровища мира.

Дело, которое он затевал, было для него так важно, что он, не колеблясь, решил расстаться с целой радужной, и только ждал возможности привести свой план в исполнение. В полуверсте от этапного дома, он вдруг закачался и грузно упал на мерзлую землю… Сделав несколько усилий подняться, снова упал, и остался на земле без движения…

— Ей, Артамонов! Кто у тебя там валяется? — крикнул сердито офицер партии уряднику, который тотчас нагнулся к упавшему арестанту.

— Ей ты, каторжный! Вставай! — толкнул в спину арестанта в свою очередь крикнул урядник… Чего валяешься?!

— Силушки моей нет… истомился! — простонал Караульцев, делая новые попытки встать… жжет меня, душит! Видно время умирать!..

— Ври больше, вот я тебя!.. новый толчок… На этот раз арестант ничего не отвечал и вытянулся на земле как мертвый…

— Ваше благородие, — рапортовал через, минуту урядник офицеру, — арестант Караульцев заболел и лежит в бесчувствии, как прикажете?..

— Сто раз тебе говорить что ли?.. Осел!

— Точно так, ваше благородие.

— Взвали на подводу к полячишке, до этапного авось дотащим… ступай.

— Слушаю, ваше благородие. Урядник побежал к валявшемуся на земле Караульцеву, и при помощи других арестантов взвалил его на подводу, уже занятую больным арестантом Клюверсом… Тот, при виде этого нового соседа, совсем почти придавившего его своей тяжестью, широко открыл свои полусонные глаза и закашлялся.

Партия, остановленная на несколько минут этой случайной задержкой, тронулась в путь и через четверть часа вступала в широко открывшиеся перед ней ворота пересыльного дома.

Это было длинное одноэтажное строение, выкрашенное темно-желтой краской, обнесенное высоким «тыном» (частоколом, состоящим из стоящих рядом заостренных кверху бревен, скованных между собой железными обручами).

Скоро разместились арестанты и конвойные по невзрачным, прокоптелым, сырым, и пропитанным каким-то промозглым запахом комнатам этого временного этапного пункта. В горенке смотрителя весело шумел самовар. Сидя за стаканами крепкого пунша, смотритель и этапный офицер, старые знакомые, дружески разговаривали, передавая друг другу те мелкие губернские и уездные слухи и сплетни, которым только и живет дальняя провинция… В маленькой прихожей послышалось шарканье ног и кашель.

— Кто там? — спросил, не оборачиваясь смотритель…

— Да я-с… Илья Денисович, — отвечал сиповатый голос, и на пороге показался приземистый сутуловатый «страж» в дубленном полушубке и валенках.

— А, это ты Орефий… ходил за фельдшером?

— Ходил… Илья Денисович… только они прийти не могут… они не в аккурате…

— Это как не в аккурате? — улыбаясь, спросил офицер.

— Точно так, Ваше Благородие, не в аккурате, вчерась у дьякона на именинах были, а сегодня не в аккурате.

— Вот и возись с такими людьми! — вздохнул смотритель… ну все равно, осмотрю сам… Коли плохи, оставим у вас, а коли можно, везите лучше в Тюкалу там и острог настоящий и доктор, и все, а у нас… «не в аккурате» передразнил он сторожа.

— Нет уж ты, Илья Данилович, руки развяжи, оставь больных у себя, — заговорил офицер — с ними мука одна… особенно с этим полячишкой… то ему не так, другое ему не так… тьфу!

— Ну хорошо… ладно, для старого друга изволь, черт их дери, пусть остаются! — Друзья выпили еще по два стаканчика пунша, и отправились на боковую.

Ранним утром на следующий день партия отправилась дальше, и только из статейных списков партии были исключены оставленных в Лушинском пересыльном доме: Орест Караульцев и Казимир Клюверс, оба заболевших острым воспалением легких… как значилось в рапорте капитана Потапенко, начальника этапа.

Но весь следующий день, обоих больных, оставленных только вдвоем, в одном из отдаленнейших №№ — камер, никто не навестил… Фельдшер был пьян, смотритель, проводивши капитана и на радостях усадивший еще стакана три-четыре пунша, спал целый день, два инвалида сторожа последовали их примеру, и вспомнили об арестантах только к вечеру…

Когда они вошли, наконец, предшествуемые полупроспавшимся фельдшером в камеру к больным, то один из них больше не нуждался ни в чьей помощи… Он был бледен и холоден, смерть так и поразила его с незакрытыми, большими глазами, в которых и замерло выражение бесконечного испуга… На руках и ногах его виднелись кандалы… но странное дело, когда сторожа подняли тело, чтобы отнести его в мертвецкую, ручные оковы с грохотом упали с его рук, видно покойник похудел за эту ночь!..

Другой же больной едва дышал, и на все вопросы фельдшера отвечал, чуть шевеля губами…

В это время вошел смотритель…

— Ну что, как больные? — спросил он у Фельдшера.

— С одним можно поздравить… тю-тю! — Фельдшер прищелкнул пальцами — приказал долго жить.

— Ну?.. недоверчиво переспросил начальник, — ну, а другой?..

— Другой — глубокомысленно протянул полу эскулап… Пуншу бы ему горячего! — вдруг буркнул он… Мигом бы поправился…

— Пуншу? — жирно будет… засмеялся смотритель — ну, которого же отмечать умершим? — спросил он… Эй! Как твоя фамилия? — обратился он к больному… тот лежал словно в забытьи…

— Эй ты! Болящая фигура! Как звать? — повторил вопрос.

— Казимир Клюверс… чуть слышным шепотом произнес больной и снова впал в оцепенение…

— Ну ладно… Подай сюда список Орефий — крикнул начальник, и вдвоем с фельдшером сделали напротив имени друга арестанта Ореста Караульцева пометку, что в ночь на такое-то октября такого-то года, каторжный арестант Орест Караульцев волею Божею помре…

— Черт подери… вот еще новые хлопоты, — говорил, уходя из каморы, смотритель — гроб покупай, за священником посылай, яму рой!.. Провалиться им пропадом!..

— А тризны справлять будем?.. с усмешкой проговорил фельдшер… Заходите Илья Данилович, у меня от вчерашнего бутылка «облепиховки» осталась, важно выпьем за упокой души!.. новопреставленного раба Божия…

— Ну хорошо… зайду… а пельмени будут?..

— Не без того… жду… Они расстались.

Сторожа вытащили тело умершего арестанта и, сняв оковы, заперли в отдельной мертвецкой в ожидании гроба и священника… Только они удалились из камеры, служившей временной больницей, как лежавший до того, как бы в летаргии больной осторожно огляделся и затем приподнялся до половины на постели… Радость и торжество блестели в его глазах.

— Ну, брат, Орест Караульцев… спи спокойно в сырой земле… твоя песенка спета… место Казимиру Клюверсу — восставшему из мертвых.

Читатели, вероятно, догадались, что пользуясь болезнью Клюверса, Караульцев задумал рискованный план обменяться фамилиями. Притворившись больным он слег в той же комнате с действительно умирающим Клюверсом, и воспользовавшись его смертью, а может быть даже ускорив ее, (это знает только темная ночь да совесть каторжника), он осторожно, снял с себя цепи, и одел на покойника, перетащил его на свою койку, и стал дожидаться утра..

Остальное известно…

Но, что же он выгадывал от такой перемены, могут меня спросить читатели?.. Очень много: Караульцев шел на каторгу на двадцать лет — Клюверс на поселение… Всякая дальнейшая карьера каторжника была уничтожена на всегда, а первая же амнистия, которую ждали со дня на день, возвращала политическому ссыльному Клюверсу все права честного гражданина — искушение было слишком велико!..

Через три месяца, после описываемого приключения, в Иркутск пришла новая партия ссыльных, и в их числе, как поселенец значился Казимир Клюверс… Год спустя, он поступил писцом в главное управление Восточной Сибири, а через три года, «за отличие ревностной службы» зачислился в штат и получил должность помощника столоначальника… Новая карьера была открыта пред ним!..

Едва ли во всей восточной Сибири был человек с большей силой воли, с более твердым и энергичным характером, как Федор Максимович Карзанов, старший приказчик купца Щукина, вот уже десять лет за счет и риск своего хозяина с приисковой партией, истаптывающий вдоль и поперек и ближнюю и дальнюю тайгу, и Забайкалье и при Амурские россыпи…

Наконец, после неимоверных трудов и лишений, ему удалось, в местности, которая, казалась исследована раньше и вдоль и поперек, напасть на россыпь с громадным содержанием золота, вода была близко, доставка рабочим провианта и машин, очень удобна, словом, новый прииск названный «Богатым», вполне оправдывал свое название… Купец Щукин, дела которого за последние годы сильно пошатнулись, пошел в гору и от радости, сам предложил своему приказчику руку единственной дочери Марфы… Тот, разумеется, не заставил повторять себе это предложение дважды, и через месяц откормленная, дебелая, но видная и красивая Марфа Никитична выходила за Карзанова, который под венцом казался сущим молодцом богатырем.

Большие проницательные черные глаза, высокий рост, черные, густые, курчавые волосы, делали его слегка похожим на цыгана, а резкие линии очертания губ указывали на твердый, решительный характер… И действительно, раз задавшись целью найти в самых сокровенных лабиринтах тайги те неимоверные сокровища, которые тайком зарыла них природа, Карзанов не мог удовольствоваться успехом первой находки… Прииск «Богатый» давал в 100 пудах содержания около одного золотника, что было богатство… тысяч 75—100 годового дохода, а Федор Максимович грезил миллионами!..

Зная, что тесть сам человек очень деятельный и энергический, управится с новооткрытым прииском, Федор Максимович не засиделся дома, и через три месяца, несмотря на слезы и попреки жены, при первой пороше собрал своих верных спутников и двинулся в «тайгу»…

Здесь надо оговорится. «Тайгой» называют те дикие и болотистые пространства, которые составляют почти исключительно территорию Восточной Сибири. Под словом «тайга» подразумеваются и дикие недоступные топору леса, и огромные залежи лозняка, ивняка и корявой березы, которые и тянутся на бесконечные пространства, чуть ли до берегов Ледовитого океана и луга покрытые никогда некошеной травой… Доступа в летнее время в эти «дикие места» нет. С весны замерзшие поляны лугов превращаются в болота, леса и непроходимые дебри, цепкий ивняк и лозняк в какие-то гигантские сети, ставящие бесконечные преграды всякому, кто осмелится дерзко попытаться проникнуть и их тайны.

Мириады комаров, в жаркие месяцы, составляют еще одну, и, пожалуй, самую страшную и неодолимую преграду, и вряд ли кто, из не побывавших в «тайге», может себе представить, что-либо подобное… — есть места, где буквально все живущее бежит от этих почти микроскопических врагов, и даже самые привычные люди не дерзают выходить из своих избушек без волосяных сеток на лице и толстых варежек (перчаток) на руках…

Для приисковой партии, цель которой пробив колодезь, до золотосодержащего слоя, лежащего обыкновенно под «турфом», т. е. позднейшим наслоением, летние работы представляют еще и то затруднение, что подпочвенная вода, в этой болотистой местности очень велика, и потому нет никакой возможности углубиться в землю больше как на аршин [Аршин — 7,11 м], на полтора, а затем вода заливает колодец… и никакие вычерпывания не помогут… вся тайга представляет из себя на известной глубине словно какую-то подземную реку… Следовательно, работать можно только зимой, когда мороз скует в своих ледяных оковах землю и воду.

Тогда только пускаются в путь отважные партии золотоискателей… Они кирками и ломами разбивают мерзлую землю, и в течении дня углубляются на аршин и на два, — там на этой глубине земля еще не замерзшая, и вода быстро начинает наполнять колодец, но мороз заковывает ее в течение ночи, а на утро опять работают кирки и ломы и опять углубляют яму до новой воды… Подобная операция продолжается до тех пор, пока наконец не начнут попадаться признаки золота, «Кварц», «Шлихт» и другие спутники благородного металла! Тут начинается уже другая работа: исследование добытых слоев… Сколько напрасных и разбитых надежд, сколько обманутых ожиданий! А на завтра опять бесконечный переход по бесплодной «тайге», новые места, новые попытки, новые надежды, — и новые разочарования… И так изо дня в день, из месяца в месяц, пока лучи солнца не начнут превращать белые глыбы снега в какую-то рыхлую массу, не держащую людей даже на лыжах… Те лишения, которые приходится переносить этим, закаленным в бою с природой, людям, достойны подробного описания, но мы должны в сжатых рампах рассказа коснуться их только вскользь.

С такой-то приисковой партией, из десяти человек и начал Федор Максимович свой второй период поисков золота… на этот раз он шел на собственный риск, зная, что его жена, единственная наследница тестя, да и тесть, разбогатев его работой, души в нем не чают! Федор Максимович на этот раз направил свой путь туда, куда до него ни один самый отважный «штейгер» не решался идти, он пошел на далекий север, почти к берегам Ледовитого Океана, рассчитывая, что по берегам Лены и ее притоков могут, и должны быть богатейшие россыпи…

Первый год не принес никаких благоприятных результатов, второй и третий тоже… Находились, правда, золотосодержащие слои, но разработка их не представляла выгоды, и Федор Максимович с каждым годом шел все дальше и дальше! А между тем, возвращаясь ежегодно в марте, а то и апреле домой неутомимый искатель почти каждый год радовался приращению семейства, два сына и две дочери утешали старика деда и мать во время его многомесячных отлучек… Но жажда золота, какая-то безумная алчность богатства, охватывали молодого человека. С первыми летящим по воздуху крупинками снега, он молча целовал жену, детей, брал давно уже собранный дорожный набор вещей вскидывал на плечо винтовку и уходил в тайгу…

Шли годы… Тесть умер, оставив все состояние дочери и зятю. Тот два года занимался делами, привел их в порядок, и в один прекрасный день внезапно ушел на прииски… и опять потянулись бесконечные годы бродяжничества в бесплодной тайге, при сорокаградусном морозе, в заледенелой одежде, среди мертвой, унылой природы, в бесконечных, трудах и лишениях. Почти все спутники Федора Максимовича остались прежние, но они заметно постарели, да и он сам из молодого красивого мужчины превратился седого старика, немудрено, со времени свадьбы прошло двадцать два года, а жизнь в тайге надо считать вдвое!

В обледенелом, угрюмом овраге, окаймленном со всех сторон вековым сосновым лесом, прижатая к подветренной стороне снегового уступа устроено из ветвей и ивняку что-то вроде палатки… она совершенно засыпана снегом, — он прекрасно удерживает теплоту. Несколько человек угрюмого, дикого вида, в нагольных полушубках в меховых шапках и варежках, толпятся около колодца, вырытого в пяти шагах от шалаша, и достают из ямы с помощью бадьи и мешка целые вороха какой-то грязноватой массы, которая тотчас же стынет на морозе…

Высокий человек с сильной проседью, в густых волосах, видимо, направляет рабочих, которые сами с лихорадочной поспешностью заканчивают работу…

— Васильев, сколько прошел слоя? — кричит он рабочему, усердно рубящему киркой замерзшую глинообразную массу в глубине колодца…

— Десятую четверть ниже турфа идем, — кричит он… — Господи помилуй! — вдруг послышался опять его голос, и он быстро наклонившись, поднял с земли что-то блестящее. — С вас, Федор Максимович, магарыч, да какой!..

— Что случилось, что случилось?.. — закричал заинтересованный Карзанов… Между тем, копавший землю рабочий спрятал поднятый предмет в рот, и поднимался по лестнице из ямы.

— С Божьим даром!.. с подарочком Господним, честь имею поздравить, батюшка Федор Максимович! — говорил рабочий, низко кланяясь хозяину, и поднося ему на шапке что-то маленькое, до того маленькое, что странно было видеть радость и торжество на лицах всех свидетелей сцены, но дело в том, что этот, крошечный кусочек, был маленьким самородком золота.

— Самородочек!.. Мал золотник, да дорог, не побрезгайте, батюшка — и рабочий подал Федору Максимовичу свою находку.

— Без обману? — спросил он, пристально всматриваясь в глаза подносившего.

— Да покарай меня Бог!.. Да что ты, батюшка, двадцать третий год с тобой хожу, да душой кривить…

Рабочий даже обиделся. Федор Максимович, вдруг словно просиял. Он перекрестился, взял у рабочего самородок величиной с горошину и быстро пошел в шалаш. Там он попробовал его на оселке и положил на весы. Вышло 2 золотника 15 долей.

Не было сомнения, перед искателем был прииск, но надо сделать еще опыт и вычислить содержание… Самородки — вещь случайная, и на них нельзя рассчитывать.

— Ну, братцы, теперь, аккуратнее, взвешивай землю, да ставь большой котел, — проговорил он, обращаясь к своим товарищам. — Коли здесь не «гнездо», а россыпь, тогда вашими трудами и молитвами работе конец… Нут-ко, ребятушки, за работу, — авось Бог даст последнюю!..

Дружно принялись товарищи за работу. Одни кипятили воду, другие отвешивали землю, добытую из нижних слоев золотосодержащего слоя. Началась промывка… Страшный трескучий мороз мешал работе, поминутно сковывая промывочные воды, но как бы то ни было, через два часа десять пудов земли было промыто, и тяжеловесный осадок от шлихта и мелких кусочков кварца один только оставался в чашке. Теперь мыл уже сам хозяин.

Осторожно отбросив щипчиками кварц, он ловким движением отмыл шлихт и сполоснул остаток теплой водой из чайника и слил воду. На дне осталась, щепотка каких-то темных, неправильных зерен металлического вида. Привычный взгляд приисковых рабочих тотчас узнал золото.

— Ура! — закричал, словно по команде, десяток мужских голосов, только один Федор Максимович не кричал и не говорил ни слова. Губы его были бледны глаза сверкали неестественным огнем, колена и руки дрожали. Он уже видел по количеству намытого золота, что «содержание» будет беспримерное, но хотел точно, ощутительно убедиться в своем счастье. Быстро положив просушенный остаток на весы, он с лихорадочной дрожью всматривался в стрелку весов, вздрагивающую от каждой новой добавки микроскопических гирек, которые он бережно, словно наслаждаясь, клал на другую чашечку очень точных и маленьких весов… 50, 40, 45, 50 долей!.. Это невозможно, это ошибка думалось ему — и он снова пересмотрел все положенные гирьки, не было никакого сомнения… На весах, лежало 50 долей, а золотой порошок еще перевешивал чашку… Глаза всех рабочих так, казалось, и приросли к его рукам. Они видели и сознавали, что перед ними совершается нечто необычайное, что страшная, невидимая сила золота, скрытая в недрах земли, выступит наружу.

Федор Максимович положил еще гирьку, чашечки заколебались, качнулись, и сравнялись, и чашке гирь было 55 долей.

Какой-то торжествующий, дикий, чисто-животный крик вырвался из груди всех присутствующих. На этот раз кричал также и сам хозяин. Он победил, он торжествовал, он нашел ту Голконду, которая ему являлась только в сновидениях!

И все это произвела маленькая щепотка золота, несколько больше ползолотника, да дело в том, что эти ползолотника, намытые из 10 пудов, означали более 5 золотников в ста пудах, а это такое содержание, про которое еще не слыхивали в Сибири, где моют от ползолотника на сто пудов песка, и считают один золотник уже богатством.

Всю ночь не спали обрадованные рабочие. Их судьба на всю жизнь была обеспечена!.. Не спал также и Федор Максимович, его еще мучили сомнения не гнездо ли это, не попал ли он случайно своим штурфом в уголок гнездового золота…

Произведенные на утро и в следующие дни раскопки подтвердили вчерашний блистательный результат. Штурф, битый ниже на целые пять верст по долине той же речки, дал результаты ни в каком случае не худшие. Не было никакого сомнения, Карзанов открыл новую Калифорнию. Теперь надо было постараться оформить это открытие, чтобы кто другой не заявил приисков… А это дело нелегкое и надо быть крайне осторожным и этих делах. Федору ли Максимовичу не знать этих порядков!..

Тотчас собравшись, выкопав ямы, засыпав их углем, сделав зарубки на близлежащих деревьях, отправился он искать кочевых инородцев, довольно редких и этой местности, и, найдя какой-то поселок полуголодных лопарей, заявил их старосте о находке, указал зарубки и быстро двинулся в обратный путь. Он рассчитывал к лету закончить все формальности, а с осени или ранней весной приступать к работам.

Но Бог судил иначе.

Тогдашний Помпадур мест «столько отдаленных» был настоящий, без примеси провинциализма бюрократ «Pure sang» [Чистая кровь (англ.)], и потому, передав бразды правления своим ближайшим помощникам, сам всецело посвятил себя насаждению и культивированию в Иркутске эстетических вкусов, олицетворяемых сценическим искусством, и в особенности опереткой. Перед каждым новым созданием Оффенбаха, всесильный администратор чувствовал всю свою ничтожность, а каждая каскадная ария с особенным шиком исполненная примадонной местного театра мадмуазель Разбутоновой, приводила его в какое-то сладостное неистовство, и он, шамкая дрожащей нижней челюстью, восклицал:

— Божественно! Бесподобно!.. и энергично хлопал, подавая своим верным подчиненным пример поощрения такого исключительного таланта…

Граф Поспело-Машновский был истинный Помпадур в старом смысле: он любил карать и миловать… но всегда эффектно, торжественно… Декорацию и обстановку приемов он довел до легендарной пышности, а обращение с чиновниками, даже с самыми ближайшими, до формализма и деспотизма чисто турецкого… Никто не смел сесть в его присутствии, а еще больше начать говорить, пока граф не удостаивал вопросом…

Зато при встрече с мадмуазель Разбутоновой, он окончательно терялся, а у нее, в интимном будуаре, иначе не объяснялся, как на коленях!..

Хитрая женщина прекрасно понимала своего поклонника, она сознавала, что видя вокруг себя только бессловесных рабов ему и самому хочется быть чьим-то рабом и она приняла на себя роль повелительницы… и никогда, ни один деспот Персии и Турции не требовал такого слепого исполнения своих приказаний и капризов.

Об этом знали все в городе, но, как люди трусливые, не решались явно переманить на свою сторону Помпадуршу, а если и делали попытки, то настолько пошлые и неудачные, что они только злили молодую женщину и кроме вреда не приносили никаких результатов просителям.

В это самое время наш знакомый Караульцев, под фамилией Клюверса, поступил на службу, и был зачислен и штат Главного Управления. Человек ловкий и чуткий, он тотчас смекнул, в чем дело и в ком сила. Один из членов главного управления, приютивший его, протежировал ему не даром, — сам плохо образованный, он видел в нем молодого, образованного человека и без стыда эксплуатировал его труды, выдавая их за собственные. Место помощника столоначальника было для Клюверса не наградой, а только ступенькой к достижению высших должностей в губернской иерархии, и он внутренне решил одолеть эту лестницу как можно скорее.

Смекнув, кто легче всего может устроить его судьбу, он наметил мадмуазель Разбутонову, и на нее то и повел атаку. Как человек методичный и практичный, он повел атаку издали. Узнав, что мадмуазель Разбутонова обожает кошек, он целый месяц бился, пока не достал от кого-то, из Забайкалья, чудного ангорского кота, которого и препроводил в роскошной китайской корзинке ко всесильной Помпадурше, с заднего крыльца, разумеется, без карточки и даже без записки… Такая деликатность очень польстила артистке, которая без труда узнала фамилию приславшего, и она велела передать ему поклон и «спасибо».

Горничная, повар и кучер мадмуазель Разбутоновой были у него давно на жалованье, и достаточно было Лидии Александровне изъявить какое-либо желание, как оно словно, по волшебству быстро исполнялось… Надо заметить, что Клюверсом начинали интересоваться и другие члены правления и очень часто поручать ему написание разных «докладов» и «мнений» и платили щедро и за труд, и за тайну… И весь этот заработок целиком шел на удовлетворение тех прихотей и капризов куртизанки, которых не успевал или не умел исполнить сам Помпадур.

Личность анонимного поклонника очень заинтересовала Лидию Александровну, и она однажды сама назначила ему рандеву. Последствия были быстры и решительны… Через месяц Клюверс был назначен столоначальником, а через полгода «исправляющим должность члена правления», того отдела, который ведает прииски…

Это быстрое возвышение ничтожного чиновника, на котором лежало еще клеймо «политической неблагонамеренности» вызвало много жалоб и нареканий, а также доносов в Петербург, которые целостью были пересланы оттуда графу Поспело-Машновскому и тот в таких блестящих выражениях аттестовал своего нового любимца, что все завистники умолкли и преклонились перед восходящим светилом.

В таком положении были дела, когда Карзанов вернулся с поисков за золотом, и собрав все документы, и отобрал доверенности от всех ближних и дальних родственников, подал одновременно 18 прошений об отводе участков по старому руслу, все одной и той же, давно переменившей течение речки малой Индигирки. Старый и опытный золотопромышленник боялся, чтобы кто-либо не воспользовался его трудами и не предъявил бы требований на один из земельных участков… Прося отвода 18 участков, он обезопасил себя окончательно от всякой конкуренции и оставался единственным владельцем открытых сокровищ..

С самым невинным видом явился он в правление, и направился к заветной двери, за которой должна была решиться его участь… Он знал Клюверса и по слухам, и лично, и боялся этого умного и проницательного человека, про неподкупность которого ходили даже легенды. Он застал его за письменным столом, углубленного в изучение какой-то очень запутанной и испещренной цифрами карты. Увидев вошедшего Карзанова, он быстро поднялся к нему на встречу.

— Сколько лет, сколько зим — начал он, усаживая его на диван — давно ли с приисков… что хорошенького… Нашли «Колхиду» что ли?.. Ну уж признавайтесь — смеясь, расспрашивал он золотопромышленника.

— Живем помаленьку… Вот приисчек нашел заявить, от себя да и по доверенностям… извольте получить, — говорил Карзанов, подавая бумаги.

— Ой! Ой! Ой! Сколько! Все по одному?

— Вблизи… по соседству.

— Однако, далеко вы забрались, — добродушно улыбнулся чиновник, просмотрев первое прошение — ишь ты… вон, куда, он уже приникнул к карте. — Чуть не у самой Лены…

— Далеко, батюшка… далеко!..

— Вижу, вижу… ну, а содержание какой фунт!?

— Пуд?! — в свою очередь улыбнулся Карзанов…

— А все-таки?

— Жить можно!..

Чиновник начал просматривать план, и сличать его с прошениями… Тонкая, резкая складка легла между его броней… Карзанов с замиранием сердца всматривался в его лицо…

— А богат прииск? — твердо, уже без шутки в голосе — спросил чиновник.

— Посредственный… самый посредственный, только прокормиться…

— Странно, почему же это Степанов бросил, иди хочет бросить его… Ведь он тут же заявлял!..

Это известие как громом поразило Карзанова, он знал, что Степанов, действительно, ходил в дальнюю тайгу уже два года тому назад, но не знал, не только, что он заявил прииск, но, что даже вернулся…

— Степанов, — говорите вы! Степанов золотопромышленник?

— Да, Степанов, Николай Ильич… Вот, поглядите — чиновник указал на карту… Да, что это вы так побледнели? Вдруг, — вскрикнул он, заметив мертвенную бледность, покрывшую лицо Карзанова…

— Что с вами, что с вами…

— Пропал! — как-то потерянно молвил несчастный и грустно опустился на диван.

— Не тревожьтесь очень, дорогой Федор Максимович… дело в наших руках… поправимое…

— Отец благодетель!.. Устрой, оборудуй, озолочу, озолочу…

Указывая Карзанову возможность спасения, хитрый Клюверс хотел выпытать у него, стоит ли это дело того, чтобы им заняться… Радостное восклицание золотопромышленника, которого и без того считали в двух миллионах, не оставляло больше никакого сомнения, что новооткрытые россыпи действительно заключают несметные богатства, но Клюверс, даже в самом широком предположении не достигал мысленно действительного их богатства.

— Слушайте, Федор Максимович, — начал он после паузы… все дело зависит теперь от меня. Если я дам сию минуту знать Степанову, он завтра или самое большое через неделю представит свидетельство, что производил работы на отведенном прииске, — если же нет… то смотрите, время заявления 19 мая, сегодня 28 апреля… если через 21 день вы не будет представлено свидетельство, то прииск этот, как по разработанный два года поступает в казну и вы можете его получить… Поняли?.. Но мне странно, почему Степанов, заявивший прииск, не работал на нем?..

— Не знаю, видит Бог, не знаю… — прошептал золотопромышленник, — слышал я, что дела его плохи, да и кредит того… может и не решился в такую даль… Там без цельного, а то полутора хоть в гроб ложись.

— Неужели и на свидетельство не хватило?.. Что-то непонятно?.. Впрочем, подождем, увидим…

— Батюшка, Казимир Яковлевич, не выдайте… Христом Богом молю не выдайте… Тридцать три года искал, по тайге ползал… не выдайте!

— А что, иди богат прииск то…

— Посредственный… Посредственный.

— Слушай, Федор Максимович, коли вести дело, так вести на чистоту… Я сам никогда в делах не шучу, и шуток не люблю… ну, признавайся, богат прииск?

Карзанов ничего не ответил и только махнул рукой… Чиновник понял этот жест… Теперь оп был уверен, было из-за чего и трудиться.

— Ну, теперь мы переговорим серьезно, — начал он, усаживаясь на диван рядом с просителем.

Дело это серьезное, можно получить, можно и мимо рта пропустить, не так ли, достоуважаемый Федор Максимович?

— Истина, святая истина, — лепетал Карзанов.

— Вы теперь сами видите, помимо меня сделать ничего нельзя…

— Вижу и чувствую…

— Стоит мне только шепнуть Степанову-то.

— Отец родной, не выдай!.. Помилосердствуй!..

— Да из-за чего же мне вас покрывать… Вы мне ни сват, ни брат, и Степанов тоже… только правда на его стороне, сами видите…

— Да ведь он не работает, видит Бог, не работает!..

Слезы показались на глазах у Карзанова, он видел, что хитрый чиновник, поняв всю суть дела, завязывает нерастяжимую петлю над его головой. Надо было на что-либо решиться, он быстро встал и подвел Клюверса к окну.

— Пять паев! — шепотом быстро произнес он.

Ответа не последовало. Хитрый чиновник только улыбался своей злой, иронической улыбкой.

— Десять паев!..

Молчание. Карзанов побледнел. Он схватил Клюверса за руку и нервно прошептал:

— Говори, ну, говори сам, сколько? Сколько тебе надо!..

— Успокойтесь, достопочтенный Федор Максимович, — говорил, сладко улыбаясь, Клюверс, — никаких паев ваших мне не надо… Я и сам имею средства, а я вам уже имел честь докладывать, что, не состоя с вами ни в родстве, ни в свойстве я не стану кривить для вас совестью…

Слова о родстве я свойстве были сильно подчеркнуты.

— Отец родной, благодетель, виноват, не пойму… объясни… Бога ради объясни, — бормотал совсем растерявшийся золотопромышленник.

— Вам угодно, чтобы я говорил прямо и откровенно, извольте… Я прошу у вас рука вашей дочери Марьи Федоровны…

Карзанов вскочил со своего места, испуг, обида так и засверкали в его взгляде, он не мог сказать ни слова от душившего его волнения.

— Впрочем, — продолжал Клюверс словно не замечая впечатления, произведенного на собеседника — я не настаиваю на своем предложении… Я знаю и других невест, которые не откажут мне, вот, хоть мадмуазель Степанова, — я это так, к слову говорю, время терпит… Я жду ответа до 17 мая, до 8 часов вечера… А теперь, Бога ради, извините, достопочтенный Федор Максимович, 12 часов, мне надо идти с докладом, и, собрав, наскоро несколько бумаг, Клюверс вышел, оставив Федора Максимовича, еще не могущего вполне собраться с мыслями, в своем кабинете.

Припертый к стене, не видя и не имея другого выхода, Карзанов не стал сопротивляться… хотя ему очень претила как самая фигура Клюверса, так особенно то обстоятельство, что он был по бумагам католик и «полячишка», как все люди с сильным характером, решился сразу, и когда чиновник через полчаса вернулся с «доклада», Федор Максимович твердо подал ему руку, и назвал любезным зятем…

Решено было держать дело о приисках в строжайшем секрете, который теперь одинаково касался обоих и устроить обручение только 17 мая, накануне последнего дня срока заявлению Степанова…

Вернувшись из правления домой, и объявив о своем решении выдать дочь за Клюверса, жене и семейству, Карзанов встретил сопротивление именно там, где всего меньше ожидал, именно старшом сыне.

Дикий и взбалмошный по природе, весь пропитанный «купецкой» идеей, он возмутился при мысли отдать сестру за приказного крючка, да еще из полячков, и резко заявил свой протест отцу… но Федор Максимович был в семье не таков, как при объяснениях с начальством, он «сгреб» сынка и собственноручно так наломал ему бока, что тот от испуга и боли слег и постель и провалялся три дня… Дочь тоже наотрез отказалась повиноваться отцу, и в свою очередь, была крепко побита… Жена не смела пикнуть, и только один младший сын вполне был согласен с тем, «что прикажет тятенька».

Прошло несколько дней, роковой срок приближался, и Казимир Яковлевич заехал к Карзанову, чтобы официально познакомиться со своей невестой, которую он видал мельком, на купеческих свадьбах и крестинах.

Это была высокая, не красивая девушка, с угловатыми, почти мужскими чертами лица. По манере держать себя, она ничем не отличалась от своих подруг, купеческих девиц дальней провинции, и привлекательного в ней были только одни глубокие, черные глаза, смотревшие как-то грустно и трогательно…

После первого визита жениха, она украдкой пошла в комнату брата, который едва оправившись от отцовских побоев, еще не выходил из дому, и стала со слезами рассказывать про то отвращение, которое возбудил в ней один вид человека, который предназначен быть ее мужем…

— Не бывать твоей свадьбе!.. — резко крикнул брат. — Я сказал не бывать— так не бывать! Через мое тело и церковь пусть тебя ведут… Посмотрим, пойдет ли на это отец…

Марья Федоровна, рыдая, поцеловала брата в лоб и руку… тот отдернул…

— Помни Машура, если отец в слове крепок, так и я от слов не прячусь!.. Беру Бога в свидетели, не бывать тебе за чинугой!

Прошло еще несколько дней… От Степанова не было ни весточки, ходили слухи, что он болен, а дети без него не смеют носа совать в его дела, наступило уже 12 мая и по всем именитейшим домам города было разослано роскошно отпечатанное приглашение первой гильдии купца Федора Максимовича Карзанова, пожаловать к нему на бал и вечерний стол по случаю помолвки его дочери Марии Федоровны, с коллежским асессором Казимиром Яковлевичем Клюверсом… Ни для кого это приглашение не было новостью, с первого дня сватовства, сам жених постарался разгласить этот факт, и все только удивлялись, как это такой блестящий чиновник берет такую некрасивую девицу, и без особо большого приданого. Никому, разумеется, не были известны результаты последних приисковых работ Федора Максимовича, и многие купеческие невесты в тайне завидовали Марье Федоровне…

Совсем не так относилась невеста к своему положению, она целыми днями плакала, и выводила отца из терпения… и тому же и брат Иван запил, и не показывался домой… Не с кем было отвести душу, не с кем было погоревать на судьбу… Только однажды, за три дня до помолвки, Иван Федорович вернулся домой… Он был совершенно трезв, и только несколько красные глаза да матовая бледность говорили про бессонницу ночи. Вернувшись домой, он прямо направился к отцу в кабинет, и там резко и долго доказывал невозможность брака сестры.

Федор Максимыч слушал, не прерывая сына и когда тот кончил, также молча встал со своего места и ударом кулака по лицу бросил его на диван. Собственное оскорбление, злость, обида, все это пришло к нему и голову, все это душило убивало его… Оп видел в сыне не сына, а живой укор, врага, раскрывающего, бередящего его самые болезненные раны, и он кинулся на него, как на врага, и стиснув зубы, в каком-то бешеном опьянении осыпал его страшными ударами. На глухие стоны сына прибежала прислуга, сбежалось все семейство, и они общими усилиями вырвали окровавленное тело Ивана Федоровича из рук обезумевшего отца.

Бережно отнесли они несчастного в его комнату и уложили в кровать, — он потерял сознание… Он очнулся только вечером 17 мая, в комнате никого не было, но по улице ежеминутно раздавался треск подъезжающих экипажей. Не было никакого сомнения, пышный «сговор» не был отложен… Иван Федорович поднялся через силу со своей кровати и начал прислушиваться… из внутренних комнат доносился неясный шум голосов съехавшихся гостей. Он накинул на себя халат, и цепляясь за мебель, добрался до двери… Лакеи во фраках и белых перчатках теснились в коридоре, и от них он узнал страшную новость — сейчас начнется сговор, — ждут только приезда Помпадура, который обещал быть посаженым отцом у своего любимца… Ни остановить, ни воспрепятствовать сговору молодой человек не мог… Слезы досады, злобы и отчаянья душили его… он раздумывал не долго, хватаясь за мебель, спотыкаясь и падая, он добрался до письменного его стола, судорожным движением отпер ящик, и вынул револьвер… Какая-то страшная решимость сверкнула в его взоре, он смело приставил пистолет к груди и два раза нажал собачку, — послышался резкий двойной удар выстрела… Пистолет выпал из рук молодого человека, и он как подкошенный без движения рухнул на пол.

Поднялась страшная суматоха… Гул выстрелов долетел и до зала — несколько дам упало в обморок… Федор Максимович вбежал в комнату сына бледный и потерянный, и сжимая его в своих объятиях, только повторял — спасите, спасите, спасите моего сына! Миллиона не пожалею — спасите!.. спасите!..

Доктора сделали Ивану Федоровичу перевязку, и немного успокоили отца, давая легкую надежду на возможность выздоровления… Этого только и было нужно… Помолвка состоялась, а через три дня и сама свадьба.

Об Степанове не было ни слуха, ни духа и Федор Максимович сделался законным обладателем целого ряда приисков, окрещенных общим названием «Индигирских». Надо было теперь приступить к эксплуатации скрытых природой богатств…

Ранней осенью, собрав целую партию рабочих плотников и кузнецов, Федор Максимович отправился к своим приискам, с целью устройства как градильни, т. е. аппарата для промывки, так и всех необходимых сооружений для начала эксплуатации. Но каков был его ужас, когда, добравшись до места, он нашел всю эту и прилегающие местности совершенно превращенными в болото. Зимой под снежным покровом он не мог рассмотреть этого обстоятельства, а теперь ему приходилось думать сначала об осушении места, а потом уже о разработке приисков.

Плотники и кузнецы превратились в землекопов, и работа закипела. Природа, очевидно, милостиво относилась к Федору Максимовичу и ему удилось еще до наступления больших морозов пробить спускной канат в близлежащий овраг. Но что больше всего занимало золотопромышленника — это отсутствие верховой воды, необходимой для промывки золота.

Сколько не искал он в окрестностях, не было ни речки, ни ручья, который можно было бы отвести на машину, а работать без живой текущей воды немыслимо. Между тем, новые проверочные штурфы, битые и ниже, и выше первых, показывали такое громадное содержание золота, что работавшие изумлялись и крестились словно от вражьего наваждения.

А между тем, каждый день все мрачнее и мрачнее возвращался со своих розысков Федор Максимович, — воды не находилось. Прииск лежал слишком высоко и в окрестностях не было места выше, кроме того, сплошные болота покрывали все низменности на много верст вокруг и вести через них каналы было бы положительно невозможно.

Несколько человек, из наиболее опытных рабочих, возвращались также без радостных вестей, и только один Василий Чумаков, тот самый, который нашел в штурфе самородочек, вернувшись как-то под вечер, что-то долго и таинственно говорил с хозяином, и они вдвоем отправились куда-то рано на заре.

К вечеру они вернулись. Отчаянья уже не было на лице Федора Максимовича, на нем было написано какое-то сосредоточенное, упорное выражение твердо обдуманного решения.

Дело в том, что они нашли воду, целую реку воды, но только и 15-ти верстах, а по пути лежали почти сплошные болота и луговины… Как провести воду?.. как одолеть эти препятствия?.. Надо помнить, что место действия «дальняя тайга» недоступная никакому способу транспортирования, кроме разве «вьюков», да и то только ранней зимой… 800 верст бесплодной тайги отделили их от ближайшего уездного города — и какого города, скорее похожего на бедное село великорусских губерний…

Никаких технических приспособлений кроме тех, что можно изготовить на месте, употребить в дело немыслимо… а под руками только пилы, топоры, лопаты, да незатейливый кузнечный горн…

Федор Максимович не потерялся, он видал на других россыпях, что воду проводят, к промывающей машине, с помощью «сплоток» (целого ряда иструбов, положенных боком на козлах), но эта «сплотки» стоят громадных денег, и употребляются только на расстояниях не свыше ста, двухсот сажень. А тут пришлось бы вести их почти 15 верст!.. Откуда взять такую массу рабочих рук, и нужное количество провианта на них, когда уже на 100–150 человек доставка обошлась чуть ли не в двадцать тысяч рублей.

Мы уже видели, что Федор Максимович не любил отступать перед препятствиями — он и тут решился быстро, и тотчас, со свойственной ему энергией принялся за нивелировку и пробивку линии… Тяжелая работа продолжалась всю зиму, и только к лету подготовительные работы были окончены… К этому времени прибыл провиант, и новые партии рабочих, посланных затем, который горячо взявшись за дело своего тестя, управлял его делами, и работа закипела…

Прошло пять месяцев тоскливого ожидания, несмотря на то, что Федор Максимович, сам присутствовавший на работах, словом и примером ободрял работающих, и течение всего летнего времени работы продвинулись только на одну треть, и сплотки высились с небольшим на пять верст… Подобный результат ужаснул Федора Максимовича, когда оп хладнокровно обсудил свое положение. Весь капитал около миллиона рублей был затрачен, оставался, правда, еще «кредит», но… кто мог предсказать будущее? С первыми заморозками, вернувшись в Иркутск, Карзанов решился ликвидировать все свои прежние дела, чтобы собрать возможно больше капиталов для этого нового грандиозного предприятия, которое поглощало страшные суммы, и действительно: к весне, несколько более миллиона рублей было в его распоряжении, зато ему пришлось продать все свои прииски, взять сколько можно во всех банках, и даже заложить свой огромный дом.

С этим громадным капиталом вторично вступил Федор Максимович в бой с природой. Но новые препятствия вырастали на каждом шагу… Целые партии рабочих бежали с работ, захватив припасы и задатки, то дороги становились окончательно непроходимыми и непроезжими и тысячи пудов муки, и других предметов первой необходимости, брошенные подрядчиками, буквально гнили, где-нибудь в тайге, а эта мука, доставленная на такое громадное расстояние от обитаемых центров, стоила баснословных денег… Трудно поверить теперь, когда сведены все счеты, что пуд ржаной муки доставленный на Индыгирские прииски обходился в 8—10 рублей за пуд!..

Но гигантская энергия Карзанова, казалось, была в состоянии победить все препятствия… работы шли безостановочно, в течение лета было кончено еще восемь верст сплоток, устроены каналы, построена и собрана на месте машина для промывки, еще полторы версты сплоток — и текущая вода, приведенная за пятнадцать верст, начнет мыть своей струей баснословные богатства прииска, но… пришлось оставить дело неоконченным: на последние полторы версты, и на окончательное устройство дела, на задатки золотопромышленной партии, в которой для такого огромного предприятия должно не меньше тысячи человек, у Карзанова не хватило средств… Второй миллион растаял как первый, и впереди… ничего.

Кредит иссяк… Все продано, все заложено… Люди, наиболее доверявшие Федору Максимовичу, начали смотреть него с недоверием, некоторые с усмешкой. Никто не хотел понять его положения, и когда он опять возвратился в Иркутск, чтобы попытаться получить еще кредит, все от него отворачивались как от прогорелого мечтателя, даже его зять Клюверс стал как-то особенно резок и груб не только с женой, но даже и с самим тестем… Он начинал трусить, что его золотые сны могут так и остаться снами!

Бывшему каторжнику казалось недостаточно его теперешнее благосостояние!..

Тщетно Карзанов обивал пороги своих самых богатых друзей… они оставались глухи и немы к его просьбам… и он, возвращался домой, потерянный, убитый и превращал жизнь своих домашних в сущий ад… сын, очень скромный и недалекий молодой человек запил с горя и бежал от отцовских побоев и какой-то монашеский скит, старший отправленный заграницу, после покушения на самоубийство, писал редко, а по отзывам сопровождавших его людей, подавал мало надежды на полное выздоровление. Так прошел целый год… Работ на прииске не производилось, заготовленный материал, и уже поставленные «сплотки» гнили… Несколько раз банки угрожали протестом, и Карзанов чуть не на коленях умолял об отсрочке и переписке векселей… Надо было на что-либо решиться… Оставаться в таком положении было немыслимо, и Федор Максимович решился!..

Он поехал к одному из самых богатых золотопромышленников Французову, и в первый раз, торжественно поклявшись перед образом, объяснил ему богатство найденных россыпей, (скрыв наполовину действительность содержания), и умолял о помощи — тот изумился, и заставил Федора Максимовича поклясться еще раз… Карзанов поклялся.

— Ну, вот что, друг любезный, — проговорил Французов после паузы, — ничего и никогда я не предпринимал без своего друга-приятеля Чукотского, Афанасия Васильевича, он кстати теперь у жены сидит… Пойду переговорю с ним… Как он решит — так и будет… Говори, хочешь его третьим?

Мог ли возражать что-либо на это несчастный Карзанов. Он молча наклонил голову в знак согласия. Французов вышел, оставив Карзанова одного в кабинете.

Это был самый тяжелый момент в жизни Федора Максимовича. Он знал Чукотского вдоль и поперек, он знал, что он или отговорит Французова давать деньги или выговорит такие условия, которые будут равносильны отказу. Но то, что предложил ему, возвратясь, хозяин, превысило его самые мрачные предположения.

— Ну, друг любезный, — начал, входя в кабинет Французов, — перво-наперво… сколько тебе надо…

— Пятьсот тысяч меньше не обойдемся…

— Так-с… сиречь, полмиллиона… Тэк-с, ну, а насчет обеспеченья?.. Какое будет…

— Весь прииск… весь… Что же я могу больше дать?.. Возьмите долю — пай!

— Не без того! Долю! Что ж можно… А во сколько паев считаешь ты весь прииск?

— Как всегда 100 паев…

— Сто так сто… хорошо… Изволь, мы с кумом дадим тебе 500 тысяч… Только ты нам должен уступить по сорока паев!.. потому риск!

В глазах у Карзанова помутилось… сорок да сорок — восемьдесят… это ужасно — это разбой… оп хотел крикнуть своему собеседнику прямо в лицо слово негодования… плюнуть ему в глаза… но сдержался и только прошептал:

— Я согласен!..

— Ну и по рукам — улыбаясь, и потирая руки проговорил хозяин. Когда же условие?

— Когда хотите — хоть завтра… только одно… прошу вас только один пункт добавить, — что я могу в течение года выкупить у нас паи?

— Что же… почему же нег… в один год… а сколько дашь?

— Что возьмете?..

— Что я возьму… ну так и быть, по-Божески, чтобы тебя не обижать… плати за пай вдесятеро.

— Хорошо, идет… словно оживая, заговорил Карзанов, так и в условии поместим…

— Хоть в три… платя нам с кумом пять миллиончиков — я владей своей Калифорнией… ну а если к будущему году не уплотишь взятых пятьсот тысяч весь твой прииск наш?.. Идет.

— Идет!..

Лакей внес две бутылки шампанского, пришел Чукотский и в два слова составили проект условия…

На другой день акт был оформлен, а через неделю Федор Максимович снова скакал к своему прииску.

Ранней весной началась работа… В Карзанове горела уже не энергия, а какое-то дикое отчаянье, он сознавал, что каждое упущение невознаградимо, что каждый потерянный день — гибелен…

Работа кишела, и к середине июня сплотки были поставлены, выконопачены, и первая струя воды хлынула на машину.

Минута была торжественная. Федор Максимович сам бросил первую лопату золотоносного слоя на колесо машины, и вслед за тем один за другим стали подъезжать возы и тачки с песком… Мутная пенистая струя воды шумела и бушевала между этими комьями грязи и песка, дробила их и несла по наклонной плоскости в отводные каналы.

Несколько сот людей, замазанных, грязных, в отрепьях, по пояс в воде и топкой глине, копошились возле гигантской машины, и ежеминутно добавляли все новые и новые массы золотой грязи в ее всепоглощающую пасть. И бешенный поток неутомимо дробил их и стремился дальше и дальше.

К вечеру работы были окончены, и Федор Максимович, не отходивший весь день от машины, пошел проверить промывку.

То что оп увидал, на первых же ступеньках «градильни», заставило его зажмуриться. Там лежала целая куча золота, перемешанная со шлихтом и крупным кварцем… Дрожа всем телом, опустился Федор Максимович на колени пред этим богатством, и зарыл в него руки по локоть… Штейгера десятники и рабочие стояли словно пораженные ужасом… они никогда не видали подобного богатства.

Когда, успокоившись от душившего его волнения, Карзанов взвесил в конторе добытое в этот день золото — его оказалось свыше шести пудов!!! т. е. на девяносто тысяч рублей за один день!..

С этого для началась ожесточенная работа, надежда снова вернулась в сердце Федора Максимовича… Если ему удается за это лето намыть 330 пудов… он спасен, он выплатит ростовщикам их пять миллионов, и останется единственным обладателем баснословных богатств.

Кто в состоянии описать все страхи и волнения Карзанова, в течение этого лета… Каждое малейшее препятствие в разработке, повергало его в отчаяние… Он знал, что до заморозков остается всего пятьдесят-шестьдесят дней… а если он не успеет намыть… что тогда?!.. И эта мысль словно обухом глушила его и днем, и ночью…

Но видно, природа сжалилась над несчастным, — осень затянулась и мыть золото было можно целой неделей более обыкновенного. В итоге четыреста десять пудов золота… Шесть миллионов рублей!!! Он был спасен.

Описать изумление и ярость Французова и Чухотского, когда Федор Максимович представил в суд квитанции горного правления, на прием золота суммой и пять миллионов, и потребовал уничтожения условия с товарищами, невозможно… Они хотели во что бы то ни стало повернуть дело по-своему, — но закон, а главное господин Клюверс были на его стороне, и ростовщикам пришлось удовольствоваться и пятью миллионами… за пятьсот тысяч, процент хороший!

Но принесло ли это богатство счастье Карзанову и его семейству?..

Мы это тотчас увидим.

Такой поворот в деле Карзанова произвел окончательно переполох в городе. Все только и говорили о чудовищных богатствах Индигирских приисков. Про самого Карзанова стали ходить целые легенды. Будто это века полтора назад, его обвинили бы и чернокнижничестве и сожгли.

Страшная, невероятная сумма в пять миллионов, выплаченная им из добычи одного года, не сходила с уст, все наперерыв старались заискивать у Федора Максимовича, которого годом раньше приказывали не принимать. Но кто больше всех был поражен этим действительно нежданным богатством — это бывший каторжник, игрой удачи и тонкостью ума попавший в зятья к золотопромышленнику. Он считал в самых радушных грезах, что дело ограничится двумя-тремя миллионами, но теперь, когда дохода оказалось, в пол сезона слишком шесть миллионов, он окончательно растерялся, и первое время, чуть не целых два года, ходил как во сне, не понимая, не ощущая той страшной, сверх естественной власти которую дает обладание таким богатством! Неразвитый достаточно ум потерялся при виде, широких горизонтов, открываемых сказочным богатством, он, если можно так выразиться, съежился и ушел в себя, и, странное дело, прилип какой-то не то скупости, не то жадности охватил все его существо! Ему хотелось еще больше денег, еще больше этого золота, в котором он мог смело купаться.

Почти то же чувство охватило и Федора Максимовича… Первые два года он был совсем как не свой… Золото, вернее, ассигновки горных правлений на полученное золото накапливались ежемесячно в его несгораемом сундуке, беспроцентные, бездоходные, а он и не думал об этом, стремясь намыть все больше и больше этого презренного золота… Каждый день, лично присутствуя при выборке добычи машины, он приходил в какой-то экстаз, дрожал из-за каждого золотника, чуть не плакал когда случайно, в один день добывали меньше обычного, словом, превращался в какого-то капризного ребенка… Близко знавшие его, положительно стали замечать за ним припадки ослабления мозговой деятельности…

Отношение его к семье стали совершенно невыносимыми, жена, всегдашняя страстотерпица и прежде, теперь была буквально загнана и забита, сыновья совсем исчезли из дому, младшая дочь не смела показать носу из своей комнаты, боясь попасться на глаза отцу, и только один человек являлся некоторым противовесом страшному Федору Максимовичу — это Клюверс.

При встрече с зятем Карзанов, видимо, сознавал его умственное превосходство, и с ним одним обращался, как с человеком… Но, как не бился Казимир Яковлевич, доступа в кассу не давал!

Хотя ежемесячное содержание, выдаваемое тестем и давало ему возможность жить хорошо, даже богато, но совсем не того желал Клюверс… У него созрел план, воспользоваться одному всем этим несметным состоянием, — и раз решившись, он твердо и смело пошел к достижению намеченной цели.

В жене он был уверен. Плохо развитая женственно и физически, болезненная и слабонервная, она вполне подчинилась влиянию мужа, а с рождением дочери совсем затворилась в детской и для посторонних стала невидимкой.

Младший сын Карзанова, Иван, личность почти безличная, но недостатку воспитания и развития, рос каким-то полу идиотом, и признавал авторитет только отцовского кулака, и благоговел пред умом и находчивостью Клюверса. Влюбчивый и впечатлительный, он скоро стал послушным орудием в руках бывшего каторжного, который очень ловко сумел задеть живую струнку его чувственности.

Старший сын, вернувшись из-за границы почти здоровым физически, морально пал еще больше, и начал без просыпа пить запоем. На этот раз отец окончательно вышел из себя, и по совету зятя отослал его на один из своих заводов, под видом главного управляющего, а собственно «под начало», старого, опытного приказчика. Но сын не вынес этой жизни и в один прекрасный день ушел с завода и пропал без вести… Горе старика на этот раз было далеко не таким сильным, как при первом покушении на самоубийство, и даже когда, через год, до него дошла весть, подтвержденная метрической выпиской, услужливо присланной благочинным города Красноуфимска, о смерти раба Божия Михаила, он только еще больше нахмурился и перекрестившись, пробормотал:

— Царство небесное! Не ко двору был малый!

И больше ни слова… Послав благочинному хороший вклад, на «вечную память», он как-то закупорился в себя, и не дозволял при себе даже вспоминать о покойном сыне, словно он сознавал, что он, только он один виновник его гибели!

В тот день, когда было получено это известие, Клюверс вернулся домой от тестя очень радостным, заперся в своем кабинете, и вынул записную книжку… Он долго соображал что-то, и, открыв страницу, на которой в ряд, одна под другим было написано шесть имен поставил против третьего сверху крест и вычеркнул самое имя…

— Пять, — еще пять осталось — прошептал он — ну, да здесь только один опасен… и он подчеркнул следующее имя по порядку. — Если бы кто-либо заглянул ему через плечо, и прочел список, то он бы ужаснулся, в нем значились:

Это был поименный список всего семейства Карзанова, роковой список обреченных жертв, мешавших каторжнику завладеть несметными богатствами золотопромышленника. Как паук, опутывая свои жертвы, начинает плести сеть паутины издали, так и Клюверс, с беспощадной последовательностью взвесив все шансы, успеха и неудачи, открыл кампанию против целого ряда людей, отогревших его на своей груди… Самого страшного врага, от которого можно было ожидать жестокой оппозиции уже не существовало, и ничто уже не мешало злодею нанести свои роковые удары.

Давно уже Помпадур взгромоздивший Клюверса на первые ступени губернской иерархии, отдыхал на лаврах и миртах какого-то «совета» давно уже Помпадурша, окончательно ожиревшая и потерявшая голос вышла замуж за какого-то афериста из восточных людей, пускающего и оборот ее «благоприобретенный капиталец», но насажденная старанием незабвенного Помпадура любовь граждан столицы Сибири к оперетке не уменьшается с годами — напротив, с каждым годом антрепренеры загребают куши все крупнее и крупнее, а оклады, получаемые разными знаменитыми «каскадершами», решающимися ехать и «страну морозов и снегов», превосходит даже столичные.

С утра весь город был на ногах, громадная афиша, «с дозволения начальства» извещала, что сегодня, в пятницу, 3 ноября в бенефис актера Каратыгина 16-го ново-ангажированная артистка девица Разлюляева, исполнит, для первого дебюта роль Прекрасной Елены! — Перед кассой была давка, старенький кассир едва успевал выдавать билеты, и с любовью складывал кучками депозитки, которые так и сыпались к нему и окошечко. Бенефициант, высокий красивый мужчина с бритым лицом, ходил из угла и угол кассы, и весело потирал руки.

— Что, батенька, говорил я вам, что сорву бенефисик на славу, — обратился он к кассиру, который, пользуясь минутной остановкой, закурил грошовую, сигару.

— Ни… да… Только два часа… а билетов осталось всего десятка два, да пяток на галерее… Ложи все проданы… Молодец вы, Логин Иванович, и откуда вы только такую кралю подцепили?

— Тут целый роман… Служил я в позапрошлом году в Рязани, ну и явись к нам дебютировать вот эта самая моя Елена Прекрасная… Гонору целый короб… репертуару никакого, туалетов, что на плечах, а амбиции… Фу ты — ну ты… Посмотрел на нее антрепренер… говорит «в субретки» мол на пятьдесят, и пол бенефиса идет что ли? Так ту даже передернуло, и дебютировать не стала, а голос и вам скажу — соловей… а уж телесности всякой — загляденье… Дурак наш антрепренер и не смекни, какова приманка, а тут как на грех наш же актер в Екатеринбург труппу собирает — говорит ей, хотите 100, и пол бенефиса, и первые роли… Сразу согласилась и уехала… Только еду я через Екатеринбург, слышу театр сгорел, труппа разбрелась, а самая эта «Елена Прекрасная» без ангажемента и без копейки, ни и зад, ни вперед!.. Я и говорю нашему-то антрепренеру, не упускайте… Соловей, да и насчет телесности… Послушался, вот теперь и с деньгами..?

— Да… дама красивая… могу сказать, — заметил кассир, — и держит себя в аккурате…

— Ну уж насчет этого — кремень! — с полной уверенностью и голосе произнес бенефициант… Вот не дай Бог кому втюриться — веревки совьет, и всю душу высосет!.. Вампир!..

— Позвольте, есть ли билеты? — спросил высокий мужчина, подходя и кассе…

— Для кого нет, а для вас всегда найдутся, Казимир Яковлевич, заискивающим шепотком заговорил кассир.

— Ну давай два рядом, — улыбнулся Клюверс, (это был он) и подал кассиру двадцатипяти рублевку… тот хотел подать ему сдачи, но Казимир Яковлевич махнул рукой, и пошел от кассы, но потом вдруг, словно движимый каким-то соображением, снова подошел к окошку.

— Извините за нескромный вопрос, — начал он, — как настоящая фамилия дебютантки?

— Борская, Марья Михайловна Борская, — как-то таинственно, вылезая из своего окошка, и нагибаясь к самому уху Клюверса, шепотом произнес кассир… Только… он замялся.

— Что только? — переспросил Клюверс.

— Насчет чего… Ни, ни…, впрочем, это другим прочим, а кто устоит перед вами, Казимир Яковлевич, старик захихикал… Деньги, батюшка, великан сила!.. — уже с видом сентенции: продекламировал он… Но Клюверс уже не слышал его, он что-то соображал. Имя Марьи Михайловны Борской напомнило ему одну историю, которой он был невольным свидетелем, в одну из своих поездок в Петербург, и он с нетерпением ждал вечера, чтобы убедиться воочию, та ли это Борская, которая своей оригинальной красотой и, главное, оригинальностью характера глубоко врезалась ему в память.

Наконец, наступил этот вечер, зала была полна. Ложи битком набиты представительницами прекрасного пола, которые не меньше мужчин падки до «запретного плода». Загремел оркестр и занавес поднялся среди шумных рукоплесканий.

Публика в этот день была очевидно, хорошо настроена и потому не обратила даже внимания на то, что хор немилосердно врал и фальшивил свои номера, но вот раздались давно знакомые звуки интродукции арии Елены, и она сама сияющая ослепительной красотой и роскошным нарядом, появилась на сцене. Партер словно замер на одно мгновение и затем разразился целой бурей аплодисментов. Не взяв еще ни одной ноты, не сказав еще ни слова, красавица уже победила эту толпу, всегда более всего обращающую внимание в артистке на женщину. Со мной могут спорить, но, к несчастию, это аксиома!..

Казимир Яковлевич был в высшей степени доволен, дебютантка была именно та самая Мария Борская, которую он искал. Взглянул на молодого Карзанова, который помещался с ним рядом, он внутренне торжествовал победу. Молодой человек бледный и дрожащий впился глазами в дышащие молодостью и красотой Формы полуобнаженной красавицы и, казалось, готов был спрыгнуть к ней на сцену.

Первая ария «Все мы жаждем любви» вызвала уже не бурю, а целое неистовство аплодисментов, у красавицы оказались и голос, и те сдержанно сладострастные манеры, которые более всего возбуждают толпу, уже пресыщенную прямым, откровенным развратом. В манерах дебютантки виднелась та наивность и та доза приличия и скромности, которые тотчас же были приняты за проявление самого утонченного цинизма, восторг дошел до беснования в сцене сновидения, которую артистка провела так просто, так естественно не шаржируя, и не подчеркивая, но зато так реально, что многие дамы закрылись веерами, а мужчины красные, возбужденные, с посоловелыми глазами, не довольствуясь треском рукоплесканий, стучали палками, стульями и ногами. Спектакль закончился настоящей овацией, толпа молодежи и лиц уже далеко не первой молодости, отпрягли лошадей из кареты артистки, и везли ее на себе, а кучером, не смотря на соперничество, уселся молодой Карзанов, и словно обезумевший от восторга, махал кнутом, и подстегивал везущих…

На другое утро, рано, когда измученная вчерашними впечатлениями, артистка едва поднялась с постели, и укутанная в широкий пеньюар, наслаждалась чайком, с мягкими булочками, слуга гостиницы (она еще не имела квартиры), доложил ей, что ее желает видеть по делу господин…

— Какой господин? По какому делу? Я никаких господ здесь не знаю, и дел у меня никаких нет — резко возразила артистка.

— Да господин-то уж больно хороший, — продолжал лакей, — Казимир Яковлевич Клюверс, может быть, слыхали? Первый здешний богач!..

— Клюверс? — переспросила Борская… — Клюверс… она задумалась… проси! — вдруг словно решившись, произнесла молодая женщина, и еще плотнее закуталась в складки своего пеньюара.

— Извините меня, Марья Михайловна — начал Казимир Яковлевич, входя в комнату, и низко кланяясь, — что я, пользуясь нашим прежним знакомством, решаюсь нарушить ваш покой!

— О, наоборот… мне очень лестно… что вы не забыли меня…

— Забыть вас?.. Клюверс хотел продолжать, но Марья Михайловна прервала его словами.

— Прошу вас, ради Бога, ни слова больше…

Клюверс молча поклонился: — Ваш раб, ваш слуга. — Будем говорить о другом… Ну, говорите, зачем вы к нам, в страну каторжных, и — белых медведей…

— За золотом, Казимир Яковлевич, за золотом, — проговорила молодая женщина с такой интонацией, которая далеко не шла к ее идеальному, дышащему дивной красотой лицу.

— За золотом — словно эхо повторил Клюверс.

— Да, за золотом? — твердо повторила она — я поняла, что только в нем одном таится все, и сила, и слава, и могущество…

Клюверс смотрел на нее как-то вопросительно.

— Золото, золото! — повторял он…

— Слушайте — вдруг совсем изменившимся тоном начал бывший каторжный — я пришел к вам именно за тем, чтобы предложить вам этого золота…

— Вы?.. она смерила его удивленным вопросительным взглядом.

— Да, я!.. Я так богат, так богат, что могу осыпать вас этим золотом… дать вам все, что только может дать несметное богатство… и взамен требую…

— Любви? — прошептала как-то иронически Борская.

— Нет, Марья Михайловна, я уже выжил из того возраста, когда люди считают, что то чувство, которое они покупают за деньги — любовь! И требую только одного — послушания!

— До известных пределов?..

— Безусловно!

— Сильно — сказано!.. Борская задумалась… А много денег будет? — спросила она гораздо ласковее.

— Сколько вы сами назначите! — отчеканил без малейшего пафоса Казимир Яковлевич.

— Даже сто или двести тысяч? — задорно спросила артистка.

— Даже сто или двести тысяч — не меняя тона произнес Клюверс…

— И вы не шутите?..

— Ни чуть… Надеюсь, что десять тысяч авансом прогонят все ваши сомнения… Клюверс вынул бумажник.

— В чем же должна заключаться моя роль — слегка дрогнувшим голосом прошептала артистка, на которую вид туго набитого бумажника уже начинал производить гипнотизирующее впечатление.

— Вы должны увлечь одного молодого и очень недалекого человека…

— Что дальше?

— И так, как он очень слабого, и болезненного сложения, то…

— Быть при нем сестрой милосердия? — перебила Марья Михайловна.

— Совсем наоборот — демоном-соблазнителем!

— Я вас не понимаю…

— А между тем, это так ясно… и нагнувшись к молодой женщине, Клюверс начал прямо и цинично объяснять свой план… он говорил долго, красноречиво, убедительно… Молодая женщина слушала, но с какой-то гадливостью, и нервно щипала узенькие кружева, которыми быль обшит ее костюм… Наконец Казимир Яковлевич закончил и встал со своего места… Марья Михайловна не тронулась, глаза ее, устремленные в какую-то точку пола, смотрели дико и неподвижно, ноздри раздувались, руки так и замерли словно сведенные судорожным движением.

— Но, ведь это будет убийство… глухо простонала она.

— Не предусмотренное никакой статьей уголовных законов — добавил Клюверс.

— А совесть…

— Совесть… переспросил негодяй, знаете что, Марья Михайловна, если бы я мог предполагать, что вы будете так непрактичны, и бы никогда не стал предлагать вам этого дела… Делайте как знаете, — и ничего не говорил, и ничего не предлагал… Извините, что побеспокоил… Клюверс взялся за шляпу и направился к двери. Молодая женщина бросилась за ним, и посадила на прежнее место… и глазах ее сверкала решимость…

— Что тут хитрить и притворяться, твердо сказала она… Когда вы мне представите вашего протеже?

— Давно бы так, вот и прекрасно… Сегодня вечером, в вашей уборной в театре, идет?

— Конечно… Я буду ждать…

— а помните ли вы наши условия? Или повторить.

— Повторите, я слышала, как во сне…

— Во все время его жизни 12,000 в год, в день смерти, в первые два года, двести тысяч, после двух лет сто тысяч, если он женится, с того же дня — ни копейки! Поняли.

— Поняла!

Молодая женщина произнесла это слово с таким выражением, словно не сознавала всего ужаса заключаемой сделки… она даже улыбнулась.

— Постараюсь получить двести, шутила она, а теперь скажите мне, добрейший Казимир Яковлевич, почему вы обратились именно ко мне?

— Потому что вы огненная женщина! — отвечал с улыбкой Клюверс и откланялся.

Все случилось и произошло именно так, как предполагал Казимир Яковлевич. Молодой Карзанов с первого взгляда сильно пораженный красотой «Прекрасной Елены», просто чуть с ума не сошел, когда на другой день вечером, Клюверс представил его очаровательной артистке, и та, превосходно играя свою роль, сказала ему несколько приветливых слов, и просила побывать у нее, «так запросто». Но только не раньше будущей недели.

Дело в том, что, получив от Клюверса крупный куш на обстановку, она еще не успела устроить себе уютного гнездышка, и боялась, чтобы прозаическая обстановка номера губернской гостиницы не нарушила собой общего впечатления.

Эти несколько дней казались Ивану Федоровичу целой вечностью, он ежедневно мчался на своем рысаке по несколько раз мимо окон ее новой квартиры, но, кроме целой орды всевозможных обойщиков, столяров и т. п. не видал никого в окнах ее домика. Как известно, дома в Иркутске вообще не отличаются особой грандиозностью, и самое удобное, и вместе с тем не дорогое, это нанять для себя домик особняк, которых очень много, даже в центральных кварталах.

Марья Михайловна больше всего любила свободу и независимость, не мудрено, что она выбрала себе очень хорошенький домик в шесть окошек на улицу и, не щадя издержек, принялась за его отделку.

Через две недели все было готово, и Иван Федорович в первый раз переступил порог того святилища, которое должно было сделаться его Капуей… Весна только начиналась, Федор Максимович был давно и тайге на приисках никто не мог ни запретить Ивану Федоровичу посещать, кого он хотел, ни пропадать из дома целыми неделями. Один только Казимир Яковлевич, присматриваясь порой к перемене, происшедшей в наружном виде «Ванички», к его ввалившимся щекам, и лихорадочному, болезненно сверкающему взгляду, мысленно поздравлял себя с удачей…

Иван Федорович тоже словно переродился: он уже не бредил вслух своей Марьей Михайловной, но весь как бы ушел и себя и в свое новое, неиспытанное, страстное чувство. Он полюбил безумно, страстно эту женщину, в поцелуях которой он пил смерть. Если бы она приказала ему, в минуту нервного возбуждения, броситься из окошка, застрелиться, он ни на минуту не задумываясь, исполнил бы волю своей повелительницы, но она словно не сознавала своей власти над ним и не мучила, не томила его ни ревностью, ни сценами беспричинных капризов, играя комедию страстно влюбленной женщины, она жгла, палила его своими поцелуями, своими бешенными ласками, и он отдавался ей со всем безумием двадцатилетнего влюбленного мальчишки.

Она безжалостно довершала дело разрушения организма, начатое природой, и в три месяца из относительно все-таки свежего и молодого человека осталась одна тень, один остов прежнего Ванички. Еще месяц, и после сильного припадка кашля, струйка алой крови оказалась на платке молодого человека. Он перетрусил и кинулся к матери, та, в свою очередь, бросилась к Казимиру Яковлевичу и оба единогласно решили послать Ваничку лечиться заграницу. Федор Максимович по телеграфу одобрил решение, и снабженный большим капиталом и кредитивом, Иван Федорович выехал в Италию, в сопровождении одного из постоянных прихлебателей Казимира Яковлевича, отставного чиновника Валентина Кирсаревского. Выбор, конечно, был сделан Клюверсом. Но, странное дело, в тот же день, только три часа спустя, по той же дороге, выехала из Иркутска в Москву примадонна театра Мария Борская, заплатив дирекции неустойки 1.500 рублей.

Понятно, что с третьей станции они уже ехали в одном экипаже, а Кирсаревский заполучив приличный гонорар, был на седьмом небе, отправляясь за чужой счет заграницу, да еще при подобных путешественниках.

Все шло как по писанному. С дороги и из Италии стали получаться письма от Ванички, в которых он уведомлял о прекрасном влиянии чудного климата, и от Кирсаревского, который, ничуть не скрывая истины, прямо доносил своему патрону, что состояние здоровья безнадежно, и что, по его мнению, катастрофа близка. Можно судить, как приятно было это известие бывшему каторжнику, и он тотчас же принялся за исполнение остальной программы своего дьявольского плана.

Надо было во что бы то ни стадо устранить других сонаследников, и рука негодяя не дрогнула. Младшая сестра его вдруг зачахла и через месяц умерла, как определили доктора — от малокровия и истощения сил.

Федор Максимович, бывший в то время в тайге на приисках, тотчас прискакал, но не застал уже в живых свою Верочку.

Хотя он, вообще, не изъявлял и не проявлял особой любви к детям, но известие о болезни дочери, казалось, глубоко тронуло его, и он едва выдержал постигший его удар.

Казимир Яковлевич, казалось, так глубоко, так искренне сочувствовал его горю, что даже тронул старика, и тот дался в обман, и обнял и расцеловал злодея… Мог ли он подозревать, что та же рука, которая поразила его дочь, уже нанесла свой гибельный удар и на него? Казимир Яковлевич медлил еще, он все ждал решительного известия о сыне хорошо сознавая, что только со смертью Ивана Федоровича жена его останется единственной наследницей неисчислимых богатств старика Карзанова. Ждать было не долго, беспощадная болезнь довершала дело разрушения, начатое бессердечной женщиной, и скоро телеграмма Кирсаревского принесла известие, что началась агония.

В первую минуту радости каторжник потерялся, он торжествовал победу, но она не была полная, пока был жив старик, и он смелой рукой, в тот же день, всыпал ему в стакан несколько крупинок иссык-кульского корешка, этого страшного ташкентского яда, который не производит никаких болезненных симптомов, не оставляет никаких следов, но усиливает до невероятной степени тот недуг, который гнездится в каждом человеке. Раскрываются старые раны, чувствуется ослабление организма и через неделю другую, самое большее, человека не существует…

Федор Максимович, в тот же день получивший от сына телеграмму, что ему совсем хорошо (несчастный все еще скрывал свое отчаянное положение от семьи) с начала был очень в духе, кутил и долго ласкал свою крестницу, дочь Казимира Яковлевича, маленькую Ольгу.

Машинально взяв стакан с чаем, он отпил глоток, и только заметил, что чай слишком сладок.

— Дедушка, дай я выпью, я люблю сладкий чай, — лепетала девочка, ластясь к деду… Старик уже хотел исполнить желание внучки, но страшно побледневший Казимир Яковлевич, прикрикнул на девочку, и она в слезах убежала к маме…

— За что ты так разорался на девочку! Грех тебе, — заметил Федор Максимович, — поласкаться к деду не дал…

— Я боюсь, что она нам надоест — отвечал Казимир Яковлевич — а я хотел переговорить с вами по делу…

— Уволь — сегодня о делах говорить не буду… вот они где дела-то — твердо отвечал старик, показывая на плечи, и допив стакан, поднялся с кресла… И зачем мне эти дела?!. Все равно, с собой не возьмешь, а прожить и так хватит!.. Одно только жалко, наследника не имею, такого, как бы я хотел… Ты — чужой человек… про баб говорить не буду… Ванька… на ладан дышит… Эх, зятюшка, жаль мне одного, Михайлу жаль! Погубил я сына… из-за корысти погубил… из-за тебя, анафема, погубил!.. Кому я все богатство оставлю, кому — говори!.. Душит меня эта мысль!.. Свинцом давит!.. Старик упал в кресло, с которого встал и закрыл лицо руками… Если бы не твоя Олечка, все бы имение на монастыри роздал, пусть молят за мою душу многогрешную… Грешный я человек, ох какой грешный!.. Ступай вон, оставь меня одного… Казимир Яковлевич покорно вышел из комнаты, а Федор Максимович, уткнувшись головой в подушку кресла, глухо и судорожно рыдал.

Тихо пройдя в свой кабинет, Клюверс нашел там своего доверенного камердинера, который вручил ему только что полученную телеграмму, (вся переписка с Кирсаревским велась через него), в ней было только несколько слов.

Удар грома, разразившийся и это мгновение в комнате, не произвел бы такого потрясающего впечатления на негодяя, как эта короткая телеграмма. Он закачался, и без помощи слуги рухнул бы на пол… Но это продолжалось только несколько, мгновений, Клюверс был не из числа людей, так легко теряющих головы, он мигом очнулся и сообразил свое положение… Неужели все жертвы, все преступления были напрасны… Неужели целый ряд убийств не доставит ему нераздельного обладания миллионами старика… Зачем же, зачем тогда вся эта пролитая кровь? Но еще не все потеряно. Как могла Борская, бывшая замужем, выйти за молодого Карзацова? Наконец, даже как вдова неотделенного сына, она имела только самую малую долю наследства… Все эти соображения несколько ослабили удар и впечатление первой минуты… Через два дни злодей успокоился. Уже в этот короткий промежуток времени вечная одышка и кашель Федора Максимовича, вдруг приняли, под влияние Иссык-кульского корешка, угрожающие размеры, и он, по совету врачей слег в постель, а через две недели в страшных мучениях отдал Богу душу, даже и в предсмертные минуты вспоминая только старшего сына. О смерти младшего он ничего не знал.

Каторжник оседлал свою удачу, он знал, что из «боязни смерти». Карзанов не оставил духовной, и, следовательно, жена его, за малыми выделами, явится единственной наследницей… Он уже видел себя на высоте величия и могущества, и снова телеграмма Кирсаревского разбила все его грезы.

«Сегодня вдова Карзанова заявила суду в Париже, что она беременна. Примите меры, — телеграфировал он.

И негодяй не вынес вторичного удара — он упал замертво.

Первым делом Клюверса, когда, очнувшись и несколько оправившись от первого впечатления, он мог собраться с силами и встать с постели, куда уложила его эта роковая телеграмма, было тотчас собраться, взять громадный перевод на государственный банк, и мчаться в Париж. Родным, т. е. жене и теще он объявил, что едет туда за Иваном Федоровичем, смерть которого, все еще составляла тайну для домашних.

На тринадцатый день, не щадя ни «на чай», ни двойных прогонов, добрался он, наконец, до Нижнего, конечной станции сети европейских железных дорог, и прямым путем, через Варшаву, Вену, кинулся в Париж. На станции его встретил Кирсаревский с крайне печальной, для него вестью, что Марья Михайловна, на другой день после заявления в суде исчезла, и притом так ловко, что не оставила после себя ни малейших следов.

Но и Казимир Яковлевич был не из тех людей, которых можно запугать ловкими маневрами. Быстро сообразив обстоятельство дела, он, прежде всего, поехал в русскую церковь и там ему указали, на вполне правильную запись и метрических книгах брака Ивана Федоровича Карзанова, потомственного гражданина двадцати трех лет, на дворянке, вдове Марии Михайловне Борской. Тут же была и копия из метрического свидетельства о смерти первого мужа Марии Михайловны. Брак был вполне законен, и опровергать его было бы сумасшествием, Казимир Яковлевич понял это, и тотчас же направился в суд. После бесконечных расспросов и допросов ему показали заявление вдовы Карзановой, поданное через две недели после смерти мужа, и свидетельство трех докторов, утверждавших, что вдова Карзанова находится в состоянии беременности.

Дело запутывалось. Акт и свидетельство были безусловно формальны, самые лучшие юристы, к которым обращался Клюверс, прямо заявляли ему, что считают будущего ребенка госпожи Карзановой, буде он явится на свет, в указанный законом сроке, вполне законным, а следовательно, по русским законам, как ребенка, сына умершего господина Карзанова, его единственным наследником.

Сам Клюверс прекрасно понял, что дело было подстроено так ловко, что делать было нечего, надо было покориться, и что во всем этом была видна опытная, мужская рука, а уж никак не женская. Взвесив все шансы за и против, злодей увидел, что его обошли, что с ним сыграли наверняка и вырвали у него из рук добычу, стоившую ему троих убийств!

В первые дни его душил и мучил вопрос, кто помог, кто научил Марью Михайловну поступить так. Невольно мысль, что это штуки Кирсаревского, пришла ему в голову. Получая от него, хорошее вознаграждение, Кирсаревский мог соблазниться крупной долей наследства, которую ему могла пообещать Борская, и тогда — дело понятно.

Сравнивая число месяца, выставленное на метрической выписи брака с телеграммой, посланной об этом Кирсаревским, Клюверс убедился, что тут дело не чисто, извещение о браке последовало через месяц после его совершения и то в телеграмме о смерти. Это обстоятельство имело громадное значение в глазах бывшего каторжника, и он, не подав виду, устроил за Кирсаревским целый надзор (в Париже это так легко!) и не далее, как через две недели узнал адрес Марии Михайловны, скрывавшейся там же… Да она и не очень скрывалась, так как на дверях ее квартиры была прибита медная доска с надписью:

Всегда решительный и предприимчивый, и на этот раз Клюверс решил действовать прямо, и не доверяя никому, сам лично отправился на свидание с этим новым врагом, чтобы лично убедиться в ее силе и неуязвимости.

На его решительный вопрос, дома ли барыня, камеристка Марьи Михайловны попросила его карточку, и он хладнокровно подал карточку Кирсаревского, и был тотчас же принят.

При виде входящего Казимира Яковлевича, невольный крик вырвался из груди Марьи Михайловны, и она испуганно вскочила с кресла, на котором грелась перед камином.

— Вы? Вы, у меня? Какими путями, кто пустил вас!?

— Хорошо же вы принимаете родственника?! — отвечал, ничуть не смущаясь, Казимир Яковлевич, и опустился, в кресло, — а я, совершенно случайно попавший в Париж, нарочно и явился к нам, чтобы поздравить свою новую, — он подчеркнул это слово — родственницу, и переговорить о наследстве…

— Наследстве? — переспросила молодая женщина.

— Да, наследстве после Федора Максимовича, который скончался через две недели после смерти Ванечки…

— Не смейте называть так моего покойного мужа… Вы злодей! Вы, вы его погубили?

Марья Михайловна даже приподнялась с кресла и хотела уйти…

— Вот вы сейчас и горячитесь, моя несравненная Марья Михайловна, и к тому же несправедливо… потому что если я отчасти и виноват в вашем знакомстве с Иваном Федоровичем, то, согласитесь сами, дальнейшее течение событий — и болезни зависели не от меня… и я согласно обещанию, привез вам условленную плату…

— Плату! — Марья Михайловна вскочила со своего места.

— Да, плату, двести тысяч рублей! Кап было условлено… Хотя вы немножко и нарушили наши условия, но я хочу быть твердым в моем слове — извольте получить — и негодяй протянул побледневшей от ужаса женщине чек государственного банка на эту сумму…

— Подлец! Подлец! — прошептала она, стиснув зубы. Рыдания душили ее и она, судорожно вздрагивая, опять упала на кресло.

— Помилуйте, за что такая немилость… Я исполняю свое слово — так как вы исполнили ваше — мы квиты… За что же тут ругаться, тут благодарить надо!

— Да понимаешь ли ты, злодей, что ты со мной сделал… что ты меня заставил выстрадать!? Это ужасно! Ужасно!..

— Воля ваша, ничего не понимаю… Вольно вам было соглашаться… Видите, даже я на вас не в претензии, что вы пожелали увеличить вашу долю, выходя за него замуж, все понимаю… и даже не в претензии, я вот из-за чего вам теперь убиваться и меня ругать — грешный человек, не пойму!.. и он пошел к дверям, положив чек на стол…

— Не поймешь?.. Не поймешь? Так я тебя заставлю понять — злодей, убийца! Пойми, я его полюбила! Понимаешь теперь, когда спасти уже было нельзя, когда у ног моих лежал умирающий — я его полюбила… Полюбила так, как никого никогда не любила… а он умирал у моих ног, убитый мной!.. убитый мной!..

Несчастная женщина залилась слезами, душившие, нервные рыдания не давали ей говорить. Взор угрозы и мести заставил побледнеть и самого Клюверса… — Я не хочу больше лгать и притворятся… Я поставила себе целью остальной моей жизни мстить тебе, элодей… убийца — проговорила она прерывающимся голосом!.. Я не хочу чужого, не хочу. — Ты прав… я не беременна, этого нового укора я не хочу взять на душу… но помни, что моей доли, и того, что мне оставил мой Ваня, бедный мученик, хватит на то, чтобы мстить тебе всю жизнь, портить тебе каждую минуту… стоять всегда на твоей дороге… Помни, я буду твоим злым гением, я буду преследовать тебя всюду… Я поклялась в этом моему дорогому мученику… А теперь ступай вон! И наслаждайся своим награбленным богатством!.. Я сумею отравить тебе каждую счастливую минуту.

Проговорив все это залпом, Марья Михайловна резко указала Клюверсу на дверь и сама, качаясь, вышла из комнаты.

Казимир Яковлевич усмехнулся, теперь он знал, чего держаться. Нервная женщина выдала себя… и громадное, баснословное наследство было спасено. Вздох облегчения вырвался из его груди, когда он вышел из квартиры Карзановой — теперь ему больше нечего было бояться! За выделом относительно ничтожных долей, он один полный и бесконтрольный владетель всего этого золота, которого совершено столько убийств и насилий. Он царь, он властелин над всем, что только покупается и продается! А что у нас не покупается и не продается!?

Возвращение Клюверса в Сибирь, а затем переселение его с женой и тещей в Петербург, было целым триумфальным шествием… а пребывание в столице — одним нескончаемым праздником…

Но мы еще встретимся, и новом рассказе, с этим архимиллионером, цель жизни которого, теперь, одно наслаждение жизнью, под звон и блеск чудодейственных куч золота… А кругом гремят проклятия, льются слезы, с сыплются угрозы ненависти, и даже близкие его приятели, едящие и пьющие за его столом ежедневно, не иначе зовут его теперь, как «Золотой Негодяй».

Почти ежедневно, во всех больших газетах Петербурга, начало появляться следующее объявление:

Передаем эту публикацию с фотографической точностью (за исключением адреса, разумеется). Хотя объявление страдало и грамматикой, и логикой, но так как на Руси людей, ищущих труда, и к тому же весьма легковерных, много, то с утра и до вечера электрический звонок квартиры капитана не уставал возвещать чающим получить из рук, медалями украшенного техника, ключи от входа в святилище «трудовой и независимой жизни».

Все, начиная от дверной доски, изготовленной из фосфоресцирующей массы, пугающей своим голубовато-фиолетовым отцветом новичков, до чучел, каких-то неимоверно хищных птиц, украшавших прихожую было рассчитано на то, чтобы удивить и привести в священный трепет посетителей.

Обстановка первой, приемной комнаты была еще больше фантастична, тут уже окончательно не было никакого прохода, от всевозможных станков, приборов и машин невиданных форм и видов. Все это было отполировано, и блестело как с иголочки. По стенам висели тарелки, щиты, шлемы из серебра и золота, полученные якобы хозяином, в точных гальванопластических копиях, далее шли какие-то невиданные аквариумы, со странного вида рыбами и земноводными. Зачем они попали в это царство машин и физических приборов, мог бы, пожалуй, объяснить только сам хозяин сих мест, отставной капитан Цукато, как некий гигант, словно из-под земли выраставший пред каждым посетителем и грандиозностью размеров поражавший каждого, видевшего его в первый раз. Ему в это время было лет пятьдесят-пятьдесят пять.

Почти трехаршинный рост [Примерно 2 метра 13 см], при соответственной ширине плеч и величине рук и ног, делал из Ивана Ивановича (так он значился по указу об отставке), молодца хоть в правофланговые, в Преображенский полк. Глаза на выкате, как у быка, большие, черные, висячие усы, громадный нос, красно-синеватого цвета и большие, мясистые губы, нельзя сказать, чтобы делали его красавцем, далеко нет, но придавали его лицу какое-то внушительное выражение. Всякий, взглянув на него, невольно думал:

— Не пошли, Господи, встретиться с таким медведем в лесу!

В дальних комнатах, отведенных под мастерские царила тишина и тот образцовый порядок, который дается и вырабатывается только временем и дисциплиной. Там, у отдельных столов, заставленных самыми разнообразными приборами и склянками, помещались по большей части молодые люди, явившиеся по вызову отставного капитана и техника изучать ту или другую отрасль бесчисленных «графий», значащихся в объявлении.

Сам хозяин выходил к ним только в определенные часы, с высоты своего величия говорил с каждым несколько слов, давал соответствующие указания, рассматривал с видом знатока и критика произведенные работы, и переходил к другому. Словом, с педагогической стороны, нельзя было найти в его деятельности ни сучка, ни задоринки, но увы, стоило только любому из его учеников повторись дома, и наедине, тот же самый опыт, что так блистательно удавался в лаборатории отставного капитана, неудача следовала за неудачей, и он ни к какому благоприятному результату не приходил… И бедняга снова должен был идти на выучку к технику. Тот, прослушав исповедь неудач, обыкновенно только лукаво улыбался и приговаривал.

— Скоро хочешь мастером быть, поучись сперва!

Иван Иванович всем своим ученикам говорил «ты», и никто из них даже и не думал обижаться, этим самым он поддерживал, в отношении себя, такую дисциплину, что еще не было примера, чтобы кто из них, а их перебывало несколько десятков, осмелился забыться.

В тот день, когда начинается наш рассказ, в начале ноября, к подъезду квартиры господина Цукато подъезжала извозчичья пролетка. Кутаясь в шерстяной вязаный платок и придерживаясь правой рукой за молодого человека, на извозчике сидела женщина лет сорока пяти с лицом худым, бледным и болезненным. Молодой человек, которого по сходству с этой женщиной, прямо можно было назвать её сыном, был тоже худ и бледен, но не болезненной худобой худосочных юношей, нет, он был худ и бледен потому, что, несмотря на свои двадцать лет, вытянулся не в меру, как тепличное растение. Слабосильный от природы, он, однако, был совершенно здоров, но низкая и впалая грудь не могла считаться признаком крепкого здоровья. Действительно, Андрей Юрьевич Борщов, воспитанный под крылышком матери, в глуши лесной провинции, поколебал многих уездных докторов-приемщиков, Тамбовского рекрутского присутствия, и был единогласно забракован при представлении на очередь по жребию.

Его отец, видный и богатый помещик Тамбовской губернии, не дал своим детям почти никакого образования, говоря: «К чему их учить, богаты будут! Помещиками будут!..» И взяв сыновьям (их у него было трое) гувернера из пленных французов, успокоился, весь закружился в заботах преуспеяния хозяйства, и блистательно вылетел в трубу, оставив своим кредиторам заложенное и перезаложенное имение, и недостроенный крахмально-сахарно-винокуренный завод!

Его карьера была кончена. У него не хватило энергии начать новую трудовую жизнь, перспектива работы, из-за куска хлеба, в чужих людях, пугала его, и он смело нажал собачку револьвера, прижав его дулом к виску.

В первые минуты ужаса, бедняга вдова его, оставшись с тремя сыновьями и дочерью на руках, окончательно растерялась, но нашлись добрые люди, помогли пристроить двух младших сыновей в корпуса, на казенный счет, дочь в Николаевский институт в Москве, и только один старший сын Андрей оставался на её руках.

Не получив никакого серьезного образования, только-только грамотный и болтающий по-французски, он не мог быть подспорьем матери. Она хотела поместить, пристроить его в какое-либо учебное заведение, но при виде бумаг молодого человека там только качали головой, или пожимали плечами, говоря:

— Да где же вы раньше были, теперь поздно!.. И этот ответ она слышала в двадцати местах.

Вдруг, однажды, когда она сидела в глубоком раздумье в своей бедной квартирке в Москве, куда она переехала ради младших сыновей и дочери, ей в руки попался номер «Новостей», в котором было напечатано выше помещенное объявление капитана Цукато. Словно осененная счастливой мыслью, она позвала сына и объяснила ему свой план, ехать в Петербург, и попытаться пристроить его в школу к этому волшебнику, который через несколько месяцев обещает дать возможность независимого и честного труда всем, кто к нему обратится.

В тот же вечер было написано и послано в Петербург, на имя капитана, письмо, в котором за пространным изложением обстоятельств было поставлено три вопроса: берется ли он выучить молодого человека, не кончившего нигде курса, но способного и послушного, (оба слова были подчеркнуты) всем премудростям, указанным в объявлении, в какой срок и какая цена всей науке?

Капитан, привычный к подобным корреспонденциям, отвечал очень уклончиво, что выучить можно всякого, что срок и цена (от 300 до 1000 рублей) зависят от развития ученика, и прибавлял, как бы вскользь, что советует приезжать как можно скорей, так как почти все вакансии заняты, и идет экзамен.

Письмо застало Борщову врасплох, она не ждала, что с этим надо торопиться, но делать было нечего. Продав остатки серебра, все что у неё оставалось от драгоценных вещей, и скопив всеми усилиями одну тысячу рублей, она через неделю уже ехала с сыном по Николаевской дороге, не забыв перед отправлением отслужить молебен у Иверской Божией Матери. В день приезда, едва оправившись от дороги, и усердно помолясь в Казанском соборе, отправилась она с молодым человеком по адресу, который зазубрила на память…

— Андрюша, радость моя, ты не поверишь, как страшно, — говорила она, слезая с пролетки, — страшнее чем когда ты жребий брал… Болит мое сердце… Уж не вернуться ли нам…

— Что вы, маменька! Вечно со своими предрассудками, приехали и слава Богу.

— Знаешь, Андрюшенька, мое сердце вещун… не вернуться ли нам…

Сын ничего не отвечал, но быстро соскочил с пролетки, и удостоверившись у дворника, что капитан Цукато квартирует в этом доме, отворил дверь и быстро стал подниматься по лестнице. Мать едва успевала за ним следовать.

Доска на двери не преминула и на нее оказать свое таинственное влияние. Она чуть не остановила сына, но швейцар внизу придавил пуговку электрического звонки, и дверь в квартиру капитана Цукато беззвучно отворилась перед ними.

— Как прикажите доложить, ваше превосходительство? — обратился к Борщовой слуга, во фраке и белом галстуке, подобострастно смотря ей в глаза, как собака, алчущая получить подачку.

Варвара Григорьевна порылась в портмоне, достала оттуда двугривенный, и подала лакею.

— Скажи, батюшка, вдова Борщова с сыном, из Москвы, он про нас знает, мы писали…

— Слушаю-с… Только вряд ли наш вас примет, сударыня, сегодня, — проговорил с оттенком иронии лакей, которого возмутил до глубины души ничтожный двугривенный.

— А все-таки, батюшка, ты доложи.

— Доложу, отчего не доложить… по мне что… лакей вышел хлопнув дверью…

— Каков скотина… проговорил Андрей Юрьевич, когда он остался наедине с матерью… видно, что здешний, петербургский, избалованный народ.

— Да, Андрюша, вижу… тут за двугривенный не благодарят, а грубости делают! Столица.

— Madam [Мадам (фр.)], взгляните какая обстановка, какие чучелы, какие птицы!.. Чего это стоит!..

Вошедший лакей прервал его разговор…

— Иван Иванович, — начал он очень нагло и самоуверенно, — просит извинить, они теперь заняты, у них берет урок князь Бехтыбеев, — если угодно, пожалуйте позднее, а то если угодно, пожалуйте в приемную, там подождете…

Мать с сыном переглянулись…

— Уж мы лучше подождем… любезнейший, — заговорила Варвара Григорьевна первая, и подала лакею целковый, — а вы, любезный, как только князь уйдет… не забудьте напомнить…

— Покорнейше благодарю, ваше превосходительство, — осклабляясь и низко кланяясь, проговорил цербер и отворил дверь в приемную.

Они вошли.

Взглянув кругом себя, и мать и сын не могли удержаться от изумления, при виде такой коллекции редких и невиданных предметов. Они ходили от гравюр к картинам, от картин к фантастическим бронзовым и золотым цветам, подходили к громадному аквариуму, любовались на рыб и земноводных, и долго бы пробыли в таком созерцательном настроении, но дверь из кабинета отворилась, и на пороге явилась колоссальная фигура хозяина.

— Прошу! — проговорил он хриплым басом, приглашая жестом посетителей следовать за собой.

Варвара Григорьевна вздрогнула от неожиданности, но тотчас оправилась, тихонько перекрестилась, и взяв сына за руку, пошла за хозяином…

Когда они очутились в кабинете, хозяин вежливо пододвинул стул посетительнице, а сам уселся в широкое, мягкое кресло у стола.

— Вы мне писали о вашем сыне, — начал он, — закуривая сигару, — что же… готов выучить… насколько сумею. — Он лукаво улыбнулся.

— Ах, как это было бы хорошо, — вздохнула Варвара Григорьевна.

— Что же, можно, можно… — пуская колечками дым, говорил капитан, — а позвольте узнать, сударыня, чему именно вам угодно, чтобы я выучил вашего сына?

— Всему… всему… вот о чем пропечатано, — как-то нерешительно проговорила Борщова, и покраснела от душившего ее волнения.

— Всему?! — глубокомысленно произнес капитан. — Не много ли это будет… не лучше ли бы было держаться одной какой специальности?..

— Как хотите… будьте отцом благодетелем, доставьте кусок хлеба…

— О, что касается до этого, — с надменным и самоуверенным видом, подчеркивая слова, добавил Цукато, — то мои ученики без места не сидят. Вот Побываев техником на заводе Шульца, Ильин электро-гальванопластом в экспедиции, Шишкин профессором в академии… да всех и не пересчитать… оклады генеральские… теперь электро-гальвано-фотографо-металло-техников очень немного. На них цена высокая, в месяц рублей триста-пятьсот!

Проговорив всю эту галиматью единым духом, капитан взглянул на Варвару Григорьевну, чтобы видеть, какое впечатление произвела на нее перспектива генеральского оклада… Пораженная неслыханными словами, обстановкой, тоном говорившего, его наглой самоуверенностью, она была потрясена и поражена. Видеть своего Андрюшу на высоте всех этих гальвано-металло-фотографо-гальванопластик, стало её мечтой, её идеалом и она со слезами обратилась к Ивану Ивановичу.

— Не знаю, как вас и просить… войдите в мое положение, мы теперь люди бедные… собрали все остатки, все крохи, приехали сюда… ради Господа Бога умоляю вас, выучите его, дайте нам кусок хлеба.

Каким бы ни был самоуверенным и наглым капитан, но при виде этих слез и волнений ему даже стало жутко, и он чтобы оправиться, переменил разговор.

— Да, да, кстати… Мы еще не познакомились, — обратился он к молодому человеку, который с той минуты, как вошел не проронил ни слова и рассматривал с видимым изумлением роскошную и фантастическую обстановку кабинета.

— Подойдите сюда, молодой человек… Вот с матушкой вашей мы уговариваемся, как повыгоднее устроить вашу карьеру, а я еще ни слова не слыхал от вас как вам самим-то нравятся технические занятия…

— Я готов исполнить волю матушки… Каждый труд сам по себе честен и благороден… И по мне все равно, чем ни заниматься, только чтобы добыть ей кусок хлеба…

Проговорив эту фразу залпом, молодой человек покраснел и потупился. Варвара Григорьевна вскочила со стула и горячо поцеловала его в голову. Иван Иванович, при виде этой родственной сцены, иронически улыбнулся и снова обратился к Борщову.

— А скажите, молодой человек, учились вы где-нибудь, и чему? Кончили курс?

Борщов замялся и покраснел еще больше.

— В школах не был… У нас жил гувернер… Читать, писать и первую часть арифметики знаю… — проговорил он, стесняясь и потупясь.

— Только-то?

Молчание…

— Не много… — капитан прикусил ус. — Следовательно, — начал он, — докторально — вам надо будет брать параллельно, с обучением технике, приватные уроки по общим предметам… Так ли сударыня? — обратился он уже к Варваре Григорьевне.

— Как хотите, что хотите, то и делайте.

— Но ведь это потребует дополнительных расходов.

— Мы решились на все жертвы… — произнесла она, как-то глухо… — говорите… Бога ради, говорите, что нужно, я ни перед чем не состою… себя заложу… только выучите

— Выучим!.. — отрезал капитан… — только стоить это будет дорого… даром наука не дается, да и время упущено.

— Упущено… сама знаю, упущено… — прошептала вдова.

— Ну, а позвольте поинтересоваться, сударыня, сколько вы примерно ассигновали употребить на это дело.

— Я, право, не знаю, ваше дело назначить.

— Назначить… гм!.. назначить… Но для этого нужно сначала подробно условиться… И так, вы желаете, чтобы ваш сын под моим руководством изучил электротехнику?.. Так-с?..

Вдова кивнула головой в знак согласия…

— И гальванопластику?

— Конечно.

— И металлографию? И бронзирование? И никелирование, и серебрение, и золочение, и фотометаллографию? И фоторельефографию? И цинкографию… И вообще все науки, необходимые ученому технику.

При каждом новом названии вдова наклоняла голову и говорила «так, так», а капитан писал карандашом новую строчку и ставил против не фантастическую цифру.

— Итого десять предметов! — торжественно закончил он и подвел итог…

— По пятидесяти рублей за предмет, надеюсь будет не убыточно ни вам ни мне… По этой цене я могу иметь сколько угодно учеников… и только снисходя к вашему положению…

— Извольте… я согласна… — вдруг с твердой решимостью произнесла Варвара Григорьевна…

— Позвольте, сударыня, еще не все, а уроки по общим предметам?.. — Заговорил Цукато, заметив из слов вдовы, что он запросил слишком мало.

— А сколько составит?..

— Гм?!.. По четыре часа в неделю… полтора рубля в час — 6 рублей… в месяц… 24 рубля… да, так именно, — вычисляя и соображая, — говорил Иван Иванович, — в 6 месяцев ровно 150 рублей… Согласитесь сами, что с четырьмя правилами арифметики нельзя приступать к электротехнике, или фото-электро-механике.

Капитан знал, с кем говорит, и врал не стесняясь.

— Что же, куда ни шло!.. Как ты думаешь, Андрюша? — обратилась Варвара Григорьевна к сыну, — который стоял поодаль, и, словно пораженный каким-либо сверхъестественным видением, не сводил глаз от двери во внутренние апартаменты, плотно завешенные спущенными драпировками.

Дело в том, что в ту минуту, когда вдова и капитан были заняты серьезным деловым разговором, драпировка чуть распахнулась, и на пороге показалась женщина такой дивной, ослепительной красоты, что молодой человек, всю юность пробывший в глуши провинции, был просто поражен и уничтожен… Чудное видение исчезло так же тихо и беззвучно, как и появилось, а молодой человек все еще находился под её чарующим впечатлением.

— Что же, Андрюша, решаться, что ли? — повторила вопрос Варвара Григорьевна.

Молодой человек вздрогнул.

— Ваша воля, матушка… Я согласен!..

— Вот и прекрасно… Значит, по рукам? — весело проговорил капитан.

— Видно, так Богу угодно, что же, я согласна; я могу еще перебиться год — полтора… А там, авось, и он кормить меня будет… не правда ли?!

— О, конечно, конечно… за местами задержки не будет, — успокаивал ее Иван Иванович… — И так, по рукам?..

— По рукам… — вдова протянула руку и Иван Иванович крепко ее потряс.

— Посмотрите, какого мы из него за год техника сделаем.

— В год?.. вы говорили — полгода?..

— О, да, да, конечно, все зависит от способностей и прилежания, — поправился капитан.

— Слышишь, Андрюша, учись, старайся…

Молодой человек ничего не отвечал, он украдкой поглядывал на дверь, за которой скрылось чудное видение.

Варвара Григорьевна встала, чтобы проститься, но капитан удержал ее.

— Извините, многоуважаемая Варвара Григорьевна, так кажется, — начал он, — вот, видите… вакансий у меня теперь всего одна, а желающих учиться много… Так, я… извините, хотя и вполне доверяю вам, но все-таки следовало бы… получить задаточек… впрочем, я напишу расписочку, — дополнил он еще слаще.

Варвара Григорьевна инстинктивно опустила руку к карману, в котором были зашиты деньги… что-то кольнуло под сердцем.

— Сколько? — тихо спросила она.

— Обыкновенно, дают половину, — отчеканил Цукато, — но с вас, извольте, я возьму двести рублей, остальные: половину после начала занятий, а другую через три месяца. Впрочем, я не принуждаю, как угодно, мне учеников не искать стать, — ухмыльнулся он, видя, что вдова колеблется…

— Есть ли у вас ножичек или ножницы… знаете, в дороге спокойнее, когда карман зашит, — говорила Варвара Григорьевна, решившаяся идти до конца.

Цукато подал просимое, и через минуту две радужные бумажки лежали пред ним на письменном столе… Он взглянул на них искоса, и потом, словно не обращая на них никакого внимания, оставил их лежать на том же месте, написал расписку и пошел проводить посетителей.

Когда он вернулся в кабинет, у письменного стола стояла красавица, так поразившая Борщова. Роскошный пеньюар ловко обхватывал её чудный стан. Она держала в руках только что полученные Цукато бумажки.

— Браво, браво, мой коханый! Мне на бархатное платье добыл, браво! Браво!

— Юзя… ради Бога! Ради Бога, оставь деньги, они мне необходимы, — умолял капитан.

— Опять на опыты!.. Не дам, не дам… мне нужнее, нужнее, — говорила красавица, вертясь по комнате с бумажками в руках…

— Что же я буду делать… Чтобы учить этих болванов, мне нужны материалы, нужны машины…

— Не говори вздор… Твои глупые москали верят в тебя, как в Бога, показывай им фокусы, морочь, все сойдет, а денег я не отдам, не отдам… Ты их не возьмешь от своей маленькой Юзи, — и она, вдруг превратившись в ласковую кошечку, подкралась к нему и обняв за шею, поцеловала в губы.

Деньги остались у Юзи.

Прежде чем продолжать нам рассказ, вернемся несколько назад, и поищем в прошлом капитана Цукато данные, по которым можно было бы определить последующие развитие этого представителя крокодилов, хотя еще не самой опасной породы.

Лет двадцать тому назад, в Тихвине, уездном городе Новгородской губернии, происходила следующая сцена…

В довольно прилично обставленной квартире поручика квартировавшего там полка, Василия Егоровича Перекладина, на покрытом белой скатертью обеденном столе, в зале, стоял, обитый темным глазетом, гроб. Кругом гроба высились в высоких церковных подсвечниках восковые свечи. В комнате пахло ладаном. Зеркала были завешены, а шторы спущены. Неясный полусвет царил в комнате, и производил на каждого входящего тяжелое, подавляющее впечатление… Чувствовалось присутствие смерти… Но что могло больше всего изумить каждого, это то обстоятельство, что гроб был пуст, в нем не было покойника, да и во всей квартире, кроме двух мужчин, сидящих за чайным столиком, в столовой, ни живых, ни мертвых представителей человеческой породы не оказывалось.

Один из распивавших чай был одет, как на бал, в мундире, эполетах и новых штиблетах, другой же, облеченный в темно-зеленый, восточный халат и туфли, очевидно, был у себя дома, и действительно, это был хозяин квартиры Василий Егорович Перекладин, более известный в полку под кличкой «Васеньки», враль и балагур первой руки.

Офицер в мундире был его ротный командир штабс-капитан Цукато, живший с ним на одной квартире.

— Декорации готовы, роль выучена, — говорил Цукато, прихлебывая чай с ромом. — Одно сомнительно, поедут ли статисты по приглашению?

— Не тужи, брат, тотчас явятся. Особенно твой мерзавец Шельмензон… Он просто умрет с горя, когда узнает о твоей смерти…

— Ха, ха, ха! — покатывался Цукато. — Этому мерзавцу больше пяти копеек не давай, не стоит.

— Уж меня не учи, — улыбаясь, промолвил Перекладин.

— Да, да, давай-ка подочтем, сколько долгов, чтобы не пропустить какого. Список у тебя?

— Вот он… давай считать!

— Давай. Шельмензону 3.000 рублей, клади на счетах.

Косточки щелкнули.

— Вараксину 1.500, с процентами 1.700… Положил?

— Положил.

— Гребешкову 1.600, Инокову 2.200, портному 800, Шлемке Гринбергу… ха, ха, ха… 1.500… дал 300, в полторы вексель… этому пяточек… ха, ха, ха!.. Положил?

— Положил.

— Сколько?

— 10.000… Цифра!.. — многозначительно проговорил Перекладин.

— Да… да-а!.. Всем писал?

— Всем… вчера и сегодня…

— А сколько наличных остается… на уплату?

— 510 рублей, — пересчитав пачку, ответил поручик.

— Как 510, было 560?

— Вот все счеты… Гроб 35 рублей, свечи и церковь 8, священнику 5 рублей, марки, извозчик, посланному с письмами.

— Так, так, верно, верно… В тебе ли мне сомневаться… Знаешь что, Васенька, если нам удастся, тогда всю жизнь, до гробовой доски располагай мной, я твой неоплатный должник… А то съели меня эти проклятые кредиторы, словно черви могильные, заживо съели!..

Раздавшийся в это время в прихожей робкий звонок прервал беседу приятелей. Они быстро оба кинулись в зал. Цукато с ловкостью, которой позавидовал бы любой гимнаст, вспрыгнул на стол, и быстро лег в гроб, сложил руки на груди, и закрыл глаза. Губы его мгновенно приняли мертвенно-спокойное выражение, ни один мускул его не дрожал… Перекладин бережно укрыл его покровом, и закрыл лицо кисеей… осмотрел, все ли в порядке, и затем уже пошел отворить посетителю.

В прихожей, торопливо сбросив пальто, пред Перекладиным предстал маленький человечек, с еврейского типа лицом, и с нервной суетливостью поздоровавшись с хозяином, тревожно проговорил.

— Вы, господин поручик, напугали меня своей запиской, что случилось?.. Бога ради говорите, что случилось?

Вместо ответа Перекладин приотворил дверь в зал и указал пальцем на гроб.

— Умер?.. Вей мир, кто умер?..

— Иван Иванович приказал долго жить.

— Что вы говорите… Иван Иванович, господин Цукатов… Вей мир!.. Не может быть… Он в воскресенье еще занял 300 карбованцев.

— Посмотрите…

Перекладин пошел в зал. Шелмензон (это был он), за ним.

Увидев сквозь кисею знакомые черты своего должника, Шельмензон побледнел… и совсем растерялся. Схватив за руку Перекладин, он прошептал:

— А как же мой долг… а мои пенензы[деньги (воровской жаргон)]?

— Тю, тю! Пропали…

— Как пропали… А движимость… а капитал? Ай вей мир… Мои денежки?

— Пойдемте отсюда, здесь, при покойнике так говорить не следует, пойдемте, — успокаивал его Перекладин, взяв под руку и уводя в кабинет…

— Ай вей мир… Вей мир! — на все лады повторял еврей… — Я к самому господину генералу от дивизии пойду, я жаловаться буду…

— Какой же суд над покойником!..

— У него есть недвижимость… я буду требовать… и найду…

— Да вы успокойтесь… Квартира моя по контракту, у нотариуса, жил он вот в той комнате, после него остались: один мундир старый, новый на нем.

— А зачем вы новый надели, зачем новый?! Я буду жаловаться!

— Кому угодно. — Перекладин улыбнулся. Цукато лежа в гробу и слыша разговор, едва удерживался от смеху…

— Да вот еще три чубука, пять рубашек, шестая на нем, сабля, кобура от револьвера, туфли, — пересчитывал недвижимость Цукато его наперсник.

— Нет, нет… Я буду жаловаться!! — Раздавшийся в это время звонок, заставил Перекладина идти отворять двери.

— Что случилось? Что случилось? — быстро спрашивал высокий, красноносый мужчина, по образу похожий на купца прасола [Оптовый скупщик в деревнях мяса, рыбы, скота и сельскохозяйственного сырья для перепродажи. (уст.)]… Это был кредитор Вараксин.

Как и Шельмензону, Перекладин ничего не ответил, но только приотворил дверь и показал на гроб… Прибывший остолбенел и открыл рот от изумления… но привычка взяла свое, он медленно перекрестился.

— Когда?.. — тихо спросил он…

— Вчера вечером… Вдруг сделалось дурно, через час готов… Доктор Самохвалов говорит удар!..

Гость и хозяин прошли через зал, и проходя мимо гроба, посетитель не преминул вторично перекреститься и поклониться покойнику. Они прошли в кабинет, где уже сидел Шельмензон.

Начался разговор, как, каким образом получить уплату по векселям, превращенным за смертью должника, в ничего не стоящие бумажки. Звонок раздавался за звонком. Один за другим являлись кредиторы, с каждым проделывалась та же пантомина [пантомима (уст.)], как с Шельмензоном и Вараксиным, все проходили через зал, всматривались в покойника и совсем ошеломленные являлись в кабинет. Не прошло и часа со времени прибытия Шельмензона, как все были в сборе.

Каждый по-своему выражал свое сожаление об утрате, один проклинал покойного, другой ругался, сжав кулаки, третий называя сам себя дураком, с отчаянием сидел, склонив голову на руки. Вдруг, среди общей тишины, последовавшей за общим возбуждением, раздался голос Перекладина.

— Господа, — говорил он, — вы все собрались сюда для того, чтобы найти какой-либо способ выручить хоть часть своих денег, — я, один только я состоял не кредитором, а должником дорогого товарища, царство ему небесное!..

При этих словах лица у всех прояснились, каждый почувствовал хоть слабую надежду получить частицу капитала.

— Да, господа, бывали и у Ивана Ивановича более счастливые дни… он тогда был готов, делиться последним, и я несколько раз пользовался его услугами. Сколько я ему должен… не знаю, не помню — понимаете, между товарищами…

— Значит, вы нам уплотите?.. — вмешался Шельмензон.

— Вовсе не значит господин Шельмензон… Я только говорю, что мне тяжело у себя в квартире слышать проклятия и упреки, относящиеся к человеку, которого я глубоко любил и который много раз делал мне одолжения. Я не настолько богат, чтобы уплатить все его долги, но я готов был отдать все, что у меня есть, чтобы избавить память покойного товарища от оскорблений!..

— Браво, молодой человек, это честно, это очень честно, это по-военному! — воскликнул отставной интендантский протоколист Гребешков, считавший себя почему-то военным…

— Да! Да! Это очень благородно!.. Благородно!.. — заговорило несколько голосов…

— Но сколько же заплатить, — опять вмешался Шельмензон.

— Вам лично ничего! Всем вместе все, что у меня найдется… — отрезал Перекладин, уже заметивший, что его предложение встречает сочувствие.

— Не перебивайте, господин Шельмензон! Не перебивайте! — зашумели другие кредиторы.

— Хорошо господа, сочтемте сначала, сколько всего должен мой бедный Ваня?

Начали считать, оказалась уже известная цифра 10.600 рублей. Как ни спорил Шельмензон, но побоявшись окончательно рассердить Перекладина, тоже согласился слить свою сумму с общим итогом. Тогда Перекладин медленно открыл стол, достал бумажник и еще медленней стал считать деньги… Оказалось 510 рублей. Отложив обратно 10 рублей в бумажник, он кинул 500 рублей на стол…

— Вот, господа, я держу слово… все деньги, пятьсот рублей я готов отдать, чтобы выкупить честь товарища…

— Все молчали… Ничтожность суммы всех опечалила.

— Да ведь это ж выйдет по пятачку за рубль! — воскликнул Шельмензон, — я протестую…

— Очень — рад, — резко возразил Перекладин и взял пачку в руки, Шельмензон хотел ее вырвать…

— Нет, брат, атанде [От фр. attendez — подождите (устар.) — возражение, требование остановиться]… не из таковских… — проговорил поручик и стал укладывать деньги обратно… — желаю вам господа, получить за ваши векселя больше.

— Извольте… я согласен, — вдруг словно выпалил Вараксин… — все равно, что в печке сжечь вексель… пожалуйте деньги… — Он достал вексель…

— И я согласен! И я! И я! — заговорили все кредиторы, и Перекладин, убедившись, что все согласны, стал отбирать векселя, и уплачивать за рубль по пятачку… Шельмензон, получая деньги, сделал такой уморительный жест отчаянья, что все присутствующие улыбнулись… За несколько минут операция была кончена, деньги выданы, векселя получены и тут же сожжены в топившемся камине.

— А теперь, господа, позвольте предложить по рюмочке водки, помянуть покойника… — заговорил Перекладин, открывая буфет и показывая целую батарею бутылок.

— Что же, с горя не мешает! — заговорили голоса, — выпьемте по маленькой!..

— Так уж и меня не обнесите! — вдруг загремел голос штабс-капитана, который с улыбкой на губах стоял в дверях кабинета… При виде восставшего из мертвых покойника раздался общий, нечеловеческий крик ужаса и испуга, некоторые попадали без чувств, а Иван Иванович, словно не замечая переполоха, подошел к буфету, налил себе большую рюмку очищенной и подвал вверх.

— За ваше здоровье, господа! — рявкнул он во весь голос и опрокинул рюмку в горло…

Описать, что произошло после этой сцены, трудно, пусть каждый представит по-своему, но дело дошло до полиции, был найден гроб, и прочее. Форменного суда не было, но оба приятеля угодили с теми же чинами на Кавказ. Но приключения Цукато тем не кончились… Под тропическим солнцем Кавказа, началось его полное превращение в крокодила…

Прошло два года. Отличившись, если не храбростью, то отчаянной дерзостью в делах с горцами, штабс-капитан Цукато получил эскадрон, и у него субалтерн-офицером [Младший офицер роты, эскадрона, батареи в русской дореволюционной армии] состоял все тот же неизменный друг — товарищ Перекладин.

Усмирение восточного Кавказа было только что окончено, но часто еще вспышки недовольства в рассеянных горских племенах заставляли русское правительство прибегать к силе оружия.

Цукато со своим эскадроном стоял в ущельях восточного Кавказа, и славился, у только что недавно покоренного населения, как богатырь и головорез.

Во время одной из экспедиций усмирения, он ворвался во главе своего отряда в аул Кара-Сарай, и выжег его дотла… Никто и ничего не пощадили… женщины, старики и дети убиты, девушки… да что и говорить о них… Война всегда имеет свою обратную сторону.

Возвратившись на пепелище своего аула, мужчины Кара-Сарая пришли в такой ужас и негодование, при виде зверств, учиненных русскими, что стали допытываться, кто ими командовал. Узнав, что это был Цукато, они поклялись на Коране и на шашках изрубить его в куски, живого или мертвого, а если горец даст клятву — он ее держит!

Недалеко от стоянки эскадрона Цукато, всего верстах в пятнадцати-двадцати проживал богатый грузинский князь Андремелек. Богат он был баснословно, но лучшим украшением его дворца была (как очень часто описывали в романах) его красавица дочь Тамара.

За красавицей увивались местные князьки и богатыри, но она увидала как-то Цукато, и пленилась его мужественной фигурой и прямым, резким разговором.

Однажды, накануне дня, в который должен был, во дворце князя Андремелека, справляться какой-то семейный праздник, к Ивану Ивановичу, крадучись, явился мирный черкес и за горсть полуимпериалов продал тайну, что абреки Кара-Сарая, зная, что Цукато должен будет ехать ночью по ущелью Копеек-Даг, решили сделать на него засаду, и убить его на обратном пути с праздника.

Пообещав мирному татарину вдвое, если известие справедливо, Иван Иванович принялся размышлять о своем положении.

Не ехать на бал было немыслимо, трусость на Кавказе не прощают, ехать значило подвергать свою жизнь смертельной опасности, так как, по словам татарина, в засаде должны были участвовать больше двадцати отборных абреков, как известно хороших стрелков… Но Иван Иванович, целью жизни которого было теперь во чтобы то ни стало покорить сердце горской красавицы-богачихи, решился на крайний риск, но принял свои предосторожности.

Долго обсуждал он со своим субалтерном план действий, и, наконец, решил, что взвод, под командой поручика Перекладина, выедет вечером, на проездку, и как бы случайно, часам к десяти, когда уже совсем стемнеет, будет, словно ненароком, у Копеек-Датского ущелья. Перекладину внушено, броситься в атаку, при первом выстреле.

Ровно в полдень, прифрантившись, как только возможно, Иван Иванович выехал на праздник к князю Андремелеку, на прекрасном белом карабахе [Старинная порода горных верховыхлошадей, выведенная на территории НагорногоКарабаха]. За ним следовал только один вестовой. Слух об этом отъезде с быстротой телеграфа распространился из аула в аул между горцами. Цукато никто не любил, и многие, зная о заговоре, только потирали руки да улыбались в густые бороды.

Как ни в чем не бывало, провел весь день штабс-ротмистр у ног красавицы, прихлопывал, как и все присутствующие, когда она танцевала лезгинку, сам отплясывал казачка, что не мешало ему опытным взглядом замечать, что кружок молодых людей, собравшийся во дворце князя, редеет, что многие из самых лихих абреков исчезали куда-то. Не было сомнения, они отправлялись на облаву.

Казалось, и красавица Тамара, если не знала о заговоре, то подозревала что-то недоброе, и когда Иван Иванович, не устававший говорить ей весь день любезности, начал в десятом часу собираться в обратный путь, она начала его упрашивать остаться у них переночевать. Старый князь повторил ту же просьбу, но в голосе его слышалась, помимо его воли, ирония. Он очень невзлюбил этого русского, который осмеливается иметь виды на его дочь. Иван Иванович был опять поставлен между двух огней, перспектива нападения, схватки вовсе не улыбалась ему, но мелькнувшая в эту минуту счастливая мысль заставила его прекратить все колебания.

— Я не ребенок, и не боюсь ни чертей, ни живых людей, князь, — ответил он отцу Тамары, — а если что случится, при мне шашка.

— А все-таки я бы посоветовал вам лучше остаться у нас на ночь. В крае не спокойно, на днях мои молодцы встретили шайку из шести мюридов [Здесь мюрид — простой мусульманин], лучше переночуйте… Никто из нас не сомневается в вашей храбрости, зачем же рисковать, — прибавил князь Андремелек.

— Риск благородное дело, князь, а против шести человек у меня шесть выстрелов в револьвере, — не без пафоса проговорил Цукато и вскочил в седло…

— Помните, господин офицер, я вас предупреждал, чтобы мне не быть в ответе.

— Кто же усомнится в вашей верности, князь, — тон в тон ответил Цукато и дал шпоры коню.

Через полчаса, вместе с вестовым, добрались они до начала ущелья. Было темно, как в могиле… Кремнистый путь едва виднелся, пролегая у самой скалы, покрытой густыми кустарниками — самое разбойничье место. Не говоря ни слова, Цукато осадил коня и спрыгнул с седла, вестовой последовал его примеру.

— Держи крепче свою лошадь за повод, — приказал офицер вестовому, и, выпустив поводья своего горячего карабаха, огрел его плеткой по крутым бокам. Лошадь дала страшную лансаду [Крутой и высокий прыжок верховой лошади] и стрелой помчалась к дому через ущелье.

Несколько минут был слышен звонкий топот её копыт, вдруг раздался дружный, страшный залп. Топот прекратился, послышалось падение чего-то тяжелого по камням на глубину ущелья, и почти в ту же секунду раздались дикие крики.

— Вур! Вур! И горские ругательства… Сидевшая в засаде толпа абреков, свалив залпом лошадь, думала, что всадник убит или ранен, и бросилась доканчивать его шашками и кинжалами.

Находившийся поблизости взвод, под командой Перекладина быстро выстроился, и согласно команде, бросился в атаку.

Произошла схватка. Двое драгун были ранены, но зато восемь горцев убито, а семеро взяты в плен и связаны.

Тем временем штабс-капитан, сев на лошадь своего вестового, потихоньку подъехал к месту побоища.

Выслушав от субалтерна рапорт, по форме, словно, ничего не зная и не понимая, Цукато обратился к вахмистру!

— Это что?.. — спросил он, указывая на связанных пленных.

— Пленные, ваше благородие! — отрапортовал усач.

— Кто приказал брать пленных?.. Могут быть убитые, но не пленные!.. Головы долой! — скомандовал он так повелительно, что через несколько секунд к восьми трупам прибавилось еще семь, а поутру, вокруг палатки эскадронного командира, воткнутые на высоких копьях, торчали головы абреков.

Дело получило огласку, назначено было следствие и по конфирмации суда, Цукато был лишен орденов «За храбрость» «за самоуправство и жестокость», как сказано в резолюции суда.

Но сердце красавицы загадка… Удаль Цукато произвела свое потрясающее действие. Дочь князя Андремелека влюбилась в него по уши, и не дальше, как через три месяца вышла за него замуж, несмотря на энергическое сопротивление отца.

Старик грозил ей всякими несчастиями, предсказывал ужасную будущность, но все напрасно, княжна Тамара стояла на своем, и старик должен был согласиться. К несчастию он был прав.

Брак штабс-капитана Цукато с княжной Тамарой совпал с финалом суда над ним по поводу кровавой расправы с горцами, за нападение при Копеек-Даге. Оставаться на службе после подобного приговора было невозможно, и Иван Иванович вместе с женой и своим бессменным другом-товарищем Перекладиным уехал в Петербург, где сначала причислились куда-то, а затем оба вышли в отставку, Цукато в чине капитана, а Перекладин — поручика.

Первое время пребывания в Петербурге были самыми блестящими годами жизни Ивана Ивановича. Красота и семейные связи молодой жены открыли ему доступ во многие дома, а её богатое приданое, позволяло жить даже с некоторой роскошью.

Но капитан, выпив сладкого, захотел отведать и сладчайшего, и вот, тут-то началась та необузданная скачка за наслаждениями, в самом разгаре которой Цукато начал замечать, что у жениных сундуков есть дно, и что продолжать с таким же азартом проживать деньги немыслимо.

Но стремление по наклонной плоскости к разорению было неудержимо — надо было во что бы то ни стало добывать новые и новые суммы для уплаты по счетам и без счетов. Жадные и разлакомившиеся француженки, до которых капитан вдруг оказался большим охотником, не давали ни минуты покоя… Пошли в ход векселя, без бланка и с бланком жены, закладные на недвижимость, перезакладные, запродажные — словом, весь арсенал крючкотворственного лихоимства и ростовщичества, но и этого экстраординарного средства хватило только на несколько недель… Наконец, и оно иссякло, кредиторы и француженки делались все назойливее, все смелее, надо было придумать какое-либо новое средство.

Иван Иванович нашел его!..

— Мне нужно денег… Мы в долгах по уши, — обратился он одним прекрасным утром к жене…

— Что же, Ваня, я могу тут сделать?.. Я все тебе отдала, — отвечала покорно молодая женщина. — Вот разве, на, возьми сережки… заложить, можно…

— Наплевать мне на ваши сережки, мне денег нужно… Понимаете, много денег нужно…

— Но откуда же я их возьму?.. Как тебе, Ваня, не стыдно так говорить!..

Она заплакала.

— Попреки!.. Этого только недоставало… «Откуда я их возьму, откуда я их возьму?» — передразнил он ее. — Отцу напиши… пришлет… богат…

— Он уже итак присылал… сколько раз…

— А тебе жаль его денег, что ли… Умно…

— Он в последнем письме прямо пишет, что больше присылать не будет!

— Вот как?! Ну, мы еще увидим!.. Раскошелится! Напиши по нежней… попроси…

— И пробовать не стоит… Что он раз сказал, то свято… Не пришлет!..

— Напиши, что ты больна, что доктора советуют ехать заграницу, что деньги нужны!.. Необходимы… Будто ты не знаешь, как писать в таких случаях!..

Молодая женщина смотрела на мужа, широко раскрыв глаза. Она слышала от него в первый раз фразу, которая сразу подорвала у неё всякое доверие к нему.

— Лгать?.. Ты мне предлагаешь лгать, — с каким-то странным выражением произнесла она наконец. — Нет, Иван Иванович, помните, что я по рожденью княжна Андремелек, и что в нашей семье нет привычки лгать в лицо отцу.

С этими словами Тамара встала и, смерив мужа холодным, презрительным взглядом, вышла из комнаты.

Подобный же разговор повторялся еще несколько раз, и, наконец, взбешенный капитан потерял всякое самообладание и поднял руку на жену. Против всякого ожидания, взрыва отчаяния и негодования не последовало, в молодой красавице проснулась забитая, загнанная женщина востока… Письмо было написано! Письмо, говорящее об отчаянной болезни, о бесконечной любви и доброте мужа, о необходимости немедленной поездки за границу.

Старик отец, никогда и никуда не выезжавший с Кавказа, перепугался не на шутку, и пересилив свою врожденную скупость, выслал дочери сразу такую сумму, которая могла вполне оплатить хотя бы двухлетнее пребывание заграницей, но этих пятнадцати тысяч Ивану Ивановичу хватило всего на три месяца… Модные рестораны и француженки стоят дорого!

Приходилось придумать новое средство залезть в карман тестя.

Иван Иванович, когда женился, не очень-то заботился о приданом, он знал, что княжна Тамара единственная дочь, и что имея ее в руках, он может высасывать сколько угодно денег из старого князя, которого считали в нескольких миллионах. На этот раз он решился, на правильную осаду.

Жену свою он не любил, она была ему нужна только как средство наживы, совести он не признавал, стыда и публичного скандала не боялся, не мудрено, что с таким отрицательным арсеналом осадных орудий он не затруднялся в выборе средств и открыл кампанию немедленно.

Для приведения в исполнение задуманного плана, был необходим верный и неизменный помощник. Перекладин, как нельзя лучше, подходил для этой роли. Друзья условились, облава началась.

Давно уже Тамара Михайловна, так звали жену Ивана Ивановича, начала замечать, что Перекладин старался всеми силами оказать ей при всяком удобном случае внимание. Он провожал ее из гостей домой, когда бывало Иван Иванович, увлеченный затянувшейся пулькой в винт, засиживался до утра, сопровождал ее и на концерты, и на балы, словом, играл при ней роль адъютанта. Надо сказать, что Перекладин был очень нехорош собой, и в голову красавицы не могло прийти, чтобы он мог иметь на нее какие-либо виды. Она бывала с ним весела, шутлива, откровенна даже, и бывало, особенно в первое время после брака, вспоминая в Петербурге про горы и долины своей родины, только перед ним да перед мужем рисковала плясать лезгинку, которую недурно на гитаре аккомпанировал Перекладин.

В последнее время, замечая охлаждение мужа, она стала выказывать больше холодности и его задушевному приятелю, считая его злым гением, увлекающим мужа на кутежи и попойки… Она даже решилась ему высказать это однажды, и притом довольно резко… Вышла сцена. Мужа не было дома. Вернувшись, он принял сторону приятеля, и что всего оскорбительнее для жены, назвал эту сцену «ссорой влюбленных», и со своей стороны разыграл жене целую большую сцену ревности.

Жена не вгляделась хорошенько в лицо мужа, не вслушалась даже в интонацию его голоса, она видела, что он ревнует — значит любит еще, и этого было довольно, чтобы со своей стороны, со следующего же дня, начать кокетничать с Перекладиным, думая хотя этим средством возбудить любовь мужа, которого все еще любила, не смотря на его жестокое обращение с собой. У женщин иногда бывают странные вкусы.

Муж видел прекрасно всю эту маленькую комедию и торжествовал. Она сама играла в его руку и только ускоряла роковую развязку.

Сделав жене еще две три сцены ревности, из них одну даже при свидетелях, капитан вдруг словно стих и стушевался.

Наступили святки. Жена была со знакомыми в театре, муж по обыкновению у мадмуазель Нинич, рыжекудрой француженки, пользовавшейся в это время особым расположением капитана… Перекладин был днем у капитана, обедал и вышел от них раньше мужа, и затем, когда ни мужа ни жены не было дома, никем не замеченный, скользнул по лестнице, отпер дверь, ведущую прямо из кабинета капитана на площадку лестницы, ключом, который ему передал Иван Иванович утром, и пробравшись, как тень, через кабинет, юркнул в неосвещенную спальню жены и устроил себе из белья очень быстро довольно удобное ложе под кроватью.

Скоро раздался звонок, Тамара Михайловна вернулась из театра, быстро разделась, отпустила горничную и легла. Перекладин не подавал признаков жизни, он сколько мог сдерживал дыхание, чтобы не возбудить ни малейших подозрений красавицы.

Дыхание её сделалось ровнее, она заснула, даже и не подозревая о готовящейся ей сцене…

Прошло около часа. Перекладин начинал уже терять терпение. Вдруг в комнате мужа раздались крики и проклятия Ивана Ивановича, очевидно только что вернувшегося.

— Где жена?! Подавайте мне жену?! — кричал он, топая ногами.

Молодая женщина, привыкшая к подобным сценам, когда муж возвращался бывало домой навеселе, проснулась, инстинктивно вскочила с постели и заперла дверь на замок, чтобы оградить себя от появления мужа, которого в пьяном виде очень трусила.

— Где моя жена! Подавайте ее сюда?! — продолжал бушевать в кабинете Иван Иванович… Затем следовал сильный натиск на дверь, но дверь была заперта и тогда крики его удвоились.

— А, понимаю, — ревел он: — жена заперлась с любовником!! Я ее убью! Убью!.. Пошлите за дворниками, за полицией!

Несчастная слышала, как хлопали двери, как перепуганная прислуга бегала исполнять приказания расходившегося хозяина, и через несколько минут в кабинете раздались еще несколько незнакомых голосов, очевидно блюстители благочиния и благонравия явились по приглашению.

— Господа, — обратился тогда к ним капитан, — я давно уже подозревал жену в измене, сегодня я убедился в ней… Я вернулся из гостей раньше обыкновенного, и слышал шорох у неё в спальне, дверь туда заперта на ключ, я утверждаю, что она там не одна… с ней любовник…

Каждое слово, словно удар молота, поражало молодую женщину, которая дрожала как в лихорадке и до того растерялась, что не знала, что предпринять… она закрыла голову подушками и завернулась еще плотнее в одеяло…

— Господа, — опять обратился капитан к полицейским: — я прошу вас составить акт, и по моей просьбе сломать эту запертую дверь… я утверждаю, что за нею совершено преступление…

Полицейский подошел, посмотрел на дверь, и негромко постучал в нее.

— Сударыня, — заговорил он внушительным тоном: — потрудитесь отворить…

Ответа не последовало…

— Сударыня, не заставляйте прибегать к крутым мерам, — продолжал он, и постучал еще громче…

Ответа не было, только из спальни слышались судорожные рыдания…

— Слышите, они там! Они там!.. ломайте дверь, ради Бога, он убьет ее! Убьет ее! — кричал Цукато, бегая по кабинету, как всем казалось, в сильнейшем волнении.

Не получив ответа на третье приглашение отворить дверь, полицейский кликнул городового и, подналегши вдвоем на дверь, они заставили ее отвориться…

— А! Вот она где! — гремел Иван Иванович, бросаясь в спальню и схватывая обезумевшую от страху жену за руку… — а он где, он где?!?

Тамара истерически рыдала, не понимая, чего хотят от неё и муж, и все эти чужие люди с наглым любопытством столпившиеся у дверей…

— Где он? Где любовник! — дергая ее за руку, кричал муж… — А, ты не хочешь говорить, отсюда другого выхода нет… он здесь… здесь! Давайте искать… Давайте искать!! — и в сопровождении полицейских и прислуги, он начал обыскивать комнату.

Разумеется, Перекладин был скоро найден и вытащен из-под кровати… Увидав его, Иван Иванович с таким мастерством разыграл сцену ревности, что в натуральности ему бы позавидовал сам Василий Васильевич Самойлов [Русский актёр. Принадлежал к знаменитой актерской семье Самойловых]… Он осыпал своего бывшего друга самыми позорными эпитетами, грозил убить, вызывал на дуэль, и в конце концов потребовал протокола…

— Развод! Один развод только может смыть пятно позора, нанесенное мне вами… — с трагическим жестом обратился он к жене, которая, странное дело, с появлением Перекладина из-под кровати стала гораздо спокойнее…

— Протокол, протокол! — кричал Иван Иванович, — я завтра же подаю просьбу о разводе! В синод! В синод!..

Полицейский сел к письменному столу и стал писать протокол. Присутствующие глупо переглядывались и улыбались. Глупее всех было положение Перекладина, игравшего пассивную роль в этой возмутительной комедии…

Началось чтение протокола… Тамара Михайловна, укутанная теперь в пеньюар, принуждена была почти силой его выслушать… При каждом слове этого акта, которым узаконяется её незаслуженный позор, она нервно вздрагивала, глаза её сверкали сдержанным бешенством…

— Не угодно ли, сударыня, подписать протокол, — обратился к ней полицейский, после того как муж, твердым почерком, расписался под только что составленным актом…

Словно подброшенная невидимой силой вскочила красавица с мягкого кресла, на котором сидела, и нервно пошла к столу…

Проходя мимо мужа, который дал ей учтиво дорогу, жена дико взглянула ему в глаза.

— Подлец!! — произнесла она резко и отчетливо, и плюнула ему в лицо.

Телеграмма, которую получил на другой день происшествия старый князь Андремелек, от дочери, была, очевидно, самого грозного содержания, так как, недолго думая, он, на старости лет, никогда от роду не выезжавший из родного угла, собрался и через десять дней прибыл в Петербург.

Дочь встретила его на вокзале вся в слезах, целовала и орошала слезами его руки, каялась в своей невинности, и долго, долго, ехав до квартиры в карете, не могла и не решалась объяснить отцу, в чем дело. Все обстоятельства дела были против неё. Она сама подавала повод для ревности, муж несколько раз, при свидетелях, даже ей выговаривал и делал сцены, словом, надо было иметь особое, безграничное доверие к словам дочери, чтобы поверить ей на слово.

Старый князь, успокаивая дочь, говорил ей, что верит в её невинность, но в душе сомневался, и когда, наконец, приехал на квартиру, то самым подробным образом осмотрел место происшествия. Не было никакого сомнения, мужчина не мог попасть в комнату Тамары, без её согласия. Дверь из её спальни ведет в кабинет мужа, из кабинета есть выход на лестницу, запертый из кабинета, следовательно, вернувшись домой, и отпустив горничную, жена могла провести своего любовника, дожидавшегося на лестнице, прямо через кабинет, не давая никакого подозрения людям…

— А у кого был ключ от этой двери? — спросил он строго у дочери, показывая на дверь из кабинета на лестницу

— Всегда у мужа, он никогда не оставлял его дома…

— И у тебя не было другого ключа?.. — переспросил старый князь, всматриваясь в глаза дочери…

Та посмотрела на него с изумлением…

— Батюшка, — начала она, дрожащим от волнения и негодования голосом, — уж если ты меня подозреваешь, в ком же мне искать опору… и закрыв лицо руками, она вышла из комнаты и заперлась в спальне.

Иван Иванович, на другой же день после устроенного им скандала, переехал из своей квартиры и снял прекрасный номер в меблированных комнатах на углу Невского и Морской.

Призванный им для совещания адвокат Ословский, мастер по бракоразводным делам, выслушав все обстоятельства дела, и прочтя протокол, составленный полицией и свидетелями, покачал головой и прибавил, ухмыляясь.

— Для развода мало, а пугнуть можно!

— Я и сам это знаю, — хитро улыбаясь, отвечал капитан, — вот я и прошу вас приступить немедленно к делу. Пишите прошение погрознее и почувствительнее, а там мы посмотрим, мне развода совсем не надо.

Адвокат, хотя человек испытанный, и сам прошедший огонь, воду и медные трубы, взглянул на него с изумлением.

— Как вы изволили сказать, — развода не нужно…

— Совершенно верно… мне бы только пугнуть хорошенько.

— А разве они богаты? — улыбаясь, спросил брехач [Лгун, лжец], поняв, наконец, в чем дело.

— Не без того… разве я бы иначе женился…

— Пугнем… Отчего не пугнуть… на том стоим… а на какую сумму примерно пугать, — уже совершенно шутливым тоном острил бракоразводных дел мастер…

— Ну, дуй их горой — пугай на сто тысяч!

— Идет!

Перо заскрипело, строка за строкой грязнила бумагу и через час прошение было написано, подписано и отправлено в консисторию.

Уставший от долгой дороги, старый князь Андремелек, был к тому же крайне взволнован объяснением с дочерью, и хотя родное, хорошее чувство говорило и подсказывало ему, что она невинна, но искушенный опытом жизни, видя кругом себя такие частые примеры падения, князь не мог отогнать от себя злой мысли, что дочь его — тоже человек, с телом и кровью… что и она не безгрешна…

Робкий звонок прервал его размышления.

Через несколько секунд вошел лакей и доложил, что какой-то незнакомый господин желает видеть Тамару Михайловну Цукато… что, несмотря на объяснения, что она больна и не принимает, он настойчиво требует видеть ее по делу… Что у него под мышкой портфель, а в руках бумаги.

— Да кто он такой? — переспросил старик.

— Говорит по важному делу, а фамилии не сказывает.

— Ну, так зови сюда… Я приму…

Слуга ушел. Старый князь никак не мог сообразить, что это за человек, который смеет так назойливо врываться к нему в дом, к нему, от которого на Кавказе, трепещет целая область. Несчастный забывал, что он в Петербурге, а не в горах.

Вошел человечек маленький, невзрачный, в потертом виц-мундирчике, с бронзовыми пуговицами, с волосами, зачесанными наперед и с подбородком, когда-то бритым, но густо заросшим щетинистыми волосами.

— Имею честь рекомендоваться, с петербургской духовной консистории исправляющий должность протоколиста, коллежский регистратор Федор Тимофеев сын Неопалимский.

— Что же вам от меня угодно, милостивый государь? — заговорил грозно князь, приподнимаясь с места.

— К вашему сиятельству ничего-с, а к дочке вашего сиятельства, госпоже Цукато, Тамаре Михайловне, бумажка есть, наисекретнейшая, в собственные руки.

— Давай сюда! Какая бумага?

— Иначе, как по принадлежности, в собственные ручки, за должной распиской, выдать не могу.

— Бумагу! Тебе, говорят, бумагу? — сверкнув глазами, крикнул старик, выпрямившись во весь рост и наступая на струсившего приказного.

— Насилие, ваше сиятельство, по статье 142 устава строго воспрещается… Я человек маленький, ваше сиятельство, помилуйте!.. Чем же я виноват… наша должность…

— Какая бумага?.. Какая у тебя к моей дочери бумага, ни я, ни она никогда дел с судами не вели… Говори, какая бумага?

— Самая обыкновенная, разводная-с…

— Разводная? — бледнея, прошептал князь. — Давай ее сюда, давай ее сюда!..

— Видит Бог, не могу… По закону… Собственноручно…

Князь задумался, быстро расстегнул бешмет и достал бумажник. Две сторублевых бумажки мелькнули в его руке.

— Бумагу, дай мне бумагу, — говорил он шепотом.

Глаза у приказного заискрились. Он хотел что-то возражать, но инстинктивно рука его протянулась за сторублевыми, а другая также автоматически положила бумагу на стол. Старый князь быстро схватил ее и, кинувшись к окну, с замиранием сердца погрузился в чтение.

Это была копия с прошения капитана Цукато, поданного в консисторию. Наемный брехунец не пожалел красок для описания картины воображаемого преступления обвиняемой супруги, и старый князь с ужасом и омерзением читал эти строки, продиктованные алчностью и цинизмом. Губы его стиснулись в странную, горькую улыбку…

— Подлец! Подлец! — прошептал он, кончая чтение… — Я говорил ей, умолял, предсказывал… Подлец! Подлец!

— Ваше сиятельство, — вдруг прервал его тяжкое раздумье приказный… Позвольте попросит расписочку в получении и дозвольте откланяться…

— Слушай ты! Приказная крыса, — начал князь, не отвечая на просьбу чиновника… Говори мне сейчас, где живет этот подлец?! Где живет этот подлец?! Он тыкал пальцем на подпись под бумагой…

— В прошении, у заголовка прописано-с, ваше сиятельство.

— А, прописано, — князь снова пошел к окну и записал адрес… Хорошо… теперь вот тебе твоя бумага, и — он повернул приказного к двери лицом: — ступай вон!

Но, ваше сиятельство… моя обязанность… моя служба… не погубите…

— Приходи завтра… а теперь вон!.. И порывшись еще в бумажнике, князь швырнул чиновнику еще какую-то ассигнацию, тот схватил ее на лету, и мгновенно исчез.

Через девять минут старый князь ехал на извозчика по записанному адресу.

В меблированных комнатах, на углу Морской и Невского, было очень шумно и весело. Большинство обитателей, вернее обитательниц, составляли разные заезжие Альфонсивы, Эсмеральды, Амалии, а лучший номер занимала рыжекудрая француженка, третьестепенная артистка какого-то маленького кафешантана, которых расплодилось в Петербурге видимо-невидимо.

Дверь об дверь с ней помещался только что переехавший капитан Цукато, под благовидным предлогом покинувший квартиру и теперь приютившийся рядом со своей Дульцинеей.

Он занимал две комнаты, из которых вторая, поменьше, соединялась дверями с апартаментом француженки. В первой комнате была расставлена слишком даже роскошная для «шамбр-гарни» [От франц. chambres-garnies — меблированная гостиница] зеленая бархатная мебель. Несколько картин и портретов, а также масса изящных мелочей, вывезенных Цукато из своего кабинета, украшали стены, стол и этажерки его временной квартиры, и придавали ей довольно элегантный вид. На стене висели арматура из ружей, сабель и пистолетов, бархатный персидский ковер был разостлан под большим письменным столом и диваном, словом, Иван Иванович в несколько дней устроился, как говорится, на славу. Он вообще мастер был устраивать и отделывать квартиры, а тут приложил еще особое старание, и комната приняла вид настоящей бонбоньерки.

Облеченный в темно-красный бархатный халат, в ермолке, шитой золотом, подпоясанный чеканным турецким поясом, Иван Иванович имел очень красивый и даже величественный вид.

Он сидел, развалясь на качалке, и наслаждался ароматическим дымом сигары, а против него, на мягком, низеньком табурете, вся утопающая в волнах кружев, батиста и сборок роскошного пеньюара, помещалась красивая женщина, лет двадцати пяти — двадцати семи, с тем особым, бледно-розовым цветом лица, который составляет исключительную принадлежность рыжих. Слегка напудренная, с искусно подведенными бровями и подкрашенными губами, она была восхитительна в своем легком наряде. Длинные косы золотисто-рыжего цвета, которыми она особенно дорожила и гордилась, вырывались из-под удерживающего их большего черепахового гребня.

Француженка хохотала и болтала без умолку. Она была без ума от своего «chien-chien» [Cобачка (фр.)], и подбивала его на какую-то новую экскурсию, на этот вечер, куда-то туда, в Самарканд или Красный Кабачок [«Красный кабачок» — трактир, располагавшийся на 10-й версте Петергофской дороги, на берегу реки Красненькой. Несмотря на то, что кабачок находился за чертой города, он был широко известен среди петербургской публики, часто менял своих владельцев и не раз упоминался в литературе различными авторами. Просуществовал в неизменном виде до 1919 года].

Иван Иванович был в прекрасном настроении, вчера он получил вызов в консисторию и потому был уверен, что повестка вручена также и жене, а с другой стороны, он только что получил известие от дежурившего на вокзале посыльного, что старый князь Андремелек приехал, и что Тамара Михайловна встречала его на дебаркадере.

Он хорошо знал, что не знакомый с фискальной стороной бракоразводных процессов, старый князь, чтобы избежать неизбежного скандала, будет рад пойти на какую угодно сделку, и терпеливо стал ожидать засыла или письма.

— Иван Иванович, вас там спрашивает какой-то старик, не то армянин, не то черкес, — заговорила вдруг кривая Мавра, единственная прислуга меблированных комнат.

— Partez, c’est pere lui-meme [Уходите, это отец (фр.)], — шепотом проговорил Иван Иванович, обращаясь к француженке, и когда та, тихо и величаво, удалилась, поправил на себе халат и ермолку и добавил: — проси!

На пороге появился старый князь. Он был сумрачен и взволнован, черные глаза его из-под седых бровей бросали искры. Он молча дошел до середины комнаты, и не взял руки, которую протянул ему зять.

Цукато из предосторожности запер дверь на ключ.

— Ну-с, любезный тестюшка, — начал он, обращаясь к старику, который стоял посреди комнаты, — не ожидал я с вами так и тут встретиться.

— Разбойник, что сделал ты с моей дочерью?! — в голосе старика дрожали слезы.

— Скажите лучше, что ваша дочь сделала со мной? — совершенно хладнокровно отвечал капитан…

— Все это ложь… напраслина… Она не виновата…

Капитан только грустно улыбнулся в ответ и покачал головой…

— Она клянется головой матери, она не виновата… а если бы и была, зачем же скандал, огласка?..

— Что же, по-вашему, лучше кинжал, да и в бок?! — резко перебил капитан.

— Да, лучше!.. — также уверенно произнес старик и глаза его сверкнули… лучше смерть, чем позор…

— Но ведь, собственно говоря, публичного позора еще не было, знает городовой, участковый, два дворника, вот и все… вот, если дело дойдет до разбирательства, а тогда… тогда другое дело… Газеты, протоколы.

— И ты, злодей, пойдешь на это?

— А разве Тамара Михайловна не получила еще повестки из консистории…

— Получила, — совсем упавшим голосом произнес старик.

— Так что же вы спрашиваете… Я решился дорого продать свою честь…

— Постой… я тебя ловлю на слове… дорого ты говоришь… дорого… Ну, говори, сколько ты возьмешь теперь, сейчас, чтобы отказаться от этого грязного дела и отпустить жену со мной на Кавказ?! — быстро заговорил отец… он путался. Он видел в этом возмутительном торге единственное средство спасти честь дочери и своя врожденная скупость стушевалась, он был готов на любые жертвы.

В глазах у Ивана Ивановича забегали радужные круги, кровь прилила к голове, и он охрипшим голосом произнес.

— Сто тысяч!.. — и сам испугался произнесенной цифры. Молчание продолжалось несколько секунд. Руки старика судорожно искали за поясом оружия… Он был бледен как смерть.

— Согласен! — прошептал он внятно и твердо… — Пиши, сейчас пиши, что ты все солгал, что дочь моя Тамара чиста и невинна, пиши, что ты от неё отступаешься и пускаешь ее со мной на Кавказ… Пиши, все пиши!..

Иван Иванович встал, грузно подошел к столу, взял лист бумаги и стал быстро писать отречение от своего заявления. Он не скупился на выражения собственного унижения, — он получил за это достаточную плату. Когда он кончил, то, не подписывая, подал бумагу старому князю. Тот взял, прочел и улыбка гадливости и презрения скользнула на его губах.

— Не прибавить ли чего-нибудь? — спросил Цукато.

— Довольно, и так довольно… очень довольно!.. Подпишите… — резко произнес он, возвращая бумагу зятю.

— Деньги, — отвечал тот с таким нахальством, что старик вздрогнул и, расстегнув бешмет [Распашной, обычно стёганый, глухо застёгнутый полукафтан, верхняя одежда у тюркских народов], достал оттуда громадных размеров бумажник и стал вынимать пачку за пачкой банковские билеты… Отсчитав десять десятитысячных билетов, он перегнул их пополам и протянул капитану. Тот в свою очередь, подписав бумагу, протянул ее тестю… Взаимный обмен совершился… Старик бережно спрятал бумагу в бумажник и уже хотел положить его в карман, вдруг Цукато прервал его восклицанием.

— Знаете что, любезный тестюшка, приложите еще пяточек, и я завтра же, публично в консистории, пред святыми отцами сознаюсь в том, что возвел на жену клевету.

— Пять? — переспросил князь.

— Пять, — весело ответил Иван Иванович. — Тогда старик снова открыл бумажник, достал из него еще билет, и положил перед капитаном.

— Завтра? — спросил он спокойно и просто…

— Завтра, в мундире и всех орденах, — шутил капитан… в полном присутствии… Но князь уже не слыхал его. Прижимая к груди драгоценную бумагу, он быстро шел к выходу. Цукато хотел было проводить его, но тот смерил его огненным взглядом.

— Подлец! — прошептал он и хлопнул дверью.

Выдавая старому князю Андремелеку позорящую собственную честь бумагу, и даже разыгрывая на следующий день перед полным присутствием отцов, заседающих в духовной консистории пошлую сцену отказа от собственного показания, Иван Иванович прекрасно знал, что за ним по статье 103 из X тома свода законов, остаются по-прежнему все права мужа, и что если уже на то пойдет, он во всякое время может вытребовать жену по месту своего жительства, и тем или другим способом, натворить ей кучу неприятностей.

Он был уверен теперь, что со стариком — князем нужно действовать решительно, и решился воспользоваться этим, тем более, что полученный громадный куш, только еще больше разжег его крокодилий аппетит.

Дав старому князю время уехать на Кавказ с дочерью, и снова поселиться в своем роскошном дворце, Иван Иванович смолк на это время, исчез, словно сквозь землю провалился.

Не мудрено, получив сотню тысяч в свое полное и безотчетное распоряжение, капитан первое время совсем как-то очумел, деньги словно тяготили, жгли его руки, он бросал их по ветру с безрассудностью ребенка. Не смея говорить об их происхождении, он смело сочинил басню, что получил громадное наследство после какого-то дяди, умершего пашой в Египте… Басне поверили, тем более, что сам Цукато был иностранного греко-турецкого происхождения. Принимался за всевозможные, самые странные и необдуманные предприятия, возомнил себя техником, накупил целый физический кабинет, и с первых же дней был убежден, что не только открыл, целую дюжину новых физических законов, но, что они могут, при рациональном ведении дела, превратить его, значительно уже убавившийся, капитал в миллионы. Не имея никакого понятия о морском деле, и только прочитав вскользь роман Жюля Верна «Капитан Немо», он так увлекся этой фантастической сказкой, что нанял мастеров, механиков, день и ночь сидел над чертежами, и, наконец, устроил нечто вроде игрушечного кораблика, который в большом корыте проделывал некоторые эволюции. Считая свою модель автоматического подводного корабля последним словом науки, капитан тотчас составил грандиозный проект перестройки всего русского флота, по образцу модели, плавающей в его корыте. Носился с этим проектом целый год, кричал, писал и печатал о своем грандиозном изобретении так много, что морское министерство снарядило целую комиссию. Несмотря на превосходно сервированный завтрак в роскошном кабинете-мастерской капитана, «экстренная комиссия» только лукаво переглядывалась, когда капитан начал доказывать все достоинства своего изобретения, когда же, по какой-то «совершенно случайной» причине модель совсем перестала действовать, то председатель комиссии ласково потрепал капитана по плечу и промолвил…

— Вот, Иван Иванович, херес у вас хороший, старый, вылежавшийся… а изобретению-то, батенька, еще повылежаться надо…

Иван Иванович взбесился, наговорил кучу неприятностей экспертам, чуть не вызвал их всех на дуэль, и через неделю мчался с курьерским поездом во Францию и Англию продать свое изобретение более просвещенным европейцам.

Но и там, увы, ждала его та же участь. Потратив на разных проходимцев, которые обещали ему провести его проекты и в министерствах, и в парламенте, целую кучу денег, Иван Иванович вернулся восвояси с очень опустевшим бумажником, но зато и целым запасом новых познаний, по разным мелким техническим производствам.

Живя, и дожидаясь долго решения по своему проекту, в Париже, Иван Иванович, как человек, крайне энергичный и любознательный, посещал всевозможные мастерские, увлекся при этом гальванопластикой, моделированием, купил за довольно крупную сумму технические секреты производства, почти забыл о своем главном проекте, и, потерпев полную неудачу, как изобретатель подводного флота, вернулся в Петербург с твердым намерением открыть гальвано-моделиро-механическую мастерскую.

За открытием, и в особенности за торжественным обедом, по случаю открытия, дело не стало. Иван Иванович все любил делать широко, но, несмотря на заманчивые рекламы, и на яркую разноцветную вывеску, работ в мастерской не наклевывалось, капитал подходил уже к концу, и Иван Иванович с ужасом видел, что наступает минута, когда придется снова прибегать к узеньким гербовым листочкам с пропечатанным текстом… Иван Иванович питал особый, таинственный страх к этим бумажкам, и решился действовать смело и энергично.

Написав жене на Кавказ страстное и, вместе с тем, угрожающее письмо, в котором говорил, что вулкан прежней страсти к ней бушует в его сердце… Что он сдвинет скалы и горы, чтобы снова овладеть ею, капитан стал спокойно ждать результата. Прошел месяц — ответа не было.

Собраться и выехать на Кавказ было делом нескольких часов. Иван Иванович вдруг, как снег на голову, явился перед лицом перепуганной жены и её отца, с револьвером в одной руке и кинжалом в другой.

— Отдай мне жену мою! — кричал он — или я убью ее и себя. — Я люблю ее!!

Старый князь перепутался не на шутку, он знал, что отчаянный капитан способен на всякую мерзость, и хотя презирал его в душе, но чтобы разом покончить со всеми притязаниями экс-зятя, пошел на переговоры, чтобы тот окончательно освободил дочь, дав ей развод, то есть приняв вину на себя.

Иван Иванович возмутился, оскорбился таким предложением, завел речь о гоноре и чести и выгнал приятеля старого князя, приехавшего к нему с предложением.

Тогда старый князь, у которого любовь к обожаемой, несчастной дочери дошла до болезненности, до фетишизма, сам решился ехать к нему, зная по опыту, что Иван Иванович такой человек, который за деньги и особенно «промеж четырех глаз»[(Устар.) Наедине с кем-либо; без свидетелей] на все пойдет.

Он не ошибся. Через полчаса старик возвращался от Ивана Ивановича совершенно успокоенным, зато цифра, надданная им на этом аукционе бесчестия и шантажа была громадна, и, несмотря на то, что князь был очень богат, наличных у него не хватило, и он заложил часть своих земель в банке.

Брехунов-адвокатов и в Тифлисе достаточно. За солидный куш один из них сварганил, разумеется с согласия Ивана Ивановича, самый «факт» преступления, со свидетелями и со всеми атрибутами, требуемыми духовным судилищем, а ровно через полгода Иван Иванович был разведен с супругой и лишен права вступать в новый брак, но, взамен этой утраты, в государственном банке оказался вклад, «на текущем счету», на его имя на двести тысяч рублей. Деньги, разумеется, оказались также полученными от окончательной ликвидации наследства египетского дядюшки.

Капитан, заполучив такой солидный куш, и на этот раз не мог укротить своей бешено-необузданной натуры, я прямо с Кавказа, не заезжая в Петербург, через Константинополь и Италию, пробрался опять в Париж и так безалаберно повел свои дела, играя на бирже, на турецких фондах, в надежде превратиться мигом в миллионера, что за два года от громадного капитала не оставалось и десятой доли. На этот раз на богатства тестя рассчитывать было нечего и надо было подумать о дальнейшем существовании.

Счастливая мысль мелькнула в его голове: — заняться насаждением невиданных в его отечестве технических производств, и путем публикаций и продажной прессы, составить себе репутацию глубоко ученого техника-изобретателя, учить за дорогую цену легковерных, всем новейшим усовершенствованиям, по всем отраслям малоизвестных производств…

Вернувшись в Петербург с громадной коллекцией всевозможных аппаратов и приборов, капитан не терял времени. Публикации за публикациями стали появляться в «большой и малой» прессе, и скоро толпы легковерных, жаждущих, схватив верхи знаний, получать зато капитал, повалили к гостеприимным дверям профессора.

Застучали молотки, загремели колеса газовых двигателей, зашипели гальванические батареи, и скоро лаборатория капитана приобрела трудовой рабочий вид.

Такая несложная и верная по своей простоте работа, как гальванопластика, требующая чисто практических приемов давала блистательные результаты. Ученики просто поражались знанием своего профессора, тщательно скрывавшего от них таинства и секреты производства, они хвастали своими работами перед друзьями и знакомыми, слава капитана Цукато, как техника-гавальнопласта росла, наемные газетные репортеры еще больше муссировали эту известность. Все выставки, будь то хотя бы коннозаводства или кожевенных производств, всенепременно украшались витринами с золочеными серебряными тарелками, блюдами и гальваническими рельефами капитана, имя его громадными буквами красовалось над витриной, окруженное целой гирляндой медалей, между которыми не последнее место занимали медали выставок садоводства, охотничьих собак и других. Словом, нельзя было сделать ни шагу, ни в каком выставочном помещении, ни взять в руку листа какой бы то ни было распространенной газеты, чтобы не наткнуться на имя капитана Цукато, с придачей эпитетов, «известный ученый», «известный техник» и еще более высоких. Капитан торжествовал… ученики шли со всех сторон, и в этот-то разгар его всеобъемлющей деятельности судьба бросила на его руки нашего знакомца Андрея Борщова.

Явившись, по уговору, на следующий день рано утром, он был введен дожидавшимся его капитаном в лабораторию и представлен товарищам. С этого дня началась для него непривычная, странная, непонятная на первый раз деятельность.

Целый день он ходил, как в чаду, растворяя, фильтруя, осаждая неизвестные ему препараты, записывал непонятные названия, терпел страшнейшую головную боль от непривычки к сильным испарениям цианистых соединений, но был вполне счастлив, если ему украдкой, хотя бы на секунду, удавалось встретить красавицу, так поразившую его в первый визит.

Бывают страсти, которые загораются вдруг, с первого взгляда, брошенного ненароком, с первой улыбки, от первого слова. Психологи бессильны в определении подобных явлений, они могут только констатировать факты.

Подобный же факт был здесь на лицо. Андрей Борисов, сам не давая себе отчета в своем чувстве, не сказав с Юзей и двух слов, влюбился в нее без памяти, без ума, как только могут влюбляться безусые юноши… он только и мечтал о счастье ее видеть… Заговорить с ней он не смел, и не находил поводов… Хитрая женщина, казалось, заметила это безмолвное обожание, ей нужен был раб, раб послушный, бессловесный — она нашла его…

В роскошном кабинете, украшенном всевозможными дорогими безделушками, увешанным по стенам картинками крайне гривуазного содержания, в сером бархатном халате с атласной отделкой, полулежал на оттоманке статный господин, высокого роста, с выцветшим, так сказать, полинялым лицом, несколько опухшим под глазами, но еще довольно красивым. Его выхоленные руки, белые, красивые, играли кистями шелкового пояса. Сардоническая улыбка не сходила с его губ, все время, как он объяснялся со своим собеседником, маленьким толстеньким господинчиком, на коротеньких ножках.

Черные нафабренные усы как-то не шли к его оплывшему круглому лицу, испещренному во всех направлениях целой сетью морщин. Редкие и тоже подкрашенные волосы были завиты, закручены и зачесаны и, словно ореолом, окружали его громадную лысину. Когда он говорил, то рот его изображал какую-то темную дыру, в которой не было видно ни одного зуба, а резкая, жесткая складка около губ, несмотря на сладость речи и манеры, производила какое-то крайне отталкивающее и неприятное впечатление. С первого взгляда, ему можно было дать лет сорок пять — пятьдесят, но всматриваясь пристальнее, ему смело можно было насчитать шестьдесят пять, а следы косметики, сильно выступающих при ярком освещении, делали его просто отвратительным. Это был сильно скомпрометированный «игрок», Матвей Александрович Плюев, тайный фактотум игорных притонов.

Он сопел, пришепетывал, и что-то с жаром доказывал хозяину квартиры… Тот с холодной насмешкой смотрел ему прямо в глаза, и не говоря ни слова, поигрывал кончиками шнурка…

— Что же, поедешь ты или нет?.. — заговорил он еще энергичнее, вскакивая с табурета, на котором сидел, и становясь перед собеседником.

— Пошел, садись, дурак! — проговорил тот совершенно натурально, словно сказал самую приятную вещь.

— Нет, ты всегда так, Мишенька… всегда так… за что облаял… за что?

— За то, что ты осел и болван.

— Мишенька… я могу обидеться…

— А мне наплевать…

— Такие слова…

— С тобой никаких других слов говорить не стоит…

— Я не позволю… Я не позволю… Толстенький человечек горячился.

— Что?! Вон!.. — Последняя фраза была сказана так внушительно, что напускной гонор старичка мгновенно исчез, и он опять вкрадчиво и убедительно стал убеждать собеседника ехать куда-то.

— Да ты, Мишенька, только подумай, какая игра будет… барон Кармалин… и этот самый сибирский купец… да еще может быть Клюверс, сам миллионер Клюверс… денег что… миллион!.. — произнеся последнее слово, толстяк заикнулся… — Миллион… пять миллионов!.. — добавил он решительно.

— А ты считал, дурак?!

— Мишенька, за что?.. За что?.. Знаешь, я только по усердию…

— А где игра?

— У Франциски Карловны…

— А Юзька будет!!

— Не знаю… не знаю, Мишенька… голубчик… какая там Юзька, когда миллионами пахнет… поедем, голубчик… на тебя вся надежда!

— Ну, слушай, старый болван… Если Юзька будет, я поеду — если нет… ни за что… Понял…

— Да что же мне родить, что ли… Да откуда же я ее достану?.. Да как же ее заманить…

— Ты должен мне привезти ответ до семи часов… если опоздаешь, весь вечер не найдешь… Понял…

— Да как же я могу!.. Да как же я могу!.. — протестовал старик…

В соседней комнате послышался шорох платья. Хозяин встал, взял старика за плечи, надел на него шапку, и доведя до дверей, толкнул в спину…

— Теперь марш!.. Мне некогда… Ответ до семи часов… Пошел!..

И, не дав толстяку сообразиться, хозяин затворил за ним двери и щелкнул замком.

Когда он обернулся от двери, перед ним уже стояла, в роскошной, бархатной ротонде, отделанной белым барашком, красивая молодая женщина, с веселым, слегка нахальным выражением лица. Щеки её раскраснелись от мороза, кудрявые, белокурые волосы выбивались из-под белой шапочки. Глаза и губы смеялись, дразнили и манили на поцелуй, но красивый хозяин, казалось, не обратил на вошедшую никакого внимания и, усевшись в кресло около письменного стола, взялся уже за газету.

— Миша! Что это за прием?.. Я так спешила, торопилась, бежала…

— Напрасно изволили торопиться, кто пропадает по целым неделям, тот не стоит другого приема…

— Но, ведь, меня не было, я со своим дураком ездила в Москву.

— А написать трудно было?..

— Он меня не отпускал ни на шаг.

— А теперь?

— Он остался там… Я одна сюда уехала, убежала… тебя видеть… понимаешь, тебя видеть!..

— Понимаю… Ну, вот за это спасибо, можешь меня поцеловать…

— Теперь я не хочу.

— Как хочешь…

Но вошедшая не выдержала и бросилась на шею хозяина квартиры.

Теперь нам необходимо познакомиться с действующими лицами. Хозяин квартиры, как значилось по указу об отставке, был отставной поручик Михайло Федорович Шведов. Ни родового, ни благоприобретенного имения за ним не числилось. Ремеслом, службой или какой бы то ни было открытой профессией он не занимался, капиталов в банке не имел, векселей его в обращении не было, а между тем, деньги он бросал пригоршнями и всегда в его бумажнике бывало десятка два-три радужных, да и обстановка его стоила очень мало тысяч пять — шесть. Загадочность его существования интересовала многих, но явных мошенничеств за ним не замечалось, а его ум, любезность и главное щедрость и отчасти красота, особенно несколько лет назад, делали его желанным гостем, особенно в женском обществе… Ходили, правда, про него странные слухи, что он игрок — шулер, но так как об этом больше всего говорили обманутые им мужья и вообще господа, которым он стал в любовных делах поперек дороги, то этим известиям мало придавали веры и Михаил Федорович был принят в хорошем обществе.

Только что вошедшая к нему особа, была гражданской супругой, (чтобы мягче выразиться) одного богатого купеческого сынка, торговавшего по доверенности отца в Петербурге, и состояла в этом положении уже третий год… Случайно встретившись с Михаилом Федоровичем, она влюбилась в него с пылкостью и самозабвением куртизанки, и отдалась ему всецело…

Шведов не был из числа тех людей, которых можно удивить или победить страстью, он сам оставался всегда хладнокровным во время самых патетических объяснений с женщинами, и в этом-то и был весь залог его успеха у женского пола. Он любил повелевать — и не терпел ослушаний. Как султан в своем гареме, царил он над целыми десятками женщин, случайно попавшихся на его пути, и горе той, которая осмеливалась протестовать, или старалась вырваться из сетей. Не было того средства, к которому не прибегнул бы Шведов, чтобы удержать непокорную и отомстить ей — это становилось его целью, задачей, и он не успокаивался до тех пор, пока не достигал цели.

Быстро летели часы наслаждений и восторгов, стрелка приближалась к шести часам, и Михаил Федорович, не забывавший о деле даже в самые патетические минуты, посматривал на часы с видимым нетерпением.

— Миша, голубчик мой?.. Что с тобой… Ты скучаешь со мной, — говорила, ласкаясь, молодая женщина… что ты все на часы смотришь…

— Глупая ты, глупая, целый день целоваться нельзя — я жду одного человека.

— Матвея Александровича?

— Ты почем знаешь…

— Я слышала последние слова разговора…

— Последние…

— Да, да, последние… а разве что? — она пугливо заглянула ему в глаза…

— Ничего… ничего… Он приедет… мне нужно будет ехать по делу…

— Так скоро… ты уж гонишь меня?

— И не думаю… оставайся, если хочешь… я же говорю тебе, дела… важные дела!

— Знаю, какие важные дела… женщина… наверно женщина?.. Ну, признавайся…

— Ах ты, глупая, глупая! Ну, разве я стал бы поручать такие дела Матвею Александровичу, он и сам ходок.

— Матвей Александрович ходок! Ха-ха-ха!.. Красавица весело рассмеялась…

— Смеяться нечего… еще не больше двух лет тому назад в него влюбилась девица из хорошего семейства… семью бросила…

— Ну, и что же…

— А потом, он ее бросил…

— Подлец!..

В дверь послышался стук.

— Легок на помине!.. — весело заговорил Михаил Федорович и тихо пошел к дверям… Молодая девушка быстро бросилась в другую комнату.

— Ну, какой ответ? — спросил хозяин, отворяя дверь. — Ура! Наша взяла… будет… будет!.. Насилу уломал.

Михаил Федорович прижал палец к губам… и кивнул головой на соседнюю комнату. — Толстяк понял жест, и переменил разговор.

— Ты скоро будешь готов… пора ехать…

— Через час, надо одеться и приготовиться, — последнее слово было сказано с интонацией, понятной только им обоим.

— Хорошо, через час я заеду,

— Ладно… до свидания.

Толстяк ушел. Скоро ушла не без слез и клятв верности и молодая женщина.

Оставшись один, Михаил Федорович подошел к обеим дверям, ведущим в комнату, и запер их на замок, потом вернулся к письменному столу, и, выдвинув до конца средний ящик, поставил его на стул. Затем, просунув руку в открывшееся отверстие, он нажал какую-то пружину, что-то щелкнуло и рука появилась обратно, но уже не пустая, в ней было две колоды карт, запечатанных, заклеенных, и, по-видимому, только недавно принесенных со склада.

Внимательно осмотрев чуть заметный значок на пакете, Шведов, видимо, остался доволен осмотром и положил пачки на стол.

Начался обряд одевания, но надо исписать целую книгу, чтобы описать все тонкости этого процесса.

Наконец, он был кончен, и перед зеркалом, поправляя модный галстук, стоял красивый молодой человек, лет тридцати, имевший разве отдаленное сходство с Михаилом Федоровичем. Тщательно убрав все косметики, он еще раз огляделся в зеркало, спрыснул себя духами и привычным движением сунул обе колоды в узенькие карманы, нарочно устроенные в брюках, сзади, около пояса.

Сборы были совсем кончены, когда в дверь послышался нетерпеливый стук.

— Пора ехать, Миша, опоздаем, — слышался шепелявый голос старика из-за дверей.

— Готов… Едем… только не тормоши, совсем было забыл деньги, а в них вся сила!

Хозяин, открыв стол, достал большой, туго набитый бумажник, положил его в карман, и отпер дверь посетителю…

Тот дожидался его в шубе и шапке…

— Едем, едем, — твердил он и пошел к выходу…

— Не спеши, опоздаешь, — шутил Шведов. Через минуту они мчались на лихом рысаке к Франциске Карловне.

В том же самом доме, на углу пятой улицы «Песков», где на третьем этаже помещалась лаборатория и квартира капитана Цукато, на бельэтаже обитала вдова надворного советника Шпигель, более известная в известном кружке кутящего Петербурга, под названием Франциски Карловны. О ней-то и была речь у Шведова с Плюевым. Еще ниже, в низке, выходящем главной дверью на угол, а многими другими в большой проходной двор, помещался грязный трактир третьего разбора, со множеством отделений и номеров для публики почище, или вообще для посетителей, ищущих тишины, тайны и уединения от шума и гама, царящего в первых комнатах и у стойки.

Трактир занимал весь подвальный этаж этого громадного дома, и человек, незнакомый с топографией местности, мог положительно потеряться в лабиринте ходов я переходов этого вертепа.

В коридорах, выходящих к дверям во двор, поминутно сновали представительницы прекрасного пола, но в таких экземплярах, которых совсем не встречает глаз ни на Невском, ни на больших улицах столицы. Даже ночью они не смеют показываться при ярком свете уличных фонарей, а днем прячутся в таких трущобах и норах, куда буквально не залетают лучи дневного света. Женщины эти, по большей части, представляли собой самый низший разряд проституток, и только изредка виднелись между ними особы иного типа: это были почти всегда жены мелких мастеровых или ремесленников, разыскивающие закутившего мужа или брата. Но таких было немного.

Яркие цвета лент на голове, безобразный грим накрашенных щек и губ, нахальные, пьяные, вызывающие взгляды, циничная речь, сиплые пропитые голоса, были отличительными, характерными чертами постоянных посетительниц трактира «Царьград», излюбленного приюта всевозможного праздно шатающегося и бесприютного люда.

Здесь, почти под носом полиции, словно нарочно смотрящей сквозь пальцы, почти открыто формировались целые шайки воров и грабителей, подыскивались подходящие людишки для темных операций, производился дележ добычи, обсуждались планы новых подвигов, словом, трактир «Царьград» был центром кипучей деятельности того отпетого класса общества, который гнездится по темным закоулкам столицы и составляет низший разряд тех чужеядных паразитов, борьба с которыми так затруднительна, даже для самой ловкой и испытанной полиции.

Хотя бывший начальник с петербургской сыскной полиции и говаривал, бывало, что он знает в лицо всех, без исключения, посетителей приюта, и что его агенты знают их каждый шаг, но факты говорили совершенно противное.

В тот вечер, когда Шведов с Плюевым отправились к Франциске Карловне, с главного входа в описанный уже трактир вошел на двух костылях человек высокого роста, с большими черными глазами и резко выдающимися на смуглом лице черными усами. Борода у него была чисто выбрита, а маленькие, словно форменные бакены придавали его лицу какое-то форменно-военное выражение. Он был в военной шинели и в фуражке с красным околышком. Едва он показался, снимающий с посетителей шинели, швейцар вытянулся перед ним в струнку и с подобострастием бросился снимать с него шинель и галоши.

Пришедший оказался в отставном военном сюртуке без погон, но при оружии и с георгиевской ленточкой, продетой в петлю третьей пуговицы.

— Артамонов был? — спросил он у швейцара.

— Здесь, только что пришли.

— Если кто меня спросит, посылай к нам! — произнеся эту фразу, отставной Офицер быстро заковылял на своих костылях по широкому коридору, свернул в первый узкий боковой проход, прошел несколько запертых дверей, из-за которых неслись шум, гам, пьяные восклицания, пьяные песни и постучался в дверь, на которой крупными цифрами было выведено «№ 73-й».

Дверь тотчас отворилась, и на пороге показалась низенькая плотная, несколько сутуловатая фигура человека лет тридцати — тридцати пяти, с круглыми совиными глазами, и маленьким остреньким носиком. Рыжие густые волосы, словно шапка, покрывали его широкий череп, а маленькие рыжеватые усики, и такого же цвета бородка, казались слишком бесцветными и словно полинявшими перед яркостью колорита курчавых волос. Бледные, тонкие губы, резкая складка около углов рта, украшенного огромными, словно лошадиными зубами ослепительной белизны, придавали его лицу какое-то хищное животное выражение.

Узнав вошедшего, он низко поклонился, и стал в выжидательной позе, словно перед начальством.

— Запри дверь, — скомандовал вошедший, — и посмотри, кто направо и налево.

Рыжий человечек тотчас исполнил приказание, запер дверь, повесил на ручку свою фуражку, чтобы из коридора ничего нельзя было рассмотреть сквозь замочную скважину, и положил перед вошедшим два ключа.

— Это что? — спросил тот, недоумевая.

— Справа и слева от номера.

— Дурак!.. Ты вечно придумаешь, что-нибудь такое, что может возбудить подозрения… ступай, дурак, положи их на место. Щуки по коридорам шныряют.

Рыжий человек, словно, не замечая нелестного эпитета, два раза, навязанного ему вошедшим, тотчас вышел, и вложил ключи в замки соседних дверей. Находящийся при коридоре половой, с согласия которого были взяты ключи, подошел к нему с недоумением во взгляде.

— Не надобятся? — спросил он почтительно.

— Сам велел… не знаю, — отвечал рыжий — и вернулся в номер к военному.

— Ну, «Дятел», — начал тот, когда дверь была затворена с теми же предосторожностями, — докладывай, что нового? Исполнил ли ты поручение.

— Нового много, Василий Васильевич, — отвечал тот подобострастно, — Клюверс приехал.

— Знаю, — резко ответил военный.

— Шведов с Плюевым будут его очищать сегодня у Франциски.

— Знаю, — дальше.

— Еще одно дельце знаю, да не знаю, как и сказать, — проговорил рыжий таинственно… — Стен боюсь, сам себя боюсь… чтобы спьяна как не проболтаться.

— Ну, полно балясы точить… говори, в чем дело…

— Только чур пополам!.. — проговорил рыжий решительно.

— Петька! — крикнул на него военный. — Вон!

— Батюшка, Василий Васильевич, простите, никогда не буду… что я без вас — тьфу!.. Простите.

— Полно ломаться — выкладывай.

Тогда толстенький человек встал, подошел вплотную к Василию Васильевичу и шепотом произнес.

— Карзанова здесь — приехала…

— Только-то?.. Ха, ха, ха… да я ее сам вчера видел…

— Видели вчера? Не может быть… она только что сегодня с отцом приехала…

— Сегодня, с отцом?.. Что ты городишь?.. Какой отец…

— Э, да вы батюшка, Василий Васильевич, видно, ничего не знаете; за ту неделю, что вы в Тулу проездили, тут делов натворилось, ай люли… Я не про ту Карзанову говорю, что из актерок за младшего сынка карзановского в Париже замуж вышла, а про другую, старшего брата Ивана законную супружницу.

— Ивана Карзанова законная жена? Что ты городишь?! — военный даже привскочил на стуле.

— Видит Бог, правда, святая правда… разрази меня Царица небесная… — рыжий перекрестился.

— Да ты откуда знаешь…

— Видите, мне один благоприятель писал из Нерчинска, — что там проявился будто бы новый наследник карзановских миллионов… Поняли…

— Ничего не понимаю.

— Да и как понять… Механика больно хитра, видите, все по порядку: у миллионщика Карзанова в Иркутске было два сына да дочь; один сын, старший то, Иван, при отце еще запил, его под начал отдали, а он сбежал, да в Нерчинск, да там и помер, а меньшенький — то в чужие края лечиться уехал, да там после смерти отца на актерке женился, да и помер тоже, выходит, что все имение, многие миллионы, дочери пошли, а она замужем за пройдой из чинуг, за Клюверсом.

— Знаю, знаю!.. — нетерпеливо проговорил военный, — что же дальше — что дальше.

— А дальше то, что она писала, и в суд подавала, что тяжела, значит… а вышло, все вздор, одна канитель, а уж и не любит же она Клюверса, в ложке воды бы утопила!

— И это знаю…

— Ну, а на вдовью долю, много ли выйдет?..

— Все я знаю… говори толком, какой наследник

— Все своим чередом… Вот и зажил это, Клюверс, фертом, фу ты, ну ты, проходи мимо!.. Деньгами так и швыряет… потому чужие, даром достались — а тут, на поди, новый наследник объявляется… Перст Божий! — говоривший вздохнул и с расстановкой выпил стакан пива.

— Послушай, «Дятел», если ты сейчас мне всего не выложишь — отступлюсь я от тебя, и пропадай ты пропадом.

— Сейчас, сейчас, все предоставим… Вот и пишет мне благоприятель. Смотри, не зевай, едет к вам в Питер законная жена старшего сына, Ивана Карзанова, с сынком, в законе рожденным, права отыскивать здесь, говорит, боясь, чтобы дурные люди не извели наследника стольких богатств, от всех таясь хоронилась, и тайно в Питер под чужим паспортом уехала, вместе с отцом, заштатным пономарем кафедрального собора.

— Старшего сына Ивана… жена и сын?.. Да как же это… он под началом был — а бежал… Нет ли здесь обману…

— Нет, Василий Васильевич, человек такой пишет, что два раза подумает прежде, чем за перо взяться… да что мудреного, и мне помнится, когда я в Нерчинске мелкозвоном бренчал [Носил цепные кандалы. — Прим. автора] тоже говорили, что какой-то пропойца иркутский купеческий сынок… на пономарихиной дочке женился и на Заимку[Загородный хутор. — Прим. автора] ее увез, да там и помер… Тогда невдомек, может и фамилию слышал, а теперь позабыл… дело статочное. — Все, может быть — а если так, Клюверс со всеми миллионами затрепещет.

— И то! Правда! Ты-то что же сделал, как письмо получил… прозевал, небось!

— И что вы, батюшка, недаром меня Дятлом зовут, из дупла червячка вышибу, а то прозевать… Я сейчас в Москву к благоприятелю письмецо, справочку, мол, наведи, едет по веревочке [На вольных, не заезжая на почтовые станции Сибири. — Прим. автора] вдова Карзанова с сыном и стариком отцом из Иркутска. Когда прибудут, и в Питер выедут, пришли телеграмму… ну и получил, третьего дня, «едет, мол, пассажирским» — я к вам, вас нет, что делать, сейчас перерядился в швейцара от меблированных комнат, и на Николаевский вокзал. Я их тотчас признал, хотя в впервой видел… вид такой испуганный… на всех озираются… чудно им все это столичное… я к ним, — позвольте говорю ваши пожитки, у нас квартиры первый сорт… все приезжающие останавливаются, особенно сибиряки. — А ты, говорит старик, как нас узнал? — по облику говорю, — ну и ладно, забрал я их багаж, на ломового. Их на извозчика да к… сказывать что ли?.. Уговор лучше денег… Половину.

— Сказано — свято! Твое дело! Никогда не торгуюсь, — с некоторой торжественностью произнес военный: — выкладывай, куда свез.

— Одно место и есть — к Василисе Петровне…

— Молодец — за это хвалю… Лучше и не придумать, ну а что же теперь с ними делать?.. Подумал ли ты?

— Нет, батюшка Василий Васильевич, куда мне, думайте уж вы за меня — я опять, пожалуй, что перепутаю…

— Хорошо, не мешай… — военный погрузился в глубокую думу. Морщины бегали, бороздили его чело, наконец он поднял голову, определенный, точный план созрел в его мозгу…

— Слушай, Дятел, — начал он тоном, который не допускал возражений, — твое дело стеречь товар, а мое — продать…

— Продать… кому?.. — рыжий весь превратился во внимание.

— Клюверсу, или той, другой, актерке, кто больше даст!..

— Исполать вам, Василий Васильевич… ведь, вот мне бы дураку никогда не придумать такой политики…

— Потому мало с тебя шкур спущено.

— А с вас?

— Всяко бывало.

В тот же вечер, когда в трактире «Царьград» происходила только что описанная сцена, в бельэтаже, в квартире Франциски Карловны Шпигель, молодой офицер, в мундире одного из шикарнейших полков гвардейской кавалерии, вел оживленный и таинственный разговор с хозяйкой, дамой лет за сорок, с претензией на красоту и хорошие манеры.

Дело в том, что в одно из посещений Франциски Карловны, посещений весьма тайных и секретных, ему случилось встретиться на пороге её квартиры с девушкой, оригинальная красота которой его поразила. Справившись у хозяйки, кто была эта молодая особа, и получив ответ, что эта девушка являлась предложить себя в лектрисы, или компаньонки, по вызову, сделанному Франциской Карловной в газетах, он стал умолять Франциску познакомить его с ней. Умолял так долго, и так внушительно, притом подкрепил свои мольбы такими радужными доказательствами, что Франциска Карловна, иногда, для добрых старых друзей, любившая играть роль доброго гения, согласилась похлопотать за молодого человека и обещала дать ответ через несколько дней.

Срок, назначенный ею, истек, и молодой офицер, в котором страсть разгоралась все больше и больше, явился за ответом.

— Ну что, дорогая, добрейшая, Франциска Карловна, — говорил он ласково, когда они остались одни в её будуаре, — кто она? Что она? Есть ли надежда.

— Во-первых, дочь благородных родителей. Во-вторых, бедность, бедность такая, что мне стало даже жалко.

— Тем лучше, тем лучше…

— Но зато гордость… Боже мой! Словно княжна!..

— Значит, надежды нет… жаль, я бы ничего не пожалел.

Молодой человек встал и нервно прошелся по комнате… Госпожа Шпигель смотрела с лукавой улыбкой ему вслед.

— Невозможное другим, вам возможно… при вашем богатстве, все двери отпираются…

— Значит… есть надежда?.. — прервал офицер.

— Есть, мой розовый шалун, есть!.. Только надо денег, много денег… У меня есть план!

— Говорите сколько… Я готов на глупости…

— Давайте пятьсот, там посмотрим!.. Если будет успех, черкну две строки… «Приезжайте». А теперь, мой розовый шалун, у меня сейчас будут гости, люди пришлые, я не хочу, чтобы они видели вас у меня…

— Значит, вы обещаете… да, да… — с капризной настойчивостью избалованного ребенка повторял офицер, и достав из бумажника пять радужных, сунул их под коробку с конфетами, стоявшую на столе…

— Понимаете, ma toute bonne [Моя хорошая (фр.)] мадмуазель Шпигель, я просто ночей не сплю, не пью, не ем… Но… но скажите, вы обещаете? Вы уверены? — говорил он, тормоша Франциску.

— Да, да… ну, довольно… будет вам, туалет изомнете.

Гость уехал, и Франциска Карловна принялась перед зеркалом поправлять измятое платье.

— Вот так клиент… Побольше бы таких, за него просто душу отдать готова… надо постараться, да птичка и сама летит в западню.

Только что уехавший от неё офицер был последним представителем некогда славной фамилии князей Перекатипольевых. Его отец, старый князь, Андрей Иванович, женившись в молодых годах на артистке Саблиной, недолго наслаждался полным счастьем. После рождения сына Саши, начались между молодыми супругами бесконечные размолвки от беспричинной ревности князя, которые, наконец, завершились катастрофой. Князь Андрей Иванович приревновал жену к своему начальнику (он служил в армии), вызвал его на дуэль и убил… Боясь суда и ответственности, он бежал за границу, захватив сына и бросив подозреваемую жену на произвол судьбы…

Пораженная этим страшным ударом, молодая женщина бросилась его разыскивать, проездила весь скудный остаток денег, чтобы прийти к заключению, что муж исчез, словно в воду канул, и ко второму еще более ужасному, что она скоро будет матерью ребенка.

Много надо было иметь энергии, чтобы пережить и вынести эти удары и не упасть духом. Вера Васильевна была женщина, привыкшая к работе, к нужде, она смело бросила титул и вновь поступила на сцену. Но, к сожалению, таланта у неё было мало, а небольшой голосок, за который ее держали на сцене, стал увядать с годами, образования она никакого не получила, связей не было, и к тому времени, когда начнется наш рассказ, бедность, гнетущая бедность заступила место даже той крайне небогатой обстановки, при которой провела последние годы Вера Васильевна, и вырастила свою дочь, красавицу Ольгу. Ольга, в свою очередь, получив от природы ослепительную, чисто-восточную красоту, не была наделена ни твердым характером, ни стальной волей, чтобы бороться с нуждой и лишениями. Ее приводили в умиление наряды модных дам, рысаки, бриллианты, экипажи. Получив тоже, одно пансионское, самое поверхностное образование, она стыдилась, тяготилась своей бедностью, и против желания матери, решилась искать места компаньонки или лектрисы. Во-первых, чтобы не быть в тягость матери, еще кое-когда игравшей на клубных сценах столицы, из-за разовых. А во-вторых, и в главных, чтобы пожить, хотя и в людях, в другой, более изящной обстановке, чем небольшой «угол» пятого этажа, где она помещалась вдвоем с матерью.

Последнюю причину она скрывала в глубине души, но опытный глаз Франциски Карловны подметил эту слабую струнку, и на ней-то основала все надежды достойная госпожа Шпигель.

Все эти соображения проносились в голове Франциски Карловны, кроме одного, она была за сто верст от мысли, что молодые люди, любви которых она взялась покровительствовать — были брат и сестра!..

Резкий звонок, раздавшийся в передней, вывел ее из приятных мечтаний и она, спрятав, оставленные молодым человеком, деньги в карман, вышла к гостям.

Приезжих было трое: высокого роста старый господин с большой седой бородой, в круглых черепаховых очках, плотный, среднего роста брюнет, с бритой чиновничьей физиономией, и немецкого облика человек, с большими белокурыми усами и громадной лысиной почти во всю голову.

— Мое почтение, дорогим гостям, — обратилась к приезжим хозяйка, — вы меня совсем забыли, что поделываете… как здоровье…

— Благодарю, — отвечал за всех господин с чиновничьей физиономией, — вот с сибирским товарищем по Петербургу странствуем, неведомых стран ищем.

— О, господин Клюверс, — улыбаясь отвечала Франциска, — захоти вы, с вашим золотым ключом, разве найдутся запертые двери?

— Надоело покупать, многоуважаемая хозяюшка, «душа волненья жаждет» [Вольная цитата из стихотворения К.Рылеева К N.N. («Ты посетить, мой друг, желала…»), 1824. «Душа в волненья тяжких дум / Теперь одной свободы жаждет»]! — проговорил нараспев, словно декламируя, Клюверс, — хочу сильных ощущений…

— И за этим дело не станет… Карты любите? — улыбнулась хозяйка…

— До обожания…

— Вот и прекрасно… Я составлю вам партию, достойную вас… а к тому времени и одна особочка слетит, есть над чем зубки попробовать, — успокойтесь, не из таких… ни, ни…

— Посмотрим, посмотрим, вперед не хвастайтесь, мы соболям цену знаем, — острил Клюверс и, с позволения хозяйки, закурил сигару.

Приехавший с ним купец Зверобоев принадлежал к породе тех любознательных и наивных россиян, которые, раз выбравшись из родного медвежьего угла, стараются исследовать неведомые дотоле страны столиц, до тонкости, до самой сути. Иван Лукич Зверобоев, приехавший недавно из Сибири с каким-то грандиозным проектом, сумел уже заручиться чичероне в северной столице, в лице барона Кармалина, и уже порядочно испытавший на своих карманах все прелести Петербурга, наткнулся на сибирского знакомца Клюверса, из мелких чиновников главного управления, сделавшегося зятем Карзанова, первого сибирского миллионера-золотопромышленника, и затем, за смертью двух сыновей Карзанова, и его самого, очутившегося единственным обладателем колоссальных богатств этого сибирского Ротшильда.

Разумеется, старые знакомцы обрадовались встрече, и у них пошло веселье — кто лучше придумает… Но оба, мало испытанные и опытные в водовороте петербургской жизни, должны были прибегнуть к помощи барона Кармалина, который снисходительно взялся быть их проводником.

«Кутить так кутить!» — говорит старая русская поговорка, и сибиряки неукоснительно держались этого мудрого правила… С утра составлялся подробный маршрут куда ехать, и гостеприимный приют Франциски Карловны частенько фигурировал в числе окончательной пристани… Вина были у неё отборные, женщины слетали словно из рая Магомета, да и в картишки, иногда, можно было перекинуться, а господин Клюверс, несмотря на свои миллионы, был без ума от «винта» и играл в него с азартом, с упоением.

Он горячился из-за каждого ремиза, словно проигрывал состояние, и для него проиграть двести, триста рублей в винт имело не больше значения, чем бросить десяток тысяч на ветер. Франциска Карловна это знала, и с разбором приглашала партнеров, зная, что среди петербургских игроков мало найдется желающих резаться целый вечер за двести — триста рублей… да еще выслушивать нелепые выходки расходившегося миллионера.

Зверобоев, руководимый всезнающим бароном, рассматривал с восторгом альбом венских красавиц, в очень соблазнительных позах, словно нарочно положенный хозяйкой на рояли. Сибиряк складывал кулак в трубочку, как учил его барон, и упивался прелестями полунагих красавиц.

— Да-с, могу сказать, штучки, первый сорт! — вырвалось у него, словно вздох сожаления…

— Вы только Франциску Карловну попросите, не таких покажет… — Интимный разговор их был прерван шелестом шелкового платья, из уборной хозяйки вышла женщина замечательной красоты. Хозяйка пошла к ней на встречу, расцеловалась и повела ее к гостям.

— Вот, господа, рекомендую, дикарка, затворница, монахиня, госпожа Юзефа Игнатьевна Корицкая… Прошу любить да жаловать… моя ближайшая соседка… в этом же доме…

Начался общий разговор. Клюверс, на которого красота новоприбывшей начала оказывать благотворное влияние, развеселился, оживился и говорил любезности за любезностями. Зверобоев тоже был не прочь променять все венские фотографии, на одну улыбку такой красивой женщины, он подошел к разговаривающим, и хотел, но напрасно, ввернуть хоть слово в их разговор. Барон Кармалин наблюдал за ним и сдерживал улыбку, хозяйка хлопотала насчет чая и угощения, но явились еще двое гостей, и она побежала опять к ним на встречу…

— Хороши вы, так поздно, так поздно!.. — начала было она, но Шведов (был он с Плюевым) остановил поток её словоизвержения, одним словом.

— Представьте!

И указал на раньше приехавших посетителей. Представление состоялось.

Шведов был мастер поддерживать разговор, особенно, когда был в духе, теперь же, наэлектризованный присутствием хорошенькой женщины, которая его так интересовала, он был неистощим в остротах и любезностях. Пулька составилась только через час. Гости пошли в гостиную, где был Приготовлен карточный стол.

— Кому сдавать? — тихо спросил Плюев у Шведова, когда они шли играть.

— Вали всё Клюверсу, жги старика…

— А тебе?..

— Проигрыш двести рублей… На банке отыграюсь!

Игра началась.

— Какой, однако, милый и обязательный человек этот Шведов, — говорил на другой день Клюверс Зверобоеву, когда они сошлись за завтраком.

Зверобоев совсем переехал к Клюверсу, у которого был громадный собственный дом и в нем квартира, убранная с чисто царской роскошью.

— Ничего, только горячится уж больно, когда в карты проигрывает.

— Да, да… Ну, и не везло же вам обоим, — шутя, продолжал хозяин, — просто словно на подбор, зато мне тузы да короли…

— Тебе но всем счастье! — заметил старик, — а в банчишко что ты сделал?

— Пустяки какие-то заплатил… Ну, и валило же ему… пять карт по тысяче убил, я и забастовал, — будет!

— А когда отыгрываться?

— Послезавтра.

— У Франциски?

— У кого же еще!.. А что, признавайся, старина, какова канашка эта Юзя?.. Глаза во… так и горят, а ручки, ножки… юла!..

— Что, брат, на меня-то клепать, сам врезался! — улыбаясь, огрызнулся Зверобоев. — Да и что таить — красота писаная красота…

— Вот бы тебе взять ее с собой в Иркутск?..

— Да, будь я одинок, видит Бог, взял-бы, там все с ума бы посходили, завидовать стали бы…

— И отбили бы?

— Ну, уж это шалишь! Стара штука.

— Поди ты с твоими «если бы, да кабы»…. Смешно, поедет она в Сибирь, и здесь на такой товар цена… да еще какая!..

— А ты в моем кармане считал? — обиделся старик, — да, может, я против десятерых этих питерских щелкоперов выстоять могу, вот что…

— Да кто же спорит… кто же спорит… Только две звезды и были на всю Сибирь, ты, да покойный тестюшка!

— Да, уж покойный, царство ему небесное, звезда был!.. Мы пред ним что?.. Мелочь… а ума сколько… а характеру: из ничего ведь вышел, — а куда залез… Генералы за честь считали с ним знакомство водить — звезда был!..

На Клюверса этот панегирик покойному тестю произвел, казалось, крайне неприятное впечатление; он насупился, взял газету, и опустился на низкую качалку, стоявшую около окна…

Воцарилось молчание… Зверобоев, куривший по старой привычке дома «Жуков» табак, из длинной трубки, тоже развалился на диване и предался своим мечтам… они были приятны и розовы. Барон Кармалин дорогой шепнул ему, что Юзя, так пленившая его, вообще особа очень падкая на подарки… и что стоит тряхнуть казной… то… Хотя ту же фразу он сказал и Клюверсу, оставшись с ним наедине, но сибиряки были волки травленые, и в сердечных делах крайне необщительны. Оба они посулили барону большой магарыч, и поклялись ему ни слова не говорить друг другу в случае успеха.

Таким образом, как видит читатель, но что, пока было совершенно неизвестно никому, кроме красавицы Юзи, у неё, кроме относительно полного властелина капитана Цукато, сразу оказалось четыре поклонника: Клюверс, Зверобоев, Шведов и, наконец, если читатель не забыл его, молодой ученик капитана Андрюша Борщов. Выбор был велик и разнообразен.

В тот ясный день, но часом позже после описанного нами разговора отставного офицера Перепелкина с Дятлом в номере 73 трактира «Царьград». В том же трактире происходила следующая сцена: у столика в общей комнате, сидел человек с благообразной физиономией камердинера из порядочного дома и, читая «Петербургскую Газету», пил пиво. Это был Степан Ильич, слуга известного адвоката Голубцова, который, пользуясь свободой, за отъездом своего господина недели на две в Одессу, пришел скоротать вечер в излюбленный трактир. Он был приятельски знаком с «Дятлом», которого знал как мелкого фактора и комиссионера, часто, даже очень часто обделывавшего вместе с ним разные темные делишки.

Когда Дятел, переговорив с Перепелкиным, вышел в общую залу, первый человек, попавшийся ему на глаза, был Степан Ильич… Приятели поздоровались дружески, и через несколько минут, под шум и гром машины между ними завязался жаркий и интимный разговор. Видно было, что предложения «Дятла» были очень соблазнительны, но и риск, сопряженный с ними, крайне велик… Степан Ильич видимо колебался и трусил.

— Ну, что ты боишься, — настаивал Дятел… — Придет она со мной, позвоним, ты отопрешь, я спрошу: барин дома, говори дома, пожалуйте… а тем временем Василий Васильевич, общий благоприятель, в приемную выйдет, и с ней пять минут переговорит… Вот и все, и за то тебе… триста рублей чистогану, из рук в руки.

— Оно, так-то так. Да боязно… ну, а как наружу дело выйдет… барин вернется, доследует.

— Да ты, дурья голова, подумай, что доследовать-то? — денег от нее брать не будут, душить ее тоже, переговорить с ней только желает мой Василий Васильевич, вот и все…

— Что-то вы не доброе затеяли, со своим Василием Васильевичем… спутается со своими — беда…

— Мало ты на свете жил, видно, Степан Ильич, самое это пустое дело… Нужно Василию Васильевичу, с этой дамой переговорить по секрету, самому к ней ехать нельзя, к себе просить, не поедет… вот он и придумал… барина твоего нет… ты дома один… ключ завсегда при тебе… одно только твое непонятие и упорство мешают…

— Ну, и быть по-твоему — давай пятьсот…

Долго еще потолковали приятели, и, наконец, спелись… Решено было устроить это дельце завтра, часов в двенадцать.

За полчаса до назначенного срока, в квартиру присяжного поверенного Голубцова дозвонился, едва дошедший на костылях до площадки второго этажа, уже знакомый нам отставной офицер Перепелкин. Дверь быстро отворилась и его с низкими поклонами встретил Степан Ильич…

— Дятел был?.. — спросил вошедший.

— Утром заходил, узелок занес…

— Ну, и преотлично. Проводи, где можно переодеться.

Степан Ильич повел его в кабинет отсутствующего хозяина, и подал узелок, в котором находилась пара прекрасного статского платья. Стол был заперт, ценные безделушки со стола убраны очевидно, Степан Ильич, непокорыстовавшись на сумму, предложенную Перепелкиным через Дятла, не очень-то доверял своим знакомым.

— Ну, теперь ты можешь уйти, мне нужно переодеться, я не люблю, когда на меня смотрят…

Степан Ильич вышел с оттенком недоверия во взгляде… Он уже получил в задаток сто рублей, и соображал, что на такую сумму и стянуть-то теперь в кабинете нечего будет…

Едва он вышел, Перепелкин быстро подошел, все еще на костылях, к дверям, запер их на замок, и тогда только, вздохнув с облегченным видом, положил костыли на диван.

Странное дело, ни в движениях ног, ни в походке не чувствовался уже тот беспомощный калека, который своими стучащими костылями возбуждал всеобщую симпатию и сожаление. Он ходил по кабинету, словно никогда не прибегал к подобным орудиям, но услыхав раздавшийся в прихожей звонок, быстро осмотрел себя в зеркало, остался доволен осмотром, и сунув под бумаги, в корзину, сброшенный мундир, отворил дверь, и сел в кресло за письменным столом.

Через минуту на пороге появилась фигура Степана Ильича, а за ним виднелось красное лицо Дятла.

— Что вам угодно? — официальным тоном, громко, чтобы было слышно в соседней комнате, спросил переряженный и загримированный Перепелкин.

— Да вот, к вашему превосходительству, — начал, изумленный превращением, Степан Ильич, — просители, прикажете просить?..

— Проси, проси… если ненадолго, принять могу.

— Пожалуйте, — раздался в соседней комнате голос слуги, — и через несколько секунд в комнату вошла молодая женщина, видная, довольно красивая собой, того полу-русского полу-бурятского типа, к которому принадлежат все красивейшие женщины Восточной Сибири. За ней следовал высокий и худой старик, видимо, принадлежащий к духовному званию, и, наконец, наш знакомец Дятел.

— Чем могу служить, господа? — официальным тоном, приподнявшись на кресле, и кланяясь одним общим поклоном, — проговорил Перепелкин. — Прошу садиться.

— Позвольте представить, ваше превосходительство, — первый заговорил Дятел, — этот почтенный старик, тесть, а эта молодая дама — вдова покойного Ивана Федоровича Карзанова.

— Карзанова? — переспросил Перепелкин, — фамилия знакомая — золотопромышленник, миллионер.

— Точно так, ваше превосходительство, — продолжал Дятел, — они обделенные злодеями, ближайшие наследники, приехали в Петербург, чтобы у ног правосудия искать правды и закона…

— Правды и закона!! — торжественно проговорил Перепелкин… о, мы их найдем.

Старик и молодая женщина, пока не говорили ни слова, их смущала и поражала новизна и богатство обстановки, они только кланялись и повторяли «так, так»…

— Однако, прошу садиться… — гораздо любезнее проговорил Перепелкин, входя все больше я больше в роль адвоката Голубцова, которого изображал — прошу садиться. — Адвокат, тот же отец духовный, вы со мной должны быть откровенны, от этого зависит весь успех дела… прошу вас не стесняться, и говорить откровенно и свободно, — конференция началась.

Изложив мнимому адвокату Голубцову, слава которого достигла и Сибири, все обстоятельства брака старшего сына Ивана Карзанова на своей дочери, старик причетник клялся и божился, что он не имел при этом никаких корыстных целей, долго не соглашался на брак, но, наконец, махнул рукой, узнав, что дочь сама любит это-то несчастного спившегося с круга молодого человека… Молодому Карзанову, в светлые минуты, между двумя запоями, достаточно было помянуть имя отца или семьи, чтобы пробудить в нем нервный припадок, он не только не любил их, но презирал их и ненавидел…

Несмотря на все убеждения тестя, он ни за что не соглашался написать отцу о браке, и только за два дня до скоропостижной смерти (он замерз во время пурги [Степная метель — Прим. автора]) в тайге, отправившись пьяный в город, написал несколько слов младшему брату, вспомнив его парижский адрес.

Старик не искал для себя этого состояния, он привык к нужде, но он требовал восстановления прав своего внука, сына дочери от Ивана Карзанова, и во имя этого дитяти решился на дальнее странствование в Петербург, зная, что там в Сибири, его сотрут, сомнут, заставят исчезнуть!! Он слезно умолял Голубцова-Перепелкина взять на себя честное и прямое дело и защитить сироту и вдову от грабительства Клюверса, захватившего все наследство…

Молодая женщина во все время бессвязного, но трогательного рассказа отца, не проронила ни слова, и только при имени мужа быстро поднесла платок к глазам, и потупилась.

— Что же, это дело верное, — заговорил после паузы ряженый адвокат… и если документы, подтвердят ваши слова, я ручаюсь за успех дела… Позвольте посмотреть ваши бумаги.

Эта фраза, от которой зависел весь успех этой возмутительной комедии, произнесена была фальшивым адвокатом с таким мастерством, что не возбудила в старике ни малейшего подозрения. Он расстегнул длиннополый сюртук, снял с груди кожаный мешок и выбрав из него несколько бумаг, подал адвокату.

Тот взял не спеша, и начал просматривать…

— Так, так, — произносил он, знакомясь с содержанием документов, — вот метрика о рождении сына у Ивана Карзанова и законной супруги его Пелагеи, вот метрическая выпись о браке дочери причетника Крестовоздвиженского кафедрального собора Семена Вознесенского с купеческим сыном Иваном Карзановым. Вот ваш вид, вот вид вашей дочери, — все в порядке… Будьте уверены, — я вперед поздравляю вас с победой…

— Отец, благодетель, защити!.. — мог только сквозь слезы проговорить старик.

— Ваше дело правое, но… тут нужна осторожность и осторожность… Конечно, здесь не Сибирь, но и в Петербурге человек может исчезнуть, так-таки просто исчезнуть… Во-первых, никому ни слова, зачем вы сюда приехали, — избави Бог, чтобы кто знал, что ваша дочь по фамилии Карзанова…

— У неё есть еще девичий вид, по моей фамилии, — возразил старик, с благоговением слушавший адвоката.

— Вот и прекрасно… у нас теперь строго на счет паспортов. Отдайте его в прописку… Документы спрячьте… спрячьте подальше… неровен час, украдут, сожгут…

При этих словах Дятел сильно закашлялся, словно, давая сигнал. Перепелкин бросил на него резкий твердый взгляд, он замолк, но с ужасом глядел, как Перепелкин возвращал старику эти бесценные документы…

— Еще раз повторяю, спрячьте, спрячьте, когда нужно будет предъявить их, я сам за ними приеду… а теперь берегите… это миллионы…

Старик уложил бережно бумаги в сумку и застегнул пальто.

— Благодарю вас, вы нас обнадежили, без вас мы были бы словно в лесу… — говорил он, кланяясь адвокату… — Только как же на счет издержек, — да волокит, да пошлин по судам… у нас с дочерью еле-еле хватило добраться…

— О, об этом не извольте беспокоиться, на такое верное дело капиталы найдутся, что же касается вознаграждения, то мы об этом еще поговорим, этот вопрос надо оформить, я привезу вам проект условия… Я заеду на днях… Ах да, кстати, совсем забыл ваш адрес…

— В меблированных комнатах, у Василисы Петровны, на Фурштадтской — быстро проговорил Дятел, молчавший все время совещания…

— Знаю, знаю, прекрасные комнаты, спокойные, а главное верные… Непременно заеду на днях… — говоря это, Перепелкин поднялся с места, показывая этим, что конференция кончена.

Старик понял это и встал, дочь последовала его примеру. Уходя, они оба расточали благословения и благие пожелания Перепелкину, который выслушал их очень сдержанно и не пошел их даже провожать. Когда за ними закрылась дверь, он опять быстро пересек комнату, запер дверь, переоделся в свой мундир, и взяв костыли, пошел в зал.

— Ну, Степан Ильич, спасибо, сослужил службу, век не забуду, — говорил он, протягивая руку камердинеру… — Вот, по уговору остальные четыреста рублей… а если дельце выгорит, еще столько же получишь…

Странный луч блеснул в глазах Степана Ильича, он не сказал ни слова, машинально подал шинель Перепелкину и закрыл за ним дверь.

— «Если дельце выгорит, столько же получишь!» — передразнил он Перепелкина, — вот так удивил! Ха, ха, ха!.. Удивил!.. Это от миллионов-то! Нет, брат, не на дурака напал, я все слышал, что ты со старым дураком-то толковал… Пятьсот рублей… удивил!..

И, бросившись к письменному столу, он оторвал от «Блокнот» листок и написал следующее:

Одесса. «Петербургская гостиница», адвокату Голубцову.

«Бросьте все дела, приезжайте немедленно, дело крайней важности, опоздав пожалеете.

Степан».

Ночью был получен ответ от Голубцова, он заключался всего в одном слове:

«Еду. Голубцов».

Проделав всю только что описанную комедию с Вознесенским и его дочерью, Перепелкин, с присущей ему несокрушимой энергией, кинулся к главному фактору всей затеянной им проделки, к миллионеру Клюверсу.

Адрес его он хорошо знал, видал его в лицо и не мог ошибиться, приняв кого-либо другого за архимиллионера. Через час после свидания с наследниками в кабинете Голубцова, он подъезжал на лихаче к дому Карзанова и, выйдя при помощи швейцара из саней, поднимался по роскошной лестнице к дверям квартиры Клюверса.

Открывший ливрейный лакей, увидав незнакомое лицо и костыли, хотел было захлопнуть перед ним дверь, считая посетителя за одного из сотен «благородных человеков», являющихся за пособием к богачу, но ловко всунутая ему пятирублевка, мигом повернула дело, и он попросил офицера войти.

— Как прикажете доложить? — низко кланяясь спросил он, осматривая, хотя отставной, но ловко сшитый мундир, и георгиевский крест на груди гостя.

— Доложи штабс-капитан, Перепелкин, по очень важному делу… Лакей ушел.

— Какой там еще штабс-капитан, — послышался из третьей комнаты голос Клюверса, — скажи, что дома нет…

— Говорил-с… да они говорят, дело очень важное, никому, кроме вас, сказать не могут…

— Ну, проси, дурак, — проси… чего же ты стоишь…

— Пожалуйте, — доложил лакей, появляясь перед Перепелкиным, и ввел его в приемную, убранную с поразительной роскошью.

— Пожалуйте сюда, господин штабс-капитан, — проговорил с затаенной иронией Клюверс, показываясь из дверей кабинета, в роскошном бархатном халате и с сигарой в зубах. Чем могу служить?

Перепелкин взошел, стуча костылями, и без приглашения опустился на первое попавшееся кресло.

— Извините… стоять не могу, извините еще зато, что беспокою вас. Но это дело касается вас, больше чем меня, и я здесь не по своей охоте…

Проговорив эту фразу с апломбом, Перепелкин поглядел прямо в глаза Клюверсу, который до некоторой степени был поражен бесцеремонностью его речей и обращения.

— Касается меня? — переспросил, он иронически.

— Даже больше, чем вы думаете! — твердо ответил Перепелкин.

— Вы меня интересуете… в чем же дело?

— Сказать могу не иначе, как промеж четырех глаз и четырех ушей, а нас здесь… — Перепелкин остановился и посмотрел в угол комнаты, где за небольшим малахитовым столиком Зверобоев резался в шахматы с бароном Кармалиным.

— Однако, его уж слишком требовательно, ворваться ко мне в дом, не быть ни знакомым, ни представленным и с первого абцуга требовать у хозяина tete-a-tete [С глазу на глаз (фр.)]! Это, по меньшей мере, курьезно?! — проговорил, улыбаясь своей нехорошей улыбкой, Клюверс…

— Потребуешь и с первого абцуга, когда карта идет ва-банк, — рипостировал Перепелкин, и тоже улыбнулся.

— Извольте, я согласен, пожалуйте сюда, мы здесь будем совершенно одни, — проговорил миллионер, вводя офицера во второй, чисто деловой кабинет, и притворяя дверь… Могу ли я теперь узнать разгадку тайны вашего, посещения?

— Конечно, но позвольте вам предложить один вопрос…

— Хоть два.

— Ведь вы, если я не ошибаюсь, были женаты на дочери известного золотопромышленника Карзанова…

— Кто же этого не знает!.. — пожав плечами, проговорил Клюверс.

— А знаете ли вы, что старший брат вашей жены, Иван, был женат, — и что у него сын…

— Не может быть… это вздор, вздор… вздор!..

— Это истинная правда.

— Не больше получаса тому назад, я держал все эти документы и метрики в твоих руках.

— Где, где они?!. — задыхаясь говорил Клюверс…

— Вы слишком любопытны!..

Услышав роковую весть, Клюверс совершенно растерялся… Мысль о том, что неожиданно целый ряд убийств, подлогов и всяких подлостей, должен был разрушиться таким ужасным провалом всего хитро сплетенного плана, как молния мелькнула у него в мозгу, он вздохнул… схватил Перепелкина за руку и глухим голосом проговорил.

— Кто мне поручится, что вы говорите правду?

— Одно то, что я являюсь к вам… Я вас не знаю, вы меня тоже… Я узнал раньше вас роковую тайну, и удар, который готовится вам, я поспешил предупредить вас.

— «Удар, который готовится мне», — переспросил Клюверс.

— Да, удар… вдова Ивана Карзанова, и её сын здесь в Петербурге, и если бы не я, то исковое прошение было бы сегодня уже подано, и на все ваше имущество наложен арест.

— Она здесь, здесь, говорите вы?! Где же, где?

— Я опять должен вам заметить, вы слишком любопытны!

— Но, ведь, должен же я убедиться, что ваши слова — правда, не могу же я поверить на слово вам, которого я вижу в первый раз…

— Я все это понимаю, — отвечал, слегка улыбаясь, Перепелкин, — но если я сообщу вам адрес госпожи Карзановой, или покажу вам её документы, кто же поручится, что вы, которого я знаю только понаслышке, а вижу также в первый раз, не оставите меня при пиковом интересе.

Резко брошенный, прямо в лицо, рипост, казалось, сильно озадачил Клюверса. Ему, архимиллионеру, в его доме, осмеливается говорить почти дерзости какой-то калека!.. Он вспыхнул, бросился было к электрическому звонку, чтобы позвать прислугу и выгнать невероятно дерзкого, но гадкая, боязливая, кошачья натура бывшего каторжника взяла верх, он остановился и хриплым голосом прошептал…

— Что же вам надо?.. что же вы ищете?!

— Денег! — нахально спокойно отвечал тот.

По волнению, которое испытывал Клюверс, Перепелкин прекрасно понимал, что сообщенное им известие поразило неожиданностью миллионера, и что надо дать ему время обдумать свое ужасающее положение — остаться почти нищим из миллионера… Он знал, что характеры, подобные Клюверсу, очень расчетливы, и что не надо их только прижимать к стене, чтобы они сами, сознавая невозможность борьбы, пошли на мир.

— Клюверс ходил большими шагами по комнате, он уже начал приводить в порядок свои мысли… и не видал, и не находил иного средства, как идти на компромисс.

— Много денег? — спросил он после долгой паузы.

— Я нахожу вопрос странным, — возразил вместо ответа офицер. — Я не мальчишка, да и вы не ребенок, чтобы играть в темную, — я знаю, что вы по наследству после тестя, первый богач в Сибири, знаю также, что одного появления наследника, в виде внука покойного Карзанова, достаточно, чтобы сбросить вас с пьедестала, на который поставили вас карзановские миллионы, знаю, прекрасно знаю, что от меня зависит, чтобы этот страшный для вас наследник появился перед судом, и потребовал своих прав, или, чтобы он исчез… исчез бесследно… понимаете бесследно, также как и появился… и вы спрашиваете, большую ли я сумму возьму, чтобы оставить вас обладателем такого богатства… вы шутите…

Слова эти были сказаны с такой уверенностью, с таким подавляющим цинизмом, что Клюверс, начавший было приходить себя, опять вздрогнул, но, хватаясь за последний луч надежды, прошептал:

— Но почему же вы не обратитесь к ним, к этим мнимым наследникам? Если вы хотите работать только из-за денег, они вам еще дороже заплатят?!

— Знаете что, господин Клюверс, я считал вас дальновиднее и рассудительнее… — с явной насмешкой говорил Перепелкин. — Да поймите же, что им платить-то не за что, их права так ясны, документы так неопровержимы, что попадись они на глаза любому петербургскому адвокату… вы погибли… понимаете — погибли. Он не помирится на 9/10 вашего состояния, когда он без труда, без процесса, одним представлением их суду может получить все… Я потому-то и обращаюсь к вам, что вы, не имеющий права на карзановские миллионы, заплатите дороже, чтобы удержать их за собой, — и, главное, заплатите наличными, я смерть не люблю векселей и промесс!..

— Но кто мне поручится, что это не самозванец, — а документы не подложные?..

— Вы будете иметь их в руках…

— Но можно получить копии с метрик, иметь дубликаты…

— Но — на что же они будут нужны, если самого субъекта не будет…

— Не будет?! Вы сказали, не будет?!

Голос Клюверса дрожал.

— Да… вы правы, внук Карзанова должен исчезнуть…

— Но… суд… прокуратура… преступление…

— Эх, вы сибирские!.. Все преступление да убийство… да, разве, нет возможности заставить исчезнуть ребенка, не убивая его, да разве на внуке Карзанова особые метки, что ли, есть, чтобы его могла признать хотя родная мать в другом платье, — ведь ему всего-то год два месяца!..

По мере того, как говорил Перепелкин, лицо Клюверса все прояснялось и прояснялось, хотя он и сознавал, что надо очень сильно поделиться с этим неизвестным человеком, но перспектива остаться, несмотря на такой жестокий удар, единственным наследником миллионов золотопромышленника, все-таки улыбалась ему. Но он хотел еще испытать Перепелкина.

— А если я откажусь? — вдруг храбро сказал он.

— Я пойду к другим заинтересованным лицам.

— То есть к самозваным наследникам? Вы же сами сказали, что от них наживы мало…

— Знаете, я думал, что вы только непрактичны, вы милостивый государь мой, просто наивны, — резко отчеканил офицер и пошел к дверям.

— Постойте… Куда вы?.. Я пошутил!.. Куда вы?..

— Я пришел говорить с вами о деле, а вы шутите, и я пойду к той, которая будет говорить о деле, и уже шутить не будет, особенно с вами…

— К кому же это, уж не к вашей ли пресловутой, фантастической, во крайне сомнительной, госпоже Карзановой, явившейся из тайги Сибири.

— Совершенно верно… я пойду к госпоже Карзановой, но не к той, о которой вы думаете… я иду к очень хорошо вам известной «Огненной женщине».

При этом имени Клюверс вспыхнул.

— Разве она здесь…

— Вчера приехала из Парижа… до свиданья!

Не успел Перепелкин договорить эти слова, как Клюверс был около него, и схватил за рукав…

— Одно слово, господин Перепелкин…

— Что вам угодно, господин Клюверс?..

— В принципе я согласен на ваше предложение, — быстро проговорил хозяин и подал руку гостю…

— Давно бы так… ну, а об условиях споемся…

— Конечно, конечно…

Начался интимный разговор.

Выйдя через час от Клюверса, Перепелкин нашел своего лихача у подъезда, и сунув швейцару, помогавшему ему усесться, рублевку, крикнул:

— По Невскому, к Адмиралтейству!

Лихач помчался. Но видно на половине дороги у Перепелкина переменилась идея, и он приказал лихачу ехать к знаменской гостинице.

Не спрашивая у швейцара ни слова, быстро, насколько позволяли костыли, поднялся он на первый этаж, и легонько стукнул в дверь одного из самых дорогих отделений.

На пороге тотчас появилась молоденькая и пикантная горничная.

— Дома барыня? — спросил офицер, словно являясь к старой знакомой…

Горничная окинула его незнакомую фигуру недоумевающим взглядом.

— Да вам кого угодно? — наконец спросила, она.

— Госпожу Карзанову, Марью Михайловну…

— А как прикажите доложить? — уже гораздо почтительнее продолжала она, — почувствовав в руке кредитную бумажку.

— Вот карточка, скажите барыне, что по важному делу.

Горничная взяла карточку и пошла доложить о посетителе. Марья Михайловна Карзанова, вдова младшего сына золотопромышленника, только что приехала из Парижа, не столько хлопотать о выделе своей части наследства, сколько затем, чтобы свести старые счеты с Клюверсом, который был её личным беспощадным врагом… Покойный Карзанов боготворил ее, и передал ей перед смертью не только всю свою движимость, но оставил, духовное завещание, по которому делал ее наследницей всего своего состояния. Хотя он был невыделенным сыном, но доля его вдовы из многомиллионного наследства должна была быть очень значительна, да кроме того, адвокат, которому она поручила свое дело, заявил ей, что так как, может быть, её муж скончался уже после смерти своего отца, то, в силу прав наследства, являясь с этой минуты его единственным наследником. Кроме частей матери и сестры, и оставив все свое имущество по завещанию своей жене, тем самым делал ее единственной законной наследницей Карзановских миллионов.

Все эти золотые грезы и предположения высказал ей, только за несколько минут перед тем, её поверенный, присяжный поверенный Холопко, умоляя ее спешить доставлением нужных документов, а главное точной выписки из церковных книг, о смерти старика Карзанова… Допуская даже то, что старик умер после сына, на её долю приходилась такая часть, что о ней стояло позаботиться.

Нервная, мстительная, вспыльчивая, вся поглощенная жаждой мести к Клюверсу, который разбил, погубил её жизнь еще раньше, в Петербурге. Потом, встретившись в Иркутске, заставил сыграть роль палача, над страстно влюбленным в нее молодым Карзановым — она только жила одной мыслью, одной мечтой мстить, мстить и мстить, и за себя, и за своего погибшего мужа, которого она безумно полюбила, когда уже спасти его было больше нельзя…

Она занимала теперь в Знаменской гостинице большое роскошное помещение, и проводив адвоката, предавалась размышлению о высказанных им планах.

— Деньги… деньги… они помогут мне отомстить… они дадут мне силу бороться с этим негодяем… с его колоссальным богатством… отнять у него это состояние сбросить его в ничтожество… О, как бы я была счастлива…

Марья Михайловна грезила и бредила наяву, когда к ней вошла камеристка и подала карточку Перепелкина.

— Василий Васильевич Перепелкин, — прочла она небрежно, — что ему угодно?.. Я его не знаю…

— Говорит, по важному делу…

— Мне некогда, я не одета… я не расположена принимать!.. — Не в духе, что ее отвлекли от мечтаний, произнесла она. — Извинись, скажи, что я очень занята… Ну, соври что-нибудь, — ну, что принимаю ванну, проси написать, по какому делу?.. Оставить адрес. — Ну, ступай же. — Перепелкин, слыхавший эти отрывчатые фразы из прихожей, лукаво улыбнулся, и достав вторую карточку, что-то быстро написал на ней карандашом.

— Вот передайте это барыне, — сказал он, не дожидаясь того, что скажет горничная, — тут все написано, я подожду. — Горничная взяла карточку, и снова понесла к Марье Михайловне. Та небрежно взяла из рук её карточку, но лишь только взгляд её упал на фразу, написанную офицером, она мгновенно вскочила со своего места.

— Где он? Зови! Проси! — крикнула она горничной, оправляя на ходу пеньюар, и быстро вышла в приемную. Перепелкин встретил ее почтительным и церемонным поклоном.

На карточке, которую он только что передал, была всего одна строка…

«По делу Клюверса и Огненной женщины».

Угол, занимаемый Саблиной, с дочерью, в пятом этаже громадного дома барона Фитингофа на Лиговке, был крайне тесен и душен. Мать слабая, нервная и больная женщина, далеко запрятав свои бумаги, доказывающие законность брака её с князем Перекатипольевым, едва, едва существовала, играя на «разовых» по клубным сценам, но дела антрепренеров шли худо, скудные гроши выплачивались крайне неаккуратно, к тому же болезнь, державшая ее почти два месяца в постели, окончательно подорвала все её средства, и мать с дочерью голодали по целым суткам.

Все, что имело какую-либо цену, было продано или заложено. Молодая красавица Оля, не обладавшая, подобно, своей матери, твердым характером, падала духом, плакала целыми днями, и иногда задумывалась над вопросом, не пора ли бросить эту убийственную, невыносимую жизнь — прозябание, и не пойти ли по стопам тех расфранченных, накрашенных женщин, которые мчатся ежедневно, от трех до пяти, вдоль по Невскому, дивя всех проходящих роскошью своих туалетов и экипажей.

Хотя ей было всего семнадцать лет, но она много уже понимала, благодаря клубной, закулисной обстановке, куда, помимо воли и желания матери, ей несколько раз пришлось проникнуть.

С жадностью бросалась она каждое утро на газету, тщетно разыскивая объявлений о вызове компаньонки или лектрисы. Должность гувернантки или учительницы была ей не под силу, она не получила систематического, положительного образования, кочуя с матерью из города в город, из театра в театр, куда влекла их профессия матери… Прочтя однажды объявление Франциски Карловны Шпигель, в котором было сказано, что «требуется — в приличный дом молодая девица, компаньонкой и лектрисой», она тотчас пошла, не спросясь даже матери, по указанному адресу, и это посещение имело для неё самые роковые последствия.

Обстановка квартиры госпожи Шпигель совершенно поразила, отуманила ее… Она никогда не видала и даже не мечтала о такой роскоши. Как бледна, мизерна, противна, показалась ей более чем скромная обстановка их прежних квартир, что же касается теперешнего «угла», то при одной мысли о том, что надо опять туда возвращаться, она вздрагивала от невыносимого чувства гадливости…

Франциска Карловна иногда выпускала подобные объявления, с целью заманить в свой приют новую, еще не опытную птичку, особенно когда на этот «предмет» бывало требование (а когда его не бывало?). А потому, рассмотрев и рассмаковав поразительную красоту молодой Оленьки, приняла ее с таким участием, говорила и расспрашивала ее с такой готовностью помочь ей, что совершенно околдовала девушку, и та не только дала ей свой адрес, но даже обещала прийти за окончательным ответом насчет места через три дня.

Но уже гораздо раньше, на второй день её посещения, она получила по городской почте, на прекрасной английской бумажке, в роскошном конверте, раздушенную записочку, следующего содержания:

«Очень рада, что могу сообщить вам приятную новости место, о котором был разговор — за вами. Приходите сегодня вечером, около восьми часов, уговориться о кондициях.

Преданная вам,

Ф. Шпигель».

Мать, только что оправившаяся от болезни, была в клубе на репетиции, когда принесли письмо, а вечером была занята в пьесе. Оля решила не говорить ей ни слова, когда та пришла обедать, и только получив место и задаток, сказать ей о своем счастии.

Обед, если только можно назвать обедом пустую кашицу из крупы, забеленную ложкой сметаны, прошел как-то монотонно и скучно. Ольга была рассеяна и, вся преданная перспективе светлого, спокойного будущего, ела молча, и на вопросы матери отвечала односложно. Мать в — свою очередь, поглощенная в заботы о том, как бы не испортить спектакль, как справиться с громадной непосильной ролью, навязанной ей антрепренером, и как бы через это не лишиться роковых пяти рублей вечероровых, которые теперь составляли для неё вопрос жизни и смерти, зубрила, даже за столом, толстую тетрадку списанной роли. И около шести часов, увязавшись платочком и накинув старенькое драповое пальто, несмотря на трескучий мороз, поплелась к клубу.

Оленька, видно, только и дожидалась ухода матери. Она быстро стала приводить свой туалет и свои волосы в порядок, и через несколько минут, несмотря на бедность, даже убогость костюма, сияла такой чарующей красотой, что сама улыбнулась себе в зеркало и послала воздушный поцелуй своему отражению.

Быстро пробежала она расстояние, отделявшее их угол от квартиры Франциски Карловны, и робко позвонила. Ей отворила сама хозяйка, сама сняла с неё бурнусик, и ввела в свой будуар, убранный на этот раз еще элегантнее, еще утонченнее, чем в прошлое посещение молодой девушки.

Лампы, под розовыми колпаками бросали мягкий, фантастический полусвет на роскошные ковры, на драгоценную мебель, на стены, покрытые картинами в золоченых рамах.

Хотя сюжеты этих картин и заставили Ольгу опустить глаза, но ощущение неги и покоя охватило ее, едва она попала в эту обстановку, в эту теплую раздушенную атмосферу.

— Как я рада, что вы пришли, моя милочка, мне надо с вами поговорить, и поговорить серьезно.

— Я за тем и пришла, — просто отвечала Ольга.

— О, если бы вы знали, как вами интересуются… если бы вы только знали…

— Но кто же?.. Я положительно не пойму?.. Кого могла заинтересовать я, бедная простая, не светская девушка.

— Если бы вы только знали… если бы вы только знали, — закатывая глаза, как-то нараспев повторяла Франциска Карловна…

Ольга потупилась… Тон разговора казался ей странным, она пришла говорить о месте, а ей говорят о возбужденных симпатиях и она заметила это хозяйке.

— О, да, да, место… конечно место… demoiselle de compagnie[девушка по вызову (фр.)]… оно готово… готово… для вас…

— У кого же?..

— У княгини… у княгини… — Франциска Карловна спуталась, — у княгини Протасовой, — вдруг быстро произнесла она.

— Княгини Протасовой, — переспросила Ольга… — такой фамилии не слыхала, но все равно, условия…

— О! Условия самые легкие, ездить с ней в театры, в цирк, в концерты, читать, вести её корреспонденцию… А — вы, моя душечка, очень любите театр, балет, оперу? — вдруг круто переменив разговор, затараторила хозяйка… — О, театры, это моя мания!

— В больших театрах я была всего два раза, а клубные сцены мне не нравятся… Какие же условия моего будущего места?..

— О, вы обо всем этом сейчас же можете условиться, княгиня поручила это своему сыну, он здесь, — и не спрашивая позволения у молодой девушки, она отворила дверь в смежную комнату.

— Князь, князь, пожалуйте сюда! — на пороге появилась стройная фигура кирасирского офицера, — позвольте вас познакомить, — князь Протасов, мадемуазель, о которой был разговор…

Ольга сконфузилась, встретив пламенный взор, которым обдал ее молодой князь Перекатипольев (это был он), но все-таки протянула руку.

Начался светский, полуделовой разговор… Но сколько ни старалась Ольга узнать точно условия новой своей должности, молодой князь тотчас уклонялся от разговора и вместо ответа говорил комплименты.

Красота молодого человека, его ласковое, предупредительное обращение, его вкрадчивый тон, и изящные любезности начинали действовать на Ольгу чарующим образом. Она забыла, где она, и зачем она пришла, и вся, всем существом, отдалась этой милой болтовне, в которой, говоря целые часы, можно сказать так мало о деле.

Она чувствовала, что щеки её горят, что сердце ей волнует какое-то теплое, еще неизведанное чувство, ей было и жутко, и хорошо, она готова была бы век оставаться в этом tete-a-tete, (Франциска Карловна, как-то незаметно и неслышно исчезла из комнаты), но молодой князь был тоже человек, он не выдержал своей роли в этом очаровательном дуэте. Его глаза пылали, колени дрожали, близость молодой, свежей, прелестной девушки раздражала, пьянила его. Он не выдержал, забылся, стал на колени, и, схватив её руку, стал умолять о любви, о взаимности.

Сладкие грезы Ольги разлетелись дымом перед этой суровой действительностью, она вскочила со своего места и вырвала руку из рук молодого человека.

— Как вам не грешно, не совестно, князь, — начала она, — подала ли я вам довод так обращаться со мной…

Но князь ничего не слышал, он был словно безумный, и кинувшись вслед за молодой девушкой, которая отбежала в угол комнаты, схватил ее за талию и стал целовать её шею и щеки.

Ольга дико вскрикнула и вырвалась, но при этом быстром движении зацепила большую японскую вазу, стоявшую на пьедестале, и та со звоном и треском разбилась на куски… Князь остановился в своем преследовании, а Ольга, дрожа всем телом, прижалась в углу и нервно рыдала.

— Простите меня, Бога ради, я вас умоляю, простите меня, — говорил князь, стараясь ее успокоить, — простите, не выдержал… увлекся… зачем, зачем вы такая хорошенькая?

Ольга не отвечала ни слова и продолжала нервно вздрагивать…

— Ну, перестаньте же, перестаньте… умоляю вас, мне так совестно, за самого себя, ну, перестаньте же, перестаньте!

— Бог вас простит, что вы обидели меня, бедную девушку, которая отнеслась к вам с таким доверием… зачем… за что?..

— Не имею оправдания… и умоляю позволить мне загладить мое преступление…

— Я на вас не сержусь… Бог с вами…

— Нет, как хотите, как хотите, позвольте мне загладить мое преступление и дурные воспоминания этого необдуманного поступка.

— Но чем же?.. — недоумевая, спросила Ольга.

— Позвольте мне, на память нашего первого знакомства позволить себе поднести вам это… — Молодой человек достал из кармана и подал Ольге хорошенький бархатный экран… Не понимая в чем дело, она взяла его и открыла.

В нем была пара бриллиантовых серег…

— Не ждала я от вас, князь, такого вторичного оскорбления, — тихо и просто сказала она и, положив экран на стол, не взглянув даже на молодого человека, пошла к дверям, в которые вошла.

Боковая дверь снова с шумом распахнулась, из них вылетела Франциска Карловна!

— Ну что, дети мои, сговорились? Переговорили… — залепетала она, словно не замечая волнения Ольги и черепков разбитой вазы…

— Нет, не сговорились, — ответила гордо молодая девушка, — я не согласна занять то место, которое предложил мне князь!.. — И она отворила дверь… — Позвольте мне уйти… Мать, вероятно, уже вернулась, и я дольше оставаться не могу.

Удерживать — не было в привычках Франциски Карловны, она знала, что это дело уголовное, а она смерть не любила судов… Её клиенты и клиентки шли сами, добровольно… Она не подала виду, что ей уход Ольги неприятен, и сама проводила ее до лестницы.

— Ну, что, князь?.. — быстро заговорила она, возвращаясь к князю Перекатипольеву…

— Увлекся не вовремя, как дурак, — зато и наказан!

— Глупая девчонка! — тоже, «не согласна занять место, которое предложил мне князь»! — передразнила ушедшую госпожа Шпигель… — ну, мы еще посмотрим…

— Слушайте, Франциска Карловна… мой каприз к этой девочке превращается в сумасшествие… Помогите мне — озолочу… озолочу вас… вы знаете, как я богат…

— Тут дело не в деньгах, князь, тут дело идет о моей чести… клянусь вам, она будет ваша… и не дальше как через неделю, Il y va de mon honneur [Речь идет о моей чести. (фр.)].

Достойная женщина говорила о чести.

Присяжный поверенный Илья Васильевич Голубцов, получив от своего камердинера, уже известную нам депешу в Одессе, спешил оттуда во всю мочь, не зная и не понимая, по какому поводу его вызывают в Петербург. Он хорошо знал, что его слуга, человек хотя плутоватый, но умный, и даром такой серьезной телеграммы не пошлет. Он ехал — мчался с курьерским поездом, ломая себе голову — что это могут быть за обстоятельства, не дающие отсрочки… Дорогой из Одессы, проезжая через Москву, он не успел бы даже заехать к кому бы то ни было, и потому еще из Киева телеграфировал о своем приезде интересовавшим его людям.

Садясь в вагон в Москве, и прощаясь с приятелями, которые выехали к нему на дебаркадер, он заметил, что один из них, войдя к нему в вагон, вскрикнул от неожиданности, и крепко расцеловался с высоким седым стариком, размещавшемся на кресле рядом с ним. Завязался общий разговор, и через минуту он уже был знаком с соседом по вагону — это был старый сибирский золотопромышленник Алексеев, едущий в Петербург и заграницу лечиться.

В течение всей ночи, они долго говорили об этой неизвестной, малодоступной стране, которая называется «тайга», и Илья Васильевич с большим интересом слушал рассказы словоохотливого старика о Сибири, о сибиряках, о тамошних колоссальных богатствах… Больше всего его заинтересовал рассказ Алексеева об Индыгирских приисках, и фамилия Карзанова, несколько раз произнесенная рассказчиком, почему-то врезалась в его памяти.

К утру путники, подъезжая к Петербургу, разговаривали как старые знакомые, и Голубцов, подав свою карточку Алексееву, рекомендовал ему остановиться в Знаменской гостинице, что старик и обещал исполнить, прося позволения заехать к Голубцову, с бумагами, посоветоваться о делах. Тот, разумеется, с радостью согласился, и они расстались друзьями.

На дебаркадере Илью Васильевича ожидал с нанятой каретой Степан Ильич с таким бледным и расстроенным лицом, что Голубцов не на шутку испугался, но тот успокоил его, и несмотря на все убеждения сесть вместе в карету и рассказать дело дорогой, полез на козлы, промолвив только:

— Дома, Илья Васильевич, дома все расскажу!

Когда, наконец, они доехали до квартиры, то камердинер, войдя за барином в кабинет, осторожно запер за собой двери, не говоря ни слова, снова стал на колени перед Ильей Васильевичем. Изумленный, пораженный этим приступом к делу, адвокат спешил успокоить своего слугу, но тот, не вставая с колен, и заливаясь слезами, шептал.

— Защитите, спасите, погиб… погиб… засудят!..

Долго, долго бился с ним растерянный, измученный хозяин и, наконец, добился от него сознания.

Сбиваясь, путаясь, истерически глотая целые слова, рассказал лакей всю сцену, которая за три дня была разыграна при его посредстве, в кабинете Голубцова. Степан не щадил себя, называя себя негодяем, подлецом, и только умолял адвоката спасти его, хорошо сознавая, что проделка с подложным адвокатом обнаружится, так как дело, по которому оно подготовлялось — миллионное, и заглохнуть не может.

Едва поняв мошеннический план неизвестных злодеев, Голубцов инстинктивно почувствовал, что тут дело далеко не так просто, как кажется. Имя Карзанова, два раза повторенное Степаном, невольно привело ему на память рассказы старика Алексеева о фантастических богатствах этого короля золотопромышленников. Из этих рассказов он знал, что колоссальное богатство Карзанова перешло по наследству к совершенно чужому человеку, что, все Карзановы перемерли. А тут со слов Степана, передавшего ему, почти с буквальной точностью, разговор Перепёлкина с приезжими сибиряками, он видел, что есть еще отрасль карзановского рода, но что на нее, как на законного наследника миллионов, начата правильная облава… Надо было спасти несчастных, во что бы то ни стало, тем более, что косвенно сам Голубцов был замешан в этом деле. Из слов Степана он уже знал, что вдова Карзанова приехала в Петербург с своим отцом, но под чужой, то есть, своей девичьей фамилией, адреса их Степан не слыхал, да его и не было сказано, говорили только про меблированные комнаты, и потому разыскать их через адресный стол было невозможно.

Не сказав ни слова утешения или надежды Степану, Илья Васильевич приказал ему в тот же вечер идти в свой «Царьград» и там стараться встретить или Дятла, или Перепелкина. Но Степан вновь поразил его ответом, что он каждый день ходил в «Царьград», но что ему сказали, что безногий капитан и Дятел, расплатившись за буфетом, простились, и, дав рубль на чай половому, просил говорить всем знакомым, которые будут их спрашивать, что они уехали в Москву.

Дело запутывалось. Илья Васильевич, нисколько не мешкая, переоделся и вышел из квартиры, прося Степана никому не говорить, что он вернулся. Через несколько минут он звонился у ворот небольшого деревянного домика на Выборгской стороне, и был введен старым подслеповатым дворником в чистую и просторную комнату, которая служила в одно и то же время и прихожей, и людской, и кухней.

Толстая, высокая, краснощекая кухарка богатырского склада, окинула входившего подозрительным взглядом, но едва узнала Голубцова, весело улыбнулась и бросилась снимать с него шубу.

— Дома? — коротко спросил ее вошедший.

— Пожалуйте, дома, дома. Куда ему… все дома сидит… пожалуйте, вчера вот все о вас еще спрашивал.

За дверью послышался старческий кашель, стуканье костыля, и на пороге, приоткрыв дверь, появился высокий, седой, сморщенный, как мумия, старик, с большим зеленым абажуром, надетым поверх огромных круглых очков.

Старый, донельзя затертый, поношенный халатишка прикрывал его тело, скорее костяк, так как у старика, вместо рук и ног, виднелись только обтянутые, словно пергаментом, кости.

— Кто там? Что угодно?.. — заговорил он хриплым голосом, но тоже, едва узнал Голубцова, быстро пошел к нему на встречу, со знаками живейшего удовольствия и радости…

— На силу-то, дорогой мой, голубчик мой, навестили меня старика, — крепко пожимая руку вошедшему, и вводя во вторую комнату, лепетал он старческим заплетающимся голосом, — садитесь, красавец мой, садитесь, ведь вы у меня гость редкий и желанный…

Илья Васильевич отвечал, насколько мог, на этот поток любезностей — любезностями, и когда старик немного поуспокоился, то уселся в свое широкое мягкое кресло, с высокой задинкой, переменился и тон разговора.

— Я к вам по делу, Филарет Захарович, и по делу весьма серьезному, — начал он, подсаживаясь ближе.

— А коли по делу, да еще по серьезному, так надо принять предосторожности, — шутливо молвил старик, и снова стукнув костылем, медленно встал, запер дверь в кухню, и спустил портьеры.

— Моя Акулина женщина примерная, да порой любопытна и болтлива, — добавил он, — а язык мой враг — ну-с, батенька — я вас слушаю, какое дело?

— Слыхали ли вы, Филарет Захарович, когда-нибудь фамилию Карзановых.

— Сибирских богачей, золотопромышленников — как не слыхать — а что, разве справочка нужна?

— Именно так, справочка…

— Что же — это можно… для милого дружка, извольте, извольте, — и снова с трудом поднявшись с кресла старик, ковыляя, подошел к большому железному шкафу, стоявшему в углу, и открыл его ключом, висевшим на шее, на шнурке, достал одну из пяти довольно объемистых книг, в порядке уложенных на полке.

Голубцов с интересом следил за всеми его движениями.

— Ну, вот, извольте видеть, — у меня тут все записано, для памяти, а то стар становлюсь, память-то, батюшка, изменяет. Вот, извольте прослушать, что вам нужно знать о Карзановых… — Старик сел к столу и раскрыл книгу, исписанную чрезвычайно сжатым, но четким почерком, на букве К.

— Я бы хотел хоть немного познакомиться со всей их семьей, — отвечал Илья Васильевич, — сообщите, что знаете.

— Ну, батенька, да из семейки Карзацовых никого, ведь, не осталось в живых, все перемерли, вот, взгляните, у старика Карзанова двое сыновей, и две дочери, против всех кресты стоят, — значит, перемерли. Я только не знаю, умерла ли сама старуха Карзанова, отметки еще нет.

— Нет, мне не то совсем, говорят, что сын Карзанова был женат, и что есть наследник.

— Не знаю… У меня вот тут отмечено, что дочь Карзанова, Мария, за Клюверсом… и что у них дочь Ксения… а про сына никакой отметки нет. Постойте, постойте… ваша правда… Младший сын Михаил умер заграницей, и перед смертью женился на своей любовнице… известной, ну, как это там у вас называют, камелии [Куртизанка. Камелия как термин для особого класса муз появилось после публикации в 1845 году романа Дюма-младшего «Дама с камелиями»], что ли, по прозванию «Огненная женщина»… Это верно, был еще слух, что она в суде заявила, что она беременна, а потом отказалась от показания и теперь приехала, или едет в Петербург получать вдовью долю.

— Нет, не то, не то… не младшего, а старшего сына жена!.. Он, говорят, выгнанный отцом, поселился в Нерчинске, и там женился на ком-то, на ком не знаю… дети есть, законные, она сюда приехала, под своею девичьей фамилией, таится от богатых родственников — наследников… найти ее никак мне нельзя… а дело крупное, необходимое — выручите… век не забуду.

— Полно вам, Илья Васильевич… Я ли не ваш должник, помните, в суде, коли бы не вы, быть мне в этом самом Нерчинске. Извольте, делу помочь можно… есть у меня один верный человек, как раз там, куда я чуть не попал, телеграфирую я ему, пусть дознает: был ли женат Иван Карзанов и на ком, а коли узнаем её фамилию, да имя, здесь, если не через адресный стол, так через Путилина он, ведь, мой благоприятель, тотчас разыщем.

— Подумайте, Филарет Захарович, дело серьезное, секретное, экстренное, как же доверить телеграфу такую тайну. Ведь теперешние наследники, как видно, приняли свои меры, и у них, вероятно, и на телеграфе есть свои люди.

— За кого же вы меня считаете, батюшка Илья Васильевич, чтобы я на телеграф без шифра полез… ведь я понимаю дело какое — миллионное, за пятидесятые рублями не постоите, а мы депешечку составим такую, что ни в жизнь ее разобрать, кому не следует.

— Но ведь шифр запрещен, — с удивлением заметил адвокат…

— Шифр запрещен для дураков, а для нас с вами найдется шифрик самый законный, вы только лучше посмотрите, да поучитесь, — и старик стал твердым и сжатым почерком набрасывать телеграмму. Иногда он останавливался, словно соображая что-то, наконец, после пятиминутной работы, громадная телеграмма была написана и подана Голубцову. Тот даже ахнул от удивления, — в пространной, и довольно бессвязной депеше не было ни слова о Карзанове…

Вот она.

«Нерчинск. Соборному старосте Феоктистову. Куплен английский крокус, французский анилин, мастика, индиго, лак, инбирь, ягоды, железа есть немного… Испанского вина, Аликант нового Апрель, купит авансом. Русских заводов альбумин не очень высок, а взять его надо, чай английский легко идет. Табак американский идет не очень. Напиши, если решишь, что, и не спеши. Кредит есть. Ответ 40 слов оплачен.

Игумнов.

Невский, д. 123, кв. 52-й.»

— Это что? — прочтя два раза поданный листок, пожимая плечами, проговорил Голубцов.

— Телеграмма по вашему делу, — с едва заметной улыбкой отвечал старик.

— Как, по моему делу, да это торговая телеграмма, — хотя и не очень складная…

— Это-то батюшка и есть шифр… тут и сам комар носу не подточит…

— Ради Бога, объясните, объясните…

— Вишь, какой любопытный… ну, да что делать, изволь, для милого дружка… может быть и к вам придется также телеграфировать… если получите за подписью Игумнова торговую телеграмму, тотчас и отвечайте… уж мне.

— Да как же я буду отвечать, когда я шифра не знаю.

— Ах да, я и не сказал еще… — засмеялся старик, — давайте сюда листок — вот так — ну, теперь читайте, батюшка, в каждом слове, кроме адреса, только одну первую букву — ну, видите, что выходит.

Голубцов начал разбирать:

— Куплен Английский Крокус, Французский и так далее.

Ну что, поняли?.. Поняли, — приставал старик.

— Конечно, конечно, — отвечал изумленный адвокат.

— Ну, а прочти-ка всю телеграмму, а я послушаю, — потребовал старик.

Голубцов прочел медленно.

«Нерчинск. Соборному старосте Феоктистову.

Как фамилия жены Ивана Карзанова, венчали тайно в Нерчинске, ответ сплочен. Игумнов».

— Так, так, верно… — ухмыльнулся старик, — ну, что, батенька, хорош мой шифр?

— Хорош, превосходен, — но почему же, объясните, взяли вы для него эту москательную торговлю.

Старик совсем покатывался со смеху.

— Да оттого, батенька, что русский язык совсем глупый, буква «а» чуть не в каждом слове, а с начала слога ее и не найдешь — только и есть Ангел да Ах, а этих слов много в телеграмму не вгонишь, — вот мыза москатель и принялись, там азов хоть отбавляй.

Получив телеграмму, и переговорив еще о кое-каких подробностях дела, однако не открывая, что именно заставляет его взяться за розыски, Голубцов распростился с Филаретом Захаровичем, и, сопутствуемый всевозможными благими пожеланиями, возвращался домой.

По дороге, заехав на телеграф, и увидев, что не очень поздно, Илья Васильевич решил, что лучше, не теряя времени, ориентироваться в этом деле еще больше, и потому, вспомнив, что его новый знакомец Алексеев знает подробно всю историю Карзановых, решился к нему заехать в Знаменскую гостиницу. Каково же было его изумление, когда, просматривая фамилию приезжих, он на доске прочел: «Госпожа Карзанова».

Ошеломленный этим неожиданным открытием, Илья Васильевич, прежде чем идти к Алексееву, кинулся в контору, и там конторщик, получив кредитку, охотно поделился с ним сведениями о госпоже Карзановой, — она была вдова Михаила Федоровича Карзанова и только на днях приехала из Парижа. — Передавая это, конторщик многозначительно улыбнулся.

— Что это вы улыбаетесь? — спросил Голубцов.

— Странное что-то творится, господин, — промолвил старичок, — третий день как приехала, а вы уж пятый, что о ней справки собираете… чья вдова, да откуда она?

— Уже пятеро было?..

— Нет, батюшка, четверо, — вот такой высокий, черный офицер, на костылях, еще часа три тому назад спрашивал, и сам к ней пошел.

— Офицер на костылях… Неужели это сам Перепелкин?.. — мелькнуло в голове Голубцова и он, записав наскоро номера документов вдовы Карзановой, быстро пошел к Алексееву.

Тот оказался дома, и очень обрадовался посещению Голубцова. После нескольких минут общего разговора, адвокат незаметно перешел на Сибирь, на золотые прииски, и, конечно, на Индыгирские россыпи. Имя Карзанова было произнесено еще несколько раз Алексеевым, и тогда Голубцов просил своего нового знакомого поподробнее познакомить его со всем семейством короля золотопромышленников… Он думал, что почерпая свои сведении от человека, только что приехавшего с места, он получит гораздо больше данных, чем от отставного сыщика, занимающегося своим ремеслом con amore [С любовью (фр.)]. Но нет, Алексеев знал только больше подробностей, характерных, разумеется, но что касается самой сути дела, он не внес ничего нового, или неизвестного Голубцову, в его понятия. Когда же Илья Васильевич предложил вопрос, что не было ли слухов о том, что выгнанный Иван Карзанов женился в Нерчинске, тот замахал руками, и положительно — начал уверять, что это вздор, и пустая басня… Хотя, добавил он, все ненавидят Клюверса, и были бы очень рады чему-нибудь подобному.

— Да вот, жаль, что вы не знакомы, а то тут вот, рядом со мной, живет госпожа Карзанова, первый враг и мститель Клюверсу, от неё вы могли бы получить самые, верные вести… я ее сегодня встретил… похорошела, пополнела… вдовушка интересная, богатая, попытайтесь, толкнитесь, — если дело вас интересует, она будет очень рада поддержать, если узнает, что вы против Клюверса… Попытайтесь, толкнитесь…

— Вы так меня заинтересовали вашими рассказами, что я бы хотел добиться еще больших подробностей, чтобы иметь возможность насолить Клюверсу — у меня с ним дела чисто личные, — таинственно добавил адвокат…

— Ну, и прекрасно, лучшего союзника не сыскать. Наденьте сюртук, да с визитом между 2 и 4-ми.

— А теперь поздно?

— Вот хватились — скоро полночь… — засмеялся старик, и Голубцов должен был согласиться, что сказал глупость.

Он скоро откланялся и уехал.

Ночью сон бежал его глаз, планы, один невозможнее другого строились в его мозгу и исчезали. Он понимал, что время очень и очень дорого, что противная партия не знает еще о его приезде, что надо пользоваться этим, и стараться найти место, где остановилась вдова Ивана Карзанова. Но это было немыслимо.

Раньше двух дней ответа на телеграмму, посланную Игумновым, получить было невозможно, а как искать человека в Петербурге, не только не зная его фамилии, но даже и облика? Легче было бы найти булавку в возу с соломой.

Оставался еще один путь — ехать к вдове младшего Карзанова и стараться разузнать от неё, что она знает по делу о наследстве… Была слабая надежда, что она, как враг Клюверса, горячо примет противную сторону, и поможет в решении загадки.

Около двух часов следующего дня Голубцов стучался в дверь её апартамента, и после переговоров с камеристкой, посылки карточки, словом, той же процедуры, как и Перепелкин, он был допущен лицезреть интересную вдову.

Она приняла гостя, лежа на качалке, и окинув испытующим взглядом его интеллигентную фигуру, осталась, как видно, довольна осмотром, и попросила садиться…

— Позвольте узнать, месье Голубцов, так кажется? — адвокат наклонил голову, — что именно доставляет мне честь вашего посещения?

Адвокат в коротких словах передал ей все дело, и просил сведений об роде её покойного мужа. При имени Клюверса, произнесенного Голубцовым, она нервно вздрогнула и приподнялась на подушках.

— Бога ради, не повторяйте при мне этого имени, — резко перебила она, — вы мне испортите целый день.

— А я, имени?.. И явился к вам предложить вам действовать сообща против этого господина.

— Сообща против этого злодея? — С радостью, с восторгом, — готова! Располагайте мной, моим состоянием, делайте, что хотите, только уничтожьте, сотрите, истребите эту гадину!

— Есть один путь, одна надежда, — это лишить его наследства…

— Лишить наследства — но как?

— Найдя и поддержав другого, более близкого наследника.

— Увы, это не ново, еще вчера приезжал ко мне военный, как, бишь, его фамилия, черный, на костылях, и говорил что-то про вдову Ивана, брата моего мужа… Но я уверена, что все это вздор, хотя обещалась помочь ему распутать это дело и собрать к сегодняшнему вечеру все бумаги и письма мужа, — его брата… Он хотел за ними заехать. Он тоже хочет отомстить за что-то Клюверсу и просил моей помощи.

— Вы говорите, что вчера был у вас высокий офицер на костылях и предлагал вам действовать против Клюверса, — его фамилия Перепелкин.

— Да, да, вот и карточка его.

Вдова хотела было показать карточку, присланную через горничную Перепелкиным, но, вспомнив про надпись, сделанную на ней капитаном, невольно отдернула руку.

— Перепелкин… а знаете ли вы, сударыня, что этот Перепелкин самый близкий слуга Клюверса, что он был у вас, чтобы выведать все, забрать, если возможно, документы и передать их во власть вашего врага…

— А вы почем знаете?..

Вдова странно, с оттенком недоверия посмотрела на Голубцова.

— Знаю по опыту, знаю, что господин Перепелкин не останавливается даже перед подлогами и что не дальше, как четыре дня тому назад, он, пользуясь моим отсутствием и слабостью моего слуги, в моем кабинете, в моем платье выдал себя за меня той самой госпожи Карзановой, и её отцу, которых я отыскиваю. И пользуясь чужим именем, каждую минуту может отобрать у доверчивых сибиряков все документы и передать их Клюверсу, что теперь каждый час, каждый миг дороги, надо предупредить, спасти их…

Начались охи, ахи, восклицания… Но Голубцов имел уже свой план, он говорил с таким жаром, что вдова сама увлеклась, глядя на его красивое энергичное лицо и протягивая руку с некоторой аффектацией, вероятно, остатком театральных привычек, произнесла:

— Вот вам моя рука… рассчитывайте на меня как на самого себя. — Я ваша союзница… ах да, кстати, я собрала все письма для передачи Перепелкину, это писал брат Иван мужу, их всего немного… три, четыре… Просмотрите, они может быть, могут быть вам полезными.

Вдова медленно встала, и походкой королевы пошла в соседнюю комнату. Через минуту она вынесла оттуда изящный ящичек, и в нем несколько писем — почерк их был угловат, неразборчив, и изобличал в писавшем отвычку от пера. Это были только поклоны, пожелания и поздравления с праздниками. Братья жили довольно мирно, и несмотря на громадность расстояния, изредка менялись письмами. Но одно письмо привлекло особое внимание Голубцова, уже тем, что оно оказалось запечатанным. Адвокат заметил об этом хозяйке.

— Очень может быть. Я получила его в день, или тотчас после смерти моего Вани, мне было не до того, я так любила, обожала моего мужа, — кружевной платок стер навернувшуюся слезинку… — Потом отъезд сюда… я уверена, — что в нем нет ничего интересного.

— Не позволите? — адвокат взялся за угол конверта, чтобы разорвать его…

— Конечно, конечно… Но я уверена… Она не успела кончить фразы, как Голубцов успевший уже бросить взгляд на рукопись, прервал ее восклицанием…

— Боже мой — вот разгадка, вот и разгадка!

— Что такое? Говорите, не томите меня!..

— В этом письме Иван Карзанов извещает своего брата, а вашего мужа, что он в тайне обвенчался с девицею Вознесенской, дочерью причетника… что он при смерти болен и, умирая, поручает жену, и ожидаемого ребенка брату, заклиная его всем святым, не выдавать их Клюверсу, который покуда не знает о их существовании, а если только догадается, что есть еще наследники, то неминуемо погубит их.

Вдова нервно вслушивалась в слова Голубцова, потом взяла из рук его письмо Ивана, словно, не доверяя пересказу адвоката, прочла внимательно до конца, вложила в конверт, спрятала его на груди, и поднялась с места.

— Клянусь всем, что есть святого, я свято исполню эту просьбу, я стану сестрой этой женщины, и матерью их ребенка! — Но умоляю вас, умоляю всем, что у вас есть самого дорогого, найдите их, найдите их! Их погубят!

— Это дело моей чести, Мария Михайловна, — твердо и определенно проговорил адвокат. — Письмо, которое я нашел у вас, дает мне надежду — я найду их… и спасу!..

— Помните, что, если у вас не хватит средств — я богата, я очень богата, — все что я имею, я готова отдать, чтобы отомстить злодею, и вырвать из его рук несчастных… Спешите, спешите, пока не поздно.

Через несколько минут Голубцов откланялся вдове и мчался домой. На столе его кабинета были две телеграммы, одна иногородняя, в конверте, присланная Игумновым, другая городская.

Илья Васильевич с нервной дрожью сломал печать и прочел в шифрованной телеграмме Феоктистова, написанной по способу, употребленному отставным сыщиком, всего одно слово: «Вознесенская».

— Я уж знаю это! — про себя шепнул адвокат, и вскрыл вторую, городскую, телеграмму… В ней значилось.

«Ждали вас с дочерью, два часа, у нотариуса, получить расписку в документах и написать условие, не дождавшись. — Беспокоимся. Заезжайте вечером — внук не совсем здоров, сам зайти не могу. Вознесенский».

— Проклятие! — воскликнул адвокат, — я опоздал, документы у них, а злодеи исчезли, оставив мой адрес.

Вернемся к вдове Ивана Карзанова, приехавшей вместе с отцом и ребенком, и остановившейся под своей девичьей фамилией, в «меблированных комнатах» Василисы Петровны.

Вернувшись вместе с отцом и Дятлом, от мнимого присяжного поверенного Голубцова, роль которого так искусно сыграл Перепелкин, они, как самые наивные провинциалы, проводили время, осматривая Петербург и его достопримечательности.

На третий день после их посещения квартиры адвоката, Перепелкин привез им лично, на квартиру, доверенность, напечатанную на гербовом бланке, на имя присяжного поверенного Голубцова, в которой вдова Карзанова поручает ему иск о наследстве, и проект условия, отправился вместе с ними обоими к нотариусу, прося их захватить с собой и все документы, которые и были бережно уложены в его собственный портфель. Подъехав в карете к конторе нотариуса и высадив отца и дочь, Перепелкин, все-таки играя роль Голубцова, вдруг вспомнил, что забыл дома свои личные документы. Он просил клиентов и Дятла подождать несколько минут, пока он съездит за бумагами, и не дожидаясь ответа (он сидел еще в карете), крикнул кучеру, защелкнул дверку и помчался вдоль Невского. Портфель остался у него.

Старик Вознесенский, с дочерью, не предполагая, не имея в мыслях даже, что они обворованы таким наглым образом, вошли к нотариусу и стали спокойно дожидаться возвращения мнимого адвоката.

Дятел рассыпался мелким бесом, насказал им самых удивительных историй, чтобы протянуть время, и затем, незаметно пробрался к выходу, юркнул в дверь и исчез. Прошло несколько томительных, убийственных часов, несколько раз служащие у нотариуса подходили к ним с вопросом: — что им угодно, и всегда получали один ответ!

— Вот, своего адвоката дожидаемся доверенность писать.

Но время шло, было пять часов. Контору надо было запирать, а адвокат все-таки не являлся, и встревоженный старик начал проявлять все признаки самого сильного беспокойства.

Он поминутно подбегал к зеркальной входной двери и всматривался в проходящих и проезжающих. Экипажи катились мимо. Пестрая, разношерстная толпа сновала вдоль проспекта, но ни Перепелкин, ни Дятел не являлись. Старик потерял терпение и стал громко высказывать свое неудовольствие.

Дочь утешала его, сколько могла, говорила, что с человеком на костылях может случиться всякая неприятность, он может поскользнуться, ушибиться. Но старик, испуганный уже тем, что доверил, как ребенок, свои важные документы малознакомому человеку, готов был рвать на себе волосы.

Нотариус, благообразный господин, заметив волнение клиентов, подошел и с участием расспросил их в чем дело?

На рассказ, что присяжный поверенный Голубцов завел их сюда и просил подождать, он заметил только, что Голубцов человек весьма аккуратный, и потому отдал распоряжение не запирать пока конторы.

Но вот звонко раздались на стенных часах шесть отчетливых ударов, и нотариус заметил, что, вероятно, с господином Голубцовым случилось что-либо необыкновенное, и он уже сегодня не приедет и советовал старику заехать к нему по дороге, и узнать в чем дело. Адрес адвоката был у нотариуса, он записал его старику и просил пожаловать на завтра.

Испуг и волнение старика отчасти отразились и на дочери, когда они по дороге, заехали по данному адресу, и швейцар на вопрос, дома ли господин Голубцов, отвечал, что из Одессы вернулись, сегодня с утра уехав и еще не возвращались.

Вернувшись домой и застав маленького внука больным и крайне беспокойным, старик, по совету хозяйки меблированных комнат, написал известную всем телеграмму и побежал в аптеку за каким-то лекарством для ребенка.

Рано утром, часов в девять, сильный звонок у входных дверей меблированных комнат заставил вздрогнуть хозяйку, достойную помощницу Дятла и Перепелкина. Не ожидая никого так рано, она сама открыла дверь и с удивлением осмотрела незнакомого мужчину, стоявшего у входа.

— Дома ли господин Вознесенский? — спросил он твердо.

Хозяйка смутилась. Ей строго настрого было приказано Дятлом не говорить никому, что у них квартируют приезжие из Сибири, и она нахально спросила.

— А вам на что?

— У меня к ним дело!.. Я справлялся у дворника, они записаны здесь!

— А коли записаны, значит здесь… Да только спят… Приходите попозже.

— Извините, дело, по которому я пришел, спешное, отложить его нельзя — не угодно ли вам доложить господину Вознесенскому, что я желаю видеть его по делу.

— Да кто вы такой, чтобы я стала своих жильцов беспокоить для вас, — нагло перебила его хозяйка.

— Я присяжный поверенный Голубцов.

— Голубцов? — переспросила хозяйка. Если бы посетитель мог, в глубине полутемной прихожей, рассмотреть страшный взгляд голодной гиены, которым его смерила достойная наперсница бандитов, он бы убежал из этого вертепа.

За спиной у неё послышалось шлепанье туфель и в полутемноте обрисовалась высокая фигура Вознесенского.

— К вам гость, — как-то буркнула хозяйка, видя, что не допустить свидание невозможно и, закрыв дверь, пошла в глубь коридора.

— Вы ко мне, вероятно, от присяжного поверенного Голубцова, — просто спросил старик.

— Я сам присяжный поверенный Голубцов… но не кричите, не делайте скандала, пойдемте вашу комнату — нам надо переговорить.

Старик, который всю ночь не спал в ожидании и предчувствии несчастия, зашатался, услышав эти слова.

— Вы, вы Голубцов?! Не может быть… Голубцов высокий, черный на костылях.

— Тот, которого вы видели, наглый обманщик — он занял мое место, пока я ездил в Одессу… Я приехал вчера, узнал про гнусную комедию, которую с вами разыграли, и явился спасти вас… вы в сетях, в дьявольских, ужасных сетях.

Старик набожно крестился и читал потихоньку молитву.

— Документы ваши и вашей дочери, госпожи Карзановой, еще у вас?..

— Нет… их вчера взял в портфель ваш двойник… он увез их… я ждал его пять часов у нотариуса… Я, я, сам своими руками укладывал их ему в портфель… Я, я, старый дурак!.. — старик даже прослезился.

— Полноте об этом сокрушаться, можно получить копии… Это все полбеды… Нам надо сейчас ехать с вами к прокурору и заявить о подлоге и похищении. Вы сами видите, что против вас действует целая шайка, и мы, без вмешательства судебной власти, пропали, едемте скорей…

— Едемте, едемте, куда укажете… — хоть к самому министру, — когда меня за живое возьмут, я на рожон полезу… Только дайте мне пойти сказать об этом дочери… она, бедная, не спала всю ночь, с больным ребенком, я только к заре уснула.

— А ребенок…

— Слава Богу… теперь гораздо лучше.

Старик вошел в комнату дочери… она мирно спала на узенькой жиденькой кроватке. Рядом с ней, обхватив ее ручонками, спокойно спал розовенький и пухленький ребенок. Старик тихонько нагнулся я поцеловал дочь в голову, потом перекрестил обоих и вышел к гостю. Через несколько минут они входили в уголовное отделение суда, и направлялись к кабинету господина прокурора.

Услыхав фамилию Голубцова, и видя, что их убежище уже открыто, содержательница меблированных комнат, достойная Василиса Петровна, тотчас же, задним ходом, бросилась на квартиру к Дятлу, который жил недалеко, в маленьком Флигельке особняке, стоящем в глубине большого двора на 7-й улице Песков.

На звонок вышел сам Дятел, он не держал прислуги, и крайне удивился раннему посещению.

Впустив гостью и затворив за ней дверь, он с ужасом услыхал, что Голубцов не только вернулся, но даже нашел Вознесенских, и тотчас стал соображать, что предпринять…

— Ну, матушка Василиса Петровна, — начал он после короткой паузы… Надо бежать и бежать так, чтобы ни сучка, ни задоринки.

— Что же, я не прочь… — Отвечала хозяйка меблированных комнат, — мне так ваши «меблированые» надоели и я готова хоть в кабалу… только оттуда выбраться…

— Ну, вот и прекрасно… Сестра моя у меня тут на — днях гостила, с ребенком, паспорт её еще у меня… А коли надо, другой сфабрикуем, живи здесь — никто подозрения иметь не будет… и преотлично…

— Ах ты, радость моя, бесценный мой… дай я тебя расцелую… — Гостья бросилась на шею к Дятлу… но тот отвел ее рукой…

— Какая ты, право… Лизаться да лизаться, как будто другого времени нет… Надо дело делать…

— Где старик?

— Поехал с адвокатом в суд.

— А молодка?

— Спит… целую ночь постреленок не спал…

— Ладно… Пойдем к тебе… Забирай вещи и гайда!.. Чем скорей, тем лучше…

— Идем, идем, дорогой мой, желанный, идем!

Дятел обдумал что-то. Он быстро подошел к высокому, деревянному шкафу, отворял его и, достав с полки скляночку с какой-то бесцветной жидкостью, сунул себе в карман.

— Ну, идем, все готово.

Быстро дошла парочка до дома, занимаемого меблированными комнатами, и поднялась по черной лестнице.

Всех комнат было только пять, в двух не было жильцов, две занимали Вознесенские, а одну чиновник, уходивший с утра на работу.

Приказав горничной, которая исполняла также и должность кухарки, сходить за свежими булками в немецкую булочную, достойные товарищи остались одни во всей квартире. Дятел тотчас осмотрел и запер входные двери, а хозяйка, по его приказу, пошла к дверям комнаты, занятой Карзановой-Вознесенской. Молодая женщина еще спала и её ребенок также. Хозяйка на цыпочках отошла от двери и сообщила об увиденном Дятлу.

— Пусть спит еще крепче, — с ударением на последнем слове произнес он, и, достав из кармана склянку, вылил половину содержимого на свой носовой платок.

Сильный запах хлороформа пошел по комнате.

— Положи-ка это ей на носик и на ротик, авось заснет покрепче…

— Не умрет! — с дрожью в голосе прошептала хозяйка и концами пальцев взяла платок.

— Проспит час лишний — вот и все!.. Ну, поворачивайся… Своя шкура дороже… ну…

Хозяйка приотворила дверь, кошачьими шагами дошла до постели молодой женщины, и осторожно покрыла платком её лицо… В первое мгновение спящая инстинктивно хотела сбросить душивший ее предмет… но хлороформ делал свое дело… Рука отказалась повиноваться, болезненная, мертвенная бледность разлилась по всему лицу, руки распустились… окоченение трупа охватило спящую. Дятел, наблюдавший в щелку за производством операции, быстро вошел тогда в комнату.

— Ну, что зеваешь? Бери постреленка, заверни во что-нибудь, да и марш! Или попасться хочешь?

— Как ребенка? Зачем?

— Не рассуждай! В этом постреленке миллион! Делай, когда говорят!.. Ну!.. — Огромный кулак Дятла поднялся над своей сообщницей. Она не противилась, быстро взяла спящего ребенка, плотно завязала и закутала его в одеяло и вышла из комнаты.

Через несколько минут, два злодея, наняв извозчика, быстро мчались к квартире Дятла, везя с собой драгоценную ношу, а несчастная Карзанова в это время спала тяжелым мертвым сном.

Прошло еще полчаса, хлороформ, налитый злодеем на платок, которым было прикрыто лицо Карзановой, улетучился, а вместе с тем, мало-помалу исчезало его действие. Несчастная начинала приходить в себя, сознание возвращалось, только страшный шум в голове лишал ее возможности отчетливо дать себе понятие о происходившем. Она, засыпая, слышала чьи-то шаги, слышала сквозь непреодолимую силу оцепенения, вызванного хлороформом, чей-то странный разговор, слышала заглушенный крик своего ребенка и не могла очнуться. Потом тяжесть усилилась, и она окончательно потеряла сознание. Теперь, по мере рассеивания ядовитых паров, жизнь и сознание возвращались, но бесконечно медленно. Она была в том мучительном состоянии, которое, как говорят, испытывают, находящиеся в летаргическом сне: все видит, все понимает, и не имеет возможности ни сделать движения, ни произнести ни слова. Наконец, это мучительное состояние вдруг само собой прекратилось. Карзанова сделала сверхчеловеческое усилие и сорвала рукой платок, все еще покрывавший её лицо.

Первое движение, первый взгляд матери был обращен к её ребенку, к её ненаглядному сыночку.

Его не было…

Боль, ужас отразился на лице молодой женщины, она нервно вскрикнула и бросилась, шатаясь, в другую комнату, питая слабую надежду, что сын на руках деда. Но в той комнате не было никого. Вне себя, обезумевшая мать бросилась к звонку, дернула его и оборвала. Через минуту на пороге стояла кухарка и с совершенно спокойным лицом, на вопрос, где ребенок, отвечала, что не знает… Что только что вернулась из булочной…

— Хозяйку! Пошлите мне хозяйку! — кричала молодая женщина.

— Да хозяйки давно дома нет… напилась чаю и ушла…

— Но кто же здесь был?! Кто же здесь был? Кто взял ребенка… — Карзанова истерично хохотала и плакала. Кухарка добродушная, но придурковатая женщина, старалась ее утешить как могла, но все напрасно…

— Да, может быть, дедушка погулять с собой на улицу взял… душно у вас тут, барыня, точно аптекой пахнет, вот и взял… а вы убиваться!.. А то кому взять.

Может быть… может… он, — кому же еще… — и Карзанова кинулась к окну, стараясь что-либо рассмотреть сквозь замерзшие стекла, но минуты проходили за минутами, тяжелые, убийственные, свинцовые, а отца все еще не было… Карзанова несколько раз вскакивала, выбегала на лестницу и прислушивалась к шуму проезжающих экипажей, — а его все не было.

Вдруг раздался треск подъехавшей кареты, дверь внизу хлопнула, и на лестнице показались двое… Один был её — отец, другого она не узнала…

— А где же сын… где её Вася?

С этими словами кинулась она на шею отца, едва завидев старика, и повисла на нем, конвульсивно стиснув его в своих руках…

— Как, где сын… Он с тобой остался. Он здесь был! — отвечал встревоженный старик, недоумевая, и не подозревая роковой тайны.

— Здесь — со мной?! Ты его не брал? Его украли! Украли!! — диким, безумным криком вырвалось из груди молодой женщины, и она с нечеловеческой силой, как брошенная пружиной, в один прыжок, взбежала по лестнице, и кинулась в свою комнату.

Она искала сына под кроватью — в шкафу, в комоде, бегала из комнаты в комнату, и с рыданиями и дикими воплями ломилась в двери соседних номеров.

— Украли! Украли! Украли! — повторяла она на все тоны, спеша и задыхаясь, и затем, как сумасшедшая, кинулась в свою комнату.

— Найду, найду тебя, мой Вася, Вася!! Сын мой! Сын мой! Найду тебя, — и прежде, чем отец или Голубцов, приехавший со стариком, могли удержать ее, она бросилась к окну, ударом кулака выбила стекло и хотела выскочить на улицу. Голубцов кинулся, и во время задержал ее, она кусалась и царапалась. Старуха кухарка, пораженная этой сценой, рыдала в дверях, старик отец, сам обезумевший от горя, повалился как подкошенный в кресло, и судорожно вздрагивал.

Голубцову, при помощи кухарки, едва удалось удержать и уложить больную в постель, она билась и вырывалась опять броситься в окно.

Посланный, в карете Голубцова, кучер за доктором, быстро исполнил поручение, но прибывший врач, друг и товарищ адвоката, осмотрев Карзанову, сообщил несчастным свидетелям этой страшной драмы нерадостную весть.

Молодая женщина не вынесла стольких страшных потрясений — она сошла сума!

Бедно и убого было в полутемном «углу», занимаемом Саблиной, с дочерью, в пятом этаже дома Фитингофа. Хозяйка комнаты, вдова отставного фельдфебеля, Анфиса Ларионовна Одинцова, с утра начинала воркотню, за неаккуратную плату денег, и доводила несчастную Веру Васильевну, полубольную и крайне нервную женщину, просто до отчаяния… У бедной актрисы не было ни копейки. До получки с антрепренера несчастных 15 рублей оставалась еще неделя, да уж и из этой ничтожной суммы 7 рублей были забраны авансом во время её недавней болезни. Продать и заложить было уже нечего, а в довершение горя и старуха — хозяйка, обыкновенно довольно уживчивая и терпеливая, на этот раз, словно с ума сошла, кричала и грозила, что сейчас пойдет к мировому и будет требовать выдворения не платящих постояльцев.

Дело в том, что накануне, вечером, в то время, когда мать и дочь были на сцене, к Одинцовой зашел совершенно неизвестный ей довольно пожилой человек, расспросил про постояльцев и выразил свое удивление, как она до сих пор их держит, что они уже третий раз меняют квартиры, не платили ни разу, и что он сам понес за них большой убыток, отпустил в долг товар… что хозяин гонит его вон из лавки, и что он самый несчастный человек. Своим рассказом он так растрогал Одинцову, что та обещалась ни дня не держать больше Саблиных, и только сокрушалась, что её угол будет стоять пустым.

— Ну, этому горю пособить можно… брат мой из Твери приехал, у меня приткнулся и комнатку ищет, — ему самое подходящее, — вдруг заговорил посетитель, — а как, бабушка, плата? — Коли не дорого, с двух слов сойдемся.

— Да, вот, беру восемь рублей, да только одна слава, что беру, если все сосчитать, так в три месяца десять рублей с этих аспидов не выжала, право слово, попадись хороший постоялец, за семь рублей бы отдала.

— Вот и прекрасно, получайте, бабушка, за полмесяца вперед, — и посетитель положил перед Одинцовой три рубля и полтину мелочи… — только уговор, — чтобы их в три дня не было, а то деньги назад!..

— Изволь, изволь, не то что в три дня, завтра же выгоню, вот истинно, отец благодетель! Стану я такую шушеру терпеть, когда солидный постоялец навертывается — сгоню, непременно сгоню.

— И давно пора бы… что на них смотреть… вишь ты, благородные! Мировой их тоже не милует, а если на суде адвоката нужно будет, так вы мне только черкните, мигом доставлю, потому что я зол против них…

— Хорошо, батюшка, хорошо… напишу, только ты адресок-то запиши.

Посетитель вынул из кармана бумажку, на которой был отчетливо заранее написан его адрес и удалился, сопровождаемый поклонами и пожеланиями старухи… Надо ли говорить, что это был старший лакей и фактотум Франциски Карловны Шпигель, подосланный ею нарочно, чтобы довести отчаянное положение Саблиных до кризиса.

Все свершилось, как она рассчитала. Настроенная старуха Одинцова так сильно и долго приставала к несчастной Саблиной, что та не выдержала и бежала из дому к антрепренеру просить вперед… Но через час вернулась совершенно обескураженная… Она нашла и застала антрепренера в одном из модных ресторанов, в кружке красивых женщин, за роскошным завтраком… Антрепренер, сильно под хмельком, выслушал её просьбу, налил стакан шампанского и поднес ей.

— Вот все, что могу теперь предложить вам, добрейшая Вера Васильевна. Что же касается презренного металла, то увы и адью! Тю-тю! Ни сантима, — и чтобы еще больше, убедить ее в справедливости своих слов, вывернул наружу карманы брюк и залился пьяным, добродушным смехом. — То-то, все до сантима проедено и пропито!.. Гуляем!

Последняя надежда была потеряна, надо было возвращаться ни с чем.

Дома ад усилился. Дочь, не выдержав оскорблений и попреков старухи Одинцовой, лежала на кровати и плакала. Одинцова не унималась и грозила земными и небесными судьями, и требовала немедленно оставить квартиру. Так прошел целый день. Немудрено, что ни мать, ни дочь не прикоснулись к скудному обеду, а с вечера Вере Васильевне надо было идти на службу и стараться быть веселой и смешить не взыскательную клубную публику.

Дочь опять осталась одна… Одинцова торжествовала. Как разъяренная волчица напала она на беззащитную девушку, которая лежала, зажав уши, чтобы не слыхать её проклятий.

Вдруг послышался звонок и через минуту на пороге появился ливрейный лакей и спросил:

— Здесь ли живет Ольга Андреевна Саблина?

— Здесь, здесь, — залепетала старуха, прерывая брань, — здесь, что вам угодно?

— Письмецо к госпоже Саблиной.

Услыхав свою фамилию, Ольга встала и удивилась, увидав конверт с написанным адресом. Рука была знакома, — писала госпожа Шпигель:

«Милая моя барышня»!

Вполне понимая причину вашего негодования, не могу, между тем, не дать возможности виновному вымолить у вас прощение. Если не очень сердитесь — приходите… Не — раскаетесь.

Ваша Ф. Шпигель.»

Разорвать и бросить письмо было первым движением — молодой девушки, но, в ту же минуту, другое гадкое, скверное чувство себялюбия, желание жить, как бы не жить, ворвалось в её истерзанную душу. Идти или не идти, страшным роковым Рубиконом вставало в её мозгу. Она хорошо сознавала, что идти, значит, погибнуть, то есть возродиться в другой, совершенно другой, более блестящей и грязной обстановке, — погибнуть, как чистое создание, и превратиться в роскошный пустоцвет бульвара, и жить пока живется, пока существуют красота, молодость и здоровье, — не идти!.. Выносить эти попреки, эту нужду, этот — голод, унижение, оскорбления матери…

— Мама простит — когда узнает, а почем она узнает? — она ничего не узнает — я скажу, что получила хорошее место, я скажу, — эти мысли вихрем проносились в затуманенной молоденькой головке Ольги, — она понимала, что отдаться за деньги, продаться — ужасно, дурно, постыдно, — но другого исхода не было, маленькое сердечко не — выдержало житейской борьбы — оно устало… «Продаться! Продаться», — шептал ей какой-то злой дух — «ты спасешь, себя, спасешь мать… Продайся, продайся как можно дороже!!!» — Мелькнуло в её голове — «Как можно дороже! Деньги все!..» Решила она уже гораздо спокойнее.

— Как можно дороже! — повторила она уже совсем твердо, и подняв голову и взглянув прямо и открыто в лицо нахально — глядевшего на нее лакея, сказала голосом, в котором почти не слышалось, еще за минуту душившего её волнения.

— Скажи Франциске Карловне, что я через полчаса буду.

Лакей вышел.

Оленька стала быстро одеваться.

Через несколько минут она звонила у роковой, обитой зеленым сукном, двери квартиры госпожи Шпигель. Дверь беззвучно открылась, резким, бьющим в голову ароматом пахнуло на молодую девушку, она отстранилась, хотела уйти, бежать от этого вертепа, но какая-то невидимая сила словно толкнула ее в дверь, и она вошла не оглядываясь.

Дверь за ней закрылась.

На этот раз прелюдии были не долги.

— Ах, как я рада, душечка, что вы пришли, на силу-то… но я знала, что вы умная девушка — приторно заискивающим голоском заговорила Франциска Карловна, вводя жертву в свой собственный роскошный будуар… Надеюсь, что вы на этот раз будете умницей, и не будете бить моих ваз…

Молодая девушка ничего не отвечала, она даже не обратила внимания на то, что в будуар вела дверь прямо из прихожей, и что стоило только сделать пять шагов от входной двери, чтобы очутиться в благоухающей атмосфере этого уютного, располагающего к лени и наслаждению уголка.

Оленька вошла не раздеваясь, в простеньком, очень поношенном, драповом пальто, и старенькой шапочке, поддельных барашков. Маленькие, узенькие руки её были без перчаток, и она всю дорогу не могла согреть их, — муфточки не было, а рукава были без подкладки. Молодая девушка сильно продрогла, и очень обрадовалась стакану горячего чая, который тотчас же принесла сама Франциска Карловна, из деликатности не допуская даже, как она объяснила, нескромным глазам прислуги, видеть свою новую клиентку. Франциска Карловна была донельзя увлекательна и любезна, наговорила молодой девушке тысячу комплиментов, и сама быстро, так что Оленька не успела отказаться, налила хорошую порцию коньяку в стакан чая, поданный своей гостье. Та вскрикнула, начала отнекиваться, но достойная хозяйка была так красноречива, девушка так прозябла, наконец, желание кончить во что бы то ни стало, скорей, скорей — это мучительное состояние неизвестности, подтолкнуло ее, она сразу выпила весь стакан. Ей стало так тепло, так хорошо… Красные круги стали ходить в глазах… ей стало как-то веселей и легче, — так, что когда раздался звонок, она даже не вздрогнула, она знала кто это?! Она уже не трусила, она смело ждала своего покупателя!

Но её ожидания были напрасны… в прихожей послышались голоса, видимо приехала целая компания. Заслышав этих непрошенных и нежданных гостей, Франциска Карловна бросилась в прихожую…

— Извините, господа… Меня сегодня дома нет!

— Как нет… дребезжал сильно подвыпивший голос Клюверса, — как нет дома, когда я с приятелями делаю честь приехать к тебе — ты должна это ценить… Знаешь кто я?.. А, знаешь?

— Как не знать… Но что же мне делать, у меня гости…

— Гони их всех вон — или постой, зови их в нашу компанию!..

— Успокойтесь, что вы, что вы, — говорил один из приятелей Клюверса, бывший с ним, — может быть, здесь дама?

— Дама?! Вот и прекрасно! Подавай сюда даму!

— Месье Клюверс, во имя Господа, прошу вас, — умоляла госпожа Шпигель, — ради Бога, она обидеться может…

— Обидеться? Вот как!.. У тебя сидит да обидеться может, — ну, и пусть обижается… Говори, сколько ей за бесчестие, ну, говори, тысячу… хочешь… Только покажи… покажи…

— Хорошо, покажу, покажу, только не сейчас, проходите в мои комнаты, — говорила уже совсем переменившимся тоном Франциска Карловна, — у меня вам будет спокойнее, там и выход другой есть, а ее пока приготовлю, переговорю…

— Вот хвалю, молодец ты у меня, ну, веди нас в свои апартаменты…

И вся ватага, предшествуемая Франциской Карловной, направилась во внутренние апартаменты обширной квартиры госпожи Шпигель. Первым инстинктивным движением Оленьки, как только она услышала, что пьяная компания удалилась и выход через прихожую свободен, было бежать, бежать из этого вертепа.

Она быстрым движением надела свое пальто и шапочку и бросилась к двери, но в ту минуту, когда она хотела взяться за ручку, дверь отворилась, и на пороге стоял молодой офицер, князь Перекатипольев.

Оленька вскрикнула и попятилась. Молодой человек вошел в комнату и запер дверь за собой.

— Пустите, оставьте меня… пустите, — слабо засуетилась она.

— Но раз вы здесь, значит вы согласны на мои предложения, зачем же начинать всю эту игру снова.

— Пустите, мне надо уйти… Сюда сейчас ворвалась пьяная компания, они меня так напугали…

— Пьяная компания… сюда… быть не может…

— Нет, не сюда… Они прошли к Франциске Карловне… они хотели войти, она не пустила… Пустите, я уйду…

Вместо ответа молодой человек дернул за сонетку, появилась сама Франциска Карловна. Началось объяснение между ней и молодым человеком, она клялась, что сумела проводить непрошенных гостей на другую половину, что дверь оттуда заперта на ключ, что от них есть другой выход, и что молодые люди могут быть совершенно спокойны, так как они в квартире совершенно одни.

При каждом циничном намеке хозяйки квартиры, молодая девушка чувствовала, что кровь приливает ей к лицу. Это была краска последнего, жгучего стыда. Она боролась, теперь перед ней был вполне уважительный предлог бежать из омута. Но страшная перспектива голода, холода, нужды, попреков хозяйки, убийственно пошлой обстановки, еще более обостренные выпитым коньяком, заставили ее решиться…

Несчастная осталась…

Франциска Карловна как тень мелькала в комнате, и не успела Оленька опомниться, как уже в отдаленном — углу громадного будуара был накрыт стол в два прибора и в серебряном ведре стояла, осыпанная льдом, бутылка шампанского. Две таких же бутылки стояли под столом. Корзина самых разнообразных и дорогих фруктов украшала роскошно сервированный ужин.

Оленьке становилось все страшнее и страшнее… Она с ужасом всматривалась в красивого молодого человека, так просто, так скоро ставшего ей роковым… Она с тревогой вглядывалась в каждое его движение… Она видела, как он пошел вслед за хозяйкой и осторожно запер дверь на задвижку…

Молодой человек совершенно увлекся, его глаза горели бешенной страстью, он быстро обнял молодую девушку и пламенным поцелуем припал к её белой упругой груди…

Вдруг молодой человек отскочил от неё словно ужаленный, он заметил у неё на груди небольшой серебряный медальон с гербом, сделанным чернью… и схватился за него руками… шнурок оборвался.

— Это что у вас… — изменившимся голосом резко вскрикнул он.

— Разве не видите, медальон…

— Откуда, откуда он у вас?

— Вам какое дело… оставьте, пустите… отдайте медальон…

— Нет, я хочу знать, откуда он у вас, откуда…

— Матушки, медальон… матушки… отдайте…

— Так постойте… постойте… лицо молодого человека стало ужасно… Вы не Васильева, вы не Александра Петровна? Как мне говорила Франциска… Она мне лгала… говорите, говорите, кто вы… кто вы?

— Послушайте… Я не знаю, кто вы, но я не обязана давать вам отчета в своих действиях… я вам отвечать не буду… Это насилие…

— Называйте, как хотите, но я хочу знать, что в этом медальоне… и я открою его.

— Умоляю вас, не открывайте!..

— Там портрет?..

— Ну, да, да, портрет… портрет…

— Мужчины?..

— Отдайте, отдайте… мужчины… отдайте, — но молодой человек уже не слушал, он бросился к лампе и быстро открыл медальон. — Дикий, нечеловеческий крик раздался из его груди… он узнал своего отца.

— Сестра!.. Боже правый?!

При этом страшном, роковом слове, брошенном прямо в лицо, Ольга в первую минуту потерялась, она только ощутила сильную боль в руке, которую словно в клещах сжимал офицер.

— Ну, теперь вы мне скажете, кто вы?.. — твердо, резко, заговорил он… В этом медальоне портрет моего отца… Понимаете ли вы, кто я, — я князь Перекатипольев.

— Брат! Александр!.. — могла только прошептать молодая девушка, и как срезанный цветок упала на ковер.

— Эй, вы, кто-нибудь, сюда! Сюда! — кричал князь, бросаясь к сонетке и открывая дверь — сюда, все сюда, — он был словно помешанный, глаза его бросали искры.

В ту же минуту в дверях комнаты показалась Франциска Карловна, с ужасом озирая картину.

Князь бросился к ней, схватил ее за руку, и с силой бросил на ковер к ногам сестры…

— Злодейка! Изверг! — заревел он, тоном, потерявшим от бешенства всякое подобие человеческого голоса… — На колени перед этой несчастной девушкой!.. Ты, исчадие ада, довела ее до этого положения! Змея! Сатана! О, я расправлюсь с тобой.

— Ко мне! Ко мне! Спасите! — визжала госпожа Шпигель, и в ту же минуту два рослых лакея, словно из земли выросли и бросились на нападавшего, но князь окончательно вышел из себя, видя, что ему приходится защищаться от двоих. Рука невольно опустилась к эфесу палаша, и он, выхватив его кинулся на нападавших.

— Прочь, убью!.. — гремел он.

Лакеи в испуге отступили. Франциска Карловна, пользуясь диверсией, быстро вскочила и хотела потихоньку выбраться из комнаты, но князь в исступлении бросился вслед за ней, догнал, и тяжелый палаш дважды опустился на её голову…

Обливаясь кровью, с глухим стоном рухнула госпожа Шпигель на ковер, и тотчас потеряла сознание. Прислуга в ужасе разбежалась и кинулась звать дворников — мгновенное страшное возбуждение у князя сразу уступило место холодному сознанию совершенного. Быстро подняв сестру, которая только что очнулась, князь, пользуясь тем, что никого не было в комнате, быстро надел на нее пальто, сунул ей весь свой бумажник в карман, и, не говоря ни слова, довел до входной двери, и вытолкнул на лестницу.

— Беги, беги прочь… беги скорее!.. Чтобы тебя здесь не застали.

— Брат… прости… а ты? Ты как же?

— Я! Я остаюсь, — твердо ответил он и захлопнул дверь.

Было как раз время. По черной лестнице слышался шум голосов, бежали дворники, городовые, свидетели.

Через полчаса приехал плац-адъютант, и князь Перекатипольев был арестован.

Дама бывшая с ним исчезла.

Вернемся несколько назад. Задумавший сразу, в несколько минут, но одному только намеку своего наперсника Дятла, хитрый план сорвать львиную долю в карзановском наследстве, Перепелкин, как человек немного увлекающийся по природе, и слишком энергичный, сделал два важных промаха. Во-первых, он должен был взять в дольщики Дятла, и определенно назначить его долю, — и не сделал этого, рассчитывая, что и на этот раз, как бывало всегда прежде, его пособник не осмелится выйти из послушания, и будет доволен тем, что ему бросит он, его руководитель и бесконтрольный повелитель. Вторым же промахом было являться к Клюверсу в своей обыденной, так сказать, будничной форме… то есть под видом отставного штабс-капитан, а Перепелкина, калеки, не способного двигаться иначе, как при помощи костылей.

Как, вероятно, читатели помнят, принимая Карзанову с отцом в кабинете Голубцова, он свободно мог обходиться без этих чудовищных костылей, которые, затрудняя его движение, делали его лицом слишком приметным среди толпы. Положим, что были случаи, когда подобный маскарад превосходно скрывал личность носившего, но на этот раз в отношениях с Клюверсом, он мог иметь гибельные последствия.

Второй промах скоро понял и Перепелкин, и со всей энергией ему присущей, разом решил отделаться от маскарада. Вернувшись, после похищения документов у Вознесенского, в свою холостую, но довольно элегантную квартиру, он заперся в кабинете, и послал прислуживающую ему старую кухарку-чухну за посыльным.

Оставшись совершенно один, он стал со вниманием перебирать все бумаги, которые были в его столе, и раскладывать на две пачки. По мере накопления ненужных или потерявших значение бумаг, он осторожно еще раз пересматривал их и, убедившись в их полной непригодности, относил к камину и жег. Также поступил он со всеми ящиками стола, и отобрав только небольшую пачку самых нужных бумаг и документов, вложил их в конверт, и расстегнув жилет и рубашку, осторожно вложил в замшевый мешочек, носивший прямо на теле. В нем уже были четыре билета 5-ти процентных «по десять тысяч», штук двадцать радужных, и небольшой пакетик в голубой бумажке, снаружи еще обернутый в пергамент.

Бумаги, украденные утром у Вознесенского, конечно попали туда же. При виде их, Перепелкин не мог не улыбнуться.

— Нн… да, Василий Васильевич! Умей пользоваться, здесь не один миллион!

Окончив с бумагами, и убедившись, что ни одного компрометирующего лоскутка не осталось нигде, Перепелкин позвал посыльного и приказал ему отнести чемодан, стоявший всегда уложенным и связанным, на Николаевскую железную дорогу, и сдав его в цейхгауз, принести квитанцию.

Посыльный ушел и через полчаса вернулся с квитанцией. Тогда Перепелкин принялся за странное, и совершенно непонятное занятие, для непосвященных в таинства гримировки.

Две сильных лампы с рефлекторами горели по обеим сторонам большого овального зеркала, стоявшего на столе, заваленном всеми возможными туалетными принадлежностями. Василий Васильевич сел на низенький деревянный стул, словно соображая что-то, и затем, словно великий артист, и актер, создавший в своем воображении тип того лица, которое он должен изображать на сцене, быстро стал менять свою собственную физиономию, согласно задуманного типа.

Прежде всего, он достал из странного вида коробки склянку с какой-то бесцветной жидкостью, и намочив свою щетку, стал сильно натирать волосы на голове. Прошло не более пяти минут после начала операции, как его густые, черно-синие кудри превратились в плоские волосы почти соломенного цвета со слабым рыжеватым оттенком… Брови, даже ресницы подверглись такой же метаморфозе оставались только одни усы, черные, жесткие, характерные, дававшие всему лицу определенное, не скоро забываемое выражение… Василий Васильевич задумался. Странное дело, ему было жаль своих усов, но чувство осторожности взяло верх, и в несколько ударов бритвы усов не существовало. — Когда после этой операции Перепелкин обмыл лицо и взглянул на себя в зеркало, он чуть не вскрикнул — он сам себя не узнал — одни глаза, черные, проницательные, стальные, несколько напоминали прежнего брюнета… но и это обстоятельство было поправимо. Пенсне с довольно темными стеклами мигом украсило его тонкий с легкой горбинкой нос, и с этой минуты штабс-капитана Перепелкина не существовало. Даже послужной список был сожжен. В прекрасном черном сюртуке, который через минуту облегал стройную фигуру Василия Васильевича, в боковом кармане лежало свидетельство, выданное Чернореченским уездным предводителем дворянства, на имя дворянина Василия Васильевича Паратова.

Тщательно сложив весь военный костюм в комод, и достав партикулярное теплое пальто с барашковым воротником, до той поры спрятанное в нижнем ящике комода, Василий Васильевич хотел надеть его, но потом вдруг что-то сообразил, и взяв с письменного стола ножичек, быстро спорол с пальто адрес портного, пришитый на тесемочке у ворота, и затем уже надел пальто — видимо он вспомнил, что заказывая это пальто у Тедески [Лучший петербургский портной. — Прим. автора], был в офицерском мундире и на костылях… Мошенник боялся, что даже такое ничтожное обстоятельство может навести на след его тождественности с Перепелкиным.

Надев пальто и меховую шапку, он подошел к комнате, занимаемой кухаркой.

— Амальхен, — начал он через дверь… — я сейчас еду в Москву, дня на три, если кто будет спрашивать, скажи, что раньше четверга не буду… Прощай!.. Бумаг и писем для меня не принимай, да скажи дворнику, чтобы не прописывал выбывшим, я вернусь скоро…

Дав эти наставления, на всякий случай, своей придурковатой прислуге, Василий Васильевич не дал ей проводить себя, говоря, что и сам найдет дорогу, и гремя костылями, пошел к прихожей. Осторожно прислушавшись, и убедившись, что никто за ним не следит, он поставил костыли к стенке, открыл дверь и тихо вышел на площадку лестницы. Надо было пройти незамеченным мимо швейцара, но и это было сделать не трудно… Он в это время объяснялся на улице с какими-то господами, приехавшими в карете.

— Так ты говоришь, что господин Перепелкин дома? — резко произнес голос, видимо привыкший повелевать.

— Точно так-с — дома, пожалуйте…

— Хорошо… Ну, вот что… Вы, Михайло Иванович, с Тетеркиным да с Горбушкиным, пожалуйста… с заднего хода, а я с Иваном Петровичем позвоним отсюда… Птичке вылететь некуда…

— Да ты уверен ли, что Перепелкин дома? — обратился, как видно, тот же распоряжавшийся облавой, вторично, к швейцару.

— Помилуйте, ваше превосходительство, как же мне не знать, отвечал домовый страж и блюститель… Да им в пять минут и с лестницы-то не сойти, одними костылями что грому наделают, — не проходили… утвердительно добавил он, не проходили!

— А с черного крыльца?

— Куда же им, да там помои, лед, да на костылях голову сломишь как раз.

— Ну, ладно, за мной, марш!

Василий Васильевич, при первых словах понявший, что речь идет о нем, стал на лестнице в тени и, дождавшись, когда трое каких-то странных личностей, с господином, приехавшим в карете, прошли мимо него, быстро спустился и прошел мимо швейцара, не возбудив ничуть его внимания.

Выбравшись на улицу, он был спасен. Вскочив на первого попавшегося извозчика, он тотчас же поехал к Николаевскому, вокзалу, предъявил в багажной квитанцию, получил багаж и направился с ним к «Европейской гостинице».

Через час на таблице живущих прибавилось новое имя: Wasili Wasilievitch Paratoff вывел конторщик на узеньком листке бумажки и вставил в общую рамку против № 13.

— Дома господин Перепелкин? — отчетливо спросил тот же высокий господин, которого мы видели подъехавшего со свитой к квартире штабс-капитан, а, у кухарки, отворившей двери.

— Никак нет-с, только сию минуту уехали в Москву.

— Быть не может, он дома.

— Да что мне лгать… Вам говорят, — уехал, — так уехал! — резко огрызнулась кухарка.

— Как ты смеешь со мной так говорить, вот я тебя… Все вы одна шайка!

— Больно я тебя боюсь!..

Но не успела кухарка кончить фразу и захлопнуть двери, как по знаку высокого господина была схвачена и задержана. Высокий господин и с ним трое его помощников вошли в квартиру, где все говорило, что она только что оставлена.

— Опоздали, птичка улетела, — с досадой произнес господин, видимо, распоряжавшийся облавой, кончив самый подробный обзор.

— Улетела и вид переменила, — добавил маленький юркий, седенький старичок, очевидно, помощник первого, нагибаясь и поднимая с пола клок жестких, черных волос, еще намазанных мылом.

— Это что? — спросил его начальник.

— Это украшение лица человеческого, усами именуемое, которое человек решается бросить только в минуту крайней опасности, — шутил юркий человечек. — Значит, физика вывернута!..

— Ловок мальчик, да нет, шалишь… У меня портретик есть и без усов, — добавил старший и достал из бумажника карточку, на которой был изображен только что исчезнувший Перепелкин, но только без усов. Но странное дело, на этой карточке, очевидно, снятой в одной из центральных тюрем, под портретом значилась подпись:

«Атаман Рубцов».

На другой день только что описанной сцены, у дверей с фосфоресцирующей дощечкой квартиры капитана Цукато, звонил молодой красивый блондин, с лицом чисто выбритым, и очень похожий по облику на актера.

Как читатель, вероятно, уже догадался, что это был Перепелкин, превратившийся в Паратова, и удачно избегнувший преследования сыскной полиции, натравленной на него Клюверсом.

Дверь отворилась, и посетитель вступил в странно обставленные апартаменты фотогальванопласта.

Иван Иванович, по обыкновению, заставивший изрядно прождать посетителя, предполагая в нем, вероятно, одного из «чающих электро-гальванического» просвещения, был крайне изумлен, когда незнакомец предложил ему закрыть за собой дверь, ибо, как он выразился, беседа, будет очень серьезная. Капитан, сразу почуявший поживу, насторожился.

— Чем могу служить? — без малейшей хитрости в голосе, спросил он, усаживая гостя, и садясь сам в обычное кресло, в глубине своего фантастического кабинета.

— Мое дело настолько секретно и важно, что я бы не хотел никого вмешивать в этот щекотливый вопрос… но я столько слышал о вас!..

— О, да, да конечно… мы, люди науки… мы немы, как могила!.. Можете рассчитывать.

— Дело, изволите видеть, в том, чтобы помощью фотографии увековечить документы, которым грозит истребление…

— Могу… могу, — чуть не прыгая с кресла, заговорил капитан — помощью фотолитографии, электро-хромотипией, гальванопластики, я могу воспроизвести такие снимки, которых нельзя отличить от оригинала… Да, да, наука дает нам в руки могущественное орудие… Капитан уселся на своего конька, и долго бы продолжал в этом тоне, если бы его не прервал посетитель.

— Могу ли я видеть образчики фотолитографических работ? — сказал он просто, и заставил капитана прервать свое разглагольствование и броситься отыскивать папку с образцами работ.

— Вот, не угодно ли — тут одни образцы… Но теперь я достиг гораздо большей отчетливости… вот посмотрите лист «Нового Времени» доведенный до квадратного вершка, вот копии со старой рукописи, вот автограф.

— Прекрасно, превосходно — очень хорошо, — говорил Паратов, рассматривая образцы… Но, позвольте узнать, можете ли вы печатать на всякой бумаге — гербовой, например.

— Гербовой, — капитан задумался… — зачем же именно гербовой?.. Простите за нескромный вопрос… гербовой?.. Конечно, могу… но…

— Вот видите, — начал Паратов, тихо, но определенно, — у меня есть копии с официальных документов, выданные далеко отсюда, и при таких обстоятельствах, что взять второй раз с них копии будет почти немыслимо… Представляя их в суд, я не вполне уверен в их сохранности, — они могут… вы понимаете — исчезнуть, то мне необходимо, на всякий случай, иметь в своих руках такие копии, которые бы вполне могли заменить оригинал…

— О, в таком случае я могу исполнить вашу просьбу конечно, если это не против известных правил о цензуре. Времена теперь очень строгие, как раз фотографию запрут!

— О, успокойтесь, надо снять копию с метрики.

— С метрики?.. Что же вы не сказали раньше… С метрики… да с моим удовольствием!..

— Позвольте, господин капитан, один вопрос… Скоро ли вы можете исполнить заказ?

— Скоро, очень скоро, если нужно, хоть через два часа.

— В таком случае я прошу у вас позволения остаться в вашей мастерской во все время производства опыта… Я не хочу выпускать из глаз документов, виноват за недоверие, но дело слишком важно, все может случиться, пожар, нечаянность… Извините, это мое последнее и главное условие…

— Но, таким образом, вы можете узнать техническую часть моей фотографии… Я также не могу допустить вас в свою лабораторию…

Капитан начинал понимать, какую ценность придает посетитель документам, и решился драть за заказ, сколько возможно.

Молодой человек задумался.

— Позвольте, — вдруг начал он, — ведь вы публиковали, что беретесь выучить всевозможным «графиям» желающих, возьмите на это время меня в ученики…

— Вот это дело так дело, таким путем я согласен, — забасил капитан, у которого та же идея созревала в мозгу, — вы знаете мои условия?..

— О, я вперед буду согласен, — говорите!..

— Вам нужно будет заплатить за два курса: за курс, собственно, фотографии, то есть производства негатива, и курс фотолитографии, то есть перевода отпечатка на камень… За каждое объяснение по 50 рублей — 100 рублей, и за заказ, судя по величине, от 25 рублей и дороже… Если вы согласны, то можем приступить теперь же…

Вместо ответа посетитель вынул из кармана 150 рублей и положил на стол.

— Извините, тут лишнее, — деликатно отозвался капитан.

— Нисколько, остальные я плачу за разбитый негатив, так как я положительно требую, чтобы не только не осталось ни одного оттиска, но даже самый негатив был уничтожен.

— Вы мудры, как Соломон, — шутливо проговорил капитан, пряча в карман бумажки. — Теперь позвольте взглянуть на оригиналы.

Паратов расстегнул сюртук и достал из кармана большой портфель желтой кожи, в нем оказался конверт без подписи, а в конверте чистенькие, свеженькие, еще не ходившие по судам и участкам метрические свидетельства, украденные им несколько дней тому назад у вдовы Ивана Карзанова. Одно было о рождении сына Василия, а другое о законном браке Ивана Карзанова с девицей Пелагеей Вознесенской.

— Только позвольте… — вдруг заговорил капитан, — рассмотрев бумаги, здесь коптевые печати… снять я их могу, это правда, — но они будут того же цвета как письмо, и их легко будет узнать от подлинных…

Заказчик задумался… непредвиденная остановка, казалось, сильно его обеспокоила…

— А можно мне снять без печатей, — вдруг произнес он, словно, наткнувшись на новую мысль.

— Снять трудно, но на камне вычистить ничего не стоит… минутное дело… на оттиске и следов печати не будет.

— Ну, вот и прекрасно… прошу вас, приступайте… — Капитан не заставил себя просить, и отворил дверь, ведущую в лабораторию…

— Стекло размер № 3-й, живо! — крикнул он, войдя в довольно светлый павильон, и пришпиливая полученные документы к вертикально поставленной доске перед фотографическим аппаратом.

— Эй, Борщов! Крикните Сергееву пустить в ход машину Грамма [В 1870 году бельгиец Зеноб Грамма, работавший во Франции, создал электрический генератор, получивший широкое применение в промышленности], а то темно… ну, живо… — За стеной послышалось пыхтение и шипение газового двигателя, скоро перешедшее в монотонный гул с постукиванием… Капитан подошел к большому регулятору и соединил ток, яркая полоса сверкнула между углями и осветила приколотую бумагу. Точно наведя на фокус, капитан принял из рук мальчика помощника громадную кассету, съемка началась. Через минуту он объявил, что операция кончена, и повел заказчика в лабораторию.

Все ученики, мимо которых им пришлось проходить, дивились, как это Иван Иванович ведет, совершенно незнакомого человека, в лабораторию, которая для них была «Святая Святых»!

Уходя вслед за капитаном, Паратов не забыл отшпилить документы и положить их в карман… В лаборатории они пробыли недолго, все совершалось как по маслу, негатив вышел на славу, и через несколько минут началась операция перевода на камень… Все удавалось в этот день капитану, приложившему все старание, и не пожалевшему материалов на такой выгодный заказ.

— Готово, — радостно промолвил он, подавая Паратову два оттиска, полученные с камня, на бумаге специально привезенной заказчиком… — Потрудитесь сличить с подлинником…

— Прекрасно, превосходно, — говорил, любуясь копией, Паратов… — Тут передано буквально все, даже до этого чернильного пятнышка, до брызгов на этом росчерке… исполать вам! Я очень рад, что обратился именно к вам… но… виноват, позвольте негатив… по уговору…

— Извольте… он в вашем распоряжении… Можете его разбить, смыть, бросить в реку… что угодно…

Паратов, сам когда-то занимавшийся фотографией, но ничего не смысливший в литографии, тотчас сам мокрым платком стер негатив, но вспомнив, что и на камне осталось изображение, потребовал уничтожить и его.

— С большим удовольствием — только камня ни дать вам, ни разбить не могу… я смою рисунок — и он изгладится навек…

В мозгу у капитана мелькнула при этой фразе странная мысль… Если документы так важны, то не лучше ли оставить себе экземплярах, авось пригодится… Но как это сделать… Заказчик требовал уничтожения всяких следов съемки, негатив был разбит, рисунок на камне надо было уничтожить.

— Разве сделать фокус? — мелькнуло в его мозгу — если заказчик не понимает ни аза в литографии, — я его надую, — решил он — и вместо бензина, который окончательно уничтожает рисунок на камне, смою начисто скипидаром без воды… рисунок исчезнет, но стоит только провести по нему жирной краской с водой, как он появятся в прежнем виде…

— А вот мы его бензином хорошенько смоем и камешек как новенький будет — совершенно просто, — сдерживая малейшую улыбку, произнес капитан и пошел в другую комнату.

Паратов стоял около литографского станка, на котором лежал камень с переводом его документов. Ловкий мошенник, доверившись на время совершенно незнакомому человеку, хотел до конца быть свидетелем всей операции, чтобы не быть обманутым. Капитан, между тем, зайдя в другую комнату, быстро схватил небольшой флакон с бензином, выплеснул остаток в раковину, сполоснул склянку, на которой все еще виднелся ярлычок с надписью: «бензин», налил в нее жидкости из большой бутыли, на которой красовался ярлык «французский скипидар», и вышел к заказчику.

— Ну-с, теперь последняя операция, и конец делу, поглядите, как мы все эти каракули смоем!..

И, налив на чистую губку скипидар, он провел ее по камню. Рисунок быстро отмылся и едва заметные следы показывали, где были строчки букв. Капитан повторил операцию и последний след исчез с поверхности камня. Серая масса его не носила больше никаких следов перевода.

— Готово! Будьте любезны, потрудитесь поглядеть, — приглашал фотограф заказчика. — Кончено, негатив стерт, камень смыт, если нужно еще хоть одну копию, начинай сначала!..

Капитан смеялся в душе, он видел, что заказчик осмотрел пристально камень и, не заметив ни малейших следов перевода, был вполне уверен, что он уничтожен, и собирался уходить…

— Большое, большое вам спасибо, — заговорил он, пряча новые документы к старым, — я не ждал, что так скоро и так легко… Еще раз благодарю вас, позвольте быть знакомым, помощь такого просвещенного деятеля, как вы, иногда бывает не оценена…

С этими словами он подал Цукато карточку.

— Помилуйте, мне следует благодарить вас… хотя: у меня и много работы… но вы так любезны, что я за честь сочту, когда-нибудь еще услужить вам… не забывайте мой адрес… Когда-нибудь пригожусь еще… Гость и хозяин вышли в зал и там еще с полчаса разговаривали о разных технических вопросах… Хозяин показывал посетителю свой музей механических приборов, гость счел за нужное восхищаться — со стороны ясно было видно, что они играют друг с другом, считая собеседника за простачка.

Совершенно другая сцена происходила в это время в будуаре Юзи, то есть Юзефы Игнатьевны, прилегающем к помещению чистой лаборатории, в которой занимался Борщов.

— Борщов, Андрюша, подите сюда, — шепотом, чуть слышно, произнесла она, показывая сквозь полуотворенную дверь только часть белой руки, ногой по плечо… — Мне надо переговорить с вами.

Молодой человек совсем растерялся… Та, к которой неслись все его мечты, та, которую он считал чем-то вроде богини, сама первая заговаривает с ним — он быстро подошел, и остановился в нерешительности у порога…

— Ну, что же… идите сюда… какой вы… бука… ну, идите, — и она почти насильно втащила молодого человека в свой изящный будуар.

— Слушайте, Борщов, я очень любопытна… я женщина… она кокетливо улыбнулась… скажите, что делали сейчас Иван Иванович с этим заказчиком — я слышала голоса, но не видала его…

— Иван Иванович фотографировал какие-то документы… я подавал стекло, потом переводил на камень…

— Слушайте, Борщов, я очень любопытна… можете ли вы мне показать, какие это документы.

— И рад бы душой — не могу… он взял документы с собой…

— А негатив?

— Стер.

— А камень…

— Камень смыт…

Хитрая женщина, сразу, из-за тонкой двери, слышавшая голос Перепелкина, хотя и не видала его под новым обликом Паратова, тотчас узнала его, не даром она целый вечер провела с ним и Карзановым у Франциски Карловны… Уже и тогда ее поразило странное отношение между собой этих двух личностей… и она во что бы ни стало захотела узнать тайну.

— Значит, нет никакой возможности восстановить камень или негатив… а я думала, а я надеялась, что для меня…

— Для вас готов бы все сделать… со страстью в голосе заговорил Борщов, и, если Иван Иванович позволит, я постараюсь возобновить камень.

— Ах, он глупый, глупый!.. Иван Иванович?! Да Бога ради, ни слова ему о моей просьбе. Слушайте, Борщов… если вы достанете мне хоть какой-нибудь оттиск с камня… я вас поцелую… слышите, поцелую, а вот задаток! И она обожгла губы молодого человека, быстрым скользнувшим поцелуем.

— Иван Иванович дома… он помешает, едва держась на ногах от охватившего его волнения, — прошептал Борщов.

— Это уже мое дело… он не помешает… а вы попытайтесь… я… не скупа… на ласки, — проговорила молодая красавица с таким выражением, что с этой минуты для Борщова не было невозможного… Он готов был идти на преступление, чтобы только заслужить обещанную награду.

Когда, проводив гостя, Иван Иванович, вернувшись в свою лабораторию только хотел заняться восстановлением камня, к нему явилась Юзя, и потребовала, чтобы он тотчас сопровождал ее к каким-то знакомым. Не исполнить требования Юзи, значит, подвергнуть себя её капризам на несколько дней, а Иван Иванович боялся вспышек её неугомонного и неукротимого характера хуже грозы небесной… Опыт пришлось отложить и ехать немедленно…

Борщов один остался в лаборатории.

Вернувшись в свой номер в «Европейской гостинице», Паратов тотчас переоделся, надел старенькое пальто на вате, с потертым барашковым воротником, которое оказалось в чемодане, подвязал шею красным шерстяным шарфом и надев мятую войлочную шляпу, сначала осмотрел осторожно, нет ли кого-нибудь в коридоре, быстро вышел из номера и запер его на ключ.

Он прошел мимо швейцарской, не возбудив ни в ком подозрения, даже посыльный, которого накануне он посылал на Николаевский вокзал, не узнал его и только смерил презрительным взглядом его поношенный костюм.

Выйдя на Невский, Паратов нанял извозчика и через полчаса, за тридцать копеек был доставлен в самую глушь Коломны, за церковь Покрова [Автор имеет в виду исторический район Санкт-Петербурга в Адмиралтейском районе, территория между Фонтанкой, Мойкой и Крюковым каналом. Традиционно, к Коломне относят также Театральную и Никольскую площади. Никольский собор, Мариинский театр и Новая Голландия]. Там он слез с извозчика, расплатился с ним и пошел вглубь полу занесенного снегом двора, и через минуту поднимался по полутемной, скользкой лестнице на третий этаж.

В маленькой прокопченной, грязной и вонючей конуре, именуемой «комнатой с мебелью», только на бумажках, приклеенных дворником к воротам, на старой изломанной кровати, покрытой кучей каких-то грязных, изорванных лохмотий, в чаду от табачного дыма, смешанного с прогорклым запахом пригоревшего масла, валялся, не старый еще, но совсем потерявший всякий облив разумного существа, человек. Густые, всклокоченные, с сильной проседью волосы падали ему на глаза космами, худое, изрытое морщинами и оспою лицо, обросло какой-то жесткой серой щетиной… Маленькие, глубоко вдавленные глаза смотрели как-то дико и болезненно, и придавали его лицу страшное, отталкивающее выражение. Маленький мальчик лет семи — восьми, одетый в какой-то серо-черный засаленный халатик, лежал рядом с мужчиной на кровати и, казалось, грелся, положив свою голову ему между рукой и боком. Несмотря на разность лет, сходство между обоими живыми существами было разительное, всякий наблюдатель смело назвал бы их отцом и сыном, и он бы не ошибся.

Лежавший был некогда известным гравером в Москве, но, привлеченный по делу о подделке купонов к ответственности, угодил на каторгу, где отбывши срок, вышел на поселение… но без права возвращаться в Европейскую Россию. Но что мог делать и чем существовать в Сибири человек, привыкший работать только граверной иглой, или грабштихелем? Он не задумывался над вопросом. Ловко составленный, и еще ловчее выполненный, фальшивый паспорт, дал ему возможность уйти из поселения и вернуться в Москву, но тут-то и начались его мучения и настоящая каторга. У него оказалось мало знакомых между литографами, и те, которые знали кого они берут, предлагали ему самые мизерные, самые ужасные условия… Он пошел на все, с ним была женщина, бросившая родину, и ушедшая из Сибири вслед за своим возлюбленным, был маленький ребенок, прижитый ими в первый год их связи… Чтобы доставить им кусок хлеба, он брал работу, которую давали, цену, которую предлагали…

Прошел год. Красивой женщине сильно полюбилась Москва, с её роскошью, богатством, движением… Любовь к несчастному как-то словно угасла в её сердце, может быть, под влиянием нужды и голода… Столичная жизнь манила ее как в омут, и однажды, когда Трофим Дмитриев вернулся из литографии домой, он не нашел там своей сожительницы… Бессердечная женщина бросила не только любовника, но даже сына, которому было всего год.

Этот удар поразил Дмитриева хуже приговора суда и пятилетней каторги. Он запил и пил без просыпа чуть ли не целый год… Места он потерял все, никто не хотел держать пьяницу, который под пьяную руку бывал не воздержен и на язык, и на руку, сдельная работа была самая ничтожная, приходилось работать заказы подпольные, гравировать подписи и печати, подделывать бланки… Дело начинало получать огласку, приходилось бежать из Москвы, но куда?.. На родину? В деревню? Но там граверной работы быть не могло, а от всякой другой он отвык окончательно, в Петербург! В Петербург его звали приятели, также бездельные артисты, работавшие по темным подвалам вертепов, и, сфабриковав себе паспорт на имя мещанина Николая Глебова, он добрался до Питера, где по пословице, — в возе соломы человека как иголки не найдешь.

Но несмотря на нравственное глубокое падение этого человека, мешавшее ему понимать, что подлог — преступление, в нем явилась одна человеческая черта, это самая безграничная любовь к сыну, не покидавшая его в минуты самого скотского запоя. Достаточно было маленькому ребенку закричать или проснуться ночью, уже отец стоит около его колыбельки на коленях, готовый всю ночь не спать, утешая и убаюкивая сына!.. И здесь в Петербурге, терпя самую ужасную бедность, ночуя сплошь и рядом в ночлежных домах, он не покинул ребенка, хотя эта постоянная голодовка и убийственная, скотская жизнь и обстановка влияли на склад понятий ребенка… Несмотря на свои годы, он казался чуть не стариком.

— Здорово, Николай Глебович! — весело заговорил Паратов, входя в каморку, — как поживаешь.

— А, это вы, Василий Васильевич! Откуда? Вот радость, не ждали!.. Мы уже и спать было залегли — работы нет, хлеба нет… что в постель, что в могилу… Последние дни настали…

— Эх, не кручинься, Николай Глебович. Бог не без милости.

— Да зато, Василий Васильевич, свет-то без добрых людей совсем остался…

— Ну, не говори!.. Я, например, разве я когда отказал тебе, когда у самого, грош в кармане был.

— Вы не в счет… Василий Васильевич… да много ли таких!.. Беда!..

— Ну, вот что, Николай, я к тебе за делом — инструмент есть?

— Нет, все продал…

— А мне бы нужно…

— Да вы, только скажите, что нужно-то, мы и без инструмента, может, сварганим.

— Печать нужна…

— Какая печать, сургучная или коптевая?

— Коптевая, церковная.

— Так бы и говорили… на что тут инструмент, без инструмента оборудуем — в один момент,

— Как же без инструмента… Грубо будет, узнают.

— Ни в жизнь… мою-то работу узнать — жирно будет!

— Попробуй, попробуй, а я посмотрю.

— Да что пробовать-то, будьте без сумления.

— Нет, ты уж лучше попробуй, а то документ испортишь…

— Что с вами делать, говорите, какую печать готовить?.. Волостную что ли, они у нас теперь в ходу… от них только и кормимся.

— Нет, церковную вот взгляни, — Паратов достал и показал подлинные документы…

— Самая что ни на есть плевая работа, в один момент обварганю, довольны будете… смотрите, батюшка, это самое простое, только с перепою горло пересохло… нет ли у вас двугривенного, младенец за парой пива сбегает… — Паратов дал просимое и сынок Дмитриева, шлепая опорками, побрел за пивом.

Между тем, отец достал маленький кусок стекла, около двух вершков длиной[8,89 см.] и в два пальца шириной, и накоптил небольшой, кружок над пламенем керосиновой лампочки, потом, порывшись в столе, разыскал булавку, и свободно, привычной рукой, в копоти процарапал кружок, и снял излишнюю копоть пальцем. На стекле остался черный кружок величиной в печать.

— Ну-с, батенька, теперь дайте посмотреть, что писать? — Просмотрев надпись на печати, Дмитриев стал быстро букву за буквой выцарапывать на копоти слова надписи, идущей вокруг печати. Минуты в три вся надпись была кончена, тогда он в несколько штрихов изобразил на средине копоти традиционную церковь, обыкновенно помещаемую на всех церковных печатях и, посмотревши на свет свою работу, промолвил.

— Готово, не угодно ли полюбоваться, — и подал стекло Паратову. Тот, в свою очередь, со вниманием, буква за буквой прочел ее и не мог удержаться от восклицания.

— Хорошо! Бесподобно, ты, Николай, истинный артист!! Молодец — что же теперь дальше?

— А вот, куда прикажете приложить, туда и приложим. Паратов подал одну из копий, только что сделанных Цукато. Дмитриев осмотрел и отметил место, слизнул его и приложив к мокрому месту накопченный кружок, сильно пригладил с другой стороны.

Когда он отнял стекло от бумаги, на стекле больше ничего не было, оно было совершенно чисто, на бумаге же виднелась отчетливая печать, которую было невозможно отличить от настоящей.

— Браво! Браво! Молодец!.. Выручил! — говорил Паратов.

— И что вы, батюшка, еще не все… а натиск-то где же… сейчас догадаются, что самодельная, а вот нет ли у вас копеечки медной, а то еще двугривенного… — Паратов додал монету. Гравер, взяв с кровати какую-то рваную ветошку, сложил ее вчетверо и расстелил на угол стола, потом положил на нее бумагу и закрыв монетой печать, сильным ударом кулака вдавил монету в бумагу.

— Вот теперь готово, батюшка, Василий Васильевич, — ни сучка, ни задоринки, это-то и есть мое последнее изобретение…

Василий Васильевич не слушал, ему надо было торопиться, и он, достав две синеньких, положил их перед Дмитриевым.

— Что вы? Это мне? Все мне? — заговорил тот, чуть не со слезами в голосе. Много будет, Василий Васильевич… не за что… ведь, я этак, пожалуй, сыночку-то полушубчик справлю, ей Богу, полушубчик справлю… Благодетель!

Но Василий Васильевич уже не слыхал его причитаний, он быстро сбежал с лестницы, и у ворот встретил младенца, через силу несущего отцу пару пива.

— А вот это тебе, на орехи, — сказал он — и сунул ему в руку мелочи…

— А пивца не хочет — пиво знатное? — переспросил его мальчик, удивленный, как это гость уходит от пива.

— Нет, не хочу!

— Ну, так я за тебя выпью? Можно?

— Пей, голубчик, пей на здоровье!

Вечером, на другой день похищения ребенка Карзановой, в маленьком флигельке во дворе, на седьмой улице Песков, между Дятлом, только что возвратившимся откуда-то, и его достойной сообщницей происходило совещание.

Надо было на что-либо решиться… Перепелкин требовал, чтобы ребенок был отдан ему, для отправления в секретное, ему одному известное место, а между тем и самое дело, и весь риск преступления падал исключительно на одного Дятла, который не был ничем гарантирован в этом громадном деле. Хотя Дятел и свято верил в своего атамана, которого знавал еще гораздо раньше, но понимая, что Карзановское дело такого рода, что, благополучно окончив его, можно навсегда бросить рискованную деятельность и заняться более спокойным и выгодным трудом, хотел, во что бы то ни стало, определить сумму своего материального участия в деле и, потому, еще с утра, отправился к Перепелкину, зная, что он под фамилией Паратова живет преспокойно в Европейской гостинице… Его не было дома, вечером он зашел вторично, швейцар сказал ему, что № 7, то есть Паратов дома, а в номере его не оказалось. Эта странность, в связи с достоверным известием, что квартира Перепелкина была обыскана сыскным отделением, заставила и Дятла подумать о возможности непрошенного посещения полиции и в свой уголок, так как посещения хозяйки меблированных комнат, его квартиры, хотя редкие, могли быть замечены, и тогда прощай все!.. При одной мысли об этом Дятел весь побледнел, и сообщил свои опасения сообщнице…

Та, как женщина крайне энергичная, ни на минуту не задумалась, и предложила своему сожителю сразу переменить и местожительство, и спрятавшись по возможности далеко, ожидать дальнейших событий.

— Да, ведь, в том-то все мое горе, Василисушка, — сокрушался Дятел, — что ли кто у меня больно заметен, сразу заприметят — тогда аминь, пропали мы с тобой!

— Да тебя и в доме-то у меня разве одна кухарка видала, а насчет постреленка один ответ, сестрин, метрика-то ведь у тебя… Там поди, наведи справки-то!

— Оно так-то так, да как же без Василия Васильевича, он голова, а я что, я руки… без него пропадешь! Как раз вляпаешься, а ведь дело какое… Миллион!..

— А все потому, что ты дурак! — решила достойная сподвижница разбойника, — и почему это такая несправедливость, мне бы мужчиной быть, а тебе бабой — вот что!..

— Не переменишь, матушка, Василисушка, предел такой!.. Надо вот думать теперь, как нам дальше жить!

— Я уже надумала… Схожу я завтра поутру в Коломну, там, я знаю, у одной отставной капитанши углы сдаются, понедельно, а то и посуточно… Пока у неё пристроюсь с постреленком-то, а потом, что Бог даст…

— А потом, что?

— А потом, пойду я к твоему Клюверсу, пусть со мной, бабой, по торгуется!.. Меня не проведет.

— А если он Василию Васильевичу выдаст, — тот не помилует.

— Слушай, ты рыжая образина, — в первый раз еще, чувствуя свое умственное превосходство, дозволила себе Василиса Петровна так третировать сожителя, — если ты своего Василия Васильевича боишься, так и иди к нему, авось он тебе сотню — другую отсыплет… Из милости!.. А, по-моему, толковать тут нечего — твое, собственное твое дело — и дело кровное… Тебе одному и вершить его… Клюверс человек богатый!.. За деньгами не постоит. Такой тебе куш отвалит, что и во сне не снилось…

— Да ведь документы то у него!

— Что же что у него, да ребенок то у нас, а без дитяти-то вся цена им грош!

— Оно так-то так, да как же Василий Васильевич?! Тогда мне и не жить, — убьет!

Сказав эту фразу, Дятел даже побледнел.

— Убьет, а у меня против этого средства есть… Дайте мне только к капитанше перебраться, сейчас я «по городской» в сыскное два слова: «Живет, мол, атаман Рубцов, он же Перепелкин, он же и Паратов, в «Европейской гостинице», № 7»… и заберут его, раба Божьего, и в каменный мешок…

— Не удержат его ни стены каменные, ни цепи железные… Уйдет и меня убьет!..

— Ну, пока еще убежит, а мы дельцо-то обварганим, денежки получай, да хоть на Кавказ, хоть за Кавказ хоть в Париж, — всюду дорога!

— Послушай, Василиса Петровна, погоди, дай мне еще раз толком переговорить с ним, может он и так от слов не отопрется…

— Все может быть, только смотри, чтобы он тебя в сыскное не подвел… Тогда капут!

— Ну, нет, хозяюшка, этому не бывать! У нас с ним счеты длинные, если начну я все выкладывать, так его не то что под простой, под военный суд упекут, да полвзвода солдат, простым манером — трах! И поминай раба Божия Василия, вот оно что!

— Ну, и ты хорош тоже!..

— Я-то?.. Я что?! Всегда я был подневольным, всегда я был в подручных… Атаман говорит: души! — душу! Атаман велит: Бей! Режь! Родного брата не пожалею!.. Честь у нас своя есть, честь разбойничья!..

— Эх, вы честные разбойнички, смешной вы народец! Кровь человечью пролить, словно шкалик выпить, а найти своей части, законной своей части у атамана требовать…

— Слушай, Василиса, ты атамана видала, когда?

— Сто раз видала…

— Ну, а во гневе тоже видала?

— Кажись, нет…

— Ну, и не приведи Господи видеть… Пойми ты, много на моей совести душ христианских, кажется ни живого, ни мертвого не испугаюсь, а скажи мне идти к Василию Васильевичу, когда он сердить, или перечить ему, не пойду… видит Бог, не пойду…

— Пусти меня — я даром что баба, меня не испугает!

— Пожалуй, иди, только… знаешь что… не ровен час… ты его знаешь… Дятел все еще колебался дать позволение, Василиса Петровна в свою очередь настаивала резко и энергично…

— Ну, хорошо, ступай, Василисушка, только тихо — прошу будь с ним обходительнее, не ровен час.

— За меня не бойся, а на всякий случай сделаем вот что… к капитанше я передумала, проследить могут, а лучше поеду-ка я с тобой, да с ребенком-то, на пароходе, что через Шлюсню [Шлиссельбург. — Прим. автора], в Ладогу к сестре, пароходы туда еще ходят… три раза в день. Приедем за два часа до отхода, ты садись с постреленком на пароход, а я на извозчика, да к атаману… Если что, я и виду не подам, и к тебе на пароход. Или дело покончим, или, уедем вместе, если же меня задержат, арестуют, что ли, ты не возвращайся, а марш в Ладогу, сдай постреленка, да назад, да прямо на свою квартиру.

Если будет спрос, ответ готов: — была, мол, сестра, уехала на родину, я провожать ездил, а я уже одна пристроюсь у капитанши, и буду тебя поджидать, а ты так и спрашивай: вдову солдатку Анфису Юрьевну…

— Министр ты у меня, Василисушка! — выслушав внимательно сообщницу, решил Дятел, и хотел обнять ее, но послышавшийся из другой комнаты писк и плач ребенка, заставил Василису идти унять его… Крик младенца мог навлечь подозрения…

Все было сделано так, как предложила хитрая женщина… На другой день утром, легковой извозчик свез их вместе с небольшим багажом на пристань Финляндского пароходства, и Василиса Петровна тотчас же, с пристани отправилась к Паратову.

Через полчаса, чинно выбритый лакей докладывал Василию Васильевичу, небрежно развалившемуся в креслах, в своем роскошном номере «Европейской гостиницы» о приходе какой-то женщины.

— Постой, любезный! Нет ли здесь ошибки? — заговорил он довольно озабоченным тоном, — я никакой дамы не жду!

— Ошибки никакой, она спрашивает господин Паратов, Василий Васильевич!.. — утвердительно заверял немец лакей.

— Странно!.. Однако проси, «удивляюсь, кто это может быть?» — думал чуть не вслух Паратов и с любопытством поглядывал на дверь, откуда должна была появиться посетительница.

При виде входящей Василисы Петровны, которую он уже никак не ждал видеть у себя, Паратов вздрогнул… Первое, что мелькнуло в его уме… уж не случилось ли какого несчастия? — и он быстро пошел к ней на встречу…

— Бога ради, что случилось?..

— Да ничего!.. Слава Богу, все здоровы и Петька, и Васенька… ах, какой славный младенец… Какой умный да спокойный!..

— Позвольте, в таком случае, знать, что же вас привело ко мне?.. Именно вас?..

— Да Петенька очень совестлив… он боялся…

— Чего же?.. Чего он боялся?.. Разве он не исполнил еще моей просьбы…

— Какой, Василий Васильевич? Я что-то не слыхала!..

— Передать ребенка в верные руки… Я передал ему адрес… Я этого требую.

— Обидно будет, Василий Васильевич…

— Как так «обидно будет»? Вы что городите?.. — Паратов начал волноваться…

— Я-то, собственно, ничего, я из-за Петьки… а все-таки и мне обидно… очень я уже ребенка полюбила.

Атаман взглянул на нее искоса, он прекрасно читал по выражению её лица, что не любовь к похищенному ребенку диктовала ей эти слова, но он сдержался.

— Позвольте узнать, что же вам угодно? Зачем вы пожаловали? — проговорил он, вставая — и тем давая понять, что визит кончен.

— Обидно, Василий Васильевич… не по-божески!

— Знаете что, Василиса Петровна, — не выводите меня из себя, — и говорите просто: зачем вы пришли?

— Бедность одолела, Василий Васильевич, ради вас я свои меблированные комнаты бросила, что там было, все осталось… в чем была, в том теперь одета, словно после пожара?.. Обидно…

— Послушай, если ты сейчас не скажешь, что тебе от меня надо… я вытолкаю тебя в шею… Ну, говори, — глаза атамана засверкали…

— Денег!

— Денег? — произнес изумленный Паратов.

— Да, да-с, денег! Денег!

— И много? — уже гораздо спокойнее переспросил Атаман.

— Давайте больше — не откажемся!..

— Слушайте, раз и навсегда, Василиса Петровна, — заговорил резко и отчетливо Паратов, заметивший, что Василиса ведет дело на шантаж — дело, по которому я работаю с Петром и с вами, дело бесспорно богатое, мы можем получить куш солидный… Но пока оно не кончено, денег ни копейки!

Василиса Петровна задумалась.

— Это ваше последнее слово? — произнесла она с довольно странной интонацией.

— Последнее!

— Ну, до свиданья… желаю вам успеха! — она пошла к двери.

Сознание того, что одно неосторожное или ядовитое слово этой женщины может скомпрометировать все это, так хорошо налаженное, дело, мигом образумило Паратова, он понял, что в гостинице насилия употребить нельзя, что эта женщина сознает превосходство своего положения, и что лучше кончить дело без скандала и полного разрыва… Он быстро загородил ей дорогу…

— А вы и поверили… я пошутил, ну говорите, сколько вам надобно денег?!.. — весело шутил он, почти силой сажая ее на диван рядом с собой.

Хитрая женщина знала, что переговоры должны будут привести к подобному результату, но не могла предполагать, что победа будет одержана так легко. Как женщина более хитрая, чем умная, она не могла сразу понять всю важность своего положения относительно атамана и воспользоваться им. Когда долгожданная «райская птица», — в виде громадного куша, сама летела ей в руки, она не знала, за какое крыло браться, и на вопрос Паратова о сумме, задрав голову и подбоченясь, отвечала:

— Миллион!..

— Да умеете ли вы, достоуважаемая Василиса Петровна, счесть эдакую сумму, — проговорил не без иронии Паратов, чувствуя свое умственное превосходство над этой возмечтавшей о себе женщиной.

— Не бойтесь, давайте, сочту и два!..

— Ну, вряд ли… Впрочем, всё равно, считать вам и миллиона не придется!.. Дай Бог, чтобы на всех-то нас досталось полмиллиона, а то и четверть… И если вы желаете одни получить миллион, то воля ваша, я отказываюсь, ведите дело сами, у меня и без этого Карзановского дела, на руках целый десяток почище!..

— Позвольте, как же это, документы у вас, а вы говорите отказываюсь… так нельзя…

— Документы можете получить, вот они, — Паратов подошел к столику и достал копии, сфабрикованные Цукато, при помощи гравера Дмитриева, и подал их Василисе. Та, совершенно не ожидая такого оборота дела, окончательно опешила, и только что проявленная гордость и самоуверенность сменилась чуть ли не полным разочарованием!

— Нет-с, так нельзя! Так нельзя! — бормотала она, отстраняя бумаги — взманили, заставили ребенка выкрасть, бросить заведение, остаться нищими, да и на попятный! Так нельзя! Так нельзя!

— Что же, жалуйтесь! К мировому подавайте!.. — весело шутил атаман.

Победа оставалась за ним, теперь он мог, как хотел, повернуть дело с этой женщиной, едва почуявшей волчьи зубы, тотчас смиренно поджавшей хвост… к мировому?!

— С вами, как и говорить не знаешь! То шутите, то сердитесь, а нам, право не до шуток, дела решилась, от полиции скрываюсь, денег ни гроша, младенец на руках, хоть плачь.

— Я же давно приказывал Петру передать ребенка по моему указанию, он вас стеснять не будет. Что же он!

— Да как же младенца-то отдать… привыкла я уж больно к нему… не отдам! Не отдам! Как хотите!

— Ну, и денег не получите, а я хотел было пока до большой получки дать частицу…

— А много?!.. — глаза Василисы сверкнули…

— Много ли, мало ли, коли ребенок у вас, и вы его отдавать не хотите, какое вам дело!..

— Мы люди бедные… Ребенок не наш… уж если так он вам надобен… что с вами делать…

— Ну, полно ломаться, говори, отдашь ребенка? Деньги на стол!

— А сколько… денег-то?!..

— Знаешь, я не люблю торговаться… с одного слова сейчас теперь десять тысяч, и сто тысяч, когда дело кончим.

При этих словах, которые хотя не оправдывали розовых надежд Василисы, но сулили спокойствие, относительное довольство, и, в конце концов, богатство, глаза её как-то нервно вздрогнули, губы сложились в кисло сладкую улыбку.

— Давайте! — проговорила она, — что с вами делать!.. Мы люди бедные, нас прижать всякий может!

— Хорошо!.. Приноси ребенка завтра, в 8 часов, в Коломну, Могилевская, дом Феклисова, к «капитанше».

— А вы ее знаете? — Василиса вспыхнула.

— Кума — ну так ступай к ней, ребенка отдай вот этому человеку, — Паратов достал из кармана бумажник и показал карточку какого-то брюнета с большой бородой, — а он отдаст из рук в руки деньги… поняла?

— Да это никак Федька Капустняк! — воскликнула Василиса, рассмотрев карточку.

— Он, он самый!.. А что, или ретивое заговорило? — шутил атаман, зная, что года два тому назад, у Василисы был роман с Федором Капустником, его правой рукой и самым близким человеком…

— Вот еще, обо всяком изменщике печалиться, жирно будет… я только так, к слову…

— Он и деньги отдаст, и ребенка возьмет!..

— Батюшка, Василий Васильевич, — что-то сообразив, проговорила Василиса, — завтра вечером никак нельзя младенца доставить…

— Как так? Почему нельзя… — атаман был крайне изумлен…

— Да, уж простите, батюшка, каюсь, боялись мы с Петром твоего гнева, да младенца-то спрятать хотели, так завтра оттуда не обратимся!

— Ну, все равно, но послезавтра… только верно…

— Верно… будьте без сумления… нам же деньги получать… чем скорей…

— Только, вот что: ты скажи Петру, чтобы после этого он бы и на глаза ко мне не смел показываться… я ему никогда не прощу!..

— Батюшка, Василий Васильевич, смилуйся, он здесь не причем… он не хотел… все я одна, видит Бог, все я одна…

— Ну, не знал я за тобой такой удали!.. Больно уж ты, Василиса, занозиста!

— Куда уж нам против вас идти!.. Одна бедность заставляет… а то мы всегда слуги ваши…

— Хорошо… хорошо будет… так значит послезавтра ты Федору ребенка, он тебе десять тысяч, и чтобы в Питере вашего слуху — духу не было…

— Слушаю, кто ему рад!

— Только слушай, Василиса, без обману, и без подлогу…

— За кого же вы нас считаете, Василий Васильевич, это даже очень обидно… Прощенья просим, — и поклонившись атаману, Василиса пошла к двери… Последние слова его, без «обмана», «без подлога», породили в ней целый ряд дурных мыслей… Пока она шла коридором, и спускалась с лестницы, целый план крайне фантастический, почти несбыточный, созрел в её голове… скрасть где-нибудь ребенка, и благо, что ни Федор, ни атаман не видали ребенка, украденного ею у Карзановой, сдать его атаману, и получить обещанный куш… Таким образом подлинный ребенок Карзановой все-таки останется у них, и сам атаман будет в её руках.

В тот же день вечером, атаман, но уже в гражданском костюме, и барашковой шапке входил в знакомый нам трактир «Царьград», и спрашивал Финогена Иевлева, под этим именем был там известен Федька Капустник.

Проведенный в отдельный номер, в котором, с тремя товарищами, ужинал его помощник, Паратов, едва узнанный, в новом облике, даже своим ближайшим сотрудником, выслал из отдельного номера собутыльников, и запершись с Федором, о чем-то долго совещался…

— Будьте благонадежны, Василий Васильевич, нам не впервой такие дела обделывать…

— Смотри только, чтобы Петр не догадался?..

— Куда ему догадаться, а если и узнает, подумает из ревности! — отвечал развязно Федька.

— Ребенка в воспитательный, взять номерок, там спокойней и нет свидетелей!..

— Да это чей же младенец-то будет…

— Федор! Ты меня знаешь… если не говорю — не спрашивай!.. Значит нельзя…

— Я только так, к слову… чтобы знать, как обращаться.

— Обращаться, как если бы это был мой сын… мой самый дорогой ребенок…

— Слушаю!.. А деньги куда, — спросил Федька, показывая на пачку, поданную ему атаманом…

— Половину тебе с товарищами, — половину обратно.

— Премного благодарны! — с низким поклоном проговорил Федор, бросая искоса взгляд на деньги… а где вас видеть?

— Здесь же! На другой день, в 8 часов.

— Слушаю!..

— Только об одном прошу, без шума, и без крови!.. Не извольте беспокоиться… не пикнет… не впервой!

Разбойники расстались.

Возвратимся теперь к молодой Оленьке Саблиной, вытолкнутой братом из приюта госпожи Шпигель, и очутившейся ночью на полутемной лестнице, ведущей также и во второй этаж, то есть к капитану Цукато…

— Юзя… Юзефа, вы ли это? — страстным шепотом спросил ее молодой Борщов, дожидавшийся на лестнице прохода своей возлюбленной Юзи, которая дала ему надежду на взаимность, если только он достанет ей оттиск с документов, фотографированных капитаном. Он в этот день оставался в лаборатории позже всех учеников, и за отъездом капитана в клуб, оставался один во всем помещении лаборатории, имевшей ход с одной стороны на ту же лестницу, а с другой в собственную квартиру капитана. Молодая девушка, завернутая в бурнусик, вся трепеща от страха и душившего ее страшного волнения, вследствие пережитых ею ощущений… почти потеряла сознание, и беспомощно склонилась на руки молодого человека… Ноги её подкашивались, она чуть было не упала.

— Спасите меня, кто бы вы ни были, заклинаю вас, спасите меня… здесь убийство… я не виновата… сейчас явится полиция… спасите, спасите! — бормотала Ольга, схватывая за руку молодого человека, который увидав свою ошибку, хотел быстро ретироваться…

— Ради Бога, дайте мне возможность бежать или скрыться… иначе я погибла… я этого никогда не забуду!..

Сердце молодого человека екнуло… никогда он не слыхал голоса нежнее и приятнее, никогда он не видал красоты более трогательной. При слабом свете лампы, горевшей на стене, Ольга показалась ему каким-то небесным существом, и он, позабыв опасность своего положения, и повинуясь только внушению своего сердца, поддерживая Ольгу, стал спускаться с лестницы… Но внизу уже раздавались голоса… слышался шум захлопнутой несколько раз двери, было поздно, полиция являлась на скандал.

Схватить молодую девушку за руки, и не говоря ни слова, почти насильно протащить ее до третьего этажа, было делом нескольких секунд… Там молодые люди остановились. Они слышали, как явилась полиция, как приехал плац-адъютант, и как арестованный князь Перекатипольев был отправлен на гауптвахту… Шум на лестнице замолкнул… Надо было воспользоваться минутой, и бежать, но почти в ту же минуту по лестнице, уже вверх, послышались торопливые шаги, и шелест шелкового платья.

— Андрюша… Андрюша, вы здесь? — проговорила шепотом Юзя, тайно от капитана, бывшего в клубе, опять сидевшая у Франциски и чуть не попавшая в число свидетелей скандала…

— Андрюша… Андрюша… Бога ради скорей ключ… ключ!..

Молодой человек был между двух огней, ему смертельно жаль было оставить молодую девушку, которая так нежданно отдалась под его покровительство, а вместе с тем, его призывал голос той женщины, для которой он готов был сам идти на преступление…

— Я здесь, здесь, идите, дверь не заперта, — шепнул он, бросая руку Ольги, и спускаясь к Юзе… я слышал шум и спрятался, чтобы не подать подозрения… — ради Бога, что случилось?..

— После расскажу… теперь скорей, скорей, мой милый коханый!.. Как я люблю тебя, ты меня спасаешь, — и быстрее птицы она порхнула в дверь лаборатории… но затем вдруг остановилась на пороге.

— Милый! Коханый… поди сюда… ну, а копии?.. — она взяла Андрюшу за плечо, и близко, близко нагнула свое лицо к его губам…

— Уже… все сделано!..

— Браво? Какой ты милый, хороший! Давай их сюда…

Андрюша хотел было достать сфабрикованные копии из кармана, но дверь внизу громко хлопнула и в швейцарской загремел зычный голос капитана… Юза в ту же секунду юркнула в дверь, замок щелкнул, а бумаги остались в руках совсем оторопелого Андрея. Он понял опасность, и быстро взбежал на площадку третьего этажа, где вся трепещущая Ольга, ни жива, ни мертва сидела на низеньком, плетеном диванчике, поставленном любезным домохозяином для отдыха жильцов…

— Бога ради, едемте… довезите меня, я одна не могу, у меня ноги подкашиваются!.. — прошептала Ольга, узнавая своего недавнего покровителя… Бога ради, проводите меня!

— Шшш, тише, ради Бога, тише, идут, — заговорил Андрей, слышавший как пыхтя и отдуваясь, словно локомотив, по лестнице, подымался капитан Цукато… — дайте пройти.

Капитан позвонил, дверь открылась, и в ту же минуту из-за двери послышался резкий и звонкий голос Юзи… Она успела уже, через лабораторию, очутиться у себя на квартире и с криком бросилась навстречу капитану, делая ему ужасающую сцену, зато что, он опять засиделся в клубе так поздно… Дверь закрылась и голоса смолкли. Молодые люди, сидевшие плотно прижавшись и в полном безмолвии на диванчике, хотели воспользоваться тишиной и спуститься с лестницы, но из квартиры Франциски тайком, и крадучись, промелькнули четыре тени и скрылись в темноте лестницы.

Это были Клюверс, Зверобоев, барон Кармолин и Шведов, с некоторых пор ставший постоянным собутыльником и партнером сибиряков. Вся эта компания просидела все время дознания и опроса в дальнем, собственном кабинете Франциски Карловны, боясь, пуще огня, попасть в протокол. Но теперь они были спасены, полиция ушла, и путь был свободен.

Франциска Карловна, пришедшая в себя, после тяжкого обморока, как женщина вполне практичная, поняла всю выгоду, которую можно извлечь из возможности пугнуть скандалом фигурировать в своем процессе, таких крупных тузов, как Клюверс и Зверобоев, и прощаясь с ними, прошептала умирающим голосом:

— Хоть вы-то не забудьте меня, и поддержите на суде… Без вас я пропала, заклюют меня!..

— Успокойтесь, мы вас защитим, адвоката наймем… — проговорил Клюверс, которого передернуло от фразы госпожи Шпигель.

— Что адвокат?! Вы сами на суде обо мне словечко замолвите… вам поверят, а то я пропала…

— Хорошо, хорошо, мы об этом поговорим…

Клюверс взялся за шляпу.

— Вы меня извините, я и вас выставлю свидетелями, — говорила уже гораздо определеннее Франциска, обращаясь к Зверобоеву, Кармолину и Шведову. — Только вот адреса прошу записать, да все равно… теперь уходите скорей… я адрес барона знаю… Я вам пришлю своего адвоката…

Но гости уже не слыхали последних слов достойной женщины. Как спасаются люди от постели чумного, так бежали все эти гости от раненой женщины, боясь, что только одно прикосновение к ней, публично, на суде, очернит, забросает их грязью в общественном мнении. Они бежали, не прощаясь. Франциска достигла своей цели, она была уверена, что эти люди, дорого заплатив за её молчание, пойдут на компромисс, и она, стоически перенося жгучую, острую боль от раны, ядовито улыбнулась им в след.

— О, мы еще с вами увидимся, господа, и не один раз еще! — произнесла она со злорадством, и застонала.

Физическая боль превысила радостное возбуждение.

Когда молодые люди, после стольких пережитых за полчаса волнений, выбрались, наконец, на улицу, она была совершенно пуста. Ни извозчика, ни прохожих не виднелось на ней, только низкие, ярко освещенные окна трактира «Царьград», бросали полосы яркого света на хрупкий белый снег, еще с вечера прикрывший, перемешанный с навозом и песком, и давно потемневший снег на улице.

— Куда вести вас, — робко спросил Андрей Борщов, неловко взяв под руку молодую девушку и видя, что она едва держится на ногах…

— Простите, что беспокою, но Бога ради, не покидайте меня… Мы живем на Лиговке… я так напугана… Бога ради, проводите…

— О, с удовольствием… нам по пути, мы с матушкой тоже живем на Лиговке, едемте, едемте…

— Извозчик! — крикнул он звонко, заметив, что по соседней улице мелькнула какая-то тень. Извозчик подкатил.

Но почти одновременно с извозчиком из-за угла показались две фигуры, очевидно, привлеченные восклицанием Борщова.

— Еще двое, — произнесла одна из них.

— Вижу! Этих знаешь? — также тихо проговорила другая…

— Молодец-то у Цукато служит, а барыньку что-то не заприметил… Не здесь живет.

— Проследи — кто и где живет?! — скомандовал второй и не дожидаясь ответа, юркнул в освещенное крыльцо трактира…

— Федя не уходил? — спросил этот незнакомец, оказавшийся очень благообразным молодым человеком, в пиджаке и лакированных ботинках, обращаясь к швейцару трактира, только что отправив своего помощника, или подчиненного, в преследование за Борщовым и его спутницей.

— Никак нет, вас ждут в № 27, — отвечал, нахально улыбаясь, швейцар, и хотел снять пальто с прибывшего, но тот не дал, сунул ему в руку двугривенный и быстро пошел по коридору.

— Ну что, что нового?.. ждал не дождался… — обратился к нему сидевший в № 27, господин лет сорока, с довольно странной, выдающейся из толпы, но крайне не привлекательной физиономией.

— Да что, Федор Матвеевич, дело не тово… тут не так просто… еще двое из клетки полетели, ишь их выпугнуло…

— Двое… кто же?..

— Один — ученик капитана, а другая — особа женского пола, послал проследить… Интересно очень… как все это свяжется… А что, Федор Матвеевич, вы неужели верите тому, что показал князь на дознании, что рубнул Франциску Карловну в пьяном виде, и что не знает женщины, которая с ним ужинала.

— Глупо и спрашивать, что я, мальчик, что ли… Ищи глубже.

— В такой компании все может случиться…

— Да, брат, компания самая отборная… Князь Перекатипольев, Клюверс, Зверобоев, барон Кармолин и Шведов, без этих двух нельзя, а вот кто эта барыня… или дама… Не Юзька?

— Нет, эта много выше и тоньше, и в холодном ватерпруфчике…

— В холодном? В такой-то ветер?

— В том-то и дело…

— А, это надо записать… Вот оно что… Уж не княжеская ли эта дамочка!

— И, что вы, Федор Матвеевич, да та еще до полиции «лататы задала» [Задать лататы (прост.) — убежать]…

— Так кто же?..

— А вот сейчас узнаем, может быть из клиенток Франциски… У нее их много…

— Не может быть, она их выпускает только с заднего хода, а там дежурит Суслов…

— Верно, верно… так, так… но кто же… Однако я проголодался… Ей, половой! — стукая палкой в пол, кричал он через минуту… — Подай нам чего-нибудь по питательнее, бифштекс что ли эдакий с кровью, или селямочки на сковородке, только живее…

По быстроте и предупредительности, с которой служащие в трактире «Царьград» исполняли всякие приказания обоих посетителей, было очевидно, что они лица в трактирной сфере важные, и действительно, старший из посетителей был один из главных сыщиков сыскного отделения, Федор Матвеевич Кирпичев, а молодой человек в пиджаке его помощник, Константин Петрович Кошкин, больше известный в кружках мошенников и трактирщиков под именем «Котик».

Не получив еще из сыскного отделения распоряжения об исследовании дела, «о ранении князем Перекатипольевым госпожи Шпигель», они собственным чутьем, находясь в соседстве с местом происшествия, кинулись на поиски, и начали свою деятельность довольно удачно. Кроме лиц, указанных в протоколе полиции, им были уже известны четверо из бывших в тот вечер у госпожи Шпигель посетителей, и они утром могли «по начальству» представить гораздо более интересный доклад, чем протокол участкового, или рапорт плац-адъютанта.

Приятели и сослуживцы с аппетитом доканчивали свои цпории, как вдруг в дверях послышалось словно легкое журчание.

— А! Жук! — весело воскликнул Кошкин, — иди, брат, сюда, совсем тебя заждались… Ну что, догнал?

— Эва!.. Мне да не догнать, на то я и Жук!.. — оскаливая громадные желтые зубы, как-то не то проговорил, не то прохихикал вошедший. Это была в высшей степени курьезная фигура. На низеньких тонких ножках словно не было туловища, и они, перекрещиваясь, как бы переходили в руки неимоверной длины и худобы. Голова, несоразмерно малая, даже с крошечным ростом Жука, словно исчезала в поднятом высоком воротнике, сильно поношенного пальто, изорванного и вдоль швов, и по целому месту. Стоптанные сапоги, с громадными заплатами, и обшарпанные, висящими причудливыми фестонами брюки, да серая, треугольная, на манер сербских, шапочка, прикрывавшая его голову… дополняли его костюм… Ему, видимо, было холодно, и он с радостью, даже с каким-то диким восторгом не выпил, а высосал громадную рюмку очищенной, которую ему подал Кошкин.

— Узнал? — односложно спросил его Кирпичев, когда тот выпил водку и, отбросив далеко на диван свою шапчонку, снова осклабился, и готов был отвечать на вопросы своих начальников…

— Узнать-то узнал… только сомнительно!.. Сказывать, что ли?..

— Не манежься, выкладывай, — шутя заметил Кирпичев…

— Что-то неладно, Федор Матвеевич, — кротко обращаясь к нему, проговорил Жук… ведь девица-то того не из таких?..

— Ну?..

— Так-с… Саблиной, может быть знаете, клубной актрисы Саблиной дочка, Оленькой звать!.. Вот оно что?

— Саблиной? Ты не врешь? — резко перебил его Кирпичев… быть не может!.. — и он, засунув руку за борт, достал маленькую записную книжку и развернул страницу, отмеченную буквой «С».

— Саблиной, Веры Васильевны, дочь? — переспросил он…

— Точно так-с, дочь… Ольга Андреевна!.. Дом Фитингофа… на Лиговке.

— Знаю, знаю, будет! — ступай… жди нас в общей, — повелительно отнесся к Жуку Кирпичев, и когда тот удалился, сыщик взял своего молодого товарища за руку, притянул к себе на диван, и открыл свою записную книгу, где против Фамилии «Саблиной», значилось: Вера Васильевна, вдова, по мужу княгиня и дочь Ольга, сын Александр!..

— Дело усложняется, — проговорил он таинственно.

— Виноват, я ничего не понимаю… не могу сообразить.

— Тут, брат, выходит не одно буйство, как показывает князь, а целая история… Брат рубит, а сестра в ту же ночь, из того же дома, с Цукатовским учеником на извозчике разъезжает…

— Брат и сестра, какая сестра?..

— В том-то и дело, что Саблина-то, вовсе не Саблина, а самая законнейшая княжна Перекатипольева…

— Да, ваша правда, Федор Матвеевич, дело усложняется… давайте искать концы…

— Руку, товарищ? — и барыши пополам!

— Идет!

Приятели чокнулись, и началось обсуждение плана дальнейших действий.

На другой день рано утром, когда Кирпичев, вернувшийся очень поздно, еще потягивался на постели, в своей холостой квартире, резкий звон колокольчика заставил его вздрогнуть и проснуться. Накинув на себя старенький довольно отрепанный халатишко, он пошел отворить посетителю.

Перед ним стоял уже знакомый нам присяжный поверенный Голубцов.

Отрекомендовавшись хозяину, гость подал ему два письма, одно от начальника сыскной полиции, поручавшей ему принять в свое ведение дело о похищении документов и ребенка Карзановой, и второе без надписи и без подписи.

Прочтя первое, Кирпичев как-то своеобразно крякнул, и стал уверять гостя в том, что он всегда готов исполнить все требования начальства с возможной аккуратностью, но что теперь у него на руках такая масса дел, что он не ручается за скорый результат.

Когда же Голубцов, уже предупрежденный своим старым приятелем, отставным сыщиком, известным под фамилией «Игумнова», подал Кирпичеву второй конверт, и сыщик, разорвав его, только взглянул на почерк писавшего, улыбка добродушия и ласковости вдруг осветила его крайне некрасивое лицо.

В письме было всего две строки.

«Поручаю тебе, Федя, подателя, он мой друг, и тебя при пиковом интересе не оставит»… — Слово друг — было два раза подчеркнуто, затем не было ни числа, ни подписи.

Тон, манера, обращение, мгновенно переменились у Кирпичева, видимо было, что вторая рекомендация гораздо важнее, и приятнее первой… Сыщик стал рассыпаться в уверениях самой величайшей преданности к писавшему эти строки, и уверял, что для него невозможного нет ничего, и что документы и ребенок будут разысканы.

— Прежде всего, позвольте узнать, какие именно документы похищены? — начал он, записывая в записную книжку обстоятельства уже переданные Голубцовым. Голубцов точно указал документы.

— Позвольте узнать, кому же интересно похищение этих документов и главное ребенка?.. Не зная первых слов этого сложного дела, я положительно теряюсь в догадках.

Хорошо понимая, что только подробным, детальным изложением обстоятельств дела можно навести сыщика на след преступников, Голубцов начал рассказывать ему факт за фактом, всю историю Карзановской семьи и Карзановских миллионов. Когда дело дошло до Клюверса, сыщик сделал отметку в книжке, но не перебил рассказчика, и тот довел рассказ до приезда Вознесенского с дочерью в Петербург, и до похищения ребенка…

— Позвольте, — начал тут сыщик, — ведь госпожа Карзанова, как вы изволите говорить, теперь в Петербурге, почему же они сами не обратятся к нам, они могут указать такие подробности, о которых вы не имеете никакого понятия… Вот, например, вы говорите, что в меблированные комнаты Василисы Петровны их привез комиссионер, а какого он вида, вы, вероятно не знаете и мне, прежде всего, самому надо ехать к ним и потолковать со стариком.

— Напрасный труд — отвечал печально Голубцов, — старик не вынес стольких потрясений, и теперь лежит в жесточайшей нервной горячке, у меня на квартире, и без всякого сознания…

— Но дочь, но госпожа Карзанова… я понимаю, что потрясение было страшное, потерять ребенка, но надежда найти его, может быть, укрепит ее настолько, что она в состоянии будет отвечать на несколько крайне необходимых вопросов.

— Увы!.. Она сошла с ума. Я посетил её только час тому назад, в лечебнице душевнобольных. При одном намеке на это страшное обстоятельство, она впадает в ярость, и на нее должны надевать горячечную рубашку…

Кирпичев нахмурился… видно было, что целые вереницы мыслей мелькают в его мозгу…

— Но хозяйка меблированных комнат, она должна же знать этого комиссионера.

— О, разумеется… она даже пила чай с ним в день похищения.

— Вот и прекрасно… Я уверен, что они оба не чужды этому делу… едемте скорее, она меня знает, я сумею припугнуть ее… едемте — не надо терять времени…

— Напрасный труд, — махнув рукой, и не поднимаясь с места, произнес Голубцов. — Я с вами вполне согласен, что они то и есть похитители, но дело в том, что оба исчезли в то же утро…

— Бежали!.. Быть не может, а меблированные комнаты?..

— Там осталась одна кухарка, совсем глупая женщина, и больше никого… Там искать нечего!..

На этот раз Кирпичев задумался накрепко, закрыл лицо руками и начал соображать что-то. Молчал и Голубцов, попавший ненароком в это дело, и теперь защищавший невинных, ограбленных его именем, как своих кровных.

— Позвольте, позвольте, у меня есть идея… Вы говорите, что в деле замешан Клюверс? — заговорил сыщик.

— Да, я считаю его главной причиной, главным злом!..

— В таком случае, мне кажется, я напал на нить, скорее на тонкую паутинку в этом щекотливом деле… прошу вас следить за моим рассказом, может быть вы сделаете какой-либо вывод…

— Я весь внимание…

— Вы изволите говорить, что документы похитил, познакомившись в вашей квартире, через вашего слугу, отставной капитан Перепелкин, брюнет на костылях… Прекрасно… Перепелкин был известен вашему слуге через фактора, Дятла, который и привез к вам в квартиру Вознесенского и Карзанову, следовательно, Дятел и есть тот самый посыльный, который привез сибиряков к Василисе.

Голубцов кивнул головой в знак согласия.

— Теперь пойдемте дальше. Ваш слуга познакомился с Дятлом в трактире «Царьград», куда часто ходил и Перепелкин, то есть отставной офицер на костылях, которого и я видал частенько… Следовательно, надо прежде всего постараться отыскать этого капитана, что во всяком случае будет не трудно, так как он очень заметен, и своим лицом, а главное костылями. Теперь обратите внимание на следующее совпадение обстоятельств. Вчера вечером в том же доме, где трактир «Царьград», в 1-м этаже совершено покушение на убийство. В числе лиц, бывших в квартире потерпевшей, был и Клюверс, и в ту же ночь, только через час, из того же дома и с той же лестницы ушли еще двое, адреса их известны. Офицер на костылях, как мне хорошо известно, на днях еще был у потерпевшей. Сообразите все это, и вы увидите здесь что-либо кроме совпадения…

— Я и так знал, что Клюверс знаком с Перепелкиным.

— Вы почем знаете?.. — перебил Голубцова сыщик.

— Мне говорил барон Кармолин, которого я нашел вчера вечером… Он говорит, что офицер на костылях два раза был у Клюверса… и что однажды они вместе ездили к какой-то Франциске Карловне… — просто добавил Голубцов.

— Ура!.. Я был на верной дороге… Знаете кто потерпевшая от вчерашнего преступления?

— Нет, а кто?..

— Именно это самая госпожа Шпигель, Франциска Карловна…

— Значит, дело осложняется… Надо искать около ее…

— Вы совершенно правы, надо искать около нее, а потому, я отдам тотчас одно распоряжение.

Сыщик подошел к окну и посмотрел на улицу. На другой стороне тротуара ходил какой-то благообразный господин в высоких калошах и барашковой шапке. Кирпичев спустил штору в среднем окне и в ту же минуту человек, ходивший по тротуару, перешел улицу и направился к воротам дома, где квартировал Кирпичев. Послышался легкий стук в дверь и через минуту на пороге стоял один из агентов главного сыщика.

— Вот в чем дело, Суслов, — начал начальник, — возьми еще «сподручного», ступай к капитану Цукато тот, что электричеством морочит… У него есть ученик Андрей Борщов, вызови его поаккуратнее, и привези сюда немедленно… Смотри, не испугай птички, не говори «зачем», «почему», а главное, чтобы он не убежал… ну, марш… Помни, дело экстренное и секретное, — можно отличиться и попасть в «штат».

Видно, последнее обещание было настолько важно, что агент как-то весь просиял и удалился с низкими поклонами своему начальнику.

Голубцов хотел было удалиться, но сыщик просил его остаться, доказывая, что допрос молодого Борщова будем крайне интересен и, может статься, поможет раскрыть истину.

Голубцов остался.

Через несколько минут, с парадного крыльца раздался звонок, и в прихожей появились агент и Борщов.

Последний был до нельзя сконфужен и озирался во все стороны, как пойманный зверек…

Он никак не мог догадаться, куда и зачем его привезли.

Кирпичев и Голубцов пристально взглянули на него, когда он вошел в зал.

— Нет, это не преступник! — мелькнуло в уме адвоката…

— Этот мальчишка сконфужен и трусит, значит — за ним что-то есть, — мысленно решил сыщик, и очень вежливо предложил Борщову садиться…

Начался допрос.

Положение Борщова было крайне щекотливо. Исполнив под влиянием безумной страсти к Юзе, которая решительно околдовала его, такой проступок, который порицали все нравственные силы его души, то есть сделав два новых отпечатка карзановских документов с камня, осторожно сохраненного капитаном, он целое утро ждал грозы от капитана, предполагая, что тот заметит следы отпечатков, которые Борщов, в свою очередь, старался скрыть всеми известными ему способами. Но капитан был далек от подобной мысли, и выслав всех учеников из отделения литографии, поставил этот самый камень опять на станок и стал делать над ним какие-то опыты.

Не успев вчера передать сфабрикованные бумаги Юзе, Борщов с замиранием сердца ждал минуты, когда ему удастся освободиться от этих бумаг, которые, казалось, жгли, душили его. Он даже хотел одно время бросить их в огонь, но воспоминание о страстном поцелуе красавицы, ожидание в награду еще многих других таких же огненных лобзаний, поколебали его нерешительную натуру… Бумаги остались в его кармане.

Он знал, что раньше вечера ему не удастся видеть Юзю наедине и терпеливо стал ждать отъезда капитана в клуб… Но тут случилось обстоятельство, совершенно смутившее его… Приехал какой-то господин, вызвал его и потребовал, чтобы Борщов за ним следовал.

Сколько ни упрашивал Борщов сказать зачем, и кому он нужен, приехавший не говорил, и Борщов по совету капитана поехал узнать в чем дело.

Привезенный в квартиру Кирпичева, и встретивший там двух совершенно незнакомых людей, он в первые минуты совершенно растерялся и не знал, что отвечать на уклончивые, чисто иезуитские вопросы, которые предлагал ему сыщик.

— Скажите, пожалуйста, — после целого ряда ничего не значивших вопросов, обратился к нему Кирпичев, — знаете ли вы, что в квартире госпожи Шпигель, в том же доме, где вы учитесь у капитана Цукато, вчера вечером, было совершено преступление.

— Знаю… — как-то нерешительно отозвался молодой человек, — слышал.

— Когда вы об этом услыхали — вчера или сегодня?

Молодой человек совсем сконфузился, он не жил в доме капитана и потому присутствие его на лестнице его квартиры, для свидания с Юзей, могло быть только контрабандой. Эти мысли заставили всю кровь броситься ему в лицо, и он чуть прошептал:

— Сегодня утром.

— Прекрасно, теперь скажите же мне, каким образом, находясь в доме, где совершено преступление, вы о нем ничего не слыхали вчера вечером, хотя мне доподлинно известно, что вы вышли из дома только через час после отбытия полиции?..

Трудно описать смущение молодого человека при этих вопросах, он делал страшные усилия, чтобы не выдать себя и старался побороть охватившее его волнение.

— Я провожал знакомую, — начал он тихо, понимая, что отрицать совершившийся факт, и к тому же факт, известный допрашивающему, было бы безрассудно.

Ему, как новичку, в подобных делах, и в голову, не приходило отказаться отвечать, без формальной повестки о вызове к следователю, или просто спросить у сыщика, на основании чего он обращается с ним, как с обвиняемым.

— Провожали знакомую… прекрасно… но чью знакомую, вашу или господина Цукато?

Вопрос был поставлен, как говорится, ребром, надо было найти какой-либо исход.

— Свою знакомую, — отвечал молодой человек, решившись в душе не поддаваться охватившему его чувству робости.

— Вот как?.. Вашу знакомую… Но позвольте спросить, где же вы ее принимали… Вы, как мне известно, не живете у капитана, не на лестнице же у вас было рандеву?

Молодой человек молчал… Яркая краска стыда выступила на его щеках, на глазах навернулись слезы, так что даже Голубцов, немой свидетель этой сцены, счел нужным вмешаться.

— Позвольте вам заметить, Федор Матвеевич, — начал он, — что это дело чисто личное, и до нашего дела вовсе не касается… — Но Кирпичев словно не слыхал замечания адвоката и по-прежнему продолжал донимать несчастного Борщова целым рядом вопросов, бросавших его в краску.

— Теперь позвольте еще вопрос, — резко начал сыщик, заметив, что молодой человек совсем измаялся, потерялся, и начинает отвечать без прежней энергии, — позвольте узнать, не знакомы ли вы с кем-либо из лиц, часто посещавших госпожу Шпигель, вот, например, с капитаном Перепелкиным, Шведовым, Зверобоевым, Карзановским наследником Клюверсом, бароном Кармолиным.

При имени Карзанова, ловко вклеенным сыщиком, мускулы на лице Борщова вздрогнули, он вспомнил об этом имени, несколько раз повторенном на бумагах, которые лежали у него в кармане и хотя он отвечал отрицательно, но внезапное изменение лица было замечено Кирпичевым, и он с еще большей настойчивостью продолжал допрос…

Никто, и ничто не было пощажено, сыщик вошел в свою роль, он видел перед собой преступника и не стыдился терзать его морально

На вопросы об отношениях к девице Саблиной, которую он провожал вчера, и к Юзе, которую пропустил в квартиру, он спутался, стал сам себе противоречить и спутался еще больше. Он чувствовал, что голова его кружится, в виски стучало, сознание собственной правоты и невинности стало мало-помалу исчезать. Воспоминание о сфабрикованных им бумагах душило его, он стал умолять Кирпичева отпустить его домой, клялся в своей невинности, говорил несвязные слова и фразы, потом вдруг схватил себя за грудь, словно желая сорвать с груди какую-то тяжесть и как подкошенный свалился на пол.

Кирпичев и Голубцов подхватили его и бережно положили на диван…

— Нет, как хотите, так нельзя… Я уверен, что он не причем в деле похищения ребенка… Я уверен, что мы просто натолкнулись на какую-то любовную историю… бросьте его, будемте искать в другой месте…

— Хорошо, батенька, хорошо, только дайте-ка прежде, рассмотреть вот эту пачечку, — с какой-то странной интонацией произнес сыщик, кладя перед собой на стол несколько бумаг, только что вынутых из бокового кармана лежащего в обмороке Борщова.

— Ну, это все пустяки… Рецепты коллодиумов и составов для фотографии, вот брошюрки о гальванопластике, а это что? Стойте, стойте… бумаги какие-то… на целых листах…

С этими словами сыщик развернул оттиски, сделанные Борщовым с камней, приготовленных капитаном Цукато, и тотчас же вскрикнул от неожиданности.

— Ура! Наша взяла… вот они, ваши документы… а вы еще говорите, что этот мальчик невинен, как ангел… Нате-ка, прочтите…

И сыщик подал удивленному Голубцову копию с метрики, и свидетельство о браке Ивана Карзанова.

Тот, в свою очередь, не мог удержаться от восклицания радости и изумления, и стал быстро пробегать бумаги…

— Позвольте, — вдруг обратился он к Кирпичеву, — это не подлинники… на них нет печатей, это фотографические копии…

— Тем лучше… нашли копии, сыщем и оригиналы, а этого молодца следует пока «в каменный мешок» — проворчал он, показывая на бесчувственного Борщова… — ведь подите, каким казанским сиротой прикинулся, чуть меня не провел… ну, да, нет — теперь стара штука… От нас не увильнешь. — Сыщик осторожно вложил бумаги на прежнее место, в карман Борщову.

Голубцов ничего не возражал, он не мог спорить против очевидности, но мысль о том, что Борщов невинен, что это дело какого-то странного недоразумения, упорно засела ему в голову, и он решился попытаться спасти этого молодого человека, который с первого взгляда показался ему таким симпатичным…

— А теперь пора и освежить молодца, — заметил Кирпичев и взбрызнул молодого человека водой. Борщов вздрогнул, открыл глаза и дико осмотрелся.

— Где я? Что со мной? — прошептал он, хватывая себя за голову, и стараясь привести в порядок расстроенные мысли…

— Имею честь рекомендоваться — я агент сыскной полиции Кирпичев, — а вы мой арестант!

Борщов в ужасе поднялся с дивана.

— Позвольте узнать, — быстро заговорил Борщов: — в каком преступлении вы меня обвиняете, и кто дал вам право меня допрашивать?..

— Не рассуждать! — резко крикнул на него сыщик, — у меня не рассуждать!..

— Но, по какому поводу? За что?

— Дельце самое пустое… у одного господина пропали бумаги… они выкрадены, подозрение пало на вас… вот и все…

— Бумаги? Выкрадены? — переспросил ничего не понимающий Борщов.

— Точно так-с, бумажки-с, у госпожи Карзановой, а вместе с тем и ребеночек…

Вторично при имени Карзанова Борщова передернуло…

— Вот видите, я не ошибся, — быстро заметил сыщик, — Карзановскую фамилию вы слышали, это видно… и о бумагах что-то знаете… Не будете ли вы настолько любезны открыть нам, что именно вам известно про бумаги и про похищение их…

— Клянусь Богом, я ничего не знаю, не слыхал, не видал… — твердил Борщов, чувствуя, что с каждым словом кровь все сильнее и сильнее приливает к его щекам.

— Не знаете — и пречудесно… Ну, а мне сдается, что вы не только знаете о документах, но даже имеете с них копии…

При этом ясном, прямом указании, Борщов совсем потерялся и сунул было руку в карман, чтобы достать и выдать документы, но мысль о том, что тогда надо будет объяснить причину их происхождения, и, следовательно, припутать Юзю и капитана, заставила его отказаться от этого порыва откровенности, и он поспешил только еще сильнее застегнуть сюртук.

— Не знаю, ничего не знаю. Никаких документов не видал, не знаю, ничего не знаю, — лепетал он, чувствуя, что почва ускользает под его ногами.

— Не хорошо, не хорошо так шутить с нами, не хорошо, — играл с ним, как кошка с мышью, безжалостный полицейский, уверенный в неотразимости удара, который он готовился нанести, и только из-за скверного чувства злорадства глумившийся над несчастным.

— Не знаю, ничего не знаю, — повторял Борщов.

— А отчего это у вас так правый карманчик в сюртуке отдулся? — вдруг отрезал Кирпичев.

— Там… там… бумаги, снимки, рецепты…

— Вот как, а нельзя ли полюбопытствовать? Будьте так любезны, — настаивал сыщик, видя, что Борщов при этом предложении страшно побледнел и отступил от стола.

— Не могу, ей Богу, не могу… есть тайны, есть тайны… которых я не могу открыть…

— Женщина, что ли? — совсем уже нахально спросил полицейский. — В каждом преступлении есть женщина?

— Ну да, да, женщина! И вы не имеете права так, глумиться надо мной и требовать бумаги… я не дам… не позволю…

— Знаете что, — совершенно хладнокровно, не обращая внимания на волнение Борщова, проговорил Кирпичев, — я вам предлагаю, сейчас же, добровольно отдать мне на просмотр ваши бумаги, или я вынужден буду применить силу.

— Я не могу! Не могу! Вы не смеете! — я буду жаловаться…

— Ей! Кто там? — крикнул сыщик.

На пороге показались двое агентов.

— Еще раз прошу вас не заставлять меня прибегать к крайностям!.. — говорил все с той же, ласково-внушительной улыбкой Кирпичев.

— Вот сюда, прошу вас, сюда положите все ваши бумажки до единой, — и он пальцем указал место на столе.

Борщов сделал над собой нечеловеческое усилие и резким движением достал бумаги и положил на стол…

— Прекрасно… за это хвалю, давно бы так, — говорил Кирпичев, просматривая уже знакомые ему бумаги, и отложив в сторону документы, — а теперь, будьте любезны, собственноручно написать маленькое показаньице, откуда у вас взялись эти две фотолитографические копии с документов, которые мы именно и отыскиваем. Пишите, но помните, что каждое слово лжи и притворства, написанное вами, будет иметь для вас роковые последствия на суде.

— На суде? — переспросил с ужасом Борщов.

— Точно так, на суде… а разве это вас удивляет… Похищение ребенка и документов — влечет предание суду с присяжными…

— Ей! Кто-нибудь! Подай господину Борщову бумагу, перо и чернильницу, ему угодно писать показание.

Несчастный болезненный молодой человек уже не слыхал последних слов, он вторично закачался и безжизненно рухнул на диван, возле которого стоял!

— Слабосилен! С этим справлюсь! — с грубым хохотом заметил Кирпичев, расстегнув ворот у Борщова и спрыскивая его вновь водой… — Ничего, оживет!..

— Вы уж слишком суровы… Мне кажется, он совсем невинен, здесь есть ошибка, — говорил адвокат.

— Ну, уж, батенька, поверьте мне, как старому сыщику, — в нем-то и есть ключ ко всей загадке! — Надо только поумнее взяться!.. Вот оно что!..

— Ну, уж это дело ваше… Только, мне кажется, мы на ложной дороге…

— То есть по тропинке идем, авось скоро и на «большак» выберемся…

С тихим стоном открыл несчастный молодой человек глаза… Ни прежней самоуверенности, ни энергии не было уже в чертах его измученного нравственной пыткой лица… Глаза потускнели, он шепотом попросил пить…

— Ну, вот и преотлично, — шутил над ним Кирпичев, — глазки открыли, с силами собрались — начинайте показаньице писать, а мы вас не только водицей — чайком угостим.

— Ей, Ефремов, — самовар!

Борщов был посажен к столу, перо вложено в его руку, и даже предупредительно обмокнуто в чернила… Оставалось только писать… Чистый лист бумаги лежал перед ним, а несчастный все еще сидел в нерешимости… он, видно, боролся, взгляд его перебегал от Голубцова к Кирпичеву и обратно… то снова, будто бы, всматриваясь в пространство, Борщов устремлял глаза в одну точку, а рука оставалась неподвижна, с втиснутым в нее пером. Наконец, очевидно, приняв какое-то решение, он опустил глаза на бумагу, рука быстро задвигалась, и он быстро стал набрасывать строку за строкой, своим характерным нетвердым почерком…

Лист был уже дописан до половины, вдруг он остановился, жилы натянулись у него на лбу, глаза как-то страшно остановились, и прежде, чем кто-либо мог его остановить, он вырвал лист бумаги, на котором писал, и изорвал его в клочки…

— Нет! Что хотите делайте со мной, хоть в тюрьме сгноите, хоть в Сибирь сошлите, — не хочу никого путать в это дело… я один виноват, — крикнул он, и выскочив из-за стола, хотел бежать, но его схватили подоспевшие агенты, а Кирпичев быстро нагнулся и стал собирать на полу изорванные и измятые клочки бумаги, на которой писал Борщов.

— Молодца на извозчика и в сыскное, в «секретную!» — скомандовал он, — а ты Ефремов, скорей сюда стекло и клейстеру, сейчас соберу и подклею клочки, самое это мое разлюбезное дело…

Напрасно вырывался Борщов и протестовал, — его увезли, а Кирпичев, взяв лупу в одну руку, а кисть с клейстером в другую, стал осторожно склеивать лоскутки бумаги.

Отчасти возмущенный, отчасти удивленный и заинтересованный этой сценой, Голубцов со вниманием следил за работой. Вдруг сыщик радостно вскрикнул:

— Смотрите! Смотрите, я был прав…

— В чем дело?.. Что вы нашли?

— Я был прав, в деле замешана женщина…

— Женщина? Но кто же?..

— Юзефа… Юзефа, позвольте… позвольте… у капитана Цукато возлюбленная Юзя… Юзефа… так, так… вот я и выбрался на «большак»… ура!

— Ефимов, скорей сюртучную пару! — кричал он, бегая по комнате.

— Куда же вы?

— Помните пословицу… «куй железо пока горячо!..» прямо к ней, к моей несравненной Юзефе Игнатьевне.

— Разве вы ее знаете?

— Как же… помилуйте, недавно вместе у городового младенца крестили… хотите — для компании?

— Пожалуй…

Вернувшись домой после свидания с Федькой Капустником, Паратов был словно сам не свой. Конечно, он мог одним ударом уничтожить дерзкую и глупую женщину, которая вздумала стать на его пути, но партия этим новым преступлением была бы далеко еще не выиграна. Отдавая приказание Капустнику, покончить с Василисой, он только уничтожал одно звено цепи, спутывающей Дятла по рукам и ногам, и, вместе с тем, истреблял женщину, подбивающую его относиться критически к приказаниям атамана. Паратов не любил противоречий, колебаний, или какого-либо проявления недовольства своих подчиненных, и готов был стереть с лица земли всякого, кто хотя словом или взглядом смел бы ему противоречить…

Убийство Василисы было тем более необходимо, что только с её личностью, как хозяйкой меблированных комнат, было связано дело похищения ребенка Карзановой, так как только ее видел и мог бы узнать отец несчастной Карзановой, болезнь которого, хотя опасная, далеко не угрожала еще роковым исходом, и он мог, придя в себя, натравить ей в след всю сыскную полицию… Она должна была умереть, уже в силу того, что необдуманный и болтливый характер её мог навлечь на нее подозрения и повести к аресту… а она настолько тесно была соединена с делами самого атамана и его шайки, и знала так много общих, важных дел, что её арест, при её невоздержанности на язык, грозил им всем судом и каторгой…

Паратов крайне жалел, что не мог с минуты выхода Василисы проследить за ней, и узнать, куда она вместе с Петром Дятлом спрятала ребенка. В гостинице атаман жил слишком короткое время и не мог еще организовать связь со своими подчиненными, и, кроме того, имел свои причины не открывать своего нового местопребывания никому из второстепенных пособников. Видели его под новой внешностью, и знали его новую квартиру только Петр Дятел с Василисой, да Федька Капустник… Таинственность была доведена до того, что пировавшие с Капустником в трактире «Царьград» молодцы не могли даже предполагать, что пришедший был сам атаман, а думали, глядя на вошедшего Паратова, что это кто-либо из помощников, принесших его распоряжения.

Тотчас после ухода Паратова, Капустник сам уже начал отдавать приказания, согласно задуманному плану один из молодцов должен был явиться к «Капитанше», под видом отставного и выгнанного со службы полицейского чиновника и разыграть роль, которая ему была хорошо растолкована. Другой атлетический, краснощекий парень, довольно придурковатого вида, обязан был явиться извозчиком и весь вечер ждать у дома капитанши, и ехать только с теми, кого выведет от неё Капустник.

Сам Капустник знал прекрасно свою роль и смеялся, представляя себе, как он будет разыгрывать роль влюбленного, перед женщиной, перезрелая красота которой претила ему и два года тому назад, когда, явившись в Петербург отыскивать атамана (который назначил ему свидание в северной столице), он столкнулся с дебелой [Толстой, упитанной] хозяйкой меблированных комнат, не предполагая даже, что она также принадлежит к шайке Рубцова-Перепелкина-Паратова. Но роман, завязанный голодным нахлебником с дебелой хозяйкой, тотчас же порвался, как только Капустник нашел возможность получить нечто повкуснее домашнего обеда Василисы. Он ее бросил без сожаления, с презрением даже, а она, успевшая привязаться к своему обожателю, долго проливала горькие слезы о неверном, пока Петр Дятел не взялся быть её утешителем…

Уж, вероятно, судьба этой женщины заключалась в том, чтобы служить усладой для главных наперсников, атамана.

На этот раз увлекся только один Петр, а Василиса, не подавая вида, изредка все еще вздыхала о своем прежнем друге, и лелеяла мысль его увидеть и увлечь снова.

Выходя от атамана, первым движением её было скрыть следы, так как она почти была уверена, что кто-нибудь из близких к нему людей должны следить за ней. На ее счастье, в это время проходила «конка», и она быстро юркнула в вагон. Но, видимо, страх ее был напрасен, никто не следил за ней, и она, благополучно доехав до Большой Морской, соскочила, и наняла извозчика на пристань финляндского пароходства.

Издали видела она, что пароход, на котором должен был ехать Петр Дятел с ребенком, еще стоит у пристани и только густые клубы дыма, валившие из трубы, указывали на близость отправления. Она все подгоняла своего возницу, но когда её измученный извозчик остановился у пристани, было уже поздно, трап был снят и пароход мерно и торжественно отходил от пристани.

Сунув в руку извозчика монету, взбежала Василиса на пристань, но ее дальше не пустили, расстояние между пристанью и пароходом все увеличивалось, и она волей-неволей должна была остаться…

Петр Дятел, ждавший до звонка её приезда, был очень встревожен отсутствием, он хотел было и сам с ребенком остаться в Петербурге, но, вспомнив уговор: — уехать во что бы то ни стало, переломил себя и унес в каюту сильно раскапризничавшегося ребенка. Когда он вышел оттуда, успокоив его и уложив на койку, пароход уже отчаливал, и Петр тотчас же заметил свою подругу, подъехавшую на извозчике. Было ясно, что она опоздала, а надо было во чтобы то ни стало узнать результат разговора с Паратовым, и Дятел, забыв всякую осторожность, подбежал к борту и крикнул:

— Ну что? Уладила?!

— Уладила!.. Жди послезавтра, если не буду, значит, выручай!..

— Выручим!.. А ты будь осторожнее!..

Больше разговаривать было неудобно, пароход был уже далеко, и с шумом рассекая волны, описывал циркуляцию, чтобы выбраться на фарватер.

Дятел снял фуражку, поклонился и отошел от борта. Василиса еще несколько секунд смотрела вслед уходящему пароходу и затем пошла в контору справиться, когда идет следующий пароход.

Каков же был её ужас, когда она узнала, что отошедший пароход был последним в эту навигацию, затянувшуюся и без того необыкновенно долго, и что добраться до Шлиссельбурга и Ладоги теперь можно только сухим путем. Служащие даже выражали сомнение, чтобы только что отошедший пароход не встретил на пути непреодолимых препятствий от усиливающегося мороза и не вернулся…

Действительно, стоило только взглянуть на Неву, чтобы разделить их опасения. Громадная царственная река как-то лениво катила свои темные воды. Что-то вроде сала виднелось на её поверхности, можно было по приметам старожилов предсказать, что если мороз продержится еще несколько часов, то река станет, и всякая навигация прекратится. Опечаленная этим непредвиденным известием, Василиса Петровна в глубоком раздумье сошла с пристани и пошла вдоль набережной.

Дилемма ей представлялась очень трудная, ребенка надо было сдать завтра к вечеру, а съездить в Ладогу и вернуться к этому сроку сухим путем не было никакой возможности. Надо было на что-либо решиться… Явиться без ребенка — значило навлечь на себя страшный гнев атамана, объяснить ему действительное положение дела — значило отдаться на его милосердие, а она пуще всего боялась остаться не причем. В эту минуту та же ядовитая назойливая мысль промелькнула в её мозгу: «добыть какого-либо другого ребенка и сдать Паратову вместо Карзановского»…

«Но где добыть этого ребенка?»

В Петербурге, где ежегодно десятки тысяч незаконных младенцев, отверженных своими матерями, подкидываются в Воспитательный дом, в этом ли городе не найти матери, жаждущей разделаться со своим ребенком, посланным судьбой, по их мнению, не как утешение, а как обуза и наказание.

Мало ли таких матерей!!

Василиса Петровна отправилась на поиски.

Вероятно, они были удачны, потому что на другой день часу в восьмом вечера, она осторожно звонилась у двери, выходящей на площадку лестницы третьего этажа, одного из наиболее ветхих домов, тянущихся непрерывной цепью вдоль по Могилевской улице. Годовалый ребенок, закутанный в серенькое шерстяное одеяльце, был у нее на руках.

— Капитанша дома? — спросила она у старой, горбатой, сморщенной старухи, приотворившей ей дверь, и державшей ее на цепочке… Дома капитанша? — повторила она вопрос, видя, что та не понимает или не слышит ее.

— А вы от кого?

— От себя…

— Да вам что нужно?

— Капитаншу нужно, Дарью Герасимовну.

— Да вы кто сами-то будете?..

— Анфиса Юрьевна… Анфиса Юрьевна [Читатели, вероятно помнят, что под этим именем должен был искать ее Дятел, у капитанши. — Прим. автора], меня Дарья Герасимовна не первый год знает…

— Ну, повремените… я доложу.

Замок щелкнул, и за дверями послышалось шлепанье туфель. Через несколько минут дверь снова отворилась, и Василиса Петровна была впущена, но уже не прислугой, а самой содержательницей меблированных комнат и углов, Дарьей Герасимовной Козиной, известной у петербургского пролетариата под кличкой «капитанши».

— Милости прошу, пожалуйте, — заговорила она, лобызаясь с пришедшей, — какими ветрами, какими бурями вас, моя милая, занесло в мою хибарочку…

— Да вот, видите, дело свое прикончила, нанимать квартиры пока не хочется, жду своего на днях, ну, вот и порешила у вас пока пристать…

— А ребенок-то у вас чей же?

— Сестрин, кормилица вы моя, сестрин, в экономках она проживает в княжеском доме, ей или места решиться, или с ребенком расстаться, я и взяла из жалости, — а то один путь в «воспитательный».

— И, как можно, — возражала хозяйка — не чужой — свой!!

— Свой, мать моя, свой… племянничек… Агу! — проговорила она, нагибаясь к самому личику ребенка, головка которого, закутанная в теплое одеяльце и белье, казалась очень миниатюрной и крайне неразвитой для годовалого ребенка

— Ну, что с вами делать, моя милая, — полупокровительным тоном заговорила хозяйка, — есть у меня комнатка, как раз для вас, сухая и теплая, для кумы Анны Панкратьевны берегла, берите, если понравится… Комната первый сорт… И хозяйка ввела Василису Петровну в маленькую низенькую комнатку на конце коридора, на который, с обеих сторон, выходило до десятка дверей…

— Хорошо, я беру ее… — просто заметила Василиса, осмотрев помещение, — а сколько в неделю?

— Два с четвертаком… — и ни копейки, — резко произнесла хозяйка — и за неделю вперед… угодно милости просим, — не подходит — как угодно!

— Ну, была не была, получайте деньги, — доставая портмоне, проговорила новоприбывшая, и пошла в только что нанятую комнатку. Хозяйка за ней последовала. Когда за ними затворилась дверь, обе они взглянули друг на друга и едва могли удержаться от смеха, дело в том, что вся эта сцена и все эти разговоры были ничто иное, как отвод глаз для целых двух десятков жильцов и жилищ, которые наполняли дешевые квартиры, и отдельные «углы» у «капитанши».

— Был Федор? — спросила шепотом Василиса Петровна, нагибаясь к уху хозяйки.

— Был, вечером зайдет, — отвечала та очень тихо, — я скажу, что муж твоей сестры, — добавила она, — а то пойдут опросы, расспросы… кто, как?

— И преотлично… а про меня Федор спрашивал?..

— Он то и сказал, что ты придешь… Я тебе, правду сказать, и не ждала… Что же ты комнаты-то свои…

— Прикрыла… все вот из-за этого… — она указала глазами на ребенка, который мирно спал на постели, куда его положила Василиса.

— Дорогой младенец, — с любопытством оглядывая ребенка, шепнула хозяйка… — Дорого стоит!..

— И не говори… Если бы знала, сколько из-за него мучений приму, — вовек бы не пошла на такое дело…

— Зато и куш солидный отвалит…

— Нет, и не жди… скуп стал Василий Васильевич!

— Ну, не говори… Таких людей днем с огнем не сыскать.

Василиса ничего не отвечала, и стала развертывать одеяльце, в котором был завернут принесенный ею ребенок. Хозяйка пытливо всматривалась в лицо этого маленького представителя человеческой породы, в этот бесформенный, пока еще, кусок мяса, из-за которого теперь, как ей было отчасти известно, сколько сильных людей боролись и уничтожали друг друга.

— А не велик младенец-то… неужто год? — проговорила хозяйка, когда чахленькая фигура ребенка, освобожденного от одеяльца и пеленок, вся вырисовывалась перед ней.

— Не велик… не в величине дело… а цена ему…

— Миллион! — решила капитанша и развела руками.

— Как же, держи карман! Нет, Василий Васильевич не расщедрится.

— Как, разве был торг?

— Был — что и толковать…

— Ну и что же…

— Не говори, обидно вспоминать!..

— Ну!

— Вот те, ну… одно слово… сквалыжник твой Василий Васильевич! — Тьфу!

Легкий стук в дверь их комнаты заставят умолкнуть разболтавшихся женщин.

— Войдите, — крикнула Василиса, и в тот же миг замерла от радостного изумления.

На пороге стоял Федька Капустняк, выбритый, подвитый, в пиджаке, и с модной меховой шапкой на голове.

— Мое почтение с бонжуром! Прелестным дамам, — начал он, комично раскланиваясь в дверях, — дозвольте войти.

— Как вы меня напугали! — жеманясь, заметила Василиса. — Целый год глаз не казали, а потом, словно в театре, из-под земли проявились.

— И, что вы, Василиса Петровна, на нас клевещете, из-под земли — простым манером, лбом вперед, в дверь вошел… и только в помутнении разумом не рассмотрел с первого момента, что вы теперь во всем авантаже и расцвели, как алый розан! Пожалуйте ручку! И не дожидаясь дозволения, он схватил мясистую потную руку Василисы, и поднес к губам — Василиса поцеловала его в голову.

Хозяйка, поняв, что она лишняя — удалилась.

Паратов прекрасно знал характеры своих сообщников. Он знал, что, посылая для объяснения и окончания дела с Василисой Капустняка, он не может сделать лучшего выбора, и действительно, не прошло и часа, с момента появления Капустняка, в дверях комнаты, нанятой Василисой, как дело между ними было покончено… На столе, перед воровкой детей, лежало 10 пачек сторублевых, каждая по тысяче рублей, а ребенок, закутанный по-прежнему в вязаную фуфайку и ватное одеяльце, был на руках у ловкого помощника атамана, который надел теплое пальто, и подвинув несколько набекрень свою новомодную шапку, собирался уходить, и только ждал, как он объяснял, пока совершенно стемнеет и движение несколько поуменьшится на улицах, чтобы выбраться с ребенком незаметно из дома.

Был девятый час, полуголодный люд, наполнявший каждый вечер все углы и общие комнаты капитанши, был уже в сборе, а Капустняк все медлил, и очень ловко разыгрывал комедию, притворяясь по-прежнему влюбленным в Василису, и объясняя свою задержку желанием еще хоть немного посидеть со своей бывшей любезной… Очевидно, он ждал чего-то, и с тревогой прислушивался ко всякому шороху… Он уже перебрал весь свой репертуар нежных слов, сорвал и получил без числа самых звучных поцелуев, давно пора было уходить, так как дворники в 10 часов запирали ворота и выйти незамеченным было бы решительно невозможно… Капустняк знал это прекрасно и… не трогался с места… Упоенная своей вторичной победой над изменщиком, Василиса таяла, слушая нежные речи любовника, и не торопила его уходить… Ей было так хорошо и так сладко, деньги, главная цель её желаний, тщательно уложенные в холстинковый мешочек, были давно уже бережно спрятаны на груди, изменщик был у её ног… Перспектива новой жизни, без опаски за каждую минуту, без нужды и лишений рисовалась уже перед ней, и она совсем было забыла даже о Петре Дятле, когда Федор Капустняк, продолжая играть роль влюбленного, заговорил о возможности брака с ней.

— Вот вы теперь, Василиса Петровна, богачихой стали, небось за гордитесь… не подступай! — говорил он, пожирая ее глазами…

— И с чего вы это так дурно про меня в мыслях имеете, я, даже можно сказать, должна от таких слов очень обидеться… — жеманилась она.

— Да-с… — тем же тоном продолжал Федор, — счастливец этот Дятел — кралю какую подцепил, да еще и деньги — десять тысяч! Шутка сказать! Купецкое приданое… Что, Василиса Петровна, скоро свадьба?

— И все вы насмешничаете… какая свадьба, только в конфуз вгоняете…

— А почему нет… да помилуйте… да найди я такую кралю, да приданого десять тыщь, да я бы то-исть, вот вам Христос, тем же шагом марш в церковь — попу четвертную — «пой Исаия ликуй»! Вот те Христос!..

— И все-то вы по-пустому, зря говорите!.. — укоризненно замечала Василиса, в голове которой мгновенно родилась мысль, что Федька куда красивей Дятла, и что «чем черт не шутит»!..

— Вы, может быть, не верите, бесценная Василиса Петровна, — говорил Федор, подсаживаясь все ближе и ближе к Василисе, — так я вам образ готов со стены снять, что скажите вы только полслова, сейчас сваху пришлю… Присылать что ли, говори, не ломайся — уж я такой человек, что в голову втемяшится — топором не вырубишь…

— А как же Дятел?.. — совсем растаяв, пробормотала дебелая красавица, у которой даже щеки вспыхнули от такого неожиданного признания…

— Дятел?!.. А Дятел сиди в своем дупле и ничхи!.. А то голову сорвем! Атаман и так зол на него… Только мне слово сказать и аминь — был человек — и нет человека… только мокро будет. Ну, говори, присылать сваху-то.

— Ах, какой ты, Федя, прыткий… Ну, как же так, сразу… дай подумать…

— Ну, ну, раздумывай!.. Черт с тобой… мне наплевать — не хочешь, как хочешь…

— Федя! Голубчик… постой, погоди, я согласна, только…

Раздавшийся торопливый стук в их дверь заставил влюбленных прервать объяснение на самом интересном месте. Почти тотчас же вошла хозяйка. Она была очень встревожена, сзади неё в дверях виднелась фигура второго помощника Капустняка, в темном пальто и меховой шапке.

— Скорей, скорей, Бога ради, уходите!.. — торопила хозяйка Василису… — Бога ради, уходите… паспорт ваш не прописан, да я его и не взяла у вас еще… сейчас будет полиция, обыск… облава!

— Кто, кто сказал? — встревожено спросил Федор.

— Вот он сейчас прибежал из участка… — говорила хозяйка, показывая на стоявшего в дверях человека.

— Ой! Надо уходить! Уходить! — заторопился Капустняк, обменявшись быстрым, коротким взглядом с пришедшим… — Прощайте, хозяюшка, прощайте, Анфиса Юрьевна, — говорил он, обращаясь к женщинам, и быстро подхватив спящего ребенка направился к дверям…

— Постойте, Федор Михайлович, где же встретимся? — обратилась к нему Василиса, — ведь и я тоже ухожу… лучше в другом месте на ночь пристану, смерть не люблю я облавы да полиции…

— Так спешите… Завтра весь день свободен, где укажете?!

— Ох, напугали вы меня, — говорила Василиса, торопливо надевая свой бурнус и закутываясь платком. — Федор Михайлович, погодите, не бегите, у меня ноги подкашиваются…

— Ну, ну, добро, до извозчика доведу, пойдемте, — говорил тот, переглянувшись с помощником.

Через минуту они спускались по черной лестнице. Помощник Капустняка, принесший весть о появлении полиции, быстро юркнул по парадной лестнице, и был уже на улице, когда Капустняк, несший ребенка, и Василиса показались на дворе.

У самых ворот стоял извозчик, слегка задремавший от долгого ожидания.

— Идут!! — шепотом, многозначительно, ударив его по плечу, произнес, пробегая мимо, помощник Капустняка и побежал далее.

— Смотри, Василиса, деньги при тебе, теперь ночью опасно, — говорил шепотом Капустняк, провожая легковерную женщину, не догадавшуюся сразу, что история с явкой полиции обман, чтобы выманить ее из квартиры капитанши.

— Знаю, знаю, и не говори… ума не приложу, куда теперь на ночь приткнуться…

— К Ершихе? — проговорил Капустняк.

— Никак нельзя, там облавы каждую ночь.

— Ну, тогда одно… ступай к Ворожее…

— В Гавань, даль какая!.. Да и место какое опасливое…

— Далеко-то, далеко, зато полиции нет, Николаевским-то близехонько; за четвертак извозчик доставит, а через час и я подъеду, тебя укараулю — хочешь желанная? Всю ночь прокараулю!..

Столько задора, и нежных, страстных обещаний слышалось в этом шепоте, которым из предосторожности говорил Капустняк, что Василиса не могла бороться…

— К Ворожее, так к Ворожее… только ты-то уж не обмани, приезжай!

— Ну, разве я когда обманывал?! — укоризненно заметил Капустняк…

— Извозчик! — крикнул он, заметив своего другого подручного, одетого извозчиком и дожидающегося у ворот.

— Куда прикажете, ваше сиятельство! Мигом доставлю, — отозвался тот и подал.

— В Гавань, четвертак! — проговорила Василиса…

— Маловато будет, ваше сиятельство… Тридцать пять!

— Тридцать…

— Извольте садиться…

Василиса уселась, Капустняк, придерживая одной рукой ребенка, другой закинул полость.

— Жди меня через час… только смотри осторожней, а я вот и номер запишу у извозчика, неровен час…

— Не извольте сомневаться, ваше сиятельство, в аккурате доставим. Ну! Поворачивайся!

Санки тронулись…

Едва Василиса скрылась за углом, как Капустняк быстро взбежал по лестнице к капитанше. Дверь, вероятно, по уговору не была заперта. Вручив хозяйке меблированных комнат, которая ждала его у порога, ребенка, Капустняк быстро пошел к выходу.

— Рано зайдешь за ребенком? — шепнула капитанша.

— Часов в семь.

— А теперь куда?..

Капустняк как-то странно фыркнул ей почти в лицо и быстро побежал по лестнице…

— Погоди же ты, разбойничья рожа! — погрозила ему вслед капитанша — выучу я тебя фыркать!

Лошадь извозчика, на котором ехала Василиса, была далеко не так сильна, как казалась с виду, и еле волочила санки по мокрому снегу-грязи, покрывавшему улицы. Холодный ветер дул порывами и угрожал наводнением. Вода была и так выше 2-х фут против ординара и на Петропавловской крепости каждую минуту ждали приказания подать пушками сигнал «наводнения».

— Ишь ты, ветер какой! — говорил извозчик, полуоборачиваясь к Василисе, — вот вчера все болтали: река, мол, станет, вот тебе и стала!.. Сейчас пулять начнут, вишь ты!..

И он указал кнутовищем на Неву, которая, окаймленная двумя бесконечными рядами огненных точек, с Николаевского моста, казалась мрачной бездонной пропастью. Ночь была совершенно темная, настоящая осенняя, и только блеск фонарей прорезывал мрак.

Василиса ничего не отвечала на замечание извозчика, ей отчего-то вдруг стало как-то страшно и боязно. Говорят, что человек, только что совершивший преступление и скрывший даже все следы, всегда ощущает нечто подобное, он трусит собственной тени, боится шороха собственных шагов, всюду ему мерещатся судьи и следователи, в каждом человеке он видит свидетеля… Тоже самое было и с Василисой. Паспорт совершенно законный был у неё в кармане, укоряющий объект преступления — ребенок, был далеко, деньги были при ней, никто за ней не гнался, а все-таки она дрожала всем телом и все торопила извозчика ехать скорей. Ей казалось, что, добравшись до ночлега, и оставшись в кругу людей, хотя, самого последнего разбора, но все-таки среди живых людей, она будет безопаснее, чем здесь, среди этих пустынных улиц, по которым она проезжала.

Когда они, проехав 11-ю линию Васильевского острова, повернули по Большому проспекту в Гавань, то проезжих совсем не было. Огромное поле, тянущееся вдоль проспекта, по которому проложены рельсы конно-железной дороги, белелось в непроглядной темноте, в этом месте почти не разгоняемой едва мерцающими керосиновыми фонарями.

Даже пешеходов не попадалось. Ночь была холодная и ветреная. Гаванцы, вообще, люди не очень подвижные, а в такую холодную ночь, вряд ли что-либо вызвало бы их из-под теплой кровли их маленьких, уютных домиков.

Чем дальше ехала Василиса Петровна, тем сильнее охватывало ее волнение: эта мертвая тишина, сменившая треск и шум центральных улиц столицы, пугала ее, и она даже отчасти обрадовалась, когда сзади её едва плетшегося извозчика, послышался топот другой лошади, и пьяненький высокий голос седока, их обгонявшего, начал забористо выводить «Камаринскую». Два других голоса ему подтягивали, седоков оказалось трое, и несмотря на то, их лошадь быстро настигала извозчика Василисы Петровны.

«Как по улице Варваринской,

Бежит пьян мужик Камаринский!»

Раздалось почти рядом, компания поющих обогнала ее и уже ехала рядом, заставляя её извозчика ехать по самым рельсам.

— Здорово, кум Иван! Отчего ты не пьян? — вдруг обратился один из компании к её извозчику, и быстро соскочив с саней, побежал рядом с перепуганной пассажиркой.

Извозчик, видно, только ждал этого условного слова, он остановил лошадь и в ту же минуту с другой стороны, как из земли вырос второй седок… Василиса Петровна хотела было вскрикнуть, но в ту же секунду что-то тяжелое, мокрое было надавлено ей на лицо, крик замер у неё в груди. Две сильных, словно стальных, руки обхватили ее и не давали пошевелиться, между тем как полотенце, которым был завязан ей рот и нос, окончательно прекратило доступ воздуха. Она задыхалась и судорожно, конвульсивно стискивала зубами душившее ее мокрое полотно.

— Готова! — проговорил с насмешкой один из участников убийства, в котором нетрудно было узнать помощника Федора, принесшего ему весть о явке полиции к капитанше.

— Души крепче, живуча… двужильная! — заметил сидящий на санях пассажир, это был сам Капустняк, лично пожелавший присутствовать при исполнении приказа атамана.

— Без крови!.. Оставь, окровняешься! — быстро произнес он, останавливая подручного, который хотел тяжелым кистенем раздробить череп Василисы.

— Удавка с тобой? Давай сюда…

И, взяв из рук подручного тонкую петлю из просаленной, голландской бечевки, ловко накинул ее на шею Василисы и стянул концы… Что-то хрустнуло… Ноги несчастной судорожно выпрямились, и ужасная конвульсия потрясла все тело.

— Вот теперь аминь! Вечная память рабе Божией Василисе, — шутил он, — а теперь живей, заберем что нужно, и марш.

Молодцам нечего было приказывать, они знали свое дело, и через минуту тело Василисы Петровны было обыскано и все сколько-нибудь ценные вещи сняты…

— Ладно, давай сюда, — начальствующим тоном проговорил Капустняк, принимая из рук помощников вещи, — ничего не надо оставлять при теле, чтобы не скоро узнали, а теперь марш за мной в Царьград, в дележке не обделю!..

— А с телом что? — спросил один из убийц.

— В канаву, до утра не хватятся!.. — решил начальник, и быстро вскочил на извозчика, привезшего их троих.

— Валяй в «гнездо» — крикнул он ему, — да во всю, там наши все в сборе, Егоркины именины справляют! Вали!

Они помчались.

Оставшиеся быстро исполнили приказание: тело Василисы Петровны было выкинуто из саней, в которых она еще помещалась, и сброшено в канаву, пролегающую возле самой дороги, послышался плеск воды, и все смолкло. Злодеи повернули лошадь и быстро помчались во след своего начальника… да как раз было и время… шагов во ста им встретился господин полицмейстер, на паре с пристяжной, объезжающий свой участок, убийцы тотчас узнали и его лошадей, и его, и на всякий случай поспешили отвернуться, чтобы не быть узнанными… Но он не обратил на них никакого внимания, и только поравнявшись с местом, где в канаве чернелось тело Василисы, он заметил эту черную массу, и похлопал кучера по плечу.

— К будке! — скомандовал он… Шагах в двухстах виднелась маленькая хибарочка с крошечным квадратным окном.

— Денисьев! — загремел полицейский, когда вызванный топотом остановившихся коней, городовой появился на пороге своей избушки…

— Опять у вас падаль в канавы валят! Вот я тебя…

— Никак нет-с, ваше высокоблагородие, — вытянувшись во фронт, пробормотал городовой.

— Как никак нет! Когда я только сейчас видел поди посмотри…

— С вечера не было, ваше высокоблагородие.

— Чтобы к утру не было!.. А то, знаешь!

— Рад стараться, ваше высокоблагородие!

Когда начальство уехало, городовой нехотя надел шинель и поплелся по указанному направлению. Не долго пришлось ему искать места…

Резкий свисток огласил окрестность.

Пораженный в первые дни сообщением, сделанным ему капитаном Перепелкиным, он чуть было не пришел к дикому решению, быстро ликвидировать все дела, забрать сколько есть наличного капитала и бежать тайно за границу, предоставив судам и приказным распутывать дело о карзановском наследстве, как умеют. Хотя Перепелкин, которому Клюверс насулил значительную долю наследства и взялся устранить непрошенного наследника, но прокутив с ним и Зверобоевым несколько дней, вдруг исчез, и стук его костылей не приводил больше в нервное состояние бывшего каторжника.

Казалось бы, что Клюверс должен видеть в нем союзника, но какое-то инстинктивное чувство говорило ему, что это враг, и враг гораздо более опасный, чем младенец, явившийся из тайги Сибири оспаривать его миллионы.

Исчезновение Перепелкина не могло успокоить Клюверса. Известие, сообщенное им, и данные, которые он представил, при первом свидании, в доказательство своих слов, были настолько вески, что достойный наследник Карзановских миллионов был твердо убежден, что и сын Ивана Карзанова и мать его существуют, что даже они здесь, в Петербурге, и потому поднял на ноги, кого только мог, чтобы разузнать где они? Что они? И почему до сих пор не представляют официально своих прав на наследство.

Вдова младшего Карзанова, Мария Михайловна, давно уже, через своего поверенного Голубцова заявила претензию на вдовью часть, оценив свой иск в три миллиона, и Клюверс, не поморщившись, чтобы только не связывать свои дела запрещениями и исками, сделал распоряжение об уплате ей этой суммы, долгосрочными ассигновками горного правления (на принятое с россыпей золото).

Он узнал от своих агентов, что, получив эту громадную сумму, Мария Михайловна тотчас куда-то исчезла. Одни говорили, что уехала в Париж, другие, что видели ее, будто бы, на железной дороге, между Пермью и Екатеринбургом, и что она держала путь в Сибирь.

Телеграмма, посланная в Сибирь главному управляющему, относительно расследования дела о смерти Ивана Карзанова, в Нерчинске, осталась пока без ответа, за отъездом управляющего в тайгу на прииски. Клюверс был все эти дни сам не свой… и не знал, на что решиться.

Одно, что он мог узнать, это, что доверенным его злейшей не приятельницы Марьи Михайловны Карзановой, являлся присяжный поверенный Голубцов, и что у него пропали какие-то документы, которые разыскивает сыскная полиция.

Последний слух передал ему за хорошую взятку один из выгнанных агентов сыскного отделения, несмотря на свою отставку, сохранивший кое-какие связи в этом учреждении.

Чуть не попав, совершенно случайно в свидетели, по делу о нанесении тяжкой раны содержательнице тайного притона госпожи Шпигель, Клюверс почти не рисковал показываться где-либо и перенес свои похождения к себе на дом, то есть не в ту роскошную, отделанную по-царски квартиру, в доме бывшем его тестя, где он принимал в первый раз Перепелкина, а в другую, меньшую, но еще более роскошную и уютную, и к тому же нанятую на имя барона Кармолина, который охотно предоставил свое имя, для написания контракта с домовладельцем.

Квартира эта, помещающаяся на первом этаже, собственно состояла из двух квартир, каждой выходящей на разные подъезды того же дома. Для того, чтобы получить одну квартиру, стоило только прорубить дверь в разъединяющей их стене, и таким образом получалась квартира, обладающая неоцененным удобством — четырьмя выходами: двумя парадными и двумя черными. На одной двери, выходящей на парадную лестницу, значилось «Барон Вячеслав Карлович Кармолин» а на другой Мадмуазель Мари Леблан, девичья фамилия законнейшей супруги того же барона.

Предлагая подобную комбинацию Клюверсу, взамен посещения госпожи Шпигель и других подобных же благотворительных дам, барон имел в виду застраховать сам себя, на случай неожиданного разрыва с Клюверсом, который, по мере того, как прививался и осваивался в Петербурге, становился все взыскательнее и требовательнее, окончательно сбив с ног барона, заставляя его выполнять самые невероятные и невыполнимые фантазии. Клюверс и прежде, до женитьбы на Карзановой, дважды был в Петербурге, в числе свиты начальника края, но тогда он был еще не оперившийся чиновник, почти без будущности и роман его с «Огненной женщиной» относится именно к этому периоду. В настоящее время, зная и чувствуя, что почва колеблется под его ногами, он, как истинный стоик, готовился встретить удар лицом к лицу, а между тем, как тучи надвигались на него все грозней и грозней, он не переставал забавляться и наслаждаться жизнью, насколько позволяло ему его колоссальное богатство. Да он мог быть относительно спокойным: более 15 миллионов рублей золотом лежали в билетах английского банка, в банкирской конторе «S. Steimetz» в Вене, и эта сумма ежемесячно увеличивалась. Заграничный паспорт, вполне законный, выданный на имя его бывшего слуги Француза Ленуара, и которым он мог во всякую минуту воспользоваться, лежал вместе с именными векселями конторы, выданными на имя Ленуара. Касса была из литой стали, и кроме ключа, который постоянно висел на цепочке на шее Клюверса, никаким другим инструментом быть открыта не могла, да к тому и замок, выписанный из Англии, и лично привинченный, нарочно для того приезжавшим из Англии мастером, имел какой-то необыкновенный секрет, которого не знал никто кроме самого Клюверса, все это делало миллионера неуязвимым и неуловимым… В самом худом случае, в случае явки наследника, и безусловной невозможности устранить его, у Клюверса оставалось превосходное средство: преспокойно уехать за границу, и жить там припеваючи, на деньги, скопленные в английском банке.

Взвесив все шансы за и про, Клюверс, как человек крайне осторожный, пришел к заключению, что черт еще не так страшен, как его малюют, и, со всем бешенством своей необузданно-страстной и развратной натуры, предался самым безобразным порывам дикого, животного разврата. Словно он хотел вознаградить себя за долгие годы воздержания. Оргии следовали за оргиями, «сотенные» летели во все стороны, и женщины, падкие на подобные доказательства «радужной любви», целыми толпами осаждали и бывшего каторжника, и его Гарем-Баши барона Кармолина. Барон оказался вполне на высоте своей задачи, и при помощи новой, крайне удобной квартиры, перезнакомил своего патрона со всем, «что продается», из букета петербургских красавиц…

Но сколько ни заводил миллионер новых знакомств, сколько ни сыпал денег к ногам всех этих Фрин и Аспазий [В Древней Греции публичная женщина, вхожая в высшее общество], один только образ лукавой, бойкой, шаловливой Юзи преследовал его, и Клюверс не давал покоя барону, поминутно посылая к ней записочки, конфеты, ложи, и вообще всю ту мелочь, которую женщины берут, не стесняясь и не боясь обидеть своих законных покровителей.

Капитан Цукато, в свою очередь, был очень рад знакомству своей Юзи с Клюверсом, так как, имея в руках сфабрикованные им копии с карзановских документов, рассчитывал продать их Клюверсу по дорогой цене.

Хотя он и очень был привязан к Юзе, но деньги, для него, играли первую роль в жизни. За хорошую цену, он прямо уступил бы, и, если так можно выразиться, продал бы Клюверсу свою любовницу.

Арест Борщова смутил его, в первое время, особенно. Когда на следующий день судебный следователь вызвал Юзю в качестве свидетельницы, но она прямо и решительно отозвалась незнанием, и заявила, что ссылка на нее в показании Борщова, изорванном им самим, есть ничто иное, как желание скрыть действительные следы преступления, и что она фамилию Карзановых не знает и ничего об них не слыхала и что, вероятно, замешана по недоразумению.

Капитан Цукато, с своей стороны, видя, что запираться невозможно, заявил, что по просьбе одного заказчика, фамилию которого не знает, снял копии, с двух метрик, и так как они были совершенно законные и с печатями, то он и не считал за преступление принять подобный заказ. Дальше объяснил, что самих документов не читал, но что помнит, что один был свидетельство о браке, а другой — метрика о рождении. Когда же следователь показал ему копии, отобранные от Борщова, то капитан улыбнулся и заявил, что это ни что иное, как неумелый оттиск, сделанный, вероятно, учеником, из любопытства, с камня, на котором остались только следы бывшего изображения, впрочем, признал, что копии эти сняты с камня, изготовленного им с подлинных документов.

Отпущенный за недоказанностью вины, капитан был очень доволен подобным исходом дела. Камень находился у него, и он мог получить сколько хотел подобных же копий. Как человек сметливый, узнав из дела о связи, которая существует между Клюверсом и Карзановыми, он посвятил и Юзю в свои планы и поручил ей выведать точно, не нужны ли эти документы Клюверсу, и в какой мере он заинтересован этим делом.

Его интересовал только вопрос о том, кто же этот бритый, рыжеватый господин, который привозил ему документы для снятия копии, но и тут Юзя выручила его, и заявила, что хотя она и не видала заказчика, но слышала сквозь драпировку его голос — не было сомнения, — это был капитан Перепелкин, которого она встречала раньше…

Цукато сначала поверил и успокоился, но тотчас же возникло разногласие: Юзя уверяла, что капитан брюнет и на костылях, а Цукато уверял, что заказчик был белокур и на собственных ногах… надо было ждать, чтобы время выяснило правду, но тут случилось обстоятельство, совершенно перевернувшее все планы и соображения, как капитана, так и миллионера Клюверса. Атаман столичных грабителей, блистательно выполнив, при помощи своей шайки, похищение ребенка Карзановой и кражу документов, как «Deus ex machina» [Бог из машины (лат.). Неожиданная, нарочитая развязка трудной ситуации с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора, например, чудесное спасение героев], снова появился в квартире Клюверса — требовать своей части.

Роковая минута наступила!

Первый интимный вечер, устроенный Клюверсом, при содействии барона Кармолина, в новом помещении, был назначен на 9 часов, но уже к 8-ми роскошно сервированный стол, на пять кувертов, в изящной столовой, смежной с еще более роскошным будуаром, был заставлен бутылками самых тонких вин, и серебряными вазами с фруктами и цветами. Декоративную часть взял на себя, конечно, барон Кармолин, он же уговорил Юзю, воспользовавшись ежедневной отлучкой капитана Цукато в клуб, принять участие в их дружеской пирушке, суля ей прекрасный подарок от архимиллионера. — Что могло показаться странным с первого взгляда, это то, что Юзя, вечно крайне недоверчивая и несговорчивая, на этот раз немного поломавшись — согласилась… Дело в том, что она, благодаря разъяснению своего сожителя, поняла, какое громадное значение для Клюверса имеют документы, с которых снимал копии капитан, и потому, они оба общими силами выработали план, каким путем, при помощи вторичных копий, легко воспроизведенных капитаном, содрать с миллионера солидный куш. Надо было, во что бы то ни стало, найти доступ к Клюверсу, и попытаться, сначала издалека, нельзя ли что-либо получить за открытие тайны. Но как ни старалась Юзефа где-либо встретить Клюверса, в театрах или концертах его не было, единственное место, где она с ним виделась, у «Франциски» было теперь навеки потеряно, благодаря скандалу с князем Перекатипольевым, и она готова была сама писать, или ехать к Клюверсу, под предлогом, ничего не имеющем общего с делом о документах. Когда же приглашение, переданное ей бароном Кармолиным, вывело ее из затруднительного положения, она, поломавшись для виду, и чтобы набить себе цену, согласилась. Цель её была достигнута, даже сам капитан, не щекотливый и неревнивый в делах, где были сильно задеты финансовые соображения, охотно дал свое согласие на рандеву. Он вообще был не щепетилен, а особенно в это время, когда в презренном металле у него начинала ощущаться недостача.

Красавица Юзя была ему не по карману, и он не затруднился принять в компаньоны такого богача, как Клюверс.

Недоступная до этого дня Юзя, как видно, сильно затронула, если не сердце, то самолюбие бывшего каторжника, привыкшего к легким победам, и он расцеловал барона, когда тот, сияющий и довольный привес ему известие, что к 10 часам Юзефа будет по его приглашению на вечеринке. Действительно, едва успели роскошные бронзовые часы, на камине, пробить десять ударов, как в прихожей раздался легкий звонок, барон бросился открывать, и в ту же минуту в комнату впорхнула, вся сияющая красотой, нарядом и бриллиантами, Юзя… Бросив свою тальму на руки барона, которого, в полутьме прихожей, приняла за лакея, она быстро пошла в зал… и остановилась пораженная. Никогда не видела она подобной роскоши и богатства обстановки. Не мудрено: Клюверс истратил на отделку этой половины квартиры более двухсот тысяч рублей…

Прихоти и капризы стоят дорого.

Из предосторожности, лакеев и вообще прислуги не было. Все было заранее приготовлено старшим метрдотелем Клюверса, настоящим, кровным французом мистером Жоржем, который, сервировав стол, удалился в кухню, связанную со столовой одним громадным буфетом. Хозяева сами должны были прислуживать дамам, а кушанья по заказу передавались прямо в буфет, и со стороны столовой стоило только открыть дверцу, чтобы взять роскошно сервированное блюдо с заказанным кушаньем.

Благодаря этому остроумному приспособлению, вывезенному метрдотелем из Англии, где он был несколько лет на службе у лорда Стаутона, Клюверс был избавлен от нескольких пар лишних ушей и глаз, и нераздельно связанных с ними языков, а он боялся их более кары небесной.

Встреча Клюверса и Юзи была самая странная. Как женщина умная, и до конца ноготков практическая и тонкая, она не сразу позволила говорить себе о нежных чувствах. Она дразнила и мучила Клюверса, который, не смотря на свою практичность и знание жизни, уже по самому своему воспитанию и первоначальному образу жизни все еще оставался в душе полным дикарем и не понимал всей прелести «Флиртэшен», квинт — эссенции утонченного разврата, прикрытого газом целомудрия, с таким успехом практикуемого в так называемом «цивилизованном» обществе Европы и еще более Америки. Он любил называть вещи своими именами и считал, что, раз заплатив деньги, он волен делать, что пожелает. Юзя, при всей своей практичности, не поняла его характера и своим кокетством, доведя Клюверса, как говорится, «до белого каления», вдруг ни с того, ни с сего закапризничала, и заявила, что хочет ехать домой, что ей некогда.

Это была ни больше, ни меньше, как одна уловка с её стороны, чтобы заставить желать себя еще больше, но Клюверс не понял этого невинного кокетства, он взбесился, и хотя сдержался и из вежливости просил ее остаться, но мысленно решил, что так мучиться, за свои деньги, глупо, и окончательно переменил разговор. Тут Юзя сама поняла, какого дала маха, хотела было наверстать потерянное, и, может быть, успела бы в этом, но звонок раздался снова, и на пороге показался знакомый уже читателю приятель Клюверса, Зверобоев, под руку с замечательно красивой женщиной, лет двадцати двух.

Небрежно сбросив прямо на кресло в приемной свою бесценную тальму, на чернобуром лисьем меху, она оглянула всю комнату, и, казалось, ничуть не удивилась роскоши.

— Позволь тебе представить, моя… супружница, — говорил Зверобоев, подводя к Клюверсу свою даму…

— Временная! — ударив старика по руке веером, перебила красавица… — А вы хозяин будете? Очень приятно!.. — и она протянула Клюверсу узкую, но мускулистую руку, затянутую в замшевую перчатку по локоть… Слышала, что земляк!.. Очень приятно… — говоря это, она оскалила целый ряд маленьких ослепительно белых зубов, и крепко потрясла протянутую руку хозяина…

Тот, разумеется, рассыпался в любезностях, он уже слышал о ней, от своего друга, и предупрежденный, что она из простых, сибирячка, не сконфузился, услыхав её странные фразы и манеры говорить, так не вязавшиеся с поразительной роскошью её туалета.

Действительно, видно, старик Зверобоев не поскупился и тряхнул мошной, наряжая свою «беззаконницу». Платье было на ней от лучшей портнихи, а в ушах горели бриллианты по ореху величиной.

Странное дело, оригинальная, чисто сибирская красота вошедшей, произвела и на Клюверса потрясающее впечатление… Он не мог насмотреться на эти огромные, черные глаза, сверкавшие из-под густых черных ресниц, на эти густые, вьющиеся, непокорные волосы, не желавшие поддаваться изысканно модной прическе. Большие, страстные, алые губы смеялись так задорно весело, что он готов был в ту же минуту променять, с придачей даже, бледную, изящную, но несколько воздушную красавицу Юзю, на этот роскошный самородок, дышащий здоровьем, силой и бесконечной удалью.

Забытая Юзя, полулежа на диване, грызла свои хорошенькие ноготки и мысленно проклинала свою бестактность, когда, наконец, хозяин вспомнил о ней и поспешил познакомить ее с новоприбывшей.

— Вы меня, сударыня, не брезгуйте, — говорила ей сибирячка, — мы люди простые, куда нам… с нас не взыщите… к питерскому еще мало обучены… а очень приятно… — и она грузно опустилась на диван.

— О Господи, о Господи! — лепетала Юзя, положение которой начинало становиться трагическим, и она пробормотала несколько любезных слов в ответ на фразы сибирячки…

— Ну, пускай их знакомятся, — говорил Зверобоев, — а мы выпьем по рюмочке и закусим, не так ли, хозяин?

Но Клюверс, кажется, и не слыхал приглашения, он впился глазами в роскошный бюст дамы своего благоприятеля, и находился в состоянии близком к столбняку…

— Ну, хоть ты, барон, не откажись, для компании, на него надежды мало. Смотри… смотри, словно легаш на стойке… право легаш… Ха, ха, ха…

Резкий звонок заставил всех вздрогнуть…

— Кто это? Кто смеет? — встревожено заметался по комнате Клюверс. — Я хочу быть у себя… я имею право!.. Кто это может быть?! Какая дерзость!..

Барон, по первому звонку бросившийся в прихожую, в это время вернулся и подал карточку Клюверсу. Едва тот бросил на нее взгляд, как мертвенная бледность покрыла его лицо.

На карточке было напечатано три роковых для него слова.

«Василий Васильевич Перепелкин».

— Не в пору гость, хуже татарина, — заговорила, смеясь сибирячка. — Гони его в шею… коли надо, завтра пусть наведается…

— Где он? — с дрожью в голосе спросил у барона хозяин, стараясь переломить охватившее его волнение.

— Я не впустил, за дверью, на лестнице!..

— Скажите, что я не могу его принять, что прошу его завтра…

— Говорил!.. Не слушает и требует немедленного свидания.

— Нечего делать… проведите его в кабинет, а я сейчас выйду…

— Извините меня, мадемуазель, что делать, дела… ох, эти проклятые дела!..

И Клюверс направился в кабинет, смежный с прихожей. Велико же было его изумление, когда, вместо ожидаемого офицера на костылях, перед ним предстал высокий, плечистый мужчина, гладко выбритый, и с плоскими, рыжеватыми волосами на голове.

Не понимая в чем дело, хозяин отступил на два шага и опустил руку в карман, где у него, по старой привычке, всегда находился револьвер.

— Ха, ха, ха, не узнали? Быть богатому! — заговорил посетитель. — Смотрите и любуйтесь, это все ваше проклятое дело заставило маскироваться!

Клюверс смотрел и глазам своим не верил. В человеке, который стоял перед ним, не было ни малейшего сходства с отставным штабс-капитаном Перепелкиным, а между тем, он узнавал его характерный, резкий и повелительный голос.

— Что вам нужно от меня? — резко обратился к нему Клюверс. — Здесь не время и не место!..

— Ну, брат, шалишь! — ответил ему иронически и отчеканивая каждое слово, атаман, — время — потому что я хочу объясниться теперь! А место здесь — потому что я теперь здесь! Понял?..

— Что же вам от меня угодно?

— Хорош вопрос?.. Поручение исполнено: младенец выкраден, документы у меня, — полиция идет по моему следу… и я не хочу, и не люблю дожидаться…

— Что же вам угодно, чтобы я сделал?

— Расчет — и в сторону!..

— Но, позвольте, здесь не место… Я не могу… — лепетал Клюверс, начинавший терять присутствие духа, — вы поймите… у меня гости… я не могу…

— Гости? — переспросил атаман. — Ну, и прекрасно, я, кажется, в порядке, — он осмотрел свой шикарно сшитый костюм, — а почему мне нельзя быть в числе ваших гостей?

— Но вы поймите…

— У вас дамы?.. Тем лучше, я любитель прекрасного пола…

— Ну, да, дамы, и я не могу, они могут обидеться… — заметался миллионер.

— И я не могу упустить вас из виду… Вы скроетесь, и тогда — лови вас!.. А мне нет времени… понимаете, все сыскное отделение по моему следу.

— Но вы можете меня скомпрометировать!.. Что вы делаете… Я ничего не поручал вам… Я ничего не знаю! Вас могут застать здесь у меня!

— Что вы болтаете попусту — «у вас!» — передразнил атаман, — у достопочтенного барона Кармолина, разве ему возбраняется принимать и меня, и вас, и еще хоть десяток других разбойников… Ведь мы, брат, разбойники… Что ни говори!.. — со странной интонацией проговорил атаман, потрепав по плечу Клюверса, которого от этих слов передернуло, и он в волнении опустился в кресло.

— Слышал я, братец мой, слышал, — продолжал с возрастающим нахальством атаман, заметив, какое впечатление производят на Клюверса его слова, — как ты в Сибири-то насчет Иссык-кульского корешка прохаживался… молодец! Исполать!..

— Как вы смеете!.. Я не позволю… — Клюверс был бледен как смерть, только глаза сверкали как уголья, да рука инстинктивно сжимала в кармане ручку револьвера…

— Что нам, братец, друг друга укорять, за обоими грехов шесть коробов… А что, если мы, без мелкозвона на руках… так зато слава тебе Господи… Так ты и не ломайся!.. Мне и некогда, да и валандаться с тобой не хочется — расчет, и в сторону!

— Сколько же? — проговорил с отчаянием Клюверс, чувствуя, что от такого молодца так не отделаешься. — Говорите сколько — я согласен…

— Или забыл… Кажись, уговорились… память у тебя коротка! — ехидно смеялся атаман.

Он знал уже по опыту, что Клюверс принадлежал к тем субъектам, на которых надо действовать смело и решительно. Действительно, слыша, что человек, в руках которого была в настоящее время, если не судьба его, то во всяком случае покой и громадный материальный ущерб, говорит с ним не только как равный, но скорее, как начальник с подчиненным. Клюверс окончательно потерял всякую способность сопротивляться и попроси у него в эту минуту атаман чек на какую угодно сумму, будь то хоть миллион, хоть два, он не затрудняясь подписал бы его. Но атаман метил выше, ему захотелось еще больше поломаться, потешиться над растерявшимся Клюверсом, загнать его, как он сам говорил себе мысленно, «за Валдай», и потом уже содрать с него не одну, а две шкуры…

— Да, брат, коротка у тебя память, — повторил он, видимо, издеваясь над хозяином.

— Сколько? — переспросил тот отрывисто

— Против уговора ни копейки, сказано… или забыл: против вдовьей части вдвое!..

— Пять миллионов! — в ужасе прошептал Клюверс.

— Врешь, брат, шесть, не финти, у меня и копия с вашей мировой — здесь в кармане… Да, брат, надо раскошеливаться… Ну, когда деньги?..

— Я не могу… это такая сумма!.. Я не могу!

— Тс, тс, тс, теперь на попятный!.. Ну, нет, ты у меня в руках… Заплатишь!..

— Никогда!

— Посмотрим, счастливо оставаться! — повернувшись на каблуках, проговорил с насмешкой атаман и пошел к двери, с таким решительным видом, что Клюверс бросился за ним и схватил его за руку.

— Погодите, — залебезил он.

— Послушай, — дерзко и нахально заговорил тогда атаман, — как тебя звать, не знаю, жидовин ты, татарин, или и того хуже… не знаю… у меня где слово — там дело… Ну, что ты ломаешься, — тьфу!

— Ну, да, да… ну, я погорячился… Вы понимаете, такая сумма!.. — сказал хозяин.

— Эх, не финти!.. У тебя в год больше доходу, а ты торгуешься! Говори разом и просто — хочешь платить — или опять вертуна задашь?!

— Заплачу, заплачу… но не могу же я платить так, зря… Я должен справиться…

— Все справки со мной… Если бы я шел к тебе на квартиру, я побоялся бы брать их с собой, а здесь ты и сам контрабандой, да к тому же я не один здесь, найдутся и помощники, говори, какие тебе надобны справки? Ну, что — же ты молчишь… говори, какие справки?..

— Где доказательства того, что Иван Карзанов был женат и у него есть ребенок?

— Что же может служить доказательством, в твоих глазах… Говори, не финти…

— Метрики, свидетельство о браке… документы…

— Метрики, свидетельства… Вот они, за номерами и с печатями… — Атаман расстегнул сюртук, и вынув большой бумажник, достал две сложенные вчетверо бумаги…

Клюверс взял их с дрожью в пальцах, и долго пристально рассматривал…

— Украдены? — глухо спросил он.

— Нет, сама Карзаниха руками отдала! — с насмешкой отвечал атаман. — Ну, что еще надо?

— Документы можно возобновить, метрические книги целы… Ребенок, где ребенок?..

— Ишь ты, какой прыткий! — у меня ребенок… захочу, завтра явится — не захочу, так и сгинет, словно не было!.. В моих руках.

— А мать, а старик отец её?.. Они могут искать, найдут!.. Докажут!..

— Поздно, брат, тут искать, она в сумасшедшем доме, да и старик не сегодня завтра капут.

— В сумасшедшем доме?!.. — Клюверс чувствовал, как волосы у него поднимаются дыбом.

— Прикажете доказательств?.. — смотря прямо в глаза Клюверсу, продолжал атаман. — Вот копия свидетельства директора лечебницы.

— Значит и ребенка… — начал хозяин.

— Украли… — докончил его речь разбойник…

— Но тот, кто сделал это… может быть взят… выдаст.

— Успокойтесь… Взять его нельзя, а выдать он не может.

— Почему же?!

— Аминь! Далеко…

— Бежал… скрылся?!

— Дальше… умер.

— Сам?..

— Мы помогли!

Последняя фраза была сказана с такой интонацией, что Клюверс, совершивший на своем веку столько самых ужасных преступлений, не мог удержаться от восклицания ужаса… Он начинал трепетать от этого элегантно одетого человека, и невольно подчинялся его влиянию.

— А ребенок… — хозяин чувствовал, что язык не поворачивается кончить вопрос: — ребенок… жив?.. — сделав большое усилие, прошептал он.

— Пока здравствует!.. А что?..

— Но если его найдут… докажут!.. Что тогда…

— Найти его не могут… А если бы и нашли, что тогда, какая польза?! Как доказать, что этот сын Ивана Карзанова?.. Клеймо на нем, что ли, есть… Разве не все дети похожи… Ужель ты этого не сообразил…

По мере того, как говорил атаман, новая, совершенно противоположная мысль вдруг зародилась в искушенном всякими каверзами уме Клюверса… Чем страшен ему этот похититель детей и убийца? Что он может сделать?.. — он сам говорит, что мать ребенка сумасшедшая, дед при смерти… Как может суд узнать ребенка, если бы его и представили… «На нем нет клейма». Эта фраза запала в его памяти. Остаются одни документы — они одни имеют еще цену. Купить, купить — во что бы то ни стало, сейчас, сию минуту эти бумаги… уничтожить там, в Сибири, подлинные книги и тогда являйся наследник… кто ему поверит…

— Доказательства вполне ясны, я вам верю, и готов уплатить часть денег хоть сейчас.

— Вот и преотлично… а то я поистратился по этому проклятому делу… — с улыбкой заметил атаман.

— Тут у вас есть две бумажки… Метрики…

— Есть… а что?..

— Не уступите ли вы мне их пока?.. Мне нужно было бы записать номерочки… сделать, справочку.

— И уничтожить книги, — докончил разбойник: — стара штука, меня, брат, не объедешь… подавай деньги, — и получай не только бумаги, а и постреленка!..

— Мне бы только бумажки пока.

— В розницу не торгую! — бери всю партию.

— Но при мне нет столько денег…

— Поищешь, найдешь!

— Не вожу же я с собой, на интимный вечер, да и чековая книжка в кассе.

— И то правда… Что же, до завтрого погодим, но, а как ты хочешь, с глаз я тебя не спущу, удерешь… Тогда пиши, пропало… я и то много тебе выболтал!

— Как же мне быть… у меня гости…

— А чем же я не гость… только пригласи, лицом в грязь не ударю… а утром к тебе на квартиру — расчет — и в сторону!

— Как же мне представить вас?.. Я, право, не знаю?

— А очень просто… говорите, что старый товарищ, родственник, помещик Паратов… вот и все представление. Да у тебя там кто?

— Барон Кармолин, Зверобоев и две дамы.

— Из таких?..

Клюверс замялся.

— Да и я что спрашиваю, — с хохотом заметил атаман, — разве кто другой пойдет на интимный вечер, в холостую квартиру — идем к ним, да только без представлений, — этим сам представлюсь… Показывай дорогу… да говори, братец ты мой, со мной на «ты», а то как будто неловко… ведь мы с тобой старые товарищи, приятели, на одной лавке сидели… Ну, поворачивайся!..

Хозяин и гость под руку вошли в гостиную.

Зверобоев, Кармолин и даже Юзя видели однажды атамана под видом штабс-капитана Перепелкина, но никому из них и в голову не приходило, чтобы вошедший мог быть тем же самым лицом. Один Кармолин, подававший Клюверсу карточку атамана и взглянувший на нее из любопытства, предполагал только, что, вероятно, новоприбывший, задержавший хозяина целый час в кабинете, явился по делу отставного военного калеки.

Юзя, обиженная невниманием хозяина, сначала изменившего ей для новоприбывшей подруги Зверобоева, а затем окончательно бросившего и ее, и все общество для какого-то нового посетителя, и запершийся с ним в кабинете, собралась совсем уезжать, и только одно красноречие барона, да перспектива схватить, солидный куш за копии с документов, которые лежали у неё в кармане, удержали ее и она решилась оставаться до конца.

Сибирячка, по-видимому, не обращала никакого внимания на отсутствие хозяина, ела фрукты, пила вино и беспрерывно муштровала своего обожателя, заставляя его, несмотря на преклонные годы, проделывать всякие дурачества: бегать с ней по комнате, играть в веревочку и кончила тем, что, развалясь на диване, заставила снять с себя туфельки и мыть себе ноги шампанским. Вероятно, это казалось ей величайшим шиком.

В это время дверь отворилась и вошел хозяин с гостем.

— Василий Васильевич Паратов, — отрекомендовал он его Зверобоеву и барону, — старый товарищ и по дому, и по школе…

— Барыням не рекомендуй, представлюсь сам! — проговорил атаман, вскользь взглянув на Юзю и пристально всматриваясь в сибирячку.

— Что же это вы, Матрена Ивановна, по воскресеньям в баньку собрались! Да какого старого баньщика взяли? — обратился он к ней, с первого взгляда, понимая, с какой личностью он имеет дело.

— Вот и соврали!.. Меня не Матреной, а Дашей зовут, Григорьевной величают, — отозвалась та, — а все-таки очень приятно, будем знакомы… Садитесь, гостем будете! — отозвалась красавица, и, отодвинув шлейф своего платья, уступила гостю место около себя на диване.

— А ты, старина… довольно баловаться… оботри ноги-то… да надень чулки… вот так… ай! Щекотно… ну тебя, совсем… и этого сделать не умеешь… поди ты прочь…

— Позвольте я! — предложил свои услуги Паратов, смекнув, что в подвыпившей компании надо быть со всеми в тон, и не дожидаясь позволения, стал надевать туфельки хохотавшей без умолку сибирячке.

— Молодец… молодец… люблю таких, — весело кричала она… — Эй, шампанского! Голубчик барон… подайте мне шампанского я пить хочу… Слушай… молодец… как тебя… хочешь пить со мной на брудер… квас, как, это — по-вашему, чтобы на ты говорить.

— Брудершафт, — поправил Паратов.

— Ну брудершаф! — все равно…

— Идет!.. — они выпили… Зверобоев, ревнивыми глазами наблюдавший за ними, старался пристроиться к их разговору и не мог. Барон хлопотал по сервировке ужина, Клюверс в глубоком раздумье шагал по комнате, и только одна, всеми забытая Юзя, сидя в темном углу, под навесом тропических растений у рояля, чуть перебирая клавиши, старалась вслушаться в звуки голоса новоприбывшего гостя и восстановить в своей памяти чей-то другой образ, другое лицо…

Ясная, определенная мысль мелькнула у нее во взоре.

Она узнала заказчика копий, и поняла, что Паратов и Перепелкин одно лицо… Многое, до сих пор непонятное ей, стало теперь вполне ясным… Происхождение документов, лежащих в её кармане, не представляло больше загадки… надо было действовать быстро и решительно…

— Мистер Клюверс, — начала она тихо, поднимаясь со своего места, — здесь жарко… проводите меня в будуар… Там прохладней…

Как ни был встревожен хозяин предыдущей сценой с Паратовым, но призыв хорошенькой женщины, составлявшей до этого дня цель его стремлений, заставил его сразу очнуться от неприятных фантазий, навеянных делами. Он поспешил предложить свою руку прелестной блондинке, и они скрылись за шелковыми драпировками будуара.

— Сядьте, здесь… вот сюда, я так хочу, — деспотически повелевала Юзя, опускаясь на мягкий, голубой атласный пуф, и показывая ему место возле себя. — Как вы назвали этого господина… Паратов?

— Да, Василий Васильевич Паратов.

— А не Перепелкин?.. — просто спросила Юзя.

При этом имени Клюверс вздрогнул.

— Кто вам сказал… кто вам сказал? — прошептал он?

— Сама узнала! — у меня, есть глаза… и говорят, еще хорошенькие… — смеялась своей деланной улыбкой хитрая женщина. — Теперь не святки, зачем же такой маскарад!

Клюверс глядел на нее и не верил своим глазам… Он не мог понять, каким образом эта молодая и, по-видимому, простенькая женщина могла запомнить черты Перепелкина, и узнать его под новой оболочкой, когда ни барон, ни Зверобоев не догадывались о тождественности этих лиц, и даже он сам, больше других видевший Перепелкина, не мог его признать в лице Паратова…

— Где, когда его видели?.. Когда, где?… — шептал он, встревоженный, и уже никак не ожидая найти в Юзе союзницу.

— Ах, какой вы забывчивый — в первый раз, не вы ли привезли его к Франциске, а потом он сам был у нас.

— У вас, зачем? — удивление Клюверса росло все больше и больше…

— Я его тогда не видала… но слышала голос, и не могла ошибиться, он был у мужа, — в разговоре Юзя всегда называла капитана Цукато мужем.

— У вашего мужа… зачем?.. У них есть дела?

— О нет… мой муж занимается, как вам известно, фотографией, а он приезжал заказывать копии с документов.

— Копии с документов? — переспросил Клюверс… — Бога ради, Бога ради, каких?..

— О Господи!.. Хорошо не помню… Каких-то свидетельств и метрик…

— Но вы не помните, чьи свидетельства, какие метрики…

— Право, не помню… Каких-то Карзановых, — прекрасно разыгрывала свою роль умная женщина, и словно не замечая впечатления, произведенного на Клюверса последними словами, переменила разговор и начала расхваливать изящество и красоту обстановки всей квартиры, и в особенности будуара…

Клюверс сидел, как на иголках… ему очень хотелось навести разговор опять на ту же тему, но он не знал, как это сделать, чтобы не возбудить подозрений Юзи.

— Скажите, пожалуйста, вот как, мой коллега, вот какими делами занимается, отдает фотографировать какие-то документы, уж не подделкой ли он занимается… Ха, ха, ха, — принужденно смеялся хозяин. — А скажите, пожалуйста, моя прелестная гостья… ваш муж не очень ревнив?

— А что? — удивленно спросила Юзя, не ожидавшая такого вопроса.

— Так, если я приеду к вам в фотографию, он не приревнует.

— Зачем вам туда ехать…

— Я любопытен… мне бы очень хотелось узнать, чем занимается мой милейший коллега, и я бы дорого дал, чтобы взглянуть на негатив его документов.

— Для этого и ехать не нужно…

— Как так?..

— Оттиск у меня в кармане…

Никак не ожидая такого ответа, Клюверс чуть не подпрыгнул на диване…

— У вас?.. Зачем у вас?.. Каким образом?

— Очень просто… Я слышала разговор мужа с этим господином. Услыхав фамилию Карзановых, я заинтересовалась, я знала от Франциски, что вы женаты были на Карзановой — когда заказчик уехал, получив копии, я отправилась в лабораторию, и сама, понимаете, сама сделала два снимка. Видите, как я интересуюсь вашими делами.

Клюверс целовал её руки…

— Бесценная, дорогая, не знаю, как и отблагодарить вас — но где же они, где эти оттиски?

— Какой вы любопытный!.. Вас следует наказать: только эта сибирячка с деревенскими манерами явилась, вы меня сейчас забыли!.. Не хочу вам показывать, не хочу!.. Заслужите сначала…

— Но, дорогая, радость моя… Бога ради, дайте взглянуть… ради Бога!

— Ни за что! Ни за что!.. Сначала заслужите, без того не только что не отдам — не покажу! Силой не возьмете, я сильная, да в той комнате гости — не дадут обидеть…

— Но, Бога ради, покажите… покажите… — умолял Клюверс, в голове которого уже созрел план обойтись без помощи атамана, если только копии с документов Юзи те же самые, что и у Паратова.

— Ну, душечка, ну, дорогая, дайте только взглянуть на копии… — твердил Клюверс, становясь на колена перед красавицей, которая, играя глазами и веером, небрежно полулежала на пуфе.

— Извольте, с одним условием… — проговорила она… — Мне кажется, что эти документы могут иметь для вас большую цену… Вы их у меня купите.

— О, с радостью… только дайте взглянуть.

— Издали… Пожалуй…

Осторожно вынув копии из кармана, Юзя показала их Клюверсу аршина на три, но и одного взгляда было достаточно, чтобы он мог убедиться в тождественности их с только что предъявленными ему атаманом.

Начался торг. Хитрая женщина сразу поняла, какую можно извлечь пользу из этих клочков бумаги, и после целого ряда подходов и уверток уступила оба документа за десять тысяч рублей, которые тотчас же были выплачены ей Клюверсом пяти-процентным билетом, случайно нашедшимся у него в бумажнике. А, вдобавок, красавица выторговала себе еще удивительной красоты рубин, сверкавший кровавым огнем на руке миллионера.

С дрожью в руках спрятал Клюверс в карман копии с документов… Теперь он был совершенно спокоен. Атаман со своими подлинниками был ему не страшен, он мог заявить спор, о подлоге?.. Да и кому начинать против него дело… Одно, что его беспокоило, это присутствие Паратова, который, как казалось не хотел выпустить его с глаз, и хотя занимался теперь, по-видимому, одной сибирячкой, но уйти от которого было бы вполне немыслимо. Вдруг светлая мысль осенила Клюверса, он нагнулся к уху Юзи и долго долго что-то ей объяснял… Она сначала отказывалась, но большая пачка «радужных» всунутая ей в руку, и незаметно скользнувшая в карман, а главное чудная бриллиантовая запонка, ловко вколотая хозяином ей в шарфик, заставила ее решиться.

— Где же у вас телефон… — шепотом проговорила она.

— Их два, один в кабинете, другой в соседней квартире, проход здесь, — хозяин отворил дверь, скрытую в драпировке… Помните «Сыскное отделение»… Паратов-Перепелкин, не забудете… не перепутаете?..

Вместо ответа, Юзя ударила его веером легонько по лицу… Громко захохотала, и продолжая смеяться, выбежала к гостям.

— Ха-ха-ха… нет, как хотите, это бесподобно, каков наш хозяин, завел молодую женщину в будуар и задремал, смотрите, смотрите…

Барон Кармолин, Зверобоев и даже Паратов обернулись при этих словах Юзи, и барон даже пошел полюбопытствовать, как можно задремать в обществе такой хорошенькой женщины.

Юзя нарочно сделала эту диверсию, отсутствие их из гостиной продолжалось долго, и могло возбудить подозрение Паратова.

Клюверс вышел вслед за ней, и хотел схватить ее за руку, но она не далась, он погнался, Юзя споткнулась и упала, ужасно рассердилась, наговорила ему кучу дерзостей, и отправилась с уборную поправить, будто бы, расстроенную прическу и смятое платье.

Юркнув снова в будуар, откуда была дверь также и в уборную, Юзя незаметно скользнула сквозь портьеры в дверь, ведущую на вторую половину и быстро, оглядевшись, кинулась к телефону.

Через несколько минут, как ни в чем ни бывало, она вернулась к гостям, но все еще дуясь на Клюверса, села поодаль к роялю и заиграла бурную мазурку.

— Ужин готов! — взяв салфетку в руки, с комической важностью доложил барон, показываясь в дверях столовой.

— Ужинать! Ужинать! — весело закричала сибирячка, вскакивая со своего места и повиснув на руке Паратова.

Резкий звонок, раздавшийся в передней, заставил всех вздрогнуть… Не смутился только один Клюверс и пошел узнать в чем дело…

В прихожей послышался стук нескольких вошедших людей… На пороге гостиной в ту же минуту появился частный пристав рядом с агентом сыскного отделения, и подойдя к сильно побледневшему, но не по терявшемуся Паратову, произнес:

— Василий Рубцов — вы мой арестант!

В один из самых холодных и темных декабрьских вечеров, в десятом часу вечера, по дебаркадеру Николаевской железной дороги проходило двое путешественников, видимо, только что прибывших с пассажирским поездом.

Багаж их был невелик, крайне непрезентабелен, и обличал бедность, граничащую чуть ли не с нищенством.

Высокий, седой как лунь мужчина в отставном военном, до нельзя затасканном сюртуке и накинутой поверх него легкой, летней шинели, придерживал, сколько мог, одной рукой тощий дорожный мешок, из ковровой материи, а другой две подушки в красных кумачных наволочках, замазанных и засаленных до невозможности. Молодая девушка, его спутница, одетая, также, как и он, в летнюю верхнюю одежду, несла маленькую картонку, и в то же время, старалась удержать на руках прелестную беленькую собачку — болонку, которая ежилась на холодном ветру и дрожала.

Артельщики, отчаявшись получить от путника хотя бы гривенник, усмехались, как он усаживался на извозчика, и делали свои замечания насчет невзрачности костюма отставного военного…

— Прадедовская! — заметил один из них за спиной путешественника, показывая на его шинель.

— Суворова помнит!.. — хихикал другой… — И зачем, братец ты мой, вся эта шушера в Петербург прет… словно здесь голи и без нее мало…

— За счастьем, брат, едут… свою планиду ищут… — глубокомысленно заметил другой. — Вчерашний день разыскивают, — и довольный своей остротой артельщик захохотал.

До седого пассажира, вероятно, долетали эти замечания, но судьба и люди убили в нем всякую энергию, он ничего не сказал в ответ дерзким, и только взглянул им прямо в глаза, но, вероятно, в этом взоре было что-либо особенное, оба артельщика смутились и быстро отошли.

— Ишь ты, глазища какие, так и жалят…

— Василиск… оборотень… берегись, ночью приснится!

Извозчик тронулся, и через несколько минут остановился, по указанию старика, у одного из бесчисленных подъездов дома Фитингофа, выходящих на Лиговку. Уплатив извозчику условленный пятиалтынный, старик, кряхтя и сгибаясь под своей ношей, начал подниматься по плохо освещенной каменной лестнице, все выше и выше, пока не добрался до коридора, тянущегося вдоль всего четвертого этажа. Молодая девушка, с неизменной собачкой на руках, пассивно, и как-то автоматически покорно за ним следовала. Пройдя несколько почернелых от копоти дверей, выходящих на мрачный и низкий коридор, путники добрели, наконец, до двери, на которой грязно-буро желтоватой краской было выведено № 49, и постучались. В ответ послышался старческий кашель, и почти в ту же минуту на пороге появилась сморщенная, как бы прокопченная фигура низенькой старушки, в чепце и вязанном платке, и путников обдало теплой, влажной атмосферой давно не вентилированного жилья, с примесью характерного запаха цикорного кофе.

Хозяйка квартиры не сразу узнала посетителя, она подняла маленькую керосиновую лампочку прямо к лицу старого военного и тут только признала его.

— Ах! Алексей Антонович, вы ли это!.. Какими судьбами?.. — затараторила она, пропуская посетителей в первую комнатку, которая, вместе с тем, служила ей и спальней, и кухней — милости просим, милости просим.

— Да, вот, прямо с машины, и прямо к вам, не прогоните… а, не прогоните? Комнатка свободная найдется, чай?.. Найдется…

— Для такого хорошего человека как не найтись, только кто же это с вами будет?.. — вдруг сообразила старуха, заметив только теперь молодую девушку.

— Племянница моя, покойного брата дочка… Сирота, все равно дочь… прошу любить и жаловать!..

— Племянница… ну, очень приятно… что же милости просим… только, позвольте, позвольте… Вы сюда надолго?

— Да как Бог приведет… Ведь, вот, и в прошлом году, когда приезжал о пенсионе хлопотать, думал неделю пробыть, а промаячил три месяца… вот что!..

Оно так-то так, жилец вы верный, и деньги платите аккуратно, только комнатка-то, которую вы занимали в прошлом году, помесячно ходит, а другая мала, пожалуй, для вас двоих-то будет… Вот, взгляните, и хозяйка с той же лампочкой пошла показывать комнату. Комнатка оказалась чем-то вроде чулана с одним окном, упиравшимся в соседнюю стену, с ширмами вместо перегородки, и со старым полуизношенным диваном, который, в крайнем случае, мог заменить кровать. Но средства не позволяли, как видно, Алексею Антоновичу делать выбор, и он согласился остаться у старухи, и только с легкой дрожью в голосе спросил о цене.

— Десть рублей, и ни копейки…

— Дорого… — протестовал военный.

— Дорого!.. Не берите… у меня квартиры не пустуют, подумайте, ведь удобства сколько, и железная дорога, и телеграф под боком, и конки, и все.

Долго длились переговоры и привели, наконец, к тому, что хозяйка сбавила рубль, и обязалась за ту же цену давать сколько угодно самоваров.

Когда условия найма были окончательно решены, старуха потребовала от постояльцев паспорта, и за полмесяца вперед.

Старик при последнем требовании как-то вдруг сжался, покраснел и закашлялся, но делать было нечего, скрепя сердце полез он в карман, и достал старый засаленный и истрепанный кожаный портмоне, осторожно раскрыл его, и достал из внутреннего секретного отделения единственную находившуюся в нем пятирублевую бумажку.

— Извольте получить, — начал он с какой-то торжественностью вручая бумажку старухе — пожалуйте расписочку.

— Какую вам расписочку, жили так три месяца.

— Совершенно верно, добрейшая Акулина Григорьевна, но и вы тогда мне верили так и вперед денег не просили…

— Времена были иные… вот и не просила, а теперь… Разве плохо?

— Не приведи Господи, сыну родному верить нельзя, не только обманет, а еще в суд норовит за бесчестие.

Наконец расписка была выдана, старуха ушла из комнаты, вещи были выбраны и разложены по ящикам комода, и утомленные долгим путешествием путники сидели за весело шумящим самоваром.

— Ну, Варюша, вот мы и в столице, — проговорил старик, любовно смотря на бледное, но прелестное личико девушки, — ты довольна?

— Не знаю, как тебе сказать, дядя… страшно мне, город такой большой, а мы с тобой такие маленькие…

— Истинно маленькие! — повторил старик, — ну, да ничего, не потеряемся, не иголки…

— Но как ты будешь биться, милый мой, хороший, — говорила, ласкаясь к старику, девушка, — тебе и одному тяжело было, а как же со мной, ведь это нужда… бедность…

— Ну, милостив Бог!.. Только и надежда, дорогая моя Варюша, на брата Казимира, он теперь, говорят, в чести, богат, знатен… В Сибири женился — миллионер!

— Да примет ли он тебя?.. Ведь не любят эти богачи бедных родственников!..

— И то, правда. Ну, да мы с Казимиром и другие счета имеем… положим, двадцать два года прошло, но все же как не вспомнить брата…

— Ведь не родного же.

— А не все ли равно, что я двоюродный, а ведь жили мы ближе, чем родные… И если бы не я тогда спас его, так его не в Сибирь бы сослали, за восстание, а прямо расстреляли бы, или повесили!

— Забываются скоро такие одолжения.

— Ну, нет… Брат не такой… И, если правда, что мне говорили про его богатство, увидишь сама, как он мне обрадуется… Одно только, вот, не знаю, как найти его адрес, разве в адресном столе справиться… там, наверно, знают…

Девушка казалось мало успокоенной заверениями дяди, относительно богатого кузена, но не хотела больше спорить, к тому же усталость брала свое, и она, полузасыпая, едва могла поддерживать разговор. Через полчаса, тихо прикрыв дверь в комнатку, ведущую к хозяйке, путники спали крепким тяжелым сном измученных физически людей. Старик проснулся часам к восьми, и наскоро одевшись, отправился пешком в адресный стол.

Чиновник, принимающий заявления, очень любезно протянул ему взамен двух копеечный печатный бланк, и старик твердым и красивым почерком вывел:

«Отставной чиновник Казимир Яковлевич Клюверс».

Читатели, вероятно, помнят, что герой романа, миллионер Клюверс, по рождению вовсе не носил такой фамилии, и что поменявшись по пути на каторгу с умершим ссыльным Казимиром Клюверсом фамилиями, он вместо каторги попал на поселение, затем после амнистии поступил на службу, и теперь вот уже более двадцати лет — благоденствовал под этой фамилией. В первые годы он — боялся, а затем совершенно позабыл и выпустил из виду, что у человека, фамилию и личность которого он украл, могут быть родственники. И вот теперь, когда за арестом Паратова, он думал, что гроза, сбиравшаяся над ним, пронеслась, новый удар готов был разразиться над ним, и удар тем более жестокий, что он был неотразим и неожидан.

Получив от чиновника просимый адрес, отставной военный, который был никто иной, как двоюродный брат по матери покойного, действительного Казимира Клюверса, Алексей Антонович Лапшин, (поручик в отставке), избрал путь для возвращения домой довольно кружный, нарочно прошел мимо разукрашенного колоннами и статуями дома-дворца своего родственника, и вернулся домой совершенно спокойный и счастливый. Дворник дома сказал ему, что Казимир Яковлевич Клюверс в Петербурге и, что важнее всего, вдов, одинок и, действительно, очень богат… Хотя эти сведения и стоили Лапшину целого двугривенного, но он успокоился, и вернувшись домой тотчас же стал приводить в порядок свой туалет, чтобы явиться перед братом не каким-либо оборванцем.

Поношенный, но еще довольно чистый мундир был вынут из мешка и старательно выутюжен, шинель вычищена и сапоги навакшены, но увы, они были очень не презентабельны… каблуки были стоптаны, и левый носок при каждом движении как-то оттопыривался и несколько отставал от подошвы, «просил каши», как вульгарно выражался отставной поручик.

Окончив туалет, и захватив на всякий случай пару сильно выношенных, но только что вымытых перчаток, Алексей Антонович, напутствуемый благословением Вари, отправился с визитом к брату, и через полчаса робко звонился у дверей его квартиры.

Дверь широко растворилась, и ливрейный лакей, смерив полупрезрительным, полупокровительственным взглядом убогий костюм Алексея Антоновича, словно повинуясь какому-то, раньше отданному приказанию, не спросив его даже, что ему угодно, впустил в прихожую, довольно вежливо снял шинель, и, показывая жестом на дверь комнаты, в которой уже находилось человек пятнадцать, проговорил сдержанно:

— Пожалуйте, — обождите, сейчас их превосходительство выйдут.

Не понимая, что значит эта встреча, и этот прием, Алексей Антонович пошел по указанному направлению, и смешался с посетителями. Их, как мы уже сказали, было человек до пятнадцати, это были все отставные военные, из которых большая часть были люди увечные калеки, на костылях, или с руками на перевязках, или просто с пустыми рукавами, прицепленными к борту. Попав в эту удивительную компанию, Лапшин еще больше потерялся, и оставался бы еще долго в полном неведении, где он, если бы удар по плечу не вывел его из задумчивости. Перед ним, стоял высокого роста отставной военный, с левой рукой на перевязке, и трепал его по плечу, приговаривая…

— Как? И ты, Алеша, Божий человек, сюда попал, в нашу компанию?.. Не ожидал! Или того — фьють?! — безрукий сделал по воздуху жест исчезновения…

— Я… — в какую компанию?.. Что вы… я вас не знаю!

— Не финти брат, как не знаешь, или не помнишь полкового квартирмейстера Лошакова… ха-ха-ха… смеялся тот хриплым басом… хорош коллега, своих однополчан не узнает!..

— Ну, извини, сразу не признал бы, — проговорил Лапшин, пожимая протянутую руку квартирмейстера. — Ну, и переменился же ты, брат.

— А что?

— Да так, пополнел, постарел…

— Обрюзг, брат, совсем, это верно… а все проклятая блондинка, вдова Попова!.. Не могу без неё! Вот, что хочешь, — не могу… за то, вот до чего дошел… отставной капитан, кавалер и герой — руку протягиваю… гляди и ужасайся! Отставной капитан и кавалер!.. Ха-ха-ха… вот до чего доводит блондинка… да что я говорю, ты-то как сюда попал, — пенсиона решился? — вдруг обратился он к Лапшину, который, совсем не понимая, о чем идет речь, вопросительно взглянул на него…

— Как попал сюда? — да разве здесь…

— Каждую неделю зверей, то есть, «нас» кормят… Синенькие и красненькие бумажки раздает… по рангам… ты, ведь, брат, поручик… ну, тебе синенькая, я капитан, вот мне красненькая, а вон, видишь, у окна, вон пузатенький с лысинкой, в очках, майор… тому четвертная… Все по рангу, братец мой, по рангу!.. Да что я тебе рассказываю… разве ты здесь в первый раз?

— В первый! В первый, — бормотал с испугом Лапшин, — Бога ради, скажи мне, куда я попал?.. Куда я попал?..

— Куда шел, туда и попал, к Клюверсу, добрейшему, многоуважаемому Клюверсу, нашему общему благодетелю… да вот и он, и капитан, оставив своего однополчанина, бросился навстречу хозяину, который торжественно и медленно вошел в комнату, и уселся на высокое, готическое кресло, стоящее в глубине комнаты, перед роскошным резным письменным столом.

Маленький, юркий человек, во фраке и белом галстуке, стоял рядом со столом, и держал в руках роскошный портфель, наполненный бумагами.

— Господин майор Чеботарев! Пожалуйте, — провозгласил он не очень громко, но не тихо, и в высшей степени торжественно, — их превосходительство желает лично объясниться с вами.

Пузатенький майор, стоявший возле окна, быстро подошел к столу и начал излагать хозяину сущность своей просьбы. Для отъезда на родину ему было необходимо до ста рублей, и он умолял его превосходительство не отказать ему в этой сумме. Генерал наморщил брови… сумма показалась ему велика, и он начал доказывать, что общество, в котором он состоит одним из директоров, далеко не так богато, чтобы выдавать такие «куши», и предложил ему очень любезно двадцать пять рублей. Майор, хотя сделал гримасу, но очень ловко принял поданную бумажку, и расписался на собственном прошении, поданном ему секретарем.

За первым просителем следовал второй, третий, все просили денег, со всеми генерал торговался, выдавал приблизительно четверть просимого, заставлял расписываться, и получивший кредитку быстро исчезал из залы, чтобы уступить место новоприбывшим. Наконец, и капитан, заполучивший красненькую, повернулся на каблуках по-военному, и, проходя мимо знакомца, стиснул ему руку и прошептал:

— Не робей! На первый раз и тебе красненькую отвалит… валяй, твоя очередь!..

Действительно, очередь была за Алексеем Антоновичем. Положение его было очень щекотливое, он понял, что он попал в «приемный день», и что вся эта толпа жаждущих «заполучки» здешние завсегдатели, явились сюда не лично к Казимиру Яковлевичу Клюверсу, а к одному из директоров «общества пособия больным и раненым воинам».

Но что было ему делать? Уйти, но по обстановке, по тону прислуги, по виду самого Казимира Яковлевича, с олимпийским величием восседавшего на своем месте, он хорошо понимал, что теперь, или никогда, ему удастся увидеться со своим родственником, и переговорить с ним лично.

— Пожалуйте, — обратился к нему секретарь, вероятно, замечая, что очередь за ним, а он не двигается с места. — Пожалуйте!..

— Что вам угодно? — Официальным тоном спросил миллионер, когда он, сделав машинально несколько шагов вперед, остановился у самого стола.

— Я… я… Алексей Лапшин!.. Я Алексей Лапшин, — проговорил он крайне сконфузившись.

— Что же вам угодно, господин Лапшин? — с легкой иронией в голосе проговорил миллионер, на которого эта фамилия не произвела никакого впечатления.

— Что же вам, наконец, угодно, господин Лапшин?! — повторил он вопрос, видя, что военный, в котором он видел только обыкновенного просителя, при первом его вопросе поднял на него свои большие, голубые глаза и впился взором в его лицо.

— Вы… вы… не Казимир Клюверс! Нет, не может быть… Меня обманули…

— Что, что вы говорите? — начиная соображать какую-то опасность, вскрикнул миллионер, меняясь в лице. — Как вы смеете… Смотрите, он пьян! Зачем вы пускаете пьяных! — продолжал он, теряясь все больше и больше под пронизывающим взглядом Лапшина, который поражал его глазами.

— Нет, не может быть! Не может быть! Казимир Клюверс, мой брат, которого я спас от петли, не может говорить так!.. Нет, нет, меня обманули… Вы не Клюверс!

При слове «брат» Клюверс вздрогнул. Он чувствовал, что вся кровь бросилась ему в лицо. От этого мгновения зависела вся дальнейшая жизнь его, он знал, что за спиной этого незнакомца, который так смело называет себя братом, стоит целый десяток людей, что всякий скандал, случившийся с ним, будет иметь столько же свидетелей. Все прошлое, страшное, ужасное прошлое в одно мгновение промелькнуло перед ним, и он понял, что крутые меры не приведут ни к чему, что у этого человека есть данные говорить так, а у него, у миллионера, при всем его богатстве и имуществе, нет ни имени, ни доказательства происхождения, и что каждое исследование его подлинных документов будет гибелью для него, и он решился… Он слышал от стоящего перед ним незнакомца свое имя и фамилию, имя Казимира, которое он давно забыл, переменив, по желанию тестя исповедание, и названный при этом Яковом, и вдруг, сменив грозное выражение лица на нежное и умильное, он выскочил из-за письменного стола, и с распростертыми объятиями бросился к Лапшину.

— Алеша, милый братец!.. Боже, как ты изменился, тебя узнать нельзя!.. Да ты ли это? Дай наглядеться на тебя!

— Давно бы так… давно бы так! — говорил сквозь слезы старый служака, обнимая Клюверса… Я верить не хотел, чтобы старый брат, друг и товарищ Казя забыл своего брата… Вот так, это по-родственному — миллионер, и голь перекатная целуется — вот за это люблю!.. Но, однако, как ты изменился — вот тебя бы я, правда, не узнал, одно только сердце осталось тоже, горячее, честное… руку, брат!.. Клюверс поневоле должен был ласково относиться к нежным излияниям родственника, но не желая делать постороннюю публику свидетелями своих «семейных радостей», как он выразился, увел своего брата в свой рабочий кабинет и приказал секретарю отпустить посетителей.

Теперь для бывшего каторжника наступала тяжелая задача. Приняв сгоряча, не обдумав хорошенько последствий решения признать в Лапшине родственника, он уже не мог теперь идти обратно, а, между тем, его роль с каждой минутой делалась затруднительней, все прошлое, о чем он только мог говорить с Лапшиным, очевидно, дружески связанным с тем несчастным арестантом, именем которого он завладел, было известно только одному Лапшину, и Клюверс на каждом слове мог сделать промах, последствия которого были бы весьма печальны… Уже и так давно в обществе начинали ходить слухи, вероятно, распущенные Голубцовым, что Клюверс замешан в деле похищения документов и ребенка вдовы Ивана Карзанова, что все состояние его может скоро уничтожиться, перейти к законному наследнику, которого вся сыскная полиция ищет уже давно, что хотя Паратов, он же Перепелкин и Рубцов, ничего не хочет показывать на следствии, но стоустая молва видит в Клюверсе, и только в нем одном, пружину всех преступлений, свершенных шайкой атамана Рубцова. Понятно, что скандал, который неминуемо мог сделать этот незнакомец, назвавшийся братом его, и точной генеалогии которого ему негде и некогда было узнать, был бы для него роковым, и потому, чтобы хоть сколько-нибудь ориентироваться, он, задав несколько общих вопросов о семействе, и узнав что все перемерли, и что кроме него, Алексея Лапшина, и его племянницы Вари, больше родственников нет, мысленно поблагодарил Бога… и продолжал разговор с такой ловкостью, что благодаря словоохотливости Лапшина, часа через два знал массу подробностей о семействе, к которому принадлежал по имени. Тут только он вспомнил о том, что, ведь, надо же узнать, зачем приехал кузен в Петербург, и получив ответ, что только исключительно для свиданья с ним, чтобы чрез него постараться получить какое-либо место, сразу перебил все дальнейшие планы и намерения своего родственника, объявив, что через неделю уезжает заграницу, но что с этого же дня прикажет кассе выплачивать своему другу и брату солидную пенсию, но только с тем, чтобы он жил в своей провинции. Говоря это, Клюверс подошел к столу и, вырвав из чековой книжки листок, написал на нем две строки и подал Лапшину.

— Ну, вот, мой дорогой друг и брат, мой маленький подарок тебе и моей милой племяннице … Покажи ей немного Петербург и завози ко мне… как-нибудь на днях, я дам тебе знать… А теперь до свиданья… Спасибо, что не забыл и понадеялся только на меня — Казимир Клюверс никогда не забывает своих долгов!

— Да, я вижу, что ни годы, ни страданья не изменили сердца моего дорогого Казимира, — говорил с чувством Лапшин… — хотя напрасно я ищу в памяти сходства с прежним братом… голос, лицо, даже походку, все изменила страна изгнания!.. Только сердце осталось то же, спасибо за это… (он впадал к лирику)… Только… голос его прервался… Все это мне?! — вскрикнул он, прочтя цифру, написанную на чеке… — Зачем, не надо! Это слишком много!

— Услуга не ценится деньгами, — выдерживая свою роль, проговорил Клюверс… — однако, прости, мне пора ехать по делам… заверни, когда вздумается, и сообщи адрес, я сам к тебе заеду.

Лапшин еще раз трогательно обнял мнимого брата, и вышел от него, вполне убежденный и уверенный, что подлога и быть не могло, и что обманщик, убивший его родственника, и завладевший его именем, есть измененный годами и долгими лишениями и давно потерянный двоюродный брат!..

В первом этаже того же дома, он зашел в кассу, и с дрожью в ногах и руках принял от кассира пять сторублевых билетов. На этот раз Клюверс не поскупился и подарок, сделанный им брату — была ежегодная рента в шесть тысяч рублей, за месяц было выдано вперед. Расписавшись, и получив обратно от кассира записку Клюверса, он бережно спрятал ее в карман… В ней заключалось счастье и богатство его и его дорогой, несравненной Вари.

Вернемся к миллионеру.

Едва дверь закрылась за Алексеем Антоновичем, как Клюверс, оставшийся в своем кабинете, глубоко задумался… Весь ужас его положения обрисовался пред ним так наглядно, что мысль бежать, бежать, уехать, уехать как можно скорее и как можно дальше, и выждать там, пока все эти неприятные дела улягутся и забудутся, мелькнула в его голове, и тотчас же превратилась в определенное решение. Быстро прижал он пуговку электрического звонка…

— Видел ты этого господина? — сказал он камердинеру.

— Видел, ваше превосходительство… — Клюверс любил, чтобы его величали генералом, хотя дослужился только до статского советника.

— Ну, слушай, никогда, и ни в каком случае не только не принимать его, но не пускать даже в прихожую, я не хочу его видеть. Только делай это деликатно, я имею свои причины, говори, что очень сожалею, что должен был ехать по делам — понимаешь.

— Как не понять, ваше-ство! В дом мы их не пустим, только камердинер замялся…

— Что еще?

— А они могут, в случае чего, на крыльце дожидаться вашего превосходительства.

— И то, правда… конечно… Ну, в таком случае, с сегодняшнего дня, прикажи подавать карету со двора, и чтобы ворота всегда были на запоре! Да, кстати, — я, может быть, завтра поеду в Варшаву и заграницу: ты поедешь со мной, все у нас готово.

— Можете ехать хоть через час, все готово и уложено, как всегда, ваше-ство.

В дверь послышался легкий стук.

— Войдите! — крикнул Клюверс, узнавая манеру стучаться своего секретаря.

Действительно это был он… в руках у него были две бумажки, грязно-желтоватого цвета, на половину печатные, наполовину писанные.

— Это что? — спросил не без волнения Клюверс, узнавая повестки суда… — Что такое? По какому делу?!

— Очень неприятные, ваше превосходительство, вызов к судебному следствию, по просьбе гражданских истцов, в деле о нанесении князем Перекатипольевым тяжких ран и увечий шведской подданной Франциске Шпигель…

— Нельзя ли как-нибудь отказаться, скажите, что меня дома нет, болен, уезжаю за границу…

— Говорил… не слушают и не верят…

— В таком случае… ну заплатите… подарите… какой вы неловкий.

— Пробовал, не берут, ваше превосходительство.

— Но кто же они?..

— Судебный пристав и с ним присяжный поверенный Ословский, защитник госпожи Шпигель.

— Ословский!.. — переспросил Клюверс — ну, это еще ничего… от этого откуплюсь… просите его ко мне в кабинет!..

Секретарь вышел, и через минуту возвратился с господином весьма благообразной наружности, и со значком присяжного поверенного в петличке шармеровского фрака.

— Имею честь рекомендоваться, присяжный поверенный Давид Ословский… защитник несчастной госпожи Шпигель.

Аудиенция началась. Секретарь тихо исчез, неслышно притворив за собой дверь.

Надежда, которую возлагал Клюверс на присяжного поверенного из еврейчиков Давида Ословского, вполне оправдалась. Ясно было, что привлечение его к делу Франциской Шпигель, было сделано с исключительной целью выманить с него солидный куш, и затем оставить его в покое…

Разговоры и объяснения продолжались недолго, через несколько минут чек на довольно солидную сумму был в руках у адвоката, а тот дал Клюверсу слово отказаться от вызова его в суд, и даже советовал, если суд и не уважит теперь его просьбы, то вовсе не являться, — суд может ограничиться только одним штрафом.

— Вот, если бы вас вызывал прокурор и вы не явились тогда, — о тогда.

— Что тогда — струсил Клюверс, еще не сталкивавшийся с новыми судами, но инстинктивно питавший в ним какой-то священный трепет.

— Могли бы подвергнуть приводу… с прокурорами не шутите, — добавил он, улыбаясь… — они не так податливы, как мы грешные…

После ухода присяжного поверенного, Клюверс дал волю своему гневу и негодованию. Он, как разъяренный зверь, бегал по комнате, и казалось, готов был изорвать каждого, кто бы осмелился попасться к нему на глаза. В это мгновение шелест шелкового платья, раздавшийся в соседней комнате, хотя и долетел до его слуха, но не произвел на него обычного чарующего впечатления.

Ничего не зная о случившемся, Юзя, которая с памятного вечера ареста Паратова окончательно околдовала Клюверса, кроме красоты, умом и сметливостью, с веселым хохотом стояла на пороге, и передразнивала бегающего по комнате хозяина.

— Тигра лютая… Медведь сибирский!.. Ну, полно бегать по клетке… иди сейчас сюда… иди целовать ручки у своей Юзи… слышишь — я рассержусь…

Улыбка появилась на искаженном гневом лице Клюверса, и он быстро подбежал к красавице и с жаром припал к её беленькой, словно точеной, ручке.

— Слышала, радость моя, — начал он, садясь с Юзей на диван, — проклятая Франциска, твоя приятельница, вызывает меня в суд как свидетеля…

— Она никогда не была моей приятельницей, — обидчиво возразила Юзя… никогда, никогда!.. А вот и меня тоже по твоему делу, знаешь, с твоим гостем Паратовым, вызывал прокурор.

— Прокурор? — переспросил испуганно Клюверс.

— Ну да, прокурор, такой полненький, розовенький, молоденький прокурор… Мне было очень весело.

— Что же он тебя спрашивал.

— Ну… не помню… всякие глупости… мы много смеялись и шутили…

— И ты не боялась…

— Я, чего?

— Суда… прокурора…

— Ха-ха-ха, — Юзя залилась звонким смехом, — я же тебе говорю, что прокурор был молоденький и розовенький… просто душка… Он звал меня на мазурку, на польском бале…

— Что же ты сказала о бумагах?

— О каких бумагах?

— Которые заказывал у твоего мужа Паратов.

— Да, разве, я такая глупенькая, чтобы сознаться, что видела раньше Паратова… Я отвечала раз навсегда, что ничего не знаю, и что никого и никогда раньше не видала!

— Браво, браво, какая ты находчивая, и что же прокурор?..

— Ничего, проводил до дверей и поцеловал вот эту ручку на прощанье…

— Молодец ты у меня, Юзя!.. С тобой не пропадешь! Знаешь что… Я хотел было серьезно объясниться.

— Если серьезно, то до другого раза, сегодня я весела и о серьезном ни говорить, ни думать не хочу…

— Но после будет поздно…

— В таком случае говорите, серьезный человек нечего делать!.. Я буду вас слушать…

Она с маленькой гримаской улеглась на диван и приготовилась слушать…

— Вот что, Юзя… Я жить без тебя не могу… Уедем — куда-нибудь вместе…

— Если это вы считаете серьезным разговором, то вы хорошо сделали, что предупредили, — со смехом отвечала она. — Я сочла бы это за шутку, — ничего больше.

— Но мне надо, мне необходимо ехать…

— Так поезжайте… Кто же вас удерживает?

— Но я люблю, боготворю тебя… Жить без тебя не могу!..

— Так оставайтесь!.. Какой ты смешной, милый мой Казя, (она одна иногда называла его этим именем), ну кто же тебя гонит?

— Судьба моя, дорогая Юзя!.. Из всех женщин, которых я встречал, ни к одной я так не привязывался, как к тебе, и ни одна не была так умна, как ты!..

— Мерси за комплимент!

— Полно шутить… я говорю серьезно… Мне необходимо ехать… ехать скоро… сегодня или завтра даже… но что меня всего больше удерживает — это ты, одна ты… С теми богатствами, которыми я располагаю, я везде могу жить — как я захочу… но я могу сделать глупость, остаться и погибнуть, если ты не согласишься за мной следовать!

— Да, вы правы… вопрос более серьезен, чем кажется с первого взгляда… Допустим, что я согласилась бы уехать с вами… с тобой мой Казя, что же сказал — бы мой муж?!

— Но, ведь, он не муж, и не имеет прав…

— Разве право надо считать по Х тому… С таким человеком как он шутить опасно…

Клюверс вздрогнул… он много раз слыхал о подвигах капитана Цукато, но мысль о том, что он может оспаривать права на Юзю, как-то не приходила ему в голову.

— Да, да, это правда, — шептал он… что же делать.

— Очень просто… взять его с собой…

Клюверс вытаращил на нее глаза…

— Подумала ли ты о том, что говоришь… Взять его с собой?.. Это безумие.

— Напротив, самое безопасное дело… Он настолько уверен во мне, и занят своими изысканиями, что куда бы мы не перебрались, найдет себе мастерскую, и лабораторию, а мы будем совершенно свободны… как здесь… Иначе… я не знаю… Я боюсь его, у него недолго до ножа и револьвера…

Эти слова не очень успокоили Клюверса, но он видел, что другого выхода нет, и согласился на все. Юзя должна была подготовить капитана Цукато к мысли о поездке за границу, а пока — ехать к своей матери в Варшаву, где с ней должен был встретиться Клюверс…

Юзя без ропота согласилась на подобный шаг, тем более, что он был обильно подкреплен «радужными» доказательствами, и умчалась домой радостная и сияющая.

Она застала капитана в прекрасном расположении духа, и чтобы несколько подготовить его к своему неожиданному отъезду в Варшаву, начала с ним заигрывать и любезничать…

Капитан давно-таки не видал подобных ласк и потому просиял, и растаял…

— А знаешь, что, Юзя, — начал он, — я тебе скажу, я открыл в себе новую силу…

— В себе новую силу… ха-ха-ха… Молодец мой коханый… Какую же?… превращать свинец в золото?..

— Нет, моя дорогая — превращать людей в послушных автоматов…

— О! Мне страшно… я боюсь!.. Ха-ха-ха! — звонко хохотала красавица.

— Ну, да, да, я обладаю, как оказывается, огромной силой магнетизма… я сейчас делал опыт над учеником Осокиным, и он заснул через пять минут…

— Не может быть…

— Жаль, что тебя не было при этом… Он заснул так скоро, что я даже удивился, и спал как убитый.

— А вот меня не усыпишь, меня не усыпишь, сам уснешь… — подзадоривала Юзя… — Попробуй, попробуй, — подбивала она…

— Что же, можно… почему не попробовать, а ты не боишься?

— Чего же бояться… а вот что… сам струсил!.. Струсил — ну, усыпляй скорей…

— Юзя кинулась в широкое кресло и закрыла глаза. — Сплю, сплю, сплю! — шептала она умирающим голосом.

Капитан встал, взял плетеный стул, и сел прямо насупротив кресла, на котором развалилась Юзя, колена его касались её колен.

Он устремил сосредоточенный резкий взгляд прямо на глаза молодой женщины, так, что когда она, продолжая шутить, приоткрыла их, то слегка вздрогнула, увидав так близко своего сожителя, и в такой позе.

— Ну, что же, ну, что же… видишь я не сплю, — говорила она, прекрасно чувствуя, что веки её как-то отяжелели, и она ощущает непреодолимую наклонность ко сну.

Капитан ничего не отвечал, но еще сосредоточеннее начал смотреть на Юзю. Она снова закрыла глаза и хотя тотчас их открыла, но видно было, что она напрягала для этого все силы.

— Не усыпишь, не усы… — она хотела кончить слово и не могла, нервное, странное оцепенение охватило все её тело, она начала как-то судорожно вздрагивать, глаза тихо закрылись. И хотя она делала попытки освободиться от этого страшного влияния, но было уже поздно, магнетический взгляд капитана сделал свое дело, она находилась в состоянии полнейшего оцепенения, называемого врачами «состоянием гипноза».

Легкость и удача опыта, казалось, очень обрадовала капитана, но, чтобы вполне убедиться в усыплении своей пациентки, капитан вынул из галстука острую золотую булавку, и смело воткнул ее в руку Юзи.

Ни малейшего ощущения боли не отразилось на лице спящей… Капитан торжествовал, он провел пальцем по губам красавицы, делая жест, как бы снимает что-то.

— Можешь ли отвечать, — спросил он твердо.

Губы зашевелились, послышался легкий стон, но звуков разобрать было невозможно. Капитан повторил ту же манипуляцию.

— Можешь ли отвечать теперь, — спросил он вторично.

— Могу, — прошептала Юзя, едва шевеля сильно побледневшими губами.

— Где ты была сегодня? — послышался резкий вопрос капитана. Юзю словно передернуло, она видимо старалась бороться, губы шевелились беззвучно.

— Отвечай! Я тебе приказываю!.. — Капитан положил свою руку на похолодевший лоб спящей.

— Я была у Клюверса, — автоматически, бессознательно отвечала Юзя.

— Знаю… О чем говорили?!

— Он уезжает…

— Еще что?

— Зовет меня!

— Ты согласилась?

— Да…

Капитан больше не расспрашивал, он знал все, что ему было нужно… Глаза его сверкнули, губы сжались в презрительную улыбку…

— Хорошо, мы посмотрим, господин миллионер, как-то вы еще выиграете у меня партию… Теперь она в моих руках… Я могу заставить ее делать все, что я хочу… даже преступление!.. Бороться с вами мне не приходится, вы слишком богаты… но я постараюсь уравнять наши шансы… Он опять нагнулся к Юзе, которая с каждой минутой впадала все в большее и большее оцепенение.

— Юзя, — резко начал он, — я тебе приказываю, прежде, чем соглашаться ехать с Клюверсом, потребовать от него обеспечения сто тысяч… наличными… приказываю тебе… (капитан, начитавшись сочинений доктора Шарко и других деятелей по части гипнотизма, знал, что слово «приказываю», ставится обязательно пред каждым новым действием, внушаемом загипнотизированному субъекту) приказываю отказаться, следовать за ним, если он откажется выдать эти деньги. Приказываю, получив деньги, спрятать их от меня, в этот ящик письменного стола… Приказываю, через полчаса после пробуждения, взять тайно ключ от этого ящика и спрятать в карман. Теперь же приказываю, проснувшись, забыть все, что ты говорила и приказываю помнить, что тебе было очень приятно спать магнетическим сном!.. Проговорив эту длинную, словно заученную тираду, капитан взял обеими руками за плечи совершенно окаменелое тело Юзи, и с силой несколько раз дунул ей в глаза.

— Проснись! Приказываю тебе проснуться! — твердо вымолвил он — и подул еще раз…

Все тело Юзи вздрогнуло, она приоткрыла глаза, и голосом, в котором звучало довольство и наслаждение, прошептала:

— Ах, Ваня, как мне было хорошо, как приятно, я готова еще раз заснуть так.

— Нет, нет, только не теперь, в другой раз, это может быть опасным.

— Ну, прошу тебя, умоляю, — приставала она, но капитан был непреклонен, и отозвавшись необходимостью посетить учеников и лабораторию, вышел из кабинета. Юзя от нечего делать взялась за книгу… Так прошло около получаса, вдруг совершенно машинально она встала со своего места, подошла к столу, и совершенно непроизвольно опустила руку к ящику. Ключ попался ей под руку, она небрежно взяла его, постучала им по столу, и машинально сунула в карман.

Наблюдавший за ней сквозь портьеру капитан расцвел совершенно…

Не было никакого сомнения — красавица была в полном его повиновении!

Со дня ареста Рубцова прошло уже около двух недель, но ни следователь, ни товарищ прокурора не могли не только добиться толку от него, но даже и узнать, куда он девал все свои бумаги. В тот же вечер, когда он был арестован, в его номере, в «Европейской гостинице», с его ключом явился молодой человек, которого несколько раз и прежде, бывало, он присылал брать кое-какие вещи из номера. Пробыв в номере не более десяти минут, вышел с небольшим свертком в руках, оставив ключ у швейцара. Когда же, по горячим следам, сыскная полиция на другое утро сделала обыск и выемку в его квартире, то, кроме перевороченных вверх дном ящиков комода с бельем и платьем, нескольких клочков ничего незначащих бумаг и маленькой кучки золы в камине, ничего не нашла. Все документы и бумаги исчезли, словно их никогда и не бывало. При Паратове же во время его ареста нашлись две фотографические копии метрик, подобные тем, которые были отобраны у Борщова, но только с печатями, очевидно, поддельными. Капитан Цукато, вызванный следователем, а также все еще арестованный Борщов хотя признали в Паратове заказчика фотографических копий, но, несмотря на это, Рубцов не сознавал свою виновность, и говорил, что документы были им случайно найдены на улице в конверте.

Старик Вознесенский и слуга Голубцова, Степан, также признали, после колебаний, в арестанте Перепелкина, так нахально разыгравшего роль адвоката и похитившего документы, но Рубцов смеялся им прямо в лицо, доказывая, что он лично знает капитана Перепелкина и что капитан брюнет, на костылях, и что он его встретил всего несколько дней назад.

Про похищение ребенка Карзановой, Рубцов отозвался полным незнанием, и, разумеется, отказался также от знакомства с Дятлом, которого из Петербурга и след простыл. Дело все затемнялось и затемнялось, как вдруг, блеснул новый свет во тьме… Полиции удалось узнать — труп убитой, найденной на Большом проспекте и в тот же день он был показан как Голубцову, так и Вознесенскому. Как тот, так и другой призвали в ней содержательницу меблированных комнат, а Степан, видевший ее два раза вместе с Дятлом, связал цепь этих доказательств. Не было никакого сомнения, что Василиса вместе с Дятлом украли ребенка… Дятел исчез… а Василису нашли в Петербурге убитой, и одну…

Между бумагами, найденными при Паратове во время его ареста, оказался небольшой клочок бумажки с № 59673. Сначала никто не обратил на это никакого внимания, но когда в дело вмешался Голубцов, и сообщил об этом, по-видимому, незначительном «акте своему знакомому старому сыщику, известному под фамилией «Игумнов», (которого, вероятно, не забыли читатели), тот хлопнул себя по лбу, и обещал дать ответ на другой день…

Как ни умолял, ни упрашивал адвокат, сказать, что он хочет делать, старик был непоколебим, и на другой день, в назначенный час сам заехал к Голубцову… Старик был крайне печален, даже убит горем.

— Опоздали, — произнес он, уже на пороге.

— Бога ради, в чем дело? В чем дело?

— Опоздали!.. — проговорил он, махнув рукой, — тот, кого вы ищете, тот, из-за которого возгорелась вся эта война… больше не существует…

— Что вы хотите сказать, — говорил, еще ничего не понявший, адвокат.

— То, что похищенный у несчастной Карзановой ребенок, был отдан в воспитательный дом, за № 59673, и не дальше как три дня тому назад скончался… — Старик перекрестился…

— Вы… Почем вы знаете… — вскрикнул пораженный в живое место адвокат.

— Там, где вы видите клочок бумажки, я прочел разгадку задачи. — Слушайте: Василиса найдена убитой, 27 ноября. Ее видели накануне с ребенком… я бросился в воспитательный, там навел справки, и действительно, от 26 ноября идут номера подброшенных и сданных на воспитание детей за пятьдесят девять тысяч шестисотыми… Когда я спросил про № 59673, то приемщик мне сказал, что он особенно обратил внимание на ребенка, так как ребенок был слишком велик, и что приняли его только с разрешения дежурного… Я бросился к дежурному, по счастью застал его и он был настолько любезен, что указал мне, как искать его следы дальше… Я искал почти целый день, и результат, следующий… Ребенок под № 59673, около одиннадцати месяцев, как не совсем здоровый был оставлен при больнице, и умер 7 декабря, то есть три дня тому назад…

Впечатление, которое произвели на Голубцова эти слова, трудно описать… Единственная надежда вернуть рассудок несчастной молодой женщины рушилась со смертью её малютки, и он, встревоженный и печальный, отправился к следователю, сообщить ему, хотя лично, результат дела… Участие Рубцова в подделке документов Карзановой было ясно, но дело усложнялось убийством. Василисы и отысканием следов ребенка, хотя и умершего.

Когда Голубцов, пользуясь правом участника в деле и, главное, тем, что очень близко был знаком с судебным следователем, вошел к нему в камеру, следователь в эту минуту допрашивал в пятый раз Рубцова-Паратова, стараясь вырвать у него хотя слово призвания.

Увидев входящего Голубцова, он протянул ему руку, и указал на стул.

— Садитесь, прошу вас, посмотрите, вот тот злодей, который сгубил вашу несчастную Карзанову, я уже не считаю других, и он хотя бы проявил какой-либо признак раскаянья.

— Помилуйте, господин следователь, да в чем же мне раскаиваться, я ничего не знаю, ничего не ведаю, — насмешливо, глядя прямо в глаза следователя, проговорил Рубцов… вы бы еще меня в убийстве обвиняли… — так я и возьму чужую вину на себя!

— Голубцов нагнулся к уху следователя и передал ему сведения о смерти похищенного ребенка…

— Неужели… когда, — быстро спросил тот.

— Седьмого числа…

— Судьба, — прошептал следователь, и быстро встал со своего места…

— Извините, если я вас оставлю на одну минуту здесь… вместе с этим арестантом, я сейчас возвращусь, мне надо сообщить это известие прокурору Головлеву, и я тотчас же к вам.

— Сделайте одолжение…

Следователь ушел.

— Господин Голубцов, — вдруг обратился к адвокату арестант: — услуга за услугу, скажите, кто дал знать в сыскное отделение, что я нахожусь в квартире барона Кармолина, и я сообщу вам не только, кто был виной похищения ребенка Карзановой, но где его искать!..

— Поздно, он умер, — отвечал Голубцов, которого поразил этот неожиданный дерзкий разговор.

— Умер! — чуть не вскрикнул арестант: — вы почем знаете?

— Я делал справку… в воспитательном доме, ребенок под номером 59.673 умер третьего дня…

Арестант выпрямился… внезапная решимость виднелась в его глазах.

— Судьба! — прошептал он тихо, — пропали миллионы!! Пропали!.. Ну, теперь все равно, узнайте, доищитесь, кто донес «сыскному», что я у Кармолина, и я вам открою, кто приказал украсть ребенка.

— Я знаю и без того… тот, кому это выгодно.

— Клюверс — вы правы, но тогда… я дам вам возможность отомстить!..

— Извольте, я согласен, — отвечал после некоторого раздумья Голубцов, совершенно забывая, что входит в сделку с преступником, так велика была его ненависть к Клюверсу. — Мне вчера сказал Кирпичев, который был дежурным, что в сыскное отделение дали знать по телефону из той же квартиры Кармолина…

— Кармолина?! Измена!.. — меняясь в лице, чуть не закричал разбойник. — Но кто же? Кто же?

— Голос был женский, вот все, что я знаю…

— А, вот что!.. Ну, хорошо же… Теперь я знаю, как и кто… ну, мы посмотрим, как шутить со мной… Слушайте, господин Голубцов… все это дело: кражу ребенка, документов, подлоги и убийство, все затеял Клюверс. Но есть возможность отмстить ему вдесятеро. Пусть настоящий ребенок и умер, как вы говорите, — но как узнать детей между собой — через неделю, день в день и ребенок Карзановой будет у вас, и подлинные документы будут вам вручены, а тогда уже дело ваше, ведайтесь с Клюверсом вашими гражданскими судами, а уже я переведаюсь по-своему!! — при последних словах, сказанных с дикой и страшной интонацией, Голубцов почувствовал что-то вроде страха. Человек, стоящий около него, был под арестом, в секретной, а он говорил, словно был на свободе.

— Но как это может статься — вы арестованы, а на поруки вас не отпустят.

— Да есть ли такие стены, которые могут удержать Василия Рубцова?! — проговорил арестант таким самоуверенным тоном, что Голубцов еще раз пристально вгляделся в стоящего перед ним субъекта.

— Избави Бог от встречи с таким медведем ночью, — мелькнуло в его мозгу… он хотел что-то еще спросить у Рубцова, но дверь скрипнула, входил следователь.

— Извините, Бога ради, — обратился он к адвокату, — засиделся у прокурора… там теперь была эта Юзя, Юзефа, ну вот, что была еще в квартире барона Кармолина, в момент ареста вот господина Рубцова, что за прелесть — просто конфетка!..

При этом имени губы у Рубцова дрогнули, он судорожно сжал кулаки.

— По какому же она делу? — спросил Голубцов, — разве и она причастна поэтому же преступлению?

— Совсем нет, там теперь заканчивают Перекатипольевское дело… помните, князь застал свою сестру у Франциски и зарубил ее палашом… Кстати, в деле будет фигурировать и ваш знакомец Клюверс.

— Как? И он тоже! Этот почему?

— Как свидетель в пользу Франциски.

— Не может быть — вот так попался! — заметил адвокат.

— Но только, кажется, что он увильнет от явки в суд, а жаль… интересно бы посмотреть, какую он скорчил бы рожу на суде — а то, что теперь уедет за границу, штраф вот и все…

— Ваше высокоблагородие, — вдруг, словно выпалил арестант, которого, очевидно, поразил разговор о возможности отъезда Клюверса. — Я согласен покаяться: я похитил ребенка Карзановой, я похитил у нее документы, но я был только орудием… это дело господина Клюверса, который подкупил меня, и я ему это скажу в глаза.

Следователь и Голубцов были окончательно поражены этой новой выходкой арестанта, который, взяв лист бумаги, твердым и характерным почерком писал это новое показание.

— Готово! — промолвил Рубцов, окончив чтение и подписав показание. Более подробное показание могу дать завтра, а сегодня прошу позволения сообразить и обдумать все свои прегрешения, — в последних словах звучала скрытая ирония, но ни следователь, ни Голубцов не заметили этого, они слишком были погружены в чтение, написанного арестантом, показания.

— И так, вы уверяете, что главным действующим лицом преступления был миллионер Клюверс? — спросил следователь.

— Написал, и не отрекаюсь от написанного, — с улыбкой заметил Рубцов.

— Но чем вы можете доказать это?!

— Это уж мое дело, ваше высокоблагородие, а вот, вы извольте постараться, чтобы птичка заграницу не упорхнула, а то я возьму свои показания обратно…

— Но вы поймите, Рубцов, — все еще колебался следователь, — что привлечь к следствию, без тяжких улик, такого миллионера-туза, как Клюверс…

— Опаснее, чем меня грешного, — перебил нахально Рубцов. — Эх, вы, новые суды! Одно имя — чуть повыше, побогаче, руки коротки!

— Не забывайтесь, господин Рубцов… вы в суде, а не в трактире, — строго заметил следователь.

— Совершенно верно, — еще нахальнее отрезал Рубцов, — в трактире я старшой!

Через несколько минут Рубцов был отведен обратно в подследственную тюрьму, а Клюверсу послана повестка явиться в качестве свидетеля «по делу о похищении ребенка госпожи Карзановой».

Когда Рубцов после допроса опять был приведен в тюрьму, он принялся за приготовления к побегу, план которого давно уже созрел в его мозгу… Целый день и весь вечер, он сидел, повернувшись спиной к двери своего номера, и, казалось, чинил свой сюртук. Надо сказать, что, не имея еще веских улик против Паратова, который окончательно отрекался от тождественности с Перепелкиным и Рубцовым, прокурорский надзор, пока, не решался принять против него строгие меры, и он до сих пор еще сохранил тот обыкновенный городской костюм, в котором был арестован… Черный двубортный сюртук, прекрасно сшитый, по-прежнему облекал могучие плечи разбойника, и видя его в камере следователя, как-то с трудом верилось, чтобы этот элегантный джентльмен был тем страшным атаманом Рубцовым, именем которого уже несколько лет матери пугали детей в подмосковных губерниях.

Если бы кто-либо мог подсмотреть, что в действительности делал Рубцов в своей камере, то он бы все-таки не понял ничего. Дело в том, что, достав из потайного ящичка, который был устроен между двумя подошвами сапогов, маленькое лезвие тоненького ножа, не больше вершка длиной, несколько иголок и тоненьких шелковинок, Рубцов начал что-то мастерить со своими пуговицами и воротником. Каблук сапога тоже оказался с потайной укладкой: оттуда было вынуто складное пенсне, и бережно спрятано в карман сюртука. Затем началась самая тяжелая и усидчивая работа, которой позавидовал бы любой парикмахер: из клочков, по-видимому, бесформенных волос, пристегнутых, в разных местах, между сукном сюртука и подкладкой, собрать и изготовить пару небольших, словно форменных бакенов, которым, при помощи того же ножа, Рубцов быстро придал желаемую форму. Тоненькая, обвитая светло-розовым шелком проволочка, также искусно спрятанная в воротнике сюртука, была укреплена к фальшивым бакенбардам, и загнута крючками, чтобы держаться за ушами. Рубцов примерил бакены и остался доволен, чтобы надеть их достаточно было одного мгновения… а он прекрасно знал по опыту, что такие бакены, вместе с темным пенсне, окончательно меняют его физиономию…

Заготовив таким образом свой арсенал орудий, которые должны были служить ему при побеге, Рубцов завалился спать, и спал так долго, и так крепко, что смотритель, постучав в дверь, должен был разбудить его, чтобы отправить вновь к судебному следователю.

Как известно, подследственная тюрьма в Петербурге сообщается с окружным судом крытым переводом и потому арестанты, проходя мимо своих номеров в камеры следователей, под конвоем солдат, не идут улицами и поэтому не могут никого встретить, кто бы мог словом или жестом сообщить им что-либо извне.

Но, вместе с тем, в суде существовал еще другой обычай: караульные солдаты, доведя по вызову арестанта до дверей камеры следователя, (каковых по одному коридору помещается более десяти), впускают их в дверь и затем удаляются в конец коридора, и ждут, пока кончится допрос. А когда отпущенный следователем арестант выходит от него, и подходит к концу коридора, где его ждут солдаты, те становятся по обеим сторонам его и ведут обратно в тюрьму.

Это обыкновение было хорошо известно Рубцову, который, тотчас по приезду в Петербург, занялся изучением топографии местности, куда он мог быть каждую минуту заброшен.

Рубцов прекрасно знал, что порой к следователям, кроме преступников, проходят, и частные лица, адвокаты, свидетели и чиновники суда. Первые пропускаются не иначе, как по докладу судебных рассыльных, которые стоят по другую сторону коридора, вторые, не иначе, как по повесткам и вызову, и затем чиновники суда пропускаются, конечно, без доклада, так как предполагается, что рассыльные должны знать всех чиновников в лицо, что при громадном персонале служащих, безусловно, немыслимо. В этом случае единственной отличкой чиновников является вицмундир, или форменный сюртук с металлическими пуговицами, дающий вход всюду.

Судебный следователь, уже знакомый нам по вчерашнему допросу Рубцова, сидел в своей камере в сильнейшем волнении. Он вчера подписал и послал на имя Клюверса повестку, посоветовавшись раньше с прокурором и с товарищем председателя, и ждал ответа от полиции, которой было вменено, в тот же день доставить повестку миллионеру и требовать его явки на завтра утром. В настоящее время следователь ждал появления Рубцова, чтобы новым, более серьезным и подробным допросом вывести те бастионы и траншеи, которыми он думал окружить миллионера Клюверса.

Человек бедный, без протекции, и только своей изумительной проницательностью заслуживший перевода в столицу, исправляющим должность судебного следователя, Григорий Васильевич Чермазов, строил на деле Рубцова Паратова, осложненного участием Клюверса, всю свою будущую карьеру… Не было никакого сомнения, его заметят… он уже получил от прокурора положительное обещание награды и повышения, в случае, если ему удастся распутать это таинственное дело, и потому, со всем жаром чиновника и чутьем сыщика, кинулся искать торную, прямую дорогу в этом лабиринте… Его старания начинали увенчиваться успехом, перед ним лежало показание Паратова-Рубцова, который, не только сознавался в преступлениях, но даже замешивал лицо, на которого прокурорский надзор давно уже точил зубы…

Во многих темных делах, которые смущали мирных обитателей столицы, мелькала, как тень, фигура Клюверса, или чувствовалось его роковое влияние, но в таких неуловимых смутных образах, что привлечь его к следствию не только как обвиняемого, но даже как свидетеля было немыслимо! И теперь этот Клюверс скомпрометирован настолько, и кем же — знаменитым Рубцовым, что даже была возможность послать ему повестку. Какое торжество для следователя.

Дверь в камеру отворилась. Приведенный между двух солдат с ружьями, Рубцов быстро вошел в комнату, и солдаты, грозно стуча сапогами, удалились вглубь коридора и сели на нарочно устроенные дубовые лавки. Они знали, что допрос этого арестанта будет очень долог, и потому потихоньку перебрасывались словами с другими, также ожидающими выхода приведенных ими арестантов, парами солдат…

Рубцов, несколько раз бывший на допросе у Чермазова, успел прекрасно изучить его характер, и потому, не желая раздражать его, начал самое подробное показание относительно своего знакомства с Клюверсом, признался, что он и Перепелкин одно и тоже лицо, но не соглашался признать в себе Рубцова… Весь план похищения ребёнка и документов у Карзановой, по его словам, был придуман Клюверсом, а он взялся за это дело, прельстясь большой суммой, уже выплаченной ему миллионером, и еще большей обещанной. Он сообщил следователю такие подробности относительно интимной жизни Клюверса и обстановки его собственной квартиры, что у следователя не могло даже зародиться сомнение, что — наполовину, если не на 9/10, все эти мнимые подробности были придуманы и сочинены Рубцовым, исключительно для того, чтобы дать веру своему показанию. Писец следователя, на этот раз записывавший показания, помещался спиной к Рубцову у самого окна, и едва мог поспевать записывать за Рубцовым, который фантазировал все более и более… Когда же дошла очередь до вопроса, куда девались бумаги, выкраденные у Карзановой, и ребенок, Рубцов вдруг стал жаловаться на сильнейшую головную боль, на духоту в камере, несколько раз подносил руки к голове, как бы для того, чтобы унять сильнейший мигрень, и затем заявил, что умоляет отпустить его обратно в тюрьму, и что на утро он вспомнит все подробности дела и откроет их без утайки, но что теперь положительно отвечать не может.

Судебный следователь, зная по опыту, что с подобными субъектами, как Рубцов, невозможно обращаться круто, согласился на отсрочку, и даже по усиленной просьбе арестанта дал лист бумаги, и карандаш, чтобы он мог, на досуге точно изложить свое дальнейшее показание… Это было отступление от закона, но арестант сделал так много важных показаний, что следователь, не колеблясь, подал ему просимый листок бумаги.

Этого только и было надо Рубцову… Перегнув бумагу пополам, он спрятал ее за борт сюртука, и опять схватился за голову руками…

— Невыносимая, страшная головная боль, я верно угорел. — Позвольте удалиться… — проговорил он совсем упавшим голосом, стоя почти у дверей, которые находились в амбразуре толстой каменной стены.

— Что же, идите… Завтра я опять вас вызову, надеюсь, будете здоровы, — отвечал ему следователь, не поднимая глаз, с только что переданного ему писцом, подписанного Рубцовым показания: — можете идти!..

Рубцов вошел в амбразуру двери.

— Не знаю, как и благодарить вас, что отпускаете… просто умереть впору, — говорил он, быстро проводя рукой по воротнику и борту. — Вы истинно честный и гуманный человек!.. Если бы все были такие…

Следователь ничего не отвечал на комплимент, он был весь погружен в чтение, а писец, пользуясь минутой свободы, с ловкостью истинного любителя курения, сворачивал одну за другой самодельные, крученые папиросы и укладывал их бережно в портсигар… Ни тому, ни другому невдомек было взглянуть на арестанта, который что-то медлил в амбразуре… Но вот, дверь из камеры отворилась и в коридор вышел мужчина в темном пенсне, с бакенбардами, в форменном сюртуке, с металлическими гербовыми пуговицами и темно-зеленым бархатным воротником и, вдобавок, с бумагой в руках, и быстрыми шагами, без малейшего колебания, как человек идущий по делу, направился к выходу, идущему в самое здание суда, прошел мимо рассыльных, которые, заметя форменный сюртук и бумагу, которую нес в руке этот чиновник, конечно, ни секунды не могли питать подозрения, что этот форменно одетый господин, подследственный арестант, страшный убийца и атаман целой шайки грабителей, Василий Рубцов.

Миновав рассыльных, и выйдя из целой толпы вызванных и явившихся по уголовным делам в это отделение суда, Рубцов этой же походкой, не прибавляя шага, прошел через все залы… Вероятно, возможность побега была им раньше еще до ареста предусмотрена, так как, пройдя в гражданское отделение, он почти тотчас же встретился с субъектом высокого роста, который слегка вздрогнул, узнав его, и тотчас же пошел ему вслед, встретился с ним вторично, и казалось, только слегка толкнул его, в одном из коридоров, на поверку же он успел всунуть в руку Рубцова номерок от платья, и атаман совершенно спокойно, никем не преследуемый, сошел с лестницы, подал швейцару этот номерок, оделся, надел шапку, оказавшуюся при шубе, и подняв воротник, вышел из суда… В ту же минуту к крыльцу подъехала роскошная восьми рессорная карета, запряженная парой орловских рысаков. Рубцов с первого же взгляда узнал упряжку Клюверса.

— Ну-с, многоуважаемый Казимир Яковлевич, — прошептал он тихо, — вы еще в Петербурге, я на свободе, и мы еще посчитаемся!

Через минуту лихой извозчик мчал его на Выборгскую, а через час страшная тревога поднялась в суде… во все полицейские части полетели телеграммы: что важный подследственный арестант бежал из камеры следователя!..

Долго все прокуроры, следователи, сыщики, и караульные ломали голову, как могло случиться переодевание, пока небольшой кусочек черного крепа, которым был, видимо обшить воротник Паратова-Рубцова и дюжина маленьких кусочков той же материи, скрывавших блеск металлических пуговиц, не были найдены при входе в камеру следователя… Но это блестящее открытие, и прекрасно разрешенная гипотеза не повели ни к чему — птичка улетела, страшный Рубцов опять был на свободе.

Домчавшись до одного очень небольшого и невзрачного дома по Симбирской улице; как известно, тянущейся позади артиллерийского училища чуть ли не до городских выгонов, Рубцов соскочил у ворот, и приказав извозчику ждать себя, вошел через калитку на большой, грязный и полузанесенный снегом двор. Ему во что бы то ни стало надо было скрыть свои следы, и он, не зная наверно, где найти в этот час своего верного помощника Капустняка, о котором со дня ареста не имел никаких сведений, на удачу кинулся к одному из главных деятелей шайки, перепродавцу всякого краденного товара, и потому своему благоприятелю — Прову Антоновичу Корейшеву, обитавшему в собственном доме на Выборгской. Он знал, что у него всегда можно встретить кого-либо из подручных шайки, а через него узнать, где теперь искать Капустняка, или по крайней мере, куда он уехал.

Отправляясь на свидание с Клюверсом в квартиру барона Кармолина, Паратов-Рубцов прекрасно сознавал, что он подвергает себя страшной опасности и потому принял свои меры, как-то: надел сюртук с металлическими пуговицами и зеленым бархатным воротником, прикрытым крепом, взял сапоги с заготовкой, сделал распоряжения на случай своего ареста, как и куда скрыть бумаги и документы, находящиеся в «Европейской гостинице», но не зная наверно, будет ли он арестован, не мог даже гадательно определить время побега, и хотя все его подчиненные были твердо убеждены, что батюшку атамана Василия Васильевича Рубцова никакой каменный мешок не удержит, и не знали, когда это может случиться, так как караулы в доме предварительного заключения были строги и Рубцову невозможно было дать о себе знать.

Ехать на квартиру к Капустняку, или в обычный трактир «Царьград» атаман боялся. Мало ли что могло произойти во время его двухнедельного отсутствия… Он не знал даже, не арестован ли еще кто из шайки… словом, боясь попасться снова в руки сыщиков, Рубцов на первое время хотел себя вполне обезопасить, и потому нарочно выбрал такое нейтральное место, как квартира Корейшева, известного ростовщика и закладчика, с которым, притом, был связан самыми крепкими узами — взаимным денежным интересом… От него лучше, чем от кого-либо он мог узнать о положении дел, так как его логовище посещали не одни только воры и грабители, но порой и сыскная полиция, понявшая, что с правильно организованной шайкой, имевшей свои склады, и своих агентов во всех больших центрах, бороться невозможно. И потому, в крайних случаях, как, например, в случае пропажи вещей у великих мира, от которых зависела их карьера, являвшихся униженно выпрашивать, или даже покупать украденные вещи.

Пров Антонович держал себя с этими господами очень надменно и сдержанно, иногда позволяя себе маленькие шуточки на счет их профессии, но никогда не отказывал в помощи, и редко, когда не разыскивал и не продавал «за свою цену» сыщику необходимую ему вещь… Таким образом, он попадал в две цели — сыщики, пользующиеся его благорасположением, скоро и быстро разыскивали похищенное у лиц высокостоящих, и потому шибко шли в гору в служебной иерархии и, в свою очередь, платили ему тем, что сквозь на его деятельность, и никогда еще ни один полицейский протокол не был составлен у него на квартире, и хотя полиция сообща с следователем несколько раз проводила у него обыски, но всегда находился кто-либо из благоприятелей, который вовремя давал ему знать о надвигающейся грозе, и она приходила и проносилась безвредно…

Так и теперь, в виду нескольких смутных указаний, что Пров Антонович сильно скомпрометирован в одном крупном воровстве, совершенном во время ареста Рубцова кем-то из его товарищей, у скупщика-закладчика был сделан внезапный обыск-выемка. Но предуведомленный благоприятелем, Пров успел часть поличного спустить с рук, а часть спрятать так в погребок своей квартиры, что после трехчасового обыска следователь и полиция, не найдя ничего подозрительного, и даже сомнительного, должны были в смущении удалиться. Во все время обыска, Пров был положительно невозмутим, и только порой подзадоривал полицейских, тщательно шаривших по стенам и в полу.

— Ищи! Ищи, голубчик! — авось найдешь… награду дадут!.. — говорил он с ядовитой улыбкой… Шарь! Шарь!.. Апорт иси!..

Следователь и частный пристав несколько раз делали ему замечание о непристойности подобных выходок, но он смеялся им в ответ, как человек вполне уверенный в своей правоте и невинности.

— Помилуйте, ваше высокоблагородие, как не порадоваться, охотничье сердце замирает… Ваши молодцы, словно «легаши» дичь ищут!.. Ай, хорошо! Ай, как хорошо!

Обыск кончился, как и все прежние, ничем, и следователь, и частный пристав с компанией уехали часа за два перед тем, как во двор к нему вошел Рубцов… Уже почти дойдя до дверей, выходящих в темные сенцы со сводами, атаман инстинктивно ощупал карман, находившийся на левой, внутренней поле шубы, там оказался железный кастет, и маленький кожаный портмоне с мелочью. Предусмотрительный Капустняк, по инициативе которого дежурный ежедневно караулил бегство атамана, не забыл положить в заготовленную шубу оружие и деньги на всякий случай.

Удостоверившись, что на случай нежданного нападения, он все-таки не безоружен, Рубцов, смело вступил под своды сенцов, и тихо потянул к себе за кольцо, обитое грубой темно-зеленой клеенкой, дверь, ведущую в комнаты самого закладчика. Дверь тихо растворилась, и клубы теплого пара обдали атамана. Он огляделся. В первой комнате, служившей прихожей и кухней, никого не было, из второй, отделенной от первой только перегородкой, не доходящей до потолка, слышались голоса и какое-то, не то болезненное, не то пьяное всхлипывание.

Тихонько притворив дверь, чтобы не встревожить говоривших, атаман стал вслушиваться… Он тотчас узнал голоса: говорил Пров Антонович, а всхлипывал и как-то слезно причитал Дятел, тот самый Дятел, который словно в воду канул после похищения ребенка Карзановой… Он был пьян и, видимо, крайне опечален.

— Да ты верно ли знаешь, дурья твоя голова, — убеждал его Пров, — что Василису прикончили… Быть этого не может!.. С какой стати… за что?

— Убили… зарезали! — хныкал Дятел… ошибиться нельзя… ее, самую ее… Я и у капитанши справлялся… ее… убили!..

— А почем капитанша знает… мелет по-пустому?..

— Не может она молоть мне… я против нее слово знаю… такое слово знаю… да и Гришка Шило врать не станет…

— Гришка Шило? — этот что еще врал…

— Он не врал… — жаль, говорит, было убивать Василису, да как атамана ослушаться… Капут тогда — вот оно что?! Убили! Убили! — снова ударив кулаком по столу, так, что стакан и бутылки зазвенели, чуть не закричал Дятел…

— Атаман приказал?! Не может этого быть? — определенно заметил Пров, — вранье одно, зачем ему было своих верных слуг убивать… ну, ты скажи, за что?!

— Была за нами вина, это правда… что правда, то правда… хотели утаить, да убивать-то за что же!.. Нет, уж этого я ему не прощу… не прощу!.. Как вернулся я из Ладоги, да узнал, что Василисы нет… я к нему… чуть сам было не попался, арестован… Я к товарищу Федьке Капустняку, а он посмеивается… спроси, говорит, у атамана, где твоя Василиса… я к тому, я к другому… Ни слуха, ни духа… один только Гришка Шило под пьяную руку выболтал, и запил с того дня… эх, как запил!.. То есть, попадись теперь мне этот треклятый атаман… Мокро бы осталось… За что… ну за что, скажи на милость, убили Василису?!

— Да, ведь, ты же сам сказал — была вина!.. — возразил Пров… — ведь была же…

— Ну что же, что была вина… она и теперь есть… И никому-то той тайны не выведать… не проведать… понапрасну убили…

— Ну да я, не я буду, если я ему проклятому не вымещу… кажись, сам готов бы в Сибирь идти, только уж и его голубчика на каторгу!.. Да что мы на него, словно на идола какого молимся, что мы ему в зубы то смотрим, да куражиться над собой даем?! Мы и сами не хуже его, вот что… Атаман! Атаман! — передразнил Дятел, — чем мы сами не атаманы… захочу я, так я такую себе компанию соберу… теплые ребята!.. На подбор! Благо теперь Васька-то в остроге… меня они атаманом выбирают! Я им покажу, кто я такой, сам Петр Дятел по прозванью! Вот я каков!! — опять тяжеловесный удар кулака потряс стол и даже пол комнаты…

— Ну, что ты врешь, ну, кто за тобой пойдет! Какой ты атаман! — поддразнивал Дятла Пров…

— Ну, уж это наше дело!.. Захочу, все пойдут! — наливая себе еще стакан водки, хвастал Дятел.

— Так, разве лядящий какой, из карманников…

— За мной все пойдут… все пойдут… — настаивал пьяный разбойник…

— Что же у тебя сила богатырская али казна золотая? — нарочно желая выведать больше сведений от окончательно пьяневшего Дятла, дразнил его закладчик.

— Чем удивил… Казна золотая!.. Да захочу я… свистну только, милльон получу!..

— Милльон! — много меньше! — шутил Пров, — ты милльона то и не сосчитаешь!.. Эх ты, чудо богатырь!..

— Кто, я!.. Как ты смеешь так со мной говорить, или забыл кто я? — вдруг, ни с того ни с сего закричал на закладчика разбойник, в котором вино окончательно затуманило рассудок… Я тебе покажу, кто я! — грузно подымаясь с места, произнес он. — Денег! Подавай денег! — стуча бутылкой по столу, кричал Дятел. — Мы теперь одни, брат… и я тебе атаман!.. Денег!

Хозяин, видя, что дело худо, и что беспокойный гость может пустить в ход широкий нож, черенок которого он приметил за его голенищем, также быстро встал и направился к двери, ведущей в прихожую, где сбросив шубу и закрыв на крюк входную дверь, Рубцов стоял, вплотную прижавшись к перегородке, у самой двери, и, конечно, не проронил ни одного слова из разговора двух негодяев. При замечании Дятла, что Василиса убита напрасно, и что у него есть средство, если пожелает, получить хоть миллион, атаман насторожился… Это хвастовство, в связи с тем, что Дятел только что вернулся из Ладоги, навело его на мысль, что ребенок, которого Василиса передала Капустняку, не тот, которого они выкрали у Карзановой. Эта мысль и раньше приходила ему в голову, но теперь возродилась с новой силой, и он все ждал, не скажет ли еще что под пьяную руку Дятел, чтобы совсем убедиться в подлоге. Но разговор внезапно принял совсем другой оборот, и атаман, прекрасно зная характер своего бывшего помощника, понял, что теперь у Дятла наступает кризис пьяного бешенства и потому приготовился на всякий случай…

— Куда ты! Постой, я покажу тебе кто я! — хрипел Дятел, вылезая из-за стола и направляясь к хозяину. — Куда ты!.. Денег давай!..

Но хозяин не слушал далее, и быстро отворил дверь в прихожую. Крик ужаса вырвался у него из груди, когда он увидал прижавшегося к стене человека в судейском вицмундире, в котором с первого взгляда не узнал Рубцова. Эта моментальная задержка чуть не стоила ему жизни… Дятел уже настиг его и готов был ударить в спину широким ножом, который успел выхватить из-за голенища… Пров сделал отчаянное движение в сторону, но споткнулся об лавку и упал на пол. Он уже погиб, страшный нож разбойника был всего в двух вершках от его груди, вдруг послышался резкий удар, словно о твердую доску… Это атаман быстрым ударом кастета, направленным в голову, поразил разъяренного разбойника… Нож выпал из его руки, и он, словно подкошенный, без стона рухнул на кирпичный пол прихожей…

Узнав Рубцова, так вовремя явившегося на помощь, но еще не понимая, как и когда он успел освободиться из тюрьмы, Пров Антонович, не расспрашивая и не колеблясь, бросился в ноги атаману, и со слезами благодарил его за спасение…

— Добро, добро!.. Будет! Успеешь отблагодарить, а теперь надо пока тушу убрать, — ткнув ногой безжизненное тело Дятла, произнес он, — у тебя ведь и «рыбаки» [Сыщики. — Прим. автора] бывают, надо спрятать!

— Куда же лучше, как в погребицу, — проговорил, уже совсем оправившись от страха, закладчик, — там только сегодня обыск был, в другой раз шарить не будут.

— В погребицу, так в погребицу, — проговорил атаман, — неужто убит? Кажись бил не с размаха, — добавил он, осматривая лоб Дятла…

— Убит, как есть убит!.. Туда и дорога! Чуть не зарезал, — ворчал закладчик, открывая подтемную дверь в погребицу… — Валите его сюда, батюшка, Василий Васильевич.

Рубцов приподнял тело своего бывшего помощника и легко донес его до отверстия, открывшегося в полу, и, сбросил его в подвал… Послышался глухой стук падения тела, тотчас заглушенный долгим тяжелым стоном…

— Жив! Жив! — проговорил ростовщик, — надо прикончить…

— Оставь… сначала допросить надобно, — резко отвечал атаман, — видишь, я был прав — в ударе не ошибусь — рука меру знает!.. Давай, Пров Антонович, фонарь, да спусти люк… я с ним там в погребице побеседую!..

В небольшой погребице, куда спустился с фонарем и верёвкой Рубцов, было темно и холодно. Что-то вроде нар тянулось вдоль стен, сложенных наполовину из кирпича, наполовину из камня. Кое-где нары были завалены полусгнившей соломой, и как казалось, недавно еще служили ложем человеку, хотя недостаток света и воздуха делал это жилище совершенно необитаемым. Следы недавней полицейской выемки-обыска еще не были изглажены: местами в стенах были выбиты дыры, местами подняты были плиты, которыми был вымощен весь пол погребицы.

Судя по некоторым признакам, как-то — ряду хорошо тесанного цокольного камня, окаймлявшему всю погребицу и хорошему плитняку, употребленному на вымостку пола, можно было заключить, что подвал этот принадлежал когда-то, или вернее, составлял часть какого-либо богатого строения.

И действительно, между старожилами ходили рассказы, что на этом месте, когда-то давно, были большие хоромы, но, что после пожара, на котором погиб и сам владелец, они были разрушены почти до основания, и место это долго стояло пустырем, пока теперешний владелец, Пров Антонович Корейшев, не купил это место с аукциона, и не возвел из обломков старых хором свой некрасивый и мрачный домишко.

Но никто не знал, кроме самого хозяина, что рядом с погребицей, куда спустился Рубцов, был еще целый ряд погребов, куда, при помощи потайного хода, из первого подвала, старый ростовщик прятал от глаз полиции и воров — своих постоянных клиентов, ценные и подозрительные вещи. Сам благоприятель Прова — Рубцов не знал точно места нахождения этих скрытых кладовых, и только подозревал их существование.

Спустившись в погребицу, и несколько привыкнув к бледному свету, едва разливаемому чахлым фонарем, Рубцов быстро принялся за работу.

Прикоснувшись к телу Дятла, он с удовольствием заметил, что неверный помощник жив, но только оглушен ударом, громадный синяк от которого с багровыми подтеками, покрывал весь лоб, и безобразил, и без того, крайне некрасивое лицо разбойника.

Связав крепко и быстро руки и ноги своего помощника захваченной веревкой, Рубцов перенес его как перышко на нары и положил навзничь.

— Ну, брат, Дятел, как мне тебя не жалко, а уж язычок тебе развязать придется… Ну, говори-ка, кто с тобой заодно, от меня отходить хочет… И тебя атаманом выбирает!..

Открыв глаза, но как будто ничего не видя и не понимая, смотрел Дятел на атамана и не произнес ни слова. Рубцов повторил вопрос, ответа не последовало. Тогда разбойник резко ударил по рукам Дятла концом оставшейся у него в руках веревки, и несчастный вздрогнул и глухо застонал.

— Не притворяйся, брат, коли чувствуешь да мычишь, — отвечать можешь… Ну, развязывай язык, а то сам мигом развяжу… Ну, говори, кто твои сообщники… Первый Гришка Шило… про этого слышал, кто еще?..

Дятел хотел было что-то сказать, но вдруг стиснул зубы и не произнес ни слова, новый удар со стороны атамана вырвал у него опять только болезненный стон.

— А, видно «чертовой веревочки» [2 августа 1887 года в США была запатентована колючая проволока, которую прозвали «чертовой веревкой»] захотел?.. — со злорадством произнес атаман… что же, можно!.. Почему дружка не порадовать… Эй! милый человек, — заговорил он, поднимая спиной подъемную дверь-люк из погребицы, — подай-ка, друг бесценный, Пров Антонович, шнурочка…

Пров не заставил себя долго просить, и тотчас подал требуемое. Люк закрылся.

— Ну, брат, вот и «чертова веревочка» готова… лучше так признавайся, — с усмешкой проговорил Рубцов, показывая стонавшему Дятлу новое орудие пытки. — Это был кусок, около пол-аршина [Примерно 35 см] длиной, толстого обыкновенного шнурка-трута, употребляемого для закуривания папирос на воздухе. Но, при виде этого, казалось бы, безвредного предмета, губы Дятла вздрогнули, ноги пытались, конвульсивным движением разорвать путы, казалось, все существо его было охвачено безотчетным, инстинктивным страхом.

— А! Заплясал карасик, увидав сковородку! — балагурил атаман. — Ну, так и быть, кайся, отпущу душу на покаяние! Говори, кто с тобой?

— Гришка Шило… — скорее прохрипел, чем произнес несчастный, сделав над собой нечеловеческое усилие, от которого, казалось, глаза его готовы были выскочить — из орбит…

— Кто ещё… кто еще?! — настаивал атаман…

— Он один… он один, да я… помилуй, смилосердись… пьяный зря болтал!..

— Хорошо, я тебе смилосержусь!.. Только ты других назови… Ну, кто еще!..

— Никого… мы одни, и то пьяные… прости, помилуй… ну кто пойдет против тебя!..

— Пой, пой, лазаря-то!.. — заметил атаман… — знаю я тебя… давно замечаю… Ребенка кто увез!.. А?!

— Василиса… видит Бог, Василиса… она подбила!.. Она подбила!.. Я бы не смел…

— А ты что в Ладоге делал?.. — резко перебил атаман, который вспомнил, что Дятел под пьяную руку объяснил Прову, что только что вернулся из Ладоги.

— К сестре ездил!.. Василий Васильевич… батюшка, руки ослобони, смерть!..

— Ишь, чего захотел… Нет, брат, ты сначала все до последнего слова выложи, а потом и ослобоню! — Какая-то страшная, дикая, хотя и мало уловимая интонация зазвучала в этом слове: — «ослобоню»…

— Один ездил к сестре-то? Или с Василисой? — мягко спросил Рубцов, нагибаясь к пленнику.

— Один… один… испить… мучает жажда… испить.

— Хорошо, а как же Василиса говорила, что ребенок-то с тобой, в Ладоге…

— Василиса говорила?.. Не могло того быть!.. Лгала она!.. — быстро заговорил Дятел… — один я ездил, один!..

— Вот и врешь!.. Василисе понадобилось полтора дня, чтобы доставить ребенка… если бы он был при ней, она бы его в тот же день отдала и получила деньги, а то почти полтора дня водила… Значит, здесь его не было, он был у тебя… Ну, говори… был у тебя в Ладоге ребенок-то? Был? А?

— Ну, что же… был… Василиса увезла…

— Постой, постой… одну минуту… вдруг заговорил атаман, что-то сообразив, — значит, ты с ребенком был в Ладоге, когда ко мне ездила Василиса… она потом за ним приезжала…

— Да, да, потом приезжала, — заговорил, видимо обрадованный возможностью вывернуться, Дятел, — возил я ребенка, а она за ним приезжала и увезла…

— Не врешь?.. — атаман пристально взглянул в глаза Дятла.

— Чего мне врать, в твоей власти… и ребенок у тебя! Чего мне врать!..

— От меня ушла Василиса в первом часу, а ребёнка доставила в седьмом на другой день… вот ты и рассуди, как могла она обернуть меньше двух суток…

— Пароходом… батюшка… приезжала.

Резкий удар веревкой по рукам заставил вскрикнуть Дятла.

— Врешь! Негодяй, — тихо, но грозно произнес атаман, — пароходы на другой день уже не ходили!.. Она не могла успеть добыть от тебя ребенка из Ладоги и подменила его другим… Ну, признавайся, подменила?

— Сейчас умереть!.. Сейчас провалиться! — клялся всеми ему известными клятвами Дятел… без обману, без подмену!..

— А вот мы это сейчас увидим, — произнес атаман, накидывая еще петлю на связанные руки Дятла, и завязывая свободный конец веревки за большой костыль, вбитый в потолке. — Вот мы увидим… — Ну, Дятел… твой час пришел, хотел ты меня объехать, да не удалось, не тебе, рыжему уроду, перехитрить Василия Рубцова! Ну, говори охотой, а то силой слова вытащу из глотки, где ребенок, что ты выкрал у Карзановой?

— Василиса тебе сдала… больше ничего не знаю.

— Не знаешь, — в последний раз спрашиваю, где ребенок? — ответа не было.

Рубцов стиснул зубы, выражение бессердечной злобы исказило все лицо его, и он сильно подтянул к потолку веревку, к которой были привязаны руки несчастного. Туловище Дятла, таким образом, оказалось приподнятым на руках. Набросив такую же петлю и на ноги пленника, Рубцов притянул эту веревку на тот же крюк, и несмотря на страшные усилия несчастного вырваться, несколько раз обхватил, сложенного таким образом вдвое Дятла, веревкой. Спина его едва касалась нар, а все тело висело на скрученных руках и ногах…

— Будешь говорить?! — громко спросил Рубцов.

— Нет! Хоть убей, больше слова не вымолвлю, — решительно произнес Дятел, вероятно, сознавая, что говори — не говори, все равно не избежать своей участи…

— Ой! Заговоришь, заговоришь у меня! — опять с насмешкой произнес, Рубцов — и насильно разжав кулак Дятла, втиснул в него принесенный фитиль, обвил его кругом большого пальца несколько раз и вновь обхватил кулак несколькими петлями бечёвки…

— Ой, заговоришь!.. — Но вместо ответа Дятел старался, вытянув шею, схватить руку своего мучителя зубами, единственным оружием, которое у него оставалось. Атаман словно и не заметил этого, и очень спокойно зажег на свече фонаря конец фитиля и сильно вздул его. Легкий голубоватый дымок поднялся тоненькой струйкой к потолку, и огненная точка с каждой секундой стала приближаться все ближе и ближе к беспомощному телу Дятла… Атаман, в ожидании действия, придуманного им инструмента пытки, сел насупротив, на валявшийся ящик, и стал всматриваться в искаженные страхом черты пленного.

Вдруг резкий крик боли, вырывшийся из груди Дятла, дал знать, что огонь коснулся тела, и жжет кожу. Смрад горящего мяса тотчас распространился в воздухе, все тело Дятла дрожало и прыгало, словно в судорогах. Глаза дико вращались, он, видимо, не ожидал таких страданий.

— Будешь говорить? — послышался опять голос атамана.

— Буду! Буду! Ослобони… Христа ради…

— Ну, говори… где ребенок… где ребенок?..

— У меня.

— Где у тебя?

— В Ладоге.

— У кого теперь?

— Ослобони, Христа ради, ослобони, умираю, — хрипел Дятел.

— У кого в Ладоге ребёнок?

— У сестры… ай! У сестры…

— Где она живет?

— На задней улице… ай! Умираю!

— В чьем доме?

— В доме Василия…

В это время стук отворяемой наверху двери и крупный разговор донесся и до погребицы. Атаман вздрогнул и бросился к люку… Дятел, в ту же минуту сообразивши, что это может быть кто-либо посторонний, крикнул во все горло.

— Караул! Спасите! Режут!..

Но это были его последние слова, Рубцов бросился к нему, и одним ударом кастета, направленным в висок, заставил его замолчать навеки.

Наверху шум и крупный разговор все усиливались…

Вторично бросившись к люку, Рубцов стал теперь ясно различать голоса. Слова «полиция», и «участок» долетали до его встревоженного слуха. Положение его было крайне печальное. Запертый в погребице, без выхода, без оружия, он, как говорится, был в мышеловке… Хотя и приученный долгим опытом ко всяким превратностям своей бурной и преступной жизни, Рубцов никогда не находился в таком отчаянно беспомощном состоянии… к довершению ужаса его положения, бросаясь вторично к люку, он залил фонарь, и свеча погасла, только непогашенный трут все еще тлелся, в полусожженной руке навеки замолчавшего Дятла, и наполнял, и без того спертую атмосферу погребицы, смрадом горящего тела…

Положение становилось в высшей степени критическим, и атаман чувствовал, как сердце его замирает от почти незнакомого ему чувства страха. Вдруг, лицо его преобразилось, он ожил и вздохнул полной грудью. Он успел понять разговор над собой: Пров Антонович Корейшев спорил и ругался с извозчиком, привезшим Рубцова, и отказывался платить ему деньги, а тот отвечал ему отборнейшей бранью, и обещал привести городового составить протокол.

С каким восторгом выскочил бы Рубцов из своей душной тюрьмы, и с каким бы наслаждением исколотил бы скаредного закладчика-скрягу, губившего его, из-за какого-то целкового… но он не мог этого сделать, боясь скомпрометироваться, вылезая, в своем судейском костюме, из-под полу, и вынужден был выслушивать иеремиады Прова и озлобленную брань извозчика…

Наконец, крик и гам утихли. Пров, вероятно, поняв, что дальше длить скандала нельзя, выдал какую-то монету извозчику, и тот вышел, сильно хлопнув дверью, и, ругаясь, пошел по двору. Поднять спиной люк, выскочить из погребицы, и еще быстрее дать две звонких пощечины ошалевшему Прову, было для Рубцова делом одного мгновения…

— Злодей! — закричал он на скрягу. — Что ты наделал, за что ты меня губишь!..

— Да он, мерзавец, рубль целковый просил…

— Три отдай, дьявол!.. Я там чуть было не задохся…

— Да ты как смеешь драться… — вдруг обиделся ростовщик, только теперь пришедший в себя. — Что я мальчик твой, что ли… Вон отсюда сейчас!..

— Прощенья просим, оставайся ты со своим Дятлом сам друг, а я найду себе место и почище твоей погребицы… — с этими словами атаман стал надевать шубу.

Тут только вспомнил старый ростовщик, что у него в подвале находится Дятел, живой или мертвый, он наверно не знал, но во всяком случае он чувствовал свое бессилие, оставаясь с ним один на один в квартире…

— Батюшка, Василий Васильевич… не покидай, с ним один на один… страшно… — бормотал, переменяя тон, и схватывая за рукав Рубцова, ростовщик… — что я буду делать?!..

— А мне наплевать! — отрезал Рубцов и пошел к двери. — Только, вот что, старина, я там фитиль не задул так пожара бы не вышло!

С этими словами, несмотря на все мольбы Прова, он вышел во двор и на улицу.

Оставшись один, Пров несколько секунд был словно в оцепенении. Последние слова атамана поразили его…

— Пожар… а если пожар… что тогда? Там в погребице все его добро, собранное целыми десятками лет обманов, грабительств, преступлений. Надо спасти его, спасти во что бы то ни стало…

Припав пытливым ухом к люку Пров начал прислушиваться… — ни шелеста, ни звука, ни стона…

А Дятел? — он сам слышал его стон в минуту падения в погреб. — Неужели атаман прикончил его? — при этой мысли опять ледяная дрожь пробежала по жилам негодяя, и он со страхом отшатнулся от люка. — Но, если там огонь, пожар… фитиль не погашен… солома… Пожар, пожар, непременно, пожар, — мелькало в его встревоженном уме, и он пересилил себя и поднял немного люк. Клуб смрадного дыма, вырвавшийся оттуда, заставил его быстро отшатнуться и захлопнуть дверь.

— Что теперь делать, на что решиться? — он бегал в бешенстве по своей каморке и не мог ничего придумать. — Звать соседей заливать пожар, — невозможно, в погребице Дятел… — броситься туда самому, и стараться залить огонь домашними средствами не хватает отваги. — Наконец, жажда денег, боязнь потерять все скопленное и награбленное, превозмогла, и вооружившись двумя ведрами с водой, Пров, заперши предварительно входную дверь на болт, осторожно стал спускаться в погребицу, задыхаясь от удушающего дыма.

И как раз было время. Огонь с тлевшей одежды Дятла перешел уже на солому, и при первом доступе струйки воздуха, она вспыхнула ярким красным пламенем. Пров бросился к этому месту с ведром и отступил в ужасе, увидав окровавленную, полусожженную фигуру Дятла, еще висевшую на веревках. Крик ужаса вырвался у него из груди, и он бросился обратно к люку… Но жадность взяла верх над страхом. Закладчик вновь кинулся к месту пожарища и плеснул на пылавшую солому ведром воды, огонь мгновенно погас и только густой удушливый пар наполнил весь погреб и застлал все предметы белесоватыми туманом.

— Эй ты! Отворяй! Старая карга! — слышался голос извне, сопровождаемый громким стуком в наружную дверь, — и старик, перепуганный всем происшедшим, окончательно растерялся.

Он быстро взобрался по лестнице в прихожую, и тихо опустил люк… Крики и брань не умолкали… Надо было во что бы то ни стало скрыть следы пожара и убийства… а между тем, вся комната была полна удушливого дыма… К величайшему ужасу закладчика, он узнал голос кричавшего, это был местный околоточный…

— Ишь ты, заспался, старый чёрт, не слышишь, — начальство стучит!..

— Слышу, слышу, сейчас, — отвечал через дверь Пров, поняв, что с полицией шутить нельзя, — только вот, беда приключилась, щепа от печи загорелась… Сейчас отворю… Говоря это, он бросил кучку щепы, приготовленной для самовара, на кирпичный пол, полил слегка керосином из лампы и зажег… Клубы черного дыма еще больше наполнили комнату, и он, залив огонь водой, поспешил отворить полицейскому…

— Что у тебя… никак пожар… в участок дать знать надо, — закричал полицейский чин, отступая перед клубом дыма, пахнувшим ему прямо в лицо…

— Уже кончено, кончено, сам погасил… — оправдывался Пров, — щепа загорелась.

— То-то щепа, а за вас потом отвечай! — глубокомысленно заметил околоточный… — Осторожности никакой нет!.. Да, вот что, у тебя сегодня поручик утром на обыске перчатки забыл… перчатки новые, разыскать!

Пров прекрасно знал, что значит эта пропажа перчаток, и не возражая достал бумажник, и вынув оттуда ассигнацию, среднего достоинства, подал полицейскому.

— Это что? — нахально смерив его взглядом, спросил тот.

— Перчатки господина поручика, — отвечал униженно ростовщик.

— Вечно вас учить надо, деликатности в вас никакой нет… заверни…

— Сейчас… сейчас… Сысой Кондратьевич, — залебезил ростовщик, — и достав из шкафика конверт, вложил в него кредитную бумажку…

— Готово, — проговорил он, подавая конверт полицейскому.

— Почтовые марки и весовые! — проговорил тот, — опуская конверт в карман.

— По какому тарифу, Сысой Кондратьевич?

— По удвоенному, — ответил полицейский с гордым видом, — а за пожарное попущение особо.

— С великим удовольствием, извольте получить, — униженно выговорил закладчик, не зная, как спровадить от себя поскорее назойливого свидетеля; синенькая депозитка зашевелилась в руке околоточного. Он даже не взглянул на нее, но, вероятно, привычным осязанием определив её ценность, ласково улыбнулся.

— Ну, прощай!.. Вперед с огнем осторожно… Четвертной не отделаешься, как пожарный сигнал подам… То-то! — с этими словами он вышел, не оборачиваясь, и не видал, конечно, угрожающего жеста кулаком, который сделал ему за спиной ростовщик.

Беда миновала… Теперь приходилось подумать о том, как и куда скрыть тело убитого Дятла, оставить его здесь в погребице невозможно, зарыть его поглубже в подвале, у самого силы не хватит, а пригласить кого-либо копать яму, значит открыться кому-либо… Поневоле приходилось обратиться к помощи Рубцова, или кого-либо из их шайки, и закладчик со страхом и надеждой стал ждать вечера, надеясь, что кто-либо из них завернет в его логово… Он знал, что Рубцов на него сердиться долго не может, так как интересы их были крепко связаны… Но наступил вечер, наступила и прошла ночь — никто не приходил!.. Надо было на что-либо решиться… Оставить дольше мертвое тело в погребице было немыслимо. Прождав еще напрасно целый день, вечером, затворив свою лачужку, снаружи, огромным замком на болте, Корейшев отправился отыскивать атамана.

Зная прекрасно центры, где сходились всегда члены этой разбойничьей шайки, он прежде всего направился в трактир «Царьград». Там, действительно, ему удалось встретить двух из второстепенных членов разбойничьей ассоциации. На вопрос, не видали ли они атамана, и где он, один из них вытаращил на него удивленные глаза.

— Атамана? — переспросил он… — Иль не слыхал, вот уже две недели, как в подследственной. Поздно же до тебя вести доходят!.. — Другой ответил, что хотя они ждут со дня на день побега атамана, и что все меры с их стороны приняты, но что он еще в доме предварительного заключения. Что о побеге уже говорили вчера, но что это вздор… как им не знать.

Пров, как человек сметливый и ловкий, сообразил, что атаман, по каким-либо причинам не хотел еще показываться своим подчиненным.

Но куда же девался Рубцов?

В известном уже читателям кабинете присяжного поверенного Голубцова, часу в шестом вечера, при бледном свете большой столовой лампы, под бумажным абажуром, сидели двое.

Один был высокий седой старик, с лицом, изможденным душевными страданиями, и страшно исхудалый, очевидно, от недавней болезни, другой был хозяин квартиры, присяжный поверенный Голубцов.

Со дня встречи с Рубцовым-Паратовым в камере следователя, он был сам не свой. Необдуманно высказанное им разбойнику сведение, о том, кто способствовал его аресту, теперь мучило и крайне волновало его. Он уже знал, что Рубцов-Паратов бежал, а угроза такого человека могла считаться действительным несчастием и Голубцов не мог себе простить этой минутной слабости.

Старик, в котором читатели, вероятно, узнали отца несчастной сумасшедшей Карзановой, бывший причетник Вознесенский, весь, казалось, был погружен в свое горе и не поднимал головы по целым часам. Пропажа внука, на которого он больше всего рассчитывал, затем сумасшествие нежно любимой дочери удручающе повлияли на старика, и он, едва оправившись от тяжелой болезни, теперь целыми днями безмолвно просиживал у окна, словно желая, смотреться в шныряющую и куда-то стремящуюся толпу этого громадного, страшного города, куда, помимо занесла его минутная жажда богатства. Вечером, когда на улицах становилось так темно, что из окон рассмотреть что-либо бывало невозможно, он пересаживался к столу, надевал очки, и погружался в чтение… Что он читал, чем интересовался, было для всех, и даже для Голубцова, крайне непонятной загадкой… Старик вот уже в сотый раз перечитывал все ту же старую, словно распухнувшую от долгого употребления книгу, в старом кожаном переплете, на заглавном листке которой, красным и черным шрифтом было выведено «Требник». Давно уже старик не участвовал в церковных службах, но привычка брала свое, и он, ежедневно, с примерным постоянством, перечитывал «чин церковной службы».

Когда за несколько дней до описываемого вечера, Голубцов, вернувшись из суда, сообщил ему о поимке Рубцова и о свидании с ним, старик выразил живейшее удовольствие, хотел на другой же день ехать к следователю, умолять допустить свидание и очную ставку с разбойником.

Но на утро пришло известие, что Рубцов снова бежал, старик как-то сразу переконфузился и словно осел.

— Суды! Суды!!. — махнув беспомощно рукой, проговорил он, и снова принялся за «Требник».

Голубцов боялся растравить и без того не закрывшиеся еще раны старика, и потому не сообщил ему о смерти внука, хотя сам не сомневался в этом факте, считая, что в таком серьезном деле на справку старого Игумнова можно положиться. Впрочем, в словах Рубцова, сказанных ему взамен сообщения, еще подавалась надежда, но как можно рассчитывать на слово человека, уже две недели оторванного от всего остального мира, и сидевшего в одиночном заключении… Рубцов обещал дать ему подробные сведения о ребенке и документах… Рубцов арестант… Голубцов, конечно, учел это бравадой разбойника, но оказалось, что в настоящее время часть своих слов Рубцов уже выполнил, он был на свободе и потому мог найти и следы ребенка и подлинные документы. Соображая все это, Голубцов совершенно путался… Конечно, вдова младшего Карзанова, уезжая заграницу обратно, поручила ему все её дела по получению наследства после мужа, и уполномочила не стесняться суммой, необходимой на окончательное поражение Клюверса, но Голубцов знал, и теперь по опыту видел, что есть положения, в которых и миллионы ничего не могут сделать. Пользуясь этим разрешением Лидии Михайловны Карзановой, тратить сколько угодно денег на поддержание, и родственницы, и её процесса, он не затруднился поместить несчастную душевнобольную в самую лучшую частную лечебницу и поручить особым попечениям, хотя самого дорогого, но зато сведущего психиатра. Вести о ней были неутешительные. Целый конклав первых светил медицинского мира решил, что хотя нельзя назвать и её состояние совершенно неизлечимым, но только одно возвращение похищенного ребенка может возвратить ей сознание.

Сколько раз доктора делали опыты, принося в её комнату других детей, но всегда повторялся один и тот же симптом: после взрыва бешенной радости от свидания с ребенком, в котором, в первую минуту, она предполагала сына, следовал второй период напряженного и всестороннего исследования ребенка. Не находя, ей одной известных, признаков на теле ребенка, которые несомненно должны были быть у её Васи, она вдруг становилась мрачна, и как-то сосредоточена.

— Подменили!.. Украли!.. Подменили! — вскрикивала она с ожесточением бросалась на окружающих, считая их, вероятно, сообщниками похищения, но никогда не стараясь нанести вреда ребенку, и затем начинался последний, самый страшный период, — период бешенства…

Судя по первым двум периодам, врачи не отчаивались в возможности излечения, но ставили непременным условием возвращение похищенного ребенка. Один Голубцов знал, что это невозможно. Ребенка по его известиям уже не существовало, но он, все-таки, не унывал, и поддерживал энергию в старом Вознесенском, которого полюбил как родного.

На другой день утром, они собирались ехать проведать несчастную сумасшедшую, и теперь, после молчаливого обеда, разбрелись по своим углам. Голубцов сидел за письменным столом, и писал, а поодаль, весь углубившийся в чтение своего «Требника», сидел Вознесенский… Часы монотонно стучали, да в камине трещал, перебегая с полена на полено, красный огонек.

Из передней чуть донесся слабый звонок, но ни Голубцов, ни Вознесенский не обратили на него никакого внимания, как вдруг дверь отворилась и на пороге показалась бледная встревоженная фигура Степана.

— Илья Васильевич, — начал он дрожащим и прерывающимся голосом.

— Что нужно?.. Кто там? — не поднимая глаз от бумаги, произнес Голубцов.

— Там пришел…

— Кто? — просто спросил адвокат, не замечая волнения слуги и продолжая писать.

— Он сам пришел!.. — таинственно выговорил тот…

Голубцов рассердился.

— Что ты говорить? Кто пришел? Говори толком, кто там?..

— Извольте сами посмотреть… Боюсь признать!..

— Что за вздор!.. Что ты путаешь?!.. Да говори, кто?!

— Он самый!.. Он… Перепелкин!..

При этих словах Голубцов вскочил со стула, изумление и испуг отразились на его лице… он потерялся…

— Что за вздор!.. Что за доклады, — послышался за дверью резкий повелительный голос. — Я сам здесь своей персоной!..

На дороге кабинета стоял Рубцов, в шапке и дорожном платье.

Голубцов инстинктивно схватился за ручку револьвера, лежащего на столе.

— Брось! Оставь… не врагом пришел, союзником! Встречай нежданного гостя! — проговорил самоуверенно атаман, и опустился в кресло.

Неожиданное появление виновника всех несчастий, поразивших Карзанову до глубины души, взволновало старого Вознесенского. Если бы молодость да сила, он бы своими руками задушил злодея, который с таким цинизмом осмелился явиться снова перед, ним. Но Рубцов сидел на кресле с таким самоуверенным и гордым видом, что старик так и замер на своем месте.

— Как вы могли? Как вы смели? — недоумевая, спросил Голубцов.

— Значит мог, если тут, а смелости не занимать стать, — улыбнулся в ответ атаман. — Только полно балясы точить, я по делу… Ребенок, которого выкрал Дятел, жив!..

— Жив! — вырвалось радостное восклицание у Голубцова. — Не может быть!..

— Как не может быть, если я говорю, что жив! — самоуверенно и резко отвечал Рубцов. — Жив и здоров!..

Он не успел еще кончить фразы, как Вознесенский вскочил со своего места и подбежал к нему.

— Злодей! — кричал он, — отдай моего Васю, отдай моего Васю!.. Где, где он?..

— Убери старика! — обратился Рубцов к Голубцову, — надо о деле серьезно говорить!..

— Не уйду! Не уйду! Отдай, отдай моего Васю! — умолял старик.

И видя, что Рубцов не обращает внимания на его слова, со стоном и слезами опустился он на колени и припал к его ногам.

— Божьим именем заклинаю, кто бы ты ни был, верни, отдай Васю!.. Не погуби двоих!.. Дочь сума сошла!..

Старик истерически рыдал.

— Добро, старик, успокойся, затем и пришел, — проговорил Рубцов, и в голосе его слышалась какая-то странная нота, словно и его черствое сердце было тронуто слезами этого седого, сгорбленного летами человека, который валялся у него в ногах. — Добро… верну… только не мешай мне с господином адвокатом переговорить… Сказал отдам, отдам…

Говоря это, он бережно поднял старика и посадил в кресло.

Свидетель этой сцены, Голубцов, не знал, как и понять ее… Он слышал обещание Рубцова и не мог ему верить… Ребенок жив! Но какой же это ребенок? Когда сданный на воспитание младенец умер, в чем невозможно сомневаться…

— Ну, господин адвокат, потолкуем маленько, — обратился к нему атаман.

— Но я не понимаю, как вы…

— Ну и не понимай!.. Мне какое дело… не хочу я больше служить этому мерзавцу Клюверсу, не под руку… Так вот получи, тут все документы на младенца-то, — и разбойник протянул Голубцову пакет… Адвокат вынул бумаги и чуть не вскрикнул… Он больше не мог сомневаться в искренности слов Рубцова: в конверте лежали подлинные документы, украденные у Вознесенского.

— А ребенок, ребенок где?.. Вы говорили…

— Об этом после… жив и цел… довольно с вас…

— Знаете, что, — вдруг заговорил адвокат, — как вас назвать не знаю, но если правда-то, что вы говорите, если ребенок жив, не томите больше всех нас, отдайте его, возвратите этим разум несчастной матери… умоляю вас…

— Отдай! Отдай внучка, отдай моего Васю, — снова падая в ноги атаману, и истерически всхлипывая, повторял Вознесенский…

Рубцов, казалось, соображал что-то.

— Хорошо!.. Отдам, только с условием…

— Говорите, вперед на все согласен… Я за деньгами не постою!.. — говорил адвокат.

— За деньгами?.. За деньги ребенка не продам.

— Что же вам нужно?..

— Помогите мне уничтожить Клюверса… и я ваш…

— Клюверса… это наш злейший враг!

— И мой тоже, поэтому-то я и решился идти к вам не как враг, а как союзник!..

— И вы не ошиблись… Но ребенок, ребенок!..

— Кто же мне порукой, что, получив его, вы не измените мне, и не выдадите меня?..

— Клянусь вам…

— Уж не словом ли адвоката? — насмешливо спросил атаман…

— Нет, словом честного человека, — резко и гордо проговорил Голубцов… — и сдержу слово…

Интонация этих слов, казалось, поразила атамана, он давно всматривался в глаза Голубцова и вдруг протянул ему руку через стол.

— Верю! — сказал он торжественно… — Получай ребенка!..

— Где же он?.. Где же он? — раздалось сразу два восклицания… и Голубцов с Вознесенским вскочили со своих мест.

— В повозке, в шубу завернут, пусть Степан принесет!.. Я, ведь, прямо с пути, из Ладоги, насилу выручил… Туда его Дятел запрятал.

— А Дятел где?

— Много будешь знать, скоро состаришься!

Вознесенский уже не слыхал этого разговора адвоката с атаманом, при первом известии о Васе, он бросился со Степаном к повозке, и через минуту возвратился, неся на руках и покрывая поцелуями ребенка, который, казалось, его узнал, тянулся к нему ручонками и повторял на все тоны.

— Деда, деда… Бо! Бо!.. Дядя бяка! — вдруг вскрикнул он, увидав и узнав Рубцова. — Дядя бяка! Бяка! — и спрятал голову на груди у деда.

Старик хохотал и плакал от восторга, казалось, он сам готов был сойти с ума… Он целовал своего маленького внука, прислушивался к его ребяческому лепету, бегал с ним по комнатам, словом, проявлял такую сильную радость, что Голубцову даже стало страшно… Он до сих пор не мог прогнать убийственной, черной мысли, что этот ребенок — новый подлог со стороны Рубцова…

— Но чем вы можете доказать, что это ребенок Карзановой, — резко спросил он, глядя прямо в лицо атаману.

— Взгляните! — просто отвечал Рубцов, показывая на старика-деда, посадившего внука на ковер, и играющего с ним в пальчики…

Голубцов был растроган этой картиной, он верил сердцем, но опытность старого юриста требовала доказательств.

— Но какой же ребенок сдан был в воспитательный дом…

— Об этом спросить бы у Василисы… да нельзя…

— Почему же?..

— Приказала долго жить!..

— Как, умерла?.. — переспросил адвокат, чувствуя, что он бледнеет… но Дятел… Дятел, он должен знать!

— Да, пожалуй, должен был знать, — поправил атаман.

— Как должен был знать!.. Разве и он…

— Преставился! — глухо промолвил Рубцов… — да что вы там на меня смотрите…

Рубцов бессильно опустился в кресло…

— Умерли, оба умерли!.. — прошептал он… — страшно!

— Ну, вот что, господин адвокат, — раздался снова резкий голос Рубцова, — слово я сдержал, ребенка вернул… дальше дело ваше… А когда я приеду за помощью против общего врага Клюверса — тогда не пятиться! Прощенья просим!

Он вышел также быстро, как явился, и Голубцов несколько минут не мог прийти в себя. Ему это появление казалось сном, кошмаром, и только вид ребенка и старика, игравших на ковре, возвратил его к действительности.

Убежище для душевнобольных доктора Ливанского было образцом подобного рода учреждений. Открытое, несколько лет тому назад, еще отцом теперешнего директора Ливанского, заслуженным профессором психиатрии Константином Владимировичем Ливанским, оно могло смело стать в один ряд с лучшими европейскими образцами. Хотя старик Ливанский и сдал сыну общее руководство делом, но сам страстный поклонник Шарко и других новейших исследователей таинственных болезней воли, иногда, в крайних случаях, являлся неоцененным советником и помощником сына. Его многолетняя опытность, громадная начитанность, а главное — сердечное отношение к предмету и гуманное обращение с вверенными ему «несчастными», объясняло ту популярность, какой пользовалось это убежище.

Построенное специально с этой целью здание, где помещалась больница, высилось среди большого, раскидистого сада, недалеко от «Крестовского сада». Обнесенная массивной стеной, с железной решеткой, группа больничных зданий казалась чем-то вроде средневекового монастыря. Ежедневно, в хорошую погоду, по дорожкам парка, под невидимым призором опытных дежурных, расхаживали более спокойные больные. Для беспокойных было отведено особое место, отгороженное от общего сада-парка крепкой решеткой… Директор больницы хорошо понимал, что свежий воздух необходим для организма больных, и потому не только не стеснял, но даже требовал долгих прогулок во всякое время года, лишь бы не было дождя или сильного мороза.

Самой большой симпатией, как директора больницы, так и старика-отца его, пользовалась несчастная Карзанова, тихое помешательство которой ежеминутно могло не перейти в припадок необузданного бешенства, едва речь заходила о ребенке или о похищении детей… Старик Ливанский, особенно усердно анализировал ее состояние, нашел его не безнадежным, и, по его совету, ее старались одно время вылечить, показывая чужих детей, но к несчастью, результаты лечения как мы уже говорили, дали самые отрицательные результаты. После мгновенного просветления, следовал страшный истерический припадок, и затем, в течение нескольких дней, угнетенное состояние духа больной окончательно пугало докторов, и они решили прекратить над ней эти опыты, рассчитывая, что, может быть, и ребенок найдется.

В таком положении было дело, когда, на другой день утром, после визита Рубцова к Голубцову, адвокат, вместе с Вознесенским и какой-то ношей, завернутой в теплый платок, подъехали в карете к воротам лечебницы.

Привратник, из отставных гвардейских унтер-офицеров, сразу узнал Вознесенского, который очень часто бывал у дочери, и широко распахнул ворота.

Быстро подкатила карета к крыльцу, и адвокат, держа на руках маленького Васю, это был он, быстро вбежал во второй этаж и смело постучал в дверь кабинета доктора…

— Войдите! — крикнул тот, и Вознесенский, вместе с адвокатом, несшим маленького Васю, показались в комнате. Общий крик изумления чуть не вырвался у обоих при виде Карзановой, которая, стоя против доктора, что-то с жаром ему объяснила!.. Старик Ливанский вслушивался в её слова, и казалось, весело улыбался… В словах Карзановой, хотя беспорядочных и малосвязных, он начинал замечать общую идею, общий смысл… Это его радовало, в этом он видел первый симптом надежды на выздоровление, и он нарочно подзадоривал Карзанову, заставляя ее увлекаться все больше и больше, и быстрее соображать слова и форму ответов… Карзанова вспомнила, что она вдова, что её фамилия Карзанова, и что она приехала в Петербург за наследством… Последнее воспоминание, очевидно, было особенно неприятно и тяжело….

— Не нужно… не нужно… Бог с ним, с богатством… мы без него жили спокойно и счастливо… я говорила не нужно, и не нужно ехать… меня не послушались… меня никогда не слушают… и Вася был бы цел… Вася! Вася! где ты… Вася, Вася!! — последние слова были сказаны с таким страшным отчаянием, с выражением такого беспредельного горя, что старик готов был прослезиться… Он подошел к молодой женщине, и стал ее успокаивать.

— Не отчаивайтесь… он найдется… найдется ваш Вася… найдется…

Но несчастная снова впала в свою обычную сонливость, она закрыла лицо руками и судорожно рыдала, но слез не было.

— Найдется! Найдется!.. Найдется!.. Найдется!.. — на все тоны, меняя при каждом слове интонацию, шептала она. Тут была и надежда, и сомнение, и безграничное отчаянье…

В это время вошли Голубцов с Вознесенским.

Карзанова, вся преданная гнетущей её мысли, не обратила на них никакого внимания, и только голос Вознесенского, раздавшийся близко от неё, вывел ее из оцепенения. Старик отец не выдержал: он не видал, или не хотел видеть жестов, которые ему делали оба доктора, предостерегая не говорить с дочерью, у него в руках было средство (по его мнению) возвратить сознание своему единственному детищу, и он, выхватив маленького Васю из рук Голубцова, кинулся к дочери.

— Возьми, держи, вот он, вот твой Вася! — говорил он прерывающимся от волнения и слез голосом.

— Ай!! — раздался дикий, пронизывающий, бьющий по нервам крик молодой женщины, и она бросилась к старику отцу, вырвала из рук его Васю, разорвала на груди его рубашечку, и увидав пониже шеи большую родинку, в форме звездочки, еще раз пронзительно вскрикнула и стала осыпать ребенка жгучими страстными поцелуями. Слезы, обильные, долгожданные слезы градом катились из её глаз… Но её слишком натянутые нервы не выдержали, она закачалась и упала на руки подоспевших докторов.

— Она спасена! — обнимая Вознесенского, с жаром проговорил старик Ливанский: — она плакала, теперь я ручаюсь за её выздоровление.

Лежа в глубоком кресле, молодая женщина стала приходить в себя, и первым её движением, первым словом, была мысль о сыне… Когда старик-отец подал ей Васю, то с ней снова чуть не сделалась истерика… Она целовала его бессчетное число раз, приговаривая:

— Нет, не отдам… не отдам тебя, Вася… домой, домой… назад… назад… Уедем, уедем…

Когда старик Ливанский подошел к ней, чтобы попробовать пульс, она совершенно не узнала его… Все происшедшее с минуты её сумасшествия исчезло из её памяти… Но не было никакого сомнения, рассудок вернулся к ней, она сознавала только, что была больна, и согласилась, по настоянию докторов, пробыть еще дня два в больнице, чтобы собраться с силами и окрепнуть… Но Васю, своего Васю, она теперь не оставит даже на мгновение…

Странное дело, ребенок этот, за последнее время переменивший столько воспитателей, сразу узнал мать, он не испугался её бешенных ласк, но сам тянулся целоваться с ней…

Уже несколько дней подряд все петербургские газеты, на первых страницах помещали, крупным, жирным шрифтом объявление, что в воскресенье, 10 декабря, в театре, бывшем «Семейный очаг», а теперь преобразованном в «Малинник», состоится первое представление вновь ангажированной труппы комических и характерных певцов, певиц, чтецов и танцоров, с участием знаменитых мадемуазель Туту из парижского Альказара [Знаменитое парижское кафе с концертной площадкой, открытое в 1858 из закрытое в 1902 году] и неподражаемой мадемуазель Надин, русской концертной певицы… Затем следовал перечень имен других участвующих, до бутафора включительно, а внизу виднелась, давно, чуть ли не четверть столетия известная всему Петербургу, фамилия директора «Малинника», купца Стрелочкова…

Объявление это произвело особую сенсацию в мире кокоток и кокодесов, так как им всем было известно, что под именем мадемуазель Надин скрывается одна из звезд, несколько лет к ряду украшавшая отделение кабинеты Бореля и Дюссо [Известные питерские рестораторы].

С восьми часов элегантные экипажи, большей частью на ценных рысаках, подкатывали к притиснутому к стене подъезду новооткрываемого «Малинника». Дамы в самых ценных и эксцентричных нарядах мелькали из карет, быстро проталкивались чрез беспокойную, шумящую, назойливую толпу, теснившуюся у вешалок и быстро направлялись к дверям, ведшим во внутреннее помещение театра.

Громадная фигура Стрелочкова, помещавшаяся слева от двери, медленно поднималась при виде перворазрядной «дамы», и весело улыбаясь, протягивала громадную руку, в которой исчезала на секунду стройная тоненькая ручка, обтянутая в лайковую перчатку… Второразрядные представительницы прекрасного пола получила от директора только поклон и улыбку, без рукопожатия, а третьеразрядные одну улыбку без поклона… Достопочтенный Захар Захарович, так звали Стрелочкова, любил и ценил этих милых барышень, которые торили дорожку в его Малинник, хорошо сознавая, что их прилет означает успех предприятия, как появление ласточек предвещает весну, но любил и среди них поддерживать ранги и дисциплину, памятуя, что иерархия нужна всюду, даже между «этими дамами».

Давно уже концертный оркестр музыки «Пожарный», как его запросто величали обычные завсегдатай бывшего «Семейного очага», в угоду времени перекрещенного в Маллинник, услаждал слух публики разными любимыми мотивами, давно уже торговля в буфете начинала принимать грандиозные размеры, давно уже три четверти лож были заняты дамами, сияющими алмазами и кружевами, давно уже режиссер пробегал в достоуважаемому Захару Захаровичу с уведомлением, что все готово, а тот с невозмутимым хладнокровием смотрел на входную дверь, и на все замечания юркого румынского еврея Фрицбубе, исполнявшего роли режиссера, певца, мима, а подчас и клоуна, отвечал невозмутимо:

— Подождать! — и отворачивался в сторону.

Но вот он словно выпрямился, бритое широкое лицо его оскаблилось, и он пошел своей автоматической походкой по направлению к входу.

В дверях показалась красивая женщина в бархатной ярко-красной шляпе, с розовыми перьями. Два громадных солитера так и сверкнули в её маленьких розовых ушках, и она, обернувшись к двери, громко закричала.

— Алеша, Алеша, тюлень сибирский! — иди скорей.

— Иду, иду, мать моя, иду, — говорил высокий седой старик, нагруженный целым ворохом дамских принадлежностей: веером, двумя биноклями, туалетным несессером, муфтой и большой коробкой с конфетами…

— Давай руку, тюлень сибирский! — командовала красавица, в которой несмотря на пудру, румяны, необычайную прическу и костюм, можно было сразу узнать подругу купца Зверобоева, с таким шиком явившуюся на интимный ужин к Клюверсу, в день ареста Рубцова-Паратова.

Зверобоев, несмотря на свои шестьдесят пять лет, слушался ёе как мальчишка, и исполнял все прихоти этой капризной и своевольной женщины, игрой судьбы, заброшенной из захолустного сибирского городишка, сначала в трудовую семью рабочего и затем на скользкий тротуар Невского… Попавшая совершенно случайно в фаворитки Зверобоева, миллионера и притом, человека крайне привязчивого и слабого, она сразу прибрала его к рукам, и совсем позабыла и свое прошлое, и мужа, и сына, брошенных ею на произвол судьбы.

В настоящее время, бросая на ветер тысячи, которые, не считая, отваливал ей Зверобоев, она положительно властвовала в этом мире, который покойный поэт охарактеризовал следующими строками:

Мир самых грубых чувств, и самых тонких блонд

Санкт-Петербургского уезда демимонд [Лебедев А.И. Титульный стих к сюите из тридцати литографий «Погибшие, но милые создания», 1862].

Она царствовала среди этих красивых, разряженных женщин, которые уважают только количество золота и бриллиантов, надетых и навешанных на другой женщине, среди этого бессмысленного стада мужчин, бегающих не за действительной красотой, а за искусством показывать эту красоту, за шикарно сшитым платьем, а не за женщиной, за модой, за славой, облекающей известную представительницу «демимонда», а не за её увядающей красотой.

Так и тут… Пять лет тому назад, заброшенная на тротуар Невского, Дарья Григорьевна не могла обратить на себя внимания, хоть была моложе и свежей… а теперь вся золотая, золоченая и мельхиоровая молодежь готова была умереть у её ног — только потому, что она мчалась в своих колясках, выписывала платья от Ворта и что в ушах её горели бриллианты по ореху величиной.

— Можешь начинать! — с жестом олимпийца произнес Стрелочков, обращаясь к Фрицбубе: — Королева приехала, — и той же автоматической походкой прошел еще пять шагов навстречу красавице и униженно поклонился.

— А! Захарыч! Здравствуй! Ложа мне готова? — кивая ему головой и небрежно проходя в зал, спросила приехавшая.

— Как же, помилуйте… Министерская. Без вас и не начинали, — лебезил директор, — вы у нас, Дарья Григорьевна, королева!

— Королева! — улыбнулась красавица. — Ишь ты, куда метнул… королева! Я своего тюленя все прошу меня за князя выдать, да он и то скупится, аспид!

И она ущипнула своего кавалера.

— Прочь ты, дрянь эдакая! Кто тебя пустил! — вдруг набросился директор на маленького мальчика, в плохеньком пальтишке, втершимся вслед за прибывшими в подъезд, и совавшего в руку Дарьи Григорьевны афишу.

— Барыня, красавица, барыня, купите! — слезно приставал он, — есть хочется!!

— Вот я тебя!.. Гнать его! Гнать его! — закричал Захар Захарович. — Повадились за лето, кто пустил, вот я вас!..

Два лакея тотчас бросились гнать несчастного малютку, тот как заяц, старался ускользнуть от их рук, сделал несколько угонок и затем хотел юркнуть в полурастворенную входную дверь… Лакеи гнались за ним по пятам, и у самой двери одному из них удалось-таки дать ему затрещину, от которой искры посыпались из глаз мальчика.

— Осторожней, убьешь, — заметил городовой… разве так бить можно… из-за вас в ответ попадешь.

— Ну, а я тебя, постреленка, попадись ты мне, сведу в участок — пригрозил он нищенке.

Но мальчик, казалось, не слыхал этих угроз, он ревел благим матом и ругался неприличными словами, что возбуждало громкий хохот сторожей платья и театральной прислуги. Сама Дарья Григорьевна, странная и сумасбродная в своих поступках, видя эту живую травлю, остановилась и хохотала… Ее тешило, как ребенок старался спастись от преследующих его…

Если бы она знала, кто был этот ребенок?!

Мальчик ушел весь в слезах и опять приютился у подъезда, всовывая почти насильно в руки запоздалых посетителей афиши. Он это делал с какой-то страстностью, совсем не свойственной его возрасту, по всему было видно, что это не обыкновенный уличный мальчишка, продавец программ и газет. Что-то иное, чем привычка или приказание руководили его действиями в погоне за пятачками. Действительно, несчастный мальчик был никто иной, как сын известного уже читателям гравера Николая Глебова, подделывавшего печати для Рубцова.

Нищета и пьянство сделали свое дело… Глебов лежал больной, чуть живой, в сильнейшей лихорадке, и, конечно, никто не заботился о несчастном умирающем,

Вот уже две недели он не мог работать, не мог даже выходить из своего угла, и если бы не сынишка, сумевший, несмотря на свои годы, выручать несколько грошей, они оба умерли бы голодной смертью.

Дрова составляли такую роскошь для их прогнившей и грязной конуры, что бедняки об них и не мечтали, но хлеб, их единственная пища, надо было доставать, во что бы то ни стало… и ребенок нашел возможность, ценой бесконечных оскорблений, колотушек, от прислуги трактиров и кабаков, и мелких полицейских, набирать по два и по три гривенника в день, навязывая днем шведские спички прохожим, а вечером, продавая программы…

Последняя операция ему казалась самой привлекательной, он сразу мог получить, случалось, и целый двугривенный, а главное, ему, продрогшему на морозе, хоть на несколько минут удавалось проникнуть в протопленное крыльцо театра, и несколько отогреться… Если бы не несчастная встреча с Захаром Захаровичем, эта коммерция могла бы тянуться долго, — а теперь?! Программы были отняты, голова трещала от жестокого удара, полученного им от лакея, денег в кармане было всего две копейки… Домой вернуться нельзя… Резкий северный ветер пронизывал насквозь плохенькое пальтецо, становилось невыносимо холодно, куда идти… где искать помощи?.. Городовой с внушительным видом расхаживал по подъезду, он теперь зорко оберегал доступ в ярко освещенное здание, откуда неслись разухабисто веселые звуки музыки…

«Разъезд еще не скоро… авось тогда выклянчу, — подумал малютка, — теперь, только бы согреться»… — и он быстро пошел к небольшой закусочной в Столярном переулке.

Закусочная, в которую он вошел, была известна всему петербургскому пролетариату. Там, за три копейки, голодный мог получить полпорции щей и на копейку хлеба… ребенок знал это, и с замиранием сердца подошел к грязному деревянному прилавку, за которым сидел краснощекий рыжий мужчина, и кладя перед ним на поднос свои две копейки, произнес ласковым и заискивающим голосом.

— Дядюшка… мне на семитку щец и хлебца…

Краснощекий мужчина презрительно взглянул на монету, и спихивая ее пальцем с подноса, буркнул.

— Проваливай, на две копейки не торгуем.

— Дядюшка, есть хочется, — жалобно приставал малютка, — дай обогреться.

— Сказано проваливай… не мешай коммерции, — несмотря на него, крикнув буфетчик, и занялся двумя подгулявшими мастеровыми, требовавшими какое-то отборное кушанье из незатейливого выбора этой грязной харчевни… Мальчик понурился и отошел… Видимо, он не знал, на что решиться, вдруг к нему подлетел юркий половой-мальчишка лет двенадцати, и ловким ударом сшиб с его — головы картуз, который ребенок машинально надел на себя, собираясь выходить… удар пришелся по больному — месту, только что ушибленному в театре. Вскрикнув, от боли, ребенок выронил двухкопеечник, который, стуча, покатился и исчез под столом, за которым сидела целая компания мастеровых.

Ребенок, как кошка, кинулся отыскивать свою монету, в ней одной была вся его надежда на сегодняшний ужин… но она куда-то закатилась, и вся полупьяная компания хохотала, глядя, как мальчишка ползал по полу, лазил под стол и лавки.

— Шарь… шарь… шерш-иси… — проговорил один из компании, в красной кумачевой рубахе, видневшейся из-под порядочного черного кафтана. Шерш-иси… Так, так…. легаш! Первый сорт…

Между тем, мальчик, окончательно выбиваясь из сил, вылез из-под стола, и, не найдя монеты, горько плакал… Физическая боль была забыта, голод, один только голод заставил себя чувствовать, и он, всхлипывая, бросал жадные взгляды на жирные щи с мясом, и на огромные ломти хлеба, стоявшие перед компанией, занимавшей стол, куда укатилась его монета.

— Ишь ты… словно волчонок, — заметил опять все тот же парень… ишь зубы оскалил — небось жрать хочешь?

— Хочу, дяденька…

— Э, да постой, постой, это никак Николая Глебова, гравера сынок?.. Ты, Фомушка?

— Я, дядюшка, я… в сладкой надежде получить хотя корку хлеба, — пролепетал мальчик, пристально всматриваясь в говорившего…

— Жило! Мишка Жило, — вдруг вскрикнул он, узнав в парне одного из шайки Рубцова, два раза, приходившего к его отцу с Дятлом, вербовать его в формируемую им шайку, но не успел он кончить этих слов, как парень вскочил с своего места, быстро зажал ему рот, вынес до дверей закусочной и, дав пинок в спину, выбросил на улицу.

— Вот я тебя, дрянной постреленок, выучу ругаться!!! Фомушка исчез, он уже не смел входить в заведение, откуда его так нахально выпроводили, деться было некуда, оставалась только одна надежда вымолить что-либо при выходе публики из театра, отыскивая экипажи и он сломя голову, опять побежал к «Малиннику».

Вернемся теперь опять в этот новооткрытый кафешантан, начавший свой сезон таким блестящим сборищем веселящегося Петербурга.

Едва Дарья Григорьевна, наглядевшись травлей Фомушки, появилась в зале, как сотни глаз и десятки биноклей обратились на её ложу. Дамы, и полудевицы, наполнявшие теперь все ложи, внутренне готовы были растерзать ее на куски из зависти, так она поражала, убивала их своим туалетом и своими бриллиантами… Склоняясь к своим постоянным кавалерам, они словно, по уговору, стали нашептывать все ту же, известную, давно облетевшую все петербургские будуары, сказку, о происхождении этой новой «королевы» и её поклонника… А между тем, сколько явно и украдкой брошенных взоров из-за спины «своих дам» неслись к ней, но она, словно не замечая впечатления, произведенного на толпу, небрежно уселась в ложе, и принялась лорнировать какую-то второстепенную певицу, назначенную «проветривать зал», то есть петь первый номер после поднятия занавеса.

Кривляясь и жестикулируя, кончила француженка свои куплеты, и с умоляющим видом ждала поощрения… но ни одного хлопка не раздалось во всем зале. Дарья Григорьевна заметила это, по врожденному ей чувству противоречия она начала сильно хлопать, требуя, чтобы и Зверобоев поддержал ее… и, странное дело, толпа, до того совершенно пассивная, заволновалась, раздалось несколько хлопков, и словно объятая каким-то стадным чувством, публика разразилась дружным аплодисментам… Кланяясь и приседая, обрадованная француженка скрылась за кулисы.

Оркестр сыграл ритурнель, и на сцену, колыхая бёдрами, и сверкая прекрасными, но очень подкрашенными глазами появилась мадемуазель Надин…

Раздался дружный взрыв аплодисментов. Покачиваясь всем телом, и улыбаясь своей плутоватой улыбкой, дебютантка послала публике обеими руками поцелуй, словно хотела их перецеловать всех…

Аплодисменты загремели еще сильней. Захар Захарович, стоя у двери и наблюдая за приемом дебютантки, потирал руки от удовольствия, — начало сулило удачу.

Было что-то задирающее, бьющее по нервам в походке и манерах этой красивой женщины. Она не рисовалась своим цинизмом, совсем наоборот, она казалась совсем сконфуженной утрированным декольте и коротенькой юбочкой, необходимым по традициям «Малинника». Она сумела придать фразировке самых рискованных куплетов такой наивный оттенок, словно она их не понимала или боялась понять, что публика, привыкшая к открытому цинизму разных французско-немецких каскадерш, просто немела от восторга и с неистовством кричала «bis». Аплодисментам и вызовам не было и счета, а в начале второго отделения ей поднесли великолепный букет с громадным бантом, открыли тотчас подписку на поднесение ценных подарков, — словом, переполох среди присяжных каскадерш при виде новой восходящей звезды был громадный, а певица была на седьмом небе от упоения победы… Было-померкшая звезда её разгоралась новым блеском, она получила в этот вечер более сломанных посланий, чем за целые четыре месяца… Она могла теперь выбирать…

Это ли не торжество!..

Но странное дело, казалось, кто мог меньше всего завидовать певичке — это Дарья Григорьевна, а именно она-то и завидовала больше всех.

Наряды, золото, бриллианты, — все не утешало, не наполняло её существования, ей вдруг неудержимо, неотразимо захотелось славы, всеобщего, публичного поклонения…

— Захар Захарович! — чуть не закричала она, увидав в антракте директора, который проходил вдоль лож, и приветливо раскланивался с посетителями, — Захар Захарович, иди сюда! Садись! — указывая ему на свободный стул в своей ложе, говорила куртизанка, — мне надо переговорить с тобой о деле.

— Очень приятно… чем могу служить…

— Я хочу петь у тебя на сцене!..

— Петь!.. Вы!.. — директор вечно сдержанный и неподвижный, словно автомат, подбодрился, — что же-с! — почему не попробовать… Кому же и петь, если не вам, — говорил он, уже совсем оправляясь от изумления… Ему столько раз в жизни приходилось выслушивать мимолетные фантазии и капризы хорошеньких женщин, что он перестал им даже удивляться…

— Да… да… я хочу петь… и буду петь… не хуже этой размалеванной куклы!.. По рукам!..

— Даша, Даша, — укоризненно качая головой, останавливал ее Зверобоев, который начал замечать, что громкий разговор в их ложе привлекает общее внимание…

— Даша, перестань.

— Даша да не ваша!.. Отстань!.. Надоел… а ты, Захар Захарович, приезжай завтра ко мне, прямо на квартиру, с музыкантом… мы там выберем что петь… Недаром же я, у цыгана Шишкина, целую зиму училась, так «веревьюшки» дерну, что самой Ольге не спеть… Приезжай!..

— С превеликим удовольствием, в котором часу прикажете… — хитрый и ловкий импресарио сообразил, что если дебют мадемуазель Надин привлек к нему в «Малинник» такую массу публики, то одно имя «Королевы», под которым была известна Дарья Григорьевна, способно надолго обеспечить полные сборы его заведения.

— Часам к трем — раньше не встаю… скучно утро-то без дела из комнаты в комнату шляться — приезжай…

— Значит до завтра, буду непременно, — директор протянул «Королеве» руку, но та уже словно не заметила этого жеста.

Захар Захарович стушевался.

Красавица нагнулась к уху Зверлбоева и что-то ему нашептывала, можно было разобрать только слова: Я «хочу, хочу, хочу!..»

Старик отрицательно качал головой, и видимо, не соглашался… Необузданная в своих решениях, Дарья Григорьевна быстро встала и вышла из ложи. Зверобоев совсем потерялся: бежать ему вслед за ней, казалось глупо и стыдно, на виду десятков посторонних глаз, и он несколько минут просидел еще в ложе. Видя, что его дама не возвращается, он вышел на подъезд, и ему сказали, что «Барыня уехали».

Наскоро надев шубу, он бросился к выходу, нанял не торгуясь извозчика-лихача, вечно стоявшего у самого, подъезда, и помчался домой.

Между тем Дарья Григорьевна, повздорив с Зверобоевым, не захотела больше ни минуты оставаться в театре, ей невыносимы были уже овации, делаемые мадемуазель Надин, которую она уже считала своей соперницей. Запахнув свою ротонду, она вышла на подъезд.

Это было как раз в то время, когда маленький Фомка, весь запыхавшись, прибежал к крыльцу «Малинника».

— Барыня, карету сыскать прикажете? — запищал он своим разбитым хрипловатым голосом.

— Отыщи… Кучер Ефим — Зверобоева.

— Кучер Ефим, Зверобоева!.. Ефим Зверобоева, — раздавался через несколько секунд голосок Фомки, между рядами экипажей, и через минуту, уцепившись за подножку и ручку ландо, мальчишка подкатил к крыльцу, и ловко отворил дверцу.

— Барыня! На чаишко! Барыня на чаишко, — сняв картуз, бросился он к Дарье Григорьевне, которая, подобрав ротонду, уже успела вскочить в карету.

— Барыня… хоть пяточек, на хлебушек! — со слезами заголосил он, но маленькая ручка в лайковой перчатке протянулась, сильно дернула дверцу кареты и захлопнула ее.

— Ефим — домой, — крикнула красавица, не замечая, или не желая замечать малютки, но видно последнее оскорбление, последняя несправедливость окончательно возмутила, озлобила сердце мальчика: с криком и визгом бросился он за каретой, уже не прося, а ругаясь… Промерзшие лошади замялись, отъехав несколько шагов.

— Даром я, что ли для тебя бегал… Карету искал?! — крикнул мальчишка, взбираясь на подножку… — Дрянь! Дрянь! Шлюха! — крикнул он в открытое окошко, но, в ту же минуту, лошади дернули… ребенок потерял равновесие, и свалился под тяжелое колесо экипажа… Раздался дикий, отчаянный крик.

— Домой! Домой! Скорей, скорей! — кричала в испуге молодая женщина, зная по опыту, что дело грозит разразиться скандалом.

Ефим стегнул лошадей, и хотел было умчаться, оставив раздавленного ребенка на произвол судьбы, но было уже поздно.

В театре, с первого появления «Королевы» двое молодых людей, сидевших напротив ее, в ложе бенуара, не спускали с нее глаз, и что-то подмигивали друг другу.

Это были два двоюродных брата, купеческие сынки Размоталовы, завсегдатаи всех публичных канканных зрелищ. Увидав Дарью Григорьевну, они тотчас узнали в ней одну из дам, когда-то попадавшуюся им на пути жизни, но тогда как-то незамеченную… Теперь же, со времени появления «Королевы» на горизонт петербургского демимонда, в новом ореоле, они оба воспылали к ней тем диким капризом, который свойствен только необузданным русским натурам, сознающим свое могущество, или вернее, могущество тятенькиных капиталов.

Размоталовы стали преследовать ее письмами, засылами, но опытная женщина, раз и наотрез отказалась, не только принять их, но даже получать их письма, и они выходили из себя от такого афронта. Уже давно готовили они возможность устроить ей крупный скандал, (они сами не боялись скандала) и только искали случая привести свое намерение в исполнение…

Заметив, что молодая женщина вышла одна из ложи, они тотчас же вышли вслед за ней, и очутились на крыльце, почти одновременно с красавицей. Крикнуть своего рысака, мчаться за ней вдогонку, чтобы у её крыльца сделать ей «афронт», они решили с двух слов, и никак не ожидали, что скандал выйдет гораздо грандиознее предполагаемого.

Заметив историю с ребенком, они тотчас же помчались за каретой с криком: «Держи! Держи!», переняли на своем призовом рысаке лошадей «Королевы», и, вместе с собравшимся народом и городовым, повели обратно лошадей с каретой к месту происшествия.

— В участок, в участок! — кричал старший из братьев Размоталовых. — Особенно барыню… она виновата!

— Она виновата!.. Я сам слышал, что она велела гнать лошадей, — добавил другой.

Мигом, словно из земли, вырос околоточный и трое городовых. Какая-то старушка в кацавейке поддерживала на тротуаре голову маленького Фомушки, который лежал без всякого движения и только время от времени стонал. Кровь алой струйкой сочилась из его рукава.

— В участок, в участок, там разберут! Там выучат как детей давить!! — галдела толпа зевак, и окружив карету, двинулась по направлению к участку.

Дарья Григорьевна, испуганная, бледная от волнения, хотела было выскочить, но один из Размоталовых заметил это движение, с силой захлопнул дверцу и пошел рядом с каретой, его брат пошел возле другой дверцы.

— Пардон, мамзель, попались, теперь не выпустим даром что «Королева»… прогуляетесь в участок!.. Ха, ха, ха, королева, и в участок!..

— Браво! Валяй, Саша, так ее, так! — вторил другой брат.

Оба были изрядно выпивши и наперед утешались, предвкушая представление, которое готовилось в участке.

Сколько ни протестовала, ни кричала молодая женщина на несправедливость, блюстители порядка, в виду заявления свидетелей, что она одна виновата, не решались ее освободить до производства дознания и кортеж скоро добрался до участка.

Маленького Фомку та же сердобольная женщина посадила на извозчика и, придерживая, с помощью городового, довезла до квартиры, занимаемой участком.

Медленно взобралась вся компания по грязной деревянной лестнице на второй этаж, где помещалась канцелярия, и застала там еще не ложившегося дежурного помощника участкового.

После первоначальных вопросов об обстоятельствах дела, полицейский обратился к малютке, с вопросом, кто он такой?

Ребенок, казалось, очнулся в теплой атмосфере канцелярии, он застонал еще громче, и указывая на руку, которая повисла как плеть, прошептал.

— Ай! Больно! Дяденька, ай! Больно!..

— Кто ты таков?.. Как тебя звать? Где живешь? — приставал к нему с вопросом полицейский офицер.

— Фомущкой звать… Ай! Ай! Больно!.. Больно…

— Фомушкой, кто же твой отец…

— Отец болен… лежит!..

— Да кто твой отец-то…

— Отец гравер… Дмитриев… Николай Васильевич Дмитриев… Ай-ай! Больно! Руку больно! — уже кричал мальчик… чувствуя теперь нестерпимую боль в переломленной руке.

При первых словах ребенка Дарья Григорьевна насторожилась… Имя Фомушки произвело на нее тяжелое, гнетущее впечатление, её сына, брошенного при муже, звали также… Когда же ребенок назвал имя отца, она словно остолбенела, невольный крик вырвался из её груди, и она бросилась к атому окровавленному, замазанному грязью мальчику…

Она узнала своего сына!!

Но, в ту же минуту, честное, хорошее чувство матери угасло перед перспективой страшного, нежданного скандала, перед этим десятком любопытных глаз, устремленных на нее.

Куртизанка стыдилась быть матерью маленького нищего. Она, в угоду дикого приличия, заглушила в себе проблеск святого чувства, и не дотронувшись еще до истекающего кровью ребенка, откинулась назад с восклицанием гадливости.

— Фу, какой грязный, обмойте его! — заговорила она, чувствуя, что голос ей изменяет. — Его надо в больницу!.. Сколько надо я заплачу…

— Не хочу, не хочу в больницу, — плакал мальчик, — не хочу, там уморят!.. К тяте хочу… к тяте хочу…

— Постой, за тятей побежали, — успокаивала его сердобольная старушка, — сейчас тятька придет, сейчас…

Ребенок словно повеселел, в ожидании — появления отца, и только изредка вскрикивал и стонал от боли.

— Позвольте узнать вашу фамилию и местожительство? — обратился участковый к Дарье Григорьевне, которая все еще не могла прийти в себя от ужаса и только старалась казаться равнодушной.

— Моя фамилия… Зачем вам знать мою фамилию?! Ступайте у дворника узнайте, там записано, — дерзко отвечала она, боясь, чтобы кто не заподозрил ее в родстве с ребенком.

— И справку наведем, и разузнаем, а вы все-таки потрудитесь сказать ваше имя, отечество и фамилию… Иначе, я не могу вас отпустить…

— Уж не арестуете ли вы меня? — нахально спросила куртизанка. — Я на вас буду жаловаться…

— Кому угодно, сударыня, — обидчиво отозвался полицейский офицер, — но прежде, чем удостоверюсь в вашем имени и звании, обязан буду вас задержать, в виду отказа объявить вашу фамилию…

— Пишите… Каролина Францовна Шульц! — взяв наобум первую попавшуюся фамилию, отвечала молодая женщина, — и отпустите меня…

— Извините, теперь не могу… возникло сомнение в вашей личности… Я должен буду послать справиться, — вежливо, но твердо заявил полицейский, — тем более, что кучер ваш говорит совсем другую фамилию…

— Он врет, он ничего не знает!..

— Прекрасно, но кто же может подтвердить ваши слова? Кто знает вас из присутствующих?..

— Я знаю! — раздался голос младшего Размоталова, — я знаю эту даму… это… это… — он замялся, — это известная дама, по прозванию «Королева»… её адрес… Большая Морская, он сказал номер одного из самых роскошных домов…

— Но как же её имя, отечество, фамилия?

— Зовут ее Дарья Григорьевна.

— А Фамилия?

— Извините, не знаю… У этих дам фамилии разные…

— То есть… как это разные?

— Они меняются…

— Будьте же любезны, сударыня, не заставляйте меня прибегать к крутым мерам, — снова обратился к молодой женщине участковый, — как ваша фамилия по паспорту?

В это время произошло что-то совсем непонятное: из-за толпы свидетелей, наполнявших всю небольшую комнатку участка, выдвинулся вперед небритый, страшно исхудалый человек, с диким лихорадочным взглядом провалившихся, обведенных темными кругами глаз. Он был весь в отрепьях. Клочки дырявого халатишка прикрывали местами его исхудавшее, грязное и словно прокопченное тело, — если можно назвать телом угловатый костяк, обтянутый сморщенной кожей. При виде этого человека, которого скорее можно было принять за выходца с того света, Дарья Григорьевна побледнела, вскрикнула и хотела было кинуться к двери, но у порога стояли братья Размоталовы, наблюдавшие за всеми её движениями…

— Фомушка! Родной мой! Кто тебя так изуродовал? — прохрипела эта тень человеческого существа, заметя окровавленного ребенка, и повалилась пред ним на колена. — Фомушка, радость моя, дорогой мой, кормилец!.. Кто тебя!.. Кто тебя?..

— Она! Вот она!.. И малютка указал рукой на Дарью Григорьевну, которая отвернулась и старалась скрыться в толпе…

— Она! Кто она?.. Бросаясь, как зверь к разряженной женщине хрипел Дмитриев, (это был он) — за что, за что ты его?.. И он схватил своей грязной, запачканной кровью сына, рукой, за руку куртизанки, та сделала невольное движение, чтобы высвободиться и при этом повернула голову…

Страшный нечеловеческий крик вырвался из груди этого страшного, дикого, убитого горем человека… он вцепился как клещами в её маленькую руку, вытянулся во весь рост, глаза его сверкали диким, страшным огнем, волосы поднялись, он был отвратительно безобразен в эту минуту…

— Ты! Дашка! Ты?! — прохрипел он, наклонясь к её лицу…

— Прочь! Спасите! Прочь! — вырываясь кричала она, но было уже поздно, — рука Дмитриева поднялась, и резкий звук пощечины раздался в комнате.

Отвратительный след грязи и крови остался на щеке куртизанки!

Все это совершилось так быстро, что никто из присутствующих не успел кинуться и удержать разъяренного человека… Только тогда, когда катастрофа совершилась, полицейские бросились и схватили Дмитриева… он и не защищался… нервное, лихорадочное возбуждение упало, и он дрожа всем телом, чуть держался на ослабевших ногах… Дарья Григорьевна рыдала в истерике…

— Как ты смеешь? Как ты смеешь, мерзавец! — набросился на него участковый, — ты знаешь, что тебе за это… ты знаешь, кто она… ты знаешь ли?..

— Знаю!.. Как не знать!.. — прохрипел Дмитриев, злобно ухмыляясь…

— Ты ее знаешь?.. Как ты можешь ее знать…

— Как знаю-то?.. Эх, господин полицейский, лучше не спрашивайте!.. Хуже будет…

— Я тебя заставлю говорить… заставлю… — горячился блюститель порядка… — Тебя в остроге за это сгноят…

— В остроге — жирно будет!.. За всякую… да в острог…

— Как ты смеешь так говорить!.. Кто ты, и кто она!.. Она барыня, а ты…

— Кто я-то, всем известно… я гравер Николай Васильевич Дмитриев, живу в этом же доме, под чердаком… а вот, вы у нее спросите — кто она?.. Пусть-ка она ответит…

— Спрашивали… не хочет говорить… — заметил кто-то из толпы, очевидно, принимавший сторону несчастного отца.

— Ну, так я вам скажу… эта барыня… эта расфранченная фря… моя жена!! Что, Дашка, иль неправда!?!

Эффект последней фразы был совершенно театральный… Публика просто замерла от напряженного внимания, а Дмитриев, довольный эффектом, который он произвел и жестоким оскорблением, нанесенным им погубившей его женщине, снова бросился к сыну, и покрывал его долгими, нежными поцелуями.

Полицейский стал писать протокол.

Дарья Григорьевна не пыталась больше ни отнекиваться, ни говорить дерзости… она как бы застыла в величии своего оскорбленного достоинства. Вперила животный, бессмысленный взгляд в одну точку, и больше не произнесла ни слова. Когда же участковый, написав протокол, объявил ей, что она может ехать домой, и что на квартире уже получит повестку от мирового или следователя, она встала молча, и вышла из конторы участка, не бросив даже взгляда, ни на сына, лежавшего без сознания, ни на мужа, как-то нервно всхлипывающего над его бедным, маленьким, исхудалым тельцем… Дмитриев заметил это новое оскорбление… он весь вздрогнул и погрозил ей вслед кулаком.

— Ну, погоди, Дашка, мы еще увидимся, — прошептал он тихо, но с такой интонацией, которая не сулила ничего доброго.

— Мальчику в больницу!.. А с тобой, любезный друг, мы еще сосчитаемся, — командовал полицейский, отпуская свидетелей и обращаясь к Дмитриеву: — насидишься ты у меня в клоповнике.

Но Дмитриев, казалось, не слыхал ни слов, ни угроз полицейского, он понимал только, что у него сейчас отнимут сына, что его увезут… и он с энергией оттолкнул городового, который хотел поднять и унести мальчика.

— Отойди! Не отдам! Не отдам! — говорил он, цепляясь за одежду своего Фомушки, и тот несмотря на страшный упадок сил, тянулся к отцу, обвивал его шею здоровой рукой и едва слышно шептал:

— Тятя, тятя, не хочу в больницу… не хочу, там уморят… Тятя, тятя…

— Что за вздор… сказано вези!.. — скомандовал участковый, которому надоела вся эта слезливая сцена, — взять его! И отвези… Что ты стоишь, Петренко?

Петренко, молодой бравый городовой, подошел, и стал помогать отнимать ребенка у обезумевшего отца… каждое движение причиняло несчастному малютке сильнейшую боль в сломанной руке, он кричал и заливался слезами.

— Что же вы стоите?.. — недоумевал участковый, видя, что двое ражих городовых не могут осилить слабого больного Дмитриева. — Что же вы стали?

— Ваше высокоблагородие, — обратился к нему Петренко: — видит Бог, не могу!.. — в голосе его дрожали слезы.

Полицейский задумался… что-то человеческое шевельнулось и в его сердце, почти потерявшем способность сжиматься. Дмитриев, казалось, заметил этот миг нерешительности, и повернувшись к нему, стал на колена и пополз к его ногам.

— Отец… ваше благородие… не сгубите… отдайте мне младенца!.. Сам вылечу… сам вылечу… только не в больницу…

— Ну, чёрт с ним… пускай берет ребенка к себе, а ты, Петренко, пораньше скажи частному доктору, чтобы из одолжения ко мне, он зашел сделать перевязку… я прошу его!.. Понял?

— Понял… ваше высокородие.

— То-то!.. Ступайте… — а ты, Дмитриев… смотри, если уморишь ребенка, на нас не пенять.

— Отец! Милостивец! — кланяясь земно, приговаривал тот: — век за тебя буду Бога молить… Фомушка, Фомушка, домой, домой!.. — он уже бежал по лестнице, подхватив своего Фомушку, и его босые ноги как-то особенно звучно шлепали по доскам коридора. Почти у самой лестницы он почувствовал, что какая-то рука опустилась на его плечо.

— Постой! Постой, тебе говорят, — проговорил чей-то голос, и Дмитриев узнал Петренко.

— Постой, куда ты!.. Небось, дома жрать нечего.

— Нечего!.. Все подъели…

— Не осуди! — и молодой солдатик всунул в руку изумленного Дмитриева два двугривенных и быстро скрылся в темноте коридора.

Дмитриев не сказал ни слова… он в первую минуту не мог даже понять в чем дело, когда же он ощупал, и при свете фонаря удостоверился, что это монеты, он перекрестился. В этих грошах была надежда на спасение сына.

Не заходя к себе, он забежал в дворницкую, и там, ради Христа, выпросил керосинцу на копейку, и затем уже побежал со своей драгоценной ношей в свою нору. Утром заехал врач.

— Плох… кровотечение было сильное… вряд ли выживет… надо поддержать силы… питанием… везите в больницу! — каждое слово доктора, как нож вонзалось в истерзанное сердце Дмитриева. Доктор только утешал его, ребенок бледный, без кровинки в лице, лежал без, движения, на куче старых обносок, которыми даже брезгали татары, скупщики всякого старья. Он уже не стонал и только взглядывал на отца, едва имея силы лепетать — тятя!.. тятя!.. Не уходи… не уходи…

Сердобольная старушка, сама нищенка, и поденщица, понаведывалась днем, и, по просьбе Дмитриева, сходила купить фунтик белого хлебца для больного, но тот был в забытьи, и отец боялся будить его. День склонялся к вечеру, с наступлением сумерек ребенку сделалось хуже, он метался и стонал, бред и жар становились все сильнее, и затем сменились полным упадком сил. Пульс был почти не слышен, глаза не открывались. Дмитриев, не сводивший весь день глаз со своего ребенка, сидел на его кроватке, и с тревогой прислушивался к его дыханию… оно становилось все тише, все реже.

— Тятя! Тятя! — прошептал уже совершенно бессознательно малютка… его глазенки раскрылись широко, дыхание прекратилось… Еще несколько минут ждал несчастный отец, чтобы поднялась эта грудь, чтобы открылись эти глазки и, заметя трупную неподвижность сына, дико вскрикнул и повалился на его безжизненное тельце.

Часа через два он вышел из дому, тщательно пряча в обшлаг изорванного пальтишки металлический циркуль, единственный, оставшийся у него непроданным, граверный инструмент, и словно тень, крадучись и становясь в тени от каждого прохожего, перебежал несколько улиц, и достиг, наконец, одного из донов, окаймляющих Сенную площадь.

Взобравшись по черной, грязной и вонючей лестнице в четвертый этаж, он, очевидно, знакомой дорогой, добрался до прокопченной двери, и постучался. Дверь отворилась и на пороге показался тот самый Мишка Жила, который только накануне дал в закусочной тумака его сыну… Дмитриеву, во что бы то ни стало, нужно было добыть несколько рублей, и он шел продаться в новую шайку, которая формировалась отдельно от шайки Рубцова из бывших его же товарищей. Дмитриев готов был на последнюю жертву, он шел продать своего благодетеля и атамана… Переговоры были недолги… шайка нуждалась в паспортах, и помощь такого опытного человека, как Дмитриева, была не оценена… он пришел как раз вовремя.

Через час, одетый хотя бедно, но гораздо приличнее, чем когда он пришел, спускался Дмитриев по лестнице дома: в кармане у него были три рубля на гроб и свечи его несчастному малютке. Он шел обратно, казалось, совершенно примирившись с своей участью. Вдруг, на Садовой, у самого фонаря на него чуть не налетела пара, бешенных рысаков, запряженная в роскошную коляску.

Он взглянул на нее и окаменел… развалясь на бархатных подушках, в ней мчалась его жена, его злодейка Дашка… рядом с ней сидел какой-то благообразный седой старик.

Мгновенно вся желчь, вся злоба поднялась в его сердце… Она, она погубила его, убила дорогого малютку… она счастлива, мчится на кутеж, она забыла про вчерашнее!.. Целый хаос диких, страшных мыслей забушевал в его мозгу.

«Убить! Убить ее!.. Уничтожить змею! Убийцу! Кровь за кровь», — пронеслось в его голове.

Все было забыто, и ребенок, лежащий на столе, и свое отчаянное положение, и голод… в нем была одна мысль, одна цель — увидеть ее, убить, упиться её кровью, и он, ощупывая свой металлический циркуль, теперь уже не шел, а просто бежал по дороге к Морской.

Дом, в котором жила его жена, он нашел очень скоро и без труда узнал от дворника, мирно дремавшего у ворот, номер её квартиры.

Он знал, что её нет дома, но она должна вернуться, и вот, чтобы не возбудить подозрений дворника и, главное, швейцара, он побежал в мелочную лавочку, купил конверт, сам написал адрес, спросил еще раз для формы номер квартиры у швейцара, и быстро пробежал по лестнице. Приютившись на лестнице, этажом выше квартиры, занимаемой женой, Дмитриев, с инстинктом краснокожего индейца, начал следить за входящими. Он уже не останавливался в своем намерении, жажда мести поддерживала его энергию, он ждал свою жертву, как дикий зверь ожидает добычу. Но вот, внизу раздался треск подъехавшего экипажа, наружная дверь хлопнула, и на лестницу, легкая и быстрая, вбежала Дарья Григорьевна и прижала пуговку электрического звонка… В ту же минуту, узнав свою жену, Дмитриев, как кошка, неслышно спустился с лестницы, и не успела молодая женщина крикнуть и позвать на помощь, стиснул ей шею рукой и дважды вонзил свой острый и длинный циркуль в левую сторону груди.

— Это за меня, а это за Фомушку… — хрипел он, обезумев окончательно, и поражая ее еще десятком ударов!..

Дикий, отчаянный крик прислуги, отворявшей дверь квартиры несчастной, поднял на ноги, весь дом. Швейцар, почуя беду, мигом запер подъезд и бросился черным ходом за дворниками. Переполох вышел страшный.

— Держи, держи, вот он, вот он! — раздавались голоса внизу лестницы и толпа вооруженных, чем попало, людей бросилась ловить убийцу.

Дмитриев понял это, он, как кошка, в два прыжка добрался до площадки лестницы следующего этажа, схватил стул, стоявший для отдыха жильцов, и хотел дорого продать свою свободу. Но силы нападавших были несоразмерны, он, казалось, сообразил это. Безумный огонь блеснул в его взгляде и он, бросив стулом в нападавших, кинулся вверх по лестнице.

— Держи, держи злодея! — преследуя его почти по пятам, кричала толпа. Двери из всех квартир отворились, и разбуженные жильцы и прислуга выглядывали из-за полурастворенных дверей.

Травля должна была кончиться: дальше бежать было некуда. Лестница кончалась. Уже преследующие были в двух шагах, десять рук протянулись, чтобы схватить его, но Дмитриев предупредил их, он сверкнул своим безумным взглядом, и одним движением перебросившись через перила лестницы, кинулся вниз с шестого этажа.

Общий крик ужаса вырвался из груди всех присутствующих.

Возвратимся теперь несколько назад, к тому роковому дню, когда Андрей Борщов, отвезя домой сестру князя Перекатипольева, был арестован и обвинен в похищении копий с документов Карзановой.

Первую неделю после его ареста, к нему не допускали никого, даже мать, но затем, когда, ввиду ареста Паратова-Рубцова и его сознания, невинность молодого человека была вполне ясна суду, его освободили. Но известно, как монотонно и медленно действует правосудие, и потому не удивительно, что всех справок, выписок, переписок, отношений, определений хватило еще на неделю, и только через пятнадцать дней после ареста, Борщов получил свободу!..

Свободу! Но что для него значила теперь его свобода, когда единственную надежду, которую он имел в виде приобретенья технических знаний у капитана Цукато, он потерял окончательно, так как капитан, во время производства следствия, заявил его матери, что он подобного ученика, навлекшего и на него подозрение полиции, держать не может… Надо было искать другой работы, других занятий, — но что мог делать он, неподготовленный к труду, без серьезного образования, без технических познаний, брошенный в водоворот столичного омута… Конечно, он был не один, с ним была его мать, добрая и любящая женщина, но она могла только обожать своего сына и плакать!.. А разве ценят слезы матерей!

Борщов в первые минуты, выпущенный на свободу, был в состоянии пьяного, он сам не знал, куда ему идти… ему всюду казалось все так светло, так радостно, что он готов был расцеловать пристава, отворившего ему дверь его камеры…

Но едва очутившись на улице, страшные, мрачные мысли затемнили его радость. Ему живо начертались обман первой любви, бессердечность Юзи, на допросах, чуть не погубившая его. Куда идти? К матери, к матери! — разумеется, и он бросился к ней в её бедную каморку… Матери не было дома. Её каморка была заперта. Она ушла по делу, вероятно, хлопотать о его освобождении. Она еще не знала, что он свободен. Ему удалось за все время видеть ее только раз, и то по особому разрешению прокурора, но в эти короткие минуты свидания, она почти ничего не говорила, а только заливалась слезами…

Очутившись один в коридоре дома Фитингофа, так как мать его, уходя, взяла с собой ключ, он не знал куда идти, и от нечего делать стал ходить взад и вперед по полутемному коридору, на который выходили эти бедные жилища, в которых гнездится столько бедности и мучительных, но тайных драм… Долго ходил он бесцельно по коридору, вдруг шум шагов заставил его оглянуться, сзади его шла старая женщина, со следами дивной красоты на истомленном и измученном долгими лишениями лице. Ему показалось, что он знает эту женщину, что он видел ее где-то, и он ломал себе голову, желая вспомнить, при каких обстоятельствах он ее встретил.

— Борщов, если не ошибаюсь, — вдруг проговорила старушка — Андрей Борщов, кажется, — поправилась она…

— Да, я Борщов, это правда, но виноват, извините, я не могу вспомнить, где мы встречались, виноват.

— Да и вспомнить очень трудно… вы видели меня только один раз в ту страшную ночь, когда привезли мою несчастную дочь… Я Саблина.

— Простите, тысячу раз простите… — заговорил Борщов: — но, Боже мой, как вы встревожены, не случилось ли чего… Помилуй Боже!

— О, если бы вы знали, если бы вы знали… Моя бедная девочка, вот уже две недели, с того самого дня, лежит в нервной горячке. Один Бог свидетель, что я перенесла и что переношу… Вы являетесь ангелом-спасителем… Как обрадуется ваша матушка, мы с ней только что и говорили о вас.

— Как, с моей матушкой?.. Разве вы знакомы…

— Не только знакомы… подружились… Горе и несчастие так скоро сближают людей.

Старуха Саблина в нескольких словах передала молодому человеку, на которого смотрела уже как на родного, что дочь её, с той роковой ночи, совсем расхворалась, и через день слегла в страшной нервной горячке, что отчаивались за её жизнь, но что вчера был перелом и что теперь она в сознании и есть надежда.

Узнав, что соседка ушла, и что молодому человеку приходится ждать мать в коридоре, Саблина решилась позвать его в свой угол.

Картина, которую увидал Борщов, входя в убогую комнатку Саблиной, была до такой степени ужасна, что даже он, не привыкший к роскоши, почувствовал, что ему жутко… Страшная непокрытая бедность — нищета виднелась всюду, мебели не было, торчало только два неокрашенных стула, да на старой железной кровати, прикрытая клетчатым шерстяным платком, лежала больная Оленька.

Она была страшно бледна и худа, но луч сознания уже играл в её чудных больших глазах, казавшихся теперь еще больше от худобы.

— Ах! — тихо вырвалось у нее, когда она заметила и узнала Борщова… Вот и вы, наконец.

Мать ее, обрадованная тем, что дочь, наконец, в полном сознании, бросилась к ней, и стала покрывать поцелуями её лицо и руки.

— Олечка, родная моя, дорогая, как я рада… Боже! как я рада…

— Мама, успокойся… мне теперь лучше, много лучше, — шептала больная… — Мама… мне пить хочется… чего-нибудь кисленького…

— Сейчас, Олюся… сейчас… я сбегаю, принесу лимончику, сделаю лимонаду, а вот Андрюша с тобой посидит, простите, что называю вас так, мы с вашей матушкой иначе вас и не называем!.. — оправдывалась она, и быстро стала шарить в карманах, видимо разыскивая какую-то монету… Она несколько раз принималась искать, достала свое худое, изношенное и вытертое пальто, пошарила там, потом открыла ящик стола, но не нашла того, чего искала, и хотя оделась и вышла, но совсем не уверенная в том, удастся ли ей добыть в кредит лимон в мелочной лавке… В последнее время, вся поглощенная заботой о больной дочери, она должна была совершенно бросить сцену, и таким образом лишиться и последнего скудного заработка… и если бы не материальная помощь соседки по квартире, Борщовой, самой очень нуждавшейся и проедавшей последние гроши, ей бы с умирающей дочерью грозила голодная смерть.

Борщова видела это… она своим сердцем матери понимала положение несчастной, сидевшей целыми сутками над бесчувственной дочерью, и делилась последним… За угол было заплачено, скромный обед делился пополам, даже платок, которым была покрыта Ольга, принадлежал ей…

— Слушайте… Бога ради… окажите… окажите большую, огромную услугу, — чуть слышно прошептала больная, когда вышла мать, — ведь вы добрый, — добавила она и положила свою бледную исхудалую руку на руку Борщова. — Вы добрый!..

— Приказывайте, что делать… приказывайте!..

— Я была так больна… без чувств и без памяти… только сегодня утром очнулась… Я хотела встать… подняться с кровати… мне необходимо… необходимо встать… помогите!..

— Но ведь это невозможно… Вы так еще слабы…

— Но мне необходимо, необходимо достать одну вещь…

— Прикажите, я достану, я подам вам…

— Нет, я должна сама… должна сама…

— Не все ли равно… Я найду… достану…

— Ну, уж все равно… вы добрый, — словно решаясь на что-то очень важное, проговорила больная, — слушайте хорошенько…

Она перевела дух, чтобы собраться с силами, разговор утомлял ее.

— Вот видите этот отдушник, — она указала пальцем на чугунную заслонку, вмазанную в стену, — отворите эту дверцу…

Борщов, ничего не понимая, исполнил просьбу.

— Теперь поищите в трубе, найдете веревочку, потяните за нее и что вытащите, дайте сюда…

Борщов осторожно ощупал внутренность трубы и схватился за веревочку. Потянув к себе, он вытащил какой-то предмет, завернутый в газетную бумагу и имеющий форму небольшой книги.

— Давайте сюда, давайте сюда, — с нетерпением проговорила больная.

Борщов тотчас исполнил её просьбу. В это время послышался шум приближающихся шагов, и Ольга быстро спрятала сверток под платок, служивший одеялом.

Старуха Саблина вернулась торжествующая, у неё в руках был маленький полузеленый лимон и три куска сахару. Лавочник поверил в кредит.

С приходом матери, разговор переменился… Ольга, во что бы то ни стало, старалась выслать мать из комнаты, она хотела остаться одной, но не знала, как теперь за это и взяться. Старуха Саблина, обрадованная успехом своего похода к лавочнику, была очень весела, приготовила для больной большой стакан лимонада и старалась угостить ее… но дочь, придумавшая такой предлог только для того, чтобы удалить мать, совсем не хотела пить, и сделав два глотка через силу, отдала стакан обратно матери…

— Нет, мама, нет, пить теперь не хочется… я постараюсь уснуть, я чувствую, что мне будет легче, если я вздремну, а ты пойди к соседке, она теперь скоро воротится… поди, мама.

Мать не заставила себя просить, она осторожно вышла и позвала с собой Борщова, который все еще никак не мог сообразить, что значит этот сверток, который он достал из трубы, и что это за драма, в которой он принимает какое-то невольное, но роковое участие… Вся картина той роковой ночи, когда он привез рыдающую девушку к матери, когда он узнал, что они близкие соседи, еще так свежа была в его голове… Подозрение чего-то ужасного, мучительно закралось в его голову с того момента, когда он узнал, что Ольга, которая ему с первых минут свидания нравилась своей простотой и искренностью, таит что-то от матери… ему стало страшно… Что если?.. — он не договаривал мысли… но ему не хотелось верить, что эта чудная, прелестная девушка, не лучше других… А он уже видал, и на себе испытал, каковы бывают представительницы прекрасного пола, — под оболочкой ослепительной красоты.

— Приходите через час, — шепнула ему Ольга, когда он на зов её подошел к кровати… вы мне будете очень нужны… вы добрый!.. Добрый…

Звук её голоса, слабый от болезни, показался молодому человеку таким трогательным, таким нежным, что злые мысли сами собой рассеялись.

— Буду непременно, буду, — шепнул он…

— Только приходите без мамы… мне нужно по секрету… умоляю вас… придёте?..

— Можете ли вы сомневаться… — она с чувством пожала ему руку, и он вышел вслед за Саблиной, которая дожидалась его уже в коридоре.

Только они ушли, Ольга тотчас принялась за работу. Ей предстояло дело далеко нелегкое, развязать и развернуть увязанный в несколько бумаг и много раз опутанный бечевкой предмет, поданный ей Борщовым.

Исхудалые, ослабевшие пальчики не слушали её воли, узлы были затянуты крепко, и только после получасовых усилий, измучившись и выбившись из сил, могла Ольга, наконец, добиться своего и развязать так тщательно упакованный пакет.

Наконец, последняя бумага была сброшена и в руках у молодой девушки оказался большой бумажник, из толстой желтой английской кожи. Осторожно раскрыв его, девушка вздрогнула и чуть не вскрикнула: он был полон крупными ассигнациями и несколько банковых билетов, сложенных в восьмеро, виднелись из боковых отделений.

В наружном, маленьком отделении виднелось несколько визитных карточек. Ольга взяла одну из них и старалась прочесть адрес, написанный внизу очень мелким шрифтом, но ослабевшие глаза отказывались повиноваться. Она беспомощно опустила руку с карточкой, и вынув из кучи кредиток две двадцати пяти рублевые бумажки, положила себе под подушку и хотела завернуть бумажник в старую бумагу, но это было свыше её сил. Она несколько раз принималась за работу, измучилась окончательно, и едва-едва могла завернуть его в один листок и перевязать бечевкой. Остальная бумага и шнурки лежали кучей на постели.

Очевидно, что девушка скрыла от матери эти деньги, она не могла указать, как и каким образом она их получила, и потому должна была скрывать все следы их. Она это прекрасно понимала, и потому, сделав последнее усилие, спрятала оставшуюся бумагу за кровать, бросила туда же оставшиеся шнурки и потом, окончательно обессиленная, упала на подушку. Как раз было время, мать осторожно поглядела в дверь и вошла в каморку. Она была очень взволнована, но взволнована радостно, она только что присутствовала при свидании Борщова с матерью, вернувшейся домой и нашедшей своего освобожденного сына. Плакала мать, плакал сын, не могла удержаться от слез и старая Саблина. Испытанные горем и нуждой люди, отзывчивее на горе и радость ближнего…

Ольга молчала и лежала на постели в каком-то забытьи, старая Саблина боялась ее тревожить и потому старалась производите как можно меньше шума в комнате. За первым радостным возбуждением опять старые, мрачные, тяжелые мысли, словно свинцовы грузом, надавили её измученную душу… Правда… теперь её бесценной дочурке Оленьке лучше, она спасена, она возвращена к жизни — только на радость ли?!

Ей хотелось плакать, бесконечно хотелось плакать, глядя на это едва расцветшее создание, достойное лучшей доли, и теперь обреченное на голод, нужду и насмешки света, и она, воспользовавшись приходом Борщова, пришедшего по обещанию, данному Ольге, потихоньку вышла из комнаты и направилась к Борщовой… У обеих этих женщин оставалось одно богатство — слезы… и они часто, по целым часам сидели безмолвные и плакали!..

— Вы?.. Андрей, Андрюша, — прошептала чуть слышно Ольга, — подойдите сюда… вот так… садитесь сюда, — она указала на один из стульев, стоявших около кровати… Борщов повиновался.

— Вот моя, самая убедительная, самая большая просьба… сходите по этому адресу… — она подала ему карточку, вынутую из бумажника, — и узнайте где он, что он?.. Слышите, умоляю вас, узнайте!.. От этого зависит моя жизнь… А вот еще. Вот тут, мне совестно… тут деньги, пятьдесят рублей… передайте их моей матери… но так, чтобы она не знала, что это я ей посылаю… Умоляю вас… устройте… придумайте… вы добрый!..

Если бы она знала, что за странные мысли снова проснулись в душе молодого человека, когда он услышал эти слова, и ощутил в своих пальцах кредитные бумажки, она никогда бы не обратилась к нему с такой просьбой… Борщов побледнел… казалось, самые дорогие, самые заветные мечты его были разбиты… он взял деньги и карточку и вышел, не сказав ни слова.

— Как, и она, она тоже!.. Такая же, как другие!.. — мелькнуло в его голове… Он вышел, не взглянув даже на молодую девушку, которая, бледная и беспомощная, как чудное изваяние, лежала недвижимою, в этой темной и удушливой каморке.

— Господи! Какое право я имею осуждать ее… — шевельнулось где-то там, глубоко, в самых сокровенных изгибах его сердца… — Имею ли я право осуждать?! А я сам… — он не докончил мысли, и быстро одевшись, вышел из дому…

Выйдя на улицу, он вынул карточку, данную ему молодой девушкой, и не без изумления прочел по-французски:

«Князь Александр Перекатипольев».

Куда ему было идти? По адресу, напечатанному на карточке — но там значились казармы одного из лучших гвардейских полков. Скрепя сердце, Борщов пошел по адресу и был крайне удивлен, услыхав от дежурного, что корнет князь Перекатипольев больше не служит в полку, что он исключен…

— Впрочем, — добавил офицер, — если вам нужны большие подробности, вы можете обратиться к адвокату Голубцову, его защитнику…

— Как? Разве он под судом?..

— Не могу вам сказать!.. Какое-то грязное дело, — процедил презрительно сквозь зубы офицер. — Адвокат объяснит вам все подробнее… Повернувшись на каблуках, дежурный ушел, оставив Борщова в крайнем недоумении.

Вернуться с таким неудовлетворительным ответом к Оленьке, казалось Борщову невозможным, к тому же и он сам хотел поблагодарить Голубцова, принимавшего горячее участие в его освобождении, и он быстро направился к нему, рассчитывая застать его в обеденное время дома.

Адвокат, очевидно, не знал еще о его освобождении, и выказал большую радость увидеться с ним, называл себя неоплатным должником, извинялся в причиненном беспокойстве, в минутном подозрении относительно документов Карзановой, и кончил речь уверением, что он готов загладить все это, предоставляя Борщову самому определить, как и чем…

— Я прошу у вас только одного… если это не будет нескромно, вы кажется защищаете князя Перекатипольева… объясните мне, в чем заключается его дело… и где он.

При имени князя, Голубцов совсем насторожился…

— Вы, откуда его знаете?.. Встречались?.. Виделись?

— Нет… но… мне… необходимо знать… меня просили.

— Будьте же и вы со мной откровенны… кто просил вас об этом?..

— Я… не могу, не имею права сказать, — конфузясь, проговорил Борщов.

— Я и не спрашиваю… скажите только — мужчина или дама?

— Дама, — после некоторого колебания отвечал Борщов… он уже начинал трусить, не сказал ли он слишком много.

— Дама… — Голубцов задумался… — Постойте!.. — вдруг спросил он после паузы… — Не та ли эта дама, которая была с ним в ночь пред вашим арестом, в квартире госпожи Шпигель… Не она ли?..

— Я не знаю, господин адвокат! — перебил его резко Борщов, который в течение последних месяцев петербургских скитаний, суда, и тюремного заключения приобрел гораздо больше развязности, — я не знал, что я попаду опять на допрос… я бы не пошел к вам!.. До свиданья…

— Постойте… постойте, куда же вы?.. Если я только желал узнать что-либо, то это исключительно из желания пользы как князю Перекатипольеву, который интересует вас, то есть виноват, пославшую вас даму, так и пославшей вас даме… Если она та самая, которая была в тот вечер у Шпигель, и так быстро скрылась, то передайте ей, что в ней одной вся разгадка той страшной мучительной драмы, которая отчасти разразилась, отчасти готова разразиться над головой Перекатипольева, и что одного её слова будет достаточно, чтобы спасти его.

— Как! Спасти! Разве он?..

— В тюрьме, и через две недели будет пред судом присяжных… она одна может спасти его…

— Но в каком деле его обвиняют…

— В покушении на убийство госпожи Шпигель… да вот посмотрите, — и адвокат подал Борщову грязно-серый лист одного из наиболее распространенных листов столичной прессы, там под заманчивым заглавием:

«Покушение на убийство в тайном притоне», было помещено извлечение из обвинительного акта, уже врученного князю Перекатипольеву.

— Обвиняют в убийстве… — вскрикнул молодой человек, — это ужасно…

— Вот видите, я говорил правду, — заметил адвокат, — если дама, о которой шла речь, хочет его спасти, пусть заедет ко мне, или я приеду к ней, она одна может его спасти, иначе, дело плохо… Сибирь и долгая каторга…

— Что он ни делал, как ни убеждал Голубцова передать ему подробности, опытный адвокат был неумолим, и требовал открыть фамилию дамы, интересовавшейся князем, — словом, Борщов был в полном неведении, что ему делать, но он знал и без того довольно, чтобы доказать Ольге Саблиной, что его поиски были не безуспешны.

— Адвокат, со своей стороны, умолял его узнать, не известен ли его знакомой даме адрес той женщины, которая была с ним у госпожи Шпигель, рассчитывая только этим путем спасти своего клиента.

Борщов теперь просто бежал домой, у него был целый запас сведений, которыми он мог поделиться с Оленькой.

Почти подходя к дому, Борщов вспомнил о другом поручении, данном ему молодой девушкой. Тотчас зайдя в магазин, купил он бумаги и конверт, завернул в чистую бумажку обе двадцати пяти рублевые кредитки, написал измененной рукой адрес, и дойдя до угла Невского и Владимирской, послал конверт по адресу старухи Саблиной с посыльным. Только спустя час времени пошел он обратно в квартиру и был приятно поражен: в комнате его матери веселая и торжествующая сидела старуха Саблина… Мечты её сбылись: она могла купить еще подушку и одеяло для дочери и заплатить в мелочную лавку… Она только очень удивилась, как это о ней вспомнили, и кто это прислал ей к празднику пятьдесят рублей.

Ольга, к которой тотчас же прошел молодой человек, казалась гораздо спокойнее. Она была приподнята на подушке и кроткая, добрая улыбка играла на её художественно очерченных губах. Она узнала походку Борщова прошептала, протягивая ему обе руки:

— Ну что? Узнали? Где он? Что с ним?

Молодой человек в коротких словах объяснил ей положение дела… она, оказалось, ждала этого исхода, или, по крайней мере, была к нему приготовлена… Когда дела дошло до просьбы Голубцова, указать адрес дамы, бывшей с Перикатипольевым у Шпигель, она задумалась… задумалась крепко, глубоко, вдруг яркий, резкий, но как бы радостный огонь сверкнул в её взгляде… она опять положила свои руки на руки Борщова.

— Слушайте, родной мой, дорогой… ступайте теперь, сейчас, обратно к Голубцову… скажите, что я прошу его заехать ко мне, сейчас, сию минуту.

— Но подумайте, что скажет мама!.. Что вы хотите делать?..

— Терять нельзя ни минуты… я хочу спасти его… и я спасу… во что бы ни стало!

— О, как вы сильно, горячо любите его! — проговорил, с легким упреком, молодой человек, и в голосе его дрожали слезы.

— Я люблю?! Кто вам сказал!.. Нет, нет, но я должна спасти его и спасу!.. Если бы даже самой пришлось погибнуть.

— Но, если не любите… зачем же жертвовать собой!.. Зачем?!

— Потому что он… мой… нет… не могу, не могу… не скажу…

Борщов стоял бледный и дрожащий, ему и в голову не могло прийти, чтобы миллионер и князь мог быть братом этой бедной и несчастной девушки… Опять злое, ужасное подозрение смутило его душу…

— Ради всего святого, ради Бога, умоляю вас, не томите, не томите меня… скажите, что влечет вас к нему, этому преступнику, которого ждет суд, и может быть, ссылка!..

— Нет… нет… не могу… не спрашивайте… узнаете на суде… теперь не могу… Ступайте и привезите мне его защитника… — Ольга в изнеможении склонилась на подушку…

Молодой человек был сам не свой… Он не мог больше сомневаться, она любила другого.

Борщов махнул рукой и вышел молча… не оборачиваясь, не прощаясь.

Через час Голубцов сидел уже у постели Оленьки.

Что они говорили было тайной для всех, так как старуха Саблина отправилась купить все необходимое на полученные деньги, а Борщов вышел по усиленной просьбе больной. Результатом этого свидания была повестка следователя, врученная лично, через неделю, молодой девушке самим Голубцовым, который, чтобы не компрометировать Саблину, устранил передачу через полицию.

Зная из разговоров с молодым князем Перекатипольевым, что ему будут крайне неприятны розыски дамы, бывшей с ним у госпожи Шпигель, Голубцов и не сообщал ему о случайной встрече с Оленькой. Он хорошо знал, что князь откажется от её вызова на суд, так как согласится скорее погибнуть, чем допустить публичный позор своей родной сестры, доведенной нищетой до приюта госпожи Шпигель… одобряя вполне страстное и какое-то болезненное желание Ольги спасти своего брата, и переговорив с московским адвокатом, Иваном Петровичем Громило, приглашенным им, для совместной защиты на суде, они дружными усилиями выработали план защиты подсудимого, основанный на том, чтобы доказать, что поступок князя Перекатипольева с госпожой Шпигель вовсе не может быть отнесен к разряду обыденных скандалов, или взрыву бешенства со стороны подгулявшего офицера, каким хотел его выставить прокурорский надзор, а нежданной вспышкой отчаянья, мести и справедливого гнева на бесчестную женщину, путем бесконечных ухищрений доведшую молодую девушку до продажи.

Благодаря указаниям Ольги, были найдены все нити заговора против нее. Был разыскан и спрошен лакей, приходивший к квартирной хозяйке, и подбивавший ее согнать Саблиных, были собраны письма госпожи Шпигель к Оленьке, её газетные публикации, вызовы, словом, благодаря усилиям этих двух опытных юристов, дело князя Перекатипольева начинало принимать совсем благоприятный для подсудимого ход. Что же касается того, что молодая девушка Саблина должна была на суде оказаться сестрой подсудимого, то это обстоятельство было скрыто до поры до времени и от следователя, и от прокурора, и везде вызванная защитой свидетельница значилась дочерью артистки — Ольгой Саблиной. По мнению московского адвоката, превращение ее на суде в княжну Перекатипольеву должно было окончательно разбить все шансы прокурорского обвинения.

Прокуратура суда, узнав, что защитником князя является такое светило судебного мира, как московский адвокат Громило, считаемый чем-то вроде русского Жюля Фавра, выставило с своей стороны тоже лучшего представителя диалектики, имевшего, как он цветисто выражался, «несколько голов в своем портфеле». Это был знаменитый прокурор Термитов, отличавшийся страстностью и желчью обвинительных речей. Для него не существовало выражения «Прокурор отказывается от обвинения», нет, в каждом подсудимом, имевшем несчастие иметь его обвинителем, он видел преступника и напрягал все свои усилия не только добиться обвинительного приговора, но еще и во время самого суда надругаться и истерзать всю душу несчастного.

Во времена Торквемады он пошел бы далеко!

Наконец, наступил и самый день суда… Громкое дело «князя Перекатипольева, обвиняемого в покушении на убийство в запальчивости и раздражении русской подданной Франциски Шпигель», привлекло в низкую и мрачную залу уголовного отделения петербургского окружного суда массу публики.

Вход был только по билетам, и с утра приставы и судебные рассыльные оберегали вход в святилище, где должен был разыграться эпилог тяжелой, таинственной драмы.

Но вот часы пробили одиннадцать, и присяжные заседатели гурьбой вышли из отведенной для них комнаты. Через несколько минут вышли трое судей и заняли свои места, и тотчас же на своем месте у пюпитра появился прокурор Термитов. Крайне некрасивое, прыщавое лицо его, напоминавшее морду бульдога, на этот раз было как-то еще некрасивей и желтей… Губы были сжаты в презрительную и злобную улыбку.

— Введите подсудимого! — раздался голос председателя, и под конвоем двух жандармов, на скамье обвиняемых, появился молодой князь Перекатипольев. Десятки глаз устремились на его бледное, но все-таки еще очень красивое лицо. На нем было написано столько страданья, и столько внутренней муки, что многим дамам с первого же мгновения стало жаль этого интересного подсудимого.

Свидетели обвинения и защиты оказались все на лицо, но только сама потерпевшая не явилась и прислала вместо себя гражданского истца, присяжного поверенного Морзенштерна, из судебно-еврейского кагала. На скамье защитников помещались рядом Голубцов и Громило. Насколько первый был сановит и представителен, настолько другой был неуклюж и невзрачен. Непослушные косматые пряди черных волос свешивались с его крутого лба и лезли на глаза. Маленькие калмыцкие глазки смотрели как-то сонно и вяло, а сбившаяся на сторону черная узкая бородка, казалось, никогда не знавала гребенки… Словом, московский адвокат не произвел на петербургскую публику, привыкшую к изящной внешности, благоприятного впечатления.

Перекатипольев, как взошел и сел, так и не поворачивался ни к публике, ни к своим защитникам… в его мозгу созрело уже решение: чем скорей, тем лучше… он уже не боялся приговора, но только ждал, чтобы эта мучительная, позорная процедура судебного следствия и прений прошла поскорее… Он не видал, не предполагал даже, что среди этих свидетелей, закрытая темной вуалью, сидит его сестра, готовая отдать себя на позор, чтобы только спасти брата!

Несколько важных сановников, желавших послушать турнир между двумя знаменитыми представителями обвинения и защиты, разместились за креслами судей. Секретарь, бледный и невзрачный человечек, встал, раскрыл дело, и начал читать монотонным голосом обвинительный акт.

Чтение продолжалось недолго; на предварительном следствии Перекатипольев не представил ничего в оправдание своего поступка, не объяснил даже побудительных причин и потому, как значилось в заключительных строках этого документа, на основании статей 1414, 1418 и 79 статьи устава уголовного судопроизводства, бывший корнет князь Перекатипольев, определением судебной палаты, предан суду с участием присяжных заседателей, по обвинению в покушении на убийство русской подданной Франциски Шпигель.

Копия с обвинительного акта вручена подсудимому 15 декабря.

— Подсудимый Перекатипольев, — раздался хрипловатый голос председательствующего, — признаете ли вы себя виновным в преступлении, указанном в обвинительном акте?

Подсудимый встал, и твердо, без малейшей дрожи в голосе произнес:

— Да… Признаю!

— В таком случае я нахожу излишним продолжать судебное следствие, — заметил председатель.

— Я вполне согласен с мнением суда! — отчеканил прокурор.

Но вот поднялся защитник Голубцов.

— Господин председатель, — начал он, — здесь, на суде, есть одна свидетельница, выслушать показания которой я считаю безусловно необходимым… Она здесь на лицо, и я прошу спросить ее под присягой!

В это время из кучки свидетелей, помещавшихся у самых дверей, поднялась Ольга, и переломив душившее ее волнение, подошла к судейскому столу. Темный вуаль все еще скрывал её поразительной красоты лицо, когда же она остановилась и сбросила его, то подсудимый вскочил с своего места и громко вскрикнул:

— Она! Она! Зачем она здесь!!

— Чтобы спасти вас, — твердо ответил ему Голубцов, и обращаясь к суду, добавил, — я требовал её вызова для того, чтобы выяснить побудительные причины преступления… и требую её опроса под присягой.

Прокурор, почуявший ловушку, стал было протестовать, но судьи пошептались между собой и постановили: спросить всех свидетелей, как защиты, так и обвинения.

Подсудимый, с минуты появления на суде сестры, впал в какое-то оцепенение. Он сам не понимал, что кругом его происходит, но какая-то невольная, неуловимая, до боли мучительная жажда жизни и воли проснулась в его наболевшем сердце. Теперь, когда он увидал, что скрыть имя сестры нельзя, когда все равно свет узнает эту темную драму, ему мучительно захотелось жить, и он уже не протестовал против требований защитников, и сам решился защищаться до крайности. Началось обычное судебное следствие.

Спрос всех остальных свидетелей, приведенных к присяге, подтвердил только сущность обвинительного акта и удостоверил тождественность новой свидетельницы с особой, ужинавшей с подсудимым в отдельной комнате у госпожи Шпигель. Когда же, наконец, дошла очередь и до нее давать показания, и она, бледная, но твердая и решительная вновь вышла в зал и подошла к судьям. В ее голосе, хотя слабом и неуверенном, но так и просящейся в душу, звучала такая нота правды и искренности, что присяжные насторожилось, и со вниманием, боясь, кажется, проронить одно слово, следили за её прерывистой речью.

Прокурор, чувствуя, что с каждым словом свидетельницы почва обвинения выскользнет из-под его ног, бесился внутренне, и грыз зубочистку.

Свидетельница начала издалека, развязала путем каких лишений, какой нужды она попала в омут Петербурга, и, наконец, в приют госпожи Шпигель… путем какого нравственного давления и каких иезуитских подходов она чуть не стала жертвой этой достойной женщины. Когда же она дошла, в рассказе о свидании с подсудимым, до момента, когда узнала в нем брата, гул изумления и недоверия пронесся по всей массе публики, присяжные переглядывались, судьи смотрели на подсудимую с видом полнейшего недоверия. Прокурор вскочил со своего места.

— Я не верю этому!.. Это вздор!..

— Нет ничего легче, как доказать противное, — резко ответил ему Голубцов и, порывшись в портфеле, подал председателю две бумаги, свидетельство о браке артистки Саблиной с князем Перекатипольевым и метрическое свидетельство о рождении у них дочери Ольги… Документы были прочитаны и показаны присяжным… Сомневаться было невозможно… когда же волнение, произведенное этим инцидентом, улеглось, молодая девушка, едва удерживая слезы, вся дрожа от негодования и волнения закончила свои показания следующими словами…

— Я знаю, господа присяжные, что мое доброе имя погибло навсегда, но, чтобы спасти брата, отомстившего за мою честь, я готова пожертвовать жизнью.

При последних словах рыдания не дали ей говорить, и она через силу могла только вскрикнуть:

— Господа судьи! Пощадите брата!.. И чуть не упала в обморок… Ее подхватили под руки, и вывели из зала суда. Брат проводил ее долгим благодарным взглядом.

Спрашивать больше было нечего, и председатель, объявил судебное следствие законченным, предложил прокурору сказать обвинительную речь.

В зале воцарилось гробовое молчание.

Товарищ прокурора быстро встал со своего места, окинул смелым взглядом публику, презрительно взглянул на подсудимого, и, обращаясь к присяжным, начал тоном, каким учительницы объясняют уроки маленьким детям:

— Господа присяжные! Дело, которое теперь разбирается пред вами, совершенно выходит из ряда тех обыденных дел, которые вы разбирали в этой сессии. Как и сама личность обвиняемого совершенно отлична от тех мазуриков, воров и мошенников, которых вы видели раньше всего, на той же скамье.

Теперь судится блестящий представитель модного света, экс-гвардейский офицер, миллионер, князь, словом «птица высшего полета», а преступление, в котором его обвиняют, называется — покушение на убийство.

Рассмотрим теперь обстоятельства, при которых оно произошло. Как вам известно, Петербург кишит теми темными приютами, где молодые люди ищут утешения в продажной любви, а молодые и красивые женщины легкого и большего заработка. Но приют, в котором было совершено преступление, несколько отличался от прочих заведений подобного рода — здесь не торговали красотой женщин легкого поведения, напротив, здесь подготовляли кандидаток на эту профессию, и чтобы посещать его мужчине, ему надо было обладать большими средствами, потому что и товар был ценный: здесь, в этом вертепе, был один только товар — девушка, была одна ценность — её чистота! И что же вы думаете — не было охотников на этот дорогой товар?! О! Их было много, даже слишком много! Этот товар не залежится. Но между постоянными посетителями приюта госпожи Шпигель самым ярым, самым неукротимым был, сидящий против вас на скамье подсудимых, князь Перекатипольев. Получив после смерти отца огромное состояние, он большую половину — употребил на то, чтобы, при помощи госпожи Шпигель и других подобных же личностей, разыскивать молодых и неопытных девушек, купить их ценой золота, и потом, потешившись, швырнуть на улицу, пополняя комплект проституток!.. Действительно, занятие совсем достойное дворянина и князя!

Но вот, однажды, ослепленный красотой одной девушки, он натравляет на нее госпожу Шпигель. Травля продолжается долго, жертва борется, защищается, наконец, при помощи угроз и обольщений, девушка в западне, в тисках, ей нет другого исхода — она сдается!! Распаленный покупатель летит на свидание, госпожа Шпигель исполнила свое дело… товар ждет покупателя… жертва готова свершиться!.. Но тут оказывается, что молодые люди — брат и сестра! Нежданная, нечаянная кара падает на голову развратника, и он, вместо того, чтобы покориться судьбе, и снести её удар, разражается негодованием, и, в порыве бешенства, рубит саблей свою постоянную поставщицу живого товара, и объясняет свой поступок — оскорблением чести!

Но, господа присяжные заседатели, если бы, вместо сестры подсудимого, была бы всякая другая девушка, а вся обстановка оставалась бы та же, то, вероятно, не только сабельного удара госпожа Шпигель бы не получила, а наоборот, была бы богато одарена своим клиентом! В чем же её преступление, вызвавшее такое жестокое, кровавое нападение. Как она смела соблазнить его сестру — но, не забудьте, такую сестру, что сам брат не знал о её существовании, и даже, увидев ее, не узнал… То есть другими словами, госпожа Шпигель пострадала за то, что недостаточно подробно знала генеалогию своего клиента!!! А ведь это выходит абсурд. Таким образом, господа присяжные, я постарался вам выяснить, что князь Перекатипольев не имел даже «фиктивного права» мстить, или даже быть недовольным, и если кого должен был поразить этот сабельный удар, то, во всяком случае, никого другого, только его самого.

Но если он и избежал этого удара, то я уверен, что он не избежит неотразимого беспощадного удара — вашего приговора.

Но… я несколько увлекся, господа присяжные… я сказал, что уверен, в обвинительном приговоре, но… я забыл, что перед вами сидит не обыкновенный саврас-развратитель, не деревенский ловелас, а представитель той золотой среды, которая и смотрит-то на вас не иначе, как свысока, из своей восьми рессорной коляски, сквозь дерзко вставленный монокль. У вас, господа присяжные, и руки не поднимутся подписать и язык не повернется, чтобы произнести — «Да, виновен!» Оправдывайте его, господа присяжные, выражайте ему ваше милосердие, но помните, что ни ваши сестры, ни дочери не застрахованы от него и ему подобных, и что оставлять подобного господина на свободе, равнялось бы желанию, чтобы его честная деятельность продолжалась, и много, много темных драм совершалось бы по глухим чердакам, по гнилым подвалам, и совершалось так тихо, так таинственно, что никогда ни малейший отзыв о них не дошел бы до суда!.. Еще раз повторяю, оправдывайте его, господа присяжные, он вполне достоин оправдания.

При последних словах лицо товарища прокурора исказилось такой гадкой, такой злобной улыбкой, что многие присяжные, с жадностью его слушавшие, потупились и отвернулись.

Речь произвела на них удручающее впечатление.

Едва замолкли последние слова обвинителя, как Громило вскочил со своего места. Лица его невозможно было узнать. Оно переродилось. Перед присяжными стоял ослепительной красоты мужчина, глаза его сверкали, голос звучал всеми оттенками страсти. Передать его речь буквально невозможно, это была бурная, страстная, увлекающая импровизация и через несколько минут между ним и присяжными образовался какой-то невидимый электрический ток. Они понимали, они жадно ловили не только слова, с поразительной отчетливостью и быстротой им произносимые, но каждую интонацию его голоса… каждый намек понимался и ценился ими. Вся аудитория как бы просветлела, пульс у многих начинал биться сильнее, в воздухе было что-то нервное, опьяняющее, словно вся атмосфера наполнилась электричеством, исходящим от оратора. Постараемся коротко передать смысл его речи.

Господа присяжные, говорил он, не увлекайтесь речью господина товарища прокурора, потому что его речь, блестящая всеми перлами диалектики, не выдерживает никакой критики как обвинение. Он громил перед вами долго и беспощадно моего клиента, призывая на него все громы земные и небесные совсем не за то преступление, по которому он обвиняется, а за другие деяния чисто интимного характера, которых я не считал бы себя вправе касаться, если бы не был на то вынужден речью обвинителя. Обвинение же по делу о нанесении госпоже Шпигель удара саблей являлось уже как бы дополнением к первому, гораздо важнейшему обвинению, которое, однако, не значилось ни в обвинительном акте, ни на предварительном, ни на судебном следствиях, но во имя которого господин обвинитель не задумался излить всю накопившуюся в нем желчь на обвиняемого… Неподготовленный отвечать на обвинение, которого я даже не предполагал встретить на суде, в виду того, что подобные деяния, раз они совершены без насилия и не над малолетними, не подлежат даже ведомству суда. Я постараюсь, насколько могу, разбить и это фиктивное обвинение, чтобы не оставить в вас господа присяжные и малейшей тени неприязни или презрения к подсудимому, на что, очевидно и бил господин товарищ прокурора, предъявляя вам подобное обвинение против моего клиента…

Я постараюсь доказать это неопровержимо… посмотрите теперь в чем же его обвиняют?..

Подсудимый — молодой человек высшего общества — это правда, но разве это преступление?! Разве это дает право бросать в него грязью?.. Подсудимый — человек богатый — и это ставят ему в грех! Подсудимый человек молодой и обладающий пылким темпераментом, он не может не хочет жить, как монах-отшельник… но он чувствует, что он еще слишком молод, чтобы погрузиться в теплый навоз семейного счастья, он не хочет также нарушать мир семейств, отбивая жен у мужей, что при его положении в обществе и красоте было бы далеко не трудно, но он молод, он страстен!.. Кто из вас, господа присяжные, не был молод, и не чувствовал порывов страсти?! Но подсудимый не поддался искушению, он не хотел связывать ни себя, ни других продолжительной связью. — Он искал мимолетной связи там, на том общем базаре, где «любовь» нанимают помесячно и посуточно — как квартиру!.. И это ему ставят в преступление!

У дверей одной из таких «лавочек счастья», он встречается с девушкой, которая, очевидно, была там до него и считая ее за тот же легкий товар, который ему неоднократно случалось покупать, он выражает желание и на этот раз стать покупателем. Явись он хоть десять минут позднее, на него нашелся бы другой покупатель, а мой клиент удовольствовался бы другим товаром и ни скандала, ни дела бы не произошло!

Следовательно, господа присяжные, с первым обвинением, более тяжелым, как основанном на мнимом преступлении против правила чести и нравственности, я покончил, переходим к другому, и составляющему самую суть настоящего.

Князя Перекатипольева обвиняют в том, что он в момент раздражения, за неудачу рандеву изрубил саблей госпожу Шпигель… Посмотрим, насколько правды в этом обвинении, и можно ли деяние, совершенное подсудимым над личностью Шпигель, считать преступлением.

Здесь господин обвинитель опять слишком перерисовал картину. В первый раз князь Перекатипольев увидел молодую девушку не на улице, но выходящей из квартиры госпожи Шпигель… следовательно, она была уже там… жертва ждала желающего, товар ожидал купца! Никто бы из вас, вероятно, если бы вы шли за подобной покупкой, не задался изучением методов и планов, какими госпожа Шпигель и ей подобные добиваются поступления, в качестве товара, молодых женщин… Шли, чтобы, купить товар уже готовый, чтобы не похищать его в семействах или у мужей. Так и мой клиент… Товар ему приглянулся, цена была возможная… и он купил его!.. Но тут начинается драма. В первый раз девушка бежит со свидания, вещь тоже довольно обыденная — это могло быть просто женское кокетство, желание заставить себя «желать». И действительно, молодой человек почувствовал каприз к этому убежавшему от него созданию… Скоро он получил уведомление, что его ждут… и поспешил на вторичное свидание… На этот раз он начал вглядываться, начал наблюдать за девушкой, которая ему досталась — он видел в ней уж не один товар, он видел, что в ней происходит борьба, что она хочет опьянеть, чтобы забыться, чтобы не понимать весь ужас своего положения… он видит её решительность, он понимает, что тут без страшной, мучительной борьбы не обошлось, он смутно начинает понимать ту ужасную драму, которая привела ее в этот вертеп, он хорошо понимает, что главной причиной здесь сама Шпигель, он уже начинает негодовать… еще бы одно мгновение, и он отказался бы от легкой победы… Но тут на глаза ему попадается медальон… он узнает его… это медальон его покойной матери… как он думает, его покойной матери!.. Каким образом этот медальон мог очутиться на груди продажной женщины… Он видит в медальоне портрет своего отца… он узнал в девушке своей сестру… мысли его путаются, он не сознает ничего кроме потребности мстить! Но кому мстить?.. Всему обществу, всему обществу, доведшему до продажи его сестру?! Но месть обществу — фраза!! Он сознает, что ближе, гораздо ближе есть женщина, которая была здесь главным действующим лицом, она, как демон ада, загубила свою жертву!

Он видел сестру, без памяти лежащую у его ног… он требует ту змею, которая довела ее до этого… он хочет вырвать у неё сознание, путем каких нравственных ударов она довела его сестру до продажи, а на него кидаются достойные служители достойной женщины, его хотят схватить и выпроводить вон… тут уже он не знает удержу своему гневу, он вынимает оружие и защищается, он защищает свою свободу, свою сестру, честь своего мундира… Он видит, что злейший его враг хочет бежать… Кровь туманит его голову и удар падает на виновницу преступления… Госпожа Шпигель с криком валится на пол!.. Что же делает князь?! Вместо того, чтобы бежать и скрыться, он приводит в чувство сестру, дает ей возможность уйти, потом добровольно сдается в руки полиции…

Далее, он мне, своему адвокату, не хочет сказать адреса женщины, бывшей с ним у госпожи Шпигель, и если бы не её собственная воля и желание спасти брата, — она никогда не была бы на суде!

Вы можете обвинять его, господа присяжные, это дело вашей воли и вашей совести, но как бы ни страшен был ваш приговор, он ничего не прибавит к тем мукам, которые теперь испытывает подсудимый! Он потерял все — карьеру, службу, честное имя… и зная, что мать его жива… что она еще существует… не может, не смеет идти к ней и броситься в её объятия!.. Я кончил, господа присяжные, и еще раз добавляю, карайте его, он достоин этого… Он не только не раскаивается в своем поступке, но, когда я был у него в первый раз, по вручению ему обвинительного акта…

— Меня обвиняют в покушении на убийство госпожи Шпигель в запальчивости, — сказал он мне. — Да, я был сильно возбужден в тот вечер… потому, что будь я хладнокровнее, я бы убил ее наповал!

В этих немногих словах характеристика, как потерпевшей, так и подсудимого… обвинительницы и обвиняемого… Господа присяжные, заступитесь же за эту интересную жертву и без сожаления осудите такого изверга и злодея!..

Он кончил. Гром рукоплесканий раздался в публике. Товарищ прокурора, весь зеленый от бешенства и ярости, вскочил со своего места и начал возражать, но как-то путаясь и не находя достаточно скоро точных выражений… Речь его была дерзко наполнена личностями против защитника и подсудимого, но крайне неубедительна. Когда он кончил, Громило опять поднялся, но на этот раз совершенно иной, чем сначала. С презрением, с нескрываемой гадливостью взглянул он на прокурора, который еще весь дрожа грыз зубочистку, и перенося свой взор на присяжных, опять в ту же минуту овладел ими.

— Так как господин обвинитель во второй своей речи, — твердо и резко отчеканил он, — дословно повторился, а я уже имел честь опровергнуть все его доводы, то всякое возражение, со своей стороны, я считаю излишним…

Он сел. Надо было видеть в это мгновение физиономию обвинителя, он побледнел, как смерть, только все прыщи и угри выступили на лице, как капли крови… Он был ужасен!..

— Объявляю прения прекращенными, — заявил председатель, как раз в тот момент, когда обвинитель хотел что-то возразить, и он быстро опустился на свое место.

Резюме председателя было не длинно, но вяло, бесцветно до бесконечности. Князь Перекатипольев отказался от последнего слова, и присяжные, получив вопросный лист, ушли в свою комнату. Суд вышел и подсудимого увели жандармы. К нему тотчас же побежал Громило, надеясь услышать благодарность за мастерски сказанную речь. Но подсудимый словно витал в пространстве, и увидав своего защитника, только прошептал:

— Зачем вы привели сестру?

— Раздавшийся в это время звонок прервал объяснения адвоката и вызвал всех в зал. Суд и публика заняли свои места, и присяжные, предводимые своим старшиной, вышли из своей комнаты.

Вид у всех их был какой-то торжественный, радостный.

Старшина начал читать вердикт. Дойдя до последних слов и взглянув на подсудимого, он отчетливо произнес:.

— Нет… не виновен.

В ту же секунду послышалось два звука, резкий треск и радостное рыдание.

Товарищ прокурора нервным движением сломал резьбу у своего пюпитра, а сестра оправданного, с долго сдержанным рыданием, повисла на шее у брата.

Объявленный свободным от суда, Перекатипольев вышел под руку с сестрой из залы заседания. Громило и Голубцов ему сопутствовали. Московский адвокат торжествовал и сиял… не столько от радости, что оправдал человека (почти ему неизвестного), но от одной мысли, что разбил людоеда прокурора, и силой своего красноречия вырвал из рук его обреченную жертву.

— Спасибо… тысячу раз спасибо, — повторял ему, пожимая руку, уже сходя с лестницы Перекатипольев: — и мне спасли жизнь… Если бы меня обвинили… я бы застрелился…

— Ваша правда… Единственный исход… Я знаю несколько примеров… Ну, а теперь что, где намерены жить?..

— Сейчас бегу к матери… Я ее не видал с детства… не помню… не помню… И если только она согласится, сегодня же вечером еду с ней и сестрой за границу… Здесь нам жить нельзя…

Адвокат не сказал ничего, он только утвердительно кивнул головой.

— А вы куда? — спросил в свою очередь князь у Громило, который, получив деньги, начал прощаться.

— Как куда… конечно в Москву… в Стрельну… к цыганам. Победить такого врага, такого крокодила и не кутнуть лихо было бы преступлением. Однако, я спешу на поезд. Прощайте.

Они расстались.

На другой день, с часовым поездом целое семейство отправилось за границу в отдельном вагоне варшавской дороги. Ехал князь Перекатиполиев с сестрой и матерью.

Но вместе с ними ехало еще двое, старушка и молодой человек. Читатели, конечно, догадались, что это был Андрей Борщов с матерью.

Они также покидали родину навсегда.

В роскошной квартире миллионера Клюверса, совершенно одна в кабинете, развалясь на вышитой шелками бархатной турецкой кушетке, полулежала Юзя… Она за последнее время окончательно перебралась к Клюверсу и совсем забыла про старого капитана Цукато… После магнетического внушения, сделанного ей во время гипнотического состояния её обожателем, она на другой же день потребовала от Клюверса крупную сумму на свое обеспечение, и тот, разумеется, тотчас же согласился и выдал деньги ей сам лично с глазу на глаз… При том громадном многомиллионном доходе, что значило ему уделить несколько крох союзнице, спасшей его миллионы, да еще к тому же хорошенькой женщине…

Но, как все глубоко безнравственные и преступные люди, Клюверс, с того самого дня, как только понял, что одна Юзя помогла ему избавиться от Паратова-Рубцова, несмотря на видимое к ней расположение, в душе своей затаил к ней совсем другое чувство… Это была смесь подозрительности, и того скверного чувства, которое испытывает человек, внутренне сознавая превосходство другого лица, и невозможность достойно отплатить за оказанную услугу… Между тем, со времени появления своего родственника, пробудившего в беглом каторжнике смутные опасения, до явки к нему поверенного госпожи Шпигель, адвокатика из евреев, включительно, все обстоятельства слагались так, что Клюверс чувствовал, что каждую минуту может случиться кризис и ему надо бежать… и что на одну только Юзю он еще может рассчитывать… Как он уже и смекнул, от дела Шпигель ему удалось отвертеться, поверенный потерпевшей отказался от вызова его в суд, получил за это, разумеется, кругленькую сумму, которая сразу утерла все, слезы достойной Франциски, но в тот момент, когда он уже готов был уехать, нежданная повестка от следователя обескуражила его окончательно. После первого же допроса, следователь, еще не зная о побеге Рубцова, взял с Клюверса «подписку о невыезде» из города, и напрасно миллионер бросался по своим влиятельным друзьям, они ничего не могли или не хотели поделать, подписка оставалась в силе… заграничное путешествие приходилось отложить… Но не Клюверсу было отступать перед такими препятствиями… Лично он пока не был затронут и обвиняем в деле и являлся пока как свидетель, но он прекрасно знал, что роли могут измениться, и что тогда нужно будет бежать… бежать без оглядки, так как никакие залоги, никакие миллионы не спасут его от ареста и суда. Беглый каторжник боялся, чтобы как-нибудь рука прокурора не коснулась его прошлой деятельности… Паспорт на чужое имя давно уже лежал в его несгораемом бюро, устроенном на подобие кассы, и тут же лежали в секретном ящике, известном только владельцу, тридцать переводных векселей на лондонский банк Ротшильда и Ко по пятьдесят тысяч фунтов стерлингов каждый, что составляло сумму около пятнадцати миллионов рублей… Ключ от кассы висел на цепочке на шее Клюверса и был так замысловат и сложен, что подделать его было бы безусловно невозможно, и, в случае потери, пришлось бы выписывать новый ключ из Англии.

Несколько раз у Клюверса, при Юзе, заходил разговор с Зверобоевым, и другими близкими приятелями, про возможность ограбления его кассы, но всегда у Клюверса был один и тот же ответ…

— Я оставлю ключ не только на столе, пожалуй, даже в кассе… только не советую пытаться открыть ее… Может случиться несчастье… Но больше объяснений никаких не давал, и сколько ни старалась Юзя узнать, что означает угроза, она так и осталась для неё неразрешимой загадкой.

В это утро Клюверс был особенно не в духе… Ему предстояло рано ехать в суд к следователю на допрос, и он, томимый предчувствием чего-то недоброго, не зная чем может завершиться вся эта процедура следствия, рассчитывая даже на возможность ареста, был все утро очень скучен… Перерыл и пережег массу бумаг, несколько раз отворял кассу, спрятал в секретное отделение, к лежащим уже там переводным векселям, только что обмененный вчера, заграничный паспорт на имя монсеньора Ленуара (своего бывшего камердинера, умершего года два тому назад, но бумагами которого он воспользовался, и ежегодно менял старый паспорт на новый, рассчитывая, что он может пригодиться). Словом, принял все предосторожности «на всякий случай», и вызвав в кабинет Юзю, передал ей ключ от кассы со словами:

— Мне этого ключа доверить некому… я могу быть арестован… спрячь до моего возвращения… и ни под каким предлогом не давай его, кому бы то ни было… Если же будет спрашивать полиция или следователь — один ответ: ключа у меня нет… если угодно — ломайте кассу!! Поняла?

— Как не понять… только что за скверные мысли… что за боязнь? Что за арест!..

— Надо быть готовым ко всему… Этот Рубцов поклялся погубить меня, и я могу ожидать всего!

— В таком случае, скажи, что мне делать… как поступать в твое отсутствие?..

— Будь готова ехать… и жди меня здесь. Если я буду арестован… и не вернусь до вечера, то этим ключом отопри кассу, возьми вот этот сверток, — он показал, как открывается секретный ящик: — выйди, как ни в чем ни бывало, из дома, найми экипаж до варшавского вокзала и с Богом в путь… Твой варшавский адрес я знаю. Подожди меня там дня три и затем марш в Вену… Если не в Варшаве, так в Вене встретимся.

— Но постой, мне страшно, — заговорила Юзя, — меня могут обокрасть, ограбить, везти такую сумму…

— Что за вздор… Без моей подписи, эти переводные векселя — белая бумага!.. — с улыбкой заметил Клюверс: — а вот тут, — он указал другой пакет: — здесь билеты безымянные, тысяч на сто. Это береги как зеницу ока… потому что, если мне не удастся скоро освободиться, тебе придется жить на эти деньги.

— Но, дорогой мой, — при намеке о ста тысячах Юзя совсем просветлела… Милый, зачем же рисковать, зачем подвергаться возможности ареста, когда ты можешь уехать сию минуту, не заезжая в суд… Поезд идет в 1:30 …

— А телеграф! — перебил ее Клюверс, — меня арестуют в вагоне, еще задолго до Варшавы, а рисковать быть пойманным опаснее всего… да я еще не так скомпрометирован, чтобы бежать до следствия… Это может меня окончательно погубить.

— Да, да, твоя правда… Итак я жду до пяти часов, и если не возвратишься, забираю вещи и в путь…

— Только, Бога ради, без вещей, без сундуков… Все это можно купить по дороге…

— Хорошо, захвачу только деньги, твои бумаги, векселя, твой паспорт и бриллианты…

— Вот за это умница, только умоляю, неосторожностью, поспешностью и неосмотрительным словом не погуби меня… На тебя одна надежда!..

— Кажется, я еще ни разу не проговорилась…

— Знаю, знаю, ты у меня умная, образцовая, а тут, помни, дело идет о всем нашем состоянии, о всем нашем будущем… да, да, кстати… если тебе придется бежать, то, запирая кассу, дерни вот за эту пуговку и уже больше, умоляю тебя, не открывай кассы!.. Пусть тогда попробуют ее открыть…

— Но в чем же дело?.. Я не понимаю!..

Клюверс нагнулся к Юзе и сказал ей несколько слов на ухо, при этом глаза его вспыхнули нехорошим огнем.

— Но это ужасно!.. Могут убить!.. Нет, я никогда не решусь, никогда!..

Но Клюверс уже не слыхал, наскоро обняв и поцеловав молодую женщину, он быстро вышел из кабинета… он боялся опоздать по повестке…

Чрез минуту рысаки несли его стрелой по направлению к окружному суду.

Оставшись одна, Юзя тотчас же, с любопытством женщины, осмотрела всю кассу, вынула потайной ящик, в котором лежали векселя на Лондон, с судорожной дрожью в пальцах пересчитала страшную сумму в 15 миллионов, представлявшуюся ей теперь под видом не толстой тетрадки вексельных бланков. Сердце её билось сильно и больно… она уже чувствовала себя обладательницей этих богатств… Но увы… для неё эти билеты равнялись нулю, они были не подписаны!! Как мелки и мизерны пред этой поражающей цифрой казались ей тысячные и пятитысячные безымянные билеты, оставляемые ей на расходы Клюверсом, и она с презрением положила весь пакет, все документы и векселя обратно в кассу. Зайдя в свою комнату и переодевшись в темное, не бросающееся в глаза платье, она собрала все, что только было поценней из бриллиантов и особенно дорогих украшений и наполнила ими целую небольшую бархатную сумочку, в которой обыкновенно помещалась у нее ручная работа, там уже лежал и её заграничный паспорт, добытый стараниями Клюверса, и приготовившись таким образом к путешествию, снова прошла в кабинет Клюверса и стала считать минуты за минутами. Тут мы и застали ее в начале этой главы.

Ей самой хотелось вырваться из этого душного, противного Петербурга. Время летело… Часы показывали уже пять часов без нескольких минут. Клюверса все не было, не могло быть никакого сомнения — он арестован!..

— Арестован!.. Ну, что же делать?.. Надо бежать, бежать… и чем скорее, тем лучше, — шепнула она — и подойдя к массивным дверям красного дерева с мозаиковыми украшениями, быстро заперла их на ключ, потом снова подошла к кассе, достала указанный Клюверсом пакет с векселями, спрятала его на груди, паспорт, деньги и билеты запрятала в сумочку, и закрыла кассу…

— Ставить западню, или не ставить? — мелькнуло у нее в голове, когда она бралась за одну из медных шишечек, украшавших кассу, которую ей показал Клюверс, но почему-то рука ее дрожала, и она беспомощно опустила ее…

— Чего их жалеть, они нас не жалеют! — шепнул другой, злобный голос в душе, и Юзя быстро и сильно дернула за металлическое украшение.

В кассе раздался звук, словно от взведенного курка и все затихло…

«Вот и все, — подумала молодая женщина, — я думала, что будет страшней»!

Раздавшийся легкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть… уж не Клюверс ли вернулся из суда. Юзя быстро вынула ключ из замка, сунула в тот же мешочек, и пошла отворить двери — на пороге стоял старый камердинер хозяина и с таинственным видом что-то шептал.

— Идите сюда, Андрей, что вам надо?.. — спросила удивленная Юзя…

— Да вот что, барыня, не знаю, как и доложить, там один генерал пришел… Очень барина спрашивает, нужно, говорит!..

— Генерал — какой генерал?..

— Генерал Медведев… вот их и карточка, слуга подал молодой женщине на подносе карточку, на которой значилось: Генерал майор И.Н. Медведев…

— Ты его знаешь?.. — спросила Юзя.

— В первый раз вижу, барыня… а должно быть знатная персона… очень, говорит, нужно, по самому безотлагательному делу, видеть Казимира Яковлевича!..

— Да ведь его дома нет, он скоро будет…

— Докладывал… Мне, говорит, только одно слово сказать… и больше ничего… очень важное дело…

— Что я могу сделать? — пожимая плечами проговорила Юзя… предполагая, что такая настойчивость посетителя имеет свои причины… Не могу ли я с ним переговорить…

— Они об этом и просили!..

— Как… разве он меня знает…

— Должно быть, барыня, что знает…

— В таком случае проси… — Юзя подошла к зеркалу и поправила прическу, когда же она обернулась, невольный крик испуга и ужаса вырвался из её груди…

Перед ней стоял, в генеральском мундире и в орденах, её бывший обожатель, капитан Цукато.

— Вы?! Зачем вы здесь?.. Как вы могли, — заговорила Юзя, едва оправившись от первого впечатления…

— Значит, мог, если пришел!.. — улыбаясь своей дерзкой улыбкой, произнес капитан. — Только к тебе теперь, моя крошечка, иначе, как в маскарадном костюме, нельзя. Залетела наша Юзя в такие хоромы, что простым людям, кроме генералов, и входу нет. — Словно трудно мундир достать!.. Так-то-с!.. Что же, принимай, угощай гостя-то… не чужой, кажется!..

Капитан грузно опустился в кресло.

— Зачем вы здесь… и что вам надо?

— Зачем? За вами, моя прелесть, а что мне нужно, как будто вы не знаете и не догадываетесь, того же, что и вам, моя цыпочка, денег!!

— Убирайтесь вон… я позвоню… велю выгнать вас, — вскрикнула Юзя.

— Ну, нет, уж это атанде… Куда раз забрался, не скоро выживешь… Да что это ты! В самом деле?! — вскрикнул он, преграждая путь молодой женщине, которая кинулась к звонку… Вот как!.. Хорошо же… Я думал кротостью и лаской, а ты меня хвать, хорошо же… Слушай же ты меня теперь… Я сейчас из суда… Твой Клюверс арестован… Понимаешь, арестован… я знал, что ты одна в доме… поняла… и кинулся сюда… Чрез час — другой здесь будет полиция, будет обыск… надо предупредить ее… ты меня поняла… Надо предупредить ее… он вторично отчеканил фразу…

— Арестован… — могла только произнести Юзя… — Значит…

— Значит надо забрать кассу и бежать… поняла… где ключ от кассы?! Где ключ от кассы?

— Ключ у него… ключ у него… я не знаю, где ключ, — дрожа под упорно устремленном на нее взглядом, бормотала Юзя, путаясь и теряясь… Магнетический взгляд капитана смущал ее и лишал воли и способности противоречить.

— Ключ! Тебе говорят, ключ! — наступая на нее и впиваясь в нее глазами, шипел капитан, боясь, чтобы его громкий голос не достиг посторонних ушей…

— Что ты со мной делаешь… перестань… не гляди так, — закрывая рукой глаза, говорила Юзя, но капитан был неумолим, и сознавая свое влияние на Юзю, жег ее своим взглядом

— Довольно… довольно, умоляю… ради всего святого… — защищалась молодая женщина… — Я не могу… не могу.

— Ключ! — резко, повелительно, наклоняясь к ней, проговорил Цукато, и она поняла, что от бывшего обожателя пощады или уступок ждать нельзя…

— Хорошо… хорошо… только с одним условием… дай мне уйти… выйдите из этой комнаты… я не хочу… не могу допустить, чтобы меня заподозрили…

— Ключ!! — еще резче произнес капитан, взяв ее за руку и снова бросая на диван, с которого она было поднялась… Понимаешь ли ты… что из-за твоего жеманства я не хочу терять времени!.. Ключ! Или я вырву его насильно!..

Что могла сделать несчастная?.. Клюверс, подозрительный и строгий, завел такой порядок, что никто из прислуги никогда не смел находиться вблизи кабинета, и вход в него без зова был безусловно запрещен… Звонить… но между звонком и диваном стояла слонообразная фигура капитана… Звать на помощь… но никто не услыхал бы криков… Защищаться, но что могли сделать нежные, маленькие ручки Юзи против колоссальных лап Цукато, легко сгибавшего двугривенные. Кроме того, Юзя чувствовала, что силы ее покидают, что она больше не может противиться магнетическому взгляду человека, уже несколько раз ее магнетизировавшего… Она сознавала, что еще минута, и она бесчувственная, недвижимая беззащитная будет в его власти… и тут острая, злая мысль мелькнула в её голове… У неё не было другого исхода, — она решилась…

— Извольте, вот ключ, я не отвечаю за последствия, — со странной интонацией сказала она и подала капитану ключ от кассы, — только умоляю, выпустите меня, дайте мне уйти, скрыться…

— Ну, уж это шалишь!.. Выйдем мы вдвоем отсюда под руку… на прогулку… Никто и не осмелится подозревать, а выпустить теперь, чтобы вы созвали холопов, слуга покорный!.. Ни с места!..

Юзя, как обессиленная, снова опустилась на диван, с которого было встала, а капитан, схватив ключ, кинулся к кассе.

— Ради всего святого… ради нашей бывшей любви, заклинаю… откажись от этого… — шептала Юзя, — пощади себя и меня!.. — Но капитан был неумолим… и смелым движением, подняв личинку, вложил ключ в замок… Юзя, с ужасом наблюдавшая за каждым его движением, зажмурилась, закрыла лицо руками, стараясь большими пальцами зажать уши…

Прошло несколько секунд томительного ожидания. Капитан решительно повернул ключ в замке, и взялся за ручку, но в ту же секунду среди кассы, как раз против груди его, открылось круглое отверстие, и раздался не громкий, но отчетливый звук спускаемой пружины, что-то свистнуло в воздухе, и капитан с болезненным стоном, сжимая обеими руками грудь, повалился на пол… Секретный механизм сделал свое дело… духовое ружье, устроенное в кассе, должно было выстрелить, как раз в тот момент, когда отворялась касса неумелой или преступной рукой, и капитан, совершенно не ожидавший этого, был поражен на смерть… Немая свидетельница этой ужасной сцены, Юзя не знала, что ей делать… Она сознавала только, что надо бежать из этого проклятого дома, где всюду преступление, золото и кровь…

Первым инстинктивным движением её было броситься к капитану, но он, казалось, уже не узнавал ее… Он хрипел и задыхался от собственной крови, которая лилась теперь из горла и из большой сквозной раны на груди. Руки и ноги несчастного вздрагивали в предсмертных судорогах… Она поняла, что тут делать нечего, и как женщина, нервная и видавшая виды, сразу решилась действовать…

Ей надо было, во что бы то ни стало, выйти из этого дома раньше, чем смерть капитана станет известна, но как это сделать?! Конечно, можно было выйти через её комнату и зимний сад, имевший собственный подъезд. Но для этого надо было пройти через ту сторону комнаты, где лежал в агонии её бывший обожатель… Надо было перешагнуть через его труп… Два раза она делала несколько шагов по этому направлению, но невидимая сила отталкивала ее обратно… Наконец, она собрала, казалось, все силы души и одним легким прыжком перепрыгнула через умирающего и скрылась за дверью своего будуара.

Через десять минут, одетая, словно на прогулку по Невскому, в теплой бобровой шапочке и ловко сшитом бархатном пальто на соболях, она спокойно и не торопясь выходила из дверей малого подъезда, и, не прибавляя шага, дошла до угла улицы. Но едва дом и подъезды скрылись из её глаз, движения её переменились, она быстро дошла до угла Садовой и Невского, не торгуясь села на первого попавшегося лихача и помчалась на варшавскую железную дорогу… Как раз было время, кассир был готов затворить кассу, и выдавши ей билет до Варшавы, предупредил, что багажа уже не примут…

Обрадованная удачей, Юзя бросилась на дебаркадер, и заняла место в купе первого класса. Занять отдельное купе она не успела, раздался третий звонок, и локомотив, сигналя и фыркая, потащил поезд все с более и более увеличивающейся быстротой…

Вся озабоченная одной мыслью, не опоздать на поезда, Юзя не заметила, что от самого дома за ней следил какой-то мужчина, плотно закутанный в енотовую шубу. Он следовал за ней пешком, мчался по её следам на другом лихаче, и наконец, без колебания, подбежал к массе, едва она отошла, и взял билет на Варшаву… Сомнения быть не могло, это была погоня… Но с чьей стороны, и кто был этот человек?

Чтобы не томить больше любознательность читателя, мы можем сказать, что в этот человек был никто иной, как Рубцов, поклявшийся отомстить Клюверсу и Юзе за измену и арест.

Юркнув в вагон, Юзя поместилась в небольшом отделении для некурящих и осмотрелась. В отделении, кроме неё, было еще двое пассажиров: какая-то, чахоточного вида, молодая, но крайне некрасивая женщина и высокий, сутуловатый мужчина еврейского типа. Теперь Юзе было нечего бояться, даже телеграф не мог передать приказания об её задержании. С той минуты, как Юзя оставила дом Клюверса, Юзефы Корицкой уже не существовало. У неё в сумке лежал самый законнейший паспорт, на выезд за границу вдовы дворянина Цецилии Абрамович, добытой ей еще заблаговременно миллионером, и кто бы мог, кроме лиц раньше ее знавших, предполагать и отыскивать Юзефу Игнатьевну Корицкую под этим новым именем?

Быстро мелькали мимо окон телеграфные столбы, версты, сторожевые будки, изредка поезд останавливался на несколько мгновений и снова летел дальше, среди оглушительного шума и грохота. В Пскове на поезд прибавилось много пассажиров, и Юзя едва могла уберечь место рядом с собой, чтобы хоть как-нибудь провести ночь. Но наплыв был только временный, и уже задолго до Динабурга она осталась совершенно одна в купе, и очень обрадовалась, когда к ней ввалился еще пассажир, весь закутанный в енотовую шубу, и сел насупротив. Юзя вообще боялась одиночества и, наслышавшись о случаях воровства на железных дорогах, трусила оставаться одна в вагоне.

Вошедший к ней господин, поместившись в темный угол купе, казалось, тотчас же задремал, и действительно, не прошло и десяти минут, как его равномерный храп порой слышался из-за шума поезда.

Не спавшая предыдущую ночь, измученная пережитыми ощущениями, утомленная дорогой, Юзя делала всевозможные усилия, чтобы не заснуть, но усталость взяла свое, и глаза её медленно, но плотно закрылись, и она задремала. Её спутник, казалось, только и ждал этого момента, он вынул часы и при бледном свете фонарика, завешенного синей занавесочкой, точно определил который час. Время, очевидно, благоприятствовало ему, потому что он, видимо, стал торопиться, вынул из кармана большой красный футляр, достал из висевшей у него на шее сумки скляночку и вылил около трети содержимого на платок, который тотчас же осторожно приложил ко рту и носу спящей молодой женщины. Специфический, проницательный, сладковатый запах хлороформа тотчас же наполнял все купе. Сквозь сон Юзя начала ощущать какую-то невыносимую тяжесть, хотела сбросить стеснявший ей дыхание платок, но руки уже не слушались. Сладкая истома заступила место нервного возбуждения. Юзя потеряла сознание.

Заметив, что хлороформ произвел ожидаемое действие, Рубцов (пассажир в енотах был он) быстрым движением защелкнул дверь на внутреннюю задвижку и стал осматривать вещи Юзи. Осмотр сумочки, казалось, не удовлетворил его. Он взял из него только пакет с безымянными билетами и крупную пачку сторублевых, и затем продолжал свой обыск. Но пары хлороформа начинали действовать и на него. Он чувствовал сонливость и ослабление сил, медлить больше было невозможно, и он совсем неделикатно расстегнул меховую кофточку молодой женщины, и скорее сорвал, чем расстегнул корсаж. Сверток банковых векселей, засунутый за корсаж при поспешном бегстве, не мог остаться незамеченным, разбойник схватил его, и быстро осмотрев, сунул в свой карман? Теперь надо было спасать похищенные деньги… Голова его кружилась, в виски стучало, шатаясь, добрался он до двери и хотел было выскочить в коридор вагона, как слабый стон Юзи, начинавшей приходить в сознание, заставил его обернуться. Броситься к ней, вылить остаток хлороформа на платок, прижатый к её лицу, было делом нескольких секунд и прежнее окоченение охватило её члены. Она была уже более не опасна. Рубцов, тоже почти усыпленный действием страшного наркотического, чувствовал, что готов потерять сознание, и сознавая всю опасность своего положения, делал сверхъестественные усилия, чтобы не заснуть и выбраться из этой одуряющей атмосферы. Наконец, ему удалось приоткрыть дверь и вдохнуть полной грудью струю чистого воздуха. С этой минуты он был спасен.

Выбравшись в коридор, Рубцов взглянул на часы и стал прислушиваться к ходу машины. Было три часа ночи, и поезд подходил к Динабургу. Вот мелькнули первые фонари, и поезд с грохотом подкатил к дебаркадеру.

Но раньше, чем поезд остановился, Рубцов уже соскочил на платформу, и смешался с ожидавшей публикой.

Через минуту он уже был на заднем крыльце станции и ехал в коляске по направлению к лучшей гостинице в городе.

Но видно, на половине дороги его мысли изменились, и он приказал везти себя по Виленской улице доехав до площадки, которой замыкается эта улица, он соскочил с приножки, расплатился с извозчиком, и скрылся в одном из бесчисленных, темных переулков этой еврейской части города. Как человек, который хорошо знает свою дорогу, он миновал три пересекающих переулка, выбрался на четвертый, повернул за угол и смело вошел в калитку полуразвалившегося каменного дома, отгороженного от других, подобных же старым деревянным забором.

Большая злобная собака, спавшая в деревянной конуре, кинулась с бешеным лаем на пришельца, готовая растерзать дерзкого.

— Молчи, Шалик… или не узнал, — проговорил Рубцов, и в ту же минуту собака, очевидно, узнав посетителя, с радостным визгом начала вертеться у его ног…

— Ей! Кто там?.. — раздался откуда-то сверху заспанный хриплый голос человека, разбуженного лаем собаки. Чего шляешься…

— Иль не узнал… Вот Шалик умней тебя, сразу признал, — отвечал, улыбаясь, Рубцов.

— А… это гашпадин Василий Васильевич… ах, как мы рады… ах как мы рады… будем вше, и Мойша, и Соломон, и Мордка… — залепетал тот же голос с сильнейшим еврейским акцентом.

— Ну, ну, Соломонья морда, отворяй двери, а то того гляди охотники нагрянут.

— Сейчас… Сейчас… — послышалось шлепанье туфель, и шаги человека по лестнице. Дверь на крыльцо отворилась и на Рубцова пахнуло резким запахом чеснока, прогорклого, масла и какой-то кислятины.

— Что это у вас везде такая вонь?.. — невольно спросил Рубцов, поднимаясь по темной лестнице.

— Жвестно… запах… еврейский запах… без него никак не можно… гашпадин атаман… Извините… а вот спрошу я вас… от шубы пана атамана очень кисло воняет.

— В том-то и дело, что воняет… надо эту шубу уничтожить, и достать мне другую.

— Уничтожить? Зачем уничтожить… мы ее спрададим… гешефт будет.

— Ни, ни! Чтобы потом доискались… сказано в печь… так в печь… а мне другую.

— Хоть пять, хоть десять… только такой шуба и в печь, гевалт [Насилие (идиш).]!..

— Молчать! — крикнул атаман, и тотчас же нагнулся, чтобы войти в полутемную комнатку, служившую жилищем для его спутника.

— Завтра вы все мне будете нужны, и ты, и Мойша, и Соломон, и Мордка… даже Ривку пригласите.

— Они все здесь, пан атаман… вше в мясте [Городе — Прим. автора.].

— Ну и отлично… а теперь спать!.. А ты, марш за шубой… чтобы на зорьке была!..

— Жвините… ми шубу вам достанем… такой шуба нет у самого полицмейстера… Вы мне скажите: Йоська, достань мне золотова шубу… Йоська вше может достать.

— Вон! Спать хочу! — резко приказал Рубцов, и Йоська исчез как по волшебству.

Оставшись один, атаман запер дверь на крюк и при свете небольшой керосиновой лампочки стал осматривать бумаги, выкраденные у Юзи.

Отбросив в сторону билеты, которых, как помнит читатель, было больше чем на сто тысяч, он внимательно стал пересчитывать пачку переводных векселей, снятую с груди молодой женщины…

Цифра в миллион пятьсот тысяч фунтов стерлингов ошеломила, опьянила и его… руки его дрожали, в глазах сверкал дикий, торжествующий огонь… он бережно сложил векселя и хотел было их спрятать в карман, но желание еще раз убедиться, что это колоссальное богатство не один бред его фантазии, заставило снова пересчитать векселя и прочесть их текст.

Он не ошибся в сумме… их было ровно на один миллион пятьсот тысяч фунтов, но они не стоили в его руках ни гроша, они все были именные и на них не было бланка…

При этом открытии разбойник побледнел, проклятие сорвалось с его стиснутых губ, и он страшным ударом кулака чуть не расщепил доску стола…

— Анафема! — чуть не закричал он… ну хорошо… доберусь я и до тебя… заставлю я тебя поставить здесь свои бланки, хотя бы для этого мне пришлось вырвать душу из твоего проклятого тела!

Вернемся теперь к Юзе.

В Динабурге курьерский поезд стоял около пятнадцати минут, но уже с самого прихода поезда толпа пассажиров стала осаждать вагон, в котором сидела Юзя. Сильный запах хлороформа, пахнувший прямо на пассажира, искавшего себе места и случайно отворившего купе, поднял на ноги всю прислугу поезда… Занавеска, скрывавшая фонарик, была отдернута, и глазам многочисленных свидетелей представилась потрясающая картина: в изорванном лифе, полуобнаженная, с лицом закрытом красным фуляровым платком, Юзя лежала без малейших признаков жизни. Тело её имело твердость и холод камня… Разбойник не щадил своих жертв, прием хлороформа был так велик, что несчастная заснула вечным сном!.. Переполох в поезде поднялся страшный, разбудили местного станционного под-доктора, а тот мог только констатировать факт смерти от излишнего употребления хлороформа, и посоветовать немедленно отцепить вагон, в котором лежала покойница, так как тяжелый удушливый запах начал распространяться по всему вагону. Произошла задержка на несколько минут… и все пассажиры, ехавшие в поезде, конечно пошли смотреть на несчастную, которую, по указанию доктора, прибывшего немедленно, перенесли из душного вагона на свежий воздух, рассчитывая, что она еще может очнуться… Но все было кончено… Юзя перестала существовать.

В семейном вагоне первого класса, у окна сидело двое мужчин, они с напряженным вниманием вглядывались в темноту, стараясь рассмотреть, что случилось… До них смутно доносились голоса… Убита! Отравлена! Но ни тот, ни другой не сделали даже попытки выйти и посмотреть в чем дело… Оба они были молоды, но на лицах обоих лежала какая-то безысходная дума… им было не до внешних впечатлений, их собственная жизнь была страшная, мучительная драма, и если они не погибли окончательно, то исключительно благодаря случаю. Один был, уже известный нам, князь Александр Перекатипольев, другой — неудавшийся ученик капитана Цукато, Андрей Борщов. Им казалось, что тысячи глаз устремлены на них, что все их знают, и они бежали под влиянием какого-то необъяснимого чувства стыда!.. Бежали, а куда?.. Они сами не знали… Туда, куда приведет их слепая судьба…

Две старушки, Борщова и Перекатипольева, ничего не знающие о тех страшных нравственных страданиях, которые пришлось испытать их детям, счастливые и довольные переменой обстановки и свиданием с детьми, мирно спали на мягких диванах. Они и не подозревали, какая тяжелая гроза пронеслась над их кровными. Они не читали газет, а дети не хотели омрачать радость свиданья рассказом о пережитых испытаниях.

Вдруг Борщов вздрогнул и отбросился от окна.

— Она! Боже! — прошептал он глухо.

— Кто? Где? — замечая его бледность и волнение, спросил князь, схватив его за руку.

— Там, вон, вон она! — твердил Борщов, указывая на окно.

Молодой человек взглянул и вздрогнул в свою очередь. Как раз против окошка вагона, на диване лежала Юзя и ее старались привести в чувство доктора.

— Юзя! — шепнул князь Борщову, — Господи, что с ней?..

— Вы ее знаете? — вместо ответа спросил тот.

— Давно… но что с вами… вы бледнеете…

— Нет, ничего. Это только нервное впечатление, неожиданность… Но, Бога ради, что с ней?..

И он еще пристальней стал всматриваться в окно. Потеряв всякую надежду, доктора отошли от несчастной и один из них тихонько закрыл ей один из глаз, веку которого они нарочно поднимали, чтобы убедиться в смерти.

Несколько человек из публики сняли шапки и перекрестились. Не было никакого сомнения — она была мертва!..

Борщов не выдержал, он быстро подошел к дверцам, и приоткрыв их, подозвал кондуктора, стоявшего рядом.

— Что случилось? Скажите, Бога ради, что случилось?

— Пассажирка первого класса скончалась, — хладнокровно отвечал невозмутимый служитель, — частенько это бывает.

— Как, умерла?.. Отчего?..

— А Бог ее знает… болтают, отравлена, или отравилась… кто их разберет!.. Вздор один, кому отравить… в вагоне не одна она была!..

Раздавшийся в это время третий звонок прервал разговор. Поезд медленно стал удаляться от платформы, оставляя за собой эту несчастную, теперь покинутую всеми. Борщов вернулся на свое место и набожно перекрестился…

Поезд снова мчался с ужасающей быстротой.

Конечно, едва успел уйти поезд, как явилась полиция и следователь, вызванные на место происшествия станционным жандармом… Началось дознание и опрос прислуги вагона, оставленного на станции. Уже с первых шагов следствия, стало очевидным, что следователь имеет дело с преступлением. Положение трупа в вагоне, отсутствие склянки, содержавшей наркотическое, и наконец, самый вид полуизорванного костюма, ясно доказывали, что здесь было не только отравление, но и насилие… По показанию кондуктора, осматривавшего билеты, в одном с ней отделении сидел какой-то господин в енотовой шубе, ехавший по билету в Варшаву, а между тем, когда поезд тронулся дальше, кроме семейства князя Перекатипольева, ехавшего в отдельном семейном вагоне, других пассажиров первого класса до Варшавы не было… Надо было предполагать, что господин в енотовой шубе остался в Динабурге. Извозчики, бывшие на вокзале, допрошенные следователем, показали, что едва успел прийти поезд, с вокзала поехал с извозчиком № 136-м какой-то высокий господин в шубе, что им показалось довольно странным, так как погода, несмотря на декабрь месяц, была теплая. Это мог быть только пассажир. Извозчик № 136, уже успевший вернуться на поезд, показал, что, действительно, он возил какого-то господина в шубе, что тот приказал сначала везти в лучшую гостиницу, а потом переменил приказание, и сошел на Виленской улице, с ним не было никакого багажу, но как извозчик мог заметить, от него, или вернее от его шубы сильно пахло чем-то кислым… Приведенный к трупу Юзи, и едва ощутив острый запах хлороформа, все еще отделявшийся от одежды несчастной, извозчик не колеблясь признал его. Теперь не было никакого сомнения, убийца находился в Динабурге, и вся полиция, крайне встревоженная этим загадочным убийством, была поставлена на ноги. К утру, по почину следователя, на этого тайного отравителя, была организована целая облава.

Мы оставили Клюверса в тот момент, когда он, простясь с Юзей, и дав ей последние наставления, поехал в окружной суд по вызову следователя.

Допрос продолжался не очень долго. Показания Рубцова-Паратова, захваченного в квартире барона Кармолина, который на первом же допросе отказался от своего фиктивного «хозяйства», и показал, что он был только подставным лицом, по просьбе Клюверса, и затем связь похищения документов и ребенка Карзановой, которое могло быть полезным только ему одному, как наследнику миллионов своего тестя, настолько усложнило дело и бросили такую тень на миллионера, что следователь начал его допрашивать уже в качестве обвиняемого, по соучастии с Рубцовым. Хотя Клюверс заявил, что показание Рубцова не больше как шантаж с его стороны, и что стоит только спросить свидетельницу Юзефу Корицкую, чтобы убедиться, что она лично, по его просьбе, дала знать телефоном в сыскное отделение… что он, Клюверс, не только ничего не знает о существовании какого-то ребенка Ивана Карзанова, но что считает все это дело, и все показание Паратова ничем больше, как мошеннической проделкой и шантажом… он доказывал, что никогда Иван Карзанов не был женат, и что целые десятки сфабрикованных документов и метрик ходят по рукам… в доказательство он представил оттиски, купленные им у Юзи.

Следователь, однако, был неумолим. Он долго обсуждал это дело, и прежде, чем решиться арестовать Клюверса, взял с него подписку о невыезде и заявил, чтобы он немедленно представил залог в сто тысяч рублей. Ссылка на показание Юзефы Корицкой несколько поколебала следователя, иначе арест Клюверса в тот же день был бы решен бесповоротно…

Следователь обошелся с Клюверсом так сурово, что бывший каторжник перетрусил, и хотя сумма залога была ничтожна относительно его состояния, но Клюверс не имел, разумеется, такой суммы в кармане, и потому упросил следователя отсрочить предоставление залога до следующего дня. Садясь в карету, чтобы ехать домой, он взглянул на часы: было без пяти минут пять, не было никакого сомнения, Юзи уже не было в квартире. По уговору она должна была уехать с пятичасовым поездом.

Надо было, во что бы то ни стало, дать ей знать телеграммой, что он свободен, и не замедлит с ней встретиться в Варшаве. Клюверс уже решил бросить залог и бежать.

Приказав ехать на Главную телеграфную станцию, он подал телеграмму следующего содержания:

«Вслед курьерскому поезду варшавской дороги,

пассажирке Цецилии Абрамович.

Еду вслед — жди в Варшаве».

Послав депешу, Клюверс решился лучше не заезжать домой, и провести ночь где-либо в другом месте. Это решение спасло его от многих неприятностей. В его квартире, в его кабинете, лежал в громадной, уже застывшей луже крови, убитый капитан Цукато в генеральском мундире. Это открытие было сделано часа через два после события, старым буфетчиком и мажордомом, вошедшим доложить «барыне» (вся прислуга величала Юзи не иначе как «барыня») о приходе модистки с только что оконченным туалетом.

На крик старика, наткнувшегося на труп, сбежалась вся прислуга, но все окончательно потеряли голову и не знали, что делать. Бросились искать Юзю, думая, что она в своем будуаре, но ее не было… Швейцар малого подъезда заявил, что она вышла гулять, и пошла пешком. Толкам и предположениям не было конца… Касса была приоткрыта, и все с трепетом и ужасом заглядывали туда.

Решено было дождаться барина, который уехал еще в двенадцать часов… но около пяти часов вернулся кучер с известием, что барин приказал сказать, что он не ночует дома… Тут уж всякий стал твердить свое… — чувство страха перевесило все другие соображения… ответственность за открытие преступления была слишком велика, и старый мажордом пошел дать знать в участок.

Полиция явилась немедленно и тотчас дала знать следователю… Началось самое запутанное, самое сбивчивое следствие… Ни хозяину, ни хозяйки не было дома, а между тем, их гость оказался убитым, у хозяина в кабинете, около отворенной кассы… Только один Клюверс или Юзя могли объяснить загадку, а их не было. Следователь разгорячился, и дал полиции приказ, разыскать, во что бы то ни стало, и арестовать Клюверса… по двойному обвинению

Между тем, Клюверс, отпустив кучера, сам отправился пешком к Зверобоеву, своему старому знакомому и другу.

Со дня трагической смерти своей Даши, Зверобоев захандрил, сказался больным, и никуда не выходил из дому. Напрасно барон Кармолин, его постоянный партнер в шахматы, доказывал, что, ворочая такими деньгами, горевать нечего, старик не слушал и только украдкой, изредка, вытирал слезу…

Со времени ареста Рубцова, в присутствии Зверобоева, последний стал реже бывать у Клюверса, боязнь ли следствия и суда или опасения того, что он может отбить у него Дашу, охладило их отношения, со смертью же молодой женщины, они вовсе не видались… и Зверобоев очень удивился приезду Клюверса… Барон Кармолин, выдавший секрет найма квартиры при допросе, не знал куда смотреть, а Зверобоев, напротив, очень обрадовался, и заметив, что Клюверс расстроен, начал приставать к нему с расспросами… В это мгновение у Клюверса родилась мысль, попросить барона Кармолина съездить за Юзей, и попросить ее вместе с ними на пикник… Этим самым, он мог доказать, что исчезновение Юзи было ему неизвестным, и кроме того, он мог получить сведения из дому…

Кармолин тотчас отправился исполнить поручение, а приятели разговорились по душе. Ничего не говоря, что он хочет бежать навсегда и скрыться, Клюверс сказал, что думает скоро уехать за границу с Юзей, и все подбивал Зверобоева за ним следовать… Старик колебался… говорил, что он еще подумает… В это время раздался торопливый и резкий звонок и через минуту на пороге стоял барон Кармолин, бледный и расстроенный.

— Бога ради, что, что случилось? — обратился к нему Клюверс, — говорите же, что случилось? — повторял он, видя, что барон от волнения не может говорить…

— Несчастие, Казимир Яковлевич, у вас несчастие… Какое?.. Бога ради, какое?.. Что случилось?..

— В квартире у вас убитый генерал!..

— Какой генерал? Что такое?..

— Не знаю… слышал от прислуги… в кабинете, весь в крови… касса отперта…

— А Юзя… а Юзя что…

— Говорят, ушла гулять и до сих пор не вернулась…

— Ну, слава Богу! — вырвалось у Клюверса… — я думал она дома, а бедняжка испугалась бы… Но вы не видали убитого? Кто такой?..

— Нет, не видал… там теперь полиция, следователь, понятые… говорят, какой-то генерал в мундире… в сердце и наповал!..

— Но кто? — приставал Клюверс…

— У двух спрашивал, никто не знает… говорят, был в первый раз… Да я сказал вашему мажордому, что вы здесь, он сейчас приедет и расскажет все подробности, — заключил свой доклад барон Кармолин, — и не заметил, как при последних словах Клюверс побледнел…

— Вы сказали, что я здесь? — переспросил он…

— Да, сказал… он сейчас будет… — не подозревая сделанной неосторожности, просто отвечал барон… Но Клюверс был уже на ногах. Наскоро простившись с Зверобоевым, он быстро оделся и вышел из комнаты, мотивируя свой отъезд необходимостью быть дома и распорядиться.

Через минуту он уже был на улице, и ехал на первом попавшемся извозчике, в сторону, совершенно — противоположную своему дому.

На другой день с часовым поездом, закутанный в только что купленную медвежью шубу, окончательно скрывавшую его лицо, он выезжал по варшавской дороге в Варшаву, и так как имел гораздо больше времени, чем Юзя, то и успел взять отдельное купе до Варшавы. Переезд до самой Варшавы совершил он благополучно. Боясь быть узнанным, Клюверс ни разу не выходил из вагона и ему подавали кушать прямо в купе. Но вот, поезд подкатил к варшавскому вокзалу, и беглец напрасно искал глазами, в толпе ожидающих на платформе, свою Юзю. Сообразив, что она могла не приехать из предосторожности, он успокоился.

Едва успел он выйти из вагона, как вдруг к нему подошел довольно презентабельного вида еврей-фактор и заявил, что он от пани Цецилия Абрамович и что экипаж уже нанят…

Багажу не было никакого, и они тотчас же отправились. Клюверсу в голову не приходило, что он попался в западню, и что ловкий фактор, никто иной, как один из подручных Рубцова.

Весь погруженный в обдумыванье планов дальнейшего бегства, мчался Клюверс в нанятой «дружке» по улицам Варшавы. Его томила и мучила мысль, кто этот убитый, найденный в его кабинете, и при каких обстоятельствах случилось бегство его сообщницы. Кроме того, весь капитал, на который он располагал безбедно жить за границей, был в её руках, он не мог его взять с собой, отправляясь к следователю, боясь немедленно ареста и обыска. Все эти мысли и соображения теснились в его голове и отвлекали его внимание от окружающего. Он и не заметил, как другая «дружка» обогнала его экипаж, и один из двух сидевших в ней сделал какой-то таинственный знак фактору, ехавшему на козлах с миллионером. Тот, в свою очередь, сказал что-то кучеру, и они поехали несколько тише и по другим улицам.

— Чекай! — крикнул с козел фактор и соскочил помочь Клюверсу выйти, но в ту же минуту из ворот дома, на «Вильчьей улице», перед которым они остановились, вышел высокий человек, закутанный в шубу и шарф.

— Пан Клюверс, — шепнул он, нагибаясь к самому уху прибывшего, — Йезус! Мария!.. Бегите!.. Пани Юзефа арестована!.. Скорей! Скорей! Агенты ждут пана Клюверса!..

Словно громом пораженный, отскочил Клюверс от говорившего, в этом кратком известии он видел роковой, неотразимый удар… и окончательно растерялся.

— Не может быть… не верю… — шептал он, инстинктивно ощупывая ручку револьвера в кармане.

— Нех пан чита… — проговорил незнакомец и подал Клюверсу небольшой клочок бумаги, видимо от чего-то оторванный, с двумя строками, нацарапанными карандашом.

— От пани Юзефы… — добавил он, видя, что Клюверс колеблется. Тот быстро схватил клочок бумаги и подбежал к фонарю, но высокий человек не дал ему исполнить намерения, и почти силой повел его далее по тротуару.

— Какая неосторожность… могут проследить… идемте… идемте!..

— Куда же? Куда?..

— В цукерню… там прочтете… идемте, идемте… — Клюверс повиновался машинально, и через минуту они входили в одну из второстепенных цукерень, на углу Иерусалимской улицы. По случаю сильных холодов, посетителей было немного, и Клюверс со своим спутником без труда нашли место в самой отдаленной комнате, и поместились за кругленьким маленьким столиком. Кроме них в комнате никого не было, и они могли поговорить на свободе. Первым движением Клюверса, когда они остались одни, было прочесть переданную ему на улице записку. Она, видимо, была написана крайне торопливо, я он едва мог разобрать:

«Меня пришли арестовать… Бегите в Вену. Верьте подателю… поможет. Ю.»

— Но вы-то кто же?.. Вы-то кто же?

— Я Станислав Корицкий, её дядя! — и очень счастлив, что явился вовремя, чтобы вас спасти… Весь дом полон полиции, и войди, вас бы арестовали! Слова эти были сказаны так просто, так естественно, что будь Клюверс и не в таком возбужденном состоянии, он бы ничего не мог заподозрить, тем более теперь, когда от волнения он едва мог сообразить то, что происходит.

— Вы говорите, она арестована?.. Но как, когда?.. Где доказательство… за что?..

— За что… это вам знать лучше, — слегка улыбнувшись, проговорил незнакомец: — я констатирую факт… Юзя арестована у меня в доме, сегодня в три часа, по телеграмме, из Петербурга…

— Но причина… причина?!

— Может быть эта?.. — незнакомец вынул из кармана польской газеты и указал пальцем на один из столбцов первой страницы. Там, в ряду телеграмм от собственных корреспондентов, значилось:

«Петербург. В доме миллионера К. найден убитым человек в генеральском мундире. Хозяева скрылись производится следствие».

Известие это ничего не прибавило к тому, что уже было известно Клюверсу до его отъезда… Он только еще больше сознавал, что почва ускользает из под ног, и что надо бежать, во что бы то ни стало. И в то же мгновение мысль, не мистификация ли вся эта проделка с ним в малоизвестном ему городе, мелькнула в его голове, но прежде чем эта мысль успела созреть и выразиться ясным представлением, незнакомец, не сводивший во все время глаз с Клюверса, опустил руку в карман и достал оттуда сверток, завернутый в плотную бумагу.

— Кроме записки, племянница просила меня передать вам еще этот сверток.

Клюверс вздрогнул. Он узнавал бумагу, в которой были завернуты его документы и векселя. Торопливо схватил он пакет, и быстро разорвал один из углов. Не было никакого сомнения, — это были его векселя, это были его миллионы. Радость его была тотчас же омрачена сознанием, что получение денег ничуть не изменяет положения дел… и что бегство — все-таки единственный исход.

— Не знаю, как и благодарить вас… Вы спасли мою свободу и мое состояние, — говорил он тихо, крепко пожимая руку своему собеседнику, к которому вдруг почувствовал полное доверие: — на вас теперь одна надежда, дайте возможность уехать заграницу.

— Это была также просьба и племянницы Юзи, которую я люблю как дочь… Что же, это дело возможное. Граница недалеко… Переправим благополучно…

— Не надо терять времени… Чем скорее, тем лучше, — торопил Клюверс, с момента получения своего капитала, окончательно воспрянувший духом.

— Это дело надо обставить тонко и умно, — говорил его собеседник: — понятно, через таможню невозможно. Надо контрабандой… только где? Вот вопрос…

— Я вполне доверяю вам, — с чувством проговорил Клюверс… — ведите куда угодно, только скорее, скорее…

— Хорошо… извольте… для моей племянницы, я готов на любые жертвы… извольте… мы едем сегодня же ночью…

— Но куда… и как…

— Экстрапочтой на Радом и Сандомир…

— А потом?

— Через Вислу и в Краков!.. У меня под Сандомиром есть знакомые помещики, у самой границы… Идет?..

— Я согласен… делайте со мной, что хотите — я вам верю.

— Ну и прекрасно… едем же сейчас… Ночь хотя морозная, но на мне и на вас шубы… лихо отваляем эти двести верст [Чуть больше 213 км]… и я не успокоюсь, пока не усажу вас в вагон краковско-венской дороги…

— Не знаю, как и благодарить вас.

— Не стоит… для Юзи я готов на все, а она вас так любит… — Клюверс и не заметил, какая скрытая насмешка звучала в последних словах незнакомца.

Ощупывая в своем кармане пачку, переданную ему Корицким, он уже больше не мог не доверять этому человеку, и готов был всюду следовать за ним. Между тем, тот вышел в другую комнату цукерни, нашел там еврея фактора, встречавшего Клюверса на поезде, и долго что-то ему объяснял на ухо. Получив инструкцию, тот ушел, и через полчаса вернулся, но уже на паре почтовых лошадей, запряженных в узенькую деревянную телегу. На козлах, укутанный в кунтуш с большим бараньим воротником, сидел почтарь с большой медной бляхой на рукаве, и сигнальной трубой на шнурке.

Клюверс и его спутник сели. Фактор закутал им ноги пледом. Почтарь хлопнул бичом и, дребезжа и подпрыгивая, по каменьям мостовой покатилась их тележка по Радомской почтовой дороге.

Путешествие их шло самым нормальным образом. Они останавливались на станциях только настолько, чтобы перепрячь лошадей, избегая русского разговора между собой, так как почтарь мог их слышать. Клюверс и его спутник проехали Радом днем, и к следующему вечеру добрались до Опатова, не возбудив ни в ком подозрения.

От Опатова, чрез Сандомир, до границы оставалось всего тридцать верст, и спутник миллионера, Корицкий, заявил, что ехать на Сандомир очень опасно, так как там существует правильно организованная таможня, и что гораздо удобнее, с следующей станции свернуть в сторону, и добраться до границы проселком. Клюверс, у которого желание выбраться скорее за границу, на свободу, с каждым часом все усиливалось, и в настоящее время дошло до паники и до мании, с восторгом принял это предложение. Он так боялся теперь всякого, кто на себе носил облик полицейского, или форменно чиновничьего, что готов был спрятаться и с головой укрыться, куда бы то ни было, при виде бронзовой пуговицы.

Укутанный в свою шубу с приподнятым воротником, он сидел неподвижно и старался не дремать, хотя почти суточная езда на перекладной сильно его утомила. Но главное его мучение составлял голод… Привыкнув к роскошному и утонченному столу, он не мог смириться с железнодорожными буфетами и почти ни к чему не прикасался по дороге до Варшавы… Теперь же брошенный из вагона на перекладную, он начинал ощущать сильный аппетит, а, между тем, страх погони заставлял его избегать больших центров, и он, несмотря на приглашение своего спутника, ни за что не хотел остановиться пообедать в Радоме, боясь встретить кого из знакомых. К вечеру аппетит разыгрался еще сильнее, и он был в большом восторге, когда Корицкий объявил ему, что через два часа они остановятся на ночлег, в одной корчме, на самой границе, и что там можно вкусно поужинать, и тотчас же в путь, через Вислу, на австрийскую территорию.

Местность становилась все гористее и гористее. Известно, что и сам город Сандомир, и его окрестности расположены на крутых, обрывистых берегах Вислы, господствующих на много верст низменный австрийский берег.

Начиная от Завихвоста, местечка, лежащего от Сандомира в пятнадцати верстах, Висла служит государственной границей между Россией и австрийскими владениями, и на этих пятнадцати верстах своего течения, она делает несколько зигзагов, то врезаясь в русский берег, то широко разливаясь по австрийскому.

Прихотливое и своеобразное течение этой реки делает навигацию по ней очень затруднительной, так как при сильном течении она местами едва достигает двух футов глубины. Держание лодок частными лицами и береговыми жителями строго воспрещено, из боязни контрабанды, которая развита здесь в угрожающих размерах, но что значат все таможенные правила и запрещения для евреев контрабандистов, с малолетства и уже много поколений, изучающих это опасное, но крайне выгодное «ремесло»… В этой местности на контрабандиста не смотрят как на преступника, обворовывающего государство, а скорее, как на удальца, и нередко самые богатые паны пользуются их услугами для добывания из Галиции, Краснова и Вены по дешевой цене всевозможных модных товаров.

Тюки до пяти пудов весом обыкновенно передаются через границу с такой легкостью, что о них все говорят. Были даже молодцы, которые ухитрялись перевозить беспошлинно тяжелые земледельческие орудия и даже экипажи, обложенные высокой пошлиной.

Самым же главным контрабандным товаром надо считать спирт, который положительно наводняет не только пограничную полосу, но почти все пограничные губернии.

Зимой, особенно когда Висла замерзает, контрабанда идет труднее, но зато переход отдельных личностей через границу без паспортов бывает громадный. Пограничной стражи полагалось на версту всего по одному человеку, и это число только в самое последнее время несколько усилено. Одному человеку устеречь версту пересеченной местности безусловно невозможно, и потому переход границы зимой особых затруднений или опасностей не представляет, но, во всяком случае, здесь необходим опытный и знакомый с местностью руководитель, так как очень легко можно наткнуться на стражника, или заблудиться в бесконечных котловинах и болотистых, поросших ивняком, зарослях, «кемпах», окружающих Вислу.

Спутник Клюверса, казалось, знал прекрасно местность, и свернув влево от Сандомира, и не доезжая до Завихвоста, приказал остановиться почтарю у дверей одной корчмы, стоявшей у самой проезжей дороги, под предлогом выпить пива и закурить сигару. Почтарь остановился и несколько раз хлопнул бичом у растворенных ворот корчмы. В окне показался свет и дверь, выходящая на улицу отворилась.

После кратких переговоров с евреем-хозяином, оба спутника вошли в сени и оттуда в довольно большую комнату с изразцовой печью в углу.

Но и в избе, как и на воздухе, было холодно и сыро. Печь топилась только в экстренных случаях, по приказу проезжающих, которых в зимнюю распутицу было очень мало.

Едва войдя в комнату, спутник Клюверса вышел вместе с хозяином и вернулся через несколько минут. Он казался веселым и бодрым.

— Ну, пан Клюверс, наше дело отлично… Через полчаса идет караван за добычей на ту сторону, и мы с ним. В эдакую погоду ни один таможенный и носа не покажет на улицу!..

— Что же, я согласен… Чем скорей, тем лучше… Но нельзя ли достать чего поесть, я страшно проголодался!

— Ну, вот этого навряд, да и некогда… Через полчаса надо отправиться… Погодите, через час, полтора мы за границей… Там в Лукове, я знаю хорошую гостиницу и нас накормят отлично!

Клюверс должен был согласиться, перспектива свободы казалась ему такой заманчивой и, ощупывая в своем кармане на груди, возвращенные ему капиталы, он хотя бы на время забывал о голоде.

В дверь послышался легкий стук и показался еврей-хозяин, на этот раз он был в ваточном картузе и длинном балахоне. Доложив гостям, что экипаж готов, он почтительно вышел. Клюверс и его спутник не заставили себя ждать и вышли на крыльцо.

Запряженная в небольшую двуколку, стояла донельзя заморенная лошаденка, скорее похожая на скелет. На облучке помещался еврейчик лет двенадцати, в длинном лапсердаке, очевидно с отцовского плеча и в громадном картузе.

— Вот Шмулька вас в один момент доставит до Мойши, тут всего полмили, — шепнул он на ухо Клюверсу.

— А ты же как?

— Я как?.. Я так, на ногах пойду… а то подозрение будет — четыре пассажира ночью на экипаже!..

Хозяин безбожно коверкал на еврейско-польский манер русские слова, но мы и впредь будем передавать слова поляков и евреев, встречающихся в романе, без особых искажений.

— А дальше-то как же? — переспросил Клюверс, не понимавший, как же можно перебраться через реку в двуколке.

— Там… — еврей показал на крутизну Перцовых гор, чуть видневшихся во мраке: — там есть дорога… четверть мили… и Галиция… Я все знаю и поведу пана.

Двуколка тронулась.

Дул резкий северный ветер, редкий снежок хлестал в лицо и мешал оглядывать окрестность. Маленькая двуколка, свернув с большой дороги, и пробравшись между постройками, заковыляла, очевидно, по ненаезженной дороге, вытрясая, как говорится, душу из путников.

Маленький еврейчик, с ловкостью акробата егозил на передке и нещадно погонял изморенную клячу.

Закутанный в свою шубу и все-таки сильно страдая от мороза, который прохватывал его легкие сапоги, Клюверс со стоическим терпением переносил голод, в надежде скорого и вкусного ужина. Спутник его тоже сидел молча, всматриваясь в ночную мглу.

Но вот, в нескольких десятках шагов показались темные силуэты строений, окруженные рядом обнаженных деревьев.

— Приехали! — шепнул на ухо Клюверсу спутник: — теперь осторожнее… здесь порой бывают таможенные обыски.

Двуколка подкатила только к забору, запертому решетчатой калиткой и остановилась.

Путники сошли, и направились к крыльцу главной постройки, из окон которой мерцал небольшой свет. Очевидно, тут ожидали их прибытия, потому что не успели они взяться за кольцо двери, как она уже отворилась и на пороге явилась высокая фигура еврея в картузе и длинном балахоне.

Перекинувшись со спутником миллионера, как будто со старым знакомым, несколькими словами, он попросил обоих путников в комнату. Входя, Клюверс оглянулся, — двуколки уже не было.

Дом, в который они вошли, был единственное жилое строение во всей окрестности, и составлял часть построек фольварка [Фольварк — обособленное поселение, принадлежащее одному владельцу, помещичье хозяйство], уже много лет арендованного евреем Гольдблюмом у какого-то прогорелого шляхтича. Едва они успели сесть на лавке, в ожидании дальнейшего отправления, уже пешком, как вдруг донесшиеся до них голоса и шум с крыльца заставили Клюверса вздрогнуть, а его спутника насторожиться.

В ту же минуту на пороге появился хозяин-еврей, лицо его было бледно… он путал слова, и из целой речи его Клюверс мог понять только: «полиция, пограничная стража, обыск!»

Положение было в высшей степени критическое. У Клюверса не было с собой никаких бумаг, удостоверяющих его личность, а между тем, громадная сумма в билетах могла возбудить сильнейшее подозрение.

Он побледнел как смерть, и не знал, на что решиться.

Поняв в чем дело, спутник его быстро вскочил с места и увлек Клюверса в другую комнату.

— Скорей! Скорей! — говорил он… — надо спрятаться или вы пропали!..

— Но куда! куда же? Научите, Бога ради!..

— Сюда, сюда… здесь не разыщут, — говорил подоспевший хозяин, отодвигая, при помощи Корицкого, массивный комод. — Сюда, сюда.

Под комодом, прикрытый ковром, был устроен люк, отверстие которого, пригнанное очень ловко, было совершенно замаскировано филенками штучного пола.

Этот люк вел в подвал, где арендатор фольварка, промышлявший контрабандой, обыкновенно хранил наиболее ценные товары, если не было возможности вывезти их тотчас же.

Дверца люка была открыта, и хозяин, подавая Клюверсу маленький огарок стеариновой свечи, голосом и жестами убеждал его спуститься в это, вполне безопасное от обыска, помещение.

Клюверс вздрогнул… Мрачное подземелье пугало его, он колебался… Но шум на дворе усиливался, слышалось несколько голосов, спорящих и горячащихся… Прислушивавшийся к их разговору Корицкий, тоже в свою очередь начал убеждать его спрятаться всего на несколько минут, пока уйдут полицейские и Клюверс согласился. Он быстро взял из рук хозяина огарок свечи, и стал осторожно спускаться по крутой лестнице в подземелье…

Едва голова его сравнялась с полом, хозяин с Корицким быстро опустили люк, накрыли место ковром и поставили комод на место… сделав эту операцию, они обменялись быстрым и выразительным взглядом…

— Что, пане атамане, каково обработали дельце! — смеясь, проговорил хозяин, обращаясь к Корицкому, который, сбросив шубу и накладную бороду, стоял перед ним совсем преображенный… «Птица в клетке»!..

— Молодец!.. Исполать!.. Дело налажено… Зверь в западне — зови товарищей!.. Лихо выручили! — хозяин открыл наружную дверь, и в комнату вошло еще четверо евреев-контрабандистов, так удачно разыгравших на дворе роль полиции и пограничной стражу…

Совещание атамана и его подручных было не длинно. Он сам распределил каждому из пяти товарищей роль, которую они должны будут играть в затеваемой трагикомедии, и, пообещав богатую долю каждому, отпустил, их и опять остался один с хозяином.

Едва шум и разговоры замолкли в комнате, как из-под пола раздался легкий стук, и тихий голос Клюверса. Разобрать, что он говорил, было совершенно невозможно, но видно атаман и еврей хозяин вперед знали, о чем идет речь. Не обращая на него никакого внимания, они спокойно уснули на диванах. Стук и сдержанные крики, усиливаясь, к утру превратились в отчаянные вопли, видно было, что заключенный страдал невыносимо.

Перекинувшись несколькими словами с хозяином, атаман вновь подошел к комоду и, сдвинув его, открыл люк. Голова Клюверса в ту же минуту показалась в отверстии, но не успел он сделать и двух шагов по лестнице, как атаман ловко набросил ему на голову нарочно приготовленный мешок и стянул канец. Неожиданность нападения ошеломила Клюверса, он потерялся и не успел даже защититься, как, привычной рукой, атаман обхватил его вокруг пояса, и опустив другую в его карман, быстро вытащил из него заряженный револьвер. С этой минуты миллионер был не опасен.

Без особых усилий оба разбойника вновь столкнули его в люк, полузатворили его, и когда Клюверсу удалось, наконец, сбросить с себя мешок, он вновь поднялся к оставшейся в люке щели и начал с ними переговоры.

— Господин Корицкий! Господин Корицкий, умоляю вас, сжальтесь, что вы со мной делаете… Я умираю с голода, — стонал миллионер, в котором голод теперь превысил все инстинкты.

— Извините господин, — отвечал за атамана хозяин, — здесь теперь земская стража пост оставила, я не могу вас выпустить… я пропал… меня засудят… я пропал, я бедный человек!..

— Есть! Ради Бога, есть! Чего-нибудь, только скорее, — совсем плаксивым голосом пролепетал богач, проживавший ежегодно сотни тысяч на стол.

— С удовольствием… только у нас провизия очень дорога…

— Чтобы ни стоило… хоть вдесятеро, я заплачу… я заплачу…

— Ой, господин очень богат!.. У нас провизия очень дорога…

— Сколько хочешь возьми… только дай, ради Бога, поскорее…

— Сейчас подаем карточку пану! — и еврей подал миллионеру небольшой листок бумажки, на котором атаман только что написал несколько строк: — предупреждаю пана — у нас префикс.

Клюверс взглянул на карточку и ахнул; вот что было написано на ней.

«Прейскурант кушаньям:

Чашка бульона. 500.000 рублей.

Пирожок к ней… 500.000

Зразы по-польски… 500.000

Котлеты… 500 000

Порция хлеба… 500.000

Стакан чаю или воды…500.000

За куверт отдельно не платится.»

— Что это?.. Это насмешка, это грабительство! — кричал Клюверс, вне себя от бешенства.

— Пан считает таксу высокой, очень жаль, у нас провизия очень дорога… — проговорил с насмешкой еврей, и притворил люк. Только теперь миллионер понял, в какую ловушку попал… и стал искать возможного выхода из этого отчаянного положения, но сколько ни ломал он голову, исхода не было… Хутор, в котором он был заключен, находился в такой глуши, что его кости могли сгнить в этом душном подземелье, прежде чем кто-либо догадался бы о его пребывании там.

Лишенный оружия, он даже не мог защищаться, а все мучения голода и жажды вновь с ужасающей силой рвали на части его внутренности… Надо было идти на компромисс, и он снова постучался в люк, изъявляя согласие начать переговоры.

На этот раз, вместо хозяина, к отверстию в люк подошел мнимый Корицкий, при одном взгляде на которого, в его новом преображенном виде, Клюверс окончательно растерялся и как бы окаменел… Перед ним стоял его злейший враг Рубцов, тот самый Рубцов, которого он надул, обделил, предал полиции, и этот Рубцов стоит, смотрит на него, запертого, как зверь в клетке, и улыбается…

— Что, брат, узнал?! — шутил атаман, — говорил я тебе, не удержат меня ни стены каменные, ни цепи железные — не верил… ну, теперь посмотрим, как-то ты, друг любезный, вырвешься из этого подвальчика…

— Есть! — прохрипел Клюверс, хорошо понимая, что с таким человеком, как Рубцов, диалектика бесполезна.

— Что же, можно… прейскурант вам подан, что прикажете подать?

— Что-нибудь! Бога ради, что-нибудь, умираю…

— Все, что изволите заказать… мы вас голодом морить вовсе и не желаем, а провизия очень дорога…

— Слышал… но будьте милостивы… берите, что хотите, только кормите…

— Зачем — что хотите… у нас на все такса… копейки больше не возьмем… Что прикажете подать?

— Но подумайте… могу ли я… пятьсот тысяч за кусок мяса… Это сумасшествие…

— А если не можете… к чему же беспокоить нас, — атаман уже взялся за крышку люка, чтобы запереть его, но отчаянный вопль Клюверса заставил его остановиться.

— Постойте… постойте… я согласен, на все согласен… но у меня нет таких денег.

— Ну, что же? Коли наличных нет, мы возьмем билетами!.. Только бланчик поставьте, а у вас их целая пачка… так-то-с!

Клюверс вздрогнул, он вспомнил, что разбойник не дальше, как вчера, передал ему целую пачку векселей, и что смешно было бы скрывать их от него теперь.

— А вот чернила и перышко, — говорил Рубцов, ставя на пол, около самого люка, пузырек с чернилами и перо… — покорнейше прошу… Только прошу без фальши, потому все равно, пока не получу денег в банке, до тех пор отсюда вас не выпущу.

Клюверс взял дрожащей рукой перо, достал из кармана пакет с переводными векселями, и, вынув один из них, стал писать бланк. Рубцов и хозяин впились в него глазами. Когда он кончил, Рубцов взял в руки вексель и внимательно прочел бланк, — он был совсем форменный.

— Ну-с, Казимир Яковлевич… чего прикажете?..

— Есть что-нибудь…. скорей, скорей… — хрипел несчастный, желая выбраться из люка, но Рубцов с хозяином устроили крышу так, что у пленника только одна голова с руками могла показаться из-под пола.

Чрез несколько минут, показавшихся Клюверсу вечностью, хозяин сам принес ему на тарелке зразу, но без хлеба, и для того, чтобы получить полситника, и стакан воды, Клюверс должен был поставить бланк на втором векселе.

Надо ли говорить, что чрез несколько дней, все векселя перешли в карман Рубцова, а Клюверс, исхудавший как щепка, скорее походил на скелет, чем на живого человека. С того момента, когда последний вексель перешел в собственность Рубцова, обращение с ним резко переменилось, ему стали давать уже бесплатно все, что он требовал, но не хотели выпускать из подземелья, до тех пор, пока в банке не будут учтены переданные им векселя. Решено было, что в тот же день Рубцов отправится с ними через границу, и постарается учесть их в Вене, затем вернется, чтобы поделиться с товарищами и выпустить Клюверса, предоставив ему бежать куда угодно.

В ожидании трудного и опасного пути, который ему предстояло сделать ночью, Рубцов лег спать, а хозяин, по обыкновению плотно притворив люк над заключенным Клюверсом, вышел в сени.

В его разбойничьей голове давно уже созрел смелый план: одному, с товарищами, воспользоваться отнятым от Клюверса капиталом. Он твердо был уверен, что впятером они легко справятся с атаманом, а тогда — концы в воду, сжечь весь фольварк с Клюверсом и Рубцовым и смело бежать за границу.

Громадность цифры, отобранной у миллионера, ослепила, уничтожила его жидовскую душонку, и он первый готов был вонзить нож в сердце Рубцова, который раньше этого, два раза спасал ему жизнь.

Жиды сговариваются скоро.

Судьба Рубцова была решена.

Евреи, которые составили теперь, вместе с хозяином фольварка, заговор убить и ограбить Рубцова, два года состояли раньше этого в его шайке, наводившей страх и ужас на всю Бессарабию. Грабежи сменялись убийствами, насилиями, поджогами, которые сопровождались такими сценами утонченного варварства, что в простом народе сложилось убеждение, что это не люди, а дьяволы. Для преследования и поимки их была наряжена целая экспедиция, но в течение целых шести месяцев все усилия её были тщетны. Разбойники имели правильно организованную «караульную службу», а все еврейское население, которое они из принципа не трогали, служило им поголовно лазутчиками-укрывателями, а, при случае, и лжесвидетелями… У них была своя почта, свей собственный телеграфный шифр, и они под носом ничего не понимающих властей, по телеграфу давали друг другу самые точные сведения о всяком новом движении преследующих войск.

Но, как ни умен и сметлив был их атаман Рубец, как ни ловко была построена вся махинация, но в один прекрасный день, благодаря чистой случайности, вся почти шайка в числе 16-ти человек была окружена и схвачена, и только один атаман, не столько силой, сколько ловкостью отбился от преследовавших и успел скрыться… остальные были связаны и препровождены в тюремный замок. Дело было слишком явное… Разбойников почти все население знало в лицо. Ожесточение против них всего русского населения было таково, что, если бы их не защитила полиция, они бы были растерзаны толпой, когда их вели в острог. Военное начальство, по телеграфу просило разрешения, в виду неслыханной дерзости злодеев, и паники, наведенной на целую страну, назначить над преступниками военный полевой суд. Представление было уважено, и из числа шестнадцати, одиннадцать было приговорено к каторге на разные сроки, а пятеро к смертной казни…

Суровость приговора, казалось, все еще не удовлетворила население. Стали ходить слухи, что «прочих» помилуют, но получилась только телеграмма, что начальник округа конфирмирует приговор, и день казни был назначен.

С вечера еще, за высокой стеной тюремного замка виднелись верхушки пяти черных столбов с перекладинами… это строили за тюремной оградой виселицы для осужденных… Все жители Кишинева были того же мнения, что недостает еще одной, для главного виновника всех этих преступлений… для страшного атамана «Рубца», который, словно в воду канул после разгрома своей шайки.

Но хитрый и ловкий атаман не дремал… он не скрылся, и только, по обыкновению, переменив облик, что делал, как мы уже видели, очень легко, напрягал все силы ума, чтобы спасти товарищей…

К утру дня, назначенного для казни, толпы народа устремились к острогу… Было еще очень рано… Чуть брезжилось, но несмотря на то, зловещие темные тени виселиц, видневшихся еще с вечера, исчезли… Они были очевидно, убраны за ночь.

Но что же случилось?.. Неужели помиловали?.. Неужели оставили их в живых?.. Эти страшные вопросы волновали всех и каждого, кто принимал какое-либо участие в процессе… Кишиневцы по опыту знали, что из Сибири люди возвращаются, и тогда… Они с ужасом начинали вспоминать те проклятия и угрозы, которыми осыпали подсудимые свидетелей обвинения… Они сердцем чуяли, что свершилось что-то недоброе…

Пораженная, ничего непонимающая масса народа недолго стояла в этом мучительном неведенье… Скоро страшная, потрясающая весть разнеслась, как удар грома, и вся эта многотысячная толпа, охваченная одним «стадным» чувством панического страха, бросилась бежать к своим жилищам, спасать и охранять свои семейства и имущества.

Надо ли говорить, какая весть переполошила все население?.. В эту ночь случилось невероятное, неслыханное происшествие: все пять, приговоренных к смертной казни, разбойников бежали из отдельной самой крепкой, самой секретной камеры, куда их посадили… Длинный подкоп, начинавшийся в печи, которая никогда не топилась, выходил за острогом среди густого бурьяна, и указал путь, которым бежали приговоренные… Но, что больше всего смущало и тревожило и начальство, и город, это записка, оставленная на нарах покинутой камеры.

«Вы нас приговорили повесить, а мы вас сожжем живыми.

До свиданья!..

Рубцов и Ко»

Эти две строки долго не давали спать многим и очень многим в городе и в окрестностях. Народ видел только в этом поблажку властей, да помощь еврейских родичей, и несколько кровопролитных схваток, вспыхнули одновременно в разных местах, но были скоро подавлены войсками и полицией…

Все ждали нечто худшее, ждали мести и расправы со стороны Рубцова. Но проходили недели, месяцы, ни об нем, ни об его шайке не было ни слуха, ни духа, словно в воду канули, и немудрено… Дело объяснилось очень просто. Из всей громадной шайки спаслось всего пять человек, но они были окончательно деморализованы судом и смертным приговором, и уже не годились больше для энергичной деятельности… Награбленных и во время припрятанных денег у них было много, и они, поделившись и выделив атаману спасителю тройную часть, разошлись. Он направился в город П-в, и затем в Петербург, а они тайком, забрав кое-кого из сродников, переселились в Радомскую губернию, и занялись более спокойным ремеслом контрабандистов.

Связь их с атаманом, однако, не прекращалась, и он несколько раз через них переправлял за границу и продавал в Вене и Пеште разные ценные вещи, награбленные в Петербурге и Москве…

Рассчитывая на них, как на людей, которые ему обязаны жизнью (подкоп в кишиневском остроге был заблаговременно устроен им «на всякий случай»), Рубцов, не колеблясь, вверил секрет предприятия с Клюверсом хозяину фольварка. Он смело мог рассчитывать на благодарность и спокойно спал теперь в ожидании удобной минуты для побега…

А между тем, в сарае, около дома, шли совсем особые приготовления… Два еврея, из числа участвовавших в заговоре против атамана, снимали с шестов новую «сеть-наметку», и пробовали её на крепость.

Затем произошло что-то вроде генеральной репетиции. Один из них лег на солому, и притворился спящим, а другой с расстояния набросил на него сеть, которая тотчас же опутала руки и ноги лежащего и лишила его возможности двигаться… это повторялось несколько раз.

— Ой! Хорошего дела! Ой, хорошего дела!.. — приговаривал хозяин фольварка, наблюдавший в двери за репетицией… — Ой, Мойша! Там не сробей, а то мы вше пропали!..

Бросивший сеть еврей, огромного роста, безобразного дикого вида и громадной силы, ничего не отвечал, и только сверкнул глазами, да оскалил свои громадные, желтые, волчьи зубы, и стал опять собирать сеть.

— Все готово?.. — тихо спросил хозяин, прикладывая палец ко рту… Мойша ничего не отвечал, но подобрав сеть, пошел к выходу.

На дворе стало совсем темно… Ветер выл и свистал среди строений, резкий и мелкий снежок так и сек лицо… Время для побега через границу было самое подходящее, атаман мог проснуться каждую минуту.

Тихо сбросив с себя сапоги, пробиралась шайка, предводимая хозяином, за которым шел Мойша, с сетью наготове, в сенцы жилого дома. Заранее смазанная дверь не скрипнула, и евреи, словно привидения, неслышно вступили в комнату, где словно убитый, уткнувшись лицом в подушку, спал Рубцов.

Убийцы вошли и остановились… Они колебались, они трусили этого человека, которому привыкли повиноваться, они боялись его даже сонного… Проснись он, сделай малейшее движение, и они разбежались бы, как перепуганные шакалы, но атаман спал мертвым сном, и его неподвижность, казалось, воодушевляла этих трусов-убийц.

Мойша, державший сеть наготове, размахнулся все затаили дыхание и со страхом инстинктивно оглянулись, чтобы убедиться, есть ли путь к спасению, на случай неудачи покушения.

Два раза поднимал еврей свою, обшитую круглыми свинцами и кружками бересты, сеть, и два раза от волнения и страха не решался опутать ею атамана. Наконец, хозяин фольварка, более храбрый и предприимчивый, чем другие, подтолкнул его руку. Тот вздрогнул и чуть не выронил сеть, при этом один из привязанных свинцов стукнул по полу.

Атаман во сне услыхал стук и инстинктивно сделал движение на кровати, еще мгновение и он бы очнулся и бросился сам на нападающих. Но было уже поздно, сеть свистнула в воздухе и в одно мгновение накрыла и его, и кровать своей прозрачной тканью.

Дикий, нечеловеческий крик вырвался у разбойников, которые теперь, как сорвавшиеся с цепи дикие звери, бросились на атамана. Он был мгновенно смят всей этой массой навалившихся на него тел, спутан по рукам и ногам обившейся сетью и крепко-накрепко скручен веревками

Он не мог сделать, в таком виде, ни малейшего движения, и с отчаяньем, смешанным с неукротимым бешенством, глядел на своих бывших помощников, теперь своих злейших врагов… Он понимал, что погиб, погиб безвозвратно, и что ожидать пощады от разбойника то же, что рассчитывать, что голодная гиена не тронет попавшейся ей жертвы.

Стиснув зубы и не испустив ни одного стона, он только смотрел и наблюдал, с какой быстротой и ловкостью связывали и опутывали его, лежащего и беспомощного, его же товарищи, вырученные и спасенные им от позорной петли.

Когда операция связывания была окончена, то наступил другой вопрос, каким же образом отобрать у атамана взятые им у Клюверса векселя?..

Хозяин сам видел, как Рубцов прятал их в кожаную сумку, которую носил на груди, под сюртуком, но как достать теперь эту сумку, когда она, вместе с атаманом, в несколько раз обмотана сетью… Развязать сеть?.. — но это значит освободить руку или ногу Рубцова, а они знали, что с мускульной силой, которой был одарен атаман, шутить нельзя, но и тут сметливый хозяин выручил остальных… Схватив короткий, широкий, и очень острый нож, который наготове был у него за сапогом, он подошел к лежащему на полу атаману, и приказав, для безопасности, остальной шайке навалиться ему на руки и на ноги, смелым движением разрезал сеть и сюртук против груди, перерезал ремни и достал сумку.

Броситься с ней к окну, раскрыть, и убедиться, что все богатство, все эти кровавые миллионы еще в ней, было делом одного мгновения… Остальные евреи, алчные, жадные до денег, не могли пересилить в себе чувства жадного любопытства, и тоже бросились к окну, смотреть на ограбленные документы. Каждый из них хотел не только видеть, но осязать, ощупать эти узенькие клочки бумаги, про баснословную ценность которых у них сложились самые фантастические понятия… Они теперь готовы были передраться друг с другом из-за этих денег.

Хозяин понял это, он видел, что опьяненные успехом предприятия товарищи-разбойники готовы вырвать у него добычу… и инстинктивно сунул пачку векселей в карман… Но было уже поздно, восемь рук потянулось за этой пачкой, восемь рук схватились за его длиннополый сюртучишко, и в одно мгновение, хозяин, смятый, сваленный, полузадушенный, лежал связанный на полу рядом с Рубцовым, а остальные, отделавшись еще от одного пайщика, делили между собой отбитую добычу… Никогда глаз человеческий, в минуты кормления голодных диких зверей, за железными прутьями клеток, в зверинцах, не видал такой страшной, дикой, безобразной и возмутительной картины, как эта дележка добычи, в глазах беспомощных, связанных, и, очевидно, обреченных на смерть товарищей… Старый еврей стонал, метался и старался высвободиться от веревок… Рубцов лежал мрачный и озлобленный, покоряясь ожидающей его участи… он знал, что ничто не может спасти его, и теперь, в мозгу его зрела только одна мысль, одно горячее желание — отомстить!

Накричавшись и наругавшись вволю, злодеи, наконец, поделили добычу, и с того мгновения словно паника охватила их. Каждый с лихорадочной поспешностью прятал на груди, в сапоги, в шапку, доставшуюся ему долю… у каждого была теперь только одна цель, одно желание — бежать, бежать, как можно скорее, заграницу, реализовать векселя и зажить барином…

Инстинктивно, все они, словно один человек, бросились к дверям… и столкнулись… Первый очнулся рыжий Мойша, бросавший сеть… Он что-то крикнул по-еврейски своим товарищам, и они остановились…

Один из них, Йосель, молодой, но крайне отвратительный и нечистоплотный парень, бросился в кухню и тотчас вернулся, неся большой молот на длинной ручке… Мойша вырвал его у него из рук и кинулся обратно в комнату, где лежали хозяин и Рубцов, и чуть не споткнулся на их тела, так как в комнате было уже совсем темно.

Молот в его могучих руках поднялся и с глухим шумом опустился… брызги крови и мозга разлетелись по комнате… Голова хозяина фольварка представляла теперь одну безобразную, окровавленную массу.

Остальные товарищи в страхе замерли и с ругательством стали вытирать капли крови, попавшие им на лица…

— Тише… сатана… — проговорил по-еврейски молодой еврей, нашедший молот: — бей тише, всех перекровянишь.

Но разбойник, казалось, не слыхал, молот опустился во второй раз… Послышался глухой треск… Все было кончено… Два тела лежали недвижимые, окровавленные, среди опьяневших от крови и денег грабителей. Теперь они не были страшны им более, и насколько в первую минуту они все стремились бежать, настолько теперь, уверенные в своей победе, в своей безнаказанности, они, будто сговорившись, решились уничтожить все следы преступления.

Комод, закрывавший люк, был моментально сдвинут с места и тела Рубцова и хозяина сброшены в открытый погреб… Дикий крик, раздавшийся оттуда, заставил разбойников вздрогнуть и отступить. Они забыли про Клюверса, все еще томившегося в подземелье. Инстинкт говорил, что надо и с ним покончить, но страх того, что он будет защищаться, сразу изменил их планы. Захлопнуть люк, задвинуть его комодом, завалить всю комнату мебелью, наскоро стасканной из других комнат, было делом нескольких минут. Керосину в кухне оказалась целая жестянка. Мебель, матрацы, пол и всякая рухлядь, были облиты им, и Мойша, игравший теперь первую роль между грабителями, быстро достал из кармана коробку спичек, зажег целую пачку и с дьявольской улыбкой бросил их среди лужи керосина. Он вспыхнул, и мгновенно густые клубы дыма повалили из охваченной огнем комнаты.

Но злодеев уже не было в доме. Знакомой дорогой, скрываясь между кустов и бурьянов, пробрались они на ту сторону Вислы.

Береговой стражник заметил эти тени, и хотел было остановить и окликнуть их, но они были уже далеко, на австрийской территории, и к тому же, его внимание было привлечено другим обстоятельством. В какой-нибудь сотне шагов, огонь вдруг вырвался из всех окошек массивного здания фольварка, и багровое зарево осветило окрестность.

Поднялась тревога, в дальнем костеле ударили набат, со всех сторон к фольварку сбегался народ, но пожар принял такие размеры, что нечего было и думать отстоять здание.

Толпа кричала и галдела, не понимая, что значит то обстоятельство, что ни в доме, ни на дворе не было видно ни одной живой души, словно фольварк был необитаемый. Как вдруг дикие, пронзительные вопли, раздававшиеся, казалось, из-под земли, окончательно смутили толпу. Несколько человек стражников, с ломами и кирками бросились к каменному фундаменту здания, с той стороны, откуда дул ветер, и начали пробивать каменную кладку. Крики становились все слышнее и слышнее. Десятки рук отгребали отбитые камни, скоро образовалась дыра в фундаменте, и несколько кирпичей провалилось внутрь в открывшееся отверстие, и в ту же секунду оттуда появились чьи-то руки и отчаянный голос закричал по-русски:

— Спасите! Помогите!..

Мигом отверстие было увеличено, несчастного вытащили из-под обваливающегося, обхваченного пламенем дома, и несколько молодцов соскочило в провал, оказавшийся глубоким подпольем, чтобы посмотреть, нет ли еще какого живого существа в этом, обреченном на гибель, строении.

Скоро они появились обратно, неся на руках тело старого еврея, связанного и с раздробленной головой, и Рубцова, закутанного с головой, руками и ногами частой рыболовной сетью. Голова его тоже была вся облита запекшеюся кровью… но судорожные движения рук показывали, что он жив еще. И действительно, страшный удар молотка, которым хотел прикончить его Йоська, был нанесен почти впотьмах, и пришелся, совершенно случайно, по одному из кружков бересты, которыми была обшита сеть-наметка. Кружок был раздавлен ударом, но отчасти предохранил голову атамана и удар только на время лишил его сознания.

Дело начинало казаться все запутаннее и запутаннее. Теперь уже не было сомнения, что пожар не был случайностью, наоборот, было очевидно, что он был произведен, чтобы прикрыть преступление, жертвами которого были эти трое несчастных, вытащенных из-под развалин.

Войт гмины [Войт-польский высокопоставленный гражданский административный чиновник и высший представитель правительства сельской гмины, то есть коммуны (гмины), состоящей только из деревень], в участке которого находился этот фольварк, тотчас дал знать в Сандомир уездному начальнику, следователю и начальнику земской стражи, а пока сам начал производить дознание.

Оказалось, что первый, вытащенный из погреба человек (читатели, конечно, догадались, что это был Клюверс), по-видимому, ничем не ранен, но очень слаб и голоден. По его словам, он был проезжий по своим делам и, завезенный обманом на фольварк, томился в заключении в этом подвале больше шести дней. Что же касается других, найденных с ним, несчастных, отозвался незнанием, и показал только, что они были сброшены к нему ночью, за несколько минут до пожара, и что в полной темноте, в которой он находился, он не мог признать их. Соседи, и вся масса сбежавшегося люда тотчас же признали в убитом еврее — хозяина фольварка, несмотря на громадную рану, снесшую ему полголовы, но другого, еще живого человека, связанного сетью, узнать никто не мог. Это обстоятельство сбивало с толку всех, пока один из присутствовавших не подвел несколько отогревшегося и оправившегося Клюверса взглянуть на несчастного, лежавшего уже без сети на койке, в одной из уцелевших служб Фольварка.

— Рубцов! — вскрикнул Клюверс, узнавая разбойника, который при виде его вздрогнул и хотел соскочить с койки: — держите его! Это разбойник! Атаман разбойников! Смотрите, он убежит! Он убежит!..

Казалось, Рубцов хотел сказать что-то в ответ, но удержался. Ненависть и злоба сверкнули в его глазах, он чувствовал свою беспомощность, знал, что громадная рана на голове лишает его возможности двигаться, и видя своего врага, от которого не мог ждать пощады живым и на свободе, решился, в случае своей гибели, погубить и его… он уже составил план, и стиснув зубы от невыносимой боли, не испустил ни стона, пока его, ввиду прямого указания Клюверса, переносили в другую, более крупную комнату и заперли, приставив караул. Он ждал только прибытия начальства, чтобы сделать свое показание, и открыть имя Клюверса. Он был уверен, что и миллионер будет арестован тотчас же… а в остроге, пока потянется следствие, он еще вдоволь может отомстить ему.

Клюверс, казалось, тоже смекнул свое положение. В качестве потерпевшего, он, разумеется, не был арестован, и пользуясь свободой, вступил в разговоры с одним очень подвижным и расторопным еврейчиком, который стал сам приставать к нему с разговорами, как, да что?

Во время своего шестидневного плена, он очень хорошо обдумал и обсудил весь дальнейший план своих действий. Ему бы только добраться до границы, а там он безусловно свободен. Явных улик, по которым можно было требовать его выдачи от иностранных государств, против него не было. Никто, до дня его отъезда из Петербурга, не оспаривал его прав на Карзановское наследство, следовательно, его доверенный, всегда, во всякую минуту, мог снабдить его деньгами, которых было всегда несколько десятков тысяч в конторе. Годовой доход его был так велик, что если бы даже, через два-три года, он и проиграл процесс, с другими наследниками Карзанова, то уже этого двухгодичного дохода было бы вполне достаточно, чтобы жить богато и роскошно всю свою жизнь, где он пожелает!

Но как выбраться из России, где каждый знакомый является угрозой, каждое слово, сказанное разбойником Рубцовым, может привести его на каторгу?.. Читатели, конечно, помнят, что громадный капитал, захваченный Клюверсом, был весь в векселях, но кроме этих миллионных документов, в бумажнике его лежало еще несколько простых билетов и две сторублевых ассигнации. Об этих деньгах и не вспомнил Рубцов, отбирая от него миллионные векселя и на этом-то скромном капитале, половину которого, чтобы не возбудить подозрения, во время своего плена, Клюверс перепрятал из бумажника в сапог, строил он свой план спасения.

Прошло больше двух часов со времени начала пожара… последние догоревшие бревна строения обвалились, прогорели, и только дымящаяся куча мусора указывала место, где стоял фольварк.

Толпа разошлась, осталось только несколько евреев, хлопотавших над убитым стариком, у которого здесь не было родичей, да несколько стражников, поставленных у дверей избы, в которой лежал раненый Рубцов, прыгали и боролись, стараясь согреться быстрыми, движениями.

Но вот со стороны города послышались бубенчики, резкий звук бича, и через несколько мгновений, к уцелевшему живому строению подкатила бричка. Из неё выпрыгнул красивый, высокий, молодой человек, брюнет, в военном мундире, и статский, небольшого роста, в очках, с тщательно выбритым лицом. Первый был начальник земской стражи, капитан Мылов, второй — уездный доктор, Познаньский.

Наскоро спросив стражу и войтова гмины, вошел Мылов в комнату, где лежал раненый Рубцов.

Не успел он еще сделать ни одного вопроса, как разбойник, с трудом приподнимаясь, проговорил совсем слабым голосом.

— Ваше благородие… тут со мной вместе спасен еще один человек… прикажите его арестовать немедленно — это важный преступник, Казимир Клюверс!

— Сам-то ты кто? — резко перебил его Мылов, видя сразу, по приступу, с птицей какого полета он имеет дело.

— Кто я-то… ну, уж видно ваше счастье, что я вам попался… скрываться не буду, все равно узнаете… Только чур… держите крепче… Я Василий Рубцов!..

Мылов даже отскочил от постели раненого, так поразило его это признание. Сколько раз, во время своей службы, слышал о подвигах этого знаменитого разбойника… и теперь этот злодей у него в руках.

— И ты не врешь… — вырвалось у него.

— Такими вещами не шутят, ваше высокоблагородие, — прошептал раненый, — я открылся вам только потому, чтобы вы моим словам цену знали, и приказали бы арестовать Клюверса, который еще почище меня…

— Привести его сюда! — распорядился Мылов, и тотчас стражники кинулись исполнять приказание. Они вернулись встревоженные и недоумевающие. Потерпевшего от преступления и спасенного от пожарища человека не могли найти нигде… Он словно сквозь землю провалился…

Немудрено: шустрый еврейчик, полчаса тому назад, за двадцать пять рублей, пользуясь общей сумятицей, тайком препроводил его за границу, и, в этот час, Клюверс совершенно спокойно сидел в грязной корчме на австрийской территории и с жадностью утолял свой многодневный голод.

С Рубцовым, когда он узнал о побеге Клюверса, сделался нервный припадок, и он без чувств повалился на койку. Допрос пришлось отложить.

Рубцова привезли в Сандомирский острог сильно замерзшим, и врачи долго не могли привести его в сознание. Наконец, их усилия увенчались успехом, арестант открыл глаза и очнулся от забытья. Судебный следователь, извещенный об этом, по просьбе Рубцова, тотчас же явился, и раненный арестант, не щадя себя, в ярких красках описал всю драму, которая совершилась на фольварке… Он рассказал подробно, как преследовал Клюверса, похитившего обманом громадную сумму из не принадлежащего ему наследства Карзановых, как заманил его в западню, обещав благополучный проезд за границу, как отобрал векселя с бланком, и как сам намеревался ехать с ними в Вену и получить по ним деньги… Рубцов в этом показании выставил себя каким-то чуть ли не добродетельным рыцарем, преследующим разбойника Клюверса, и умолял следователя, тотчас же дать знать телеграммой в Вену банкирской конторе Steimetz u С°, на имя которой были выданы векселя, не уплачивать по ним, так как они похищены, и, вместе с тем, также дать знать и прокурорскому надзору в Вену, с показанием примет всех четырех бежавших туда разбойников, прося ареста их и немедленной выдачи, так как они уже осуждены русским военным судом.

Губернатор, получивши сведение от уездного начальника о поимке такого страшного разбойника, каким считался Рубцов, тотчас же телеграммой потребовал немедленной доставки его в Радом, и Рубцов, на подводе, под конвоем четырех солдат, был тотчас же отправлен в губернский тюремный замок.

В острожной больнице, куда его сначала поместили, Рубцов стал быстро поправляться и, осмотревшись в новом помещении, стал, со свойственной ему ловкостью и изобретательностью, готовить себе возможность побега. Но на этот раз и тюремное начальство, получив о нем сведения из разных мест заключения, где он содержался раньше, удвоило меры предосторожности, и едва рана на голове затянулась, перевело его, несмотря на возражение доктора, в секретную одиночную камеру тюремного замка. Началась долгая томительная переписка… В Радомской губернии Рубцов не совершил никакого преступления, за которое его можно было бы судить, и если бы не его собственное признание, в минуту озлобления, он бы не мог даже быть арестованным, так как паспорт, найденный при нем, на имя Калужского мещанина Василия Малолеткова, был в совершенном порядке.

Так прошло около месяца.

Административные и судебные власти были в полном недоумении, что делать, как вдруг из Вены, через консульство, была получена телеграмма, что, по указаниям следователя из Сандомира, в Вене были арестованы не четверо, а пятеро, предъявивших в банкирской конторе Steimetz u свои права на громадную сумму 15 миллионов рублей. Из них первых четверо, как предъявители векселей, выданных на имя французского подданного Франца Ленуара, и с его бланковой надписью, и еще один субъект, старавшийся доказать, что он и есть собственник похищенных у него векселей — Франц Ленуар. При этом венский суд присовокуплял, что, задержав всех пятерых, он тотчас же вошел в переписку с Нантским муниципалитетом (во Франции), откуда, как показал задержанный субъект, именующий себя Францом Ленуаром, он был родом, но получил ответ, что Франц Ленуар, живший, действительно, в России около десяти лет, в прошлом году вернулся во Францию, в Нант, и умер… В удостоверение чего и выслано в венский суд свидетельство о смерти Ленуара.

Препровождая копии со всех этих бумаг, через консульство, русскому правительству, австрийское министерство юстиции заявило, что оно согласно на выдачу, как этих четырех похитителей, так и самозванца, очевидно, имеющему отношение к этому страшному делу, с тем, чтобы со стороны русской администрации или суда был командирован чиновник для принятия арестантов на Границкой таможне.

Надо ли говорить, что задержки со стороны русской администрации не произошло, и выдача преступников совершилась вполне благополучно, и они тотчас же были направлены в Радомский тюремный замок, в виду того, что последнее дело «об убийстве Янкеля Шпигеля, и о поджоге фольварка» находилось на рассмотрении тамошнего суда.

Весть о том, что привезут пять крупных уголовных преступников, застала острожное начальство совсем врасплох. Большая часть тюремного замка находилась в ремонте, а отдельные камеры были переполнены. Едва-едва удалось поместить в отдельный четырех евреев, обвиняемых в двойном преступлении, а куда деть пятого арестанта, ни в чем серьезно не обвиняемого, а очевидно, важного преступника, скрывающего свое имя, ни смотритель острога, ни находившийся при приеме арестантов товарищ прокурора, не знал. Они решилась, ввиду шаткости улик против Рубцова, за последнее время окончательно отказавшегося от своих прежних показаний, посадить нового арестанта пока к нему в камеру, так как отдельного помещения во всем замке не оказалось.

Рубцов, со дня своего ареста, еще не совсем оправившийся от раны, смертельно скучал, и несколько раз умолял и смотрителя, и прокурора дать ему товарища по камере, но все просьбы его оставались тщетными… А между тем, его собственное дело затягивалось, и нельзя было даже предугадать времени, когда кончится его одиночное заключение, и он получит обвинительный акт. Он уже готов был признаться в каком угодно из своих старых преступлений, чтобы только избавиться от мучительной тоски одиночества и сменить острог, как вдруг, видно сама судьба сжалилась над ним. Однажды вечером, когда стемнело, к нему вошел смотритель и, улыбаясь, промолвил:

— Ну, Васенька (он, вообще, фамильярничал с заключенными и звал их уменьшительными именами), вот ты просил все компаньона… Изволь, начальство разрешило, какого я тебе товарища даю — заграничного…

— Пожалуйте… милости просим, — продолжал он, обращаясь к входящему, между двухчасовых, высокому арестанту в собственном платье… — штучка заграничная…

Рубцов не отвечал ничего, он только привстал с нар, и дал место новоприбывшему. В комнате было темно, и он не мог тотчас разглядеть лица своего нового товарища, который тотчас же стал протестовать, доказывая смотрителю, что он, как лицо привилегированного сословия, требует, или помещение в дворянское отделение, или, по крайней мере, в отдельную камеру…

— Хорошо… Ванечка… хорошо, посидишь и здесь с Васенькой! Чем он у меня не дворянин… даже больше… сам атаман!.. Знай наших…

С этими словами и он, и караульные вышли, и два арестанта, насильно сведенные судьбой за той же решетчатой дверью, остались одни лицо с лицом…

— Как звать, товарищ? — резко обратился к новоприбывшему Рубцов, протягивая ему руку…

— Франц Ленуар, — отвечал тот, очевидно, знакомый с тюремными обычаями, в силу которых не отвечать на подобный вопрос, значит приобрести себе злейшего врага в человеке, с которым придется жить, может быть, целые месяцы на пространстве каких-нибудь двух квадратных сажень: — а тебя? — спросил он, в свою очередь.

Ответа не последовало, и рука, протянутая ему Рубцовым, была быстро отдернута.

Он вздрогнул, предчувствие чего-то ужасного мигом закралось в его душу. Он быстро взглянул по направлению к двери, куда отошел его товарищ по заключению, — но ничего не мог рассмотреть. В камере было совсем темно, единственное маленькое окошечко в двери, пропускающее свет, было закрыто спиной этого высокого и плечистого человека, который теперь хохотал, хохотал неудержимо, каким-то диким злым смехом.

— Ну-с, Яков Казимирович, господин Клюверс, вот где нам пришлось свидеться!.. Вот не ожидал! — и снова взрыв хохота прервал его слова.

Клюверс вскрикнул и закрыл лицо руками, очевидно, ожидая удара. Он, в свою очередь, теперь, по голосу узнал Рубцова.

Клюверс молчал. Он хорошо видел, что он теперь погибнет окончательно, и что достаточно будет Рубцову сказать одно слово, открыть властям его фамилию, и спасения не будет… Дерзость и отвага, спасшая его в первый раз на каторге, и несколько раз выручавшая его потом, в его, исполненной всевозможных перипетий жизни, казалось, вновь пробудилась. Он мигом сообразил свое положение, и делая над собой чрезвычайное усилие, сам расхохотался в ответ на вызывающий смех своего врага.

— Да-с… многоуважаемый господин Рубцов, — слово в слово, тон в тон отвечал он атаману, — не ожидал я с вами здесь встретиться… это правда, а еще меньше ожидал я видеть вас, вольную птицу, в этой душной клетке!..

Рубцов перестал смеяться… На свободе, он, конечно, мог наделать много зла Клюверсу, но теперь, в остроге, полубольной, обессиленный, без послушных товарищей, он был не опасен для очень свежего и бодрого не по летам Клюверса… Выдать его властям? Но Рубцов прекрасно понимал, что вся деятельность Клюверса, в Петербурге, насколько она была ему известна, не могла повлечь особенно важного преследования для Клюверса, так как он сам непосредственно не был замешан ни в похищении ребенка Карзановой, ни в краже документов… Самое большее, что открытие суду фамилии Клюверса, может повлечь за собой грязное дело о побеге за границу с паспортом Ленуара, и о смерти Юзи, которую, конечно, можно будет свалить на него… Но отсюда, до ареста и предания суду далеко… Конечно, при бегстве Клюверса за границу, им руководила какая-либо другая цель, какое-либо другое опасение… Но какое?.. И напрасно ломал себе голову Рубцов, он не мог додуматься даже до первого слова решения этой сложной загадки.

Клюверс, в свою очередь, с момента своего выезда из Петербурга, не имел никакого известия о том, что там происходит… и потому, зная, что в ночь перед побегом, в доме у него сделалось что-то недоброе, и что найден убитым какой-то генерал, положительно терялся в догадках, что произошло и куда девалась Юзя, о смерти которой он не имел еще никаких известий. Напрасно он несколько раз телеграфировал в Петербург на имя своего адвоката, и даже оплатил ответ… ответа не было, и он, совершенно потерявшись, пошел в банкирскую контору Steimetz’а справиться о судьбе своих векселей… Ему сказали там, что деньги по ним еще не выданы, а в тот же вечер он на своей квартире был арестован.

Дело объясняется очень просто: когда Клюверс, после пожара фольварка, перебрался за границу, и утолял свой голод в первой попавшейся корчме, в ожидании дилижанса, идущего по направлению к Кракову, его расстроенный вид, измятое, замазанное грязью, известью и отчасти забрызганное кровью платье, которое он не мог в темноте хорошенько отчистить, навлекло на него внимание местного стражника, случайно забредшего в корчму. Он дал знать войту гмины, тот телеграфировал комиссару о появлении подозрительной личности, имеющей, по-видимому, связь с пожаром на русской стороне Вислы, и с этой минуты, Клюверс оказался под надзором полиции… Австрийской полиции!

Скоро была получена телеграмма от судебного следователя, о двойном убийстве во время пожара и покраже громадной суммы в векселях на контору Steimetz’a… Подозрения в соучастии все больше и больше усиливались, телеграммы, посылаемые Клюверсом в Россию, доверенному, перехватывались, и, наконец, когда он явился в контору банка справиться, уплачено ли по векселям на имя Франца Ленуара, для австрийских юристов не было больше сомнения в соучастии этой личности к преступлению, заявленным русским судом и Клюверс был арестован и, несмотря на протесты и обращения к французскому консулу, выдан русским властям… Всей этой закулисной стороны дела не знали ни Клюверс, ни Рубцов, и потому оба теперь находились в положении замаскированных, встретившихся в маскараде, и старающихся узнать друг друга под масками.

— Слушайте? Рубцов, — начал снова Клюверс, заметя, что своим смехом произвел сильное впечатление на товарища по заключению. — После всего, что произошло, мы, кажется, квиты… Не лучше ли нам подать друг другу руки и подумать сообща, как бы выпутаться из этого глупого положения… Руку, товарищ!

Рубцов молчал. Эта же самая мысль, только за минуту пред тем мелькнула в его голове, но он не решался первый заговорить, у него была своя гордость… За стенами острога он никогда не имел товарищей, у него были только подчиненные, бесправные и бессловесные рабы. Так доминировал он обыкновенно всех своих товарищей по заключению.

Предложение Клюверса было ему по душе. Он знал, что миллионер, хотя и в остроге — сила, и потому, не говоря ни слова, взял протянутую ему Клюверсом руку и отвечал пожатием на пожатие.

С этой минуты, отступления или колебания уже не было, два разбойника поняли друг друга и началась долгая, откровенная, циничная и страстная беседа-исповедь, продолжавшая всю ночь до зари… Когда же поутру смотритель пришел за новым арестантом, чтобы вести его к допросу, он застал их спящими вместе, на одной наре, даже на одной подушке.

За ночь все было переговорено, пересуждено, взвешены все шансы на спасение и, наконец, составлен целый дальнейший план действия.

На допросе Клюверс показал, что он ничего не знает о пожаре фольварка, что он в действительности не Франц Ленуар, а чех Игнатий Глина, что он скрыл свою фамилию перед австрийскими властями, так как в противном случае был бы заключен в крепость или казнен, как представитель одной из самых ярых партий, стремящихся к расчленению Австрии, и умолял суд только об одном, не выдать его обратно Австрии. В заключение своих показаний просил о выпуске на поруки, с внесением залога. Следователь, прокуратора и даже суд начали по этому делу деятельную переписку. Скоро, по указанию Клюверса, в Радоме нашелся и богатый еврей (тайный корреспондент Рубцова и им же указанный), предложивший взять арестанта на поруки, словом, со дня на день должно было последовать распоряжение о выпуске на поруки австрийского подданного Игнатия Глины, а вместе с тем, увеличиться шансы на возможность освобождения и Рубцова, как вдруг новое, совершенно неожиданное происшествие перевернуло вверх дном все предположения и нарушило в самом корне план, придуманный для своего освобождения двумя разбойниками.

Стоял апрель месяц. Пасха в этом году была поздняя и потому шла только Страстная неделя. Усердные католики и католички, из чувства сострадания к бедным, отправляли в острог целые вороха всевозможных баб и других лакомств на розговины несчастным заключенным. Но между ними были и такие, которые приносили свои пожертвования лично и собственноручно снабжали арестованных принесенными сладостями. В числе подобных добровольных пилигримов был старый отставной гусар, в довольно опрятном отставном мундире и серой шинели в накидку. Он приехал к дверям острога в собственной бричке, в сопровождении своей дочери, молоденькой девушки, в соломенной шляпке, с букетом полевых цветов у корсажа и целым ворохом небольших пакетиков, перевязанных розовыми ленточками, в руках. Это были подарки заключенным.

Получив позволение от острожного начальства лично раздать приношения арестантам, отец с дочерью пошли из номера в номер, из камеры в камеру, и дошли до дверей «секретного» отделения, где еще помещались Рубцов и Клюверс, уже предвкушавшие час своего освобождения.

Дверь отворилась и отставной военный вошел к заключенным, но лишь увидал Клюверса, он вздрогнул, словно от привидения, и отступил к дверям.

— Казя! Казимир Яковлевич, какими судьбами ты здесь?..

Клюверс потерялся в первую минуту и не мог проговорить ни слова, а отставной военный уже душил его в своих объятиях, называя дорогим братом и благодетелем.

Читатели, конечно, догадались, что отставной гусар был никто иной как Алексей Антонович Лапшин, родственник Клюверса, получающий от него, со времени визита к нему в Петербурге, пенсию и поселившийся теперь в Радоме.

— Позвольте узнать, как вы изволили назвать арестанта? — вмешался в разговор смотритель замка, не проронивший ни слова.

— Что за вопрос?.. Какое же сомнение! Это…

— Бога ради, ни слова больше? — умоляющим тоном перебил Клюверс: — или вы меня погубите…

— Вы, кажется, изволили сказать «Казимир Яковлевич»? — приставал смотритель, чрезвычайно довольный обмолвкой Лапшина, которой он мечтал уже воспользоваться, чтобы подслужиться товарищу прокурора Зайцевскому, который его не особенно жаловал.

— Оставьте, не с вами говорят! — резко отозвался Лапшин, понимая, что тут что-то неладно, и боясь напортить еще больше, прекратил разговор с арестантом…

Как вам угодно… я так этого не оставлю… я так этого не оставлю! — горячился смотритель, — я не могу допустить противозаконных переговоров посетителей с арестантами…

— Да я и не говорю ни слова, я обознался, я ошибся, — оправдывался Лапшин…

— Ну, уж это будет дело прокурора и следователя, извольте им объяснять, а теперь пожалуйте… пожалуйте, — и он указал на дверь посетителям камеры…

Молоденькая дочь Лапшина растерялась, задрожала, разроняла пакетики и в страхе прильнула к отцу.

— Пожалуйте! Пожалуйте! — настаивал смотритель, взяв за рукав Лапшина, тот, в свою очередь, выдернул у него руку и смерил его глазами…

— Цыц! Не трогать! Сам офицер! Ответишь!.. — надорванным голосом вскрикнул он и, обернувшись к Клюверсу, который, забившись в угол камеры и спрятавшись за Рубцова, старался, по возможности, не быть заметным, проговорил:

— Ну, брат! Извини! Не знал… parole d’honneur [Слово чести (фр.)] не знал… больше не буду…

Он вышел вместе с, дочерью и дверь «секретной камеры» с глухим треском затворилась.

— Вляпались! Пропади они пропадом! — вырвалось с глухим стоном у Клюверса, когда он остался наедине с Рубцовым… Вот тебе и воля, вот и свобода!.. Проклятие!

Ну, еще отчаиваться нечего, да почем этот старый бурбон тебя знает?.. — отозвался Рубцов, всегда довольно равнодушно относившийся к совершившемуся факту.

— Родня проклятая… из нищенства выручил!.. Себе на погибель!..

— Вот теперь и расхлебывай… Пожалуй, следователю все так и выложит, на поруки не выпустят! — пробурчал Рубцов… Чтобы его черт побрал!..

— Нет… ты только одно подумай, раз, один раз в жизни сделал доброе дело, родню выручил… спас… и вот тебе… ну, не гадость ли!..

— Что и говорить!..

— Так, кажется, и задушил бы его своими руками!

И долго-долго, озлобленные случайной неудачей, арестанты перекидывались отрывчатыми фразами, доказывающими их полную беззащитность… Случись все это в одной из центральных губерний, где у Рубцова были постоянные помощники, беспрекословно исполнявшие его волю, и верившие в него как в Бога, дело могло принять совсем другой оборот. Отставной поручик Лапшин не был застрахован от ножа или петли, а Рубцов и его верные товарищи никогда не стеснялись в выборе средств удалить опасного для них человека. Здесь же, в Радоме, из всех корреспондентов у Рубцова был только один богатый еврей Розенштром, который и предлагал суду взять на поруки Клюверса, но и тот, на другой день посещения Лапшиным арестантов, так был напуган следователем, прокурорским надзором и знакомым адвокатом, из евреев, что отказался от своего первого заявления… и Клюверс должен был остаться в остроге.

Озлоблению и ярости его не было границ, когда, вызванный опять к судебному следователю, он узнал, что его родня поручик Лапшин, на первом же допросе смешался, и призвал в нем своего двоюродного брата, Казимира Клюверса.

Тотчас в Петербург полетели отношения и представления, а следователь с минуты на минуту ждал ответа из Петербурга и присылки фотографических карточек, чтобы не было сомнения в тождественности лиц.

Между тем, дело о четырех евреях, обвиняемых в поджоге хутора и убийстве своего товарища, начинало принимать грандиозные размеры. Благодаря первоначальным показаниям Рубцова, и присланным из центральной тюрьмы фотографиям, тотчас же было доказано их тождество с преступниками, уже осужденными за разбои и грабежи в Бессарабии и приговоренными там к смертной казни военным судом.

По получении точных, и не допускающих никакого сомнения, справок, прокурорский надзор, видя из дел, что он имеет дело уже с осужденными, и даже конферированными, передал их в руки военного суда, и начал производить следствие только по делу о Рубцове, который в первую минуту своего ареста, чтобы отомстить грабителям, выдал себя, и назвавшись атаманом Рубцовым, тем самым выразил полную солидарность с этими, приговоренными в смерти, грабителями и убийцами.

Между администрацией и судом началась по этому делу переписка, так как нельзя же по одному и тому же преступлению, главного участника и атамана судить простым уголовным судом, когда его подручные и подчиненные осуждены военным.

Пока тянулась эта переписка, из всех запрошенных мест, из Т-ы, из Одессы, из Кишинева, от сыскной полиции из Петербурга получились сведения о личности и прежних преступлениях Рубцова и отовсюду посылались его фотографические карточки, как снятые в трех центральных тюрьмах, где он успел побывать, так и в виде различных личностей, которыми гримировался. Здесь были карточки также Паратова, Перепелкина и множество других, — словом, все виды, под которыми являлся этот разбойник-протей [Морское божество, сын Посейдона. Обладал необыкновенной способностью к перевоплощению, принимал любые обличья] среди самых разнообразных классов населения провинций и столиц… Судьи и прокуроры разводили только руками и тратили время в бесплодной переписке, как вдруг получилась резолюция главного военного суда, передать дело об атамане разбойничьей шайки Рубцове на рассмотрение кишиневского военного суда, уже судившего и приговорившего остальных членов той же шайки.

Распоряжение это, в тот же день объявленное Рубцову, поразило Клюверса как громом… он сознавал, что с отъездом Рубцова он останется в своей камере одиноким, и мысль об этом одиночестве, в связи с полнейшей уверенностью в своей беспомощности, грызла, убивала его… Один Рубцов, казалось, ожил от этого известия, и целый день ходил из угла в угол своей камеры, насвистывая плясовую, чем выводил своего сожителя из себя!..

— Перестань… брось… не свищи… и без того тошно, — говорил Клюверс… — нашел время радоваться.

— Оставь, не мешай… Дельце на ум пришло…

— Дельце… какое дельце?

— Ах ты аспид! Какое другое дельце может на ум прийти, кроме вольной волюшки… За нее и всех бы твоих миллионов не взял бы… Эх!.. Воля!.. И столько горя, столько злой тоски слышалось в этом вздохе, что Клюверсу даже жутко стало… Но вот Рубцов махнул рукой, и снова зашагал по камере, насвистывая плясовую… Темп становился все быстрее и быстрее… словно он хотел взбудоражить всю тюрьму запрещенными звуками… Смотритель несколько раз стучал к нему в дверь, стращая карцером, но Рубцов не унимался… Но вдруг он остановился среди камеры, и ударил себя по лбу рукой.

— Эврика!.. — проговорил он таким веселым, таким довольным голосом, что Клюверс смерил его быстрым испуганным взглядом…

— Ну, товарищ, — продолжал он уже шутливо, — мы не только «свистать, скоро плясать пойдем, да только не в пеньковом галстуке»), как надеются отцы командиры… и попомни ты снова Василья Рубца, через месяц сам на воле буду и тебя выручу!.. А теперь гайда! Собираться в путь дорогу!..

Уныние, охватившее Клюверса за последнее время, сменилось чувством самой жгучей радости, он по опыту прекрасно знал, на что способен Рубцов, и насколько можно верить его слову…

И опять всю ночь проговорили арестанты, уславливались о будущем свидании, словно Рубцов отправлялся не на «военный суд», не по готовой дорожке на эшафот и в петлю, а куда-то в интересное путешествие.

Утром, смотритель со сторожами явились взять Рубцова и отправить с партией в Варшаву, из которой он уже должен был направиться в Кишинев… Прощание с Клюверсом было, по-видимому, официальное и сухое, обоим не хотелось показывать властям существующих между ними дружеских отношений…

На Рубцова надели ручные и ножные кандалы, и между двух солдат вывели к ожидавшей их на дворе острога пересыльной партии. Некоторые из арестантов, высунувшись из окон, насмешливо прощались с ним, и желали многих лет (они знали о готовящейся ему участи), другие просто хохотали и ругались… Слава Рубцова дошла и до них… они ожидали от него каких-либо чудес, а он, во время трехмесячного пребывания в остроге, был совсем невидимкой и старался никуда не показываться, даже в часы прогулок…

— Ей, атаман!.. Держи карман! — кричали одни… и бросали камешки и куски штукатурки.

— Напиши, высока ли виселица, — орали другие…

Рубцов, словно, не обращая внимания на оскорбления, медленно шел, позванивая оковами, к сборному пункту…

На виселице.

— Слушайте вы все, паны и быдлы!.. — крикнул он, обернувшись к острогу… Палка о двух концах, а у Василия Рубцова память здоровая. — До видзення, панове! Еще увидимся…

Все ясно видели, что это не больше, как хвастовство заранее обреченного смерти преступника, но таково было обаяние этого человека, что в то же мгновение крики, хохот и насмешки умолкли, и из нескольких окон раздалось «ура»!

Партия тронулась и скоро скрылась в воротах… Из-под ворот Рубцов еще раз взглянул на замок, и заметив в окне Клюверса, грустно следившего за уходом товарища, послал ему рукой воздушный поцелуй. Клюверс ответил тем же…

Ворота замка закрылись.

Возвратимся теперь несколько назад, к одним из главных действующих лиц романа, на которых обрушились, с первых же дней их пребывания в Петербурге, все ухищрения непомерной алчности петербургских крокодилов, — именно к старику Вознесенскому и его молоденькой дочери, вдове Карзановой, только что вышедшей из приюта «душевнобольных», доктора Ливанского.

Первое время по возвращении ей сына врачи боялись, что припадки душевного расстройства могут повториться, но, как говорят, «от счастья не умирают», так можно добавить, что «от счастья с ума не сходят», и, действительно, кризис миновал благополучно, и молодая женщина совершенно оправилась от страшных нравственных потрясений, выпавших на её долю. Но уже с самых первых дней она начала выражать такое неодолимое, такое страстное желание уехать из Петербурга, бежать из этого омута, где, как ей казалось, на каждом шагу ей устроены силки и западни, что много труда стоило отцу, и в особенности Голубцову, убедить ее пробыть в Петербурге несколько дней.

— Домой, назад… к себе… — твердила она в каком-то самозабвении, — которое можно было, пожалуй, счесть за остаток психического расстройства, и бедный Вознесенский опять забегал по докторам, умоляя их спасти дочь. Новый консилиум, созванный под предлогом удостоверении в возвращении рассудка больной, после долгого и горячего спора, нашел ее совершенно здоровой, но подверженной очень часто встречающейся, в особенности между сибиряками и жителями северных стран, особой манией «тоска по родине», осложненной на этот раз страхом за настоящее свое положение. Ехать обратно приходилось во что бы то ни стало, а этот отъезд, совершенно не согласовался с планами, и самыми сердечными желаниями адвоката Голубцова, разумеется, являвшегося в настоящее время полным доверенным несчастной наследницы…

Как мы уже знаем, он был не стар, умен, сметлив, обладал большими связями, и громадной долей самоуверенности, которую дает постоянный успех… Но он не был еще богат… и мысль разбогатеть, схватить громадный куш, какими бы то путями ни попавшийся, преследовала его и днем и ночью. При первом же знакомстве с делом Карзановых, он начинал сознавать, что его золотые сны осуществляются. Один гонорар, полученный им с вдовы младшего Карзанова, за отвоевание её части наследства, уже составил сам по себе состояние, но как французы говорят: «аппетит приходит во время еды», скоро Голубцову было мало того куска жирного пирога, который он урвал на жизненном пиру, со стола других пирующих… Ему, во что бы то ни стало, захотелось сесть самому за этот стол, самому разрезать и пожирать бесценный пирог, из которого пока только крошки и корочки попадали на его долю… и он только искал случая примоститься. Случай скоро представился.

Неловким проступком своего лакея он был доставлен лицом к лицу с людьми, имеющими право на такое наследство, на такие капиталы, которые, до той минуты, ему казались фантастическими и сказочными, но когда, после первого знакомства с делом, он воочию увидал, что слухи не передавали и половины действительных богатств Карзановых, им овладело какое-то необъяснимое чувство алчности и жадности этого богатства… Он совсем позабывал, что богатство не его, что он только доверенный, которого можно сменить на другого. И его окончательно сразило выраженное Карзановой желание не начинать дела с Клюверсом, а отказавшись от наследства, бежать обратно в Сибирь в тайгу… Он не мог понять, как это люди решаются бросить десятки миллионов, и бросить кому же? Своему явному врагу и злодею!..

Но решение Карзановой, казалось, было безапелляционно. Она умоляла, упрашивала отца бросить все и уехать обратно в Нерчинск, и там провести всю жизнь, не рискуя больше ни собой, ни сыном, из-за миллионного наследства. Хотя старик Вознесенский был другого мнения, но он страстно любил дочь, и видя её слезы и её отчаяние, — решился.

День отъезда (через две недели) с первым весенним пароходом, был уже назначен, и молодая женщина твердо заявила Голубцову, который бывал у них аккуратно каждый день, что она решительно против процесса, и что они с отцом уезжают… Положение становилось критическим, Голубцов вернулся домой совершенно не в духе.

— Уедет! Черт возьми, уедет! — рассуждал он сам с собой, — как пить даст… Что же делать? Не могу же я силой заставить их остаться и начать процесс против их желания… Скверно, скверно…

Он задумался и стал перебирать в памяти содержание всех разговоров с Карзановой, думая, хотя бы в них, найти предлог удержать их, и вынудить предъявить свои права.

По мере того, как он раздумывал, улыбка хитрая, веселая заиграла на его красивом и правильном лице. Он встал со своего места, подошел к зеркалу, и долго, долго рассматривал себя.

Оставшись, как казалось, вполне доволен осмотром, он снова вернулся к письменному столу и начал рыться в папке с бумагами. Он со вниманием еще раз прочитал и пересчитал документы Карзановой, возвращенные ему Рубцовым, и при этом та же улыбка не покидала его лица. Взглянув на фотографическую карточку Карзановой, которая, в дорогой резной рамке, стояла на его письменном столе, он не мог удержаться и, взяв ее в руку, начал кристально рассматривать… Полуснисходительная улыбка снова заиграла на его губах, и он поставил портрет обратно, проговорив почти вслух:

— Вульгарна… нет породы… нет манер… но… зато приданое… Э! Да чем черт не шутит! — уже совсем громко произнес он и стал быстро одеваться — он решился.

Уже несколько времени ему казалось, что он произвел сильное впечатление на молодую Карзанову, что она ищет его общества, откровеннее с ним, чем с кем-либо. Он вспомнил даже, что не дальше, как сегодня за обедом, говоря о своем твердом решении уехать из Петербурга на родину, она, по наивности ли, или просто так, по неумению сдерживаться, взяла его за руку и с жаром проговорила:

— Уеду… и не просите… не просите… уеду… одного только и будет жаль…

— Чего же?.. Кого же? — проговорил недоумевающий Голубцов.

— Вас! — отвечала просто и естественно Карзанова. — Вы спасли мне сына, вы вернули мне рассудок, я вам всем обязана… Вы добрый, хороший человек, — и при этом она крепко пожала ему руку. Подобная фраза, очень обыкновенная в устах простой и прямой женщины, какой была Карзанова, казалась Голубцову какой-то светлой надеждой, каким-то обещанием. Он тогда не нашелся, что сказать, но теперь, теперь он решился… он знает, что ответить, и уверен в победе…

Через час он снова звонился у дверей Карзановой (она с отцом теперь жила на частной квартире), и вручал ей билет на ложу в опере, на этот вечер, говоря, что она с отцом жестоко обидит его, если откажется.

Карзанова не любила музыки, боялась блестящего общества, но не могла отказать Голубцову, которого ценила и уважала, и они отправились.

— Теперь, сегодня, или никогда! — решил про себя адвокат, помогая молодой женщине выбраться из кареты, у подъезда Мариинского театра.

Когда они вошли в ложу, зал уже был полон, и оркестр гремел первые такты увертюры. Шла опера «Кармен».

Поместившись за креслом Карзановой, которая с любопытством провинциалки осматривала блестящий зал, Голубцов начал подсказывать ей те мелкие подробности театральной постановки, которые всегда очень интересуют людей, малознакомых с этим замкнутым, для непосвященных мирком. Карзанова, поглощенная захватывающим интересом драмы, разыгрывающейся на сцене, почти не слушала адвоката, и только в первом антракте разговорилась с ним. Музыка, блеск ярко освещенного зала, масса блестящей публики, казалось, произвели на нее чарующее впечатление… Не мудрено, она в первый раз была в театре, и при такой обстановке. После приезда в Петербург — бедность, затем похищение ребенка и болезнь, окончательно отстранили ее надолго от возможности бывать в театре, да и теперь она решилась ехать только по настоятельной просьбе своего доверенного, которому не могла отказать в таких пустяках… Но с первыми же тактами упоительной музыки, совсем неведомое дотоле чувство наслаждения и довольства проникло ей в душу… Она была счастлива… Чему? Да разве она сама могла бы ответить на подобный вопрос. Под дивные звуки, сидя между своим отцом, которого обожала, и молодым красивым человеком, которому была обязана всем, даже возвращением сына, она в первый раз в жизни почувствовала, что ей уютно, хорошо, спокойно… Словом, она чувствовала себя счастливой, и это состояние духа выражалось во всем, и в ярком блеске глаз, и в веселой улыбке, скользившей по её губам и в горячем крепком рукопожатии, с которым она проговорила Голубцову:

— Спасибо вам, большое спасибо… никогда не забуду, что вы нас привезли сюда… здесь хорошо!

— От вас зависит, чтобы это было не в последний раз, — улыбаясь, проговорил Голубцов, всматриваясь своими глубокими проницательными глазами в веселые, смеющиеся глаза молодой женщины… Скажите только слово… каждый вечер ложа к вашим услугам…

— Каждый вечер… что вы… а как же Вася? В голосе Карзановой слышался чуть не испуг.

— Вася теперь мирно почивает… и добрая мама может быть совсем спокойна… Нянюшка, которую я рекомендовал, постоит за себя… и не даст молодца Васю в обиду.

— О, на этот счет я совершенно спокойна, но знаете, не надо и мне слишком приучаться к вашим театрам и выездам… Тем скучнее покажется там.

— Позвольте… После этой фразы я не понимаю, какая же неодолимая сила влечет вас туда, в вашу неприятную мрачную родину, зачем вы хотите бежать столицы, общества, нас, наконец, которые успели полюбить вас, которых глубоко огорчит и опечалит ваш отъезд…

— Ну, полно вам, с глаз долой, из сердца вон!..

— Не судите по-своему!..

— По-своему?.. Я вас не понимаю…

— Я сказал «по-своему», и имел право это сказать… Для вас, кажется, все равно — приехать, своим приездом заставить людей оценить себя. А потом, по одному капризу, вспорхнуть и улететь, меняя новых и глубоко преданных друзей на какую-то туманную, болотную глушь пустынной тайги, словно вам дела нет, ни до тех людей, на которых вы могли произвести глубочайшее впечатление, ни до их чувств, словно у них нет сердца…

— Я не понимаю, что вы говорите, — проговорила в волнении молодая женщина сама, чувствуя, как при этих горячих, прочувствованных, хотя и иносказательных словах адвоката, кровь начинает приливать все сильнее и сильнее к её щекам. Она чувствовала, что в эту минуту её решимость ехать была сильно поколеблена, и что до полной победы молодому человеку недалеко… Ей было и сладко, и жутко от этого сознания…

— Не понимаете?.. Скажите вернее, не хотите понять!.. Не хотите видеть, не хотите замечать тех, кто кругом вас и для которых ваш отъезд будет жестоким, тяжелым ударом…

— Но для кого же? Для кого?..

— Вы спрашиваете?.. Вы безжалостны!..

Молодая женщина ничего не отвечала, сильнейшее волнение охватило ее… она сознавала, что в эту минуту может решиться вся её дальнейшая судьба… Понять Голубцова, говорившего так прозрачно или сделать вид, что не понимаешь? — мелькнуло в её голове — и она на секунду задумалась, но женская логика, присущая, в большей — или меньшей степени, каждой представительнице прекрасного пола, одержала победу… Подождать, дать высказаться, увериться в его чувствах, подсказывал ей какой-то внутренний голос… А если его увлекают твои деньги, возможность твоим именем достигнуть тех миллионов, которые тебя пугают, и от которых ты бежишь, — говорило другое, злое чувство недоверия, выработанное многолетней борьбой существование… что, если ему надо только твое золото… золото… золото… эти слова, словно удары молота, отзывались в мозгу бедной молодой женщины. Полузакрывшись веером, и направив бинокль на сцену, она, казалась, вся погружена в созерцание бесподобной игры Павловской в роли «Кармен», а между тем, она ничего не видала, перед ней мелькали люди, блестели костюмы, слышалась какая-то непонятная ей музыка… но она сколько ни напрягала своего воображения, не могла разобрать ни слова. Все её существо было поглощено теперь борьбой, происходившей в её душе. Последние слова молодого человека мучили, жгли ее, ей бы хотелось отвечать ему откровенно и просто, но она боялась, что даже звуком своего голоса выдаст охватившее ее волнение.

— Вы ничего не отвечаете… да скажите же хоть слово, — прошептал Голубцов, ясно видевший произведенное им впечатление.

— После… не мешайте мне слушать музыку! — вдруг собравшись с силами, проговорила Карзанова, — и вновь направила бинокль на сцену.

Голубцов замолчал… для начала и без того было сделано очень много… Теперь, во всякое, время, он мог начать этот неоконченный разговор… и выпытать положительный ответ… как человек опытный и осторожный он не стал настаивать и вечер прошел без особых усложнений… Молодая женщина, чувствовавшая себя крайне неловко, после первого разговора с Голубцовым, но к концу спектакля, видя, что он не преследует ее своими объяснениями, развеселилась, и при разъезде крепко пожала ему руку…

— Когда заехать за ответом? — шепнул он, сажая ее в карету.

— Шалун, — тихо проговорила она в ответ, но ни испуга, ни озлобления не слышалось в её голосе.

Голубцов возвратился домой торжествующий… Дело было начато, первый шаг сделан, и, очевидно, удачно… Надо было только продолжать в этом духе, и победа верная.

В старике Вознесенском он был вполне уверен… За свою долгую болезнь, пользуясь уходом и всеми попечениями адвоката, действовавшего тогда еще совершенно без всякой своекорыстной цели, он сумел оценить и полюбить Голубцова, как родного сына. К тому же и столичная жизнь с её удобствами и комфортом пришлась по вкусу слабому больному старику, и он с наслаждением остался бы или отложил отъезд в глухую Сибирь, если бы на то согласилась его дочка, которую он боготворил.

Верный своему плану, на следующий день адвокат привез молодой женщине ложу в Александринский театр, еще на следующий — в цирк… словом, начал атаку на сердце Карзановой, стараясь увлечь ее теми столичными удовольствиями, которые недоступны глухой провинции… Но ни одного слова объяснения не срывалось с его языка… Он ждал удобного момента, чтобы разом высказаться, поставив все на карту.

И этот случай представился.

До Голубцова дошел слух, что Клюверс исчез куда-то из Петербурга и адвокат тотчас кинулся за сведениями к знакомому агенту сыскной полиции Кирпичникову и в прокуратуру.

Сведения, которые он получил из обоих мест, были чрезвычайно важны, он узнал, что обязанный подпиской о невыезде, по оговору бежавшего Рубцова, Клюверс, воспользовавшись недосмотром следователя, давшего ему суточный срок на представление залога, бежал, что в день его побега исчезла из Петербурга, известная своей красотой, довольно сомнительная дама, Юзефа Корицкая. Ее очень часто, в последнее время, видали вместе с Клюверсом, или одну в его экипаже, и исчезновение обоих в один и тот же день было истолковано, как двойное бегство. Но самым странным казалось известие о нахождении какого-то довольно пожилого мужчины, в генеральском мундире, убитым у полуотворенной дверцы несгораемой кассы, в собственном кабинете бежавшего миллионера.

Последнее обстоятельство сбило окончательно с толку полицию и следователей, и толкнуло их на совершенно ложную дорогу. Стали связывать это убийство с побегом Юзи, особенно, когда убитый был признан за капитана Цукато, амурная история которого с красавицей Юзей не была тайной для сыскного отделения. Тут начались толки и предположения, газетные репортеры изощрялись в изобретении самых наивернейших сведений об этом темном деле. Целые страницы уличных листков были переполнены описанием малейших признаков, по которым полиция и суд могли бы добраться не только до убийц, но разгадать побудительную причину преступления. Газетное вранье дошло до сумбура, до геркулесовых столбов наглости и шантажа. К делу, без всякой надобности стали примешивать всех, каким бы то ни было путем прикосновенных к делу, поднимались старые дела, разрывались архивы, имена Клюверса, Рубцова, Карзановых, целый месяц не сходили с уст читающей публики, и вдруг вся эта Вавилонская башня рухнула, как карточный домик от ветра. А случилось это очень просто. Слесарь, приглашенный следователем запереть кассу Клюверса, которую нашли открытой, провозившись с ней недели две, открыл, наконец, тайный механизм самопала, убившего Цукато… и всем стало очевидно, что никакого намеренного убийства не было, а был только автоматический удар, последовавший из кассы, который и поразил грабителя, надевшего, к тому же, не принадлежащий ему мундир, чтобы легче попасть в квартиру миллионера.

Разочарование было всеобщее. Но это еще не все. Труп пассажирки, задушенной хлороформом между Петербургом и Динабургом, был доставлен обратно в Петербург, но и там никем не был узнан, по крайней мере, в первые дни. Когда же вести о побеге Клюверса и Юзефы стали распространяться все больше и больше, случайно следователь, производивший дело о преступлении на железной дороге, разговорился с одним из коллег, и тождественность Юзи с убитой на дороге была тотчас предположена, и на другое утро доказана. Труп убитой был вырыт и предъявлен дворникам дома, где жил целых два года капитан Цукато и Юзя… они сразу признали несчастную… Оставался только один Клюверс, но куда он девался? Этого никто не мог и предполагать… Знали только, что Рубцов исчез из Петербурга почти одновременно с отъездом миллионера, и на том все сведения прекращались.

Отъезд главного, беспощадного врага, обусловленный боязнью суда и ответственности, давал Голубцову право предполагать, что он и не воротится. Считая эту минуту наиболее удобной для предъявления прав на карзановское наследство, он поехал к Карзановой, с твердым намерением убедить ее не откладывать больше своего справедливого требования.

Адвокат застал молодую женщину с ребенком на руках у большого светлого окна, выходящего на улицу. Ребенок, здоровый и веселый мальчуган, совершенно оправившийся от перенесенных передряг, звонко хохотал, и ласкался то к маме, то к старому деду… картинка этого семейного счастья была совсем не по вкусу Голубцова… уж не ревновал ли он свою клиентку к её маленькому сыну!

С первых же слов, сказанных по делу, он получил такой жестокий отпор, что пытаться убедить Карзакову, оказалось несбыточной надеждой… Она твердо держалась принятого решения, ради спасения своего ненаглядного Васи, ради собственного покоя и безопасности, отказаться от миллионов, рассчитывая отречением застраховать себя от всех случайностей.

Видя, что никакие доводы и убеждения не помогают, Голубцов, переменив тему, перевел разговор на личную почву… В это время старик Вознесенский вышел, случайно ли, нарочно ли, но как бы там ни было, едва они остались одни, как адвокат начал прямо и откровенно свое признание.

Молодая женщина слушала его нежно и внимательно, в её ушах еще в первый раз звучала та музыка любви, для которой, порой, женщины забывают и жизнь, и честь… Она не говорила «да», не вымолвила ни слова, не протянула даже руки Голубцову, она была вся слух и внимание, но, когда молодой человек, кончив витиеватое и очень красноречивое вступление, перешел к делу, и в самых изысканных выражениях просил её руки, она вздрогнула и на глазах её показались слезы. Она сама давно уже любила этого красивого молодого человека, жаждала его признания, ловила сердцем каждое его слово, но когда он трогательно и нежно потребовал прямого и положительного ответа, она замялась… Хаос темных бессвязных мыслей промчался в её голове, словно клочья разорванной тучи пронеслись по ясному небосклону… она отдернула руку, которую уже было протянула и слово «да», готовое сорваться с её губ, заменилось иным словом:

— До завтра!.. Завтра скажу ответ… — чуть не вскрикнула она и поднялась со своего места, чтобы бежать.

Напрасно умолял ее Голубцов остаться, выслушать его мольбы и уверения, она была непреклонна.

— Завтра… завтра!.. — твердила она: — я хочу подумать, хочу собраться с мыслями… пустите, оставьте меня!.. Я вам сказала, завтра!.. Сегодня ни слова больше… я не хочу…

Она сделала усилие над собой и вышла из комнаты, оставив Голубцова одного! Не понимая, что вдруг, разом, приключилось с молодой женщиной, он уехал домой встревоженный и далеко уже не с той уверенностью во взгляде, с которой ехал на свидание… За ночь она могла передумать… и тогда что?!

Голубцов долго не мог заснуть… в его практическую голову никак не могло улечься понятие, как это люди, ради собственного покоя, решаются отказаться от миллионов?!.. Нет, он бы не отказался, сам бы пошел на встречу опасности! Деньги, вот вся сила, вся власть!.. И опять воображение начинало рисовать ему всю прелесть, всю мощь богатства, оно было так близко к нему, так доступно… неужели ему, опытному оратору, человеку, умевшему своим словом увлекать целые аудитории, не удастся рассеять опасений молодой, простой, неопытной женщины. Нет… не может быть сомнения, он выйдет, он должен выйти победителем из этой неравной борьбы… В этих сладких грезах он уснул… и ему снились золотые сны…

Карзанова, убежав в свою комнату от Голубцова, долго стояла словно потерянная, устремив глаза в одну точку… Мысли её путались… Она сознавала, что в эти мгновения решается её судьба… а она была не в силах связать свои мысли и решиться на что-либо… Будущее пугало, страшило ее… в полузабытьи она упала на колени перед образом и стала молиться… Через полчаса она встала с колен, словно просветленная и успокоенная — она решилась…

Утром следующего дня, когда Голубцов снова приехал к молодой вдове, и застав ее одну, начал вчерашний разговор, она была подготовлена к объяснению, и хотя внутренне волновалась, но спешила маской равнодушии и холодности прикрыть свое волнение.

— Я за ответом, за последним роковым ответом к вам. Бога ради, не томите, не мучайте… — начал он, убедившись, что кроме них в комнате никого нет, и что старик Вознесенский ушел гулять с нянюшкой и маленьким Васей.

— Простите, Илья Васильевич, — тихо отвечала молодая женщина, — вы говорите, что пришли за ответом, но я вам должна сказать, что я еще не вполне поняла вопрос?!

— Если вам доставляет удовольствие глумиться надо мной и над моим чувством… Вы вольны это делать… но… умоляю вас, сжальтесь, оставьте этот тон, будьте по-прежнему доброй, милой, отзывчивой женщиной… — говорил адвокат, садясь все ближе и ближе к Карзановой. Он пытался взять её руку, как вчера, но она отдернула, на глазах её навернулись слезы.

— Илья Васильевич, скажите, чем, как, когда подала я вам повод говорить со мной так… за что вы преследуете меня… Что вам от меня надо?

Бедная, простая женщина совсем спуталась в непривычном для неё объяснении, и не могла скоро подыскать точных выражений.

— Что я в вас ищу, что мне от вас надо?.. Я хочу, я ищу — вашей дружбы… вашего доброго расположения… вашей любви… да… Я, наконец, смею сказать, вашей любви… и если ваше сердце свободно, осмеливаюсь просить руки вашей.

— Постойте… постойте, Илья Васильевич… Обдумали ли вы, что вы говорите, что вы предлагаете… Могу ли я, простая, несветская женщина, быть вам парой?.. Вам, известному блестящему адвокату, вам, столичному жителю… Ведь я, понимаете ли вы, я едва умею читать и писать, я — не первой молодости и не хороша собой… Я не привыкла жить в обществе, я буду вам помехой, буду обузой, мне будет совестно и себя, и вас, и ваших гостей, стен будет совестно… нет, скажите лучше, что вы пошутили, и останемся, как прежде, друзьями!

Голубцов встал со своего места и стал быстро ходить по комнате.

— Все, что вы мне теперь говорили, я сам себе много раз повторял, обдумывал, рассматривал, взвешивал и, наконец, решился на сегодняшнее объяснение. Поймите, что я не мальчик в двадцать лет, что играть словами я не могу… и, что если я решился прямо и откровенно сказать вам о любви своей… то я прежде обдумал все шансы и за и против… Да, Пелагея Семеновна, я люблю вас, люблю горячо, глубоко, и если я вам не противен, то почту за счастье назвать вас своей женой!..

И долго, долго говорил Голубцов в этом же тоне, стараясь убедить ее в своем чувстве.

Карзанова не отвечала ни слова. Она была под влиянием этого нежного и страстного голоса. Все неприглядное прошлое, бедность, скука, однообразие жизни в глухой провинции… первое замужество за полупьяным, полусумасшедшим Карзановым, его ужасная смерть, нужда… опять нужда, и поездка в Петербург, похищение ребенка, потом несколько месяцев какого-то туманного сна, все это промелькнуло в одно мгновение в голове молодой женщины… И к чему она сопротивляется? И куда она хочет бежать от спокойной, счастливой жизни, от богатства и наслаждений, которые ей сулит будущее. За минуту еще она хотела бороться, бежать от призраков счастья, а теперь… сила воли, казалось, оставила ее, и она, медленно подняв свои глаза на глаза говорившего, прошептала:

— Не обманешь?..

И столько глубокого, задушевного чувства, столько пережитого горя, слышалось в этом слове, что Голубцов вздрогнув, но мгновенно оправился и бросился целовать протянутую ему руку…

Когда, через полчаса, вернулся домой Вознесенский, он застал молодых людей, сидевших рядом, очи в очи, рука с рукой. Старик даже не удивился, когда Голубцов, наедине, прямо и торжественно попросил у него руки его дочери… старик давно ожидал этого, он только улыбнулся, потрепав Голубцова по плечу и промолвил:

— Что же, я не прочь… Ты, зятюшка, кажись, хороший человек, да и губа у тебя не дура, ха, ха, ха…

— Я вас не понимаю, батюшка, — начал было жених.

— То-то не понимаешь, а мы все понимаем, вот пока Поля в девках была, да в наследницах не состояла, ни одного-то женишка и свахи-то не засылали, а теперь, ну ты, ну ты, целых двое сразу…

— Как два сразу… Я вас не понимаю…

— Ну и я, любезный зятюшка, понимаю не больше… Помнишь на суде, ты меня еще со Шведовым, таким бравым красавцем, познакомил… Ну вот, бывал он у нас раза три, со мной все в три листика играл, да вот, на поди, вчера какую цыбульку прислал, что, мол, так и так… очень пленен красотой, умом и обходительностью Пелагеи Семеновны, и прошу её руки…

— Ведь это, черт знает, что такое!.. Шулер, камелия во фраке и сметь…

— А ты зачем же, любезный зятюшка, с такими милыми людьми знакомишь меня и будущую невесту? Что же, поделом! Ха, ха, ха… а у вас право губа не дура… вот оно что значит миллиончики-то… только брат, смотри, чтобы они, эти миллиончики тю… тю!

— Что вы хотите сказать?.. Я вас не понимаю!.. — голосе адвоката слышался испуг.

— Да то, любезный зятюшка, что из Сибири пишут, что там не совсем ладно.

— Что… что такое?

— Да то, что церковь-то наша, где моя Полечка с Иваном Федоровичем была венчана, и где Василья крестили — сгорела… ну и метрические книги погорели… понял.

— Ну, так что же… подлинные документы у вас, не все ли равно!..

— Так-то так, только, если, примерно, копию требовать — так больше нельзя.

— В таком случае, Бога ради, берегите, как можно сохраннее, документы… в них вся сила…

— Я и то говорю, Поля, береги, береги их, как зеницу ока… Поля! Поля! — закричал Вознесенский, обращаясь к двери, ведущей в комнату дочери, но та уже стояла на пороге.

— Пожалуйста, Поля, береги документы… твои и Васеньки, а то метрические книги сгорели.

— Слышала, слышала, вы так здесь громко разговаривали, — весело заговорила молодая женщина. — Значит, и всему этому глупому процессу конец!.. Как я рада! Как я рада! Как гора с плеч!

— Что вы говорите, Пелагея Семеновна, разве так можно относиться к делу? — проговорил Голубцов, — думая, что в новой роли он приобретет иное влияние на свою невесту…

— А что?.. Неужели же вы еще хотите начинать этот страшный процесс!.. Бог с ним, оставьте их пользоваться…

— Умоляю вас, Пелагея Семеновна, не мешайте мне теперь, когда я приобрел на это отчасти право, хоть немного заняться этими делами… Право, так лучше будет.

Лицо Карзановой, светлое и радостное за минуту, перед тем, снова стало печальным: тень недоверия виднелась в её глубоких задумчивых глазах.

— Нет, Илья Васильевич, вы еще не приобрели этих прав… Я… я вам еще не верю…

Проговорив эти слова с видимым усилием и сквозь слезы, она убежала в свою комнату и заперлась.

Напрасно отец и Голубцов умоляли ее отворить и дать им возможность объясниться, она словно умерла в своей комнате и только тихие, сдержанные рыдания были чуть слышны через затворенную дверь.

Она начала сомневаться в человеке, которого искренно и глубоко полюбила. Воспоминание о несметных богатствах карзановского наследства грозным призраком стояло между ними.

Нервное состояние Пелагеи Семеновны продолжалось долго. Она вышла только к обеду, с заплаканными глазами, и попросив отца удалиться на минуту, заперлась в своей комнате с Голубцовым.

Когда она усадила его на кресло около себя, сама села на диван и взяла его за руку, молодой человек не мог более сомневаться; победа была за ним. Но взглянув в глубокие, проницательные глаза своей невесты, которыми она словно хотела прочитать самые сокровенные мысли его сердца, он невольно почувствовал робость… Победа была еще не близка. Надо было победить еще одно, но самое ужасное чувство, — чувство недоверия.

— Дайте мне высказаться, не прерывайте меня, Илья Степанович, — начала она голосом, в котором, сквозь наружный холод, звучала мольба, сокровенная надежда, и ясное, теплое чувство: — не перебивайте меня, дайте мне вам высказать все, все, что накопилось у меня на сердце… Я чувствую, что если я вам всего этого не выскажу — я не буду счастлива… Я не могу быть счастлива!

— Говорите… говорите…

— Когда на днях вы начали говорить со мной о ваших чувствах, я испугалась… я думала, что я давно застрахована от сердечных волнений, но… я с испугом увидала, что слова ваши отозвались в моем сердце… я испугалась… я убежала. Я испугалась не вас, а себя!.. Я плакала и молилась всю ночь… да… плакала и молилась! Вы, может быть, будете смеяться надо мной… но ведь слезы и молитва наша единственная защита и оборона. Вот вы такой умный, такой светский человек, а я простая необразованная, неразвитая женщина. Что я для вас?.. Разве я вам пара, а когда вы начали со мной говорить вчера, и клясться мне в любви, когда вы сегодня целовали мои руки и уверяли меня в ваших чувствах… я вам верила, я совсем забывала ту пропасть, которая нас разделяет… я хотела быть счастливой и забывала про эту неодолимую преграду…

— Но, Пелагея Семеновна… её не существует.

— Да, я хорошо понимаю вас, её не существует теперь… вы правы… её не существует, потому что есть золотой мост, который сближает расстояние, но поймите… я не хочу! Я не хочу этой ценой покупать свое счастье… я хочу быть счастливой, и если Бог за мои пережитые страдания сулил мне счастья, я хочу быть счастлива, счастлива сама по себе, без этого золотого моста, без этого постоянного сомнения, что я купила… поймите, купила это счастье… заплатила за эту любовь и за эти минуты наслаждений… Поймите… эта мысль будет отравлять мне каждую минуту, будет убивать меня, преследовать, поймите, трепетать за каждый час счастья, сомневаться каждую минуту в человеке, который мне дороже всего… это мучение невыносимо… я чувствую, что от одной мысли об этом, я сойду с ума!.. Поймите, пожалейте меня, пощадите меня… дайте мне увериться, дайте мне доказательство, что вы любите не мои деньги, эти проклятые деньги, которые гнетут, мучат, убивают меня! А меня, меня… Не будьте безжалостны… скажите одно слово… разуверьте меня… выведите меня из этого невыносимого положения…

Последние слова, прерываемые рыданиями, произвели и на Голубцова сильное впечатление… он схватил обе руки молодой женщины, и стал покрывать их поцелуями… но руки дрожали я были холодны как лед…

— Клянусь вам… клянусь всем святым… своей совестью, — говорил он через минуту, — что не жажда денег влекла меня к вам, но та глубокая симпатия, которую я почувствовал к вам с первого взгляда на вас, в минуту первой встречи… Мне не нужно вашего богатства… Я сам имею средства… Будьте моей женой — ваш сын будет моим сыном… поймите… что я люблю вас, так люблю, как не любил еще никогда в жизни и вы достойны не только любви — обожания… Ну полноте же сомневаться… ваши подозрения унизительны, обидны, для каждого честного человека, а меня еще никто и никогда не обвинял в нечестности… — говоря это, адвокат впал в пафос, и стал развивать эту тему… он говорил долго и увлекательно, говорил так хорошо, что через полчаса ни тени подозрения не оставалось больше у молодой женщины, и она дала ему слово, без малейшего колебания. Свадьба была назначена через месяц, на Петров день, и, разумеется, об отъезде в Сибирь больше не было и речи…

Молодые люди, по старому обычаю, обменялись кольцами, и с этого дня началась для Пелагеи Семеновны другая жизнь, жизнь счастливых снов, и розовых грез о счастье… Она больше не сомневалась в своем Илюше… так звала она уже Голубцова и делила жизнь между ним и маленьким Васей, который тоже привязался к молодому адвокату…

Голубцов, в виду перемены жизни, снял другую квартиру, и меблировал ее, соображаясь с указаниями своей невесты… О деле с Клюверсом было совсем забыто, или, по крайней мере, Голубцов всегда старался избежать разговора об этом, и только торопил мебельщиков и обойщиков с окончанием отделки квартиры, без которой свадьба не могла быть сыграна.

Но вот однажды, возвращаясь на свою старую квартиру, где пока еще помещался, он был сильно удивлен и испуган полученной без него телеграммой из Кишинева. Она была не длинна.

«С разрешения суда умоляю вас быть моим защитником перед военным судом на 15 июня. Дело идет о моей голове.

Василий Рубцов».

Трудно передать, что передумал адвокат в ночь получения этой телеграммы. Ехать — не ехать?.. Он был настолько обязан Рубцову, что из одного чувства благодарности должен был лететь, хоть на край света…

Кроме того, он мог сообщить ему некоторые сведения про Клюверса, который исчез из Петербурга бесследно… а адвокат, в глубине своего сердца, несмотря на клятвы, данные им своей невесте, хранил надежду начать и выиграть процесс о миллионном наследстве… хотя бы в качестве опекуна над пасынком!.. Да, именно в качестве опекуна… Пелагея Семеновна могла отказываться за себя, сколько ей угодно, в том её добрая воля… и он дал ей слово не принуждать ее к процессу, но права сына — дело совершенно иное, и она не имела права ими располагать по произволу!

Успокоившись таким софизмом, Голубцов заснул крепко и сладко, и ему виделись золотые, бриллиантовые грезы. Ему виделись толпы людей, преклоненные пред его могуществом… и все это ему слетало даром… только как опекуну над маленьким существом, и не подозревающим собственных прав на это могущество… Радужные сны перешли к утру в тяжелый мучительный кошмар. Слова телеграммы:

«Дело идет о моей голове».

Ярко, огненными буквами сверкали на кровавом фоне… Адвокату виднелись мрачные лица офицеров-судей, сидящих за столом… часовые с примкнутыми штыками… Барабаны… пыль за городом… палящие лучи южного солнца, и несколько приговоренных, идущих среди озлобленной, кричащей и бросающей каменьями толпы народа… Вот их взяли, повели, привязали к белым столбам около глубоких ям, вырытых в земле… вот отделились небольшие ряды солдат… вот они подошли… Вот опустили ружья, раздался треск первого залпа и Голубцов схватился за грудь, ему уже казалось, что он сам стоит привязанным к одному из столбов, и что сию минуту очередь дойдет и до него… Да, да, солдаты подходят и к нему… он хочет вырваться, бежать, доказывать свою невинность… веревки не пускают… ноги подкашиваются… офицер махает платком… залп…

Голубцов вскрикнул и проснулся. Майское солнце пробивалось сквозь двойные гардины и весело играло на дорогих безделушках, которыми была уставлена комната.

Наскоро одевшись, Голубцов отправился к невесте посоветоваться — ехать или нет защищать Рубцова?.. Получив утвердительный ответ, он в тот же день ответил телеграммой о своем согласии, и 11 июня выехал в Кишинев, дав слово вернуться через неделю.

— Если можешь, спаси его, Ильюша, — проговорила Карзанова, в последний раз пожимая руку своему жениху. — Он спас моего Васю и меня!..

— Если может сделать что-либо мое красноречие, я спасу его!..

На другой же день отъезда Ильи Васильевича, в квартиру Вознесенского явился якобы с визитом и за ответом, Михаил Федорович Шведов, который только на днях присылал к Вознесенскому письмо, прося руки его дочери.

Прислуга, плохо знавшая его в лицо, и к тому же поощренная рублевкой, сунутой ей в руку, на вопрос — дома ли барин, отвечала, что барина нет, а барыня дома… Шведов, не спрашивая более, сбросил ей на руки шинель и пошел в комнату, не дожидаясь доклада… в делах амурных, и вообще, где касалось женщин, он был смел и дерзок до невозможности.

При виде входящего Шведова, о предложении которого Пелагея Семеновна знала от отца, но никак не предполагала за ним отрицательных качеств, высказанных о нем Голубцовым, она невольно сконфузилась, как вообще конфузятся женщины при встрече со вздыхателем, когда они явно отдали предпочтение другому.

— Здравствуйте, Пелагея Семеновна… сколько лет, сколько зим! — начал с порога Шведов, — совсем вы невидимкой стали… Что же, и в летний сад ни ногой… и там вас не видно…

— Да я все со своим Васей!.. — отозвалась молодая женщина, не зная, как и держать себя с претендентом, так как не знала — отвечал ли ему отец, или еще нет.

— Да… да… а я думал… что вы нездоровы… писал вашему батюшке… да еще не получал ответа… Кстати, он скоро вернется… мне бы его надо видеть по делу… которое… — Шведов сел совсем близко к Пелагее Семеновне, — главным образом вас касается… вас — именно вас…

— Мне батюшка говорил… — покраснев до ушей, но желая прервать этот странный разговор — заметила Карзанова.

— Говорил… ну и… и какое решение? — говоря это, Шведов так и впился в молодую женщину глазами, а его самодовольное, красивое лицо все как-то нагло и дерзко улыбалось… — могу ли я знать решение своей участи?

— К сожалению, вы опоздали… я уже дала слово, я невеста!..

— Вы… невеста… — Шведов соскочил со стула, — не может быть, но, когда же!..

— Уже неделю!.. — вот и кольцо на руке!..

— Опоздал!.. — хлопнув себя ладонью по лбу, проговорил замогильным голосом Шведов, которому прекрасно было известно, и про сватовство Голубцова, и про данное слово… — но позвольте узнать… Кто же этот счастливец?! Этот предпочтенный соперник…

— Это уже не тайна… Я дала слово Илье Васильевичу Голубцову!..

— Ильюшке Голубцову!.. — воскликнул, разражаясь деланным хохотом, Шведов… — ха, ха, ха… вот прекрасно… Значит, вы в этом году третья богатая невеста, которой этот женишок из адвокатурного цеха делает предложение! Ха, ха, ха!!.

Тон разговора, и этот неприличный взрыв смеха окончательно смешал Карзанову… Он оскорбил её самолюбие, её гордость как женщины. Она быстро встала со своего места и, взглянув прямо в глаза Шведова, резко проговорила…

— Кто вам дал, милостивый государь, право говорить в моем присутствии — о моем будущем муже таким образом… я у себя дома и вам забываться не позволю.

— Простите… умоляю вас, простите… не выдержал и погорячился, — умолял Шведов… — но еще раз умоляю вас, взгляните, вокруг себя, вникните в тип, который представляет Ильюша, прежде чем вы решите связать свою судьбу с его судьбой… Поймите, что для него деньги, все, что не из-за красоты же он ухаживал и делал предложение дочери бывшего откупщика Анфилохова (Шведов врал, врал бессовестно, брал первые попавшиеся на ум фамилии, чтобы только чем-нибудь нагадить своему сопернику, которого теперь ненавидел…). А потому что у Анфилоховой два горба, да два миллиона приданого!.. Когда же ему отказали, он бросился ухаживать за старухой, княгиней Трехбашенной, вдовой лет пятидесяти пяти, только потому, что у нее сто пятьдесят тысяч годового дохода… Он ухаживает теперь за вами, потому, что…

Шведов не кончил… потому что говорить и клеветать было не перед кем. Пелагея Семеновна не выдержала больше, вышла из гостиной и заперлась на ключ в своей комнате, оставляя Шведова одного до возвращения отца.

— Сорвалось! — продекламировал Шведов, заметя свое одиночество… — а кусочек жирный!. Ну да уж за то и насолил же я другу-приятелю, век не расхлебает!..

Взглянув на часы, он повернулся на каблуках и пошел к двери. В прихожей ждала его горничная с пальто в руках.

— Что, красавица… плохи наши дела!.. Плохи… — словно нараспев произнес он. — Вперед… моли Бога о здравии Ильи… адвоката всероссийского!.. И ожидай от него великих и богатых милостей! А нас не поминай лихом.

Ухарски надвинув цилиндр, и помахивая тросточкой, вышел Шведов на улицу… Идти ему было некуда… Дома скука… Плюева нет в Петербурге, бежал, чуть не попавшись в одной из «мельниц»[игорный дом — Прим. автора.]. Новых женщин не навертывается, старые надоели, игры большой не предвидится.

— Тьфу ты! Тоска какая!.. Хоть бы скандальчик какой! — проговорил сам себе этот представитель «жуирующего Петербурга» и медленной походкой пошел по солнечной стороне Невского, меняясь поклонами с десятком таких же фланирующих и скучающих жуиров.

Убежав от Шведова, Пелагея Семеновна, как и во все трудные минуты жизни, заперлась в своей комнате и, уткнувшись головой в подушку, залилась горючими слезами.

Слова фата, брошенные с злой целью очернить Голубцова, настолько совпали с темными подозрениями, которые не исчезли, я только улеглись в душе молодой женщины, что невольно опять раскрылись старые раны, и она провела целую ночь без сна, и утром послала громадное, довольно безграмотное послание Голубцову в Кишинев.

Она писала ему, что пока он не найдет ясных и неопровержимых доказательств тому, что не её наследство привлекает его, она за него замуж не пойдет… и скорее скроется вглубь Сибири, чем вечно мучиться сомнениями. Отправив это письмо, она несколько успокоилась, и рассказала встревоженному её нездоровьем отцу про посещение Шведова… Тот, разумеется, пожурил ее что она принимает почти незнакомых мужчин наедине, и передал дочери характеристику Шведова, сделанную Голубцовым…

Но дело было уже сделано… острая заноза клеветы гнездилась в сердце молодой женщины, и слова Голубцова, переданные ей отцом, казались ей не больше как фантазией, вызванной боязнью ревнивого жениха, чтобы соперник, воспользовавшись отсутствием, не отбил бы невесты.

Голубцов, ничего не зная о том, что творится в Петербурге в его отсутствие, мчался с курьерским поездом из Киева в Кишинев.

За несколько станций до Кишинева, к нему в отделение первого класса сел новый пассажир, которого по костюму и физиономии можно было смело признать за румына… После нескольких пустых фраз, путешественники разговорились, и румын начал рассказывать Голубцову про ту сенсацию, которую делает во всей Бессарабии дело Рубцова и его шайки…

Из слов его было видно, что очень многие сочувствуют удалому атаману, и только все возмущены его шайкой, на три четверти состоявшей из евреев.

Узнав, что Голубцов едет защищать Рубцова, румын стал особенно откровенен, и начал еще с большим жаром защищать атамана…

— Спасите ему жизнь!.. — говорил он… — он еще может исправиться!.. Я знаю много случаев, когда он выказывал полное великодушие… Спасите его, умоляю вас.

Голубцов с удивлением оглядел с головы до ног говорившего, чтобы убедиться, не насмехается ли он… но лицо незнакомца было совершенно серьезно… и на глазах дрожали слезы.

— Конечно, все что только от меня зависит, я сделаю, — отвечал адвокат, — но подумайте… ведь тут военный суд, а не присяжные!..

— Ну, что будет, то будет… Не спасете вы, мы постараемся!..

В голосе говорившего звучала такая решимость, что Голубцов вздрогнул, хотел расспросить, допытаться, что влечет этого человека к атаману, но поезд подходил к дебаркадеру и путешественник, выскочивши из вагона еще на ходу, смешался с толпой, дожидавшейся на платформе.

Тотчас по приезде в Кишинев, Голубцов заехал в правление военного суда, и получив ордер, отправился к Рубцову в тюремный замок.

Он застал знаменитого атамана в мрачном и угнетенном настроении духа. Узенькая камера, с массивными железными решетками и тяжелой дубовой дверью с окошечком, дававшим возможность караульному в любое время видеть, что делает арестованный, служил, со дня водворения, ему помещением.

Серый арестантский халат, такие же шаровары, и круглая шапка из серого сукна составляли весь его костюм… Собственного у него не оставалось ничего, все было снято, обыскано и спрятано, так боялись дать какую-либо возможность побега этому, прославленному своими исчезновениями из всевозможных тюрем, каторжнику.

Ручные и ножные кандалы, при каждом движении резко звякали, и атаман не мог сделать ни шага по своей камере, чтобы звоном и грохотом их не привлечь внимания, исключительно для наблюдения за ним приставленного стража.

Проходя длинным коридором замка, Голубцов, сквозь окошки, прорезанные в дверцах других камер, заметил в дверцах несколько блестящих глаз, следивших за ним.

— Он… адвокат… защитник приехал! — слышалось за этими затворенными крепкими засовами дверями, и вереницы любопытных глаз сменялись перед дверным окошком.

Когда он почти дошел до конца коридора, ему на встречу попались четверо, одетых в общую городскую одежду, свободных людей.

— Ему хотелось спросить у сопровождавшего его смотрителя — это что за люди? — но тот, словно угадав его мысли, проговорил шепотом:

— Это защитники других подсудимых, евреев… трое здешних адвокатов, а один одесский… Кагалом нарочно выписали! За гривенник глотку продали!..

Голубцов не отвечал ничего… вероятно и ему пришло в голову, что, вероятно, и его коллеги судачат про него таким же образом… Скоро дошли они до запертой камеры, и смотритель отворил дверь.

— Рубцов… радуйтесь! — крикнул он, — ваш защитник приехал…, вот он. Пожалуйте, извините, что у нас здесь темновато… Вообще, здесь арестантов никогда и не располагалось… А Рубцов посажен сюда по распоряжению господина прокурора.

При звуке отворяемой двери, Рубцов вскочил с узких нар, на которых лежал, и вытянулся перед Голубцовым.

— Не знаю, как и благодарить вас, Илья Васильевич, — начал он, — что вы не побрезговали приехать ко мне безродному… спасибо, и поклон до земли!

Рубцов, в самом деле, наклонился низко, оковы глухо звякнули по полу.

— Извините, — начал Голубцов, обращаясь к смотрителю, — но по закону я имею право быть с арестантом наедине, и я требую своего права.

Смотритель молча вышел, ему хотелось видеть, как столичный адвокат отнесется к рецидивисту-разбойнику, и он в нерешимости остановился у самой двери.

— Что же вам угодно?.. Я просил оставить нас, — тревожно оглядываясь, повторил свой вопрос адвокат. — Я, кажется, имею право.

— Никто и не спорит! Я только ввиду вашей целости… бывают характеры…

— Будьте любезны, не заботьтесь обо мне. Я Рубцова знаю давно, и не затем приехал защищать его в Кишинев, чтобы он убил меня один на один!

— Как угодно! Как угодно! Я ретируюсь… — смотритель вышел из камеры.

— Ну, Василий Васильевич, — начал теперь адвокат, обращаясь к разбойнику, — как это вас угораздило так вляпаться.

— Жидорва проклятая ограбила, до полусмерти зашибла, и живым в руки «щук» отдала.

И в нескольких словах Рубцов рассказал Голубцову всю драму, разыгравшуюся между ним и Клюверсом, от побега из Петербурга до взятия под стражу.

— Кто же мог вас выдать?.. — неужели евреи?..

— Сам своим языком, сам назвался!.. — махнув рукой, пролепетал атаман, — и дернула меня нелегкая… да уж больно я им отомстить захотел, ну, и сознался… а они за границу… насилу там изловили… вот теперь всех вместе изловили, и вместе судить будут… ну, да уж я же их на суде… уж если меня повесят, так и им не отвертеться… будут в пеньковом галстуке плясать ногами по воздуху!

— А Клюверс где? — спросил адвокат, не знавший еще конца печальной истории банкира.

— Ну уж это, батенька, другой вопрос!.. Наш золотой сундучок сидит в каменном мешке, под чужим именем… На волю хочет страх, а не видать ему воли, как своих ушей!.. А он теперь бы за волю пяти миллионов не пожалел!.. Я три месяца сидел с ним в одном номере… Одно скажу — был человек, да весь вышел, был конь, да изъездился… Теперь его кто хочешь седлай!.. Плеточку в ручки и валяй во всю!..

— Вот что, Илья Васильевич, я вам скажу… заплатить вам за ваш приезд деньгами я не могу, «архаровцы» все до «сантима» обобрали, вот я и думаю, чем мне заплатить хорошему человеку, если он сюда приедет… Ну, будь я жив, спаси он мою голову, да будь я хоть в Сибири, хоть за Сибирью на Сахалине, услуги Василий Рубцов не забывает… Ну, а если отправят по «зеленой», с барабанным боем, к сатане в гости, не пропадать же моему спасибо… Изволь… Поведаю, где, в каком мешке теперь Казимир Яковлевич… Ступайте к нему, выручите его из беды, пол состояния берите… не выдайте, что он там сидит, и кто он… Берите, что влезет, с паршивого козла и шерсти клок… Только помните, как атаман Василий Рубцов за добро платит, хоть чужой шкурой, а платит… Ну, ну, не ломайтесь, вынимайте-ка записную, да записывайте, что буду говорить… да не «статитесь», не кокетничайте, как у нас в Туле говорят, — добавил Рубцов уже совсем весело, заметя, что адвокат медлит занести его показания в свою записную книжку, — ну, полно же церемониться!.. Ведь это все говорится, если я того — чик! — и нет меня! А если. Господи помилуй, да от петли отбоярюсь, ну тогда атаман Рубцов поможет всего козла наголо обстричь!..

Голубцов мог только удивляться беззаветной энергии разбойника, в виду позорной петли задумывающего новое насилие.

— Нет, Рубцов, не надо мне вашего адреса, не мне выдавать Клюверса, не мне и его спасать, а тем более пользоваться его деньгами…

— Его деньгами?! Эх, барин, не вам бы говорить, да не мне бы слушать!.. Его деньгами! Да разве они его?.. Столько же и его, как мои или ваши… Все они украдены у Васеньки, которого я скрал тогда у вас, и не вернуть ему их ни в жизнь…

— Как не вернуть? Можно доказать, что он законный наследник.

— Вот и видно, что вы хотя и адвокат, а всей «юридистики» не превзошли… Ну, кто же вам поверить, что похищенный ребенок, о смерти которого вы же сами заявляли суду, жив и невредим, когда это коснулось до миллионного наследства… Да, ведь и сыскная полиция, и прокуроры, вместе с вашим, выжившим из лет Игумновым, не по той дороге метнулись, да в Воспитательный сунулись… а там один сказ — «Умер да и только»…

— Но, ведь, можно же доказать свидетелями, ведь можно же найти похитителей…

— То-то и беда, что нельзя… Василису на Большом проспекте задавили, а Дятла я, спасая себя, пристукнул, а кроме них никто ниже аза не знает… Вот и выходит, что Клюверсу ничего нет легче, как оспорить появление Васи на свет Божий вторично… Да и документы-то…

— Что же, документы теперь в сохранном месте.

— Эх, батенька! Кто говорит документы, да какие документы… Ведь на суде их три экземпляра были… все фальшивые. Что же вы думаете, суд не может предположить, что и ваши фальшивые, да только лучше сделаны…

— Но справка!..

— Справка… да вы, батюшка, Илья Васильевич, пошутить, что ли, надо мной хотели, да разве вам неизвестно, что и церковь, где венчался Иван Федорович, и все метрики давно, волей Божию и изволением Клюверса, сгорели!..

Голубцов задумался… все, что говорил ему разбойник, было настолько справедливо, что он положительно почувствовал себя разбитым на всех пунктах.

Долго сидел он, склонив голову на руку и как бы что соображая. Желанный куш ускользал у него из рук… он сознавал теперь, что если Клюверс захочет бороться, то вряд ли кто может предсказать, за кем останется победа. Что же делать? Воспользоваться указанием разбойника и ограбить его в тюрьме? Но по какому праву?.. По праву мужа ограбленной им женщины, — решил адвокат, и поднял на Рубцова свои большие проницательные глаза.

— Адрес Клюверса… прошу вас… я согласен!

— Вот и давно бы так… записывайте!.. — он начал диктовать.

Отделение военного суда, назначенное разбирать дело Рубцова и его шайки, собралось в первый раз в здании окружного суда, в гражданском отделении, и сразу весь суд, вся обстановка приняла другой, особый, более форменный и подтянутый вид… кругом виднелись офицеры, часовые с примкнутыми штыками, кивера жандармов, кепки рядовых. Избранная публика, впускаемая по билетам, начала, собираться чуть не с 9 часов утра, так как знали, что суд начнется в 11 часов, и что — председательствующий, полковник Лепешкин, формалист и педант, не просрочит ни одной минуты.

Действительно, вместе с последним ударом 11 часов, дверь из внутренних покоев суда, ведущая в зал заседаний, открылась и показались члены суда: четыре офицера в полной форме, военный прокурор, и, наконец, председатель.

Суд занял места, и ввели подсудимых. Сначала вошел, между двух солдат, Рубцов, и поклонившись судьям, разместился с края скамьи, отведенной для подсудимых: рядом с ним, были посажены остальные четверо, принадлежавшие к той же шайке, и недавно только выданные австрийским правительством.

Обвинительный акт против четырех подсудимых был недолог, они обвинялись только за побег с мест заключения, и так как раньше сего были уже приговорены к наказанию, которое не могло быть никоим образом усиленно, то есть к смертной казни, то, в настоящем случае, приговор над ними, как уже конфирмованный военным начальством, подлежал немедленному исполнению.

Подсудимые всеми силами старались доказать, что они совсем не те, которые были за год пред тем осуждены судом… один только атаман сидел, понурив голову, словно вся эта процедура суда до него не касалась. Все свидетели, вызванные обвинением, для доказательства тождественности обвиняемых, с уже приговоренными, показывали довольно неопределенно… фотографии, снятые с них во время первого ареста, оказались из рук вон плохими, свидетели защиты, видимо сочувствовали собратьям и помогали им путать дело, так что тень сомнения и недоверия легла на лица двух из членов суда, помоложе, а евреи, ободренные этими разноречивыми показаниями, стали вновь умолять о пощаде, и доказывать свою полную невинность. Но теперь уже и Рубцов не выдержал…

— Господа судьи, — начал он твердо и резко, — кому же как не мне, не атаману всей этой шушеры, не знать их всех в лицо… А я вас торжественно уверяю, что все эти четверо состояли в моей шайке, и если не по храбрости, то по зверству и кровожадности были первые…

Крики негодования раздались со стороны остальных четырех подсудимых… если бы не солдаты, разделявшие их, они бы бросились и задушили своего бывшего начальника…

— Он лжет! Он клевещет!.. — вопили они, — мы его знать не знаем!.. Он самозванец!..

— Добро! Что я Рубцов… об этом нет, кажется, сомнения! — продолжал атаман… — а я, до сих пор, не могу простить себе глупости, что дал вам в то время уйти от пенькового галстука… вот что… а не сделай я тогда этого, не был бы и я теперь на суде, не имел бы бесчестия сидеть здесь, рядом с вами!..

Председатель суда, не ожидавший такой выходки от главного подсудимого, которого всегда считал самым твердым кремнем на допросах, относительно всего, что касалось его товарищей, просто в тупик стал, слушая исповедь атамана… Прокурор, которому он чрезвычайно облегчал обвинения, только потирал руками, а защитники подсудимых несколько раз обращались к председателю, прося его остановить Рубцова, который в своем показании, не щадя себя, окончательно зарыл в грязь и кровь своих бывших пособников.

Судебное следствие, после чтения обвинительного акта продолжалось недолго, и затем суд приступил к окончательным прениям. Первый говорил прокурор. В короткой и весьма характерной речи, обрисовав все преступления, в которых обвинялись и были обвинены подсудимые, он не находил возможным, в чем бы то ни было, изменить прежний приговор, хотя в определении главного суда было сказано: «поставить решение, не стесняясь старым», он требовал безусловно смертной казни для всех пяти подсудимых, находя, что единственным человеком, которому можно было бы оказать милосердие является сам атаман шайки Рубцов, но помиловать его, осудив остальных, был бы абсурд!..

Голубцов говорил долго и убедительно, оправдать своего клиента он не мог… его вина была слишком явной и великой, но он напрягал все усилия, чтобы доказать то же предположение, которое сделал прокурор, что в этом страшном деле более всех вызывает сочувствия личность атамана, и в виду этого просил заменить ему смертную казнь хотя бы пожизненной каторгой. — Он валил обвинения в жестокостях на исполнителей распоряжений атамана, говоря, что они, по своей кровожадности, творили всевозможные зверства, только из личного чувства наслаждения делать зло, и винить в этом их атамана невозможно… Напоминая суду его чистосердечное раскаяние, помощь, которую он оказал суду в поимке и уличении разбойников, защитник выразил надежду, что суд пощадит жизнь несчастного.

Остальные защитники говорили вяло и утомительно… Согласно желанию своих клиентов, они доказывали, что нет достаточных доказательств тождественности лиц, словом были на полное оправдание…

Слово было дано подсудимым… Четверо евреев оглашали воздух дикими криками, доказывая, что они невинные жертвы судебной ошибки, а Рубцов, во все время суда пристально всматривавшийся в презуса суда, полковника Лепешкина, вдруг обратился со своим последним словом прямо к нему.

— Господин полковник, — начал он, и слышно было, как в первый раз дрогнул его голос, — если моя вина одинакова с виной этих… — он презрительно кивнул на сообвиняемых, — и я, также, как и они, буду приговорен к смертной казни, об одном прошу, и умоляю… Избавьте меня от стыда висеть рядом с ними, за оградой острога, на одной виселице… расстреляйте меня!.. Да, расстреляйте меня… я имею на то право…

Судья переглянулись. Председатель пристально взглянул на Рубцова, словно что-то припоминая… Рубцов поймал этот взгляд.

— Я говорю, что имею право на смерть через расстрел… да, я имею, как три раза георгиевский кавалер… и господин полковник может засвидетельствовать это… Я по фамилии не Рубцов, а Ломжин… служил вольноопределяющимся в Туркестане и вынес из огня раненого господина полковника под Самаркандом… Можете справиться.

При имени Ломжина, полковник, председательствующий на суде, побледнел, покраснел и не знал, куда смотреть… Он видел в Рубцове своего спасителя и должен был чрез минуту подписать ему смертный приговор.

Судьи встали и вышли из зала, солдаты стали выводить подсудимых… Проходя мимо Голубцова, Рубцов нагнулся к нему и шепнул.

— Ну, что, Илья Васильевич, каков финал — «Табло».

Подсудимых увели… Потянулись мучительно тяжелые часы ожидания… Публика, наэлектризованная последними словами Рубцова, относилась к нему далеко уже не так враждебно… Многие держали пари «казнь или каторга», казалось, один Рубцов не разделяет общего волнения… он сидел молча между своими двумя караульными, пристально глядел в одну точку, признак того, что он замышляет что-то новое, невиданное.

— Суд идет! — провозгласил офицер, исполнявший роль судебного пристава, и опять в том же порядке суд и прокурор вошли в зал заседания.

Председатель нес в руках исписанный лист бумаги, и остановившись у своего места посреди стола, стал читать резолюцию.

Ясно было видно, как дрожали у него руки, как с каждым словом приговора все сильней и сильней дрожал его голос. Дойдя до слов: «Определили», он скорее прошептал, чем произнес: «мещан города Кишинева Борку Михильсона, Йоську Цербика, Мойшу Гановера и Мордку Шварцаенштрома и Василия Рубцова, по лишении всех прав состояния подвергнуть смертной казни. Первых четырёх, чрез повешение, а о Василие Рубцове, назвавшемся отставным поручиком и георгиевским кавалером Ломжиным, навести справку, приостановившись исполнением сего приговора и буде показание его достоверно, подвергнуть его по лишении чина, ордена и всех прав состояния, смертной казни через расстреляние! Решение сие подлежит обжалованию в течение 24 часов.

Рубцов достиг своего… отсрочка казни была уже почти спасение… он рассчитывал, что четырьмя повешенными правосудие и общественное мнение будет удовлетворено… и что тогда конфирмация будет легче…

Кассация, поданная четырьмя его товарищами, была отвергнута… Конфирмация приговора относительно их была получена по телеграфу. День казни был назначен.

Письмо Пелагеи Семеновны, вместо того, чтобы испугать, обрадовало Голубцова… теперь он решился окончательно скакать, по указаниям Рубцова, в Радом, добиться через знакомую прокуратуру свидания с Клюверсом, и так или иначе захватить себе громадную долю его наследства, мотивируя, перед собственной совестью, свое право тем, что он жених ограбленной Карзановой, и только отбирает обратно часть своего!.. В этих сладких мечтах он немедленно послал своей невесте громадную телеграмму, и еще длиннейшее послание, и по особенной просьбе Рубцова остался в Кишиневе до дня исполнения приговора.

При последнем свидании с атаманом, тот намекнул ему вскользь, про возможность побега, в случае утверждения его приговора командующим войсками округа, так как приговор, вместе со справкой был послан в Одессу, и ожидался с часу на час. Между тем, день казни остальных подсудимых уже наступил. — С раннего утра толпы народа наполняли весь обширный луг, перед зданием тюремного замка, на белых штукатурных стенах которого из-за стен вырисовывались зловещие очертания четырех виселиц, с пропущенными сквозь блоки, ввинченными в перекладинах, веревками. Усиленный караул от войск занял ворота и внутренний двор острога. Четыре еврейских раввина с раннего утра были допущены к приговоренным, с которых уже с вечера сняли цепи. Они все словно пали духом и при каждом скрипе двери судорожно вздрагивали.

Роковая минута наступала. На дворике острога забили барабаны, заглушая отдельные крики и восклицания, и под этот треск приговоренные, едва держащиеся на ногах, были выведены и поставлены под виселицы. Послышалась команда… барабаны смолкли, началось чтение приговора… все обитатели острога теснились у решетчатых окон, чтобы посмотреть на кровавую драму, скрытую от обыкновенной публики высокой стеной.

Вдруг один из приговоренных дико вскрикнул и в безотчетном ужасе повалился на землю, хватаясь за длинный сюртук своего раввина… помощники палача едва могли его поднять и поставить на прежнее место. Он рыдал, клялся в своей невинности… Остальные приговоренные тоже подняли страшный, душу леденящий вой и крик. У самых черствых людей, по обязанности присутствующих при казни, защемило сердце… многие арестанты отошли от окон и стали креститься… Прокурор махнул рукой и барабаны грянули вновь, заглушая отчаянные крики…

Через минуту все было кончено… на туго натянутых веревках висели в предсмертных судорогах четыре тела, с надвинутыми на лица колпаками. Еще две, три минуты-движения их сделались слабее, и они повисли недвижимо и только слегка крутясь в воздухе…

Правосудие было удовлетворено!..

Вечером того же дня в камере Рубцова, которого, вследствие его заявления и справки о его офицерском звании, перевели в «дворянское» отделение, происходила в высшей степени интересная сцена. Рубцов, по обыкновению, лежал на нарах, а рядом с ним, наклонясь к самому его уху, сидел Федька Капустняк, которого мы видели под обликом румына, на железной дороге, а теперь, только по одному ему известным целям, явившегося к прокурору, и объявившегося убийцей и разбойником, из дворян, и потому немедленно заключенному в острог.

Он сделал это, очевидно, с целью повидаться с Рубцовым и, в виду смертного приговора, предоставить ему возможность побега.

План, который он теперь сообщал атаману, был смел, дерзок и даже, в случае успеха, не мог обойтись без большого кровопролития.

Атаман долго и со вниманием выслушивал его, но не сказал ни слова в ответ.

— Завтра… завтра все решится, — проговорил он, наконец, на все убеждения Капустняка: — завтра вызывают в суд… узнаю свою участь и решусь…

Действительно, как ни приставал Капустняк Рубцов был неумолим и откладывал решительный ответ до завтра.

Прошла долгая, томительная ночь… Впечатления только что пережитого в течение дня не дали спать никому в остроге… все знали, кроме того, что среди них есть еще один человек, обреченный на смерть и все эти люди, зачерствевшие, окаменевшие в преступлениях, невольно сочувствовали удальцу Рубцову, слава о подвигах которого превратилась чуть ли не в острожный эпос…

Около двух часов дня Рубцов вернулся из суда, он был мрачен и как-то особенно сосредоточен.

— Ну, что? Что? — бросился к нему Капустняк, — только что ушли конвойные.

— Помилован!.. На вечную каторгу! — глухо проговорил атаман. — На Сахалин!

— Да это хуже смерти! — воскликнул Капустняк. — Беги отец… беги… все готово…

— Не надо, Федя, спасибо!.. И без того довольно крови, больше не хочу… не хочу!.. Что же, и на Сахалине люди живут!..

Как ни умолял, как ни упрашивал Капустняк атамана бежать, тот оставался непоколебимым.

— Сказал, довольно крови! Будет! Пошабашил! Не нюнь! Надоело! — проговорил резко Рубцов и завалился на нары.

Извещенный о помиловании Рубцова, Голубцов тотчас же приехал в острог и нашел атамана совершенно спокойным и даже веселым. Он говорил о своем отправления на Сахалин, словно о поездке на дачу, или на загородную прогулку, — ни тени смущения не было заметно на лице его… он, очевидно, примирился со своей участью.

Через две недели, между рядами солдат, охраняющих вход на громадный крейсер, служащий для перевозки арестантов между Одессой и Сахалином, входило двое арестантов… Никто не прожал их, никто не махал им платком на прощанье, а между тем, всем переселенцам-ссыльным было известно, что это знаменитый атаман Рубцов, прямо заявивший начальству… что пошабашил! Пора на покой!..

Другой был его неизменный товарищ и правая рука, Федька Капустняк, пожелавший разделить участь товарища и добровольно сдавшийся суду. Решетчатая дверь арестантского отделения захлопнулась за этими последними пассажирами, и пароходная прислуга быстро стала выбирать якоря… Еще несколько минут и колоссальная масса пара и дыма вырвалась из черной трубы парохода, и он тихо и мерно двинулся от пристани.

Прощай родина!..

Роман окончен. Остается сказать еще несколько слов об остальных действующих лицах.

После свидания с Рубцовым, Голубцов бросился в Радом, нашел Клюверса, и с ловкостью истинного адвоката, выпутал его из петли суда и одновременно так запутал в собственные сети, что с этого момента, окончательно присмиревший миллионер, стал в руках его послушной куклой и тотчас же выехал заграницу, оставив ловкому адвокату полную доверенность по всем делам.

Вернувшись в Петербург, Голубцов нашел Карзанову совсем расстроенной подлой сплетней, пущенной про него Шведовым, и конечно, постарался доказать ей, что и Анфилохова с двумя горбами и двумя миллионами, и княгиня со ста пятьюдесятью тысячами годового дохода, не больше как плоды его фантазии… и тут же торжественно отказался от предъявления каких бы то ни было прав жены, или пасынка Васи на наследство…

Свадьба их состоялась, как и было предположено, на Петров день и в то же число, в парижской русской церкви, очень скромно было совершено венчание молодой княжны Ольги Перекатипольевой с Андреем Борщевым. Клюверс живет постоянно в Лондоне, завел себе целый гарем, но теперь боится быть оттуда изгнанным, так как сильно скомпрометирован в скандальном деле, разоблаченном нынешней зимой редактором «Пель-Мельской» газеты.

В Англии суд шутить не любит!