За несколько месяцев до этого прискорбного события германский диктатор Гитлер отдыхал в Баварских Альпах. Он предпочитал частенько покидать мрачный и холодный Берлин, чтобы подышать ароматом эдельвейсов и насладиться горными пейзажами на своей вилле в Бергхофе.

Особенно ему нравились вечера. Ночь наступала стремительно и резко, не было полутонов, как это обычно и происходит в горах.

Внизу, в долине, быстро темнело, и чернильная мгла неуклонно поднималась все выше по скалистым склонам. Пока темнота расширяла границы своих владений, горные вершины, кое-где покрытые снежной шапкой, сияли раскаленным золотом в последних лучах заходящего солнца. На какие-то минуты возникала странная неземная красота, и Гитлер любил такие минуты, позволявшие отвлечься от повседневной суеты, ощутить весь мир лежащим у его ног. Думалось легко и масштабно, без особых усилий возникали решения сложных стратегических задач.

После традиционной прогулки к чайному домику в сопровождении избранного круга приглашенных и помощников фюрер обычно проводил некоторое время в удобном кресле на веранде. Отсюда открывался великолепный вид на распростертую внизу долину.

В хорошую погоду можно было увидеть очертания Зальцбурга и нависшую над ним гору Унтерсберг. По преданию, именно на ней должен был проснуться император Карл Великий и повести Германию к мировому величию. Гитлер имел обыкновение показывать своим высокопоставленным гостям живописный вид на Унтерсберг, напоминая об этом.

В вечерней тишине можно было слышать отдаленный шум воды в горной речке и редкий звон колокольчиков на шее у коров, которых крестьяне загоняли в хлев. «Сейчас они отмоют грубые от тяжелой физической работы руки, – подумалось фюреру, – и пойдут в близлежащую пивную, где за кружкой доброго баварского пива и солеными крендельками начнутся неспешные разговоры о погоде, ценах, урожае и мировой политике».

Его адъютант как-то рассказывал, что до войны с Францией неподалеку от Оберзальцберга располагался большой ресторан, стилизованный в баварском духе. Основной достопримечательностью, привлекавшей иностранных туристов, был обеденный зал, разделенный стеклянной перегородкой на две половины. В одной датчане, шведы и голландцы с аппетитом поедали знаменитые свиные ножки «штельце», запеченные на огне до хрустящей румяной корочки. В другой, за стеклом размеренно жевали альпийское сено породистые коровы. Животные меланхолично смотрели на людей, туристы тупо разглядывали коров.

Эта история как нельзя лучше иллюстрировала вырождение европейцев и показывала необходимость всячески оберегать от подобной напасти нордическую расу.

Гитлер как раз думал об этом, удобно развалившись в кресле, и любовался живописным закатом, когда выросший бесшумно за спиной адъютант доложил:

– Мой фюрер, прибыл рейхсминистр Риббентроп.

Из долины потянулся дымок растопленных очагов, стала все больше ощущаться ночная прохлада. Пора было покидать веранду, поэтому диктатор без сожаления отложил плед и проследовал в дом.

В приемной вытянулся имперский министр иностранных дел Риббентроп, вскинувший руку в партийном приветствии. Гитлер усмехнулся про себя, вспомнив, как, будучи послом в Англии, наглый Риббентроп осмелился на приеме у короля Георга Пятого приветствовать монарха возгласом «Зиг хайль», чем шокировал и венценосную особу, и всю британскую элиту.

Немногие в рейхе знали, что Риббентроп в свое время был кадровым разведчиком, успешно работавшим на Ближнем Востоке и в США. На этом профессиональном поприще он в совершенстве овладел навыками втираться в доверие к людям, влиять на них и – где лестью, где обманом – добиваться своих целей. Любимым его коньком было введение своих противников в заблуждение с помощью тщательно продуманных, внешне безобидных ходов. Отсутствие каких-либо моральных тормозов быстро стало основным жизненным принципом Риббентропа, хотя однажды крепко подкосило его карьеру. В одной из резидентур абвера, германской военной разведки, где он тогда работал, ему было поручено ведение специального денежного фонда, предназначенного для оплаты информаторов. Как-то внезапная проверка вскрыла большую недостачу наличности. По решению офицерского суда чести Риббентроп был вынужден оставить военную службу и уйти из разведки.

Но изворотливый мошенник не пропал. Вернувшись в Германию, женился на дочери владельца крупной фирмы, торговавшей шампанским популярной марки. Быстро увеличил прибыли и стал финансировать национал-социалистов. Пронырливого дельца заметил Гитлер и приблизил к себе. Навыки Риббентропа оказались как никогда кстати для выполнения некоторых деликатных поручений фюрера. Тем более что министр иностранных дел сумел создать в своем ведомстве тщательно замаскированную и наиболее засекреченную разведывательную службу, известную немногим высшим руководителям рейха как «Служба Риббентропа». В нее он набрал наиболее опытных бывших сотрудников абвера, по каким-либо причинам недовольных своим прежним начальством. Это быстро вызвало ревнивое и даже враждебное отношение к Риббентропу со стороны руководителя абвера Канариса. Шеф СС Гиммлер также не выразил восторга по поводу активности людей Риббентропа на традиционном поле эсэсовской внешнеполитической разведки. Тем более что настырный министр иностранных дел стал оттирать рейхсфюрера от снабжения Гитлера секретной информацией по международным делам. В итоге абвер и 6-е управление Главного управления имперской безопасности, сокращенно РСХА, так пышно именовалась внешнеполитическая разведка СС, перестали делиться с МИДом зарубежной информацией. Однако высокая эффективность «Службы Риббентропа» побуждала Гитлера поручать именно ей проведение наиболее сложных и строго секретных акций на международной арене.

…Пригласив министра жестом в гостиную, свое любимое место на вилле, Гитлер отпустил адъютанта, приготовившегося стенографировать беседу.

– Записывать ничего не надо, – подчеркнул фюрер. Это относилось и к Риббентропу, который сразу же отложил свой блокнот для заметок. Гостиная не отличалась особой роскошью убранства, если не считать огромного, во всю стену, венецианского окна, из которого открывался живописный вид на тот же Унтерсберг. Окно, изготовленное по личному эскизу Гитлера, было изящным и красивым. Оно составляло предмет тайной гордости фюрера, который считал себя талантливым архитектором и художником. В стороне от большого дубового стола у камина располагались два кожаных кресла, куда и уселись собеседники.

Фюрер был одет по-домашнему, в синюю льняную баварскую куртку с желтым шейным платком и национальные кожаные шорты. Все это свидетельствовало о намерении вести беседу в доверительном спокойном тоне. Помолчав некоторое время, как бы взвешивая еще раз беспокоившую его проблему, Гитлер начал не спеша:

– Дорогой Иоахим! Я думаю, вам не надо напоминать, что еще до войны с Польшей мы договорились с руководством Англии о целях нашего похода на восток. Англичане согласились с решающей ролью Германии в разгроме большевистской России и необходимостью обеспечить для этого общую границу с Советами. Я, будучи человеком слова, последовательно действовал в данном направлении, устраняя с географической карты промежуточные марионеточные страны – Чехословакию и Польшу. Британцы неоднократно намекали мне по различным каналам, в том числе и по вашим, Иоахим, что решение польского вопроса не повлечет за собой никакого реального военного ответа со стороны западных демократий. Все ограничится очередным словесным поносом осуждений и проклятий. И что же мы получили в итоге? Англичане и французы объявили мне войну.

Риббентроп слегка напрягся.

– Ну да ладно, – успокаивающим тоном продолжил Гитлер. – С французской армией все равно пришлось бы разделаться. Нельзя было оставлять ее в нашем тылу накануне схватки с Россией. Но каковы англичане? Я спас их от полного разгрома, когда они, как стадо баранов, метались по пляжам Дюнкерка. Тем самым я оставил открытой дверь для мира или хотя бы перемирия. Видимо, мое великодушие было истолковано превратно. Я, конечно, не наивный новичок в политике и допускаю, что британские аристократы держат меня за вышибалу в приличном заведении, которому после расправы над русскими хулиганами укажут его место в лакейской.

– К сожалению, вы, как всегда, недалеки от истины, мой фюрер, – осторожно заметил Риббентроп. – Когда я работал послом рейха в Англии, мне передавали саркастические остроты в лондонских клубах о том, что британским солдатам нет необходимости умирать за английские интересы, пока для этого можно нанять германских ландскнехтов.

– Вот-вот, – живо подхватил Гитлер. – Но такому больше не бывать. Именно поэтому в своей речи в рейхстаге я предложил англичанам мир, но как равноправный партнер с учетом того положения, которое заняла Германия после разгрома Франции и фактического поражения Британии. Я рассчитывал, что англичане с пониманием отнесутся к моей инициативе и выполнят свою часть договоренностей, что позволит мне всеми силами ударить по России. Ответ из Лондона на мои предложения был возмутительным по содержанию и хамским по форме. Я долго размышлял о причинах такого упорства англичан. Недавно все стало на свои места. Канарис принес мне расшифрованные абвером телеграммы, которыми обменивались Рузвельт с американским послом в Лондоне Кеннеди. В них американский президент жестко требовал от посла всячески давить на английское руководство, чтобы Лондон обязательно объявил войну Германии после нашего вступления в Польшу и не соглашался ни на какие мирные предложения с нашей стороны. В противном случае Вашингтон угрожал прекращением помощи британцам. Рузвельт прямо указывал послу подложить побольше горячих углей под зад Чемберлену. И тут я понял, что в горячке борьбы мы проглядели истинного закулисного кукловода Англии.

Гитлер явно наслаждался своей речью, хоть и произносил ее не для толпы, а всего лишь для одного слушателя, поэтому Риббентроп не мешал шефу получать удовольствие и даже не пытался вставить хоть слово.

– Одряхлевший Лондон попал в зависимость от Вашингтона, – говорил Гитлер, – и скатывается к положению младшего партнера, вынужденно поддерживающего американские интересы. Их существо сводится к использованию нынешней войны для обеспечения господствующего положения Америки в Европе и мире. Поэтому Рузвельт не позволяет Британии выйти из войны, ведя дело к расширению европейского пожара. Когда англичане, немцы, а затем и русские катастрофически ослабят друг друга, на арену выйдет Дядя Сэм и продиктует обескровленным драчунам свои условия мира. По оценкам Канариса, американский экспедиционный корпус может высадиться в нашем тылу на западе Франции не ранее 1942 года. К этому же времени Сталин планирует завершить свои важные программы перевооружения армии. Как видите, если мы не разделаемся с Россией в 1941 году, нам придется столкнуться с совершенно другими, более мощными противниками, которые могут поставить под вопрос планы блицкрига. Такова вкратце стратегическая ситуация и перспективы ее развития. Что мы можем противопоставить этому для реализации наших интересов на востоке? Жду ваших предложений, Иоахим, можете высказываться совершенно откровенно.

Получив срочный вызов в Бергхоф, Риббентроп ломал голову над тем, что могло понадобиться от него фюреру. В конце концов он решил, что речь пойдет о внешнеполитических проблемах, и прежде всего об отношениях с Англией. Поэтому некоторые домашние заготовки относительно дальнейших шагов по оказанию давления на Лондон у него имелись. Но в таком широком контексте, который обозначил Гитлер, Риббентроп не был готов немедленно излагать практические предложения. Торопиться в таком деле было бы весьма опрометчиво, поскольку у Гитлера наверняка уже имелись на этот счет собственные соображения. Неосторожные высказывания, противоречившие уже сложившемуся мнению Гитлера, могли бы разрушить с таким трудом сотканную Риббентропом атмосферу доверительности в отношениях с фюрером.

Поэтому Риббентроп решил начать со сжатой констатации того, о чем уже сказал Гитлер. Далее, ориентируясь на его реакцию, можно было бы попросить несколько дней для подготовки конкретных предложений.

– Мой фюрер, – вкрадчиво начал министр, – ваш блестящий анализ ситуации позволяет сделать вывод о том, что главная задача сейчас – добиться от Англии гарантий неприкосновенности наших западных границ на время войны с Россией. Основное препятствие в получении таких гарантий – позиция Рузвельта. Следовательно, нам необходимо найти подходящие средства, чтобы изменить его позицию. Хотя это будет, видимо, не просто. С американцами возникает все больше проблем. Мне невольно вспомнилось высказывание одного французского писателя о том, что самым большим несчастьем для человечества было открытие Америки.

– Видите, Иоахим, и французы могут быть иногда дальновидными, – слегка улыбнувшись, заметил Гитлер.

– Если вы дадите мне несколько дней для поиска оптимального решения… – продолжил было Риббентроп, но Гитлер не дал ему закончить.

– Не надо искать решения, я его уже принял. Ваши слова убедили меня в том, что вы глубоко понимаете существо проблемы. Это лучшая гарантия, что вы в точности выполните поручение, которое я вам собираюсь дать. Нам надо оказать воздействие на Рузвельта, подсунув ему соответствующим образом препарированный план войны с Россией «Барбаросса». Сфабрикованный документ должен убедить Рузвельта в следующем. Во-первых, у нас все готово для удара по России. Для правдоподобности придется изложить без детализации планируемые нами реальные военные шаги, отраженные в плане. Во-вторых, вторжению в Советский Союз препятствует неконструктивная позиция Англии, отказывающая нам в гарантиях неприкосновенности наших западных границ в период восточной кампании. В-третьих, для достижения наших целей на Востоке нам придется в ближайшее время предпринять высадку вермахта на Британские острова и военным путем устранить английскую опасность. Я уверен, что Рузвельт, получив такой «сверхсекретный документ» о наших «тайных» намерениях и не имея сейчас реальных возможностей для вооруженной помощи Черчиллю, постарается смягчить упорство Лондона. Вам лично, Иоахим, не подключая никаких других сотрудников, предстоит, исходя из понимания конечных целей операции, изготовить препарированный вариант плана «Барбаросса» и доложить его мне. Основная сложность заключается в том, чтобы очень аккуратно и абсолютно правдоподобно продвинуть документ к одному из американских разведчиков, работающих в посольстве США в Берлине. Он должен иметь в Вашингтоне репутацию удачливого охотника за секретами и пользоваться доверием в Белом доме. Я долго размышлял, кому поручить реализацию данной идеи. Начальник гестапо Мюллер и руководитель зарубежной разведки СС Шелленберг пока не имеют опыта тонкой работы в дипломатической сфере и могут наломать дров. А ваше «бюро» уже блестяще выполнило несколько подобных поручений. Я думаю, ваши сотрудники будут на высоте и сейчас.

– Благодарю за доверие, мой фюрер, все будет сделано в полном соответствии с вашими указаниями. Однако мне не дает покоя один вопрос. Не известят ли американцы русских о нашем плане «Барбаросса»?

– Пусть это вас не волнует. Сталин патологически не доверяет англичанам и американцам. Получив такое сообщение от Рузвельта, он в первую очередь подумает, что это англо-американская дезинформация. Ее целью он посчитает попытку поссорить его со мной запугиванием нашими военными приготовлениями против России, чтобы таким образом отвести от Англии угрозу нашей высадки. Более того, если русская разведка затем сумеет добыть реальные сведения о военных аспектах плана «Барбаросса», Сталин и их начнет считать англо-американской дезинформацией. Я думал и о том, что русские могут украсть нашу фальшивку у американцев. И в этом случае мы не проиграем. Поскольку в ней указывается, что мы нападем на Россию только после разгрома Англии, пусть Сталин спокойно ждет такого момента. Тем более внезапным для него будет наш удар. Я полагаю, что рассеял ваши сомнения, Иоахим.

– Вполне, мой фюрер. Есть только одна небольшая просьба. Без содействия гестапо нам будет сложно работать по американскому посольству в Берлине.

– Необходимые указания о всемерной помощи вашим сотрудникам Гиммлер от меня получит. Но помните, что в существо вашей операции он не будет посвящен. Ну, не будем терять времени. Жду доклад о результатах.

Покинув Бергхоф, Риббентроп на машине с охраной прибыл в свой личный поезд, ожидавший его на вокзале в Зальцбурге. Рейхсминистр осуществлял поездки по Германии только на этом поезде, где у него имелся компактный секретариат, секретная связь, врач и повар, а также запас деликатесов и элитного вина из Франции. Еще в молодости работая в одном из германских посольств на Ближнем Востоке, он запомнил на всю жизнь поучение своего посла, аристократа из знатной прусской семьи, все отпрыски которой по мужской линии служили на дипломатическом поприще:

– Запомните, молодой человек. Для безупречной работы любого посольства необходимо только три человека. Знаете каких? – Риббентроп несколько замешкался с ответом. Посол строго посмотрел на него и продолжил: – Это посол, затем повар посла и, наконец, шифровальщик. Присутствие других сотрудников допускается, но не обязательно.

С тех пор рейхсминистр придерживался этой вековой мудрости, добавив в число абсолютно необходимых людей еще личного врача.

Салон-вагон поезда встретил Риббентропа привычным комфортом и уютом. Вначале он внимательно изучил предложения повара по меню предстоявшего ужина, внес некоторые изменения и утвердил окончательный вариант. Затем вызвал своего заместителя по разведке Крюгера, которого предусмотрительно захватил с собой из Берлина. Крюгер был опытным оперативником, схватывал проблему с полуслова, и ему не надо было разжевывать прописные истины. Тем не менее рейхсминистр настоятельно подчеркнул:

– Задача, поставленная фюрером, имеет для Германии стратегическое значение. Нам ни в коем случае нельзя опростоволоситься. Задействуйте все ваши доверительные контакты в гестапо и найдите подходящего кандидата для продвижения нашей дезинформации президенту США. Особо предупреждаю, о существе операции никто, кроме вас, не должен знать. Поэтому ее основную часть вам придется делать самому.

«И самому потом отвечать за все», – тоскливо подумал Крюгер. Но вслух заверил шефа, что приложит все силы для выполнения поручения фюрера. Затем, не теряя времени, на резервном автомобиле министра направился в Берлин. В голове он уже прокручивал варианты предстоящих действий.

За несколько недель до этой беседы штурмбаннфюрер СС Хайнц Лемке тоскливо вышагивал из угла в угол по обшарпанной комнате на конспиративной квартире гестапо в одном из рабочих районов Берлина. Квартира предназначалась для встреч со второстепенной агентурой из числа обслуживающего персонала иностранных посольств в столице рейха. Сейчас Лемке поджидал своего агента, известную как Хельга, пожилую добропорядочную немку, работавшую уборщицей в посольстве США. Американцы практиковали набор дворников, уборщиц, водителей среди местных граждан, чем в полной мере пользовалось гестапо для внедрения своей агентуры. Хельга убирала помещения экономического отдела посольства. Одновременно она приносила Лемке обрывки черновиков и личных писем из мусорных корзин в кабинетах. Если беспечные американцы оставляли какие-либо бумаги на столах или в незапертых ящиках, Хельга фотографировала их миниатюрным, максимально простым в обращении фотоаппаратом «Лейка».

«Улов» был не ахти какой, но, как говорится, курочка по зернышку клюет. Постепенно гестапо выяснило, кто есть кто в посольстве и чем занимается. В ходе этой кропотливой работы все большее внимание стал привлекать первый секретарь экономического отдела Роберт Пайнс. Американец вел себя по отношению к послу и другим дипломатам довольно независимо. Прекрасно владея немецким языком, пропадал в рабочее время в городе. Обзавелся тучей знакомых среди различных немцев. Нагло, видимо, чтобы позлить гестапо, оказывал подчеркнутые знаки внимания евреям.

Но не эти фокусы вызывали озабоченность у Лемке и его начальства. Пайнс занимался поддержанием связей с немецкими концернами, в которые еще до войны американские корпорации вложили немалые деньги. Он официально представлял коммерческие интересы американских акционеров и совал нос в производственные планы немецких фирм. А поскольку все концерны главным образом выполняли заказы вермахта, ушлый американец наверняка узнавал о некоторых военных программах, которые не были предназначены для посторонних глаз. Он заводил дружбу с руководящими сотрудниками оборонных предприятий и нахально пытался наладить контакты с офицерами вермахта, которые по служебным делам бывали на них. Собранные на Пайнса по крупицам сведения не оставляли сомнения в том, что он на самом деле является американским разведчиком.

Однако положение американца – дипломата великой державы, поддерживающей нормальные отношения с Германией, – не позволяло гестапо умерить его пыл с помощью стандартного набора несложных, но достаточно эффективных мер. Руководство Лемке приняло решение усилить всестороннее наблюдение за Пайнсом и отсекать от него лиц, имеющих доступ к военным секретам рейха. Соответствующую «накачку» получил и Лемке, от которого потребовали большей внимательности к любым мелочам в поведении Пайнса и, как всегда, творческого подхода к выполнению поставленной задачи.

Проявить творчество в использовании мусорных корзин как-то не получалось, хотя Лемке старался. Но Пайнс был стреляный воробей. Он не оставлял ни в мусорной корзине, ни в ящиках стола никаких обрывков черновиков или личных писем. Стол его после окончания рабочего дня, как жаловалась Хельга, был всегда девственно чист. Однако недаром сказано в Библии: «стучитесь, да и отворится». Лемке мимоходом обратил внимание на слова Хельги о том, что Пайнс постоянно держит закрытым на ключ один из ящиков своего стола.

Если бы американец закрывал все ящики, зацепиться было бы не за что. Но здесь осторожный Пайнс допустил явный прокол.

«Да, и на старуху бывает проруха, – злорадно подумал Лемке. – Что-то ты, дружок, здесь прячешь». Доложив начальству о своих наблюдениях, он получил поддержку в деле организации вскрытия ящика и ознакомления с его содержимым. Разумеется, без разрешения Пайнса. Техническая служба гестапо по фотографии замка, сделанной Хельгой, смастерила отмычку и за два дня, изрядно помучившись, научила даму пользоваться ею.

В ящике стола оказались испорченные черновики служебных документов. Согласно инструкциям, Пайнс должен был каждый испорченный черновик сразу же отдавать сотруднику секретариата для уничтожения. Но он решил избавить себя от постоянной беготни по посольству и накапливал черновики в закрытом ящике стола, отдавая их на уничтожение раз в неделю.

Хельга аккуратно переснимала эти бумаги и приносила Лемке. Правда, результаты не оправдали ожиданий. Черновики представляли собой скучные ответы на запросы Госдепартамента по экономическим вопросам, статистику и переводы статей из немецких деловых бюллетеней. Постепенно интерес к этой макулатуре угас как у Лемке, так и у его начальства. И в этот раз он не ждал ничего стоящего от встречи с Хельгой.

Время тянулось особенно медленно, видимо, потому, что сегодня была пятница. А каждую пятницу в ресторанчике «Офсайд», недалеко от его дома, собирались члены правления местного любительского футбольного клуба. Достойные люди после решения спортивных вопросов удалялись в отдельный кабинет, украшенный фотографиями лучших игроков и расставленными на полках призовыми кубками, и предавались игре в покер. В шутливой форме они называли свои рандеву покерным клубом «Пенальти». Но, как известно, в каждой шутке есть доля правды. Поскольку приятели играли в так называемый дикий покер, где ставки были в два, а то и в три раза выше обычных, для некоторых участников встречи заканчивались действительно чувствительным финансовым пенальти. И все же после дружеских бесед о футболе за отличным берлинским пивом «Радебергер» и айсбайном с тушеной капустой, щедро сдобренной тмином, время летело незаметно. Как бы ни был Лемке занят по службе, он старался не пропускать эти дружеские посиделки.

Стенные часы пробили семь раз, и в прихожей тихо щелкнул замок. Хельга проскользнула в комнату. Она всегда появлялась без опозданий. Церемонно поздоровавшись, дама собралась было уютно устроиться за столом для неспешного доклада, но Лемке, сославшись на занятость, забрал кассету с фотопленкой и после короткого отчета выпроводил ее. Теперь надо было мчаться в штаб-квартиру гестапо, чтобы оставить материалы в сейфе и потом поспешить в футбольный клуб. Добравшись до своего отдела, он, будучи человеком пунктуальным, зашел в секретариат и зарегистрировал материалы Хельги, о чем впоследствии крепко пожалел. После того, как кассета с фотопленкой оказалась в сейфе, Лемке с чувством исполненного долга отправился в ресторанчик «Офсайд». На следующее утро жена с ним не разговаривала. Это означало, что вчерашняя вечеринка удалась. Видимо, только пара-другая рюмок настоянного на горьких травах бальзама «Егермайстер» в конце вечера оказалась излишней.

Приятные впечатления от встречи с приятелями и небольшой выигрыш несколько вытеснили из памяти кассету с фотопленкой, полученную от Хельги. В суматохе повседневных служебных забот Лемке натолкнулся на нее только в среду. В четверг он отправил ее в техническую службу гестапо на проявление и в субботу получил отпечатанные на фотобумаге снимки какого-то документа. Качество было не ахти какое. Это был рукописный текст на английском языке, перечеркнутый и исправленный в нескольких местах. Лемке узнал почерк Пайнса, который невозможно было читать. Выругавшись про себя, Лемке убил почти полчаса, чтобы разобрать несколько слов о каких-то морских львах. Делать было нечего, пришлось отправлять письмо в отдел перевода.

Прошло еще несколько дней. И когда Лемке уже забыл думать об этой бумаге, на него свалился неприятный сюрприз. Однажды дождливым утром при входе в свой рабочий кабинет его поймал дежурный по отделу и с ехидной улыбкой сообщил, что его немедленно желает видеть «боцман». Так между собой сотрудники отдела звали своего начальника, штандартенфюрера СС Франца Штадлера. В молодости он служил во флоте и усвоил краткую и грубоватую манеру общения с подчиненными. Бывал крут, но отходчив. Однако за проступки взыскивал строго, поэтому его побаивались. Все попытки узнать у дежурного, что стряслось, ни к чему не привели. Он и сам ничего не знал. Делать было нечего. Вдохнув побольше воздуха, Лемке постучался и вошел в кабинет шефа.

«Боцман» кивком ответил на приветствие, но сесть не предложил. Это было дурным знаком. Разглядывая какие-то бумаги в папке, шеф спросил, насколько хорошо Лемке знает английский язык. Пока тот собирался с мыслями, как бы половчее ответить, поскольку с языком, конечно, были некоторые проблемы, «боцман» спросил вновь:

– Что вы поняли из той бумаги Пайнса, которую принесла Хельга?

Лемке наконец осознал, откуда дует ветер, хотя это его не особо обрадовало.

– Видите ли, штандартенфюрер, у этого американца отвратительный почерк и я понял только, что речь идет о каких-то морских львах.

– Сами вы тюлень, – в сердцах выпалил Штадлер. – Хотя, может, и хорошо, что вы ничего не поняли. Эта бумага – черновик перевода на английский язык особо секретного документа Генерального штаба Верховного главнокомандования сухопутных войск. О ней уже доложено начальнику гестапо, да, я думаю, и выше. Создана специальная группа для срочного поиска канала утечки информации. Вы будете ей помогать через Хельгу и другую агентуру. Сейчас решается вопрос об установке в кабинете Пайнса подслушивающей аппаратуры. С вами свяжется представитель технической службы. Все его рекомендации выполнять беспрекословно.

– Яволь, мой штандартенфюрер, – щелкнул каблуками Лемке.

– Как так получилось, – пристально глядя на него, продолжил Штадлер, – что документ с момента регистрации провалялся у вас несколько дней? Мне уже пришлось держать за это ответ у начальства. Добыв свидетельства измены подобного масштаба, вы заслуживали награждения. Теперь идите к себе и подготовьте письменное объяснение. Ну а потом посмотрим, что с вами делать.

Четко развернувшись кругом и с понурым видом, Лемке покинул кабинет начальника. В душе он проклинал себя за то, что поспешил зарегистрировать фотопленку. Если бы он сделал это непосредственно перед отправкой в техническую службу, в прошлую пятницу, все бы выглядело совершенно по-другому. Но фортуна распорядилась по-своему, видимо, посчитав справедливым уравновесить веселый вечер с приятелями такой же долей неприятностей.

Дело, однако, приобретало серьезный оборот. После завершения перевода бумаги Пайнса сотрудник немедленно доложил о ее содержании своему начальнику. Тот, не мешкая, пробился на прием к Генриху Мюллеру, начальнику 4-го управления Главного управления имперской безопасности (РСХА), в просторечии гестапо. Еще через час начальник РСХА обергруппенфюрер СС Райнхард Гейдрих позвонил начальнику Генштаба Верховного главнокомандования сухопутных войск генералу Францу Гальдеру и попросил оказать всяческое содействие гестапо в выяснении каналов утечки информации.

Собеседники договорились держать чрезвычайное происшествие пока в строжайшей тайне. Гейдрих с удовольствием отметил растерянность в голосе Гальдера, который имел обыкновение с кастовым скептицизмом генштабиста относиться к запросам СС. Сейчас от этого не осталось и следа. «Да, каждый становится покладистым, когда запахнет жареным», – язвительно подумал Гейдрих.

Документ, который переводил Пайнс, был ни много ни мало архисекретной директивой Верховного главнокомандования сухопутных войск о подготовке вторжения в Англию. Операция получила кодовое название «Морской лев». Поскольку злополучная бумага оказалась у американца, приходилось считаться с тем, что стратегический замысел нападения и сроки начала военных действий через неделю-другую станут известны в Лондоне.

С учетом вероятных последствий утечки, колесо чрезвычайного расследования закрутилось стремительно. Гестапо не изобретало каких-то хитроумных ходов, о которых любят писать в книжках про шпионов, а пошло прямым и надежным, как немецкий автобан, путем. Вначале по учетным формулярам быстро установили круг лиц, имевших доступ к документу. Их оказалось не так много: несколько человек из высшего руководства главкомата сухопутных войск и технических сотрудников канцелярии секретных документов. Генералов пока отложили в сторону и занялись персоналом канцелярии. Чтобы не создавать ненужных пересудов, ночью, когда никого не было на рабочих местах, срочно обыскали их служебные кабинеты. Лемке с двумя другими сотрудниками оперативной группы гестапо достался кабинет заместителя начальника канцелярии майора Тило Хавемана. Сначала Штадлер не хотел включать в группу проштрафившегося гестаповца. Но Мюллер запретил расширять число сотрудников, посвященных в суть дела, и Лемке оказался среди участников сугубо секретной операции по выявлению «крота».

Войдя в кабинет, один из гестаповцев сразу же начал ворошить содержимое сейфа Хавемана, другой – занялся его письменным столом. Лемке, сам не понимая почему, инстинктивно потянулся к мусорной корзине, стоявшей у стены. Он сразу же заметил язвительные усмешки коллег. Они как бы говорили: «Ну вот, кто привык копаться в мусоре, того туда и тянет». Лемке покраснел и резко отпрянул от корзины. При этом он задел висевший на стене портрет фюрера, который сдвинулся в сторону. Это маленькое происшествие сопровождалось громовым хохотом коллег. Потерявший душевное равновесие Лемке пытался вернуть фюрера на место, но при этом, видимо, не рассчитал усилия и портрет сорвался. Лемке с трудом успел поймать его, что дало повод для новых шуток и смеха. Старший из гестаповцев сделал грозную мину и заявил, что налицо все признаки покушения на фюрера. Другой тоже отпускал шуточки в том духе, что теперь уже надо бросать обыск и заниматься делом Лемке. Проклиная себя за неловкость, Лемке искал место, куда бы положить портрет. При этом он неожиданно заметил, что с обратной стороны шедевра портретного искусства к картонной подкладке были прикреплены булавкой для штабных карт несколько рукописных листов бумаги.

Раздражение мгновенно сменилось предчувствием большой удачи. Лемке осторожно открепил листы и торжествующим голосом спросил:

– А это что такое?

Коллеги изумленно уставились на него. От недавней шутливости не осталось и следа. Сгрудившись у стола, троица быстро пришла к выводу, что перед ними рукописная копия какого-то документа. Как выяснилось через некоторое время, речь шла о совершенно секретном приложении к плану операции «Морской лев», в котором регламентировался порядок выдвижения воинских подразделений и транспорта на исходные позиции для вторжения. Личность предателя можно было считать установленной. Видимо, он подготовил второй документ для передачи американцу. Но не успел этого сделать.

Утром при следовании на работу Хавемана без лишнего шума затолкали в машину и привезли в гестапо. Начался его допрос с пристрастием. На совещании у Мюллера было принято решение арест Хавемана скрыть от сослуживцев, объяснив его отсутствие срочной отправкой в штаб одной из армейских группировок в Восточной Польше. Ничего необычного в этом не было. На востоке происходила скрытая концентрация немецких войск, и туда периодически отбывали офицеры. Интересоваться их местонахождением не рекомендовалось. Такой вариант позволял успокоить возможных сообщников Хавемана и не дать им повода затаиться или скрыться. Кроме того, нельзя было исключать, что шпиона начнет разыскивать агентура американцев, если она имеется в Генштабе. На этом ее можно будет выявить. Да и сам Пайнс мог начать интересоваться у знакомых военных местонахождением Хавемана. Обещаниями разыскать майора можно было бы заманить американца в ловушку и собрать улики, необходимые для его выдворения из Германии.

– Но главное, – настойчиво требовал Мюллер, – это связи Хавемана, независимо от их уровня.

Он не мог рассказать подчиненным, что на докладе у Гейдриха перед совещанием шеф вполуха слушал предложения относительно Хавемана и Пайнса. Его прежде всего интересовало, не является ли Хавеман всего лишь посредником между группой оппозиционно настроенных генералов в Генштабе и американцами. О том, что среди высших офицеров вермахта есть недовольные решением Гитлера воевать с Англией, Гейдрих знал давно. У него в сейфе хранилось и постоянно пополнялось дело на «Черную капеллу». Так в гестапо называли «сборище лампасов и сутан» – недовольных генералов и клерикальных политиков времен Веймарской республики, которые через различные каналы пытались заинтересовать англичан и американцев заключением мира с Германией. Они даже предлагали устранить Гитлера и потом совместно с западными союзниками выступить против большевистской России. Гейдриху позарез нужны были документальные доказательства прямого предательства со стороны этих «маразматиков». И случай со шпионажем Хавемана был бы как нельзя кстати, если бы вскрылась его связь с «Черной капеллой».

Он энергично вбивал в голову Мюллера мысль об особой важности данного направления работы. Хотя шеф гестапо не нуждался в подобных «накачках». Мюллер отлично понимал, какие могущественные козыри появились бы в руках Гейдриха для расталкивания конкурентов на политическом олимпе рейха, если бы удалось получить доказательства измены в высшем генералитете вермахта. Однако от желаемого до действительного, как говорится, дистанция огромного размера. Хавеман после жестоких пыток признался, что сам установил контакт с Пайнсом в теннисном клубе Берлина. Его подтолкнуло к этому твердое убеждение в ошибочности войны с Англией. Две нордические расы вместо взаимного уничтожения должны были, по его мнению, объединиться в борьбе с большевистской Россией. Все это звучало неплохо, где-то даже симпатично. Но он наотрез отрицал наличие каких-либо сообщников. Как ни пытались следователи гестапо подвести его к мысли, что нужно рассказать о высоких покровителях и получить снисхождение, оказавшись в роли простого подневольного исполнителя, ничего добиться не удалось.

Целая свора гестаповских ищеек кинулась отслеживать связи Хавемана. Однако улов оказался весьма скудным. Майор был одиноким холостяком, человеком замкнутым. Родители его давно умерли. Из родственников отыскали только неродного брата, Вильфрида Лоингера, профессора германской филологии Берлинского университета, автора нескольких популярных книг о мифах и сказаниях Древней Германии. Да и тот из-за неарийского происхождения недавно был уволен и оказался в концлагере. Так что и здесь отыскать генеральские «корни и нити» можно было только при очень буйной фантазии. Следователи гестапо, как люди сугубо практичные, этим не страдали. Мюллер чувствовал, что при всем рвении его сотрудников Гейдриха придется разочаровать. Оставалось ждать каких-то действий со стороны Пайнса, чтобы попытаться скомпрометировать американца и добиться его выдворения. Дело вытанцовывалось в тривиальный шпионаж, и выжать из него солидные политические дивиденды вряд ли получится, полагал шеф гестапо.

Пока в недрах Главного управления имперской безопасности кипели страсти, в небольшой таверне «Старый Бремерхафен», на тихой улочке вдали от центра Берлина, два господина средних лет не спеша наслаждались изысканной рыбной кухней. Таверна была со вкусом стилизована под морской парусник. Барная стойка представляла собой капитанский мостик. Окна заведения были сделаны в виде иллюминаторов. На стенах, увешанных старыми сетями и спасательными кругами, блестели надраенной латунью корабельные часы и барометры. Бар украшала настоящая рында (корабельный колокол), к языку которой был привязан конец пенькового шкота. Завсегдатаи таверны знали, что посетитель, задевший даже случайно шкот и спровоцировавший мелодичный звон рынды, был обязан выставить всем присутствующим выпивку. Попытки отказаться приводили к тому, что бармен отрезал у провинившегося кусок галстука и прибивал его на стену. Пестрый орнамент из остатков галстуков красноречиво свидетельствовал о том, что не все посетители были готовы идти на такие финансовые жертвы.

Но все это было в прошлом. Сейчас посетителей было мало, в основном завсегдатаи, отвертевшиеся от армии. Да и с деликатесами становилось все труднее. Война с Францией принесла с собой продовольственные карточки, дефицит и эрзац-кофе, который, как заметил один острослов, «пить без болезненной гримасы могли только низшие расы». Хозяину ресторана, чтобы держать марку, удавалось доставать кое-что из деликатесов, но они стоили сейчас бешеные деньги и не всем были по карману. Тем более ему было сегодня приятно смотреть, как два солидных господина заказывали выпивку и блюда, как в старые добрые времена.

Один из них, располневший, с круглым, покрасневшим от спиртного лицом, явно наслаждался приятным вечером, обстановкой и подававшимися блюдами. Он не спеша выкушал изысканный буйабес по-марсельски, выпив при этом охлажденную на льду рюмку норвежской водки «Аквавит Линия». Напиток был знаменит тем, что каждая бутылка после розлива обязательно пересекала экватор в трюме корабля. За это время аквавит под воздействием плавно менявшейся температуры приобретал коричневатый цвет и тот незабвенный букет, который так ценят знатоки, главным образом из числа моряков. Судя по непритязательному костюму, манере держаться и выбору блюд, гость был, как предположил наблюдательный хозяин, скорее всего, бывшим моряком. Сейчас он смаковал очередную рюмку аквавита и наслаждался североморскими устрицами.

Его спутник, напротив, был худощав. Лицо имело желтоватый оттенок человека, мало бывающего на воздухе. Черные гладкие волосы с проседью, две глубокие складки около рта и колючий взгляд придавали лицу жесткое напряженное выражение. Незнакомец занял место лицом ко входу и внимательно разглядывал каждого входившего в таверну посетителя. Многоопытный хозяин сразу понял, что гость – человек тертый, готовый ко всяким неожиданностям. Сейчас этому посетителю явно не хотелось, чтобы какой-либо случайный знакомый увидел «моряка» в его компании.

Одет «коршун», так его про себя окрестил хозяин, в отличие от своего собеседника, в дорогой, но не броский костюм, к которому со вкусом были подобраны рубашка и галстук. И гастрономические вкусы «коршуна» были более утонченными. Он заказал дорогое мозельское вино и приготовленные в чесночном соусе виноградные улитки, затем – свежую люнебургскую спаржу. Поскольку он сам собирался оплачивать ужин, ему, видимо, было что-то нужно от «моряка». Манера говорить вполголоса и замолкать, когда подходил официант, свидетельствовала о не вполне законном характере гешефта, который обсуждали собеседники.

Поразмыслив, хозяин решил, что «коршун» – управляющий крупным отелем, а «моряк» – чиновник из таможенного ведомства. «Коршун», видимо, подбивал таможенника прикрыть один глаз на небольшую контрабанду деликатесов, необходимых для отеля. Подобная ситуация была хозяину хорошо знакома и повернула его мысли на не совсем радужные перспективы поддержания на плаву собственного дела.

Эти невеселые размышления отвлекли его внимание от интересной пары, а тем временем собеседники успешно справились с блюдами и напитками и перешли к кофе с французским коньяком. «Коршун» протянул «моряку» кожаный, украшенный монограммой кисет с сигарами. «Моряк» откинулся на спинку кресла и с удовольствием закурил одну из них. По характерному терпкому запаху хозяин таверны определил, что это была настоящая гаванская сигара, никак не хуже, чем «Коиба».

«По нынешним временам сущее сокровище», – подумал он. Сам «коршун» выложил на стол изящную коробочку с трубочным табаком «Дэниш трюффель» и отлично обкуренную пеньковую трубку. Господа некоторое время блаженно курили, изредка пригубливая коньяк. По ресторанчику поплыли слоистые облачка дорогого табака и довоенный аромат фешенебельного заведения. Наконец гости приступили к деловой части беседы. Они понизили голоса и наклонились друг к другу.

«Переговоры о контрабанде и дележе выручки начались», – усмехнулся про себя хозяин. Проницательность подвела его совсем немного. «Коршун», управляющий фешенебельным отелем, как полагал хозяин таверны, оказался на самом деле одним из руководителей «Службы Риббентропа» Конрадом Крюгером. А «матрос», якобы таможенный чиновник – всего-навсего начальником отдела гестапо по борьбе со шпионажем Францем Штадлером. Этих солидных господ связывало многолетнее знакомство.

Давным-давно один молодой немецкий матрос, находясь в увольнении на китайском берегу, метнул пивную кружку в голову местного официанта. Голова китайца оказалась недостаточно прочной для такого испытания. Моряку грозил солидный тюремный срок, если бы вовремя не вмешался молодой сотрудник германского консульства. Где угрозами, а чаще всего подношениями он сумел вызволить соотечественника из китайского застенка. Конечно, не бескорыстно.

Этот оборотистый консульский чиновник, конечно же, был Конрад Крюгер, трудившийся на каменистой ниве германской разведки. Ему срочно нужен был связник, совершавший регулярные рейсы между Германией и Китаем для доставки в фатерланд добытых разведывательных материалов. Им и стал незадачливый гуляка с гамбургского танкера Франц Штадлер. Затем их деловые отношения продолжились и в других странах. Именно Крюгер своевременно подсказал Штадлеру, что с морской стихией пора заканчивать и для солидной карьеры самое время вступить в СС. Он же помог бывшему моряку устроиться в гестапо. В свою очередь Штадлер по старой дружбе делился с Крюгером некоторой информацией о работе гестапо по отдельным иностранным посольствам в Берлине, которые интересовали разведчика. Приятелям приходилось скрывать свои «консультации» от руководства гестапо, поскольку с учетом отношений между Гиммлером и Риббентропом это могло плохо кончиться для Штадлера, а малопопулярная таверна «Старый Бремерхафен» хорошо подходила для беседы без посторонних.

– Франци, – доверительно начал Крюгер, – нужна твоя помощь по одному важному делу. Ты лучше меня знаешь обстановку в американском посольстве. Я должен срочно найти там активного разведчика, который был бы на хорошем счету в Вашингтоне.

– Ты что, надумал предложить свои услуги американской разведке? – добродушно рассмеялся Штадлер.

– Подожди шутить, мне сейчас не до этого, – нахмурился Крюгер.

– Но позволь, ты слишком широко ставишь вопрос, – возразил Штадлер. – Чтобы на него конкретно ответить, мне надо хотя бы в общих чертах знать, для чего тебе понадобился такой американец. Если ты вознамерился его завербовать, то ничего подходящего нет. В противном случае наша контора давно бы уже прибрала его к рукам.

– Видишь ли, – осторожно подбирая слова, продолжил Крюгер, – моему начальству необходимо протолкнуть в Вашингтон одну фальшивку, но так, чтобы она с гарантией попала на самый верх. Больше я тебе ничего сказать не могу, дело находится на контроле у фюрера. Хорошо бы, конечно, найти среди связей такого американца человечка, через которого можно было бы ее подсунуть их разведке. Я понимаю, что тебе понадобится время для того, чтобы собрать подобные сведения. Настоятельно прошу сделать это как можно скорее.

– Да, – задумчиво заметил собеседник, допивая коньяк, – сложную ты подкинул мне задачку. И времени для ее решения действительно потребуется много – как раз чтобы еще раз наполнить этот бокал.

Штадлер загадочно улыбнулся и с удовольствием выпустил струйку ароматного дыма.

– Послушай, Франци, оставь свой легкомысленный тон, дело действительно серьезное.

Штадлер вынул сигару изо рта и продолжил в том же духе:

– Видимо, в Библии не зря сказано: «имеющему да добавится, а у неимеющего – отнимется».

При этом он с сожалением посмотрел на свой пустой бокал, а Крюгер, ничего пока не понимая, дал знак хозяину таверны подлить еще.

– Тебе, Конрад, как всегда, удивительно везет, – с легкой завистью в голосе продолжил Штадлер. – Представь себе, такой американец есть. Более того, отыскался и его помощник – немец, который сейчас у нас.

И гестаповец неспешно рассказал о Пайнсе и майоре Хавемане. Он под большим секретом сообщил, что удалось наладить подслушивание кабинета Пайнса и узнать кое-что интересное для Крюгера. На днях из Вашингтона приехал коллега американца и неосторожно поделился впечатлениями об оценке его информации. По словам гостя, последний материал об операции «Морской лев» наделал фурор в Вашингтоне. «Дикий Билл», так в американской разведке за глаза назвали ее руководителя Донована, доложил о документе президенту Рузвельту.

По мере того как Крюгер слушал Штадлера, у него в душе крепло ощущение невероятной удачи. Без каких-либо затейливых комбинаций удалось с ходу создать реальную основу для успеха всей операции. Нетерпеливо прервав повествование гестаповца, он спросил:

– Надеюсь, ваши костоломы не сделали из Хавемана калеку? Он в рабочем состоянии?

Ответ собеседника несколько насторожил:

– Скорее всего, он в относительной норме, хотя его допрашивают следователи гестапо и точно о состоянии Хавемана я не в курсе.

«Ничего, – подумал Крюгер. – В любом случае за недельку удастся привести его в божеский вид и начать игру с Пайнсом».

Он тепло поблагодарил приятеля за ценные сведения и предупредил, что, скорее всего, завтра появится в гестапо для знакомства с делом Пайнса и Хавемана. Зайдет он и к Штадлеру. Поэтому не стоит при начальстве и подчиненных как-то показывать, что они друг с другом давно знакомы.

Штадлер удивленно заметил, что эти дела в центре внимания руководства и для их передачи необходимо указание не менее чем Гиммлера, но Крюгер успокоил его, пообещав, что все необходимые полномочия у него будут.

На следующее утро Крюгер уже докладывал Риббентропу составленный за ночь план операции. Его существо составляла лапидарная идея – быстро завербовать Хавемана, пообещав ему смягчение наказания, и через него восстановить контакт с Пайнсом. Далее продвинуть через Хавемана дезинформационный материал американцу. Риббентроп вначале недоверчиво, а потом с возрастающим интересом изучил план и без возражений утвердил его.

– Без выкрутасов и эффективно, – оценил он бумагу. – По своему опыту знаю, что именно такие ведущие прямо к цели мероприятия обречены на успех. Необходимые полномочия от Гиммлера получите завтра. Действуйте.

На следующее утро Крюгер договорился с секретарем начальника гестапо Мюллера о своем визите в это мрачноватое заведение. Секретарь попросил зайти вначале к Мюллеру.

Чтобы не привлекать к своей персоне излишнего внимания сотрудников, Крюгер нарядился в эсэсовскую форму штандартенфюрера СС. Он по своему опыту знал, что в организации, где большинство на работе постоянно носит форму, лучший способ остаться незаметным – тоже нацепить мундир.

Мюллер принял его сразу же, представив еще двух находившихся в кабинете персон. Одной из них был Штадлер, другой – начальник следственной группы по делу Хавемана.

По той любезности, с которой Мюллер обставил беседу, и удивленно растерянным лицам присутствующих было видно, что указания Гиммлера произвели здесь должное впечатление. Что касается Мюллера, то он был даже рад такому обороту дел. С него разом свалилось давление со стороны Гейдриха и ответственность за дальнейшие последствия всей этой неприятной истории. Теперь пусть за все отдувается «Служба Риббентропа»: как говорится, «большому кораблю – большие неприятности».

Тщательно скрывая удовлетворение по этому поводу, Мюллер предоставил слово Крюгеру. Тот в свою очередь буднично, чтобы не раздувать излишний ажиотаж вокруг своей персоны, разъяснил, что получил поручение сверху проанализировать дело Пайнса и Хавемана на предмет его возможного использования в разведывательных целях. Естественно, данный аспект работы должен остаться в строжайшей тайне. Все необходимые полномочия предоставлены рейхсфюрером СС. Мюллер при этих словах многозначительно кивнул.

Он распорядился выделить для коллеги кабинет на руководящем этаже и оказать все необходимое содействие в его работе. Штадлер вызвался сопроводить гостя к его кабинету. Пока приятели шли по длинным унылым коридорам гестапо, Штадлер шепотом рассказал Крюгеру, что получил указание Мюллера фиксировать все, чем будет интересоваться разведчик, и немедленно докладывать наверх. Когда они подошли к кабинету, то Штадлер с неудовольствием заметил, что их поджидал дежурный по отделу незадачливый Лемке.

– А где Майер? – раздраженно спросил начальник.

– Майера вызвал на срочную встречу ценный осведомитель, и он попросил меня подменить его, – несколько сконфуженно ответил Лемке.

«В конце концов, Лемке тоже полностью осведомлен о деталях дела Пайнса и Хавемана. Так что особой разницы в том, кто будет опекать Крюгера, нет», – прикинул Штадлер.

Эта пустяковая накладка, мелочь, быстро забылась. А напрасно. Как показали дальнейшие события, она привела к результатам, имевшим важное значение для дела, и подтвердила ту избитую истину, что в контрразведывательной работе не бывает мелочей.

За каких-то пять минут Крюгер удобно устроился на новом для него месте. Было заметно, что у него большие навыки уютно располагаться в чужих кабинетах.

– Итак, – обратился он к вытянувшемуся перед ним Лемке, – давайте-ка расставим все точки над «и». Судя по тому, что ваш начальник Штадлер определил вас ко мне, он доверяет вам. Поэтому у меня нет оснований сомневаться в вашей надежности, и я поясню только для вас цели моего появления в ваших пенатах. Это поможет нам эффективно решать возложенные на меня задачи. Подчеркиваю, что я прибыл не для какой-то инспекции или поиска ошибок и виновных в них. Мне нужно потрясти дело Пайнса и Хавемана с разведывательной точки зрения и выжать что-либо полезное для интересов рейха. Вы, видимо, знаете многие детали дела, и я рассчитываю на ваше содействие. Теперь нужно решить три срочных вопроса: во-первых, немедленно отмените слежку за Пайнсом, во-вторых, доставьте мне Хавемана и, в-третьих, принесите мне все материалы на Пайнса и Хавемана. Мы подружимся, если вы будете быстро и точно выполнять мои указания.

Лемке резко развернулся на каблуках и выскочил из кабинета.

Через четверть часа на столе перед Крюгером лежало два объемистых досье, а Лемке, несколько сбиваясь, доложил, что сейчас, к сожалению, нет возможности привести Хавемана в данный кабинет. Начальник следственной группы просит штандартенфюрера спуститься в подвал, где содержатся арестованные.

У Крюгера екнуло сердце.

– Что, обвиняемый не транспортабелен? – раздраженно воскликнул он.

Лемке только неопределенно пожал плечами.

– Хорошо, немедленно ведите меня к Хавеману, – хмуро выдавил из себя Крюгер.

В подвале их поджидал начальник следственной группы, который предупредительно сопроводил гостя до камеры заключенного. То искалеченное существо, которое Крюгер там увидел, только отдаленно напоминало человека. С первого взгляда ему стало ясно, что использовать Хавемана в оперативных мероприятиях нельзя. Вряд ли ситуацию смогут выправить какие-либо доктора.

«Вот же идиоты, вот же безмозглые костоломы», – злобно подумал он. Его возмутило не жестокое обращение с обвиняемым. Подонок сам заслужил это. Дело в том, что Крюгеру приходилось не раз применять меры физического воздействия к захваченным агентам противника, чтобы добыть необходимые сведения. Однако он делал это всегда профессионально, сохраняя объекта в состоянии, пригодном для продолжения выяснения и уточнения полученной информации. Теперь же эта сытая самодовольная скотина в отлично отутюженной форме поставила неожиданную точку в многообещавшей операции Крюгера. Вся схема с треском рухнула при первом соприкосновении с действительностью. В голове осталась только пустота и злость.

– Что вы сделали? – ледяным тоном спросил Крюгер начальника следственной группы.

– Мы показали врагу рейха, что его ждет за измену, – несколько вызывающе ответил тот.

Крюгер, с трудом сдерживаясь, продолжил:

– Вы понимаете разницу между контрразведкой и скотобойней. Хотя я бы вас не взял и на скотобойню, потому что и там вы бы изгадили товарное мясо. Меня интересует вопрос, с какой целью вы уничтожили главного фигуранта по делу о государственной измене и лишили следствие возможности выявить его высокопоставленных покровителей. Что мне докладывать рейхсфюреру и кого теперь допрашивать? – зловеще продолжил Крюгер. – Может быть, начать с вас? – обратился он к оторопевшему начальнику. – Вы, я вижу, в отличной физической форме и несколько месяцев интенсивных допросов вполне выдержите. Кроме того, я научу, как их профессионально вести.

Крюгер вопросительно обвел глазами присутствовавших в камере Лемке и двух охранников, которые настороженно придвинулись к начальнику следственной группы. С того моментально слетело все его самодовольство, и он судорожно вытирал носовым платком вспотевший лоб.

– Зарубите себе на носу, – злобно произнес Крюгер, – через неделю Хавеман должен быть в состоянии написать своей рукой один листок текста, который я ему дам.

– Но… – попытался было возразить начальник следственной группы.

– Никаких но, идиот, – прокричал Крюгер. – В противном случае будет начато расследование о причинах и виновниках саботажа по расследованию дела о государственной измене.

Крюгер в отвратительном настроении вернулся в кабинет.

Здесь до поздней ночи он тщательно изучал все бумаги, относящиеся к делу Пайнса и Хавемана. Но найти кандидата на роль посланца «Службы Риббентропа», которому Пайнс мог бы поверить, в материалах дела не удалось. Единственный родственник Хавемана, профессор Лоингер, был убежденным противником национал-социалистского режима, так что заставить его помогать нацистской разведке было довольно сложно. Кроме того, многие знали о его аресте. Данное обстоятельство мог легко выяснить и Пайнс. Поэтому попытка использовать Лоингера была в принципе обречена на провал. Дочь Лоингера Марту, аспирантку кафедры английской филологии Берлинского университета, девицу 23 лет, конечно, можно было угрозами и давлением заставить сыграть роль курьера от дяди Хавемана к Пайнсу. Но Крюгер хорошо знал, что придется много биться с девушкой, чтобы отработать правильные, не вызывающие подозрения черты ее поведения с американским разведчиком. В его практике были случаи, когда выполнение поручений через силу, вопреки собственным убеждениям, выдавало неопытных агентов.

Однако выбор был невелик. Кроме Марты, других кандидатур пока не просматривалось. Когда на часах высветилась полночь, Крюгер подвел сжатый итог своих изысканий и выделил две главные проблемы, которые необходимо было во что бы то ни стало удовлетворительно решить: во-первых, найти способ ввести Марту в операцию таким образом, чтобы это не противоречило ее убеждениям и побуждало к искренней работе. Во-вторых, наметить такую схему знакомства Марты с Пайнсом, которая не вызвала бы у американца подозрений. Пока никаких решений в голове у Крюгера не выстраивалось. В таких сложных случаях он обычно переключался на другие дела и прекращал настойчиво думать о мучившей его проблеме. Часто решение приходило совершенно неожиданно посреди обычной текучки или на отдыхе. Он бы очень удивился, если бы узнал, что через десятки лет о подобных приемах напишут диссертации как о способах «эвристического познания».

Утром Крюгер, как всегда тщательно, брился любимой бритвой «Золинген» и механически напевал какой-то фривольный мотивчик. Неожиданно в памяти всплыло слово «организация» и место в одном из протоколов допроса профессора Лоингера, где следователь гестапо упорно пытался выбить у того признание в принадлежности к подпольной антифашистской организации.

«Так-так-так, в этом что-то есть», – заинтересовался разведчик. Он быстро завершил утренний туалет и помчался в гестапо. Там, внимательно прочитав вспомнившийся ему протокол допроса, он понял, что одно принципиальное решение найдено. Конечно, Марту надо убедить, что ее отец и дядя – члены подпольной антифашистской организации. Эта организация поддерживает контакт с американцами через Пайнса, чтобы с их помощью свергнуть Гитлера. Предупреждая США и Англию об агрессивных замыслах нацистов против этих демократических стран, она способствует поражению и ослаблению гитлеровского режима. С отъездом дяди на восток связь с Пайнсом нарушилась. Марта могла бы помочь в ее восстановлении и продолжении антифашистской борьбы.

Крюгер уже видел себя в форме подполковника вермахта, сослуживца Хавемана, приехавшего на короткое время по служебным делам в Берлин с письмом Марте от дяди. Далее следовала вербовка Марты от имени антифашистской организации, которую необходимо будет сопроводить соответствующим пафосом и таинственностью, на которые так падки молодые люди. Но это уже было, как говорится, дело техники. С появлением перспективной идеи все удачно выстраивалось в реальную схему операции.

Он вызвал Лемке и приказал немедленно поставить на прослушивание телефон Марты Лоингер и очень аккуратно навести справки о ее связях и знакомых.

– Надеюсь, что у ваших коллег хватило ума не сболтнуть девчонке, что ее дядя арестован за шпионаж, – напряженно спросил он у Лемке.

– Нет, нет, что вы, – замотал головой гестаповец, – она ничего не знает.

– Я спрашиваю потому, что читал в деле какой-то путаный протокол об обыске на квартире Лоингера после ареста Хавемана. Вы, насколько я понял, в нем участвовали. Как вы объяснили девчонке причину обыска? – въедливо интересовался Крюгер.

Лемке с чего-то вдруг разволновался и, глубоко вздохнув, сказал:

– Ей разъяснили, что ищут антифашистскую литературу ее отца.

«Что он так задергался? – удивился про себя Крюгер. – Вообще, он какой-то мутный. Надо бы с ним вести себя поосторожнее».

Развернувшаяся работа по детализации плана операции быстро вытеснила у него эту здравую мысль.

Волнения Лемке не были напрасными. Пару недель назад он крупно проиграл в покер. В его клубе «Пенальти» царило строжайшее правило. Проигрыш необходимо было погасить в течение недели до очередной игры в пятницу. Если должник этого не делал, он навсегда отлучался от стола. Но постепенно карточная игра стала для Лемке болезненным пристрастием. Он уже не представлял своей жизни без загадочного зеленого сукна под уютным кругом теплого света, без волнующего полета карт, сулящих быструю удачу, без того острого азарта, который отодвигал на задний план все его дела и мысли. Однако деньги найти не получалось. Пятница близилась. Тогда после тяжелых душевных колебаний Лемке взял необходимую сумму из фонда, предназначенного на негласные расходы. По его расчетам, деньги удастся постепенно небольшими порциями вернуть в фонд, тем более что плановая проверка предстояла через полгода. Но жестокая реальность опрокинула все его намерения. Когда он был дежурным по отделу, пришла телефонограмма из финансового управления о внеочередной проверке расходов из негласных фондов. Если ему не удастся в ближайшее время покрыть недостачу, то с работой можно будет распрощаться.

Лемке ломал голову в поисках выхода из сложившейся ситуации. На его состояние уже обратили внимание коллеги, но он отговаривался плохим самочувствием. Именно в таком смятении духа Лемке участвовал в обыске на квартире профессора Лоингера, которым интересовался Крюгер. Гестаповец машинально просматривал множество книг, сгрудившихся на полках. В душе возникали картины его позорного изгнания со службы и, что еще страшнее, лишение возможности играть в карты. В одной из ветхих книг он наткнулся на пожелтевший листочек, на котором карандашом была выведена очень крупная цифра, означавшая стоимость этой книжки. Лемке вначале не поверил своим глазам. Но все сходилось. Книга была редким экземпляром древней Библии, отпечатанной еще самим Гутенбергом. Теперь она стоила раза в два дороже. И что самое главное, этой суммы с лихвой хватало бы для покрытия недостачи.

Но Лемке сразу же отогнал такую мысль. Опускаться до банального воровства сотруднику гестапо не пристало. Однако вредный внутренний голос ехидно заметил: «А кто ты есть, ты и так уже вор».

«Действительно, – подумал уже спокойнее Лемке. – Девчонку скоро выгонят из университета, и она одна сгинет. Книги все равно растащат. А так их можно продать букинисту и сохранить для знатоков».

На этом его внутренние колебания закончились, и он уже целенаправленно стал искать наиболее дорогие экземпляры. Вскоре нашелся антикварный альбом со старинными гравюрами Дюрера, стоимость которого открывала радужную перспективу не только рассчитаться с долгами, но и вернуться за карточный стол полноправным участником. Подобранные издания быстро и незаметно перекочевали в объемистые карманы плаща гестаповца. На данное мелкое происшествие, естественно, никто не обратил внимания. Дочь профессора была в шоке от свалившихся на нее несчастий, и ей было не до книг. Но въедливый интерес Крюгера к обстоятельствам обыска напугал Лемке.

«Может, этот хмырь что-то пронюхал? Нет, не может быть, – успокаивал себя Лемке. – Хотя от книг надо скорее избавиться».

На следующий день после работы он переоделся в штатское платье и выдвинулся в район Кройцберга, где было много антикварных лавок и букинистических магазинов. Рекогносцировка в паре таких заведений на центральной улице не вдохновила. В них толпились студенты и какие-то подозрительные личности, мешавшие доверительно поговорить с хозяином. Несколько расстроившись, он свернул в тихий переулок и сразу же наткнулся на симпатичный букинистический магазинчик. Хозяин не спеша поливал цветы на подоконнике и, заметив остановившегося у входа Лемке, приветливо кивнул ему. Ноги сами привели гестаповца внутрь. После взаимных приветствий Лемке бегло оглядел раскинувшиеся вокруг полки с книгами. Они имели почтенный старинный вид.

«Это, видимо, то, что мне нужно», – подумал успокоенно картежник.

– Господин ищет что-то определенное? – вежливо поинтересовался хозяин.

– Видите ли, я скорее сам хотел вам предложить одну книгу, – с солидной неторопливостью ответил Лемке и показал Библию Гутенберга.

Он с удовольствием заметил, как задрожали руки у торговца. Тот схватил антикварную лупу и тщательно изучил несколько страниц. Потом, как бы нехотя возвращая книгу, с сожалением в голосе сказал:

– Это большая ценность. У меня сейчас нет столько денег, чтобы купить ее. Хотя я могу предложить один вариант. Я немедленно плачу вам половину суммы, а на вторую даю расписку. Через пару дней вы сможете получить у меня вторую часть.

Перспектива уже сегодня почувствовать в кармане солидную пачку денег взволновала Лемке. Хотя для приличия он стал настаивать на немедленной уплате всей стоимости книги, ссылаясь на то, что в соседнем магазине ее у него с руками оторвут. Хозяин смиренно согласился с такой вероятностью, но при этом добавил:

– Господин не получит деньги немедленно. Книгу отправят к эксперту, который должен определить ее подлинность и установить, не числится ли она среди похищенных.

«Мягко стелет, сволочь», – с раздражением подумал Лемке, но вслух сказал:

– Меня не волнует никакая экспертиза. Просто я должен скоро покинуть Берлин и хотел бы побыстрее решить вопрос с книгой. Я согласен с вашим предложением.

– Вы сделали правильный выбор, – услужливо поклонился хозяин. – Попрошу секундочку подождать. – Он выскользнул в соседнюю комнату, где послышался лязг сейфового замка. Затем на прилавке возникла толстая пачка денег, нестерпимо гипнотизируя гестаповца. Хозяин открыл квитанционный блокнот и выписал расписку на оставшуюся часть суммы.

– Прошу прощения, мой господин, мне нужна ваша драгоценная фамилия.

Лемке от неожиданности несколько замялся, потом буркнул первое, что пришло на ум: «Шмидт». Тем более что такую фамилию носит половина Германии.

– Кстати, у меня еще есть старинный альбом гравюр Дюрера, – как бы мимоходом обронил Лемке.

– Я буду рад, если вы его в следующий раз принесете, – затараторил обрадованный продавец.

«Конечно, он имеет со всего этого свой процент», – неприязненно подумал гестаповец. Но других вариантов все равно не было.

Вполне вероятно, что случайность – это непознанная закономерность. Ведь иначе трудно объяснить, почему Лемке зашел именно в тот букинистический магазин, хозяин которого являлся старинным приятелем семьи профессора Лоингера.

После того, как Лемке свернул на кривую дорожку мелкой кражи, у него закономерно должны были возникнуть неприятности. Рано или поздно они обязательно возникли бы, но случай не заставил себя ждать.

Вполне понятно, что у хозяина магазина задрожали руки, когда он увидел хорошо знакомую ему книгу, которую сам доставал для Лоингера. Будучи человеком многоопытным в своем бизнесе, он легко определил, что принесший ее мрачноватый тип ничего не смыслит в редких изданиях и наверняка достал ее незаконным путем. Фамилию свою он, конечно, скрывает.

После того, как довольный Лемке с облегчением покинул магазин, хозяин поспешно закрыл двери и последовал с удивительной для его профессии ловкостью за ним.

Мысли гестаповца были заняты только одним – поскорее донести драгоценную ношу до своего дома. Поэтому он не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг него. Через некоторое время он пришел к трехэтажному особняку на несколько семей. По загоревшемуся свету в окне на втором этаже, видимо в прихожей, преследователь определил, что воришка живет в правом крыле.

Перед входом в дом он выяснил по табличке жильцов, что это квартира номер три и проживает в ней семья Лемке. Уже в магазине, порывшись в адресной книге, он нашел по этому адресу некоего Хайнца Лемке, служащего полиции. Дело принимало интересный оборот.

Старинные часы на стене пробили восемь раз. Еще прилично было нанести визит в частный дом. Букинист выключил свет, тщательно запер ставни и дверь и уселся в запаркованный во дворе небольшой «народный автомобиль», «Фольксваген Жук». Оставив машину несколько вдалеке от дома, в котором жил Лоингер, Арним прошелся пешком и внимательно осмотрел обстановку вокруг особняка. Никаких скучающих субъектов на улице не было, и он торопливо вошел в подъезд.

Марта несколько последних дней находилась в шоке, который никак не проходил. Еще совсем недавно жизнь казалась ей легкой и полной маленьких приятных приключений. В университете ее каждое утро ждала интересная работа, веселое щебетание с подружками за обеденными бутербродами и кофе. По вечерам за ней заходил Гюнтер, аспирант с соседней кафедры, который провожал ее домой и развлекал легкомысленными разговорами и томными вздохами. У дверей квартиры ее встречал любимый папа в неизменном шерстяном кардигане и с трубкой в руках. Они не спеша ужинали, и Марта рассказывала отцу, как прошел ее день. Все закончилось в одночасье, когда в дом ворвались люди в гестаповской форме, скрутили отца и перерыли всю квартиру. Она несколько раз бегала в полицию, чтобы передать отцу теплые вещи и выяснить, за что его арестовали. Пожилой полицейский грубо рявкнул, что ее отец – враг фюрера и рейха и ему посылки не положены. Затем в квартире вновь появились гестаповцы, которые искали антифашистскую литературу, побросав на пол книги со стеллажей. Девушка долго водворяла их затем на место.

Она сразу заметила, что на работе вокруг нее возникла пустота. Подружки полдничали без нее, Гюнтер перестал приходить и отвечать на телефонные звонки. В дополнение ко всему как раз сегодня позвонил руководитель кафедры и, запинаясь, разъяснил, что Марта уволена с работы и больше в университет может не приходить. Перед ней словно упал жесткий мрачный занавес, навсегда отрезав ее от прошлой беззаботной жизни. Она не представляла, что ей делать дальше, и безучастно устроилась в кресле, завернувшись в плед. В этом состоянии ее и застал Арним. Выслушав сбивчивый рассказ Марты, прерываемый рыданиями, и оглядев разгром в комнате, он быстро понял, что произошло.

– Послушай, девочка, – твердо сказал он Марте. – Отец уже не вернется. Тебе сейчас нужно думать о себе, как ты будешь жить дальше. У тебя остались какие-то средства?

Марта несколько обескураженно заметила:

– Я как-то не подумала о деньгах. Все финансовые дела обычно вел папа. Он мне давал деньги на ежедневные расходы. Наверное, у него осталось что-то на счете в банке.

– Если гестапо не арестовало его счет, – мрачно подытожил дядя Арним. – Я это постараюсь выяснить. Теперь давай договоримся. За тобой может следить гестапо, чтобы поймать на каком-то неосторожном поступке и отправить вслед за отцом. Будь крайне осторожна в общении со знакомыми и особенно с незнакомыми людьми. По любому непонятному для тебя вопросу обращайся сразу же ко мне, приходи прямо в магазин. Не надо предварительно звонить по телефону, гестапо может его прослушивать. Когда пойдешь ко мне, обязательно возьми с собой какую-нибудь книгу отца. Якобы ты ее принесешь на продажу. Если кто-то будет интересоваться, на что ты живешь, ты как раз и скажешь, что понемногу распродаешь редкие книги отца. О том, что мы давно знакомы, никому ни слова. Ты все поняла? – строго спросил Арним.

– Да, да, – поспешно закивала Марта.

– Ну хорошо, – вздохнул дядюшка. – Я тебе оставлю деньги на первое время, а пока постараюсь найти для тебя подходящую работу. Встряхнись, начинай обычный образ жизни, продолжай дома подготовку той научной статьи, которой ты занималась в университете. В свое время я пообещал твоему отцу, что, если с ним что-нибудь случится, я буду заботиться о тебе. Ничего не бойся, считай, что у тебя появился приемный отец.

Марта заплакала от благодарности и прижалась к плечу дядюшки Арнима.

– Да, – как бы вспомнив о чем-то, спросил он. – Где у тебя Библия Гутенберга, которую я помог купить папе? Девушка стала рыться в книгах, но это издание на своем месте не нашла.

– Нет, видимо, и альбома с гравюрами Дюрера, – задумчиво предположил дядя Арним.

Его действительно среди книг не оказалось.

– Послушай, Марта, ты не можешь вспомнить внешность гестаповцев, которые искали антифашистскую литературу? – спросил Арним. – Не было ли среди них такого субъекта? – И дядя подробно описал внешность Лемке.

Марта вначале отмахнулась, заметив, что ничего не запомнила. Но затем удивленно подтвердила, что весьма похожий тип рылся на полках, где хранились исчезнувшие книги. Арним попросил ни в коем случае даже не упоминать кому-либо об этом человеке. На том и распрощались.

Букинист еще долго колесил на своей машине по Берлину, посещал булочную, почту, прачечную и авторемонтную мастерскую. Здесь он поручил знакомому механику посмотреть тормоза, а пока попросил разрешения воспользоваться телефоном в небольшой конторке. Механик добродушно кивнул в знак согласия. Арним набрал номер телефона.

– Уважаемый доктор, у меня назначен прием завтра в семнадцать часов. Я могу рассчитывать, что процедура состоится?

– Да, приезжайте, – коротко ответил врач. Арним рассчитался с механиком и через некоторое время оказался на автостраде, ведущей в Мюнхен.

В три часа пополудни на узенькой средневековой улочке в правобережной части Зальцбурга из небольшого старинного дома, прилепившегося к горе Капуцинерберг, вышел подтянутый моложавый мужчина. Справа от окованной фигурным железом дубовой двери висела надраенная медная табличка: «Штефан Фаркаш. Доктор медицины. Бальнеолог. Прием по предварительной записи». Мужчина не спеша начал спускаться к набережной реки Зальцах, рассекавшей город на две части. Одет он был по типичной для местных жителей национальной моде: темно-зеленая тирольская шляпа с пером, такого же цвета пальто, сильно расклешенное книзу, в руках неизменный зонтик-трость. Дождя пока не было, но низкие тучи уже цеплялись за местные горы. Ежедневный, пусть и короткий дождь был визитной карточкой Зальцбурга. Доктор с иронией вспомнил раздраженные слова одного из французских императоров, посетивших однажды город: «Зальцбург имеет полное право претендовать на звание главного писсуара Европы».

На набережной Зальцаха Фаркаш, как всегда, на минутку остановился, чтобы лишний раз полюбоваться чудной картиной красивого средневекового замка «Высокий Зальцбург», раскинувшегося прямо перед ним на горе Менхсберг в центре старого города. Сказочный вид несколько смягчил внутреннее напряжение, которое испытывал доктор, и в душе даже всплыл какой-то фривольный мотивчик из оперетт Штрауса. Встречавшиеся Фаркашу редкие прохожие приветствовали его, вежливо приподнимая шляпу. Он отвечал им тем же.

У живописного моста через Зальцах местный житель в тирольском охотничьем костюме ловил нахлыстом приличную горную форель.

– Петри хайль, – доброжелательно поприветствовал его доктор обычным для этих мест пожеланием удачного улова.

– Петри данк, – так же доброжелательно ответил рыбак.

Штефан Фаркаш неспешно перешел через висячий мост в старую часть города и остановился у памятника Моцарту, чтобы послушать местный аттракцион «глокеншпиль», чудный колокольный перезвон местных соборов. Затем он решительно углубился в узкую старинную улицу Гетрайдегассе и сразу же растворился в толпе прохожих.

Вдоль обеих сторон улицы мелькали вывески многочисленных небольших магазинов, лавочек, кафе и ресторанчиков. Фаркаш иногда останавливался и разглядывал рекламные предложения, но нигде не задерживался. Через некоторое время он оказался на рыночной площади, пересек ее и вошел в здание местного земельного банка. Пока клерк оформлял оплату счетов, доктор со скучающим видом разглядывал через широкое окно рыночную площадь. Она в это время была практически безлюдной. После посещения банка Фаркаш узким средневековым переулком прошел ко входу в местный университет и поднялся на второй этаж по широкой лестнице. Знакомая сотрудница библиотеки сразу же подала ему каталог новых поступлений по медицине. Доктор внимательно ознакомился с ним и сделал несколько выписок в свой блокнот. За это время в читальный зал никто не зашел.

Фаркаш покинул библиотеку и, огибая небольшую гору Ноннберг, проследовал в католический госпиталь при монастыре. Некоторое время у него заняли консультации двух пациентов, по завершении которых он вышел из госпиталя и в нерешительности некоторое время постоял у входа. Затем направился по узкой, вымощенной грубым булыжником тропе в сторону горы Менхсберг. Метров через пятьдесят показалась удобная скамья, где доктор с удовольствием передохнул и поглядел на часы. Время двигалось к пяти. Фаркаш вернулся вниз и зашел в уютный дворик большой монастырской пивной «Августинер келлер». Это заведение было в некотором роде достопримечательностью Зальцбурга. Ее содержали монахи одноименного монастыря, варившие уникальное пиво «Августинер», которое можно было попробовать только здесь. Своеобразной особенностью пивной было установленное здесь самообслуживание посетителей. Каждый гость у входа брал со стеллажей глиняную кружку, сам мыл ее в проточной воде источника, бившего из скалы, оплачивал в кассе пиво и подходил к прилавку, где дюжий монах нацеживал ему из огромной бочки вожделенную влагу.

В буфете можно было купить немудреную закуску. Но дозволялось приносить ее с собой. Этим с удовольствием пользовались местные крестьяне, которые приезжали за покупками в Зальцбург, захватывая из дому свежие окорока и колбасы. Официантов не было, и это особенно устраивало Фаркаша. Он знал об их профессиональной памяти на лица и способности даже через год узнать того или иного посетителя и его собеседника.

Доктор взял пиво и свежеиспеченный соленый крендель, бретцель, как его здесь называли, и прошел на второй этаж. Здесь в большом уютном зале, отделанном старым деревом, он устроился в углу за дубовым столом, так, чтобы видеть вход. Слева от него в кустарной рамке висело произведение неизвестного монаха, в стихотворной форме прославлявшее заведение:

В мирное время здесь бывало много туристов. Сейчас же с гостями стало хуже. Пивную навещали в основном местные жители да приезжавшие из Германии редкие отпускники. Без четверти пять в зал вошел явный немец, пифке, как их называли между собой австрийцы. Это можно было без труда определить по костюму, серьезному выражению лица и отсутствию закуски из буфета (немцы боялись отравиться). Увидев Штефана Фаркаша, новый посетитель прямиком направился к нему. Следом за ним в зал никто не зашел. Это был, конечно, Арним. Он тепло поздоровался с доктором, и после взаимных приветствий собеседники приложились к кружкам.

– Слежки не было? – озабоченно спросил Фаркаш.

– Нет, все нормально, – успокоил его Арним.

– У меня тоже все чисто. Так с чем ты примчался в Зальцбург? – нетерпеливо поинтересовался доктор. – Что стряслось?

– Да вот вырисовывается одна интересная комбинация, о которой ты должен знать, – возбужденно продолжил Арним. И он подробно рассказал о краже редких книг у Марты, о гестаповце Лемке и его попытках втихаря сбыть эти издания. Фаркаш внимательно и с возрастающим интересом слушал Арнима.

– Очевидно следующее, – подытожил он. – Гестаповец срочно нуждается в деньгах и готов пойти ради этого на нарушение закона. Ситуация интересная, и жаль будет ее упустить, хотя и риск велик.

– Штефан, – настаивал Арним, – надо этого «букиниста» прижать.

Собеседники еще около часа что-то заинтересованно обсуждали. Затем Арним направился в Берлин, а Фаркаш вывесил на двери своего дома объявление о временном прекращении приема пациентов.

После покрытия недостачи в своем рептильном фонде Лемке некоторое время чувствовал себя прекрасно. Пятничные развлечения за карточным столом продолжились. Вырученных от продажи книги денег хватило даже на неплохое колечко с бирюзой для одной смазливой парикмахерши, с которой Лемке иногда скрашивал превратности семейной жизни. Но фортуна вновь нанесла ему сокрушительный удар. Он в очередной раз в пух и прах проигрался. Роковую роль сыграло, видимо, то обстоятельство, что Лемке, переживая одну неудачу за другой, чересчур налегал на ликер «Егермайстер». Даже партнеры по картам осторожно пытались урезонить его отказаться от рискованных ставок. Все оказалось напрасным. Размышляя о своем роковом невезении, Лемке, конечно, все приписывал случаю. Мысль о том, что он просто не умеет играть, гестаповец решительно гнал от себя.

Но переживания переживаниями, а в очередную пятницу надо было платить по долгам. Тут еще, как назло, парикмахерша выставила Лемке за дверь. Надув губки, она возмущалась по поводу того, что колечко оказалось с фальшивой бирюзой. Об этом ей сразу же сказали опытные подружки и посмеялись над ней. Лемке понял, что прощение можно было заслужить только солидным подарком. Делать было нечего, надо было идти к букинисту. Гестаповец позвонил в магазин и намеками дал понять, что собирается прийти за второй частью обещанной суммы. Хозяин дружелюбно подтвердил, что деньги приготовлены и завтра вечером «господин Шмидт» может без проблем их получить. Букинист сообщил, что нашел состоятельного покупателя, который может сразу же купить и другие книги, если они у господина есть. На следующий день после работы с тяжелым сердцем, хлебнув для поднятия настроения пару рюмок любимого «Егермайстера», Лемке аккуратно завернул альбом Дюрера в оберточную бумагу и явился в магазин. Отсутствие других покупателей и радушный прием хозяина несколько смягчили его мрачное настроение.

Однако вместо того, чтобы без лишних церемоний рассчитаться с посетителем, хозяин зачирикал, что у него в кабинете поджидает весьма состоятельный коллекционер, купивший Библию Гуттенберга. Он готов немедленно приобрести у господина и другие книги. Лемке незачем было посвящать в свои махинации еще одного свидетеля, но Арним, мягко подталкивая, увлек его в свой кабинет. Здесь у красивой кафельной печи, отделанной синими изразцами, за антикварным столиком сидел мужчина лет тридцати – тридцати пяти, с приятным волевым лицом, одетый в дорогой костюм. О его достатке и вкусе свидетельствовали заколка в галстуке – заправленный в серебро красивый рубин – и небрежно прислоненная к ручке кресла изящная трость из какого-то явно не дешевого дерева. На столе стояла бутылка дорогого французского коньяка и два больших бокала. Что-то в облике незнакомца показалось Лемке смутно знакомым, но что именно, он понял только в конце беседы.

Источая само радушие, тот тепло поздоровался с Лемке и представился:

– Карл Эстерхази, коллекционер и землевладелец.

Гестаповец невнятно буркнул в свою очередь:

– Хайнц Шмидт, чиновник.

Эстерхази разлил коньяк по бокалам и предложил выпить за знакомство. От глотка непривычного коньяка у Лемке слегка зашумело в голове и по телу стало разливаться приятное тепло.

– Дорогой господин Шмидт, – взял беседу в свои руки Эстерхази, – я думаю, мы не будем ходить вокруг да около и сразу перейдем к делу.

– Совершенно с вами согласен, – подтвердил Лемке, удовлетворенный таким деловым подходом.

– Я готов выплатить вам вторую часть суммы за Библию Гутенберга, – продолжил коллекционер, – но я вижу, что вы можете еще что-то предложить.

– Если мы сойдемся в цене, – солидно начал Лемке, – я готов вам уступить альбом гравюр Дюрера. – И стал аккуратно разворачивать пакет.

Он заметил, как заблестели глаза у коллекционера. Тот выхватил из кармана красивую лупу, отделанную бронзой, и начал внимательно изучать переплет и некоторые страницы альбома.

Наконец Эстерхази нехотя отложил альбом в сторону и сказал, что берет его. Он назвал такую сумму, от которой у Лемке вспотел лоб. О большей удаче он и не мог мечтать. В подтверждение своих слов коллекционер достал из красивого портфеля крокодиловой кожи изящный кожаный бювар, в углу которого Лемке заметил странный герб – на вершине короны крест явно покосился в одну сторону. Но не это в данный момент привлекло его внимание, а ровные пачки денег, аккуратно перехваченные банковскими ленточками, которые находились в небрежно раскрытом бюваре.

Эстерхази снова наполнил бокалы и предложил выпить за удачную сделку. Лемке с удовольствием опустошил бокал и расслабился. Как оказалось, напрасно. Эстерхази неожиданно отставил бокал в сторону и пристально уставился на Лемке. Весь его облик разительно переменился. Теперь перед гестаповцем сидел жесткий человек с волевым характером, привыкший командовать людьми и добиваться своего. Серо-зеленые глаза приобрели стальной оттенок.

– В чем дело? – непроизвольно заерзал в своем кресле Лемке.

– Вы не обратили внимание на эти значки, – процедил сквозь зубы Эстерхази и сунул под нос Лемке первую страницу альбома.

Тот недоуменно уставился на маленький штемпель – несколько скрещенных изломанных стрел и буква «Э» в центре.

– Вы, конечно, не представляете, что это такое, – продолжил странный собеседник. – Эта «пустяковина» называется экслибрис и означает принадлежность книги к чьей-то коллекции. В нашем с вами случае – к коллекции князей Эстерхази, чьим дальним родственником я имею честь быть. Несколько месяцев назад я передал профессору Лоингеру эти книги на экспертизу и оценку. Вот копия договора с профессором.

Эстерхази показал ошарашенному Лемке какую-то бумагу. Но у того от всего сказанного буквы начали прыгать перед глазами и он ничего не мог разобрать.

– Итак, налицо банальное воровство и попытка сбыть краденое, – тоном полицейского следователя подвел итог Эстерхази. – Если я дам этому делу ход, то вы уже сегодня окажетесь в мрачном зарешеченном доме без архитектурных излишеств. Господин Арним Дорн знаком с двумя полицейскими из ближайшего участка, которые по первому знаку готовы прибыть сюда и, как говорится, восстановить торжество закона.

Лемке неожиданно вскочил и кинулся к двери, которая, однако, была заперта снаружи.

– Не спешите, – досадливо заметил Эстерхази. – Мы еще не закончили. Сядьте. Я вас предупреждаю, что всю нашу историю я изложил на бумаге и с вашей распиской в получении денег за Библию Гутенберга передал своему адвокату в Швейцарии. Если вы попытаетесь использовать свое служебное положение и арестуете меня по надуманному предлогу, адвокат передаст бумаги в иностранную прессу. Представляете, как разгневается наш фюрер, когда референт зачитает ему подборку публикаций о том, что национал-социалисты направляют состоятельных людей в лагеря, чтобы завладеть их ценностями. В качестве доказательства будет красоваться ваша фамилия. Я думаю, Бухенвальд вам покажется после этого санаторием, не так ли? – ядовито поинтересовался Эстерхази.

Лемке от свалившихся на него потрясений утратил душевное равновесие и был близок к прострации.

Зловредный коллекционер, видимо, довольный произведенным эффектом, неожиданно откинулся на спинку кресла и от души захохотал.

– Что, господин Шмидт, наложили в штаны? – в несвойственной его предыдущим манерам грубоватой форме выдавил он сквозь смех. – Расслабьтесь. Я пошутил. Просто на таком маленьком примере мне хотелось показать вам, как опасно пускаться в сделки, в которых вы ничего не смыслите. Вы должны быть благодарны судьбе, что вся эта история попала в руки порядочного человека. Если бы на моем месте оказался проходимец, он бы довел вас шантажом до паперти. Вы получите свои деньги, но сначала нам необходимо обсудить некоторые условия. Согласитесь, что для человека, которого обокрали, это великодушная позиция.

Лемке вытер выступивший на лбу пот и облегченно закивал.

– Ну вот, господин Лемке, – удовлетворенно заключил коллекционер. – Как говорят на международных переговорах, наметилось согласие сторон. Чтобы внести окончательную ясность, представлюсь еще раз. Я такой же Эстерхази, как вы Шмидт.

У гестаповца от удивления глаза полезли на лоб:

– Откуда вы знаете мое имя?

Коллекционер недовольно отмахнулся от этого вопроса, как от очевидной вещи:

– Мы с вами в некотором роде коллеги. Я служу в венгерской разведке. Наша служба безопасности поддерживает партнерские отношения с РСХА. Но я работаю в Берлине неофициально. Нет, нет, я не охочусь за секретами дружественной Германии. Меня интересуют происки некоторых великих держав здесь у вас. Поймите, Венгрия маленькая страна, которая ценит дружбу с Германией. Наш адмирал Хорти и фюрер – единомышленники. Но иногда происходят события, которые угрожают существованию венгров. Мы всей душой поддержали политику фюрера по борьбе с большевизмом. Поссорились с Москвой. Каков же был удар для нас, когда в 1939 году фюрер заключил договор о дружбе со Сталиным. Для Германии такая перемена курса была пустяком, мы же оказались в одиночку на обочине российско-германского автобана. Как вы полагаете, господин Лемке, это справедливо? – озабоченно спросил «коллекционер».

«Так вот почему он показался мне знакомым», – с опозданием озарило Лемке. Он вспомнил рассказы бывалых оперативников о том, что разведчик разведчика всегда интуитивно почувствует.

– Вы со мной не согласны? – переспросил «Эстерхази».

– В какой-то мере ваши опасения обоснованы, – с трудом выдавил Лемке. Он уже понял, что столкнулся с очень опытным и опасным человеком, с которым ухо надо постоянно держать востро. Лемке никак не мог понять, к чему клонит собеседник.

– Теперь представьте, – гнул свою линию «коллекционер». – Венгрия со всем пылом занимает враждебную позицию по отношению к Англии, с которой братская Германия воюет, и Америки, поддерживающей Англию. И вдруг вновь окажется, что за нашей спиной фюрер сговорится с ними, а мы опять окажемся крайними. Подобное огорчительное развитие событий мне необходимо вовремя заметить. Вы могли бы помочь в этом. Вы ведь работаете в отделе по борьбе со шпионажем.

Лемке побагровел от негодования и заявил, что служебных дел он касаться не собирается.

– Ну что вы, ради бога, лезете в бутылку! – успокаивающе сказал «коллега». – Мы друзья и единомышленники, служим одному и тому же делу. Ваша несущественная помощь маленькой дружественной стране не может быть превратно истолкована. Потом и каких-либо усилий от вас не потребуется. Только небольшие консультации о том, как себя ведут в Берлине американцы и английская агентура. И все это небезвозмездно. Те суммы, которыми я располагаю, сравнимы со стоимостью украденных вами книг. И заметьте, вам не надо будет пускаться в мелкое жульничество, где вы обязательно попадетесь. С другой стороны, извлечь небольшую прибыль из дела, в котором вы являетесь специалистом, – это разумный ход расчетливого человека. Все так делают, кому судьба предоставляет удобный случай.

Лемке отлично понимал, что его банально вербуют, и все его нутро контрразведчика восставало против этого. Особенно неприятно было выслушивать подобные предложения от представителя затерянной в дебрях Европы мелкой нации.

«А что, дружок, тебе больше бы понравилось получить такую пилюлю от англичан? – вступил в дискуссию его внутренний голос. – Вот это была бы действительно катастрофа».

«Конечно, – лихорадочно размышлял Лемке, – в той упаковке, в которой преподносится предложение, все выглядит не так уж трагично». В конце концов, он всегда может оправдать свое поведение тем, что немного неосмотрительно наболтал лишнего в беседах с коллегой из дружественной страны. Ну, такой уж он недалекий человек. «Тем более что и в отделе многие так считают», – с озлоблением подумал он. Но перспектива регулярно получать кругленькие суммы за необременительные «консультации» упорно вытесняла все другие возражения.

«Все равно надо как-то урегулировать вопрос с похищенными книгами», – уговаривал его внутренний голос.

«Все, – решил Лемке. – Надо любой ценой быстрее выбраться отсюда, чтобы в спокойной обстановке разобраться во всем».

– Вы правильно решили, – вывел его из оцепенения возглас «Эстерхази», который как будто читал его мысли. – Игра стоит свеч. Только не считайте меня наивным простачком, которому вы скажете уверенное «да», получите свои деньги и мы разбежимся на все четыре стороны. Мы говорили с вами пока вообще, вокруг да около. А вдруг у вас и не будет тех сведений, которые меня интересуют? Вот, например, не припомните ли вы какие-либо контакты между германскими и англо-американскими разведками в последнее время?

Лемке вспомнил возню Крюгера с Пайнсом и подумал, что пройдоха венгр уже что-то пронюхал об этом и проверяет, насколько честно гестаповец готов сотрудничать с ним.

– Вы чертовски проницательны, – выдавил из себя Лемке. – Действительно, «Служба Риббентропа» затеяла какую-то игру с американской разведкой.

– Вот видите, – оживленно подхватил «коллега». – Я был прав.

С трудом подбирая слова и при заинтересованной поддержке венгра, Лемке постепенно рассказал, что Крюгер хочет установить контакт с американским разведчиком Пайнсом. Вербовать его он не собирается, получить какую-либо информацию не сможет, за это гестаповец может ручаться. Скорее всего, Крюгер собирается подсунуть американцу какую-то дезу. Сейчас он крутится вокруг Марты Лоингер, племянницы агента Пайнса Тило Хавемана, арестованного гестапо. Видимо, он хочет использовать ее для выхода на американца. О каких-либо других сведениях на американском направлении Лемке не осведомлен.

– А за что конкретно арестовали Хавемана? – задумчиво осведомился «Эстерхази».

– Он передал Пайнсу одну часть особо секретного плана Верховного главнокомандования «Морской лев» по высадке вермахта на Британские острова, – нехотя разъяснил Лемке.

– Тогда логично было бы заключить, что «Служба Риббентропа» попытается подсунуть американцам дезинформацию, которая будет опровергать этот план, – предположил венгр.

– В том-то и дело, что Крюгер хочет продвинуть Пайнсу вторую часть подлинного плана, – возразил гестаповец.

«Эстерхази» заметил, что, видимо, затевается какая-то хитрая интрига, и попросил немца собрать дополнительную информацию, естественно, за приличное вознаграждение. «Коллеги» завершили беседу бокалом коньяка, и Лемке, рассовав по карманам деньги, покинул злосчастный магазин.

После его ухода Штефан и Арним обсудили итоги беседы.

– Магнитофонная запись получилась хорошего качества, – заметил Арним. – Теперь наш «букинист» никуда от нас не денется.

Но Штефана сильно заинтересовала суета германской разведки.

– Как ты думаешь, зачем немцам понадобилось подсовывать американцам подлинные сведения о подготовке нападения на Британские острова?

Арним пожал плечами:

– Если рассуждать сугубо логично, то передача подлинных данных о такой операции может свидетельствовать только о том, что на самом деле никакой операции не будет. Англичан просто хотят напугать и склонить к уступкам.

– Может быть, оно и так, – согласился Штефан, – но, заранее зная все подробности предстоящего вторжения, Англия может хорошо подготовиться и, наоборот, склониться к отражению атаки. Кроме того, ты упускаешь из виду, что подбрасывают документы не англичанам, а американцам. Следовательно, хотят каких-то действий от Вашингтона. Каких?

– Есть и еще один вариант, – продолжил размышления Арним. – Вся эта возня может быть лишь одним из этапов более широкой операции. Передавая американцам подлинные данные, немцы стараются убедить их в том, что и последующие документы от Пайнса будут настоящими. Вот они-то и будут серьезной дезинформацией.

– Да, как написал русский царь на докладной о продаже Аляски, «эту мысль надо сообразить». Я тебя попрошу, Арним, проинструктируй тщательно Марту о поведении с Крюгером. Все, что он попытается передать через нее Пайнсу, как ты сам понимаешь, сначала должно побывать у нас. А мне надо возвращаться в Зальцбург.

Обменявшись рукопожатиями, партнеры расстались.

Часа в четыре пополудни в квартире Марты раздался телефонный звонок. Незнакомый мужчина представился подполковником вермахта Гансом Нагелем, сослуживцем ее дяди. Нагель привез Марте письмо от Хавемана, которое просил разрешения вручить по возможности сегодня, поскольку должен в ближайшее время вернуться из Берлина к месту службы. Договорились, что он зайдет к Марте через час. Перспектива появления в квартире незнакомого мужчины вывела Марту из повседневной депрессии. Она быстро привела в порядок разбросанные вещи и, раскрыв шкаф, стала решать очень важную для любой женщины проблему – что надеть. Потом последовал легкий макияж и прочие мелочи. Поэтому звонок в дверь застал ее в определенной мере врасплох.

На пороге появился худощавый военный с грубоватыми чертами лица в серой полевой форме. Марта не разбиралась в армейских атрибутах, но ее успокоило хотя бы то, что незнакомец не носил черный эсэсовский мундир. Увидев Марту, Крюгер удивился, насколько она была хороша. Мелькнула мысль, что после окончания операции неплохо было бы заняться ею поплотнее. И тут же обругал себя. Он давно усвоил, что, если хочешь привлечь нужного тебе человека на свою сторону, нельзя в общении с ним думать о нем плохо. Каким-то неведомым образом многие люди, особенно женщины, чувствуют это и настораживаются.

Марта заметила, что ее привлекательность произвела впечатление на вошедшего. Она уже привыкла к подобным взглядам мужчин. Но в глазах приятеля своего дяди появилось какое-то неприятное для нее сальное выражение. Девушка даже инстинктивно прижала руку к горлу, как бы защищаясь. Крюгер заметил этот жест и выругал себя еще раз. Надо было срочно разрядить обстановку. Гость изобразил смущение и неловкость:

– Уважаемая фройляйн! Простите меня за солдафонские манеры. Просто мы с вашим дядей уже полгода сидим в грязной польской дыре. Блеск берлинской жизни, от которой я уже почти отвык, да и встреча с такой красивой девушкой, как вы, несколько выбили меня из привычной колеи.

Марта смягчилась. Она убрала руку от горла и гостеприимно пригласила его присесть в уютное кресло. Психологический контакт, как показалось разведчику, был установлен. Дальше нужно было вести беседу по разработанному плану, в общем-то, заниматься привычным рутинным делом.

Гость с нотками сочувствия в голосе сообщил, что до дяди дошли известия о несчастье, постигшем отца девушки. Дядя переживает по поводу того, есть ли у нее друзья или хорошие знакомые, которые могли бы помочь и поддержать в трудное время. Такой логичный в данной ситуации вопрос преследовал важную цель – детально уточнить близкие связи девушки. Возможно, кто-то из них не попал в поле зрения гестапо и мог влиять на поведение Марты. Девушка скупо с горечью обрисовала свое положение. Крюгер выслушал ее с неподдельным сочувствием, чем даже немного растрогал ее. Она расслабилась и охотно начала рассказывать о себе и своих переживаниях. Тем более что, оказавшись в одиночестве, она подспудно радовалась возможности выговориться. Разведчик своими заинтересованными репликами поддерживал это стремление, ненавязчиво возвращая беседу к вопросу о близких знакомых. Девушка рассказала о подружках по университету и молодом человеке, которые отвернулись от нее. Только у нее уже было готово сорваться с языка имя доброго дядюшки Арнима, но она вспомнила о запрете упоминать его, и оборвала свой рассказ на полуслове.

Данное обстоятельство не укрылось от Крюгера. По всей видимости, у девушки был близкий знакомый. Но почему она его упорно скрывает? Было о чем не торопясь подумать. Продолжая беседу в задушевном духе, он передал Марте письмо от дяди. Девушка с явным волнением читала сочувственные слова единственного из оставшихся у нее родственников. Она помнила почерк дяди и не сомневалась, что письмо написал именно он. Дочитав его до конца, Марта недоуменно посмотрела на Крюгера:

– Дядя пишет о какой-то помощи, которую я могу оказать ему и вам в память о моем отце. Чем я в моем положении могу помочь дяде?

Разведчик пристально посмотрел на девушку и, изображая внутренние колебания, продолжил на доверительной ноте:

– То, что я вам сейчас скажу, это не только моя тайна. От вашего дальнейшего поведения будет зависеть судьба дяди, моя, да и ваша.

Он с удовлетворением заметил, как раскраснелась девушка от предвкушения быть приобщенной к какой-то тайне. Далее Крюгер в ярких красках нарисовал ей деятельность антифашистской организации, в которую якобы входили он, дядя девушки и ее отец. Разведчик несколько увлекся критикой гитлеровского режима. Он даже поймал себя на мысли, что если в квартире Марты гестапо все же оставило прослушку, то ему придется давать неприятные объяснения по поводу своих высказываний. Но Марта смотрела на него округлившимися от восторга глазами, значит, он нашел правильные слова.

Он далее разъяснил девушке, что ее помощь будет довольно простой. Дядя будет посылать ей посылки, в которых замаскирует документы. Эти документы Марта должна передавать тем лицам, на которых укажет дядя.

«Ну что ж, основная беседа, – подумал Крюгер, – успешно завершена. Осталась только небольшая ее заключительная часть».

Он протянул девушке конверт с деньгами, которые, по его словам, попросил передать дядя. При этом из рукава его мундира показалась запонка на манжете рубашки. На запонке были выгравированы руны СС. Крюгера подвела спешка. Вернувшись из гестапо, он заменил эсэсовский мундир на пехотный, не обратив внимание на эсэсовские запонки в манжетах рубашки.

Такие запонки Марта видела у допрашивавшего ее гестаповца после ареста отца. В ее голове все перевернулось. Значит, сослуживец дяди – переодетый эсэсовец. Какая же она дура! Марта вспомнила, как настойчиво ее предупреждал об осторожности дядя Арним. Что же делать? Прежде всего надо все рассказать Арниму. Но и нельзя настораживать эсэсовца, показывать, что его раскусили.

Девушка взяла конверт и попросила передать дяде свою благодарность за поддержку. Крюгер мягко, но настойчиво предложил ей написать дяде пару строчек, в которых подтвердить, что деньги она получила. Разведчик не исключал, что после завершения операции с Пайнсом Марту можно будет использовать для работы по иностранным дипломатам в Берлине. Поэтому ее собственноручное подтверждение получения денег от нацистской разведки позволит оказывать на нее давление, если она будет артачиться. В конце беседы Крюгер предупредил Марту о необходимости держать в тайне их беседу и ни с кем не советоваться по данному вопросу. Он сказал, что на днях позвонит ей и скажет, кому конкретно надо будет передать материалы.

Разведчику показалось, что в поведении Марты в конце беседы произошло какое-то изменение. Но он отнес это к психологической реакции на вал новостей, которые обрушились на нее.

Промозглым мартовским вечером начальник гестапо Мюллер, внутренне напрягшись, вошел в просторный кабинет шефа РСХА Гейдриха для очередного доклада текущих документов. Из установленного в углу радиоприемника «Телефункен» лилась негромкая музыка Вагнера в исполнении Берлинского симфонического оркестра. Мюллер не любил этих докладов. Он завидовал Гейдриху, вечному везунчику, широко шагавшему от одной карьерной победы к другой. Этому во многом способствовали прекрасное образование, да и реноме бывшего морского офицера. А в Германии моряки всегда были армейской элитой. Гейдрих славился как лучший фехтовальщик Берлина, к тому же великолепно играл на скрипке.

Впрочем, Мюллер и сам хорошо музицировал на фортепиано и был сильным шахматистом. В войну он сражался в авиации и участвовал в налетах на Париж, имел боевые награды и тяжелое ранение. Но у него не хватало такого интеллектуального потенциала, которым обладал Гейдрих. Мюллер всегда поражался умению Гейдриха четко и сжато сформулировать самую сложную проблему и наметить ее решение. Начальнику гестапо вспомнилось одно из совещаний руководства СС, на котором обсуждались вопросы ликвидации неполноценных рас. Озвученный масштаб предстоявшей работы вызвал некоторое смятение среди присутствовавших.

Тогда Гейдрих слегка стукнул ладонью по столу и, четко выговаривая каждое слово, сказал, что все победы передовой западной цивилизации основываются на бескомпромиссном использовании двух моралей – одна для своих и другая для чужих, для диких племен, неполноценных рас и т. п. Еще во времена Древнего Рима на его свободных граждан распространялась своя мораль, а на варваров – другая. Ее несли на своих штандартах железные римские легионы, и она состояла из двух слов: «Горе побежденным». То же относится и к так называемому международному праву. О нем хорошо сказал великий римский полководец Помпей: «Могу ли я помышлять о законе, когда в руках у меня оружие».

– Великобритания, – продолжал Гейдрих – завоевала в свое время господствующее положение в мире именно благодаря неуклонному проведению этого же принципа двойной морали.

Одна мораль предназначалась для джентльменов из лондонских клубов и совершенно иная – для полуграмотных индусов. Великая Германия, как передовой отряд западной цивилизации, должна жестко проводить в жизнь эти вековые традиции.

– Это всем понятно? – спросил Гейдрих и обвел собравшихся немигающим взглядом, от которого даже видавшему виды Мюллеру стало не по себе.

Дружные кивки подчиненных подтвердили, что разъяснение было своевременным.

И все равно у Мюллера портилось настроение при входе в кабинет Гейдриха, поскольку, как бы тщательно он ни готовил документы, тот всегда находил в них изъяны и не упускал возможности показать свое превосходство. Излюбленной темой для иезуитских выволочек стала, по мнению Гейдриха, полицейская ограниченность начальника гестапо и неспособность мыслить широко и творчески. После окончания Первой мировой войны Мюллер долгое время работал в мюнхенской полиции, откуда его вытащил в Берлин Гейдрих. Начальнику РСХА понравилась феноменальная память Мюллера на даты, факты, людей и события. Имея его под рукой, Гейдрих не нуждался в каких-либо картотеках. Но в последнее время к Мюллеру стал проявлять интерес рейхсфюрер СС Гиммлер, который начал давать ему поручения в обход Гейдриха. Умудренный большим опытом подковерной борьбы, Гейдрих опасался, не готовит ли ему Гиммлер замену в лице Мюллера.

Получив приглашение присесть, Мюллер раскрыл папку с бумагами и начал их докладывать. Большинство документов адресовалось Гейдриху, который просматривал их наискось и, мурлыкая под нос мелодию из приемника, быстро подписывал. Материалы, направлявшиеся Гиммлеру, он читал более внимательно. Такие документы было наиболее сложно готовить, потому что их объем не должен был превышать одной страницы. Где-то в середине этой рутинной ежедневной процедуры Гейдрих неожиданно спросил:

– Как там у нас обстоят дела с Пайнсом? Чем порадует славное гестапо?

Мюллер напомнил, что рейхсфюрер Гиммлер запретил проводить какие-либо мероприятия по американцу.

– Может быть, рейхсфюрер запретил гестапо защищать безопасность рейха от иностранного шпионажа? – ядовито осведомился Гейдрих. – Тогда давайте поручим это, например, – он кивнул в сторону радиоприемника, – Берлинскому симфоническому оркестру. Они хотя бы профессионалы в своем деле.

Сбитый с толку Мюллер только развел руками, не зная, что ответить.

– Генрих, – с вкрадчивой издевкой продолжил Гейдрих, – рейхсфюрер запретил проводить только мероприятия с прямым выходом на Пайнса. Я столько с вами бьюсь по поводу простой вещи. Хватать и тащить в застенок – это дело полиции. Ваша задача – искусно создать вокруг объекта нашего интереса такие условия, когда он сам сделает выгодные нам шаги, искренне полагая, что действует по собственной воле. Это понятно? Я сколько раз повторял вам, что в деле Пайнса главное – его высокопоставленные связи. Вы прошлись по известным контактам американца и успокоились. А где мероприятия, которые подтолкнули бы его активизировать эти связи? Нет не только мероприятий, но и предложений по их проведению.

Гейдрих встал и подошел к окну.

– Организуйте следующее. Через агентуру, близкую к американскому посольству, распустите слух о предстоящем в ближайшее время выдворении Пайнса. Нужно добиться, чтобы он задергался, начал консервировать свои наиболее ценные источники информации и встречаться с ними. Выявите кафе, рестораны, бары, клубы, которые любит посещать Пайнс. Ознакомьте осведомителей из числа официантов с фотографией американца. Перекройте слежкой парки и места на природе, удобные для встреч с агентами. Если Пайнс где-то появится с другим человеком, вас должны немедленно ставить об этом в известность для выяснения личности незнакомца. Ну и т. д. Вы знаете, что в таких случаях делается.

– Но следует, видимо, поставить об этом в известность рейхсфюрера, – неуверенно предположил Мюллер.

– Об этом я позабочусь сам, – отмахнулся Гейдрих. – Кстати, вы подали мне хорошую мысль. Надо бы предупредить Риббентропа.

«Прежде всего, нужно доложить об этом Гиммлеру», – подумал Мюллер, но вслух ничего не сказал. По собственному опыту он знал, что нет ничего опаснее, чем давать советы начальству, когда тебя об этом не просят.

Через несколько секунд помощник Гейдриха соединил его с Риббентропом. После лицемерных приветствий на жаргоне выпускников престижных университетов (оба руководителя не переносили друг друга) Гейдрих сообщил, что по оперативным соображениям его фирма распространит в ближайшее время слухи о скором выдворении Пайнса. Естественно, на самом деле об этом никто не помышляет, но надо заставить американца немного понервничать и выйти на свои связи. Если кто-то из наших, имеется в виду немцев, начнет интересоваться указанным вопросом в МИДе, Гейдрих попросил сообщить ему. Закончив беседу, он дал указание Мюллеру завтра, к этому же времени, доложить план проведения данной операции.

Разговор с Гейдрихом несколько вывел Риббентропа из равновесия. Угроза гестапо в отношении Пайнса могла поставить под удар всю дезинформационную затею. Нужно было срочно остановить гестаповцев. Хотя, по зрелом размышлении, Риббентроп признал, что она не так уж и плоха. Слухи о предстоящем выдворении способны подтолкнуть американца к активным действиям по поиску Хавемана и облегчить организацию знакомства с ним Марты. Но не это было сейчас главным. При соответствующей корректировке задумку Гейдриха несложно было представить как нарушение прямого указания Гитлера. Возникала удачная возможность крепко прищемить хвост своему главному сопернику – Гиммлеру. Ведь Гейдрих его прямой подчиненный. Но надо было ковать железо, пока оно горячо.

Риббентроп связался с секретариатом Гитлера и попросил адъютанта Шмундта доложить фюреру о необходимости срочного доклада по вопросу государственной важности. Через пять минут Шмундт сообщил, что фюрер приглашает рейхсминистра завтра принять участие в обеде в имперской канцелярии, где можно будет переговорить.

Риббентроп поморщился, как от зубной боли. Он хорошо знал эти обеды. Поскольку Гитлер был вегетарианцем, в его меню отсутствовали мясные блюда. Но, будучи человеком великодушным, он разрешал подавать гостям довольно скромный набор угощений, ассортимент которых никогда не менялся: никаких салатов, простой суп, на второе мясо с картофелем и овощами и десерт. Сам фюрер спиртного не употреблял и запивал еду минеральной водой «Фахингер». Гости могли воспользоваться дешевым столовым вином или бутылочным берлинским пивом.

Подобное «хлебосольство» быстро отбило у верхушки рейха охоту участвовать в таких обедах. Тем более что Геринг, Гиммлер, Гесс и другие нацистские бонзы приобщились к более изысканной кухне и имели собственных поваров. Поэтому за обеденным столом собирался в основном постоянный круг близких к Гитлеру людей: личный фотограф, личный врач, личный архитектор, личные адъютанты, офицеры по связи с командованием родов войск, некоторые гауляйтеры, знавшие фюрера еще по мюнхенскому периоду борьбы за власть.

Бывали и другие руководители, чтобы в удобный момент решить с Гитлером тот или иной вопрос. Частым участником обедов стал рейхсминистр пропаганды Геббельс. Он развлекал фюрера слухами из жизни берлинской богемы, анекдотами и язвительными насмешками над глуповатыми решениями некоторых берлинских чиновников.

Гитлера тянуло к жизни богемы, и он любил слушать рассказы о приключениях ее ярких представителей. Слегка перекусив, фюрер обычно начинал рассказывать о своих взглядах на архитектуру, живопись, религию, военное дело, дипломатию. Вспоминал и свою безработную молодость в Вене, когда он еще был бедным, никому не известным художником. Один-два раза послушать это было занимательно. Но подобные воспоминания повторялись постоянно, вызывая у собравшихся отчаянную скуку. Конечно, на словах все проявляли неподдельный интерес. Для Риббентропа, ценителя тонкой французской кухни, обеды у Гитлера становились настоящей пыткой. Но приходилось терпеть.

На следующий день обед прошел как под копирку. Проталкивая в себя безвкусную пищу, Риббентроп утешал себя тем, что и великий Сократ достойно пил свою чашу с ядом. Аппетита не добавляли «остроумные» насмешки Гитлера над людьми, поедающими «чай из трупов убитых животных». Так фюрер называл мясной суп. Тем не менее Риббентроп выдавил из себя цветистый комплимент поварихе фюрера, которую Гитлер вывез из Вены. Данный экспромт имел неприятные последствия. Гитлер благосклонно пригласил рейхсминистра чаще бывать у него на обедах. Риббентроп был вынужден с благодарностью согласиться.

В перерыве между блюдами Гитлер опять начал вспоминать, как, будучи еще мальчишкой, часто бегал в своем родном австрийском городишке Браунау на реку Инн и смотрел на противоположный берег, где начиналась Германия. Уже тогда его мучил вопрос, почему немецкая нация разделена на Германию и Австрию. Он поклялся в душе сделать все, чтобы австрийцы снова стали немцами. И как вы видите, сдержал свою клятву, добившись аншлюса Австрии.

Оседлав любимого конька – национальный вопрос, – фюрер стал возмущенно говорить о том, что 60 миллионов русских владеют одной шестой частью суши, а 90 миллионов немцев ютятся на небольшом клочке земли в Европе.

– Эта несправедливость будет скоро ликвидирована, – решительно заявил он. Один из провинциальных гауляйтеров смущенно заметил:

– Мой фюрер, но у нас с русскими договор о ненападении. Разве нет?

Гитлер пренебрежительно махнул рукой:

– Запомните, полагаться на выполнение русскими варварами международных договоров равносильно надежде на то, что дикари понимают смысл математических формул. Мы не будем разрывать договор с ними ровно до тех пор, пока нам это будет необходимо для перевооружения вермахта… Кстати, – Гитлер кивнул в сторону Риббентропа, – сотрудники нашего рейхсминистра подарили ему на юбилей инкрустированную шкатулку с копиями международных договоров, подписанных им лично. Так вот, в ней не оказалось ни одного договора, который мы бы не нарушили.

Гитлер от души расхохотался. После завершения трапезы он милостиво взял рейхсминистра под руку и увлек в зимний сад. Так назывался длинный коридор со стеклянными стенами, обставленными декоративными растениями.

– Так что у вас за срочное дело? – спросил нетерпеливо Гитлер. – Только давайте без предисловий, у меня мало времени.

Риббентроп кратко изложил опасности, которые связаны с идеей Гейдриха.

– Но я же запретил гестапо соваться в это дело, – возмущенно воскликнул Гитлер.

Риббентроп только развел руками.

– Хорошо, – продолжил фюрер, – я сегодня же поговорю с Гиммлером. Вы, Иоахим, поторопите своих людей. Назревают большие события.

Риббентроп щелкнул каблуками и попросил разрешения удалиться. По реакции фюрера он понял, что запущенная им интрига точно попала в цель. Теперь Гиммлеру не поздоровится.

Гиммлер просматривал в своем кабинете только что поступившую почту, когда неожиданно резко раздался звонок прямого телефона из секретариата Гитлера. Адъютант Шмундт сообщил, что фюрер ждет рейхсфюрера для срочной беседы. Попытки Гиммлера аккуратно выяснить причину такого спешного вызова ни к чему не привели. Гиммлер, отложив документы, перебрал в голове возможные проблемы, которые может поднять Гитлер, но ничего срочного не нашел. Заглянувший в двери секретарь сказал, что обергруппенфюрер Гейдрих просит принять его, но Гиммлер отмахнулся:

– Позже, сейчас я уезжаю к фюреру. Вызовите мне машину.

Так самонадеянность Гейдриха и стечение обстоятельств не позволили своевременно доложить о разговоре с Риббентропом. Но Гейдрих еще не предполагал размеров той грозы, которая надвигалась из-за этой, на первый взгляд, несущественной отсрочки.

Войдя в огромный кабинет Гитлера, Гиммлер понял, что предстоит неприятный разговор. Фюрер сухо поздоровался и сесть не предложил. Вместо этого он сам встал из-за стола и начал прохаживаться вдоль него. Выдержав драматическую паузу, Гитлер неожиданно спросил:

– Рейхсфюрер, знаете ли вы, кто такой первый секретарь по экономическим вопросам американского посольства Пайнс?

Не позволив что-либо ответить, он продолжил:

– Знаете ли вы, что наша авиационная промышленность, моторостроение, автомобильная техника, химическая промышленность и производство боеприпасов подняты из руин американскими концернами? Они снабжают нас так необходимым для армии горючим через подставные фирмы. Они передали нам патент на производство синтетического бензина и помогли наладить его выпуск. Знаете ли вы, что конфискованное в захваченных нами европейских странах еврейское золото мы через Банк международных расчетов в Швейцарии переправляем американцам и англичанам и получаем так остро необходимую свободно конвертируемую валюту? Если вы не знаете, то я вам напомню, что Пайнс – неофициальный представитель американских финансово-промышленных корпораций, которые помогают нам. Кстати, через свои немецкие филиалы они финансируют ваш «Кружок друзей рейхсфюрера СС».

Гиммлер наконец осмелился вставить несколько слов:

– Мой фюрер, я это хорошо знаю, но не могу понять, какие претензии ко мне.

Гитлер с осуждением посмотрел на него:

– Так вы к тому же еще и ничего не знаете. Значит, все обстоит значительно хуже, чем я вначале предполагал?

Немного помолчав, Гитлер сообщил ошарашенному рейхсфюреру о разговоре Гейдриха с Риббентропом по поводу Пайнса.

– Вы нарушили мое прямое указание, – жестко констатировал Гитлер.

Гиммлер наконец понял, откуда дует ветер. Проходимец Риббентроп удачно подставил его с помощью интригана Гейдриха. Оправдываться в сложившейся ситуации означало окончательно потерять лицо. Изобразив всем своим видом искреннее раскаяние, Гиммлер начал с выражения глубокой преданности фюреру:

– Мой фюрер, вы знаете, что у меня нет другой цели в жизни, кроме служения вам. Это не снимает с меня вины за серьезные недостатки в моем аппарате. Тот факт, что мой подчиненный Гейдрих принял не согласованное со мной решение, станет предметом самого тщательного разбирательства. Будут приняты самые решительные меры по наказанию всех виновных и наведению должной дисциплины. Впредь такое никогда не повторится, и СС будет и далее наиболее преданной вам организацией.

Эта тирада и весь потускневший вид всегда загадочного рейхсфюрера несколько смягчили раздражение фюрера. Уже более спокойным тоном он добавил:

– Наведите в своем аппарате порядок. Лично проследите за тем, чтобы Пайнса оставили в покое. Будем считать, что инцидент исчерпан. Можете быть свободны.

Гиммлер щелкнул каблуками и повернулся к выходу. Неожиданно Гитлер задержал его:

– Да, вот еще что. Вы не очень наказывайте Гейдриха. Он все-таки очень преданный и ценный для нас работник. Видимо, в своем рвении по искоренению врагов рейха он слегка перестарался. Надо его по-товарищески поправить.

– Слушаюсь, мой фюрер, – только и осталось сказать Гиммлеру. Он пережил очередное серьезное унижение. Теперь он еще и не мог наказать как следует этого прощелыгу Гейдриха, который его так изящно поссорил с Гитлером. В итоге всей склоки пострадавшей стороной оказался один рейхсфюрер СС.

Несмотря на высокий пост в иерархии Третьего рейха, Гиммлер никак не мог добиться своей главной цели – войти в ближайшее личное окружение Гитлера и стать вторым человеком в государстве. Фюрер благоволил к молодой интеллектуальной элите СС, людям с приличным гуманитарным образованием и творческими способностями. К их числу он относил начальника внешнеполитической разведки СС Шелленберга, своего личного архитектора Шпеера, «скрипача» Гейдриха и специалиста СС по «решению еврейского вопроса» Эйхмана. Им многое прощалось.

Сам Гиммлер никогда не служил в армии, что автоматически делало его в глазах Гитлера второстепенной личностью. Да и в первые годы борьбы нацистов за власть Гитлер воспринимал его как простого охранника. Не мог Гиммлер похвастаться и классическим высшим образованием. В молодые годы он хозяйствовал на отцовской куриной ферме, за что получил у штурмовиков презрительное прозвище «куриный пастух». Но все насмешки только закалили характер Гиммлера. Он шел к вершинам власти не спеша, тщательно подготавливая каждый очередной шаг. Попав в определенную изоляцию в нацистской иерархии, он решил создать собственную замкнутую империю – орден СС. После этого Гитлер стал уважительнее относиться к нему, но к себе не приблизил. Теперь еще дурацкая выходка Гейдриха угрожала разрушить все то, что с таким трудом удалось создать Гиммлеру в отношениях с Гитлером.

Гиммлер как лунатик вышел из имперской канцелярии и сел в машину. Здесь он дал волю переполнявшим его эмоциям. Он несколько раз стукнул кулаком по сиденью и пробормотал:

– Я сотру обоих в порошок.

Это обещание, касавшееся и Риббентропа, и Гейдриха, было весьма амбициозным. Но Гиммлер хорошо знал об опасности принимать какие-либо решения под влиянием эмоций. Любую проблему необходимо анализировать только на рациональной основе. Поэтому большим усилием воли он вытеснил из сознания планы мести Гейдриху и постарался посмотреть на ситуацию шире. В голове сразу же прояснилось, и вопросы начали выстраиваться по степени важности. Самое главное заключалось в том, что ему как первому лицу в рейхе, отвечавшему за безопасность, было отказано в доверии. Его фюрер не посчитал необходимым посвятить в операцию, которую доверили Риббентропу. Это было абсолютно недопустимо, и надо было срочно выправлять подобную опасную ситуацию. Что необходимо было предпринять? Поразмыслив, Гиммлер решил, что нужно очень осторожно и квалифицированно отследить всю цепочку шагов Крюгера в операции с Пайнсом и найти ошибки.

Гиммлер уже достаточно хорошо разбирался в оперативной работе, которая при всем старании обязательно содержит какие-то, пусть и мелкие, недостатки и упущения. Их следует найти и препарировать таким образом, чтобы можно было преподнести Гитлеру как свидетельство некомпетентности сотрудников Риббентропа. Отсюда уже можно было бы выстроить обвинение в нанесении ущерба безопасности рейха. У Гиммлера имелся человечек, которому по силам была бы подобная тонкая работа.

Пару лет назад ему принесли на подпись рутинный документ об увольнении на пенсию сотрудников гестапо. Его можно было подписать не глядя. Но Гиммлер имел обыкновение читать все документы, которые он подписывал. И вдруг одна из фамилий показалась ему знакомой. Он поставил против нее галочку и дал указание секретарю доложить личное дело данного работника. Раскрыв досье, Гиммлер понял, что не ошибся. Это был его старый знакомый Эрих Барт. В свое время он вел следствие по делу тогда еще мелкого функционера НСДАП в Мюнхене Гиммлера и фактически помог ему избежать тюремного срока.

Барт симпатизировал фашистам и затем перешел на работу в гестапо, где приобрел репутацию опытного сотрудника слежки. Однако его карьера не заладилась после того, как он провалил ответственное поручение по обеспечению нелегальных поставок оружия испанским мятежникам. С учетом данного обстоятельства продлевать службу в гестапо Барту не стали. Данное обстоятельство Гиммлера совсем не смутило, и он поручил доверенному адъютанту организовать ему встречу с Бартом на личной конспиративной квартире. Через некоторое время такое рандеву состоялось. Гиммлер поразился, насколько Барт постарел. Тот отпустил длинные седые волосы, бороду и усы, носил очки. Все это придавало ему весьма благообразный вид. Гиммлер мысленно прозвал его Троллем, настолько тот был похож на героев старой немецкой сказки. Барт рассказал, что после увольнения из гестапо намерен стать частным детективом и уже подал ходатайство на приобретение соответствующей лицензии.

Такие планы Гиммлер поддержал и предложил Барту выполнять в дальнейшем его деликатные и абсолютно конфиденциальные поручения. Договорились, что Барт получит документы частного детектива, полицейского следователя и сотрудника гестапо. Гиммлер предупредил, что в неприятных ситуациях он должен выкручиваться сам, оперируя документами частного детектива. Полицейский жетон и тем более гестаповский можно предъявлять только в самом крайнем случае. Барту будет выдана необходимая техника и автомашина. Основное условие – он ни при каких обстоятельствах не должен признаваться в том, что действовал по поручению рейхсфюрера СС.

Барта все устроило, и он получил первое задание – очень аккуратно проверить слухи о еврейском происхождении Гейдриха, а также собрать необходимые доказательства. Через месяц Барт передал Гиммлеру увесистое досье с фотографиями церковных записей и захоронений, из которого следовало, что бабушка Гейдриха была еврейкой. Гиммлер от радости нервно потирал руки. Он уже представлял себе, как доложит этот материал Гитлеру и далее последует позорное изгнание Гейдриха из СС и со всех постов. Тщательно подготовившись, Гиммлер после одного из докладов Гитлеру сделал скорбную мину и как бы заколебался, не решаясь еще что-то сказать. Фюрер откинулся на спинку кресла и нетерпеливо спросил:

– Ну что вы там мнетесь? Что еще у вас, выкладывайте.

С горечью в голосе Гиммлер сообщил об обмане фюрера и СС со стороны одного высокопоставленного руководителя. В подтверждение своих слов он передал Гитлеру сокращенный вариант досье. Фюрер с неподдельным интересом схватил материал и начал читать. Дойдя до конца, он глубоко задумался. Было заметно, что новость была для него неприятной. Затем лицо его неожиданно просветлело, как у человека, нашедшего удачное решение. Не глядя на Гиммлера, Гитлер примирительно сказал:

– Я благодарю вас, Генрих, за честную работу по выявлению примазавшихся к нашему движению людей. Ее необходимо продолжить. Что касается Гейдриха, то это очень талантливый человек, который может принести еще много пользы рейху. Его нельзя отталкивать в стан наших врагов. Ну а материал, – Гитлер взмахнул досье, – позволяет нам крепко держать его на крючке. Вы свободны. Документы я оставлю у себя.

Гиммлер понял, что он проиграл вчистую.

Однако со свойственным ему упорством он продолжал сбор сведений на Гейдриха через Барта. Прошел еще один месяц, когда агент Тролль меланхолично сообщил о новостях. Бегло просматривая составленную им справку, Гиммлер вначале не увидел ничего особенного, за что можно было бы зацепиться. Гейдрих периодически напивался и развлекался в обществе различных женщин. О его страсти к слабому полу всем в руководстве рейха было хорошо известно. За это его изгнали с позором из флота. Гейдрих пообещал при свидетелях жениться на дочери одного из старших офицеров своего корабля. Но пустился во все тяжкие с девицами из портовых заведений. Результатом стало решение офицерского собрания об исключении его из своих рядов с последовавшим увольнением с военной службы. Гейдрих затаил кровную обиду на сослуживцев и в знак протеста примкнул к нацистскому движению.

– Ну и что тут может представить оперативный интерес? – осведомился Гиммлер.

– Вы прочитайте до конца, – со скучающим видом посоветовал Тролль. Гиммлер скептически начал перелистывать страницы и вдруг остолбенел от изумления. Он ошарашенно посмотрел на Барта:

– Это правда?

Тролль только пожал плечами. Из справки следовало, что Гейдрих раз в месяц наведывался с охраной в ночное кабаре «Рио Гранде». Здесь его ожидала прима кордебалета Жанет, смазливая мулатка с очень привлекательной фигуркой. Шеф РСХА, как правило, проводил с ней в отдельном кабинете всю ночь. Но самое удивительное заключалось в том, что любвеобильная Жанет одаривала своей благосклонностью еще и помощника советского военного атташе Смирнова. Вырисовывалась избитая схема «медовой ловушки», которой пользуются все разведки мира. Пьяный Гейдрих выбалтывает своей пассии секреты рейха, которые та, в свою очередь, небезвозмездно передает русскому разведчику.

«Хорошенькое дело, – подумал Гиммлер. – Если ему дать ход, даже Гитлеру будет трудно прикрыть Гейдриха». Однако, имея уже негативный опыт обращения к фюреру, Гиммлер решил придержать эту информацию для себя, чтобы сделать из нее мощный личный крючок для Гейдриха. Троллю он еще раз напомнил о необходимости держать язык за зубами, чтобы жертва не сорвалась с крючка.

И вот теперь настало время вытащить рыбу из воды!

Вернувшись в свой кабинет, Гиммлер принял рвавшегося к нему с докладом Гейдриха. Со скучающим видом он терпеливо выслушал оправдания, затем напомнил историю о походах Гейдриха в кабаре, рассказал о связях Жанет с русскими и ледяным тоном подвел итог:

– Любые мероприятия в отношении Пайнса немедленно прекратить. Советскому посольству будет рекомендовано не направлять Смирнова после отпуска в Берлин. Жанет отправится в концлагерь с особым режимом охраны, подчиняющейся только мне. Так что вы до нее не дотянетесь. Мы ее еще поспрашиваем насчет подробностей ваших встреч. Вы останетесь на своем посту ровно до тех пор, пока беспрекословно будете выполнять мои указания. При первой же попытке самовольных действий я дам ход этим материалам. Вы все поняли?

Побледневший как полотно Гейдрих молча кивнул. На этом беседа закончилась.

Гейдрих уже из своего кабинета категоричным тоном без каких-либо комментариев приказал Мюллеру лично проконтролировать, что все мероприятия в отношении Пайнса отменены, и бросил трубку. Мюллер с недоумением уставился на уже подготовленный план мероприятий по слежке за Пайнсом. Он невольно вспомнил, как в молодости, когда он был начинающим полицейским, его умудренный опытом пожилой коллега поучал:

– Никогда не торопись выполнять указание начальства, ибо оно может быть изменено или отменено совсем.

Но план мероприятий по Пайнсу в корзину не выбросил, а аккуратно спрятал в отдельную папку и положил в дальний угол сейфа. Кто знает, может, завтра начальство снова передумает и план может опять пригодиться.

Мюллер позвонил Штадлеру и, не играя в оригинальность, повторил слово в слово приказ Гейдриха. Штадлер поручил своим сотрудникам прекратить все оперативные мероприятия по Пайнсу, в числе которых была отменена прослушка телефона Марты.

В итоге «ловкая» интрига Риббентропа ударила бумерангом по Крюгеру, лишив его возможности контролировать телефонные разговоры Марты и фиксировать ее связи. Эта, на первый взгляд, несущественная в других делах деталь была весьма важна в той огромной по значению и последствиям операции, которую проводил Крюгер. Из поля его зрения выпадало поведение фигуры, имевшей центральное значение в успешной реализации всего замысла. Данное обстоятельство означало, что он уже не был полновластным хозяином запланированных действий, а ими начинали управлять неожиданные события и стечение обстоятельств.

Пайнс в минорном настроении сидел в своем кабинете в посольстве, откинувшись на спинку кресла. На столе перед ним лежала шифровка из Вашингтона о необходимости срочно достать вторую часть документа, полученного от Хавемана. Сбоку от нее почти чистый лист бумаги с претенциозным заголовком «План мероприятий», составленный Пайнсом. Радоваться особо было нечему. Все попытки скрытно разыскать Хавемана потерпели фиаско. Звонки к нему на квартиру в разное время ни к чему не привели. Регулярные прогулки около его дома показали, что свет в его окнах не зажигается. В теннисном клубе немец не появлялся. Осторожные расспросы знакомых военных также не дали никаких результатов. Пайнс еще раз скептически просмотрел свой скромный план, в котором остался лишь маленький, внесенный для очистки совести пункт – побеседовать с родственниками Хавемана. Возможно, им хоть что-то известно о нем. Хотя реальных надежд на это разведчик не возлагал. Он помнил замечание Хавемана о том, что отношений со своим неродным братом Лоингером не поддерживает.

Для начала Пайнс решил купить пару книг Лоингера по германской филологии. Это позволило бы предстать перед ученым в качестве иностранца, интересующегося отдельными аспектами его исследований, и завязать обстоятельную беседу. Но, посетив несколько книжных магазинов, разведчик получил один и тот же ответ – никаких книг такого автора в продаже нет. Он никак не ожидал такого поворота событий. Оставалось только обратиться прямо в библиотеку университета, в котором работал Лоингер. Но и здесь его ожидало разочарование. В картотеке не было работ Лоингера. Пришлось обратиться к сотруднице картотечного отдела за разъяснениями. К своему удивлению, Пайнс заметил испуг на лице женщины. Пришлось пустить в ход все свое ковбойское обаяние и неотразимое оружие – плитку настоящего швейцарского шоколада «Линдт». Немцы получали по талонам только эрзац-продукты и охотно принимали такие сокровища, как настоящие кофе и шоколад. Дама несколько смутилась, но шоколад взяла. Затем уже шепотом она рассказала, что Лоингер арестован, а все его книги изъяты. Увидев разочарование обходительного иностранца, сотрудница посоветовала обратиться к дочери Лоингера, у которой могли остаться книги профессора. Любезная дама передала случайно оставшийся у нее телефон Марты.

Слабый огонек надежды на успех побудил в душе Пайнса стремление немедленно действовать. Из телефона-автомата в коридоре библиотеки он набрал номер Марты.

Девушка, свернувшись калачиком в любимом кресле отца, читала книжку о похождениях карибских пиратов. В тишине пропитанной одиночеством квартиры как колокол на кирхе глухо бухали настенные часы. В такт их безжалостной поступи в ее голове повторялась одна и та же мысль: что же делать дальше? Надо было искать какую-то работу. Сидеть вечно на шее у дяди Арнима она не могла. Но после ареста отца кто ее возьмет?

Из этих тягостных размышлений вывел телефонный звонок. Веселый мужской голос со смешным иностранным акцентом поинтересовался, может ли он купить некоторые книги профессора Лоингера. Учитывая крайне скупой бюджет, такое предложение было весьма кстати. Иностранец пригласил девушку обсудить детали в кафе «Аида» недалеко от Берлинской оперы. Марта бывала в этом кафе с отцом после спектаклей, и ей захотелось вновь посидеть в нем.

– Но как я вас узнаю? – спросила она.

Незнакомец рассмеялся:

– Вы узнаете меня без труда. Как только вы увидите самого рыжего человека с газетой «Нью-Йорк таймс», знайте, что это я и есть.

В кафе она сразу заметила рыжеволосого увальня с газетой «Нью-Йорк таймс» и направилась к нему. Это был явно американец. Клетчатый пиджак чуть ярче привычного для берлинцев нейтрального цвета. Брюки немного коротковаты. На лице несмываемая голливудская улыбка. Парень казался в целом симпатичным, если не считать тяжелого квадратного подбородка. Иностранец представился как сотрудник американского посольства Роберт Пайнс, «можно просто Боб». Отвечал он за скучные экономические вопросы, но для души увлекался работами по германской филологии. Мечтал написать об этом научную работу.

«Судя по бойкому характеру, вряд ли у него хватит терпения осуществить эту мечту», – подумала Марта.

Боб тем временем перешел на комплименты:

– Ожидая тебя, я рассчитывал, что увижу эдакую сухопарую даму в больших роговых очках, а вместо этого встретил чудную привлекательную девушку.

Марту немного покоробило фамильярное обращение на «ты».

– Мы не настолько знакомы, чтобы перейти на «ты», – заметила она.

Боб удивленно уставился на нее, а затем, видимо, поняв что-то, рассмеялся:

– Я все время наступаю на одни и те же грабли. У вас в немецком языке требуется строго различать местоимения «ты» и «вы». У нас, американцев, нет такого различия. И «ты», и «вы» обозначается одним словом. Говоря по-немецки, я часто об этом забываю. Так что прошу меня простить.

Марта смягчилась и предложила перейти на английский. Ей захотелось воспользоваться представившимся случаем и попрактиковаться в языке. Однако после первых ее фраз улыбка с лица Боба исчезла. Девушка заволновалась:

– Я говорю с ошибками. Вы меня не понимаете?

– Вы, наверно, учили язык по оксфордским учебникам? – спросил Пайнс.

Марта подтвердила.

– Таким языком леди обычно разговаривает с прислугой, – заметил он. – Если вы так будете общаться с продавцом в американском магазине, на вас обидятся и спросят: «Мэм чем-то недовольна?»

Теперь пришла очередь смущаться Марте.

– Поверьте, я не хотела вас обидеть. Просто по-другому я не умею.

– Это пустяки, – снова улыбнулся Боб. – Пообщавшись со мною, вы этому легко научитесь.

Он поинтересовался книгами, которые девушка принесла, и приобрел их, не торгуясь. Затем беседа плавно перетекла на жизнь в Берлине. Боб логично спросил, чем Марта занимается, работает или учится. Молодой девушке надоело одиночество, хотелось с кем-то поделиться своими переживаниями, и она рассказала о своих злоключениях. Американец оказался очень внимательным слушателем. Он очень сочувствовал Марте и ругал нацистский режим.

– Неужели у вас не осталось никого из родственников, которые могли бы вас поддержать? – спросил Боб.

Девушка с грустью сказала:

– Есть двоюродный дядя. Но он военный. Все время на службе и общается со мной редко.

Пайнс внутренне напрягся. Беседа, наконец, вышла на интересующий его предмет.

– Но он, видимо, помогает вам материально?

– Видите ли, дяди сейчас нет в Берлине. Его перевели куда-то в Польшу. Он передает немного денег и письма со своими сослуживцами, которые приезжают в Берлин, – рассказала Марта.

Пайнс на секунду даже задохнулся от невероятного успеха его затеи с Мартой.

«Вот тебе и бесперспективный пункт плана», – подумал он. Теперь надо было придумать убедительный повод, который помог бы регулярно встречаться с Мартой и улучить момент для передачи через нее весточки Хавеману. Американец лихорадочно прокручивал в голове различные варианты: прикинуться влюбленным и назначать ей свидания? Нет, это не надежно. Да и будет ли она на них ходить? Покупать дальше книги? Ну, пару раз это может сработать. Но потом станет подозрительным. И тут ему в голову пришла блестящая во всех отношениях мысль. Он вспомнил, что взбалмошная дочка посла уже давно терроризирует сотрудников посольства просьбами найти ей молодую немку с хорошим английским языком, с которой можно было бы бродить по модным берлинским магазинам. Пайнс как-то сопровождал ее по бутикам дамского белья и вспоминал об этом с содроганием. А вот Марта очень подошла бы Джейн, так звали дочь посла. Кроме того, посол сам был до работы в Берлине профессором Джорджтаунского университета. Так что намечалось даже определенное корпоративное родство душ. Марту можно было бы оформить переводчицей в посольстве и решить ее материальные проблемы.

Пайнс изобразил загадочное выражение лица и заинтриговал девушку этим предложением. Заняться работой с использованием английского языка в качестве переводчицы у Джейн показалось ей весьма заманчивым. Берлинские магазины она знала, да и сама с удовольствием побывала бы в них. Марта поблагодарила Боба за интересную идею и сказала, что в принципе она не против. Но пару дней попросила на размышления. Договорились, что как только Марта примет решение, она придет в посольство и они обговорят все детали. Девушка взяла небольшую паузу, как из соображений приличия, так и для обсуждения этого вопроса с дядей Арнимом.

Через пару дней к Марте заявился «герой-подпольщик» Крюгер, опять в форме пехотного офицера. С патетикой в голосе он вновь спросил девушку о готовности участвовать в борьбе с гитлеровским режимом. Марта подтвердила свое согласие, но, как показалось Крюгеру, уже без той романтики, которая проявилась на прошлой встрече.

«Может, оно и к лучшему, – подумал разведчик. – В нашем деле трезвый расчет и хладнокровие надежнее эмоциональных всплесков». Достав из портфеля белый конверт, он положил его перед Мартой:

– Вот ваш первый вклад в наше общее дело. Конверт нужно сегодня передать сотруднику американского посольства. В нем важные документы, которые помогут сорвать агрессивные планы Гитлера.

Крюгер пристально посмотрел на Марту и раздельно, словно вбивая в ее сознание гвозди, произнес:

– Они ни при каких условиях не должны попасть в чужие руки. Иначе всем нам конец. Это вам понятно?

Девушка несколько испуганно закивала.

Теперь нужно было переходить к главному – разъяснить ей, как правильно осуществить контакт с Пайнсом. Крюгер обдумывал несколько вариантов – от «случайной» встречи в теннисном клубе до посещения посольства. Остановился на заходе в посольство, поскольку это прямо вело к цели. Но едва он произнес имя Пайнса, как девушка удивленно рассмеялась:

– Но ведь я уже вчера беседовала с Бобом в кафе «Аида».

Она рассказала об обстоятельствах знакомства с американцем. Настала очередь изумляться Крюгеру.

«Как же так получилось? – лихорадочно размышлял он. – Ведь ее телефон прослушивается. Но мне не доложили распечатку ее разговора с Пайнсом. Почему? Потому что такого разговора не было и она меня обманывает? А что, если Пайнс завербовал не только Хавемана, но и Марту и американская разведка водит меня, как бычка на веревочке?»

У Крюгера даже выступила испарина на лбу. Но он быстро взял себя в руки: «Ну а что, если распечатка прослушки задержалась из-за бюрократической волокиты в гестапо?» Такие случаи бывали. То, что Пайнс в поисках Хавемана вышел на Марту, в общем-то, объяснимо. Ему больше и не на кого выходить. Правда, Крюгер должен был предусмотреть такой вариант раньше. Но, как всегда, виновата проклятая спешка. Если оценивать ситуацию в целом, налицо крупный успех. Налажен устойчивый контакт с Пайнсом, который можно использовать для дезинформации американцев в дальнейшем. Кроме того, работа Марты у Джейн открывала неплохую перспективу получения интересной информации из окружения американского посла.

Но интуиция опытного оперативника уже начала свою разрушительную работу. Появилось и не исчезало чувство какой-то допущенной ошибки. В операции слишком много удачных случайностей. А Крюгер хорошо знал, что в его ремесле череда удачных обстоятельств обычно бывает следствием умной и терпеливой работы противника. Из этих невеселых раздумий его вывело легкое покашливание Марты. Разведчик провел рукой по лицу, как бы смывая неприятные мысли:

– Извините. Я слегка задумался. Итак, мы все обсудили. Действуйте. Завтра я зайду снова, и вы мне расскажете о результатах бесед в посольстве.

Крюгер намеревался организовать за девушкой слежку, чтобы проконтролировать ее поведение до прихода в посольство. Но затем отказался, опасаясь, что американцы могут тоже наблюдать за Мартой и обнаружить его людей. Как выяснится в дальнейшем, это были ошибочные опасения.

После ухода «подпольщика» Марта начала подбирать одежду для встречи с Пайнсом и Джейн. Для девушки это было ответственное и увлекательное занятие. Наконец она остановилась на строгом деловом костюме, который свидетельствовал о ее серьезности, но не скрывал молодости и привлекательности. По дороге Марта заглянула в парикмахерскую, где подкорректировала прическу. Затем посетила пару магазинчиков дамских безделушек и зашла к дяде Арниму. Она передала ему отцовскую книгу, в которую был заложен конверт с документами. Рассказала о своих приключениях. Арним порекомендовал выполнять все поручения «друга» дяди, не забывая, кто он на самом деле. За работу в американском посольстве следует зацепиться. Хватит киснуть в одиночестве дома. Он взял конверт за уголки и вышел в соседнюю комнату. Там с помощью специального приспособления ловко открыл его, достал документы и сфотографировал их миниатюрным фотоаппаратом. Затем проделал все в обратном порядке, заклеил конверт и разгладил клапан теплым утюгом.

Вернув конверт Марте, он вручил ей деньги, якобы за приобретенную книгу. Неожиданно он заметил, как у витрины магазина остановился седой старичок, который обшарил комнату острым взглядом. Что-то в нем показалось Арниму смутно знакомым. Причем возникло ощущение, что это знакомство было не из приятных. Он подошел к витрине, чтобы получше разглядеть незнакомца, но тот стремительно исчез. Распрощавшись с Мартой, Арним поднялся в небольшое чердачное помещение и через окошко внимательно отследил уход Марты. Ничего подозрительного он не заметил.

После разговора с Мартой Крюгер поехал на улицу Принц Альбрехтштрассе, где размещалось гестапо. Там он зашел в небольшую пивную и позвонил Штадлеру. Через четверть часа тот уже сидел за столом напротив и не торопясь сдувал пену с кружки пива «Радебергер». Потом он с удовольствием сделал глоток, в результате которого в кружке осталась только половина содержимого, и спросил приятеля:

– Что опять стряслось в разведке? Нужно помочь завербовать Черчилля?

– Франци, сейчас не время для шуток, – нервно перебил его Крюгер. – Скажи мне, почему я не получил запись телефонных разговоров Марты.

Штадлер аппетитно захрустел бретцелем:

– И не получишь. Потому что Гейдрих приказал немедленно прекратить все мероприятия по Пайнсу, Хавеману и их связям, следовательно, и по Марте.

– Но почему, черт возьми?! – воскликнул Крюгер.

– Тебе лучше знать, – меланхолично отмахнулся собеседник и сделал еще один добрый глоток. – Мне же это знать ни к чему. Как сказано в Библии, приумножающий познание приумножает и скорбь. Ну, уж чего-чего, а скорби мне хватает.

Штадлеру нравилось растерянное выражение лица всегда самоуверенного разведчика, но, увидев терявшегося в догадках приятеля, он все же сжалился и шепотом сказал:

– В наших коридорах прошелестело, что Гейдрих получил приказ от рейхсфюрера. Более того, Гиммлера якобы вызывал на ковер по этому вопросу сам фюрер, которому на нас наябедничал твой шеф Риббентроп. Я думал, ты в курсе замыслов Риббентропа.

Крюгер только досадливо махнул рукой. Видимо, Риббентроп получил какие-то новые сведения, которыми не посчитал нужным поделиться с ним.

«Все эти интриги высших бонз когда-нибудь погубят рейх», – вдруг подумал разведчик, и первый раз не испугался такой мысли.

«Старичок-лесовичок», проклиная на чем свет стоит американцев, пытался угнаться за Мартой и Джейн в их набегах на берлинские магазины, парикмахерские, салоны мод. У него даже стало побаливать сердце от бесконечной беготни.

Через некоторое время он пришел к выводу, что такой ритм слежки ему не по силам. Да и в нем не было большого смысла. Вряд ли в обществе Джейн к девушке стали бы подходить люди Риббентропа. Барт бросил это занятие и стал методично «зачищать» места посещений Марты до ее знакомства с Джейн. Он наведался в парикмахерскую, прачечную, магазины дамских вещей. Наводить справки, не вызывая подозрений, помогало удостоверение частного детектива. Барт якобы следил за женой одного ревнивого мужа. Ничего подозрительного обнаружить не удалось. Выполнение поручения Гиммлера повисло в воздухе. Оставалось только заглянуть в букинистический магазин, куда Марта сдавала книги отца. Здесь тоже ожидать чего-то интересного не приходилось. Марта действительно нуждалась в средствах. Она на самом деле продавала в магазинчик книги. Барт своими глазами видел, как она пересчитывала деньги, выходя от букиниста.

Но он привык с немецкой педантичностью доводить любое дело до конца, чтобы потом вновь не возвращаться к нему. Хотя посещать книжные магазины он с некоторых пор не любил. Давным-давно одна случайная беседа в книжной лавке стоила ему карьеры.

Пересилив свой негативный настрой, он переступил порог магазинчика «дяди Арнима». Ничего особенного, типичная лавка букиниста. Далеко не преуспевающая. Да и кому сейчас в Германии до редких книг. Хозяин, смахнув сонное выражение, осведомился, какими книгами интересуется посетитель. Барт попросил показать недорогую Библию карманного формата. Арним выложил перед ним несколько экземпляров. И тут между собеседниками как будто проскочила искра. «Старичку» манера двигаться и голос продавца показались удивительно знакомыми. Где-то они уже встречались. Он интуитивно почувствовал, что и хозяин узнал его. Нужно было срочно проанализировать ситуацию в спокойной обстановке. Барт скомкал свой визит и, ничего не купив, спешно удалился.

Арним быстро поднялся в свою каморку на чердаке и в бинокль проследил движение посетителя. Метров через пятьдесят «старичок» сел в припаркованную машину. Арним заметил, что он фотографирует через лобовое стекло магазин профессиональной фотокамерой с мощным объективом.

«Дело пахнет керосином, – тревожно подумал Арним. – Старик наверняка узнал меня. Надо срочно предупредить Штефана и переходить на другие документы. Магазин придется оставить». Арним сжег в камине все материалы, которым не следовало попадать в руки гестапо в случае обыска. Собрал в объемистую сумку фототехнику, рацию и шифровальные таблицы. Все это он разместил в багажнике «Фольксвагена Жука», затем двинулся на запасную квартиру в предместье Берлина. По дороге позвонил в Зальцбург и условной фразой согласовал срочную встречу со Штефаном.

Барт, преодолевая нервное возбуждение, почти бегом влетел в свою квартиру и сразу занялся проявлением отснятой из машины фотопленки. Еще сырые фотографии он тщательно рассмотрел через сильную лупу. У него почти не осталось сомнений, что хозяин книжной лавки – его старый знакомый. Барт никак не мог успокоиться. Неужели тот, кого он разыскивал столько лет, действительно спокойно обитает в центре Берлина?

С этим человеком у «старичка» были связаны самые тяжелые переживания, окончившиеся инфарктом. Дело было в те далекие годы, когда Барт руководил отделом гестапо по Гамбургскому порту. В Испании бушевала гражданская война между республиканским правительством и мятежниками генерала Франко. Германия поддерживала франкистов, в том числе оружием и боеприпасами, которые тайно переправлялись им. За очередной такой партией в Гамбург прибыла неприметная испанская шхуна «Санта Круз». Ее сразу же пришвартовали в режимной части порта и обеспечили внешней охраной в штатском. В Бискайском заливе посудину крепко потрепал шторм, и понадобилось дней десять на ремонт. Барт получил строгое указание принять все меры по обеспечению безопасности и сохранению в тайне операции. Но дюжину матросов, темпераментных испанцев, надо было развлекать. Дело осложнялось тем, что моряки не знали немецкого языка, как и никакого другого. Поэтому Барт выпросил в Берлине сотрудника, говорившего по-испански.

Все было прекрасно, пока Рудольф, так звали берлинца, водил испанцев по гамбургским кабакам. Но однажды он имел несчастье показать им Репербан, знаменитую улицу квартала красных фонарей. Вдоль нее тянулись стеклянные витрины, где восседали девушки, приятные во всех отношениях. Каждая из них имела на весьма немногочисленных предметах своей одежды этикетку со «сценическим псевдонимом» и ценой. Было очень удобно. Каждый прощелыга, шатавшийся по Репербану, мог выбрать даму в соответствии с размером своего кошелька.

Горячие испанцы прикипели сердцем к этому удивительному месту и требовали водить их только туда. Тем более что их воображение поразила Коломбина, «чудо-грудь», как ее назвали знатоки из-за небывалых размеров этого предмета. Однако Рудольф не испытывал интереса к подобным достопримечательностям и стал налегать на очень понравившуюся ему укропную водку с крепким местным пивом «Бекс». Пока испанцы развлекались у Коломбины, он отдыхал неподалеку в матросской забегаловке, где, заправившись водкой с пивом, вступал в небезопасные дискуссии с местными докерами, людьми грубыми и весьма далекими от философского самокопания. К тому же они не были склонны отвечать остроумно на презрительные выпады Рудольфа и переходили к прямому физическому реагированию.

В ходе одного такого диспута ему проломили голову. Виновных найти не удалось, а Рудольфа надолго уложили в больницу. Испанцы остались без опекуна. Барт сразу же кинулся звонить в Берлин своему куратору в центральном аппарате гестапо. Но реакция его обескуражила. Ему доходчиво разъяснили, что он не обеспечил необходимый уровень безопасности и должен сделать из случившегося серьезные выводы. Никого больше с испанским языком в Гамбург не пошлют, так как такие сотрудники направлены в Испанию. На вопрос о том, что же ему делать, куратор с сарказмом ответил: «Учите срочно испанский язык».

Поскольку на шхуне уже назревал бунт, Барт устремился в крупный магазин иностранной литературы, чтобы купить простенький разговорник и успокоить испанцев. Далее он планировал обратиться в местный университет и поискать там сотрудника с испанским языком. К его крайнему раздражению, угодливый продавец с сожалением сказал, что все разговорники закупил вермахт, но через неделю они ждут новое поступление. В дальнейшей беседе Барт сильно злоупотреблял грубыми немецкими ругательствами, но и это не помогло. Тут моложавый господин, с улыбкой прислушивавшийся к беседе, извинился за вторжение и предложил Барту собственный разговорник, который у него имелся дома. Обрадованный гестаповец разговорился с ним и выяснил, что зовут его Мигель Шпальке. Он по отцу испанец, а мать немка. Долгое время жил с родителями в Испании. Языком владеет как родным. По профессии моряк. Сейчас ищет работу на каком-нибудь судне, заходящем в Гамбургский порт.

«Это то, что мне нужно», – подумал Барт. В целом он не любил случайные знакомства, но сейчас было не до принципиальности.

Барт срочно проверил Мигеля по гестаповским учетам. Ничего негативного не обнаружилось. После этого он взял у моряка подписку о неразглашении и предложил временную работу с командой «Санта Круз». Получив согласие, гестаповец повез нового переводчика на судно. В душе он опасался, что в поисках работы Мигель мог приукрасить свои знания испанского языка. Однако после знакомства с капитаном тот так зачирикал с ним на «птичьем языке», что у Барта отлегло от сердца. Тем более что капитан вдруг радостно обнял Мигеля. Оказалось, что они ходили в одну церковь в Мадриде. Мигель быстро подружился с моряками, умело улаживал мелкие неприятности на Репербане и в портовых заведениях, пел вместе с матросами испанские песни и даже пару раз ночевал на судне, поскольку капитан не мог справиться с подвыпившими матросами. Особенно тесно он сошелся с капитаном, с которым нередко вспоминал годы, проведенные в Испании.

Наконец судно отремонтировали и загрузили. «Санта Круз» взяла курс на хранившееся в глубокой тайне местечко на побережье Испании, где груз должны были получить франкисты. Мигель попрощался с Бартом и рассказал, что нашел работу на латиноамериканском судне, которое завтра уходит в Аргентину. Дней через семь Барта срочно вызвали в Берлин. Знакомый куратор в центральном аппарате гестапо молча показал ему шифровку эсэсовской разведки из Испании. В ней говорилось, что шхуну «Санта Круз» на месте выгрузки поджидали сотрудники республиканской контрразведки. Команда была арестована, а оружие и боеприпасы конфискованы.

По полученным немцами данным, утечка информации о маршруте шхуны и ее грузе произошла в Гамбурге. Куратор проинформировал, что по этому факту назначено расследование, а Барт до его окончания отстранен от службы. Продлившиеся несколько месяцев допросы, проверки, очные ставки не привели ни к каким убедительным результатам. Барта сняли с должности и перевели простым сотрудником в наружное наблюдение.

После этого он постоянно анализировал все обстоятельства провала и пришел к выводу о вине в случившемся Мигеля. По всей видимости, не случайно вывели из игры Рудольфа, спровоцировав драку в кабаке. Также не случайно Мигель очень вовремя оказался в книжном магазине. Это, скорее всего, результаты работы какой-то коммунистической разведки. Что касается Мигеля, то его след обрывался в Латинской Америке.

И вдруг Барт нашел его уже под другим именем и не в широтах Южного Креста, а в центре Берлина. Теперь упустить ловкача было никак нельзя. Но при всей интригующей значимости данной истории, Гиммлера интересовали прежде всего проколы «Службы Риббентропа» в деле Пайнса и Хавемана. Надежно привязать к нему Мигеля-Арнима пока не получалось. Нужны были четкие доказательства. Одним из них, как полагал Барт, стало бы посещение букинистом Марты. Это означало бы, что она не случайно заходила к нему в магазин, что у них есть и обратная связь. Барт решил дежурить у дома Марты и засечь вероятный визит к ней Арнима. Спровоцировать его приход к Марте, если они – цепочка разведывательной сети, могла бы слежка за ним. О подобных тревожных обстоятельствах Арним должен был бы предупредить девушку. Барт подготовил донесение Гиммлеру, в котором, не раскрывая пока существа своих подозрений, попросил проверить по учетам гестапо Арнима и организовать за ним слежку.

Было уже далеко за полночь, когда на стол начальника внешней разведки Наркомата государственной безопасности СССР Павла Михайловича Фитина легла срочная шифровка из Берлина. В ней сообщалось о дезинформационной акции «Службы Риббентропа» и содержание продвинутых к американцам документов. Дважды прочитав телеграмму, Фитин вызвал своего заместителя Зарубина и начальника Немецкого отдела Журавлева. Пока подчиненные шли, он позволил себе немного отдохнуть и постоять у окна кабинета, за которым расстилалась привычная картина – пустынная в ночное время площадь Дзержинского, чернота покрытого тучами московского неба, хотя на востоке уже чуть подсвечивалась слабым матовым цветом полоска восхода. Лишь на соседней Старой площади ярко светились окна ЦК партии. Там тоже работали.

Зарубин и Журавлев вошли одновременно. Это были наиболее опытные сотрудники разведки, с которыми Фитин обычно советовался в случае возникновения сложных проблем. Фитин протянул им шифровку и попросил высказать свое мнение по поводу того, что в ней следует считать правдой, а что дезинформацией.

– Молодец Сибиряк, – первым тепло отозвался о работе своего подчиненного в Германии Журавлев. – Качественно поработал.

Речь шла о сотруднике советской разведки, который в Германии и особенно в Зальцбурге был известен как «доктор Штефан Фаркаш».

– Что касается мероприятия немцев, – продолжил Журавлев, – то это, на мой взгляд, попытка оказать через американцев давление на англичан для склонения их к миру. На мой взгляд, данные о планах вермахта по высадке на Британские острова являются дезинформацией, средством давления. Подготавливая такую сложную военную операцию, никогда не дают противнику точных сведений о расписании собственных действий, привлекаемых войсках и их дислокации на подготовительной стадии. Несмотря на всю слабость сухопутных сил Англии, наличие подобной информации позволяет Лондону выстроить эффективную оборону и нанести упреждающие авиаудары по изготовившимся к десанту немецким частям. Поэтому действия немецкой разведки, скорее всего, представляют собой зондаж позиции американцев и англичан перед нападением на СССР. Другими словами, угроза высадки в Англии – это кнут, а обещание агрессии против СССР – пряник. Совокупность же полученных в последнее время данных говорит о том, что Гитлер начнет против нас войну и без мира с Англией.

Зарубин согласился с выводами Журавлева и добавил:

– Немцы поступили разумно, адресовав свою дезу американцам. Действительно, англичане попадают во все большую финансово-экономическую зависимость от Вашингтона. Они вынуждены поступать так, как скажет Рузвельт. Но, по нашим данным, американцам невыгоден сейчас мир между Берлином и Лондоном. Слишком большие дивиденды приносит Уолл-стрит война в Европе. По моему мнению, в Вашингтоне будут искать вариант, который позволил бы не мириться с Гитлером, но гарантированно толкнуть его в сторону агрессии против Советского Союза.

Фитин согласился с мнением разведчиков и попросил срочно подготовить сообщение в адрес И.В. Сталина, В.М. Молотова и Л.П. Берии. Через несколько часов он докладывал документ народному комиссару государственной безопасности Всеволоду Николаевичу Меркулову.

Нарком внимательно прочитал бумагу и задал несколько уточняющих вопросов об обстоятельствах получения исходных сведений. В список ознакомления он добавил наркома обороны С.К. Тимошенко и произнес:

– Ваши выводы не понравятся нашим военным коллегам и дипломатам. Они считают, что до победы над Англией Гитлер к нам не сунется. Вы уверены в своей правоте?

Фитин подтвердил. Меркулов отпустил его, но документ оставил у себя. Нарком напряженно размышлял о том, как правильно доложить сообщение Сталину. Он понимал, что оно наверняка вызовет вопросы, которые будут обсуждаться на совещании с другими адресатами. В такой ситуации необходимо было присутствие Меркулова, чтобы защитить выводы своих сотрудников. Но сложность заключалась в том, что он был назначен на свой пост только месяц назад и еще входил в курс дела. До этого Меркулов длительное время работал помощником Берии, а затем заместителем. Он привык, что все важные документы Сталину докладывал Берия. Сам нарком, откровенно говоря, боялся ходить к вождю. Первая его попытка лично доложить материалы оказалась неудачной. Он растерялся и путано отвечал на вопросы, чем вызвал раздражение у генерального секретаря. С тех пор Меркулов избегал личных докладов Сталину, предпочитая все документы в его адрес отправлять спецпочтой.

Поколебавшись, Меркулов позвонил Берии и попросился на прием по срочному вопросу. Лаврентий Павлович возглавлял отдельное ведомство – Наркомат внутренних дел и формально не являлся прямым руководителем для Меркулова. Но, будучи заместителем председателя советского правительства, курировал спецслужбы. Их связывали длительные служебные, да и личные отношения.

Все началось в пору романтической молодости, когда Всеволод Николаевич Меркулов, дворянин, бывший студент физико-математического факультета Петербургского университета и прапорщик царской армии, вернулся к матери в Тифлис после революции. Бурные события того времени толкали его от одного занятия к другому. Он летал на самолетах в аэроклубе, боролся с бандитизмом, помогал голодающим, участвовал в литературных диспутах молодых писателей и поэтов. Выяснилось, что у него есть литературные способности. Те небольшие рассказы и стихи, которые он читал на диспутах, с интересом воспринимались публикой.

Литература все больше становилась его любимым делом. Но тут фортуна сделала новый зигзаг. После одного из молодежных рейдов по пресечению мелкой преступности на улицах города, веселый, спортивного сложения парень из местной ЧК предложил нескольким участникам попробовать себя на чекистской работе. Эту организацию и ее сотрудников окружал ореол таинственности и риска, который интриговал и Меркулова. Он попробовал поступить на службу в ВЧК и был принят. Возник, правда, неприятный скрип со стороны кадрового аппарата по поводу его дворянского происхождения. Но острая нехватка образованных сотрудников перевесила эти возражения.

Меркулова захватила оперативная работа. Однако начальство заметило грамотное и четкое составление им документов и все больше стало привлекать его к их подготовке для руководящих инстанций. В то время немало сотрудников закавказской ЧК слабо владели письменным русским языком. Так Меркулова против его желания постепенно втянули в канцелярскую работу.

В конце концов его литературные способности сыграли с ним злую шутку. Однажды он написал заметку в стенгазету своего отдела, где с юмором отозвался об одном оперативном мероприятии. Заметка была, по сути, небольшим литературным рассказом, и около нее всегда толпились несколько сотрудников. Она попала на глаза уже тогда влиятельному руководителю закавказского ОГПУ Берии, и он вызвал к себе автора. Проницательному Лаврентию Павловичу не составило большого труда разглядеть неуверенный в себе интеллигентный характер молодого человека. Он не стал разводить церемонии и сразу взял быка за рога:

– Я ознакомился с вашим личным делом и, не скрою, был весьма удивлен. Как с вашим дворянским происхождением вам удалось пробраться в органы? У нас должны работать только члены партии, вы же до сих пор беспартийный, почему? По идейным соображениям? Отвечайте! – с угрозой в голосе наседал Берия.

Ошеломленный Меркулов сбивчиво начал объяснять, что подавал заявление на прием в партию, но ему отказали.

– И правильно сделали, – зловеще продолжил Лаврентий Павлович. – Вы умудрились жениться на девушке из грузинского княжеского рода. Ну ладно, сейчас многие бывшие княжны не знают, как прокормиться. Но брат вашей жены был заместителем военного министра у Керенского и активно боролся с советской властью, пока не сбежал в Америку. Не по его ли заданию вы проникли в ЧК?

Удовлетворенный произведенным эффектом, Берия уже с примирительными нотками в голосе заметил:

– Дело ваше, конечно, тяжелое, но не безнадежное. Мне тут подсказали, что вы верны делу революции и хорошо проявили себя в работе. Я могу взять вас к себе для подготовки различных документов. Но я должен быть полностью уверен в вашей личной преданности. Все мои указания должны беспрекословно выполняться, и ни одна живая душа не должна знать о моих делах и планах.

Берия вопросительно посмотрел на Меркулова. Запинаясь от пережитого стресса, тот, насколько смог, искренне заверил «дорогого Лаврентия Павловича» в том, что он может полностью на него положиться. Через пару дней Меркулова вызвали в отдел кадров и ознакомили с приказом о его переводе в личный секретариат Берии.

Далее Всеволод стал бессменным помощником Берии, готовил для него наиболее важные документы, выполнял личные поручения, даже играл с ним в волейбол. Их супруги подружились, и Меркулов стал вхож в семью Берии. Постепенно Лаврентий Павлович стал давать Всеволоду все более сложные поручения. Передвигаясь по служебной лестнице, он назначал Меркулова начальником ключевых подразделений, над которыми хотел через него осуществлять полный контроль.

В то тяжелое время нередко данные структуры направлялись на реализацию массовых репрессий. Меркулов, как мог, старался уклониться от участия в подобных акциях. У него появилась бессонница и признаки невроза. Ночью он жаловался жене, что это не его призвание. Она посоветовала ему прямо поговорить с Берией. Тот раскричался:

– Чистеньким хочешь остаться?! А за тебя выполнять указания Хозяина будут другие? Ты думаешь, я всю жизнь мечтал стать палачом? Я хотел быть архитектором, строить новые города. И только здесь, в Москве, понял, почему Ежик (так он называл своего бывшего предшественника Н.И. Ежова) спился. Пока Хозяин у власти, – Берия показал пальцем в потолок, – нам с тобой из его обоймы не вырваться.

Но, увидев измученное осунувшееся лицо Меркулова, плюнул и сказал:

– Вот ведь интеллигенция. Ладно, насколько смогу, буду тебя отводить от подобных операций.

И свое слово сдержал. Когда Берию перевели в Москву, он потащил Всеволода с собой, добившись его назначения на высокий пост в МВД. Тот всеми силами отказывался, признаваясь, что не умеет и не хочет быть руководителем. Но с Берией такие фокусы не проходили. Для него главным было, чтобы на должности сидел полностью преданный ему человек.

– А руководить мы тебя научим, – уверенно заявил Лаврентий Павлович.

Он сажал Меркулова на целый день у себя в кабинете и при нем решал различные вопросы, наглядно преподнося уроки руководящей работы. В начале 1941 года Сталин по предложению В.М. Молотова разделил МВД на два ведомства. Берия остался возглавлять урезанное МВД, а на пост руководителя вновь созданного Наркомата госбезопасности Лаврентий Павлович в последний момент протащил Меркулова.

Берия, как всегда, работал над ворохом документов, которые скопились большой стопкой на его столе. Он молча кивнул Меркулову и жестом предложил сесть. Подписав очередную бумагу, нарком устало протер пенсне и вопросительно взглянул на Всеволода Николаевича. Тот, не тратя слов, положил перед ним сообщение. Берия быстро пробежал его взглядом и спросил:

– Кто добыл документы?

– Сибиряк.

– Надо же, жив курилка, – удивился Берия. – Как же он проскочил между пальцами Ежика?

– Да вот, видно, не успел до него добраться Николай Иванович, – осторожно заметил Меркулов.

– Ну, что я тебе скажу… – продолжил Лаврентий Павлович. – Документ надо, конечно, докладывать Хозяину, но придется крепко пободаться с Молотовым и Тимошенко. С этими мастодонтами тебе придется нелегко. Да и не надо бы тебе сейчас, в самом начале твоей работы на новом посту, затевать с ними склоку, особенно с Молотовым, который органически не переносит нашу контору.

– Может быть, вы, Лаврентий Павлович, доложите Хозяину документ? – спросил Меркулов.

Берия скривился, как от неудачно откушенного лимона:

– Да пойми ты: мне сейчас это делать не с руки. Сейчас ты мне не подчиняешься. Опять Молотов начнет зудеть в ухо Хозяину, что Берия пытается расширить свои полномочия и подмять под себя госбезопасность.

– Лаврентий Павлович, – снова просительным тоном начал Меркулов. – Когда вы меня толкали на этот пост, я же вам говорил, что для него не созрел. Мне трудно ходить к Хозяину. Вы пообещали в сложных случаях помогать. Сейчас как раз такой случай.

– Да помню я все, – досадливо отмахнулся Берия. – Ты думаешь, мне легко докладывать самому? Но ситуация тогда сложилась так, что нужно было срочно занять это место. Иначе на нем уже сидел бы ставленник Молотова. Каково бы тогда было нам?

Поразмышляв несколько минут, Берия принял решение:

– Давай поступим так. Ты убери из бумаги выводы и пошли ее спецпочтой. Тогда Хозяин обязательно соберет тех, кому она адресована, чтобы обсудить ситуацию. Я на совещании озвучу твои выводы и буду их отстаивать. Ты же пока останешься в стороне. Но быстрее привыкай к таким передрягам. Я не всегда смогу заменить тебя.

На том и порешили.

Через день Берии позвонил секретарь Сталина Поскребышев и пригласил на совещание у Хозяина. Когда Лаврентий Павлович вошел в приемную Сталина, там находился нарком обороны Тимошенко. Молотов уже был в кабинете. Точно в назначенное время Поскребышев заглянул в кабинет Сталина и широко открыл дверь, приглашая собравшихся войти. Генеральный секретарь кивком поздоровался с ними и пригласил занять место за столом заседаний. Сам он отложил в сторону какую-то книгу, взял потухшую трубку и медленно прошелся по ковру вдоль стола.

– Вы все ознакомились с немецкими документами, которые добыла чекистская разведка, – негромко произнес он, – поэтому не надо их пересказывать. Давайте ваши мнения по существу данной немецкой акции.

Первым встал Берия. Он сжато изложил выводы из доклада Меркулова, выделив тот момент, что немцы могут напасть на нас и до заключения мира с Англией.

Вождь задумался и продолжил прогуливаться по кабинету. Остановившись напротив Тимошенко, он спросил, что думают наши военные.

Нарком обороны уверенно ответил, что тезис о планируемом нападении на СССР может быть в какой-то степени реализован в будущем, после заключения мира с Англией. В настоящее время он является германской дезинформацией, призванной заинтересовать американцев перспективой поворота вермахта на восток и подтолкнуть их к давлению на англичан, чтобы освободить Гитлеру руки и избавить его от опасности воевать на два фронта.

Если англичане не дрогнут, последует высадка вермахта на Британские острова. Подготовка к такой операции идет полным ходом.

– Но почему же тогда немцы так подробно расписали свои планы по вторжению в Англию? – спросил Сталин. – Ведь это может помочь британцам организовать сильную оборону?

– Немцы рассчитывают на свое существенное превосходство в сухопутных силах, – предположил Тимошенко. – Кроме того, они, конечно, изменят свой план, когда дело дойдет до вторжения в Англию. Но до разгрома англичан или заключения с ними почетного мира немцы не пойдут на создание еще одного фронта – против Советского Союза. Война на два фронта всегда заканчивалась катастрофой для Германии.

– А как обстоят дела с присутствием немецких войск у наших границ? – поинтересовался Сталин. – Товарищ Берия, как куратор разведки погранвойск НКВД, постоянно шлет тревожные сообщения на этот счет.

– По нашим сведениям, товарищ Сталин, немцы разместили не более 45 % своих дивизий поблизости от наших границ. Они объясняют их дислокацию наличием хороших продовольственных резервов в Польше и отсутствием английских бомбардировок. В то же время основная часть их войск находится в западной части Германии и нацелена против Англии.

– Можно определить какую-то условную линию на карте, которую крупные соединения вермахта не переходят? – вновь осведомился генеральный секретарь.

Тимошенко на несколько секунд задумался:

– Да, товарищ Сталин. Такой линией можно назвать рубеж по городам Тарнув, Варшава, Кенигсберг.

– Это где-то по реке Висла? – уточнил Сталин.

– Так точно, – подтвердил нарком обороны.

Сталин продолжил неспешное движение по кабинету.

– Товарищ Молотов, а как вы оцениваете немецкую дезинформацию? – обратился он к наркому иностранных дел. Тот сосредоточенно помолчал и начал отвечать, тщательно подбирая слова:

– Я хочу доложить, что вчера вечером пришло сообщение о беседе нашего посла в США Уманского с заместителем государственного секретаря Уэллесом. Американец заявил о наличии у американцев абсолютно надежных данных, согласно которым сразу же после победы над Англией Гитлер нападет на СССР. Уэллес подчеркнул, что этим жестом доброй воли президент Рузвельт хочет предупредить Советский Союз о нависшей над ним опасности. Таким образом, и американцы уверены в том, что Германия может начать войну против нас только после разгрома Англии. По моему мнению, немцы не рискнут напасть на СССР, пока не договорятся о мире с Лондоном. В этом вопросе чекисты, как всегда, преувеличивают опасность. Кроме того, у нас все-таки действует договор о ненападении с Германией. Гитлер при всей его авантюрности не решится просто так его разорвать. Он будет искать повод, который мы ему ни при каких условиях не дадим. В настоящее время мы ведем доверительные переговоры с немцами о возможности заключения нового, более широкого соглашения с Германией. Это создает возможность втянуть Гитлера в дискуссию и отодвинуть сроки возможного нападения. Участник этого диалога германский посол в Москве Шуленбург вызывает доверие.

Сталин указал трубкой на Молотова и сказал:

– В Германии вызывает доверие только один человек – Вильгельм Пик![1]

Генеральный секретарь вернулся к своему письменному столу и взял книгу, которую только что читал:

– Я тут выкроил время и почитал книгу о походе Наполеона в Россию в 1812 году. Кстати, кто-нибудь из вас ее читал?

Собравшиеся потупили головы.

– Времени не хватает, товарищ Сталин, – виновато заметил Молотов.

– Времени не хватает, – задумчиво повторил Сталин. – Только у товарища Сталина хватает. Видимо, потому, что он среди вас, людей занятых, самый большой бездельник. Вы когда будете читать книги? Ленин в самые трудные часы для советской власти находил время читать книги и писать теоретические статьи. Почему вы все это переваливаете на меня? Я вас заставлю оторвать зад от теплых кресел, – с угрозой произнес он.

Стараясь справиться с охватившим его раздражением, генеральный секретарь раскурил трубку, сделал несколько глубоких затяжек и уже более спокойным тоном продолжил:

– Вы, наверное, думаете, книга о войне Франции с Россией – причуда товарища Сталина? Совсем нет. Еще пару лет назад разведка сообщила, что Генеральный штаб немцев тщательно изучает поход Наполеона в Россию. Они даже заказали бывшему белогвардейскому генералу Краснову, который сейчас обретается в Берлине, стратегический обзор на данную тему под углом зрения возможности повторения такого похода в настоящее время. Разведка подчеркнула, что немцы позаимствовали многие идеи у Наполеона. Для нашего сегодняшнего разговора интересна идея об активном дезинформировании России, чтобы обеспечить неожиданный характер нападения. Так, Наполеон держал свою 2-ю армию на берегу Ла-Манша, всячески демонстрируя русским якобы подготовку к высадке в Англии. Своим войскам он категорически запрещал до последнего момента переходить линию реки Одер, чтобы не переполошить царя. Это вам ничего не напоминает? – задумчиво спросил Сталин.

В воздухе повисла грозная тишина.

– А если Гитлер попытается проделать такой же фокус с нами? Вы все время говорите, что немцы избегают войны на два фронта. А где первый фронт, товарищ Тимошенко?

Нарком недоуменно развел руками:

– Не совсем понимаю, товарищ Сталин.

– Я человек гражданский, может, в чем-то ошибаюсь, но, по-моему, фронт – это окопы с колючей проволокой, блиндажи, батареи, пехота, идущая в атаку и захватывающая вражескую территорию. Где это все?

– Но Англия и Германия ведут в основном воздушную и морскую войну. Хотя вы правы, сухопутного фронта в Европе нет, – согласился Тимошенко.

– Вот как интересно, – иронично подытожил Сталин. – Оказывается, и одного-то фронта нет, чего же тогда Гитлеру бояться? Скажите, товарищ Тимошенко, а сколько времени понадобится американцам, чтобы подготовить мощный экспедиционный корпус и вместе с англичанами высадиться в тылу немцев?

– По нашим оценкам, они смогут это сделать не ранее конца 1942 года, – ответил Тимошенко.

– А за какое время немцы разгромили Францию? – не отставал Сталин.

– За 38 дней, – виновато потупясь, сказал нарком.

– И сколько Франций они могут захватить до конца 1942 года? – продолжил спрашивать Сталин.

Никто не ответил.

– Но англичане могут без американцев ударить немцам в тыл, если те перебросят основные силы против нас, – возразил Молотов.

– Совсем не обязательно, – отвел этот аргумент генеральный секретарь. – Берия предположил, что немцы могут напасть на нашу страну и без заключения мира с Англией. В этом он прав только отчасти. Вы все упускаете из виду, что для Гитлера будет достаточно безо всякого мира просто договориться с англичанами не открывать сухопутный фронт, пока он будет воевать с нами. Товарищ Молотов, какую позицию мы занимаем в войне Германии с Англией?

– Мы соблюдаем строгий нейтралитет, – ответил Молотов.

– А почему Лондон не может занять такую же позицию в возможной войне Гитлера с нами?

– Конечно, может, товарищ Сталин, – подтвердил Молотов.

– И если мы прозеваем такую договоренность, мы проспим неожиданный удар немцев, – подвел итог Сталин. – Нам важно знать, как отреагируют американцы на германскую дезинформацию и станут ли они поддерживать возможную договоренность англичан с немцами. Это сейчас важнейшая задача для ваших ведомств.

Собравшиеся встали, чтобы покинуть кабинет, но Сталин вновь обратился к Тимошенко:

– Генштаб заверяет меня, что сил нашего первого эшелона войск достаточно, чтобы задержать немцев на границе и не пустить на нашу территорию. Вы уверены в этом?

– Так точно, товарищ Сталин, – подтвердил нарком.

– А я не уверен, – заметил генеральный секретарь. – Проверьте лично, как обстоят дела в этих частях, копните глубоко и качественно, по-чекистски.

– Но я не имею никакого отношения к ЧК, – возразил Тимошенко, косясь на Берию.

– У нас к ЧК имеют отношение все, – жестко заметил Сталин. – Только каждый по-своему.

Когда все двинулись к дверям, генеральный секретарь задержал Берию:

– Что происходит с нашим разведывательным аппаратом в Америке? Мы перестали получать солидную секретную информацию. Мы не знаем, каковы в действительности планы Рузвельта в отношении немцев. Что он предпримет, если Гитлер нападет на нас?

Берия мысленно выругался:

«А кто науськивал услужливого придурка Ежова на разведку? Кто заявлял, что чекистская разведка попала в услужение к немцам и надо ее основательно почистить? Вот и остались теперь ни с чем. А когда жареный петух клюнул, понадобились виновники».

Берия хорошо знал, что все основные репрессивные мероприятия, в том числе и в разведке, утверждал лично Сталин и заставлял визировать их членов Политбюро. Но вслух Берия сокрушенно заявил, что Ежов перестарался с чистками в загранаппаратах разведки и существенно ослабил резидентуры в США.

Сталин пристально посмотрел на него и жестко сказал:

– Ежов был тщательно замаскировавшимся врагом. Он обманул нас и нанес большой ущерб. Но партия своевременно его разоблачила и наказала. Или у тебя другое мнение на этот счет?

– Нет, товарищ Сталин, что вы! Ведь как раз мне пришлось разгребать все то, что натворил Ежов. Насколько я знаю, Меркулов с Фитиным принимают активные меры по усилению нашего разведаппарата в Америке.

Сталин отвел взгляд:

– Помоги им. У тебя опыта больше.

– Но, товарищ Сталин, я теперь милиционер. Делами чекистской разведки занимается Меркулов. Если я начну вмешиваться, Молотов опять скажет, что Берия хочет расширить свои полномочия за счет госбезопасности.

– Партия быстро поправит любого говоруна. Займись американской проблемой.

Вернувшись к себе, Берия позвонил Меркулову. Тот, видимо, с нетерпением ждал звонка и сразу же ответил.

– Зайди, – коротко бросил Берия.

Он сжато изложил результаты совещания у Сталина и поставленную перед ними задачу:

– Дело оборачивается так, что возможная сделка англичан с Гитлером развяжет ему руки для нападения на нас. Но решающее слово будет за американцами. Поэтому тебе надо в самые сжатые сроки усилить нашу резидентуру в США опытными сотрудниками.

– Где же я их возьму? – развел руками Меркулов. – Ежов всех разогнал. Года три назад у нас были сильные позиции в Америке, а теперь пепелище.

– Опять ты запел Лазаря, – недовольно заметил Лаврентий Павлович. – Ты думай о том, что делать сейчас.

– У меня есть на подходе три выпускника нашей разведывательной школы. Я их могу сразу же отправить в Америку.

– Этот вариант не подходит, – возразил Берия. – Пока они получат визы, доберутся до Вашингтона, обживутся в стране и заведут необходимые связи, пройдет около года. А к тому времени и война кончится. Информация нужна срочно. Я советую тебе, во-первых, прошерстить всех бывших сотрудников разведки, уволенных Ежовым, и найти работавших ранее в США. Требуются, прежде всего, имевшие связи в американской администрации и разведке. Их надо срочно восстановить на службе и направить в Америку. Во-вторых, поручи Фитину пропустить через мелкое сито окружение Донована. Вдруг там окажется какой-нибудь знакомый нам человечек. Думайте!

На следующий день к Меркулову попросился Фитин для доклада о первых результатах выполнения задания по США. Начальник внешней разведки сообщил, что Донован во время Гражданской войны в России был американским советником у Колчака. Особо приближенным к американцу был заместитель начальника колчаковской разведки полковник Бобровский Владимир Иванович. После разгрома Колчака Донован взял Бобровского с собой в Штаты и сделал своим консультантом по российским вопросам. В этом качестве бывший колчаковец работает у Донована и сейчас. Он, безусловно, осведомлен о всех операциях американской разведки против СССР.

Меркулов прервал Фитина:

– Бобровский, безусловно, представляет интерес. Но он наш убежденный враг, который к тому же неплохо устроился и не бедствует, как многие белые офицеры за рубежом. Побудить его пойти на сотрудничество с нами очень тяжело, да и потребует много времени, которого у нас, к сожалению, нет. Надо искать другие варианты.

– Но есть одно интересное обстоятельство, – не сдавался Фитин. – Именно Бобровский взял на службу в царскую разведку нашего Сибиряка, лично занимался его подготовкой и считал его своим лучшим учеником.

– Наш пострел везде поспел, – удивился Меркулов. – Это существенно меняет дело. Похоже, мы нашли реальную зацепку. Сибиряка надо направлять в Америку. Хотя получение визы может занять много времени.

Фитин выразил уверенность, что спецы из отдела документации быстро сделают ее.

– Не горячись, Павел Михайлович, – остудил его пыл Меркулов. – Не мне тебе повторять, что лучший документ в нашем деле – настоящий. Конечно, если не найдем других вариантов, придется обращаться к ним. Я предлагаю вот что: давай запросим самого Сибиряка, он человек опытный, может располагать какими-то местными возможностями, о которых мы не знаем. Готовь телеграмму.

Пайнс до сих пор не мог поверить своей удаче. Прошло уже порядочно времени, а он с удовольствием вспоминал тот день, когда в посольстве появилась Марта и попросила вызвать его. Охранник проводил ее в комнату для приема посетителей, и именно там девушку встретил улыбающийся Пайнс:

– Ваш приход означает, что вы приняли мое предложение.

Марта кивнула в ответ.

– Ну что ж. Вас ожидает бурное времяпровождение. Джейн никогда не успокаивается, пока не обойдет все берлинские магазины, выставки и даже блошиные рынки. Хочу вас предупредить, что у нее главное хобби – мужчины. Если вы будете строить глазки ее кавалерам, она вас загрызет.

Марта запротестовала:

– Я и не думала выделяться на фоне Джейн.

– В таком со вкусом подобранном костюме, как у вас, и с вашей внешностью, кавалеры Джейн будут коситься прежде всего на вас, – возразил ей Боб. – И еще. В общении с ней отбросьте свой оксфордский язык. Говорите проще, а то Джейн обидится. Я схожу за ней.

Но Марта остановила его и объяснила, что вчера в командировку приехал сослуживец ее дяди из Польши, который привез ей письмо и конверт. В письме он указал фамилию Пайнса и попросил передать ему конверт. Дядя написал, что Пайнс знает, о чем идет речь.

Американец на секунду онемел. Вот так удача! Не надо придумывать никаких хитрых ходов, чтобы убедить Марту в необходимости переправить от него весточку дяде. Неужели Хавеман прислал вторую часть документа, который заинтересовал Вашингтон? От стремления заглянуть в конверт Пайнс чуть не забыл, что должен познакомить Марту с Джейн.

Дочь дипломата с порога обстреляла Марту оценивающим взглядом и сразу поняла, что уступает ей в привлекательности.

Американка была неплохо сложенной блондинкой. Яркий макияж и чересчур подчеркнутые женские прелести делали ее весьма эффектной, но немного подвели мелкие черты лица.

Пайнс представил девушек друг другу.

– Теперь мне понятно, почему Боб так из кожи лез, чтобы пристроить вас на работу в посольство, – съязвила Джейн. – Если вы его у меня отобьете, берегитесь, – шутливо добавила она.

– Я вижу, у вас есть о чем поговорить и без меня, – заметил Пайнс. – Я, пожалуй, пойду работать.

Джейн милостивым жестом отпустила его:

– Оформите в канцелярии все необходимые документы о приеме на работу Марты.

– Непременно, – ответил Роберт и почти бегом помчался в свой кабинет, где нетерпеливо открыл конверт.

Ожидания оправдались. Там действительно была вторая часть плана Генштаба сухопутных сил Германии о подготовке нападения на Англию. Задание Вашингтона было выполнено!

Пайнс расслабленно откинулся на спинку кресла и пару минут отдыхал от охватившего его напряжения. Теперь надо было срочно перевести содержание материала и отправить шифровкой Доновану. Но в пакете было еще что-то. Роберт развернул сложенные листы и понял, что это стратегические соображения германского военно-политического руководства о перспективах заключения мира с Англией. По своей важности данный документ даже превосходил первый. Пайнс немедленно засучил рукава и принялся за составление шифровки.

В том, что Марта останется работать в посольстве, он уже не сомневался, а позднее узнал, что девушки, едва познакомившись, уже мило болтали. Точнее, говорила без умолку в основном Джейн.

Она кратко обрисовала круг обязанностей Марты, сделав основной акцент на переводах ее бесед с молодыми немцами на светских вечеринках. И охотно рассказала, что у нее есть два постоянных любовника. Один из них – высокопоставленный военный летчик. Он иногда катает Джейн вдоль Рейна на спортивном самолете. Американка спросила:

– А сколько любовников у тебя? – и была поражена ответом, что ни одного.

– Бедняжка. – Она сочувственно посмотрела на Марту. – Боб рассказывал мне о твоих неприятностях, об аресте отца. Это так ужасно. Но ничего. В отношении мужчин дело поправимое. У меня есть кое-что на примете.

Не обращая внимания на протесты Марты по поводу мужчин, Джейн вызвала по телефону машину с водителем и предложила прошвырнуться по модным магазинам.

Получив сигнал от Арнима, Штефан подобрал для встречи ресторанчик в местной гостинице на горе Мария Плэйн в предместье Зальцбурга. С парковки хорошо просматривалась петлявшая внизу по окрестным холмам подъездная дорога. Он издалека заметил «Жук» Арнима. За ним никто не следовал. После взаимных приветствий друзья перешли к делу. Арним рассказал о Барте и о принятых мерах по переходу на новые документы. Штефан надолго задумался:

– Пожалуй, мы никогда еще так близко не находились от провала. Тебе придется как можно меньше бывать на людях. Контакты с Лемке и Мартой я возьму на себя. Но активности нам сбавлять нельзя. Судя по всему, приближаются очень серьезные события, которые могут затронуть восток Европы. Я думаю, что мы скоро получим задание из Центра – узнать, какой ответ готовят американцы на немецкую дезинформацию. Необходимо крепко подумать над тем, где нам добыть такие сведения.

– Мне кажется, что кое-что может узнать Марта в беседах с Джейн. Девушке надо только хорошенько объяснить, как это правильно и безопасно сделать, – предложил Арним.

– В этом, конечно, есть определенный смысл, – согласился Штефан. – Но прежде всего нужно срочно предупредить Марту о прекращении контактов с тобой и договориться о порядке дальнейших встреч с ней. Видимо, приближается момент, когда ей нужно будет сказать о существе нашей работы. Хочу предупредить, что тебя в любой момент могут взять под наблюдение. Поэтому ты первым делом должен встретиться с Мартой и только затем решать все остальные вопросы.

Арним кивнул. Договорились, что он займет запасную квартиру на окраине Берлина, изменит внешность и откроет маленькое фотоателье на другие документы. Была и еще одна проблема, которая требовала срочного и элегантного решения. Арним и Штефан, как профессионалы высокого класса, хорошо понимали, что простое исчезновение «букиниста» поставит на ноги все гестапо и подтвердит версию о его причастности к незаконной деятельности. Следовало обставить все так, что он якобы уехал во Францию по коммерческим делам, чтобы выяснить возможности открытия букинистического магазина, поскольку в Германии книжный бизнес приносил одни убытки. Арним собирался объяснить все это своему адвокату и поручить ему «опекать» букинистическую лавку в Берлине в период своего отсутствия. Когда гестапо начнет его разыскивать, оно обязательно выйдет на адвоката и узнает от него объяснение отсутствия «букиниста» дома.

Вернувшись в Берлин, Арним поехал к дому Марты, но неподалеку от ее подъезда увидел знакомый автомобиль, в котором сидел Барт. Пришлось уйти, не привлекая к себе внимания, чтобы обдумать ситуацию и выработать план дальнейших действий. Арним решил не терять напрасно время и зайти к адвокату. Он довел до него легенду о причинах отъезда из Берлина, отдал распоряжения относительно букинистического магазина и снова сел за руль своего верного «Жука», возвращаясь в район, где проживала Марта. Арниму ничего не оставалось, как набраться терпения и ждать, когда Барт отправится на ночлег. По привычке поглядывая в зеркало заднего вида, он обратил внимание на одну машину, которая тянулась далеко позади и периодически пропускала вперед попутные автомобили. Арним слегка сбавил скорость, чтобы машина приблизилась и можно было разглядеть ее номер. Но из такого маленького фокуса ничего не получилась. Авто свернуло в переулок, и больше Арним его не видел. Натренированная интуиция подсказала ему, что это, скорее всего, слежка. Он мысленно выругал себя за то, что не выполнил рекомендации Штефана и допустил серьезный промах. Гестаповцы, по-видимому, не нашли его дома и оставили на всякий случай своего сотрудника у адвокатской конторы, где и подхватили Арнима.

Необходимо было срочно решить две важные проблемы. Во-первых, определить, собираются ли гестаповцы его арестовать или ведут стандартную слежку с целью изучения образа жизни и связей. В зависимости от ответа на данный вопрос следовало строить свою дальнейшую линию поведения. Во-вторых, требовалось оторваться от слежки. Если бы Арним был уголовником, он стал бы бегать по чердакам и крышам, как показывают в кинофильмах. Но в жизни таким способом от квалифицированной слежки не убежать, поскольку немедленно будут подняты все наличные силы, квартал надежно оцеплен и беглец схвачен. Кроме того, подобными действиями он выдаст свою преступную сущность с потрохами. Невинные люди, как известно, от полиции по крышам не убегают.

Точно так же и гестаповское наблюдение попытается заметить в его поведении навыки обнаружения слежки, нервозность, свидетельствующую о том, что он ее заметил. Это серьезные признаки принадлежности к иностранной разведке. Следовательно, Арниму предстояло изобразить из себя «чайника», ничего не смыслящего в выявлении слежки, успокоить ее сотрудников и неожиданно исчезнуть таким образом, чтобы их руководство пришло к выводу, что они расслабились и просто потеряли его. Для решения первой проблемы у Арнима было удобное местечко, которым он уже пользовался. Он направился в тихое предместье Берлина, где вдоль узких улочек располагались уютные особняки. Здесь редко бывали посторонние, а машины заезжали только к местным жителям. Интенсивному сквозному движению препятствовало ограничение скорости до двадцати километров в час. Забравшись в такую «пустыню», Арним сразу же увидел сзади целое уличное движение: за ним медленно въехали три машины. Первая из них, оценив ситуацию, свернула в маленький переулок. Но Арним знал, что там ей нечего делать, поскольку дальше был тупик. Две других остановились и начали изображать выгрузку вещей. Сомнений в наличии слежки не осталось.

Хотя Арним был стреляный воробей и повидал всякого, данный факт тем не менее напряг его. В пояснице застучал «молоток», признак подскочившего давления. Усилием воли он заставил себя успокоиться.

«Ну что ж, – прикинул он. – Слежка держится далеко». Значит, арестовывать его сейчас не собираются. Всего он заметил три машины, стандартный состав обычной бригады. Следовательно, наблюдение за ним носит рутинный характер. Это окончательно успокоило его.

«Поедем дальше», – подмигнул он сам себе в зеркальце заднего вида. Через несколько улиц он припарковался у небольшого дома с табличкой «Эрих Мильштейн. Реставратор и переплетчик». Хозяин был его старым знакомым по книжному бизнесу. Он радушно встретил Арнима, угостил его чашечкой кофе, и приятели углубились в обсуждение неблагоприятной ситуации для продажи редких книг. Логичным продолжением беседы было сообщение Арнима, что он хочет попытать счастья во Франции. Посещение Эриха нужно было для того, чтобы оправдать деловыми интересами пребывание в этом предместье. Кроме того, Арним хотел узнать, насколько у слежки хватит терпения поджидать его, не заходя в контору. Через двадцать минут в офис влетела разбитная дама и острыми глазками быстро ощупала Эриха и обстановку.

– Чем могу помочь милой даме? – вежливо осведомился Эрих.

– Я ищу мастерскую по изготовлению занавесей на окна, – бойко ответила фрау и, узнав, что ошиблась адресом, так же стремительно удалилась.

«Итак, они вытерпели двадцать минут. Столько времени у меня имеется для отрыва от слежки», – решил Арним.

Он распрощался с Эрихом и двинулся в сторону центра города. Через некоторое время путь привел в автомастерскую, где обычно ремонтировали и мыли его машину.

Хозяин хорошо относился к нему, как к постоянному клиенту, а Арним не зря выбрал в свое время именно эту мастерскую для обслуживания своей машины. Кроме высокой квалификации персонала у нее были и другие, незаметные для обывателя уникальные достоинства, а именно – второй выход в замкнутый двор прямоугольной формы. Здесь обычно курили рабочие мастерской.

Из двора нельзя было выйти на улицу, но имелась другая запасная дверь соседней прачечной, основной выход которой располагался уже в другом квартале. Выйдя из него, попадаешь на оживленную улицу и можешь затеряться в большом универсальном магазине напротив. Рядом с магазином шумел крупный пересадочный центр городского транспорта. Арним несколько раз проверял данный маршрут и взял его «на вооружение».

Хозяин тепло поздоровался с ним. После обычных вопросов о делах и самочувствии он поинтересовался проблемами с автомобилем. Арним пояснил, что сегодня уезжает и торопится на вокзал. Ему удобно доехать туда на городском транспорте из пересадочного центра, расположенного неподалеку. Поскольку у него уже нет времени отогнать машину к своему дому, он хотел бы попросить, чтобы в ней почистили коврики и доставили ее во двор его букинистического магазина. Арним щедро оплатил все расходы. Хозяин заверил, что все будет выполнено в точности. Воспользовавшись моментом, когда он направился отдавать необходимые распоряжения, Арним через запасной выход прошел во двор, оттуда в прачечную и из нее уже в универмаг. Там он несколько мгновений внимательно разглядывал через стеклянные витрины выход из прачечной. Но из него никто не выбежал, разыскивая Арнима.

«Кажется, план сработал, – с облегчением подумал он. – Через десять минут коврики почистят, и машина выедет из гаража. Поскольку слежка держится далеко, они не сразу заметят, что за рулем другой человек». Потребуется около получаса, чтобы удостовериться в его отсутствии, вернуться к автомастерской и узнать у хозяина о планах Арнима использовать городскую железную дорогу. Далее они, конечно, обследуют пересадочный узел и все ушедшие с него электрички. Поэтому необходимо удалиться от него подальше.

На всякий случай он купил в магазине дорожный саквояж, серую неприметную шляпу и куртку такого же цвета. В туалете он переоделся, спрятав плащ в саквояж. На нос водрузил очки. Теперь его трудно было узнать, по крайней мере издалека. Арним покинул магазин через другой выход и немноголюдными улицами вышел на пустынную трамвайную остановку. В подошедший трамвай за ним никто не последовал. Он еще раз пересел на автобус и уже пешком подошел к дому Марты. Но автомобиль Барта продолжал стоять там же, где и был. Надо было что-то предпринимать.

«Вот ведь упрямый старик, – зло подумал Арним. – Так он может просидеть всю ночь». Опыт разведчика подсказывал, что для того, чтобы избавиться от упрямца, необходим простой, но вытекающий из реальной обстановки способ. А реальность основывалась на такой особенности немецкого национального характера, как страсть к доносительству. Сосед обычно доносил на соседа, подчиненный на начальника и так далее. Гитлеровский рейх довел эту систему до совершенства.

«Поэтому, – решил Арним, – звонок бдительного члена НСДАП в полицейский участок не вызовет никаких подозрений». Он перешел в соседний квартал, где зашел в будку уличного телефона и набрал номер местного полицейского участка. Слегка изменив голос, Арним сообщил о подозрительной машине, которая уже сутки стоит около дома, он назвал адрес дома Марты. Сидящий в ней мужчина следит за окнами квартир, видимо, выбирая ту, где длительное время нет хозяев. Жильцы опасаются, что готовится ограбление. На вопрос об имени звонившего Арним бодро ответил: «Член НСДАП» и повесил трубку.

Затем он зашел в уже давно облюбованное кафе, из окна которого просматривалась улица с автомобилем Барта, заказал пару горячих сосисок «Франкфуртер», теплую булочку «Земель» и чашку кофе по-венски со стаканом холодной воды.

Только он успел завершить свою трапезу, как к машине Барта подкатил полицейский «воронок». Два сотрудника начали о чем-то спорить с Бартом, который размахивал какой-то бумагой. Дискуссия развивалась явно не в пользу упрямца. Его грубовато вытащили из машины и затолкали в полицейский фургон. Туда же загрузили фотоаппарат, бинокль и другие приспособления для слежки. Под удивленными взглядами редких прохожих и аккомпанемент сирены полицейские удалились. Арним не стал терять времени и через пять минут уже звонил в дверь квартиры Марты.

Девушка с удивлением и радостью встретила его. Она заметно посвежела и похорошела. Видимо, окончание вынужденного затворничества пошло ей на пользу. Марта собралась угостить Арнима чашечкой кофе, но он остановил ее и попросил присесть для серьезного разговора.

– Девочка моя, – продолжил он, – обстоятельства сложились так, что я вынужден срочно, уже сегодня покинуть Берлин. Поэтому ты не должна больше ходить в мой магазин. Если тебя будут спрашивать о знакомстве со мной, отрицай категорически.

– Теперь я останусь совсем одна, – со слезами на глазах прошептала Марта.

– Ну что ты, не огорчайся так, – успокоил ее Арним. – Я тебя познакомлю с моим лучшим другом, которому я верю как самому себе. Он в курсе твоих проблем и будет тебе помогать. Только ты должна точно выполнять все его советы и рекомендации. От этого зависит твоя безопасность. Обо всех поручениях Крюгера сообщай ему, как ты раньше рассказывала мне. То же самое касается Пайнса. Завтра ты пойдешь в кафе «Мондзее», что в Кройцберге. В 13 часов тебя там будет ожидать мой друг, зовут его Штефан. Выглядит он молодо, волосы русые, глаза зеленые, одет в серый твидовый костюм. На столе перед ним будет лежать кожаный бювар с эмблемой в виде короны со скошенным крестом. Не опаздывай. Тебе все понятно?

– Ну а вдруг я его не узнаю, – засомневалась Марта.

– Обязательно узнаешь, – улыбнулся Арним. – Учти, он симпатичный мужчина. Смотри не влюбись.

– Ну что вы такое говорите! – засмущалась девушка.

– Ладно, мне уже нужно уходить. – Арним чмокнул ее в щеку и вышел.

На следующий день Марта проснулась с легким беспокойством. Мысли возвращались к предстоящей встрече с другом дяди Арнима: «Какой он по характеру? Легко ли будет с ним общаться?»

Вдобавок память упорно подсовывала слова дяди о том, что он симпатичный мужчина. Марта поймала себя на том, что уже мысленно начала представлять его себе. Подобные размышления привели к тому, что на выбор платья и макияж ушло намного больше времени, чем обычно. Девушка начала опаздывать и быстрым шагом поспешила на встречу.

Сквозь хмурые облака над Берлином пробилось солнце, пахнуло весенними запахами, и возникло ожидание чего-то радостного, как обычно бывает весной.

То ли от весенних красок, или от быстрой ходьбы Марту охватывало волнение, которое усиливалось по мере ее приближения к кафе. Войдя внутрь, она сразу же увидела за дальним столиком у стены стройного мужчину, который внимательно посмотрел на нее.

«Какие у него умные глаза, – вдруг пронеслось у нее в голове. – Как ему идет этот элегантный костюм. Дядя Арним был прав, в такого легко влюбиться».

Марте неожиданно показалось, что она уже где-то видела этого мужчину. Она медленно пошла ему навстречу, с удивлением отмечая происходящие в ней перемены. Как будто какая-то древняя женщина неожиданно проснулась в ней, взяла все в свои руки и начала властно руководить ее действиями. У Марты почему-то заблестели глаза, она начала поправлять безупречную прическу, пуговицы на платье. Голос стал тихим, с воркующими нотками.

Девушка даже осудила себя, но ничего уже поделать не могла. Стены кафе начали расширяться и уходить куда-то в сторону. Остался только идущий ей навстречу Штефан.

Разведчик пришел в кафе заранее и просматривал берлинские газеты, поглядывая на часы. Марта опаздывала. «С женщинами всегда так, – подумал он. – Придется с этим смириться». Оторвав в очередной раз глаза от газеты, он увидел у входа красивую девушку, которая внимательно смотрела на него.

«Это, безусловно, Марта», – решил Штефан и поднялся ей навстречу. «Арним не шутил, когда говорил о привлекательности Марты», – пронеслось у него в голове. Они встретились взглядами, и Штефан тоже подумал, что где-то уже встречал ее. Представившись и поцеловав девушке руку, от которой пахнуло тонким ароматом духов, разведчик усадил гостью за свой стол и неожиданно почувствовал, что не знает, с чего начать беседу. Марта молчала с легкой улыбкой. От ее больших глаз со слегка расширенными зрачками исходила какая-то первобытная вязкая сила, которая обволакивала волю Штефана, не давала собраться с мыслями. «Что это со мной? – тревожно подумал он. – Видимо, я сильно устал в последнее время. Надо будет взять удочки и на неделю уехать на горную речку ловить форель».

Слегка тряхнув головой, чтобы отогнать навалившийся на него дурман, Штефан с улыбкой обратился к девушке:

– Марта, уймите ваши чары. А то я не могу сосредоточиться.

Марта зарделась румянцем и опустила глаза. Ей почему-то стало радостно, что она произвела на Штефана впечатление. Неловкое молчание прервал подошедший кельнер. Молодые люди, не сговариваясь, заказали яблочный штрудель и кофе меланж. Штефан деликатно расспросил девушку об обстановке вокруг нее, о возможных новых знакомых, о работе у Джейн, о Крюгере.

Марта не рассказала ничего нового, но повествование ее было несколько рассеянным. И это не удивительно, поскольку думала она о том, что едва уловимый иностранный акцент у Штефана придает его речи милый шарм. Со свойственной женщинам внимательностью к мелочам она отметила со вкусом подобранный галстук, красивые запонки. «Едва заметная седина на висках нисколько его не старит, а, наоборот, придает мужественность, – заключила Марта. – Интересно. Женат ли он? Скорее всего, нет, на пальце отсутствует обручальное кольцо. Но женщина у него, конечно, есть. Красивая ли она и насколько у них все серьезно?»

– Марта, вы витаете где-то далеко и совсем не слушаете меня, – прервал ее размышления Штефан. – Запомните, пожалуйста, следующее. У меня в Берлине есть еще один медицинский кабинет, где я принимаю пациентов. Запишите адрес и телефон. Если у вас возникнут непредвиденные обстоятельства, звоните туда и записывайтесь на прием. На даты и время не обращайте внимания. Сам ваш звонок будет означать, что нам нужно срочно встретиться. В этот же день я вас жду в этом кафе в 13 часов. Теперь хотел бы попросить вас осторожно поинтересоваться у Джейн, как обстоят дела у ее отца. Доволен ли он работой в Германии. Не загружает ли его поручениями Вашингтон. И если загружает, то насколько трудны эти поручения. Объясните это вашей заботой о Джейн, хватает ли у отца времени на нее. О любых просьбах Крюгера сразу же сообщайте мне. В следующий раз мы встретимся через месяц.

– Так долго ждать? – вдруг вырвалось у Марты, и она смутилась.

– Ну хорошо, давайте через неделю, – неожиданно для себя согласился Штефан. Он проводил девушку до выхода из кафе. Она с улыбкой подала ему руку и заглянула в глаза. От этой пустяковины у Штефана заколотилось сердце, и он довольно сухо распрощался с ней.

Усевшись за руль своей машины, разведчик глубоко задумался. Видимо, и его не минула сия чаша, о которой его предостерегали старшие товарищи. Это настоящее бедствие для разведчика называлось любовь. Он хорошо знал, что не имеет права завязывать глубокие длительные отношения с женщинами. От них нельзя надежно скрыть свое второе «я», свою вторую разведывательную жизнь. Через некоторое время скрытность и странности в поведении любимого человека женщины начинают объяснять наличием соперницы. Ее изобретательные поиски часто приводят к провалу разведчика. Кроме того, по работе нередко приходится срочно менять документы и уезжать в другую страну. Оставленная в неведении женщина начинает упорно искать пропавшего любимого и порой поднимает на ноги всю полицию. Итоги таких поисков тоже обычно заканчиваются провалами.

Штефан уже совершил на таком тернистом пути одну серьезную ошибку. Пару лет назад в его резидентуру Центр прислал новую радистку-шифровальщицу. Звали ее Люси. Это была сухощавая женщина высокого роста и непривлекательной внешности. Она, видимо, смирилась с отсутствием мужского внимания, не пользовалась макияжем, носила короткую стрижку гаврош и много курила крепкие французские сигареты «Житан», отчего пальцы на правой руке у нее пожелтели. Единственным примечательным моментом в ее внешности были большие карие глаза, которые всегда светились добротой и легкой грустью.

Люси получила хорошее образование и знала несколько иностранных языков. В студенческие годы она вслед за молодым «эсером-очкариком», в которого влюбилась, вступила в эсеровскую организацию. Потом были аресты, ссылка, бегство за границу, работа в Коминтерне. Здесь на нее вышла советская разведка, и Люси направили в спецшколу радистов-шифровальщиков. После ее окончания она оказалась у Штефана.

Он оформил ее медсестрой в своем медицинском кабинете в Зальцбурге, где Люси вела всю документацию и поддерживала порядок. Благодаря ее заботам не требовалось привлекать местных жителей. Тем более что на чердаке размещалась рация.

Люси поддерживала основной канал связи с Центром, а у Арнима хранилась резервная рация.

Люси оказалась опытным и терпеливым работником. Она не впадала ни в какие женские капризы, добросовестно и четко выполняла свои обязанности. Постоянное общение со Штефаном, естественно, привело к доверительным, товарищеским отношениям. Так, по крайней мере, считал Штефан. Он был благодарен ей за выносливость и постоянную доброжелательность.

Однажды Люси всю ночь зашифровывала и передавала в Центр важный документ, полученный Штефаном. Она спустилась в кабинет с осунувшимся усталым лицом, но с неизменной доброй улыбкой. Разведчик предложил выпить по бокалу вина за удачное мероприятие и от души сказал:

– Люси, здесь ты для меня самый надежный и близкий товарищ. Ты для меня как родной человек, как моя сестра. Спасибо тебе за все.

К его удивлению, лицо Люси помрачнело. Она нехотя пригубила вино и, сославшись на усталость, ушла. Штефан не мог понять, в чем дело. Только позднее он догадался, что значительно переоценил возможность дружбы между мужчиной и женщиной.

Через некоторое время Штефану представился случай убедиться в этом. Приближался день рождения Люси. Она захотела отметить его где-нибудь в кафе. Штефан предложил сходить в ресторанчик «Крепость» на горе Менхсберг. Он любил заведение за спокойную домашнюю обстановку, светлячки свечей на столах и прекрасный вид на ночной Зальцбург, который открывался из больших панорамных окон. Кроме того, здесь по вечерам играло музыкальное трио – мужчина на аккордеоне, еще один на контрабасе и девушка на скрипке. Звучали народные тирольские мелодии и хорошая эстрадная музыка. Немногочисленность инструментов с лихвой компенсировалась душевностью исполнения.

Штефан купил в Берлине элегантное жемчужное колье для Люси и на цветочном рынке Зальцбурга – красивый букет эдельвейсов. С таким набором необходимых для дня рождения женщины атрибутов он направился к ее дому. Когда она вышла к машине, Штефан поразился изменениями в ее внешности. В дверях появилась довольно привлекательная женщина, с модной прической, маникюром и в меру подкрашенными губами. Ни маникюра, ни помады он раньше никогда не видел у Люси. Платье на ней было со вкусом подобрано и удачно скрывало недостатки ее фигуры.

– Люси, ты сегодня очаровательна, – откровенно признал он.

– Только сегодня? – лукаво спросила женщина. За непринужденной беседой они не заметили, как прибыли к ресторану.

Люси не захотела выбирать тяжелую пищу, и они остановились на бутылке французского шампанского, наборе различных итальянских и французских сыров, греческих олив и спарже. Штефан предупредил официанта о дне рождения его спутницы, и после первого бокала шампанского к столу поднесли «Зальцбургер нокерльн», особое воздушное пирожное, которое приготавливается только в Зальцбурге. Трио на сцене исполнило обычную немецкую застольную мелодию, которая звучит при поздравлении с днем рождения. Немногочисленные посетители подхватили радушными аплодисментами. Люси даже прослезилась от нахлынувших на нее чувств.

Музыканты кстати начали играть негромко и проникновенно пришедшее из России танго «Очи черные», весьма популярное в то время в Европе. Люси, не поднимая глаз, неуверенно спросила:

– Ты можешь пригласить меня потанцевать?

Штефан чертыхнулся про себя из-за своей черствости и галантно подал ей руку. Они молча танцевали, погружаясь в эмоциональную атмосферу мелодии. Неожиданно Люси плотно прильнула к Штефану.

– Ну, ну, Люси, не хулигань, – шутливо прошептал он и слегка отстранил ее от себя.

Это небольшое происшествие тем не менее сказалось на дальнейшем праздновании. У Люси явно испортилось настроение, хотя она старалась держаться весело.

Когда они приехали к ее дому, Штефан чмокнул Люси в щеку, еще раз поздравил с днем рождения и хотел уйти. Но она удержала его и прерывающимся голосом сказала:

– Мне так одиноко коротать ночь одной. Ты не мог бы у меня остаться сегодня?

В ее глазах появилось жалкое выражение, как у больного зверька. У Штефана сжалось сердце.

– Конечно, Люси, – произнес он, хотя мелькнула мысль, что его поступок может в корне изменить их отношения и помешать работе.

На рассвете Штефан проснулся оттого, что Люси, облокотившись на подушку, пристально смотрела на него.

– Спи, спи, – ласково сказала она. – Я знаю, что мы никогда больше не будем вместе, и хочу наглядеться на тебя.

В последующие дни Штефан чувствовал себя неловко. Он не любил Люси и ощущал вину за произошедшее между ними. Особенно ему было не по себе, когда он ловил ее полный любви взгляд. Она заметила его состояние и однажды сама начала разговор:

– Я понимаю, что мы нарушили неписаные правила разведки. Не вини себя. Во всем виновата только я. Обещаю тебе, что наша встреча никак не повлияет на работу.

Постепенно жизнь, казалось, вошла в обычную колею. Но когда Штефан собрался в Берлин для знакомства с Мартой, все изменилось. Люси неожиданно ворвалась к нему и возмущенно спросила:

– Почему поддерживать дальнейший контакт с Мартой должен именно ты? Тебе нужно руководить резидентурой. Встречаться с Мартой могла бы я.

Штефан впервые столкнулся со страдавшей от ревности женщиной. Ее поведение уже выходило далеко за рамки принятой субординации. Он был вынужден твердо поставить Люси на место и напомнить, что ей запрещено вести разведывательную работу с иностранцами. Ее главная задача – обеспечивать связь с Центром. Она ничего не ответила и выскочила из комнаты, громко хлопнув дверью.

Теперь к сложной истории с Люси добавилась еще и Марта. Штефан неожиданно вспомнил красивые глаза девушки, куда-то зовущие его. Он даже стукнул кулаком по рулю. Что-то он подраспустился в последнее время. Штефан твердо решил для себя, что в дальнейшем он будет поддерживать как с Люси, так и с Мартой сугубо официальные отношения. Поставив твердую, как ему казалось, точку в этом уравнении, он завел мотор. Ему еще предстояла встреча с Лемке.

Штефан немного раньше обусловленного времени зашел в небольшой гастхауз в пригороде Берлина. Приоритет данному месту был отдан потому, что здесь наливали хороший «Егермайстер», так любимый Лемке. Обстановка внутри была обычной, без каких-либо настораживающих моментов. Гестаповец появился явно в растрепанных чувствах. Он постоянно стирал пот с лица и оглядывался по сторонам.

– У вас такой вид, словно вы только что покушались на фюрера, – иронично заметил Штефан.

– Вам хорошо насмехаться, – зло огрызнулся Лемке, – а моя судьба висит на волоске.

– Вы обедали сегодня? – неожиданно спросил Штефан.

Гестаповец отрицательно покачал головой.

– Я тоже. Давайте сначала немного выпьем и спокойно пообедаем. По ходу дела вы мне не торопясь расскажете, что у вас стряслось.

Разведчик заказал подскочившему кельнеру бокал шверинского пива «Оботрит» и отварную телятину с хреном. Лемке остановился на «Егермайстере» и берлинском пиве «Радебергер». Себе он взял айсбайн с квашеной капустой. После первых глотков гестаповец не зашептал, а скорее зашипел:

– Что стряслось с Арнимом? Почему его ищет штаб рейхсфюрера СС? Что будет со мной, если его поймают?

Штефан попросил его рассказать все по порядку.

– По указанию штаба Гиммлера была установлена слежка за Арнимом. Причины никому у нас не известны. Чего добиваются – тоже. Но ваш Арним оказался ловким парнем. Его потеряли по невнимательности. Все виновные получили по полной катушке, но он бесследно исчез. Удалось только установить, что он куда-то уехал, может быть во Францию, чтобы открыть там новый магазин.

– Его проверяли по вашим учетам? – спросил Штефан.

– Конечно, но ничего подозрительного не выявлено, – заверил Лемке.

Штефан чокнулся с ним бокалом с пивом и не торопясь пояснил:

– Произошел небольшой инцидент между нами и вашей разведкой. Люди Шелленберга грубо стали требовать от Арнима информацию о нашей работе против американцев. То, что мы им передавали официально, их не устроило. Они попытались напугать Арнима слежкой. Для того чтобы сведения об этой небольшой семейной ссоре не вышли за пределы штаба Гиммлера, гестапо оставили в стороне. Сейчас недоразумение урегулировано. Хотя Арниму пришлось немного покрутиться. Как вы сами сказали, слежка за таким профессионалом потерпела полное фиаско. Так что бояться вам нечего. Мы в неменьшей степени заинтересованы в вашей безопасности. Давайте-ка лучше перейдем к делу. Попробуйте припомнить, может быть, были какие-то, пусть мелкие детали, связанные с данной историей.

Лемке с удовольствием пропустил еще одну рюмку «Егермайстера» и неуверенно заметил:

– Ну, если только фотографии.

– Какие фотографии? – насторожился Штефан.

– Я как-то докладывал моему начальнику Штадлеру документы, и он сдвинул в сторону разложенные у него на столе снимки, сделанные явно профессионалом. На одной из них я узнал Марту, выходившую из магазина Арнима. Меня это удивило, поскольку у нас наложен запрет на слежку за Пайнсом и его связями, то есть и за Мартой. Кто-то, видимо, его нарушил.

– А вы-то сами как думаете, кто это мог сделать?

Лемке пожал плечами:

– Скорее всего, тот, кто устанавливал данный запрет, – и красноречиво поднял глаза к потолку.

– Но сам рейхсфюрер не бегал за Арнимом с фотоаппаратом. Что-нибудь слышали об исполнителях? – настойчиво допытывался Штефан.

– Точно я ничего не знаю, – заверил Лемке. – Есть, конечно, разные непроверенные слухи. Я, например, слышал от секретаря Штадлера, что районное гестапо поймало какого-то странного старика с настоящим удостоверением сотрудника гестапо. Его допросили с пристрастием, но у него оказалось больное сердце, и он в камере скончался. Так вот, фотографии якобы нашли у него.

– Видите? – улыбнулся Штефан. – Как сказал какой-то писатель, каждый может добиться чего-то великого, но не каждому удалось в этом помешать.

– Не понял, – насторожился Лемке.

– Не обращайте внимания. Я хотел сказать, что вы добыли интересные сведения, – подбодрил его Штефан.

Сам он упорно размышлял над тем, о чем рассказал гестаповец: «Снимки, конечно, сделал Барт. Возможно, он не успел сообщить об истории с прошлым Арнима в штаб Гиммлера. Если бы это произошло, то там не стали бы рисковать и Арнима немедленно бы арестовали. Но его по-прежнему будут искать, и наиболее вероятный вариант – через его связи. Ближайшая из них Марта. Гестапо не трогает ее до тех пор, пока она нужна в операции Крюгера. Как только надобность в ней отпадет, ее бросят в застенок. Да, над ней, видимо, нависла серьезная опасность. Надо срочно решать вопрос о ее выводе из Германии».

– У меня будет к вам серьезное поручение, – нахмурился Штефан. – Следите внимательно за возможной отменой указания о запрете на слежку за Пайнсом и Мартой. Если такое решение будет принято, немедленно свяжитесь со мной. Ваши сведения стоят повышенного вознаграждения.

Разведчик передал Лемке увесистый конверт, который тот с удовольствием отправил во внутренний карман пиджака. Встреча закончилась.

Штефан направился в Зальцбург. Люси встретила его мрачной ухмылкой:

– Как прошло знакомство, она действительно красивая девушка?

Подойдя ближе к Штефану, она заметила:

– У нее хорошие духи.

Штефан прервал ее:

– Давай договоримся раз и навсегда. Встречи с Мартой – важная часть моей работы. Никаких личных намерений в отношении нее у меня нет. И больше не возвращайся к этому.

Он начал расхаживать по кабинету, обдумывая сообщение в Центр. Через полчаса текст был готов. В нем Штефан сообщал полученные от Лемке сведения и подчеркивал высокую вероятность ареста Марты. В таком случае на грань провала была бы поставлена их работа, а также немцам стало бы известно об утечке сведений об особо секретной дезинформационной операции. К каким политическим последствиям это могло бы привести в треугольнике США – Германия – Англия, судить затруднительно. Штефан предлагал поручить Марте срочно через Джейн добиться вида на жительство в США. Затем с помощью советских агентов ее можно было бы перебросить, например, в Югославию, откуда на пассажирском корабле она могла бы добраться до Америки.

Штефан вызвал Люси и попросил срочно отправить сообщение в Москву. Через два часа она возвратилась и доложила, что телеграмма передана. Постояв немного, Люси спросила:

– Марта действительно уедет?

Штефан скупо ответил:

– Все решит Центр.

Люси извиняющимся тоном сказала:

– Ты меня, пожалуйста, прости. Я не знаю, что со мной происходит. Я извелась за прошедшую неделю. Я постараюсь тебе больше не мешать.

Штефан горько заметил:

– Извиняться нужно скорее мне. Давай попробуем как-нибудь все это пережить.

Тем временем колесо хотя и отдаленных, но связанных между собой событий продолжало неумолимо раскручиваться. За тысячи километров от Германии, в Лафайет-парке Вашингтона, робко зацвели первые сакуры. Теплая погода вывела на траву толпы отдыхающих с гамбургерами и кока-колой. После их ухода сюда выползут полчища крыс – извечная напасть американской столицы. Лучи весеннего солнца расцветили стены Овального кабинета Белого дома небольшими осколками радуги. В воздухе царила благость и умиротворение. Президент Рузвельт с удовольствием перебирал коллекцию почтовых марок, а его помощник Гопкинс играл с псом хозяина кабинета. Была суббота, и можно было расслабиться. Осталось только побеседовать с советником президента по разведке Уильямом Донованом, которого ждали с минуты на минуту.

Неслышно вошедшая мисс Лихэнд, секретарша и пассия президента, объявила:

– Полковник прибыл.

Рузвельт отодвинул в сторону марки и пригласил Донована занять ближайшее к нему кресло.

– Билл, как прошла твоя поездка в Лондон? Что наговорили тебе темпераментные британские коллеги?

– Как всегда, просили денег, – криво усмехнулся тот.

Помощник президента улыбнулся:

– Мне недавно ребята из администрации рассказали анекдот про английский темперамент. Представьте пожилую пару американских пенсионеров в Париже, наслаждающихся мороженым в кафе на Елисейских Полях. Вдруг американка тревожно зовет гарсона и показывает на соседний стол: «Гарсон, там под столом мужчина и женщина занимаются любовью». Гарсон с улыбкой отвечает: «Мэм, вокруг весна, а в Париже весной все занимаются любовью». «Какая любовь, – настаивает американка. – Женщина-то мертвая». Гарсон озабоченно произносит: «О-ла-ла» и бежит к этому столу. Через минуту он возвращается и разъясняет: «Успокойтесь, мэм, это не женщина, это англичанка».

Присутствующие в кабинете разразились дружным смехом.

– Билл, нам надо сегодня обсудить проблему наших бедных английских родственников, – вытирая набежавшие от смеха слезы, продолжил президент. – Мой друг Черчилль так напуган той бумагой, которую достали ваши ребята в Берлине, что пытается взять меня за горло: либо мы вступаем в войну против Гитлера на стороне англичан, либо он будет искать мира с Германией. Мы, конечно, поддерживаем Лондон. Недавно я разрешил продать Черчиллю 50 наших старых эсминцев. Правда, они были предназначены на металлолом и за их утилизацию казне пришлось бы платить. Теперь это оплатил Черчилль, и мы получили за них дополнительно право бессрочного размещения наших военных баз на территории бывших английских колоний. Пусть вас не смущает термин «бессрочное», мы и так оттуда уже никогда не уйдем. Неплохой бизнес, как вы полагаете?

Последняя фраза утонула в хохоте Донована и Гопкинса.

Уже жестко Рузвельт заявил:

– Мы вступим в европейскую войну только тогда, когда это будет выгодно нам. Я недавно имел доверительную беседу с нашими друзьями на Уолл-стрит. Они выразили заинтересованность в продолжении и расширении войны в Европе. Местные правители, опасаясь Гитлера, переводят свои золотые запасы к нам. Из недавнего мирового заемщика мы превратились в мирового кредитора. У нас бум производства, связанного с военной промышленностью. Заводы завалены заказами из Европы. Исчезла безработица. Если дело пойдет такими же темпами, то европейский рынок у нас в кармане. Мне там подсказали, что эпоха Рузвельта может стать и началом обретения Соединенными Штатами мирового лидерства. Поэтому мы не позволим Черчиллю замириться с немцами. Определенное недовольство у наших корпоративных друзей вызывает только позиция Гитлера. Он обещал начать «крестовый поход» против большевистской России, получил большую финансовую и технологическую помощь от нас, но практических результатов пока не видно. В то же время освоение нашими концернами российской территории с ее сырьевыми ресурсами и практически бездонным рынком дало бы мощный толчок выходу американской экономики на совершенно новые рубежи, когда нас догнать уже никто бы не смог. Билл, я попросил вас подумать над тем, как нам решить эти непростые задачи втайне от публики и достаточно элегантно. Есть ли какие-то мысли на этот счет?

Донован кивнул утвердительно:

– Я прокрутил различные варианты с английскими коллегами. Они очень опытны в организации подлых штучек такого рода. Возникла, на мой взгляд, неплохая идея. Я не буду утомлять вас деталями. Все изложено в моем рапорте.

Он передал Рузвельту двухстраничный документ. Президент прочитал его и передал Гопкинсу:

– Вариант действительно неплох. Но где гарантия, что Сталин действительно клюнет на подобную приманку?

Донован уверенно подтвердил:

– Англичане заверяют, что так и произойдет. Во-первых, русские охвачены маниакальной идеей помогать братьям-славянам, даже когда их об этом не просят. А тут к Москве прямо обратятся с оглашением на весь мир. Во-вторых, отказ Сталина в таких условиях выставит его как трусливого политика, испугавшегося Гитлера. От него отвернутся другие страны, что усилит международную изоляцию России.

Гопкинс воскликнул:

– Но такой вариант приведет к гибели десятков тысяч ни в чем не повинных людей в Югославии!

Рузвельт неодобрительно посмотрел на него:

– В политике из двух зол выбирают всегда меньшее. Или ты хочешь, чтобы на месте югославов оказались британцы? Во всех войнах приходилось жертвовать туземным населением ради победы цивилизованных наций. – Произнеся это, президент обратился к Доновану: – А как с практической реализацией? Что требуется от меня?

– Вы должны направить меня на Балканы якобы для рекогносцировки будущего театра военных действий. Там английская агентура поможет мне продвинуть дезинформацию немцам. Я тесно координирую подготовку с представителем английской разведки у нас в Нью-Йорке, – доложил Донован.

– Это тот джентльмен с каким-то ужасно героическим псевдонимом? – спросил Рузвельт.

– Да, Бесстрашный, – с иронией подтвердил разведчик.

– Известная доля бесстрашия необходима, когда выходишь вечером на улицы Нью-Йорка, – рассмеялся помощник президента.

– Ну а что хотят англичане от нас за участие в операции?

– Естественно, денег, – отмахнулся Донован.

Обсуждение было закончено, и Белый дом дал зеленый свет «рутинной» операции, призванной подтолкнуть фашистскую Германию к нападению на СССР. Да и в самом деле, ничего личного, только бизнес.

После очередного утомительного набега на берлинские магазины Джейн и Марта зашли передохнуть в небольшое кафе. За чашкой кофе завязалась беседа о жизни в фашистской Германии. Джейн резко негативно относилась к нацистам и сказала:

– Меня угнетает местная обстановка. Лучше бы отца направили послом куда-нибудь в Латинскую Америку. Туда, где всегда тепло и проходят красочные карнавалы… Кстати, отец понимает меня, ему тоже тяжело в Германии.

Помня о просьбе Штефана, Марта спросила:

– Вашему отцу, видимо, тяжело служить послом в недружественном государстве? Если США объявят Германии войну…

Джейн еще больше нахмурилась:

– Ты не угадала, Марта. Я тебе доверяю и скажу как есть. Тем более что поделиться своими мрачными мыслями мне больше не с кем. Не похоже, что дело идет к войне. Уже давно наше посольство наблюдает, как налаживается сотрудничество американских корпораций с немецкими. Немцам продают авиационные моторы, патенты на производство синтетического бензина, разную продукцию для нужд немецкой армии. И даже переводят валюту через подставные банки, потому что она остро необходима Гитлеру.

– Не может быть! – откровенно удивилась Марта.

– Еще как может, – зло продолжила Джейн. – Как-то так получается, что наш экономический курс в отношении Германии совсем не совпадает с политическим. Отец долго недоумевал, но потом написал президенту Рузвельту и попросил разъяснений. Знаешь, какой ответ он получил? «Не суйтесь не в свое дело. Занимайтесь дипломатическими вопросами». Отец после этого даже приболел. Он не может понять, чего мы добиваемся в Германии.

– Да, тебе действительно здесь непросто, – откровенно посочувствовала Марта. – Даже и не знаю, что тебе посоветовать.

– Что тут посоветуешь, – мрачно вымолвила Джейн. – Правда, недавно отец получил указание из Вашингтона понаблюдать за реакцией немецкой верхушки на слухи о возможной высадке английских и американских войск на Балканах. Он вначале обрадовался, подумал, что американцы наконец дадут вооруженный отпор нацистам. Но потом у него появились сведения, что все это, скорее всего, блеф, за которым стоят какие-то другие цели.

Джейн тряхнула головой, как бы отгоняя дурные мысли, и спросила:

– А у тебя как дела? Известно что-нибудь новое об отце?

Марта грустно покачала головой.

– А любовник у тебя появился? Только не говори мне, что нет. Ты как-то расцвела в последнее время. Да не красней. Понятно, что кто-то вскружил тебе голову. Ладно, не хочешь, не говори.

И тут же, противореча самой себе, снова спросила:

– Он хотя бы красивый?

– Очень, – выдавила Марта. – Только он как-то сторонится меня.

– Ну, если он не больной на голову, то пропустить такую красивую девушку он никак не может, – тоном знатока констатировала Джейн. – Скорее всего, у него есть другая женщина.

– Я тоже так думаю, – призналась Марта.

– Не переживай, мы проведем планомерную осаду и превратим его в покорного пуделя. Только слушайся меня, – как о решенном деле сказала Джейн.

– Ты понимаешь, мне может не хватить времени. Я каждый день хожу как по краю балкона. Не знаю, что последует за арестом отца. Может быть, завтра гестапо придет за мной?

Джейн задумалась:

– Знаешь, тебе нужно уезжать из Германии в Штаты. Это самый надежный вариант избежать концлагеря или еще чего-нибудь похуже. Если надумаешь, я тебе помогу оформить необходимые документы.

– Спасибо тебе, Джейн, я обязательно подумаю, – поблагодарила подругу Марта.

Через неделю Штефан поджидал Марту в кафе. Беседа предстояла серьезная. Центр согласился с его предложениями и указал на необходимость как можно быстрее организовать ее выезд из Германии. Дело оставалось за малым – выяснить, как сама девушка отнесется к такой перспективе. Вдруг она закапризничает или испугается ехать в незнакомую страну. Марта в это время двигалась к месту встречи немного не в своей тарелке. Джейн, главный эксперт по общению с мужчинами, заставила ее надеть платье с весьма смелым вырезом на груди, распустить волосы и ярко накрасить губы. Она посоветовала в кафе переглядываться с мужчинами, чтобы вызвать ревность у кавалера. К нему надо относиться с подчеркнутой холодностью, что должно было возбудить у него стремление добиться внимания и интереса к себе. И еще было высказано много опробованных на практике советов.

Когда Марта в таком виде вышла на улицу, встречные мужчины нагло разглядывали ее. Она не знала, куда деться от смущения. Штефан тоже с удивлением обратил внимание на произошедшие с ней перемены. Раньше ему казалось, что у нее более тонкий вкус. После взаимных приветствий и заказа блюд Штефан поинтересовался ее делами и обстановкой вокруг нее, возможно, появившимися новыми знакомыми. Марта отвечала небрежно, стреляя глазками в находившихся в кафе мужчин. О новых знакомых она сказала, что таких не появилось, но это ее личное дело и Штефана не касается. Разведчик не мог понять, что произошло с девушкой. Ее поведение начало его раздражать. Тем не менее он постарался спокойно, но твердо сказать:

– Вот что, Марта. Отбросьте фривольные жесты и выслушайте меня внимательно. Вам угрожает смертельная опасность. Она может исходить от любых новых знакомых. Мы с Арнимом считаем, что вам необходимо в ближайшее время покинуть Германию. Можно, конечно, попытаться прятаться здесь. Но это крайне опасно, и не будете же вы всю жизнь сидеть взаперти.

Марта побледнела и уставилась на Штефана широко раскрытыми глазами:

– Но куда я могу уехать? У меня нигде нет родственников или знакомых, которые могли бы помочь мне на первых порах. Я никуда далеко не ездила без папы. Кроме того, на такую поездку нужны деньги. Да и выпустят ли меня из Германии?

– Успокойтесь, – продолжил разведчик. – Естественно, мы все тщательно обдумаем и поможем вам. Главное, вы должны максимально серьезно отнестись к тому, что я буду вам советовать, и в точности выполнять. Сейчас нельзя резко менять ваш образ жизни и пугаться собственной тени. Наши враги могут заметить изменения в вашем поведении и ускорить свои действия. Теперь скажите, возможно ли уговорить Джейн помочь вам получить как можно быстрее вид на жительство в Америке?

Марта кивнула утвердительно:

– Она сама мне недавно предложила такую помощь.

– Очень кстати. Прямо сегодня обратитесь к ней, расскажите об угрожающей вам опасности. Сошлитесь на то, что хорошие знакомые вашей семьи сообщили по секрету об интересе гестаповцев к вам. Их якобы посещали сотрудники гестапо и выясняли ваш образ жизни и связи. Поплачьте, ну вы лучше меня знаете, как вызвать сочувствие у Джейн. А пока соберите все необходимые вещи, потому что вы уедете сразу же, как только получите вид на жительство. Об этом сообщите мне телефонным звонком и фразой: «Прошу отменить назначенный на завтра прием». Теперь скажите, удалось ли вам переговорить с Джейн по интересующему меня вопросу.

Марта пересказала все, о чем ей поведала Джейн о слухах по поводу возможных военных действий на Балканах. Сведения очень заинтересовали Штефана. Нельзя было исключать, что это была реакция англичан и американцев на немецкую дезинформацию.

Штефан поблагодарил Марту за выполнение его просьбы. Он еще раз настойчиво повторил, что при малейшей опасности необходимо звонить ему. Чтобы немного отвлечь девушку от мрачных мыслей, он с улыбкой спросил:

– Вы еще куда-то собрались сегодня? Вы так романтично одеты.

Марта смутилась и через силу призналась:

– Я хотела произвести на вас впечатление и послушалась советов Джейн. Вы меня простите за мое глупое поведение.

– Милая Марта, – успокоил ее Штефан. – Вы с первой встречи произвели на меня впечатление. Но сейчас не время для чувственных переживаний. Идет жестокая борьба, в которой мы должны выжить и победить. А для этого нужен трезвый рассудок, осторожность и дисциплина.

– Я это хорошо понимаю, – заверила Марта. – Но хотя бы один личный вопрос могу задать?

– Один – можете, – снова улыбнулся Штефан.

– Впрочем, если не хотите, можете не отвечать. Вы женаты?

– Нет, я не женат. – Штефану стало приятно, когда он увидел, как расцвело лицо девушки.

Беседа начала выходить из запланированного русла, и разведчик вежливо, но решительно завершил встречу.

Все было, как всегда. Или нет? Ахмед ощутил предчувствие каких-то поджидавших его неприятностей. Он даже встряхнул головой и мысленно вознес молитву Аллаху. Но тревожное ощущение не отпускало. Тогда он внимательно оглядел до мелочей знакомый перрон белградского вокзала. Ничего необычного: палящее весеннее солнце, суета носильщиков возле прибывшего поезда, маячивший около вагона первого класса грузный силуэт дядюшки Милана, вокзального полицейского. В воздухе, как в застоявшемся болоте, висел привычный запах угольного дымка из бойлеров поезда, несвежего постельного белья, нагретых щедрым балканским солнцем шпал и ароматных чевапчичей из привокзального ресторанчика.

Ахмед попытался избавиться от дурного настроения, представляя, как после трудового дня он возьмет извозчика и поедет за Дунай, в любимую старую харчевню. Расположенная в кривом переулочке недалеко от воды, она манила своей прохладой, чисто выметенным земляным полом и закопченными от времени дубовыми стенами. Только в ней замечательно готовили любимое лакомство Ахмеда – каймак. Он явственно представил, как разломит горячий хлеб и намажет на него каймак из глиняного горшочка. Потом Ахмед закажет кальян и помечтает о своей Приштине, родном доме и черноглазой девчушке из соседнего двора, которая иногда бросала на него лукавые взгляды. Под эти приятные размышления тревога почти отступила. Ахмед лениво перевел взгляд на привокзальную площадь и вздрогнул. Предчувствие не обмануло. Недалеко от главного входа стоял знакомый черный «опель».

Машина принадлежала Курту Барчу, представителю имперских железных дорог Германии в Белграде. Ахмед понял, что тот приехал по его душу. Можно было, конечно, быстренько смыться. Но от Барча не спрячешься, хотя Ахмед был не каким-то косовским оборванцем, а уважаемым в привокзальных кругах молодым человеком. Работа его здесь считалась вполне достойной, все-таки карманный вор высокой квалификации. К вершинам своей профессии Ахмед шел долго и трудно. Еще подростком он убежал из нищенствовавшей в Приштине семьи косовских албанцев, чтобы не умереть с голоду. Намыкавшись и испытав немало лишений, добрался до Белграда. Здесь, слава Аллаху и добрым людям, прибился к вокзальному делу, в котором, видимо, благодаря врожденному таланту быстро достиг известных высот. Ахмед стал специализироваться на богатых иностранцах, прибывавших в Белград в вагонах первого класса. Дважды его ловили и пытались полицейскими дубинками выбить тягу к воровству. Однако выручил дядюшка Милан, как его звали все привокзальные обитатели. Ахмед не попал в тюрьму, но вынужден был платить старому полицейскому четверть с добычи, что было по совести. Но зато теперь он чувствовал себя на вокзале относительно спокойно. Надо было только строго выполнять требование дядюшки Милана – держаться как можно дальше от дипломатических сотрудников иностранных посольств, прибывавших в Белград или покидавших его. Милану оставалось полгода до пенсии, и он хотел избежать ненужных треволнений.

И все бы было хорошо, если бы не один роковой случай. Ахмед соблазнился на увесистый карман одного отъезжавшего в Германию солидного немца. Содержимое быстро перешло в руки Ахмеда. Но он не заметил, как неожиданно сбоку вынырнул провожающий, долговязый и жилистый. Ахмед почувствовал короткий хук, выполненный вполне профессионально, и его худое тело переломилось пополам. Очнулся он уже в какой-то машине, которая привезла его в полутемное складское помещение. Вокруг громоздились ящики с немецкими надписями. Сидевший за рулем коренастый верзила приволок Ахмеда в центр склада, где стояли два массивных кресла, и привязал неудачливого воришку к одному из них. Затем он начал методично и умело избивать парня. Когда тот уже почти потерял сознание, вошел поймавший Ахмеда субъект, властно крикнувший по-немецки: «Генук, Хайнци!» Ахмед понял, что попал к немцам. Верзила покорно вышел, а его, видимо, начальник удобно развалился в кресле и закурил. Был он высокого роста, с худым узким лицом и водянистыми голубыми глазами. Внимательно и бесстрастно уставив их на Ахмеда, он на ломаном сербском произнес:

– Понимаешь ли ты, балканская сволочь, что мне достаточно пошевелить пальцем – и ты надолго окажешься за решеткой? Или еще проще, я тебя прикончу здесь и выброшу на помойку, тем более что искать тебя никто не будет. Жизнь твоя зависит от того, насколько честно ты ответишь на мои вопросы. Кто заставил тебя забраться в карман герра Ликуса? Ты знаешь, кто это?

Ахмед, как в полусне, пытался доказать, что он не знает никакого Ликуса и в карман залез случайно, соблазнившись на богатый вид немца.

Ответы не удовлетворили инквизитора, и он снова позвал верзилу. Потом Ахмеда долго били, постоянно повторяя одни и те же вопросы. Наконец старший, видимо, убедился, что воришка не врет, и более спокойным тоном сказал:

– Великая Германия является народом мастеров. – И, криво усмехнувшись, добавил: – Поэтому мы ценим мастерство у других. Не могу не признать, что ты мастерски сделал свое дело и твои навыки могут пригодиться рейху. Из великодушия, которое мы иногда проявляем к неполноценным расам, я даю тебе один шанс уцелеть. Всего один. Ты будешь работать на великую Германию и в ее лице на меня. Подпиши вот эти бумаги. Если ты кому-нибудь скажешь о нашей беседе, то после этого проживешь не долго.

Ахмед разбитыми руками поставил подпись в каких-то бумагах на немецком языке, и его вышвырнули на улицу.

Отлежавшись в своей съемной каморке, он снова вышел на работу. Короткие беседы о том о сем с вокзальными служащими помогли узнать, что скрутивший его немец обеспечивает работу немецких поездов и часто бывает на вокзале. Зовут его Курт Барч. Общие отзывы о нем были отрицательными: грубый, надменный, скверно обращается с персоналом поездов и носильщиками. Вокзальное начальство его боится.

Через непродолжительное время Барч появился снова. Он кивком приказал Ахмеду следовать за ним и, усадив в свою машину, объяснил, чем ему в дальнейшем придется заниматься. Ахмед должен был по наводке немца обшаривать карманы иностранных дипломатов и курьеров, обращая внимание прежде всего на документы. Затем последовала череда удачных похищений бумаг у некоторых английских и французских дипломатов и греческих дипкурьеров. Барч забирал содержимое бумажников и портфелей и выдавал Ахмеду жалкое «постоянное вознаграждение», за которое приходилось каждый раз расписываться в непонятных немецких бумагах.

Гладко шло не долго. История с греческими курьерами переросла в дипломатический скандал. МВД Югославии жестко надавило на белградскую полицию, а та в свою очередь – на вокзальную. Зашатались чиновничьи кресла. Неудивительно, что в возникшей неприятной ситуации требовалась срочная жертва, чтобы успокоить разбушевашиеся страсти. Взоры знатоков вокзального бизнеса остановились на безродном Ахмеде. Дядюшка Милан с багровыми пятнами на лице, следами выволочки, которую он получил от полицейского начальства, энергично, насколько позволяла его комплекция, приблизился к скучавшему на перроне Ахмеду и без прелюдий схватил его за ухо. Он поволок парнишку в полицейский участок на вокзале, изрыгая вполголоса виртуозные ругательства, воспроизвести которые не позволяют правила приличия.

В своем кабинете, если так можно назвать прокуренную и пропахшую потом каморку, Милан вытер вспотевшее от духоты лицо большим носовым платком и начал орать на Ахмеда:

– Стервец, разве я не предупреждал тебя, что нужно обходить стороной иностранных дипломатов? Зачем ты полез к грекам? Что ты надеялся найти в карманах этих мелких служащих, которые ради экономии даже привозят собственные продукты, чтобы не ходить в ресторан? Ты что, лишился всякого разума? Отвечай, когда я тебя спрашиваю. Куда ты девал их проклятые документы, где ты их сбросил?

Но Ахмед, по-птичьи втянув голову в плечи, испуганно молчал.

– Мне что, избить тебя как следует, чтобы в башке твоей немного прояснилось? – угрожающе спросил Милан. Однако воришка только испуганно вздрогнул и еще больше съежился.

Старый полицейский безнадежно вздохнул и развел руками:

– Бить я тебя не стану, что толку. Но скажу, влип ты на этот раз крепко. Лет десять каторги ты себе обеспечил. Не захотел ты жить спокойно, по правилам, похлебай тюремной романтики. И что вы, ворье, за люди такие – чем лучше к вам относишься, тем больше вы гадите.

Дядюшка Милан надел фуражку и застегнул китель.

– Сейчас тебя отвезут в белградское полицейское управление, и на любых допросах, как бы тебя ни били, ты ни слова о том, что я тебе иногда помогал. Ты запомнил?

Ахмед кивнул и сдавленным голосом сказал:

– Дядюшка Милан, простите меня, я не хотел, меня заставили. Если я что-нибудь начну рассказывать, меня убьют.

Полицейский от изумления снова снял фуражку.

– Что ты за ерунду несешь? Кто же такой грозный объявился на моем участке? Я точно знаю, что никаких серьезных воров на вокзале не добавилось.

– Это не воры, – чуть слышно прошептал Ахмед. – Это немцы.

И он, спотыкаясь и перескакивая с одного на другое, рассказал о Барче.

Лицо Милана скривилось, как будто он съел испорченную маслину. С немцем ему уже приходилось сталкиваться на вокзале, и от него можно было ожидать чего угодно. Рассказ Ахмеда серьезно менял дело и выводил из-под удара вокзальную полицию. Необходимо было обо всем доложить начальству. Но парнишка неожиданно упал на колени перед Миланом и стал его умолять не рассказывать ничего своему начальнику. Если признание Ахмеда дойдет до Барча, немец его убьет. Старый полицейский серьезно задумался. Было жаль незадачливого парнишку, да и начальник полицейского участка на вокзале, Стоянович, стелился перед Барчем.

Крепко поразмыслив, Милан решил доложить Стояновичу лишь в самых общих чертах, не называя в качестве источника сведений Ахмеда. Он отпустил воришку, строго-настрого указав никуда не исчезать и явиться по первому требованию.

С тяжелым сердцем Милан переступил порог кабинета Стояновича. Тот сразу же накинулся на него с претензиями по поводу отвратительной обстановки на вокзале, возникшей из-за разгильдяйства Милана. С саркастической улыбкой он осведомился:

– По делу греков опять нет никаких результатов?

Но краткое сообщение Милана о немецком следе несколько вывело его из равновесия:

– Этого еще не хватало! Наше правительство делает все, чтобы не злить немцев, а тут вы с вашей конспирологией. И что мне теперь прикажете делать? Ваш источник заслуживает доверия? Дело, скорее всего, придется иметь с контрразведкой. Он готов подтвердить все, что сообщил вам?

Милан почувствовал, что Стоянович вроде бы логичными в данной ситуации вопросами пытается выяснить, прежде всего, данные на информатора. Однако старый полицейский повидал на своем веку всякого и с видом туповатого служаки отвечал невпопад, всякий раз уходя от ответа на вопрос об источнике. Наконец Стояновичу бестолковая беседа надоела. Он сказал, что подумает, как действовать дальше, и запретил Милану с кем-либо еще говорить на данную тему. Вышел от него старый служака с предчувствием беды, нависшей над Ахмедом, и ощущением серьезной ошибки, которую он совершил, доложив обо всем Стояновичу.

Через четверть часа после ухода Милана Стоянович запер кабинет изнутри и позвонил Барчу в офис белградского представительства имперских железных дорог Германии. Обусловленным словосочетанием он вызвал его на встречу.

Вечером в баре старинной гостиницы «Балкан» Барч поджидал Стояновича, потягивая «Мартель». Он пристрастился к этому коньяку во Франции, где раньше также работал представителем имперских железных дорог Германии. На самом деле он был сотрудником «Службы Риббентропа». Барч слыл здесь крупным специалистом по изъятию, если говорить проще – воровству секретных документов иностранных правительств. В Париже ему удалось похитить материалы французского Генерального штаба, в которых беззастенчиво раскрывались приготовления французов и англичан к нападению на Советский Союз в поддержку терпящей поражение Финляндии. Фюрер распорядился опубликовать документы и отдельно передать их Сталину. Эффект был впечатляющий. Сталин, прочитав в подлиннике, как планируют расправиться с Россией английские и французские руководители, серьезно усомнился в возможности договориться с ними о совместных действиях по сдерживанию германской экспансии в Европе.

Барчу за операцию с французскими документами дали Железный крест. В Югославию его направили заниматься тем же самым. В условиях начавшейся европейской войны многие государства стали использовать Белград как перевалочную базу для связи со своими посольствами. Соответственно в Берлине посчитали интересным подобраться к подобной корреспонденции. Работу Барча громко назвали операцией «Лорелея». Как всякий опытный разведчик, он не любил пафосных условных наименований. Во-первых, если противник узнает даже только одно название, его цветистый характер безусловно привлечет дополнительное внимание. Во-вторых, будучи, как и все бывалые оперативники, человеком суеверным, он опасался, что чем возвышеннее наименование операции, тем глубже и болезненнее может оказаться ее провал. Его больше бы устроило что-нибудь бесхитростное, простенькое и неприметное, например «Шестеренка», «Молоток», «Колесо» и т. п. Но название определяли начальники в Берлине, постоянно считавшие, что делают историю.

Для осуществления операции «Лорелея» Барч привлек к сотрудничеству Стояновича, что было несложно сделать. Сын начальника вокзальной полиции учился в Мюнхенском университете. На обучение требовались деньги и благосклонность соответствующих немецких инстанций. И то и другое Барч пообещал. Удачно подвернулся и Ахмед, или, как он теперь именовался в служебных документах немецкой разведки, «Туземец». Его проделка с греческой дипломатической почтой была одобрена в Берлине. Несколько часов назад Барч получил депешу от своего непосредственного начальника Ликуса. В ней говорилось, что греческие документы, изъятые через канал «Лорелея», высоко оценены и доложены фюреру. Из них следует, что Югославию, Болгарию и Грецию посетит личный представитель президента США, его помощник по разведке Донован. По сведениям греков, он проводит политическую рекогносцировку на Балканах для подготовки какой-то крупной антигерманской акции. О ее существе грекам ничего не известно. Берлин потребовал принять все меры для выяснения целей миссии Донована. Предлагалось использовать для этого канал «Лорелея», который доказал свою эффективность. Кроме того, Ликус предупредил, что ни при каких-обстоятельствах нельзя допустить расшифровку немецкой причастности к пропаже греческой диппочты. В настоящее время идет борьба за Грецию с англичанами и не следует давать Лондону козыри для пропагандистских обвинений в адрес Германии.

Последнее замечание неприятно кольнуло Барча с учетом срочного вызова от Стояновича. Неужели какой-то прокол по «Лорелее»? Все вроде бы было предусмотрено. Хотя в глубине души он понимал, что в подобных делах всего не предусмотришь. В бар вошел Стоянович. Вежливо поздоровавшись с немцем, он вопросительно посмотрел на его бокал с коньяком. Барч утвердительно кивнул. Пока бармен наливал Стояновичу «Мартель», начальник полицейского участка быстро и сжато рассказал о докладе Милана. Да, предчувствие Барча не обмануло. Старому полицейскому все рассказал, скорее всего, Ахмед. Больше некому. Побледнев от досады, он вполголоса по-немецки выругался:

– Вот ведь паршивая свинья этот косовский ворюга.

Дело начинало принимать скверный оборот, особенно после указания Ликуса. Немного успокоившись, Барч вынужден был признать, что с Ахмедом он допустил непростительную для профессионала ошибку. Вместо того чтобы пытать воришку о каком-то неведомом Ликусе, надо было прежде всего выяснить, не является ли албанец осведомителем местной вокзальной полиции. Действительно, как без связи с полицейскими Ахмед смог бы несколько лет безнаказанно промышлять на вокзале! Неудивительно, что о заданиях немца он рассказал своему полицейскому покровителю.

«Проклятая спешка, – в душе чертыхнулся Барч. – Берлин требует действовать все быстрее и быстрее. Некогда спокойно подумать и все взвесить». Хотя можно было понять и разведцентр. Действия Германии приобретали стремительность и размах. Информация требовалась срочно. Как бы то ни было, надо было срочно выправлять ситуацию с Ахмедом.

Склонившись над столиком поближе к Стояновичу, Барч негромко начал деловую часть беседы:

– Скажите Милану, что дальше греками будет заниматься контрразведка. Поэтому он ни с кем больше не должен обсуждать этот случай. Дело серьезное, от его сдержанности и дисциплины зависит пенсия. Возьмите работу полицейского под свой личный контроль. О его попытках откровенничать с кем-либо о деталях происшествия немедленно докладывайте. Теперь о главном. Со дня на день из Белграда отправится один высокопоставленный американец. Как только американское посольство закажет для него билет в кассе вокзала, сразу же сообщите мне.

У Стояновича каких-либо дополнительных вопросов не возникло, и собеседники разошлись.

На следующий день американец действительно прибыл в Белград, где нанес несколько визитов югославским руководителям. Барч со своим помощником Хайнцем вели за ним слежку, внимательно фиксируя особенности его поведения. Бросилось в глаза, что Донован вел себя весьма вальяжно. Уделял много времени достопримечательностям города и дорогим увеселительным местам. Причем часто бросал на соседнее кресло пиджак, из которого явственно торчал увесистый бумажник. Такая совершенно неуместная беззаботность на Балканах несколько насторожила Барча. Донован был достаточно опытным разведчиком, чтобы понимать возможные последствия подобной неосмотрительности. Но Хайнц поерничал над его сомнениями:

– Вы, шеф, стали чересчур подозрительным. Богатый американец приехал к туземцам, где за доллар можно выменять кучу бумажных фантиков и развлечься в свое удовольствие. Не пытайтесь ставить себя на место американцев, потому что они абсолютно другие люди – возможно, даже инопланетяне. Вам никогда их не понять.

В словах Хайнца была доля правды. Во Франции Барч сталкивался с американскими туристами, которые, например, искренне удивлялись, что в Париже даже дети говорят по-французски. Результаты наблюдения убедили, что лучшим местом для проверки карманов американца является вокзал.

Через пару дней Стоянович доложил, что американское посольство выкупило один билет первого класса до Софии. Поезд отправлялся поздно вечером. Барч навестил Ахмеда и проинструктировал его о предстоящей работе. Донован появился на перроне в сопровождении двух сотрудников американского посольства. Из-за духоты он снял пиджак и перебросил его через руку. Объемный бумажник небрежно торчал из заднего кармана брюк. Вытащить его для Ахмеда не составило особого труда. Тем более что дядюшки Милана почему-то не было у вагона.

Засунув бумажник за пазуху, он быстро исчез в ближайшем к вокзалу переулке, где его в машине с нетерпением поджидал Барч. Выхватив у воришки бумажник, немец лихорадочно стал вытряхивать его содержимое. Кроме денег на сиденье выпал аккуратно сложенный документ – письмо президента Рузвельта болгарскому царю Борису. По мере чтения настроение Барча стремительно улучшалось.

– Так вот какую грандиозную пакость эти ублюдки готовят Германии! – воскликнул он. – Теперь у них ничего не выйдет. Хайнци, мы сделали большое дело. Наш материал, несомненно, будет доложен фюреру.

Сидевший за рулем Хайнц покосился на Ахмеда и заметил, что при парнишке не стоит комментировать содержание документа. Но Барч отмахнулся:

– Дикарь не понимает по-немецки, да и он нам больше не нужен.

Разведчик не учел, что, попав к ним в руки, Ахмед купил немецко-сербский разговорник и упорно зубрил особенно те фразы, которые могли угрожать его жизни. Из короткого диалога немцев он понял, что живым его не выпустят. Он лихорадочно искал возможность улизнуть из машины, но Хайнц внимательно следил за ним.

Как обычно бывает на юге, быстро стемнело. Барч попросил Хайнца посветить ему фонариком, так как читать стало трудно. Хайнц перегнулся к заднему сиденью и на секунду выпустил Ахмеда из поля зрения. Этого было достаточно, чтобы албанец рванул из машины и побежал по узкому переулку к вокзалу. Там можно было укрыться от немцев. Хайнц кинулся за ним.

– Не оставляй его в живых! – прокричал вслед Барч.

Но времени для того, чтобы расправиться с Ахмедом, катастрофически не хватало. Разведчики упустили воришку слишком близко от вокзала. Поэтому через пару минут Ахмед уже выскочил на привокзальную площадь и увидел прогуливающегося возле входа Милана.

Хайнц прекратил попытки догнать албанца. Встав на одно колено, картинно, как в тире, выстрелил два раза в спину Ахмеду. Парень рухнул на разогретый дневным южным солнцем асфальт. Милан утиной походкой бежал навстречу, судорожно пытаясь на ходу достать пистолет. Хайнц не стал ввязываться в перестрелку с полицейским и юркнул в проходной двор.

Когда Милан подбежал к Ахмеду, тот еще был жив. Подоспевшие зеваки остановили извозчика, и Милан повез воришку к дежурному врачу на вокзале. Ахмед все время пытался что-то сказать, но Милан успокаивал его и говорил, что врач сейчас ему поможет. Хватая полицейского за рукав, албанец все-таки успел выдавить, что по приказу Барча он украл у какого-то богатого американца секретное письмо. Немец сказал, что письмо очень важное и его доложат фюреру. В нем речь идет о враждебной для Германии проделке американцев.

Таковы были последние слова несчастного парнишки, который не вовремя оказался на столбовой дороге Третьего рейха.

Милан клял себя за то, что отсутствовал на перроне в нужный момент. Он бы, конечно, отогнал от вагона Ахмеда. Но, как назло, его вызвал к себе Стоянович и нудно инструктировал об улучшении работы. Эту тягомотину прекратил вбежавший дежурный по вокзалу. Он сообщил пренеприятное известие о краже у гостя американского посольства. Все поспешили к месту происшествия, причем у Милана сложилось впечатление, что Стоянович как будто ожидал чего-то подобного. Милан знал, чьих рук это дело, и кинулся искать Ахмеда. Он стал обходить ближайшие переулки, где воришки обычно сбрасывали бумажники и сумки, забирая деньги. Здесь он и увидел всю сцену убийства Ахмеда. Доложив Стояновичу о преступлении, он промолчал о признании албанца. Тем более что начальник несколько раз пытался выяснить, не сказал ли потерпевший что-либо о причинах нападения на него. У Милана укрепилось подозрение, что Стоянович заодно с Барчем.

Дежурство старого полицейского закончилось, и ноги сами привели его к «Молотову», так местная публика с некоторых пор называла уютный привокзальный ресторанчик. Конечно, на самом деле кабачок назывался стандартно, «Стари град». Но однажды в него заглянули отъезжавшие в Москву сотрудники советского посольства, чтобы пропустить на дорожку по рюмочке понравившейся им доброй сливовицы. Хозяин заведения, солидный серб Радко Вукович, сам принес гостям напиток. Один из присутствовавших изумленно посмотрел на Радко и стал шептаться с другими. Теперь все они уставились на хозяина. Радко с достоинством осведомился, не желают ли гости пожаловаться на качество напитка или что-либо другое. Тогда говоривший прилично по-сербски рассмеялся и спросил:

– Известно ли уважаемому хозяину, что он как две капли воды похож на нашего наркома иностранных дел Молотова?

Радко, в свою очередь, удивился, но счел это за дежурный комплимент. Тем не менее мысль о таком знаменитом двойнике крепко засела в его голове. Перелистав дома подшивку газет, он нашел портрет Молотова и долго сравнивал его перед зеркалом со своим лицом. Обнаружилось несомненное сходство. Не хватало только усов, как у Молотова, и пенсне. Через некоторое время завсегдатаи кабачка были поражены изменениями, которые произошли в нем. Над барной стойкой появился большой портрет В.М. Молотова, а Радко предстал с точно такими же, как у его знаменитого двойника, усами и в пенсне. Присутствовавшие ахали и изумлялись сходству. Радко принимал знаки внимания со стороны публики с видимым удовольствием, напустив на себя еще большую солидность.

Не всем, конечно, такие перемены понравились. Но о ресторанчике, как об интересной достопримечательности, поползли слухи. Его начали посещать туристы. Любимым аттракционом стала фотография с «Молотовым». Дела у Радко пошли в гору. Нужно признать, что он это заслужил. Нигде в Белграде вам не найти такой душистой и обжигающей сливовицы и главной гастрономической гордости Радко – ароматных, заботливо обжаренных на углях чевапчичей.

Войдя в ресторанчик, Милан молча занял свое обычное место за хозяйским столиком у барной стойки. Здесь могли сидеть только завсегдатаи, друзья хозяина заведения. Настроение у старого полицейского было поганое. Он чувствовал себя виновным в гибели несчастного албанца. Глухое раздражение вызывала и беспомощность в отношении бесчинства немцев на Югославской земле. После того, как он с трудом отцепил руку Ахмеда от своего рукава, у Милана возник в горле какой-то болезненный комок, который никак не проходил. Он заказал рюмку сливовицы и маринованные оливы, хотя есть совсем не хотелось. Грустно потягивая сливовицу, он ждал, когда пройдет комок в горле, но легче не становилось.

Неожиданно двери кабачка распахнулись, и влетел Анатоль, как всегда жизнерадостный, полный оптимизма и куда-то спешащий. Увидев Милана, он направился к нему и весело поприветствовал старого полицейского. Тот вяло ответил.

Анатоль в действительности звался Анатолием Русаковым. Работая в консульском отделе советского посольства, он по долгу службы часто бывал на вокзале – провожал и встречал дипкурьеров, а также других советских граждан, прибывавших по делам в Белград. За долгое время примелькался, перезнакомился с местными, показал себя отличным парнем, и теперь все здесь, в том числе Милан, звали его Анатолем, то есть считали за своего.

Он сохранял доброжелательную манеру общения даже с носильщиками. Всегда был в хорошем настроении, знал массу смешных историй и анекдотов и был нежаден. Он не сорил деньгами. Вовсе нет. Но и для носильщика у него всегда находился мелкий сувенир из Москвы, непривычный для местных жителей значок, открытка, советский флажок. Забитые нуждой мелкие железнодорожные служащие и рабочие не привыкли к таким знакам внимания и с готовностью выполняли просьбы Анатоля. Может быть, поэтому на вокзале не происходило никаких происшествий с советской диппочтой.

Анатоль забегал и к «Молотову», где быстро занял постоянное место за хозяйским столом, чему способствовали приятный нрав русского, умение поднять настроение хорошим анекдотом. С одобрением воспринималась и его способность деликатно поставить на стол бутылку русской водки и баночку икры. Неудивительно, что после пары рюмок водки и бутерброда с икрой беседы за хозяйским столом все чаще прерывались громким смехом на зависть другим посетителям ресторанчика.

Но окончательно и бесповоротно престиж Анатоля укрепило одно живописное происшествие. Однажды за хозяйским столом собралось избранное общество, включая Анатоля, и местный аптекарь, уважаемый человек, рассказывал о впечатлениях своего брата, машиниста поезда, который ежедневно колесил по Балканам. Так вот, брат поделился своим беспокойством по поводу того, что все дороги забиты немецкими воинскими эшелонами с солдатами и боевой техникой. Железная армада неуклонно движется к советским границам. Немцы – народ прагматичный и просто так не будут передвигать подобные массы войск. Все, видимо, идет к нападению на Советский Союз.

В этом месте аптекарь многозначительно посмотрел на Анатоля и посоветовал держать ухо востро. Радко и другие гости за столом одобрительно закивали головами, но, как нарочно, дверь в кабачок распахнулась, и вошел сотрудник германского посольства Хорст Майер, отвечавший за вопросы безопасности. Он только что проводил берлинский вагон с немецкими дипкурьерами и зашел промочить горло рюмкой сливовицы. Был он личностью неприятной, с постоянным недовольно презрительным выражением лица. По любой мелочи закатывал скандалы руководству вокзала и грозился научить всех работать. К тому же он был фантастически скуп. Заходя к «Молотову», он всегда останавливался за барной стойкой спиной к посетителям и неизменно заказывал «доппель», по-немецки – двойную порцию сливовицы, около пятидесяти грамм. Затем долго мелкими глоточками смаковал напиток без какой-либо закуски. Его приход оборвал интересную беседу за хозяйским столом. Гости неловко замолчали.

Тут Анатоль улыбнулся и прошептал что-то на ухо Радко. «Молотов» удивленно вздернул брови, усмехнулся в свою очередь и дал какое-то указание подскочившему официанту. Когда Майер наконец допил свой «доппель» и грустно отодвинул рюмку, бармен ловко и быстро вновь наполнил ее.

– Доннерветтер, – заорал немец. – Я больше не заказывал и платить за второй «доппель» не собираюсь.

Бармен почтительно наклонил голову и сообщил, что напиток дарят посетители из уважения к великой Германии.

Майер изумленно оглядел зал, но гости заведения были заняты своими делами и не обращали на него никакого внимания. Немец вначале хотел отодвинуть рюмку, но потом зачем-то поднес ее ко рту и понюхал. Такой неудачный жест решил борьбу мотивов в пользу очередного «доппеля».

– Ну, если представляется возможность выпить за великую Германию… – Майер не закончил свою мысль, поскольку с удовольствием пригубил из рюмки.

Второй «доппель» закончился значительно быстрее. Но официант вновь наполнил рюмку, сообщив, что гости предлагают выпить за здоровье фюрера. Майер охотно согласился и выпил стоя.

Рюмка снова наполнилась, и официант доверительно сказал, что из большого уважения к Майеру гости оплатили всю выпивку, которую осилит немец. Отказа не последовало.

Через полчаса Майер пожелал исполнить «акапелла» гимн немецких штурмовиков. Здесь все гости ресторанчика внимательно стали наблюдать за происходящим. Завершив официальную часть концерта, Майер перешел к народным песням, которые так любят петь на его родине, в Северной Германии.

Поскольку, видимо, пересохло в горле, он смочил его очередной рюмкой и обратился к собравшимся с речью, в ходе которой пообещал, что в скором времени вермахт наведет порядок на Балканах и научит славянских бездельников работать во славу великого рейха.

Это выступление сильно утомило его, и он заснул, уронив голову на барную стойку. Финал представления сопровождался аплодисментами публики.

Милан вызвал двух носильщиков и извозчика, которые с трудом погрузили Майера в коляску. Старый полицейский не отказал себе в удовольствии лично сопроводить немца до посольства. Потом он не раз в деталях рассказывал о сцене, разыгравшейся у входа в германское представительство, когда Майер хотел допеть какую-то очередную песню и, чтобы утихомирить его, был вынужден выйти сам посол.

Через два дня Майера отправили в Берлин. Слухи об этой истории быстро расползлись среди местной публики, и авторитет «Молотова» еще более повысился. Хотя автором идеи был Анатоль, Радко благоразумно на данную тему не распространялся.

Анатоль окончательно стал своим. При нем обсуждались самые деликатные вопросы: рост цен, настроения населения, отношение к правительству, происшествия в городе и на вокзале. Не о всех подобных вещах сообщали газеты, и Анатоль узнавал много интересных подробностей о жизни города и страны.

Анатолю не понравилось настроение Милана. Видимо, на вокзале случилось что-то серьезное. Он мельком взглянул на часы и вытащил из своего объемистого портфеля бутылку русской водки и икру. После второй рюмки Милан почувствовал, что комок в горле постепенно отпускает.

– Так что случилось? – снова спросил Анатоль. – Может, я могу чем-нибудь помочь?

Милан только покачал головой. Затем, нахмурившись, спросил:

– Ты помнишь парнишку албанца, который все время толкался на перроне? Так вот, его сегодня убили.

– Кто? – изумился Анатоль. – Кому он нужен?

– Немцы, – тихо произнес Милан. И он постепенно, с паузами и тяжелыми вздохами рассказал Анатолю историю Ахмеда и поделился последними словами парнишки.

Милан настойчиво попросил не распространяться о сказанном, так как немцы могут рассчитаться и с ним. Он также предупредил о Стояновиче, который, скорее всего, работает на Барча.

Анатоль воспринял рассказ серьезно. Он задумался на некоторое время и пообещал держать услышанное в тайне.

Подбодрив Милана добрыми словами и водкой с икрой, Анатоль покинул кабачок и поехал в посольство. Он был не только консульским работником, но и сотрудником Первого (разведывательного) управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР.

Сжато изложив на бумаге итоги беседы с Миланом, он пошел к резиденту. Игорь Петрович, так звали резидента советской внешней разведки в Югославии, внимательно прочитал сообщение и задумался.

– Понимаешь, – неторопливо начал он, – все это зыбко, основывается на слухах, пересказанных вокзальным воришкой. К сожалению, мы пока точно не знаем, зачем на Балканы приехал Донован, хотя кое-какая информация все-таки имеется. Она по своей сути совпадает с твоими сведениями. Как бы то ни было, ждать, когда мы добудем что-то более конкретное, нельзя. Надо срочно информировать Центр. Пиши телеграмму.

В этот весенний вечер из Белграда с пометкой срочно ушли три шифротелеграммы. Самая короткая – в Вашингтон из американского посольства. В ней была только одна строчка: «Экспресс отправился по расписанию». Более объемная была отправлена из советского посольства в Москву. Депеша называлась «О некоторых результатах визита Донована в Югославию». И наконец, самая внушительная проследовала из германского посольства в Берлин. В шифровке излагалось содержание письма Рузвельта болгарскому царю Борису.

За пару дней Штефан принял в Берлине записавшихся пациентов и выехал в Зальцбург. Люси с мрачным видом подала ему шифровку из Москвы. Выглядела она неважно, курила одну сигарету за другой.

– Везет же немке. Теперь и тебя отправляют в Америку. Там она, естественно, будет нуждаться в твоей помощи, которая плавно перерастет в любовный роман.

Штефан не поддержал беседу на эту тему и глубоко задумался. Центр поручал ему выполнение важного задания в США. Причем срочного. Предлагалось изучить местные возможности для получения в сжатые сроки американской визы. Пока ничего подходящего в голову не приходило.

– Надо посоветоваться с Арнимом, – решил он. – Люси, я возвращаюсь в Берлин. Будем с Арнимом прокручивать возможные варианты. Приготовь на всякий случай рацию к перевозке. Не исключено, что тебе придется перебраться в Берлин, поближе к Арниму. Руководителем, скорее всего, станет он. Мне жаль расставаться с вами. Но приказ есть приказ.

Вернувшись в Берлин, Штефан долго колесил по его предместьям. Слежки не было, и он свернул на небольшую улочку, где размещалось скромное фотоателье.

Дверь открылась со звоном прикрепленного к ней колокольчика, из соседней комнаты вышел Арним. Друзья обнялись.

– Что-то случилось? – тревожно спросил Арним. Штефан рассказал ему о задании Центра.

– У меня есть знакомый американец из посольства США в Будапеште, мой пациент, – задумчиво произнес он, – но он вряд ли сможет ускоренно сделать мне визу. Дело все равно будет решаться обычным канцелярским порядком, потребуется подтверждение из Вашингтона, и все затянется. Других возможностей я пока не вижу.

Арним заварил кофе и поставил две чашки, себе и Штефану.

– Центр прав в том отношении, что тебе нужна подлинная виза. Американцы сейчас тщательно проверяют всех въезжающих, особенно из Германии. Боятся немецких шпионов. Поэтому твоему паспорту уделят пристальное внимание. А ведь нам еще нужно организовать безопасный выезд Марты. У тебя есть какие-то соображения?

– Я думаю, ее надо переправить в Югославию, где она в Загребе может сесть на корабль, отправляющийся в Америку. Самое сложное, как ей пересечь германскую границу. Лемке сообщил, что Крюгер закрыл ей выезд. Надо, видимо, искать «окно» на границе. Но потребуется время. Так что и переправить Марту в Югославию будет непросто.

Арним отставил чашку и начал прогуливаться по комнате, прикидывая пути преодоления сложной ситуации. Неожиданно он остановился и спросил:

– Как у Марты дела с получением вида на жительство в Америке?

– Вчера она позвонила мне и сообщила, что вопрос решен.

Арним уселся в кресло и с загадочной улыбкой уставился на собеседника:

– Вот сколько работаю, не перестаю удивляться. Почему Центр всегда оказывается прав?

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно проворчал Штефан.

– Только то, что действительно есть неплохой вариант. И он, как и предвидел Центр, связан с местными условиями. Объясняю. Марта получила вид на жительство в США. Допустим, у нее есть муж. Как скоро американцы дали бы ему визу? Отвечаю: довольно быстро, и причем в любом американском посольстве. Ты понимаешь, к чему я клоню?

– Не совсем, – признался Штефан.

– Я хочу сказать, что тебе надо срочно заключить фиктивный брак с Мартой, получить подлинную визу и вместе ехать в Америку. Это был бы элегантный шахматный ход, закрывающий все наши проблемы.

– Ты в своем уме? – возмутился Штефан. – Марта замечательная девушка, которая уже перенесла тяжелые удары судьбы. Она не заслужила, чтобы ее молодая жизнь была бы еще искалечена фиктивным браком. Вдруг она привяжется ко мне? А я через пару месяцев получу новое задание и скроюсь из Штатов, даже не предупредив ее об этом. На что ты ее толкаешь? Да и вообще, согласится ли она на такую авантюру? Пойми, мне было бы очень неприятно обманывать ее. Нет, давай оставим Марту в покое.

Арним, не переставая улыбаться, добавил:

– Если ты так искренне заботишься о ней, женись по-настоящему.

Штефан даже поперхнулся кофе от неожиданности. Но Арним уже перешел на серьезный тон:

– Марта хорошо показала себя в операции с Пайнсом и Крюгером. Из нее может получиться толковый сотрудник разведки. Надо только терпеливо и убедительно разъяснить ей существо нашей работы. Вы могли бы составить неплохую пару разведчиков. Естественно, все подобные вопросы надо согласовать с Центром. Другой возможности выполнить срочное задание Центра я не вижу. Ты сам это отлично понимаешь. Пиши предложения в Центр, и мы их отправим от меня по резервному каналу, чтобы не терять время.

В один из дождливых берлинских вечеров, когда приятно посидеть в уютном заведении, ресторан «Старый Бремерхафен» украшала давно сложившаяся компания. Крюгер за успешное проведение операции с Пайнсом получил Железный крест. Он счел своим долгом отметить такое событие со своим приятелем Штадлером, который, как ни крути, существенно помог успеху данного замысловатого предприятия.

Собеседники не спеша и с удовольствием выпили и закусили. Настало время сигар и коньяка, а также задушевных бесед. Крюгер, больше для поддержания разговора, рассеянно поинтересовался успехами гестапо в борьбе с врагами рейха. Штадлер, прихлебывая марочный коньяк, скучно пожаловался на захлестнувшую аппарат каждодневную рутину.

– Хотя, – несколько оживился он, – недавно произошло странное событие, которое вызвало недоумение и пересуды среди коллег. Некто позвонил в полицию и сообщил о подозрительном автомобиле на одной из берлинских улиц. Представляешь, как отрекомендовался бдительный стервец?

Крюгер пригубил любимый коньяк и покачал головой.

– Член НСДАП, – рассмеялся Штадлер.

– В чувстве юмора ему не откажешь, – согласился разведчик. – Кстати, а что это была за улица?

Он спросил машинально, по старой профессиональной привычке всегда выяснять информацию до конца. Штадлер с трудом вспомнил название, которое произвело на Крюгера сильное впечатление. Еще бы! Он хорошо знал эту улицу, потому что на ней жила Марта.

Разведчик отставил в сторону коньяк и заинтересованно спросил, чем же закончилась история. Штадлер неторопливо продолжал:

– Обычное дело. Подъехали полицейские, потребовали у сидевшего за рулем старика документы. Оказалось, что он частный детектив и очень склочный. Отказался назвать объект наблюдения и заказчика, пытался спрятать под сиденьем полицейский жетон. После такой находки его отвезли в участок, где слегка переборщили с допросом. У деда оказалось больное сердце, и все кончилось летальным исходом.

– Действительно занятная история, – согласился Крюгер.

– Дальше будет еще занятнее, – пообещал Штадлер. – При тщательном осмотре вещей «детектива» нашли кроме полицейского жетона удостоверение сотрудника гестапо. Все материалы сразу же передали нам. Как показала проверка, и жетон и удостоверение оказались подлинными и были выданы штабом рейхсфюрера СС.

– Час от часу не легче, – еще больше удивился Крюгер. Вся рассеянность с него мигом слетела.

Штадлер, довольный тем, какое впечатление произвела на приятеля его история, повествовал дальше:

– Не успели мы переварить результаты проверки документов, как приехал сотрудник личного секретариата Гиммлера. Забрал все, что было обнаружено у старика, включая его тело, и приказал забыть о происшествии. Каков водевильчик? – рассмеялся Штадлер.

Но Крюгеру уже было не до смеха:

– Насколько я понимаю, «детектива» задержали у дома Марты, дочери того профессора? Старик что, следил за ней?

Штадлер, хоть и не сумел сразу вспомнить название улицы, где жила Марта, саму Марту помнил отлично:

– Получается, да. У него нашли несколько фотографий, где в основном запечатлены объекты ее посещений.

– И что она посещала? – уже настойчиво допытывался Крюгер. Он вдруг инстинктивно почувствовал, как от забавного рассказа Штадлера повеяло ледяным холодом.

– Я же тебе уже сказал. Нам даже не дали основательно покопаться в бумагах деда. Хотя несколько фотографий мне удалось разглядеть. Это были походы в магазины, американское посольство, букинистический магазин. Кстати, с этой книжной лавкой тоже произошла не совсем понятная история. На одном снимке Марта выходит из нее и пересчитывает деньги. На обратной стороне старик записал: «Распродает потихоньку книги отца». На другой фотографии снят владелец магазина, некий Арним Дорн. Имеется и приписка на обратной стороне: «Это он!!!» В то время, пока старик караулил Марту у ее дома, секретариат рейхсфюрера установил слежку за Арнимом. Хотя его вела одна из опытных бригад, она все равно потеряла букиниста по собственной неосмотрительности. С тех пор его и след простыл. Удалось только узнать, что он якобы уехал во Францию открывать новый магазин. У нас все теряются в догадках, зачем это все понадобилось секретариату Гиммлера.

Но Крюгер уже все понял. Его изощренный ум, поднаторевший в политических интригах, заканчивал составление из отдельных кусочков информации достаточно четкой картинки, которая могла быстро превратить его Железный крест в могильный. Гиммлер, скорее всего, не простил Риббентропу своего унижения у Гитлера и начал искать компромат на действия дипломатической разведки. Запрет фюрера на слежку за Пайнсом и его связями он обошел с помощью опытного отставного контрразведчика, выдававшего себя за частного детектива. Формально гестапо и Гиммлер не имели к этому никакого отношения.

– Очень неплохой ход, – вынужденно признал Крюгер.

Весьма грамотно была определена и основная мишень – неопытная в этих делах Марта, которая, скорее всего, могла наделать ошибок. Она и привела старика к «букинисту». А Крюгер хорошо знал, что букинистические магазины являются излюбленным прикрытием для английской разведки.

«Детектив», по-видимому, тоже знал об этом и организовал за Дорном слежку. Профессионально грамотный уход от нее подтверждал предположение о том, что «букинист» был английским разведчиком.

Крюгеру стало ясно, что он совершил роковую ошибку, когда, перестраховываясь, не разрешил наблюдение за Мартой. Поэтому вне поля его зрения остался «букинист». Несмотря на то, что «детектива» не стало, Гиммлер основательно будет распутывать все обстоятельства деятельности Дорна. Довольно скоро выяснится, что из-за преступной халатности Крюгера особо важная дезинформационная акция рейха с самого начала контролировалась англичанами. Будут, конечно, трескучие фразы о размерах ущерба, нанесенного Германии. Впрочем, до них Крюгер может и не дожить. Вряд ли Риббентроп захочет передавать его в руки Гиммлера.

Единственной перспективной ниточкой для рейхсфюрера осталась Марта. Крюгер не сомневался, что ее арест и допросы с пристрастием не за горами. Необходимо было срочно от нее избавляться. Поручать это кому-либо из подчиненных было нельзя. Придется все сделать самому. В Берлине весьма кстати начались бомбежки англичан, так что труп Марты можно было запросто подбросить в развалины без документов. Такие неопознанные тела десятками хоронят в общих могилах. Главное было – не опоздать.

В это время Штадлер с удивлением наблюдал за произошедшими переменами в настроении Крюгера.

– Чего ты так разволновался? – поинтересовался он.

– Что-то мне еда не пошла впрок, – объяснил разведчик. – Ты не обижайся, но я сейчас лучше бы полежал дома на диване. У меня к тебе будет просьба. Мне нужно закончить кое-какие дела в операции с Пайнсом. Постарайся не выставлять наблюдение за Мартой в течение ближайшей недели.

– Догадываюсь, что твои дела будут иметь интимный характер. Марта – девушка красивая, – пошутил Штадлер.

– Ты, как всегда, прав, – отшутился в свою очередь Крюгер.

Следующий день Крюгер посвятил подготовке ликвидации Марты. Он подыскал подходящие свежие развалины после бомбежки. Достал в спецлаборатории яд, вызывающий картину инфаркта и улетучивающийся в течение суток. На всякий случай поставил на свою машину запасные номера. Вечером он без предупреждения позвонил в дверь Марты. Девушка не удивилась его приходу, посчитав, что поступило новое послание от дяди. Она хотела угостить «подпольщика» кофе, но он категорически отказался:

– Марта, у нас в организации начались провалы. Многие арестованы. Дядя прислал меня к вам, чтобы увезти на новую квартиру. Здесь вас схватят в ближайшее время.

– А куда мы поедем? – испуганно спросила Марта.

– Одевайтесь скорее, я все объясню по дороге.

Девушка помнила о просьбе Штефана звонить ему в случае непредвиденных ситуаций, но делать это при гестаповце было нельзя. Она вышла в свою спальню и начала переодеваться. Через неплотно прикрытую дверь в зеркале платяного шкафа Крюгер увидел полуголое тело девушки. Неожиданно его охватило острое желание. «Не пропадать же добру», – цинично подумал он и ворвался к Марте. Он схватил ее одной рукой за горло и повалил на кровать.

Девушка отчаянно сопротивлялась, но начала задыхаться. Судорожно шаря рукой по прикроватной тумбочке, она зацепила бронзовую статуэтку богини победы Ники, которую поставил сюда еще ее отец. Из последних сил она несколько раз ударила Крюгера по голове. Тот обмяк и затих. Марта выскочила в гостиную, ее била дрожь. Она хотела открыть окно на улицу и позвать на помощь. Но сообразила, что ее немедленно арестуют. Немного пометавшись по комнате, она вспомнила о необходимости позвонить Штефану. Гудки в трубке показались ей вечностью. Наконец она услышала знакомый голос. Всхлипывая и сбиваясь, она рассказала о нападении Крюгера и о том, что, наверное, убила его. Штефан попросил ее собраться с силами и обязательно связать руки и ноги гестаповца ремнями.

– Где же мне их взять? – сквозь слезы спросила Марта.

– У вас осталась одежда отца. Выдерните их из брюк. Никому не открывайте, я сейчас приеду.

Марта, как смогла, скрутила Крюгера. После этого она уселась в прихожей в углу и, пытаясь унять дрожь, стала ждать Штефана. Минут через десять в дверь осторожно постучали, приехал Штефан. Марта с рыданиями бросилась ему на шею. Он с трудом расцепил ее руки и спросил:

– Где он?

Марта боязливо показала на спальню. Штефан быстро затянул ремни на руках и ногах Крюгера, пододвинул к кровати столик и выложил на него содержимое его карманов. Всю коллекцию до поры он прикрыл полотенцем.

– Марта, принеси аптечку, – попросил он девушку. Затем ловко обработал рану на голове гестаповца и заклеил ее пластырем: – Ничего серьезного, ты его просто сильно оглушила.

Штефан поднес пузырек с нашатырным спиртом к носу Крюгера. Тот раскрыл глаза и обвел комнату непонимающим взором. Вдохнув нашатырный спирт сильнее, он отшатнулся от пузырька и окончательно пришел в себя. Штефан привел его в вертикальное положение и без всяких эмоций в голосе, как старого сослуживца, спросил:

– Ну как же так? Вы, профессионал, должны были знать, что нельзя смешивать дело с животными страстями. Это всегда ведет к провалу.

Крюгер со злобой посмотрел на него и отвел взгляд. В душе он проклинал себя за то минутное влечение, которое теперь будет стоить ему жизни. Сколько раз он сам наставлял молодых подопечных, что нельзя путать агентурную работу с любовными утехами. Цепко разглядев Штефана, он понял: перед ним сидит прожженный профессионал, скорее всего резидент английской разведки. Такого не проведешь. Больше всего его пугал будничный деловитый тон, которым вел беседу «коллега». Крюгер и сам его нередко использовал на допросах вражеских агентов, которым через час-полтора светил расстрел и тратить свои силы на эмоции и угрозы было нерационально.

Мысль о том, что его убьют, не вызывала у Крюгера сомнений хотя бы потому, что он в подобной ситуации поступил бы именно так.

В душе у него возник тоскливый холод, который постепенно наполнил все его существо. Особенности его опасной работы иногда приводили к мысли о возможных вариантах своей гибели. Но воображение рисовало картины отчаянной борьбы с превосходящим противником, где он расставался с жизнью геройски и даже получал посмертную награду. Судьба, однако, распорядилась по-другому. Его найдут с простреленной ревнивым соперником башкой на кровати у девки. Ничего, кроме презрения и циничных усмешек, в памяти у коллег не останется. Крюгер заскрипел зубами от досады.

– Ход ваших мыслей в целом правильный, – спокойно заметил Штефан. – Я подчеркиваю, в целом. Вы пришли, чтобы убить Марту, и заслуживаете того же.

Стоявшая в дверях девушка судорожно всхлипнула, услышав эти слова.

– Марта, дорогая, собери быстрее все необходимые тебе вещи. Мы скоро уезжаем. И тебе лучше переодеться.

Марта оглядела себя и только теперь заметила, что одежда на ней наполовину растерзана. Она вспыхнула и немедленно скрылась в другой комнате.

Странная все-таки штука человеческие эмоции. Еще полчаса назад Марта не могла прийти в себя от ужаса. Теперь же, укладывая чемодан, ее мысли вращались вокруг двух приятных предметов: они со Штефаном перешли на «ты», и он впервые назвал ее «дорогая». О, молодость и влюбленность, вы способны творить чудеса!

Между тем в спальне продолжалась тягостная беседа.

– Вы сами существенно облегчили мне эту задачу. – Штефан показал пакетик с таблетками. – Я знаю, что это такое. Если мы не договоримся, я введу вам это вещество. Через какое-то время вас найдут со всеми признаками острого инфаркта. Любой следователь без труда восстановит картину случившегося. Немолодой человек попытался овладеть девушкой. Что-то пошло не так. Завязалась борьба, в ходе которой вы не рассчитали свои силы и сердечко не выдержало. Вашим коллегам будет над чем поострить.

Крюгер с ненавистью посмотрел на Штефана и сквозь зубы процедил:

– Что значит «договоримся»? Вы что, хотите меня завербовать? Даже и не пытайтесь. Этого никогда не будет.

– Вы все больше меня разочаровываете, – возразил Штефан. – Как профессионал, вы должны знать, что в разведке заклятые враги часто становятся лучшими друзьями. Не мне вам это объяснять. Наша договоренность может состояться, если мы найдем общие проблемы, в решении которых мы оба заинтересованы. Вы согласны с таким подходом?

– Нужно еще посмотреть, о чем конкретно будет идти речь, – возразил гестаповец.

– Вы не находитесь в том положении, чтобы ставить условия. Отвечайте, как учит Библия: «Говорите “да” или “нет” – все остальное от лукавого».

– Да, – выдавил Крюгер.

– Тогда поговорим конкретно, – продолжил Штефан. – Вам позарез нужно скрыть провал операции по дезинформированию американцев. Поэтому вы и стремились убрать Марту. Мне необходимо, чтобы руководство рейха не догадалось, что его уловка раскрыта. Существо договоренности заключается в том, что вы снимаете запрет на выезд Марты за рубеж и прекращаете ее преследовать. Я в ответ гарантирую вам, что тайна акции с Пайнсом будет навечно похоронена.

– Но чем я объясню начальству снятие запрета на выезд Марты? – спросил Крюгер.

– Вам лучше знать, – отмахнулся Штефан. – Скажите, например, что завербовали ее для работы в США.

«Идея, в общем-то, неплохая, – подумал гестаповец. – Я и сам раньше размышлял о чем-то подобном».

– Теперь перейдем к десерту. – Разведчик смахнул полотенце со столика, и на нем открылся набор содержимого карманов Крюгера, как то: ключи от машины, квартиры, кабинета и сейфа, красивый подарочный пистолет «вальтер» с рукояткой, отделанной красным деревом. А немного в сторонке сиротливо лежала записная книжка в переплете из крокодиловой кожи, так что Крюгер сразу с тревогой уставился на этот предмет.

– Ну кто же носит с собой записную книжку с именами и телефонами своих агентов? – укоризненно спросил Штефан. – Порядочному человеку с вами страшно иметь дело. А если у вас случится автоавария и все это попадет в чужие руки?

Гестаповец судорожно сглотнул комок в горле и через силу признал:

– За границей я никогда себе такого не позволяю. Но здесь-то я дома. Я даже в страшном сне не мог предположить, что на родине подвергнусь такой опасности, как сейчас.

– Это ваши проблемы, – махнул рукой Штефан. – Но они заставляют меня принять некоторые меры предосторожности. Я забираю пистолет и таблетки, а также записную книжку. Записную книжку вы получите немедленно после того, как Марта пересечет границу рейха. Ну а пистолет и таблетки вы добудете новые. Думаю, с таким добром у вас проблем не будет. Марта, ты собралась? – крикнул он.

Девушка, одетая в дорогу и с чемоданом, появилась в дверях.

– И на прощанье вот еще что. Вы вытащили самый счастливый лотерейный билет в вашей жизни. Я полагаю, что Германия скоро развяжет кровавую войну в Европе, в которой будет разгромлена. Среди руин будут бродить оставшиеся в живых немцы в поисках кусочка хлеба. Распоряжаться будут оккупационные войска. Тогда вы сможете прийти в их комендатуру и сообщить, что еще с довоенных времен состояли в организации Сопротивления и помогали союзникам в борьбе с фашизмом. В качестве пароля назовете «Марта Лоингер». Если у вас появятся еще и данные на немецкую агентуру, то вы сможете провести остаток жизни в достатке на берегу какого-нибудь теплого моря.

У Крюгера перехватило дыхание от подобного прогноза, который показался ему не таким уж фантастическим. Особенно когда он представил собственные мытарства в первые годы после окончания недавней мировой войны.

Штефан развязал ему руки, и они с Мартой быстро удалились.

После того, как машина вырвалась из Берлина и помчалась по автостраде на Баварию, Марта стала дремать, уронив голову на плечо Штефану, где и успешно заснула после всех пережитых за день потрясений. Штефан, стараясь не разбудить ее, вел машину осторожно. Он мысленно составлял отчет в Центр о всем произошедшем. Впереди еще предстояла сложная беседа с Мартой о фиктивном браке. Как она отнесется к этому? А как вести себя самому Штефану, когда ему придется жить с девушкой в номерах гостиниц и каюте корабля? В такие ситуации он еще не попадал, и никакого опыта, кроме негативного с Люси, у него не было.

К вечеру они приехали в Зальцбург. Девушка с интересом разглядывала маленький сказочный город. Штефан загнал машину в подземный гараж своего дома и провел Марту внутрь. Он был озабочен предстоящей встречей с Люси. Какой номер она еще выкинет, увидев Марту? Но в доме никого не оказалось. Это удивило Штефана. С Люси они давно договорились, что в его отсутствие она всегда остается здесь. Может, она выскочила в кафе перекусить? Штефан пока показал Марте свою комнату и посоветовал ей хорошенько отдохнуть, поскольку завтра предстоит сложное путешествие. Сам он решил ночевать в кабинете. В течение часа он закончил отчет, включив в него список немецких агентов в дипкорпусе Берлина из записной книжки Крюгера. Люси все не появлялась. Штефан понял: с ней что-то случилось. Он спрятал отчет в тайник и предупредил Марту, что ненадолго отъедет по делам. Дверь попросил никому не открывать и не отвечать на телефонные звонки.

Приехав к дому Люси, он долго звонил в ее дверь. Никто не отвечал. Тогда он открыл ее запасным ключом. В комнате было темно и несло алкогольным перегаром, перемешанным с дымом крепких сигарет. Люси в домашнем халате спала за столом, уронив голову на руки. На столе стояли две пустые бутылки вина и куча выкуренных сигарет. Картина вызвала у Штефана глубокую тревогу. Он аккуратно попытался разбудить Люси. Через некоторое время это ему удалось. Она долго молча смотрела на Штефана и с нескрываемым страданием сказала:

– Можешь радоваться. Центр разрешил тебе фиктивный брак с твоей немкой. Развлекайтесь. Почему в жизни все так несправедливо? Я давно люблю тебя. А ты в ответ твердишь, что мы боевые друзья. Ну не бывает дружбы между мужчиной и женщиной. Штефан, что мне делать? Ты уедешь, и как мне дальше жить?

Штефану до боли стало жалко ее. Он даже хотел погладить ее по голове, но вовремя отдернул руку. Он уже на собственном опыте понял, что жалость в любви очень опасное средство, которое может привести к непредсказуемым последствиям.

– Люси, что ты хочешь от меня? Ты знаешь, что я для тебя готов на все, кроме любви, ведь сердцу не прикажешь. Прости меня за ту мою минутную слабость в твой день рождения, когда я по глупости дал тебе надежду.

– Какой ты дурачок, – с горькой улыбкой произнесла Люси. – Это был самый счастливый день в моей никудышной жизни. И я тебе благодарна за него. Я тебя ни в чем не виню. Просто во мне говорит бабская ревность. Я даже не думала, что она может так сломать меня. Она способна толкнуть на любую подлость. Так что извиняться надо мне. Ты должен знать, что вчера я направила от своего имени телеграмму в Москву. Я написала, что ты стремишься вступить в настоящий брак с этой немкой и обманываешь Центр. Поэтому тебе нельзя доверять выполнение такого ответственного задания в Америке.

– Люси, что ты наделала! – только и осталось сказать Штефану. Он в растерянности сел на стоявший у окна стул.

Люси закурила очередную сигарету и долго молчала. Потом решительно заявила:

– Я приведу себя в порядок и через час приеду на работу. Мы подготовим телеграмму о моей болезни из-за перенапряжения и попросим отозвать меня на Родину для отдыха и лечения. Работать здесь, где все будет напоминать о тебе, мне будет очень тяжело. И не спорь со мной, я так решила.

– Имей в виду, что Марту хотел убить Крюгер и мне пришлось привезти ее к нам, – сообщил Штефан. – Я тебя жду через час.

В заснеженной и промерзшей Москве из свинцовых туч уверенно выглянуло весеннее солнце. На крышах домов появились первые сосульки. В полдень кое-где даже можно было услышать капель. Но радостные признаки просыпающейся природы не смягчили переполох, который вызвала в немецком отделе разведки телеграмма Люси. Фитин нервничал, да и было от чего. Срывалось выполнение ответственного задания руководства страны. Надо было срочно искать решение проблемы. Он вызвал Журавлева.

– Если то, что пишет Люси, это правда, не остается ничего другого, как отзывать Сибиряка и Люси в Москву и разбираться здесь. Направлять их с Магнолией (такой псевдоним в служебной переписке присвоили Марте) в Америку опасно. Ведь до появления Магнолии резидентура Сибиряка была одной из самых надежных. Что у них там в действительности произошло? И главное, так не вовремя.

– ЧП в разведке всегда случаются не вовремя, – рассудительно заметил Журавлев. – Павел Михайлович, давай поменьше философии и побольше конкретных предложений о выходе из ситуации. Я бы не стал чрезмерно драматизировать случившееся, – продолжил Журавлев. – Сибиряк на деле доказал, что он честный и надежный сотрудник. В этом у меня нет никаких сомнений. Просто он допустил какую-то ошибку в общении с двумя женщинами, и это привело к нервному срыву у Люси. На мой взгляд, хорошо было бы направить к ним толкового работника, чтобы на месте разобрался в конфликте.

– Но, Павел Михайлович, ты сам знаешь, что быстро не получится. Ожидание немецкой визы, дорога, – разочарованно возразил Фитин.

– А зачем посылать отсюда? – как бы размышляя вслух, предложил Журавлев. – Давайте поручим поговорить с ними Арниму. Он обладает не только большим разведывательным, но и житейским опытом. А именно это сейчас нужно, чтобы объективно распутать клубок отношений в их злосчастном треугольнике. Можно было бы дать ему все полномочия для принятия решения на месте.

Фитин глубоко задумался:

– Рискованно. Арним давно работает с Сибиряком, сможет ли он остаться объективным?

– За него я ручаюсь, – твердо заверил Журавлев. – Ладно, подумай еще, а я пойду к наркому.

Меркулов внимательно выслушал доклад начальника разведки. Только когда Фитин в сердцах обмолвился, что Сибиряк, такой опытный сотрудник, не смог наладить нормальную работу с женщиной, нарком иронично усмехнулся:

– Тебе сколько лет?

– Тридцать четыре.

– Вот и Сибиряку столько же. Только ты женат, а у него никогда не было жены. Ты говоришь, он опытный. А в чем? В разведывательной работе, которой он занят полностью. А времени разбираться в хитросплетениях женского характера у него никогда не было. Здесь-то как раз опыта у него маловато. У тебя не бывает случаев, когда ты не понимаешь поступки жены и не можешь повлиять на них?

Фитин опустил голову.

– То-то, – улыбнулся Меркулов. – Я уже столько лет живу с женой, но иногда она такое отчебучит! – Он махнул рукой и не стал продолжать. – Мне недавно попались на глаза строчки из книжки одного американского писателя о том, что каждая женщина может сделать из ничего шляпку, салат и скандал. Хотя и буржуазный борзописец, но попал в самую точку. Поэтому будь аккуратнее, Павел Михайлович, в попытках разобраться в причинах женских поступков, а то можно набить много шишек в жизни. Сибиряк, конечно, виноват, – заметил далее нарком. – Он где-то дал слабину, которая привела к такой буре эмоций. Его нужно за это дисциплинарно наказать. Но ломать жизнь и разрушать резидентуру было бы неразумно и не в интересах дела. Давай закончим с лирикой, докладывай твои предложения.

Фитин перечислил варианты. Нарком некоторое время молча перекладывал папки с документами на столе, затем откинулся на спинку кресла и сказал:

– С учетом всех обстоятельств поручение Арниму выглядит, как наиболее оптимальное. Но я не навязываю тебе своего мнения. Ты начальник разведки.

Он придвинул к себе документы, давая понять, что беседа закончена.

Павел Михайлович вернулся в свой кабинет, и они вместе с Журавлевым набросали текст телеграммы Арниму. Через день от него пришел ответ о начале операции по выводу Сибиряка и Магнолии в США. Надо было срочно направлять связника в Югославию с инструкциями для Сибиряка. Журавлев настаивал на подборе кандидатуры опытного работника, поскольку необходимо было провести обстоятельную беседу с Магнолией и получить подтверждение ее готовности к работе на советскую разведку.

– И где я возьму тебе сейчас опытного работника? – спросил Фитин. – Мы всех их направили руководить молодежью в резидентурах.

– Да есть тут один, – улыбнулся Журавлев. – Что-то засиделся я в Центре. Хорошо бы немного проветриться. Почему бы мне не пообщаться с Сибиряком и Магнолией?

Начальник разведки постучал пальцами по столу:

– Ты мне здесь очень нужен. Ну да ладно, поезжай.

Когда Штефан открыл двери своего дома, выскочившая навстречу радостная Марта огорошила его тем, что приехал дядя Арним. Действительно: за ней следом показался Арним. Друзья поздоровались, и Штефан с тревогой спросил:

– Что-то случилось?

– Случилось, – коротко констатировал Арним. – Давай отправим Марту отдыхать и переговорим.

Девушка неохотно ушла в свою комнату.

– Центр получил путаную телеграмму от Люси и направил меня к вам, чтобы разобраться и принять решение о твоей поездке в Америку. Что у вас произошло?

Штефан, кляня себя на чем свет стоит, рассказал историю с днем рождения Люси.

– Да, старик, ты поступил, конечно, глупо. Но и Люси откровенно жаль. И ей хочется счастья. Но где она его найдет на нашей работе? О ее отъезде не может быть и речи. Она переселится в Берлин и сменит всю обстановку. Центру объясним ситуацию, как она есть, и сообщим о начале операции по твоему выводу в США. Давай, не теряя времени, подготовим телеграмму. Я ее должен зашифровать своим кодом.

Ровно через час появилась Люси. Она была при полном параде, в элегантном платье, которое было на ней в день рождения. На шее красовалось жемчужное ожерелье, подаренное Штефаном. Следы загула на лице были тщательно замаскированы.

– Люси, ты ли это? – искренне удивился Арним. – Был бы я помоложе, обязательно бы за тобой приударил, – шутливо продолжил он.

– Что с вас толку! – отшутилась Люси, покосившись на Штефана. – Ты к нам по мою душу?

Арним подтвердил, что прибыл по заданию Центра, и предложил спокойно обсудить возникшую проблему. Люси повторила то, что уже сказала Штефану, но Арним с ней не согласился.

– Ни о каком твоем возвращении на Родину в складывающейся в Европе обстановке не может быть и речи. После отъезда Штефана мы закрываем радиоточку в Зальцбурге и ты развернешь ее в Берлине. В Центр мы сообщим о конфликте кратко, но честно. Данными мне полномочиями я вам объявляю по выговору и беру с вас обещание впредь неукоснительно соблюдать служебную дисциплину. Вы согласны?

Штефан молча кивнул, добавив, что наказать следует только его одного. Люси здесь ни при чем. Люси возразила:

– Штефан ни в чем не виноват. Все из-за меня и моих женских «глюков».

Арним прервал начавшееся состязание в благородстве и жестко констатировал:

– Оставим в стороне романтическую сторону ваших отношений и остановимся на фактах. Штефан наказан за то, что как руководитель не обеспечил здоровый деловой климат в коллективе. Люси грубо нарушила правила переписки с Центром, самовольно отправив телеграмму субъективного характера. Возражения есть?

Люси и Штефан подтвердили, что нет.

– Будем считать эту проблему решенной. Люси, отправь подготовленную информацию, а у нас со Штефаном еще сложная беседа с Мартой.

После ухода Люси Штефан пригласил Марту в свой кабинет. Арним пока сварил кофе и разлил его по чашкам. Он усадил Марту рядом с собой, а Штефана напротив. Возникла некоторая пауза. Мужчины сосредоточенно помолчали, подбирая подходящие слова, девушка вопросительно переводила взгляд с одного на другого. Наконец она не выдержала:

– Дядя Арним, что-то случилось?

Женским чутьем она почувствовала, что сейчас может решиться ее дальнейшая судьба, и разволновалась.

– Успокойся, Марта, – начал Арним. – Нам нужно обсудить с тобой очень серьезный вопрос. От твоего решения будет многое зависеть для нашего со Штефаном дела.

– От меня? – искренне удивилась Марта. – Я вам так обязана, что сделаю все, что нужно.

Арним недовольно остановил ее:

– Не спеши. Ты даже не выслушала, о чем идет речь. Мы со Штефаном хотим попросить тебя оформить с ним фиктивный брак. Дело в том, что ему необходимо срочно попасть в Штаты, а у тебя есть вид на жительство. Если вы будете формально мужем и женой, он сможет быстро получить визу в любом посольстве США. Тебе легче будет добираться до Америки вместе с ним.

– Так мы поедем вместе? – обрадованно захлопала в ладоши Марта. – Вот здорово!

– Марта, угомонись. Ты уже не маленькая девочка. Ты должна обдуманно принять серьезное решение и действовать в соответствии с ним. Никакое кокетство и всякие женские капризы со Штефаном не допускаются. Вы будете на людях изображать мужа и жену, жить в одном номере в гостиницах, но это не должно приводить к попыткам закрутить любовь. Вам будет сложно выдержать, вы люди молодые. Но все ваши усилия должны быть направлены на успешное прибытие в Штаты. Нельзя исключать, что вас попытаются арестовать или убить люди Крюгера. Необходимо будет действовать очень осторожно и быстро. А для этого всегда необходима ясная голова, не замутненная романтическими эмоциями. Иначе вы погубите себя и порученное дело.

– Дядя Арним, разве я давала повод считать меня ветреной девушкой? – с легкой обидой сказала Марта. – А Штефан пусть меня не боится, я его пальцем не трону.

Арним рассмеялся и добавил:

– Тебя-то он как раз и боится. Больше, чем Крюгера. Значит, ты согласна?

– Конечно, – твердо заявила Марта.

Тут вмешался Штефан:

– Марта, не торопись. Обдумай все, чтобы потом не пожалеть. Ты молодая девушка, и у тебя вся жизнь впереди. Брак хотя и формальный, но в бумагах останутся его следы. Когда-нибудь ты встретишь молодого человека, которого полюбишь, но при регистрации брака выяснится, что ты уже была замужем. Это может разрушить твою жизнь.

Марта задумалась и полушутливо-полусерьезно ответила:

– А может, я уже его встретила?

– Ну что ж, мы договорились. Я очень надеюсь на тебя, Марта, – подвел итог Арним. – Готовьтесь к отъезду, а мне надо в Берлин.

Он тепло попрощался с ними, пожелал успеха и ушел.

Уже поздно ночью Люси закончила отправку информации и спустилась в кабинет Штефана. Он уснул, свернувшись калачиком на диване. Люси долго смотрела на него, затем выключила настольную лампу и отправилась домой. Утром она приехала рано. Приготовила типичный немецкий завтрак: вареные сосиски, яйца всмятку, абрикосовый джем, горячие булочки, масло, кофе и свежие сливки. За столом женщины ели мало, оценивающе разглядывая друг друга. В такой натянутой атмосфере Штефан предпочитал молчать, налегая на еду. Наконец он встал и сказал, что пора отправляться в путь. Уже в дверях Люси неожиданно обняла Штефана и поцеловала, прошептав:

– Девчонка настоящая и тебя любит. Береги ее. Ты заслужил это счастье.

На Марту эта сцена произвела неприятное впечатление. У нее испортилось настроение, и она мрачно разглядывала мелькавшие за окном машины пригороды Зальцбурга.

Автомобильная дорога в Вену проходила по руслу реки Зальцах, на противоположной стороне которой громоздились живописные Альпы. Картины, одна красивее другой, разворачивались перед машиной. Под их впечатлением настроение Марты постепенно улучшилось. Она с интересом разглядывала чудесные пейзажи, украдкой посматривая и на Штефана. Ее прекрасную головку занимали одни и те же мысли: «Что он нашел такого в этой нескладной Люси? Они все-таки, видимо, любовники. Вон с какой страстью она его поцеловала. И он даже не сопротивлялся. Впрочем, пусть себе любят друг друга, мне все равно».

Приняв такое решение, она переключилась на дорожные достопримечательности, не обращая больше внимания на Штефана. Тем более что он был погружен в какие-то свои мысли.

«Наверное, переживает разлуку с Люси», – предположила Марта и тут же отругала себя за то, что снова переключилась на Штефана.

Штефан действительно сосредоточенно думал. Но не о разлуке с Люси, а о деталях плана безопасного передвижения до Загреба в Югославии, где предполагалось сесть на корабль. Первым и основным звеном было пересечение границы рейха и выезд в Венгрию. Он хорошо знал эту страну, гражданином которой являлся по паспорту, менталитет ее населения и чиновников. Кроме того, он был знаком с секретарем американского консульства в Будапеште, который был его давним пациентом. Именно через него Штефан рассчитывал быстро получить визу в США. Вроде бы все было продумано, но, как он знал, всего предусмотреть невозможно. Тем более что ему придется заботиться и о Марте. У него вызвала озабоченность болезненная реакция девушки на его прощание с Люси. Надо бы ей аккуратно напомнить о своем обещании.

Долина Зальцаха расширилась, и они попали в один из красивейших уголков Австрии – Зальцкаммергут, название которого можно перевести как «Озерный край». За очередной возвышенностью неожиданно заблестела полоска первого из трех озер этого края – Фушльзее. Штефан знал, что на его берегу располагается вилла Риббентропа, которая тщательно охраняется. Поэтому он миновал Фушльзее по объездной дороге. Еще через полчаса они выехали на берег другого озера – Мондзее (Лунного озера). Штефан заправил на местной бензоколонке машину, внимательно рассматривая свернувшие за ним автомобили. Но ничего подозрительного не заметил. Тем не менее он решил подстраховаться и повернул к озеру. На берегу нашлось красивое кафе, широкая веранда которого на сваях выходила далеко в воду. Они уселись на веранде, с удовольствием разглядывая восхитительный ландшафт. Никто за ними с автострады не последовал.

Озеро было большое, как море. С противоположной стороны его обрамляли горы, у подножия которых там и тут можно было рассмотреть альпийские домики местных крестьян. Над озером стояла полуденная тишина, нарушаемая лишь всплесками колес небольшого прогулочного пароходика. Рябь на поверхности отражала солнечные лучи мириадами ослепляющих брызг. Большие чайки нагло выпрашивали хлеб. Вода от избытка горных минералов была лазоревого цвета и очень чистая. С веранды можно было видеть стайки мальков у берега.

Марта с удовольствием уплетала мороженое, запивая его сельтерской водой. Штефан заказал себе четвертинку «гешпритца», белого вина, разбавленного наполовину минералкой. Он знал, что это утоляет жажду и бодрит за рулем.

– Какая красота, – расслабленно вымолвила Марта. – Как жаль, что мы с папой ни разу сюда не выбрались. – И следуя странной женской логике, вполне равнодушно, как ей казалось, продолжила: – А вы с Люси любовники? Если не хочешь, не говори. Мне все равно. Но так страстно целоваться на глазах у постороннего человека, это уж слишком.

Штефан даже поперхнулся вином от такого вопроса:

– Марта, как ты додумалась до такой чуши? У нас с Люси деловые отношения.

– Видела я эти деловые отношения, особенно когда она на тебя набросилась, – упорно продолжала девушка.

Штефан вынужден был напомнить, что Марта дала обещание отбросить все эмоции и думать только о деле.

– Извини, если я нечаянно задела твои чувства, – сказала девушка. – Просто я хотела узнать о тебе побольше, ведь нам с тобой еще долго ехать. Я обещаю, что больше не буду этого касаться.

Но по ее голосу Штефан понял, что ответ Марту не удовлетворил. Да и как он мог удовлетворить интерес влюбленной девушки к такому животрепещущему вопросу, как наличие соперницы. Тем не менее первое обсуждение щекотливой темы любви заставило обоих путешественников замкнуться, переживая этот факт и прислушиваясь к какому-то внутреннему волнительному движению, которое началось в их душах.

Через час машина выскочила на равнину с однообразными видами, и Марта начала дремать. Она несколько раз плюхнулась головой на плечо Штефана, пока окончательно не устроилась здесь удобно и не заснула. Ранним вечером они добрались до Вены. Марту немного удивило, что Штефан свернул с магистральной улицы и долго петлял по пригородам, внимательно всматриваясь в зеркало заднего вида. Наконец он выбрался на какую-то площадь, и они оказались у железнодорожного вокзала. Здесь Штефан купил два билета первого класса на проходящий поезд из Рима до Будапешта. Такой вариант уменьшал возможность встретить здесь знакомых из Германии. Кроме того, поезд пересекал границу рейха поздно ночью, когда пассажиры первого класса спали. Чтобы не нарушать комфортность их путешествия, проводник перед границей собирал их паспорта и передавал входившему в вагон пограничнику. Тот в купе проводника проштамповывал их, не беспокоя господ. Это повышало шансы Марты беспрепятственно пересечь границу без опасных бесед с пограничниками.

До прибытия поезда еще оставалось несколько часов, и Штефан повез девушку в центр города побродить по его средневековым улицам. Вернувшись на вокзал, он оставил машину на согласованной с Арнимом парковке и прошел с Мартой на перрон. После того как они разместились в купе, Штефан еще раз подчеркнул, что Марте необходимо вести себя как можно спокойнее. Ни в коем случае нельзя вызвать у проводника какие-либо подозрения. Крюгер должен снять запрет на ее выезд за границу, так что все пройдет нормально. Если все-таки ей станут задавать вопросы, то она должна уверенно отвечать, что едет с женихом на свою свадьбу к его родным в Будапешт. Дальше беседу будет вести он. Марта подтвердила, что все запомнила, хотя было видно, как она волнуется. Штефан предложил ей переодеться на ночь и закрыться одеялом, показывая, что она спит, если в купе заглянет проводник. Сам он снял пиджак и вышел в коридор, где переговорил с проводником:

– Я еду с дамой и хотел бы, чтобы нам никто не мешал. Вы понимаете?

– Отлично понимаю вас, такая привлекательная дама. Когда будет необходимо собрать паспорта, я легко постучу к вам.

Штефан сунул ему в руку двадцатидолларовую бумажку и вернулся в купе. Марта лежала, закрывшись одеялом, но, конечно, уснуть не смогла. Штефан откинулся на свою полку и постарался задремать. Постепенно исчезли огни Вены, и поезд набрал скорость, постукивая на стыках рельс. Штефана разбудил тихий стук в дверь. Марта подскочила на кровати и затряслась от страха.

– Немедленно успокойся, – прошептал Штефан. – Это пришел проводник за нашими паспортами.

Но девушку колотила мелкая дрожь.

– Это Крюгер, – повторяла она. Штефан быстро пересел к ней и начал целовать ее руку выше локтя, вальяжно воскликнув:

– Войдите.

Проводник, увидев эту интимную картину, сразу выскочил из купе. Извинившись за вторжение, он попросил паспорта и удалился. Марта уже полусидела в кровати. От испуга не осталось и следа.

– Что это значит? – с наигранным возмущением спросила она. – Тебе можно давать волю своим эмоциям, а мне нельзя?

– Мне можно. Я сказал проводнику, что ты моя любовница и нам не надо мешать.

– Что? – возмутилась Марта. – Да как ты смел!

Штефан шутливо заметил:

– Ты полагаешь, что было бы лучше, если бы он увидел трясущуюся от страха девушку? И что бы мы ему тогда сказали? И кроме того, тебе хочется, чтобы он каждые полчаса заглядывал к нам, чтобы поглазеть на тебя?

Марта была вынуждена признать его правоту. Правда, она едко заметила:

– Надеюсь, что для подтверждения твоего рассказа проводнику ты не станешь требовать более правдоподобных сцен.

– Постараюсь обойтись этой единственной, – пообещал Штефан. Он с удовлетворением заметил, что его выходка положительно повлияла на психологическое состояние Марты. Тем более что поезд остановился и послышался грохот сапог пограничника, входившего в купе проводника.

«Сейчас все решится», – подумал Штефан. Через полчаса поезд двинулся и принял уже венгерского пограничника.

– Марта, я тебя поздравляю, – тепло произнес Штефан. – Ты покинула Германию.

– Приличный джентльмен мог бы по такому случаю поцеловать мне и другую руку, – шутливо и радостно заметила девушка.

В дверь снова легко постучали. Штефан вышел к проводнику и взял паспорта. Проводник слегка замялся, поглядывая на торчавший из его кармана бумажник. Штефан дал ему еще двадцать долларов и спросил:

– Были какие-то проблемы?

Тот шепотом попросил быть поосторожнее с дамой:

– Когда пограничник проверял паспорта по какому-то списку, он нашел в нем фамилию вашей девушки.

Штефан поблагодарил его и зашел в купе. Значит, Крюгер хотя и снял запрет на выезд Марты, но поставил пересечение ею германской границы на контроль. Следовательно, через сутки или чуть больше ему сообщат об ее отъезде в Венгрию. В целом это еще не означало серьезной опасности. Он мог опасаться за свою записную книжку и хотел точно знать, с какого момента следует ожидать ее возвращения. Но нельзя сбрасывать со счетов и худший вариант. Крюгер может выслать команду убийц для ликвидации Марты.

На первой пятнадцатиминутной остановке Штефан отправил из отделения связи вокзала короткую телеграмму Арниму, в которой условным текстом сообщал о прибытии в Венгрию. После ее получения тот должен был опустить записную книжку в почтовый ящик дома Крюгера.

Будапешт встретил путешественников теплым ветерком и едва уловимым ароматом южного города. Для Марты все вокруг было непривычно и интересно. Непонятная мелодичная речь прохожих, вывески на уличных заведениях, значение которых она не могла даже отдаленно себе представить. Девушка и не предполагала, насколько красив Будапешт. Город был похож на Вену, и там и здесь его величественно рассекал полноводный Дунай. Но Будапешт, с его великолепными замками на горе Буда и красивыми мостами, понравился ей больше. Штефан прекрасно ориентировался в городе и в стране вообще.

Он остановил свой выбор на отеле «Эксцельсиор» в центре Будапешта. В пользу такого решения говорили следующие обстоятельства: во-первых, в гостинице была хорошая собственная охрана, что затрудняло для немецких преследователей неприкрытое нападение; во-вторых, при обсуждении бюрократических вопросов, связанных со срочной регистрацией брака и получением виз, имела значение ссылка на то, что они поселились в «Эксцельсиоре»; и в-третьих, в отеле, насколько помнил Штефан, было два пожарных выхода на разные улицы. Это позволяло срочно и незаметно покинуть его в случае необходимости.

Пока Марта разбирала в номере вещи, Штефан вышел, как он сказал, приобрести местные газеты. Однако прежде всего он изучил в коридоре план пожарной эвакуации и убедился, что два запасных выхода сохранились. По ближайшему из них он добрался до дверей и с удовлетворением отметил – там стоял английский замок, который открывался изнутри барашком и только для входа снаружи требовался ключ. Проблема незаметного ухода из гостиницы была решена. В холле отеля, выбирая газеты, Штефан разговорился с молодым портье о местных новостях. Посетителей не было, и тот с удовольствием поддержал беседу с приятным соотечественником. Как бы случайно Штефан упомянул, что приехал в Будапешт оформить брак со своей невестой. Портье почтительно поклонился:

– Я вас искренне поздравляю. Ваша невеста очаровательная девушка.

Но Штефан озабоченно заметил:

– Все бы хорошо. Но ее родители, богатые немцы, категорически против того, чтобы она выходила за какого-то венгра. Они наняли частного детектива, который преследует нас, выдавая себя даже за полицейского.

На лице портье отразилась полная солидарность со Штефаном, а «жених» продолжил:

– Я был бы вам очень признателен, если бы вы предупредили меня о появлении такого субъекта в гостинице и его расспросах о нас.

Далее он сунул в карман куртки молодого человека двадцатидолларовую купюру. Портье кивнул и заверил, что обязательно поможет земляку.

Тем временем Марта закончила свои дела и устало прилегла на большую мягкую кровать. Ее занимала весьма важная мысль. Кровать в номере была одна. Выходит, ей со Штефаном придется спать вместе. Такая перспектива, вполне понятно, взволновала ее. К каким последствиям это может привести? И она начала заинтересованно перебирать вероятные последствия, раздумывая, как ей поступить в том или ином случае. Эти увлекательные размышления прервал приход Штефана. Он быстро оглядел номер и распорядился:

– Ты будешь ночевать в спальне, а я улягусь в гостиной на диване.

Марта разочарованно промолчала, подумав про себя: «Какой он все-таки рациональный сухарь».

Штефан, не теряя времени, уселся у телефона и переговорил по-приятельски с несколькими собеседниками. Затем он обратился к Марте:

– Сегодня у нас трудный день. Мы должны оформить фиктивный брак и сдать документы в американское консульство на визу. Оденься, пожалуйста, нарядно, как подобает невесте, и мы направимся в местный загс. Но сначала нам нужно купить обручальные кольца.

Как ни пыталась Марта себя успокоить, повторяя, что все происходящее только спектакль, вынужденная игра в замужество, ее неожиданно охватило вполне настоящее волнение. Выбор платья, выглядевший для Штефана сущим пустяком, превратился в серьезную проблему. Марта перебирала то, что привезла с собой, прикидывая на себе так и этак, и ни на чем не могла остановиться.

«Хоть бы какая-нибудь подружка была рядом», – чуть не заплакала она. А тут еще в двери стал нетерпеливо стучать Штефан, подгоняя ее. Наконец мучительный выбор был сделан. Марта открыла дверь и вышла, смущенно и вопросительно глядя на Штефана. На ней было белое платье, плотно облегавшее ее стройную фигуру, белый бант в прическе и белые длинные перчатки. Она увидела, как восхищенно посмотрел на нее Штефан, и от радости екнуло сердце.

– Марта, ты самая красивая невеста, которую я когда-либо видел, – сказал он и спросил: – Ну а я похож на жениха?

Девушка впервые не украдкой, а обстоятельно могла разглядывать его хорошо сложенную фигуру. Штефан облачился в черный смокинг, на шее красовалась темно-красная бабочка. Все выглядело очень элегантно и привлекательно. У нее предательски заблестели глаза, и она согласилась:

– Похож.

Хозяин ювелирного магазина, куда они направились, был пациентом Штефана. Он радушно развернул перед ними целую витрину обручальных колец. Марта с величайшим вниманием осматривала и перебирала все эти блестящие вещицы, забыв обо всем на свете. Штефан начал проявлять признаки нетерпения. Хозяин только понимающе улыбнулся и пожал плечами:

– Женщина!

Посмотрев на часы, Штефан поторопил Марту. Та весьма неохотно прервала свое приятное занятие и отложила два кольца – для себя и Штефана.

– Прекрасный выбор, – одобрил хозяин и добавил: – У вашей невесты отличный вкус.

В районном отделении местного загса их встретил немолодой располневший чиновник, знакомый Штефана. Через него, естественно – небесплатно, разведчик уже получал кое-какие документы. Хозяин кабинета внимательно просмотрел немецкий паспорт Марты, уважительно кивнув при виде открытой американской визы. Паспорт Штефана он быстро перелистал ровно до той страницы, где лежали двести долларов.

– Все в порядке, – констатировал он. – Через час свидетельство будет готово.

Штефан предложил девушке перекусить, и они прогулялись до ресторана, где готовили европейскую кухню. Было опасно предлагать ей острые местные блюда, вызывавшие с непривычки нешуточное расстройство. В ресторане он занял стол у стены, усевшись лицом к входу, и внимательно рассматривал каждого входившего посетителя. Признаков слежки не было. Марта истолковала его поведение по-своему.

«Он развлекается, рассматривая входящих в ресторан женщин. И это когда я сижу рядом», – возмутилась она. Тем более ее стали раздражать заинтересованные взгляды, которые посетительницы бросали на Штефана.

– Давай пересядем, – попросила она. – Мне не нравится, как они пялятся на нас.

– Марта, потерпи, – строго сказал Штефан. – Так надо.

Вернувшись в загс, они увидели на столе свои паспорта и новенькое свидетельство о браке. Чиновник выдавил на лице дежурную улыбку, заставил их расписаться в каких-то книгах и предложил обменяться кольцами.

Штефан с удивлением увидел, как сильно разволновалась Марта. Она с трудом водрузила дрожащими руками кольцо на его палец. Чиновник заметил ее состояние и добродушно предложил скрепить брак супружеским поцелуем. Марта окаменела, ожидая, что будет дальше. Но Штефан слегка обнял ее и спокойно чмокнул в щеку.

Уже в такси девушка хмуро буркнула:

– Люси ты целовал по-другому.

«Началось», – подумал Штефан.

При чем здесь Люси? Ты дала обещание заниматься только нашим делом, а не дамскими капризами. Мы сейчас едем к американскому консулу и должны произвести впечатление любящей пары, а не надоевших друг другу супругов накануне развода. Не волнуйся и соберись.

Девушка виновато потупилась:

– Ну, я ведь впервые выхожу замуж. Как же я могу не волноваться. И потом я не знаю, как ведут себя влюбленные пары. Ты бы мог меня научить, – лукаво стрельнула она в Штефана красивыми глазками.

Тот посчитал, что будет лучше не продолжать этот разговор. Тем не менее у Меллинджера, так звали американца, все прошло нормально. Он поблагодарил Штефана за рекомендованный курс радоновых ванн в будапештской водолечебнице «Рудаш» и одобрил решение вместе с женой выехать в США:

– Хорошие специалисты нам нужны. Да и в Европе становится неспокойно, а такую жену надо беречь.

Помня о просьбе Штефана, он пообещал завтра сделать визу.

На улице молодых людей встретила отличная весенняя погода. На газонах пробились первые цветы. В воздухе витало какое-то приятное томление, заставлявшее думать о любви, стихах и дальних странах. Или, удобно вытянув ноги в виноградном саду, пригубливать вино, вспоминая былое. Другими словами, весна что-то вкрадчиво нашептывала, хотя новобрачные пока не могли определить, что именно.

– Свои задачи на сегодня мы решили. Что предпринять дальше? – задумчиво спросил Штефан.

– Ты слышал, что сказал консул? Ты должен беречь меня, – заглянула ему в глаза Марта, и от этого взгляда захотелось сделать ей что-нибудь приятное.

– А почему бы не отметить наше бракосочетание? – шутливо предложил Штефан. – Я знаю отличное место.

– Ты приглашаешь меня на мою свадьбу, – в тон ему ответила Марта. – Хорошо, я согласна.

Через полчаса на такси они оказались за городом на берегу Дуная у стилизованной под старину харчевни. На фоне прибрежной зелени приятно выделялись ее потемневшие стены и крыша из высохшего камыша.

У дверей стояла старинная повозка с винной бочкой. От нее дорожка вела к небольшой смотровой площадке у воды. Молодые люди, не сговариваясь, направились сначала к Дунаю.

Рассеянно глядя на стремительно убегавшую куда-то далеко воду, они думали каждый о своем. Штефан размышлял о том, что он, кажется, начинает привыкать к Марте и прощать ей некоторые вольности, которые могут навредить их безопасности. Девушка тревожно прислушивалась к своим ощущениям. Тот небольшой ручеек в ее душе, который возник после знакомства со Штефаном, вдруг начал превращаться в полноводную реку, с которой ей уже трудно было совладать. Она барахталась по течению, не представляя, куда оно ее вынесет. Неожиданно она увидела, как вдали две стройные дикие козочки выбежали из чащи к воде и поплыли к противоположному берегу. Они напряженно вытягивали длинные шеи, борясь с сильным течением.

– Штефан, они не выберутся, – схватила она его за руку. – Мне так их жаль. Давай уйдем.

– Не бойся, – неожиданно погладил он ее по голове, как делал только ее отец. – Если бы это было им не по силам, они бы не прыгнули в воду.

Ей стало спокойно, как в детстве, и она почувствовала что-то родное в этом сильном мужчине, который стоял с ней рядом.

«Если они выплывут, то мы со Штефаном будем всегда вместе», – вдруг загадала она. Козочки, наконец, выбрались на берег и, отряхнувшись, грациозно в два прыжка исчезли в зарослях.

«Ну вот и решилась моя судьба», – облегченно подумала Марта.

Чарда, так местные называют национальный ресторан, встретила их смешанными запахами вина, острой мясной пищи и веселым гомоном посетителей, отмечавших за дубовыми столами какие-то свои маленькие события. Вдоль стен у потолка были развешаны связки паприки, лука, чеснока, тыквы и неизвестных Марте трав. Цыган в красочной национальной одежде играл на скрипке грустную протяжную мелодию, от которой у девушки печально и сладко заныло сердце. Подбежавший кельнер пригласил их за свободный стол в дальнем углу около красивой кафельной печки. Но Штефан властно остановил его и велел позвать Габора.

– Какого Габора, хозяина? – удивленно переспросил он. Штефан подтвердил.

Из боковой двери вышел полный крупный мужчина с длинными волосами до плеч и большими висячими усами. На нем были расшитые местными узорами кожаные брюки, яркая рубашка с широким воротником и кожаная жилетка.

Он медленно пошел навстречу Штефану и вдруг широко раскинул руки:

– Штефан, дружище, как же давно ты к нам не заглядывал.

Они крепко обнялись. Затем Габор подошел к Марте. Он галантно поцеловал ей руку, заметив острым цыганским глазом новенькое кольцо на ее руке. Такое же кольцо красовалось на пальце Штефана.

– Друг, ты что, женился? – скорбно затянул он. – И не пригласил меня на свадьбу.

Штефан успокоил его:

– Мы только что расписались, и я сразу к тебе.

Габор радостно закричал:

– Люди, они только что поженились!

Чарда ответила дружным одобрительным ревом. Хозяин мигнул кельнеру, и тот через мгновение выскочил из кухни с серебряным подносом, на котором стояли две граненые рюмки, полные водки.

– Марта, нам обязательно надо выпить и бросить рюмки на пол, – прошептал Штефан.

– Но я никогда не пила водку, я не могу, – испугалась девушка.

– Нельзя отказываться, иначе ты обидишь хозяина. Не бойся, это вкусная персиковая палинка.

Штефан красиво выпил рюмку и бросил ее на пол. Марта начала пить, как горькое лекарство, мелкими глоточками, вызывая общее веселье. Наконец она осилила рюмку и бросила ее на пол, задохнувшись от крепкого напитка, действительно с персиковым вкусом.

Зал одобрительно загудел. Но Габор не отходил.

– Что дальше? – тихо спросила Марта.

– Теперь нам положено целоваться, – прошептал Штефан. Он обнял Марту и осторожно поцеловал в уголок губ.

Чарда осуждающе загудела.

– Марта, извини, придется поцеловаться по-настоящему.

Девушка, почувствовав после палинки прилив веселья, порывисто ответила ему. Поцелуй затянулся и был встречен аплодисментами.

– Какая женщина! – восхищенно повторял Габор. Он проводил их в отгороженный перголой угол и прислал кельнера.

Штефан заказал себе острую венгерскую уху «Халасле» и паприкаш из баранины. Марте он порекомендовал лечо на сковородке и гуляш по-венгерски. Габор прислал ему на стол любимое красное вино «Каберне Совиньон» из провинции Вилань.

У Марты слегка кружилась голова. Непонятно только от чего – от палинки или от страстного поцелуя. На ее лице блуждала счастливая улыбка.

Все, кто ее окружал, казались милыми добрыми людьми. Особенно скрипач, который играл, не отходя от них. Штефан сунул ему в руку венгерскую купюру и что-то прошептал. Тот сразу исчез. Они со Штефаном пригубили вина и занялись вкусной пищей, которая была для девушки непривычно острой. Но когда Штефан начал наливать себе уху из стоявшего на подставке со свечой котелка, Марта с ужасом увидела, что половину тарелки составлял красный перец.

Неожиданно вновь появился цыган, но уже не один, а с тремя молодыми цыганками в широченных цветных платьях и пожилым гитаристом. Вся странная капелла начала исполнять чардаш.

Марта слышала однажды эту мелодию. Ее играл на фортепьяно дома отец. Но теперь она столкнулась с бешеной темпераментной музыкой. Цыганки плясали и кружились. От их юбок пестрело в глазах. Они вдруг схватили Штефана за руки и втянули в свой круг. Он очень ловко танцевал, подбадриваемый жгучими взглядами цыганок.

– Это что такое? – воскликнула Марта. – Мужа увели.

Она выскочила в круг и, схватив Штефана за руки, тоже пыталась плясать. Она не знала необходимых движений, но врожденная музыкальность позволяла ей двигаться ритмично и красиво. Штефан с восхищением смотрел на нее. Потом веселье продолжалось до позднего вечера, и уже в такси Марта призналась, что ей не хочется уезжать отсюда.

В гостинице она сразу же сбросила туфли и закружилась по комнате. Затем запрыгнула с ногами на диван и начала напевать мелодию чардаша. Штефан снял смокинг и присел рядом.

– Штефан, я так благодарна тебе за свадьбу. Я о таком даже не могла мечтать. Ты молодец.

Штефан, осторожно подбирая слова, похвалил Марту за то, что она очень артистично сыграла роль невесты. Никто даже не заподозрил мистификации. Марта вопросительно уставилась на него:

– Значит, ты все это играл?

Штефан примирительно напомнил:

– Марта, мы же обо всем договорились.

Девушка помрачнела и спросила:

– И наш поцелуй тоже был лишь мистификацией? – Ее голос задрожал: – Поздравляю, ты очень талантливый артист.

Она стремительно выбежала в спальню и громко хлопнула дверью. Штефан досадливо чертыхнулся: «Ну что ни скажи, все не так. Как с ней себя вести? Попробовать добавить строгости, она может замкнуться. Начать потакать ее кокетству, ну это мы уже проходили».

Подумав, он все-таки решил мягко поговорить с девушкой и извиниться, если чем-то обидел ее. Осторожно постучав в дверь, он вошел в спальню. Марта сидела на кровати и снимала чулки. Платье ее было высоко поднято и открывало длинные стройные ноги. Увидев Штефана, она инстинктивно хотела опустить платье ниже, но потом не стала этого делать и продолжала медленно снимать чулки. Заливаясь краской смущения, она вопросительно смотрела на него.

Штефан смешался, пожелал доброй ночи и выскочил из спальни: «Вот ведь чертовка, что вытворяет. Но ноги у нее действительно красивые».

Когда Штефан вышел, Марта упала на подушку и расплакалась: «Он меня не любит. Он совсем равнодушен ко мне. Почему я такая несчастная?»

Она еще долго жалела себя, пока не успокоилась. Мысли ее перебросились на чудесный вечер в чарде. Она вспомнила радостное ощущение счастья, первый поцелуй со Штефаном, его восхищенные взгляды во время танца. «Нет, не может быть. Он неравнодушен ко мне. Я же это чувствую», – решила она. Но тогда почему возникло ощущение обиды, когда он ушел из спальни?

Едкий внутренний голос охотно подсказал: «Потому что, как ты ни крутила перед ним обнаженными ногами, он оказался порядочнее тебя и не поддался на твои пьяненькие уловки».

Марте стало стыдно: «До чего я докатилась. Вдруг он подумает, что я вообще такая девица…» Марта не решилась даже в мыслях выговорить подходящее слово. «Нет, я не такая. Нужно сразу же утром извиниться перед ним. А он действительно порядочный и волевой человек. Не воспользовался мимолетной слабостью глупой девчонки. Значит и в будущем его не смогут соблазнить голые коленки какой-нибудь вертихвостки».

Додумавшись до этого, она безмятежно заснула, а Штефан долго ворочался на неудобном диване. «С Мартой надо серьезно поговорить», – твердо решил он. По его прикидкам, прошло достаточно времени после их регистрации в отеле, чтобы эти сведения через немецкую агентуру в венгерской полиции попали к Крюгеру. Следовательно, уже завтра можно ожидать «гостей».

Штефан изучил обстановку вокруг гостиницы, выделил места, наиболее удобные для ведения наблюдения за входом в отель, которыми могут воспользоваться немцы. За номер он рассчитался, продлив пребывание с запасом в несколько дней. Пусть преследователи думают, что «молодожены» еще долго пробудут здесь. Все вроде бы было предусмотрено, за исключением капризов Марты. Он вдруг вспомнил ее красивые ноги. Усилием воли Штефан заставил себя отключиться от всех забот и заснул.

Утром он сделал интенсивную зарядку, принял холодный душ и заказал завтрак в номер.

Марта выскользнула из спальни с низко опущенной головой. Прежде чем Штефан начал серьезный разговор, она виновато защебетала:

– Штефан, извини меня, пожалуйста, за мою выходку в спальне. Я не знаю, что на меня нашло. Я больше так не буду, обещаю.

«Как у женщин все просто», – подумал Штефан, прикинув, что вести дальше воспитательную беседу затруднительно.

– Ты не обижайся на меня, – продолжила девушка. – Я еще никогда не жила так близко с мужчиной. Я не знаю, как себя вести. Тем более что ты ничего не рассказываешь о себе. У тебя с Люси есть ребенок? – тем же невинным голоском спросила она.

– Вот что, Марта, – уже раздраженно сказал Штефан. – Когда мы выберемся отсюда, я расскажу все о себе. Сейчас же надо закончить наши дела в Будапеште и выехать в Югославию. Имей в виду, мы сегодня можем столкнуться с людьми Крюгера. Нам необходимо быть максимально осторожными. Ты должна беспрекословно выполнять любые мои указания, не вступая в пререкания. Это может стоить нам жизни.

– Любые-любые? – игриво переспросила девушка, но, натолкнувшись на строгий взгляд Штефана, заверила: – Да, да, я все поняла. Но ты так и не ответил на мой вопрос.

Штефан в сердцах стукнул ладонью по столу:

– Нет у меня никакого ребенка ни с Люси, ни с кем-либо еще.

– Хорошо, хорошо, – успокоила его довольная ответом Марта. – Я буду стараться.

Штефан только сейчас понял, насколько был прав Арним, предупреждая, что будет очень непросто с такой девушкой, как она.

Меллинджер не подвел. Виза для Штефана была готова. Около часа они потратили на получение в югославском консульстве еще и транзитной визы до Загреба. Возвращаясь в отель, Штефан предложил прогуляться, и они вышли из такси.

– Марта, дальше ты всегда должна идти у меня за спиной, – жестко приказал Штефан.

Марта пропустила это мимо ушей. Путешествие все больше казалось ей увлекательным романом со счастливым концом. Она взяла Штефана под руку и с удовольствием разглядывала их отражение в витринах. Девушка никак не могла предположить, что у этой прекрасной жизни может быть и другая, жестокая и кровавая сторона. Штефан сразу заметил «мерседес» с немецкими номерами в удобном для слежки месте. В машине сидели трое крепких мужчин, внимательно наблюдавших за входом в гостиницу. Не оборачиваясь, он грубовато схватил Марту за бедро и переставил ее, как мебель, себе за спину. Девушка возмутилась и хотела наговорить колкостей, но, увидев сразу осунувшееся лицо Штефана и его жесткий взгляд, покорно поплелась сзади.

В холле к ним подбежал портье и негромко доложил:

– Вы были правы. Сегодня приходил полицейский и расспрашивал о вас.

Штефан подхватил Марту за руку, и они почти бегом бросились в свой номер.

Прежде чем уйти, Штефан на мгновение задумался. Затем достал из кармана плаща вальтер Крюгера, снял его с предохранителя и сунул в боковой открытый клапан одного из чемоданов. Затем они добежали до ближайшего запасного выхода. Штефан с чемоданами первый выскочил на улицу.

Все показалось спокойным. Но неожиданно из-за угла вышел незнакомец в кожаной куртке с парабеллумом в руке. Он негромко сказал по-немецки:

– Руки вверх. При малейшем движении стреляю без предупреждения.

Штефан спросил:

– Но чемоданы поставить можно?

– Можно, – спокойно разрешил немец. – Я сказал, подними руки! – прикрикнул он на Марту.

Та судорожно всхлипнула, и у нее подкосились ноги. Она пошатнулась и инстинктивно сделала шаг к стене, пытаясь опереться на нее.

– Не двигаться! – резко приказал незнакомец и перевел пистолет на Марту. В этот момент рука Штефана стремительно скользнула в карман чемодана, и оглушительно прогремел выстрел.

Немец удивленно схватился за грудь и рухнул на землю. Марта вскрикнула и опустилась на корточки у стены. От грохота выстрела и порохового дыма она явно пережила шок.

Штефан схватил ее свободной рукой за шиворот и встряхнул:

– Хватайся быстрей за пояс моего плаща, и побежали.

Он кинулся узкой улочкой к площади, где всегда стояли такси. За ним, как собачка на поводке, семенила на негнущихся ногах Марта.

Как и рассчитывал Штефан, на площади оказалось свободное такси. Он объяснил молодому водителю, что его жена никак не могла распрощаться с родственниками и они опаздывают на поезд. Таксист заверил, что доставит их на вокзал кратчайшим путем. Марта продолжала трястись и сдавленно рыдать. Водитель начал тревожно поглядывать на нее.

Штефан обнял Марту и воркующим голосом уговаривал ее по-венгерски:

– Ну что ты, милая, ничего с нашим малышом не случится. Погостит он месяц у мамы.

Водитель успокоенно улыбнулся:

– Моя тоже, когда уезжаем в отпуск и оставляем девочку у родителей, не находит себе места.

Марта удивленно уставилась на Штефана. Она не понимала слов, но любящие нотки в его голосе не могли ее обмануть.

– Молчи, – тихо прошептал он и начал нежно чмокать ее в щеку и губы. Он заметил, что девушка перестала всхлипывать, все более увлеченно отвечая на его поцелуи.

«Пора прекращать реанимацию», – решил Штефан.

На вокзале он купил два билета до Загреба. Затем быстро потащил Марту в сторону от перрона поездов дальнего следования по каким-то переходам и лестницам, пока они не оказались у старенького паровоза с тремя небольшими вагонами. Девушка поняла, что они поедут на пригородном поезде. То, что происходило дальше, показалось ей фантасмагорическим калейдоскопом: междугородние автобусы, пригородные поезда, такси, маленькие провинциальные городки. Все это время единственной реальностью, связывающей ее с внешним миром, был локоть Штефана, в который она вцепилась мертвой хваткой.

Бешеная гонка приостановилась только на небольшой станции у границы с югославской провинцией Словения. Отсюда можно было добраться до водолечебницы в словенском городе Раденцы. Но последний автобус уже ушел. На остановке скучал таксист, не утративший надежды подхватить кого-либо из опоздавших пассажиров. Он радушно встретил «путешественников», пообещав с комфортом доставить их в Раденцы.

Штефан знал, что именно здесь находится небольшой пограничный переход, где не придираются к пассажирам, следующим на лечение.

Действительно, в машину заглянул пожилой добродушный пограничник и спросил:

– На воды в Раденцы?

Штефан объяснил, что везет на радоновые ванны жену.

– Удачного лечения, – пожелал пограничник, закончив тем самым все формальности.

На югославской стороне никаких вопросов не последовало. Штефан обнял Марту:

– Поздравляю. Мы все-таки добрались до Югославии. Я немного отдохну. Советую и тебе подремать. Ехать еще долго.

Она почувствовала его спокойное дыхание, и у нее неожиданно вырвалось:

– Отдыхай, любимый.

Девушка смотрела на его усталое лицо и думала: «Сколько же мучений тебе пришлось вытерпеть из-за меня. А я вела себя иногда как дурочка. Но я ведь о тебе почти ничего не знаю. Кто ты на самом деле? Что у тебя за важные дела в Америке? Почему ты до сих пор не женат?»

Штефан, видимо, почувствовал на себе ее взгляд и спросил:

– Что-то не так, Марта?

– Нет-нет, – поспешно успокоила она его. – Просто ты мне дважды спас жизнь, а я о тебе ничего не знаю. Ты такой замечательный человек и до сих пор не женат. Почему?

Штефан снова прикрыл глаза и пообещал:

– Доберемся до Раденец, и я тебе все расскажу. Время настало.

Штефан думал о том, что же ему рассказать Марте. То, что было можно, не отличалось чем-то занимательным. В памяти стали всплывать картины далекого детства и молодости, проведенные в сибирском городе на большой реке.

Отец, ветеринарный врач, держал небольшую лечебницу на окраине. У них было две лошади, на которых отец и его фельдшер Иштван поочередно разъезжали по окрестным селам, врачуя у крестьян домашний скот. Профессия ветеринара нередко становится предметом шуток, но Алексей, так звали на самом деле Штефана, был свидетелем того, как крестьяне на коленях умоляли отца спасти единственного кормильца – корову или лошадь. Доходы семьи были небольшими. Поэтому коротким сибирским летом все отправлялись на заготовки: косили сено для лошадей, пилили дрова, собирали грибы и ягоды, ловили рыбу. Алексей мастерски научился ездить на лошадях. Стал заядлым рыбаком. Но, что самое главное, блестяще выучил с помощью Иштвана венгерский язык.

Никто не знал, как венгр оказался в Сибири. Отец подозревал, что его сослали за какое-то преступление, да он так и остался здесь. Иштван давно работал и жил в лечебнице и стал уже членом семьи. Особенно он прикипел к Алексею, которому много рассказывал о своей красивой родине. Как-то само собой получилось, что Иштван начал учить Алексея венгерскому языку. У подростка открылись недюжинные лингвистические способности. К окончанию гимназии он уже свободно говорил по-венгерски, зная массу народных обычаев и пословиц.

После окончания гимназии и по совету отца он поступил на медицинский факультет местного университета. Кроме медицины стал дополнительно учить немецкий и английский языки.

Как и многие студенты, Алексей жаждал бороться за освобождение крестьян, жизнь которых он знал не понаслышке. Он вступил в эсеровскую ячейку в университете, где отвечал за пропаганду. Ему проще других было распространять листовки, разъезжая с Иштваном по местным селам. Но однажды он увидел дома расстроенного отца, который угощал кедровой водкой местного околоточного надзирателя. Увидев Алексея, полицейский погрозил ему пальцем. Он предупредил отца, что дружба с эсерами может кончиться для его сына тюрьмой. Отец категорически запретил Алексею участвовать в эсеровской деятельности. Мать со слезами умоляла его о том же. Он был вынужден подчиниться, но приобрел негативное отношение к себе со стороны сподвижников.

Почувствовав отчуждение, Алексей с головой ушел в учебу. К этому времени относился и его первый опыт общения с прекрасной половиной человечества, который на многие годы определил настороженное отношение к женщинам.

У них на курсе властвовала неподражаемая троица самых красивых девушек. Во-первых, Лена, с прекрасными глазами и гладко зачесанными черными волосами, выгодно выделявшими идеальные черты ее лица. Она считалась неоспоримой первой красавицей и к тому же самой умной из подружек. Второй была Люда, полноватая блондинка с несколько пышными для студентки формами. А третья – Галя, обладавшая изумительной точеной фигуркой и длинными стройными ногами. Ее привлекательность портил только излишне массивный нос, и она могла претендовать среди подружек только на третье место.

Девушки вели себя подчеркнуто высокомерно и ни с кем не сближались. Попытки однокурсников «подкатиться» к ним презрительно отклонялись. Алексей вначале заглядывался на Лену, но та быстро остудила его пренебрежительным взглядом, однако к предпоследнему курсу он вытянулся в симпатичного белобрысого парня и заметил, что знаменитая троица стала улыбаться, здороваясь с ним.

Однажды приятели притащили его на благотворительный бал в университете, предварительно хлебнув немного вина для храбрости. Алексей осмелел и даже решился пригласить на танец какую-нибудь девушку. И тут он увидел троицу во главе с Леной. Они важно переговаривались между собой, как бы не обращая внимания на окружающих.

Алексей перекрестился в душе и двинулся к ним, намереваясь попытать счастья с Леной, которая заметила его и улыбнулась. Но вдруг откуда-то вывернулся хлыщ, галантно пригласивший ее на танец. Она подала ему руку, с иронией бросив взгляд на Алексея. И тот от огорчения пригласил Галю. Когда танец закончился, она ободряюще ему улыбнулась и чуть задержала его руку в своей.

Через несколько дней после очередной лекции Алексей увидел в коридоре Галю, которая обрадованно пошла ему навстречу. После нескольких общих слов о занятиях она неожиданно предложила:

– Давай в воскресенье съездим на Пески. Мне так хочется поплавать и погреться на солнце.

Алексей согласился. Он знал, что живописное место на реке часто посещает местная молодежь, особенно влюбленные пары. Галя ему не нравилась, но перспектива провести целый день до позднего вечера с девушкой на пляже возвышала его в собственных глазах.

Он уже представлял, как завистливо начнут поглядывать на него сверстники. Но ниже этажом его ждал новый сюрприз: там прогуливалась Люда, которая томно пригласила его на Пески. Алексей, чувствуя себя неловко, отказался. Девушка возмущенно фыркнула и убежала.

Выйдя из университета, он увидел на скамейке Лену. Она улыбнулась и помахала ему рукой.

«Какая же она красивая», – мелькнуло у него в голове, и ноги сами принесли его к девушке. Та лукаво посмотрела на него и сказала:

– Ну что, поедешь со мной на Пески?

Алексей остолбенел от изумления. Он никак не мог взять в толк, что происходит. В душе он горько пожалел, что опрометчиво пообещал Гале. Алексей начал смущенно и сбивчиво объяснять, что должен в воскресенье помочь отцу. Он стал горячо предлагать перенести поездку на следующее воскресенье. Лена с легкой грустью взъерошила его белобрысый вихор и произнесла загадочную фразу:

– А я думала, ты уже повзрослел.

Потом она ушла. В назначенное время Алексей поджидал Галю, хотя мыслями был с Леной. Галя не спеша подошла к нему и сразу огорошила:

– Ты меня прости, но я никуда с тобой не поеду. Мама меня не отпускает.

– Как же так? – растерянно промямлил Алексей. – Ты же сама все затеяла и сказала, что мама разрешила.

Галя опустила глаза и еще больше удивила его:

– Я с самого начала не хотела никуда ехать. Это все розыгрыш. Ты извини меня.

Она уже собралась уйти, но расстроенный Алексей задержал ее:

– Ты хотя бы объясни, что это за розыгрыш?

Галя замялась и нехотя ответила:

– Ладно, я все расскажу тебе, тем более что ты мне симпатичен. Учти, Алексей, на будущее, женщины – эгоистичные и коварные создания, когда дело касается их любовных чувств. После того, как ты пригласил меня танцевать на балу, мы с девчонками переругались из-за тебя. Чтобы определить, к кому из нас лежит твое сердце, мы затеяли приглашения на Пески. Ты выбрал меня, и я тебе очень благодарна. Но между нами ничего не может быть, так как моя мама уже нашла для меня жениха. После окончания учебы я выхожу за него замуж. Еще раз прости.

Она ушла, оставив Алексея с чувством глубокой обиды на всех женщин.

Он долго и болезненно переживал случившееся. Аж целый месяц! Вполне простительно, если тебе восемнадцать лет.

В университете Алексею было неуютно. Казалось, что все насмехаются над ним и за спиной показывают на него пальцем. А тут кстати подвернулась германская война. Всех охватил патриотический порыв. Студенты шли в вольноопределяющиеся и отправлялись на фронт. Попросился на войну и Алексей. Мать умоляла сначала закончить университет. Отец расстроенно глотал пилюли, но решение сына одобрил: «Мужской поступок».

Наступил день отъезда в армию. На вокзале собрались провожающие. У одной из теплушек родные обступили Алексея. Отец молчал, пожимая сыну руку. Мать плакала. Сестренка повисла на его плече. Только сейчас Алексей ощутил всю серьезность своего поступка, и ему стало не по себе. В этот момент он увидел среди провожающих белую шляпку с голубой лентой. Это была Лена.

Девушка смело шла через толпу, которая покорно раздвигалась перед ней. Подойдя к ним, она учтиво представилась родителям. Потом аккуратно отодвинула сестренку от Алексея, обняла его и поцеловала. Он услышал, как она прошептала:

– Дурачок! Почему ты не выбрал меня? Я бы поехала с тобой не только на Пески, но куда угодно. Береги себя и возвращайся.

Алексей заметил, как одобрительно и восхищенно посмотрел на Лену отец. В глазах матери появились одновременно радость и тревога, когда она разглядывала девушку. Алексей читал в романах, что героя на войну обязательно провожает красавица-возлюбленная, которая долго машет платочком и роняет слезы. Лена все так и сделала, и Алексей был благодарен ей за это.

Больше им увидеться не довелось. Но ее образ надолго остался для него эталоном, с которым он сравнивал встречавшихся на его пути женщин. Трясясь в тесной теплушке, он напряженно думал: «Ну как я мог догадаться, что Лена меня любит? Ведь она всегда была такой неприступной и не подала ни одного знака о своих чувствах». Значительно позже он понял, что причиной всему были его молодость и неопытность в таких делах. Да и судьба не дала им достаточно времени для того, чтобы проявить свою любовь.

По прибытии в часть Алексея определили практикантом в полевой госпиталь на австро-венгерском фронте. Когда он получал необходимые воинские документы, дежурный офицер посмотрел в какие-то списки и приказал:

– Немедленно прибыть в штаб армии, кабинет 313.

«Зачем я им понадобился?» – ломал голову Алексей. Он нашел указанный кабинет, вошел и громко доложил о себе, как лихой строевик. За столом сидел пожилой полковник, верхняя пуговица кителя была расстегнута, форма на нем сидела мешковато. Всем своим видом он напоминал скорее гражданского человека. Полковник поморщился и сказал по-немецки:

– Голубчик, ну что вы раскричались? У меня и так звенит в ушах.

В ходе дальнейшей беседы на немецком он поинтересовался, где Алексей учил язык. Затем плавно перешел на английский и, видимо, остался доволен. И наконец, заговорил по-венгерски. Этот язык полковник знал слабее Алексея.

После того, как молодой человек ввернул несколько народных поговорок, собеседник поднял руки:

– Сдаюсь, уложил меня на обе лопатки. Скажи, как ты смотришь на то, чтобы послужить государю и России в разведке? Медиков-практикантов у нас полно, а вот с разведчиками худо.

Профессия разведчика была окружена романтикой, но Алексей опасался, что не обладает необходимыми навыками. О своих сомнениях он честно признался Владимиру Ивановичу Бобровскому, так звали полковника.

– Э, чего ты испугался, – отмахнулся тот. – Да мы с тебя три шкуры спустим, пока всему не научим.

Так началась тяжелая разведывательная подготовка. Владимир Иванович рассматривал Алексея как своего крестника от разведки и лично уделял ему много времени. Особенно полезными были его практические советы из собственного опыта. Они потом здорово выручали молодого разведчика.

Однажды в Будапеште появился Штефан Фаркаш, по документам выпускник медицинского факультета Пражского университета. Будучи ограниченно годным к военной службе, он был направлен на работу в центральный госпиталь. Здесь проходили лечение в основном офицеры из австро-венгерского министерства обороны и Генштаба. Вскоре молодой компанейский медик завел дружбу с выздоравливающими офицерами и активно участвовал в их кутежах. Тем более что Штефан оказался щедрым камерадом, у которого всегда водились деньги и он охотно одалживал их друзьям. Ходили слухи, что его отец – богатый пивозаводчик в Чехии.

Как-то к Штефану влетел, как сигнальная ракета, его приятель Ласло, пьяница и неисправимый волокита:

– Я погиб. Какая фея, какая красавица! Только ты, Штефан, можешь меня спасти.

– Да скажи ты толком, что случилось, – пытался выяснить Штефан.

Наконец Ласло излил душу. Предметом его переживаний оказалась молодая прима будапештского балета. Эта особа благосклонно согласилась осчастливить его, но поставила жесткое условие. Она не может восстановить свое душевное равновесие без изумрудных сережек, которые недавно увидела в самом богатом ювелирном магазине Будапешта. Дама намекнула, что один генерал уже готов преподнести их завтра.

– Сколько они стоят? – спросил Штефан.

– Умопомрачительно дорого. Пятьдесят тысяч форинтов. Где мне взять такие деньги?

Он с мольбой смотрел на Штефана.

– Сумма действительно немалая, – задумчиво вымолвил приятель. – Но, пойми, я буду просить ее у отца, и тот может потребовать ответной услуги.

– Все что угодно, – радостно воскликнул Ласло, предчувствуя удачу.

– Отец планирует купить несколько пивных заводов в Галиции. Но там скоро могут вспыхнуть военные действия. Насколько я знаю, ты имеешь доступ к нашим военным планам в данной провинции. Если бы ты мог мне их дать на короткое время, чтобы предупредить отца о заводах, которые попадают в зону боевых действий. Это помогло бы ему избежать крупных потерь.

Ласло легкомысленно согласился. На следующий день связник Штефана штабс-капитан Костя Пряхин переправил копию документа Владимиру Ивановичу.

Еще через месяц генерал Брусилов наголову разбил австро-венгерские войска в Галиции. Костя сообщил, что Штефан за документ награжден георгиевским оружием. Но в 1917 году наступила катастрофа.

Связь с Владимиром Ивановичем прервалась. Средства на разведывательную работу закончились. Штефан не знал, что делать дальше. Его не покидала острая тревога за родных в Сибири. С тяжелой душевной болью он наблюдал за, как ему казалось, гибелью России. Отречение государя, большевистский переворот, позорный Брестский мир. Нет ничего страшнее, чем, находясь на чужбине, смотреть, как идет на дно твоя Родина.

После окончания мировой войны госпиталь закрыли, и Штефан занялся частной практикой, специализируясь на водолечении. Из отложенных собственных средств он продолжал оплачивать услуги двух своих наиболее ценных агентов. Он упорно считал, что Россия оправится от тяжелой болезни и его информация снова будет нужна.

В 1918 году в его медицинский кабинет вошел незнакомец, в котором Штефан с трудом узнал Владимира Ивановича, так он постарел. Они радостно обнялись и проговорили до утра. Бобровский теперь служил заместителем начальника разведки адмирала Колчака. Сейчас он находился в инспекционной поездке, проверяя бывшую царскую агентуру. Владимир Иванович пожаловался, что союзники, прежде всего его главный «опекун» – американский полковник Донован, требуют сведения на такую агентуру, чтобы прибрать ее к своим рукам. Союзники, уже особо не скрывая, делят Россию. Перспективы Колчака Владимир Иванович оценивал как ненадежные. Не хватает оружия, боеприпасов и амуниции. Царское правительство расположило военные склады в центре России, где они попали к большевикам. Союзники требуют расплачиваться за поставки оружия и боеприпасов территориальными уступками. Он знает, что Колчаку предложили перейти на английскую службу. Внутренняя политика адмирала убогая. Она нацелена на возвращение помещикам отнятых крестьянами земель. Измученное и озверевшее офицерство требует после победы перепороть и перевешать «чумазых». В подобных условиях повсеместно возникают партизанские армии из местных крестьян, сражаться с которыми очень трудно. Как это ни прискорбно, но не все офицеры оказались на высоте. К красным перешли на службу свыше тысячи старших офицеров. Они помогли большевикам создать боеспособную армию.

В целом Владимир Иванович производил впечатление разуверившегося во всем человека. Он заверил Штефана, что уничтожил все материалы на него и не сообщил о нем Доновану. В отношении Кости сказал, что он работает на большевиков и ему доверять нельзя. Впрочем, заметил старый разведчик, Штефан волен сам сделать свой выбор, с кем ему идти дальше. После его ухода стало еще тяжелее. А тут, как назло, его агент достал секретную речь английского министра Черчилля на совещании руководства союзных войск. В ней довольно нагло предлагался план расчленения России и раздел ее территории между великими державами. Штефан хорошо понимал значение документа и провел бессонную ночь, обдумывая, что же делать.

Утром он решился. Документ запаковал в плотный конверт, пометив, что об источнике сведений знает Константин Пряхин. На лицевой стороне написал печатными буквами: «Ф.Э. Дзержинскому. Только лично». Затем посетил советское посольство в Берлине, попросил вызвать ответственного за безопасность и, не вступая ни в какие дискуссии, вручил конверт. Быстро покинув здание, он долго кружил по Берлину, пока не убедился, что слежку не подхватил.

Его долго мучила мысль, дойдет ли послание по адресу. Текущие мировые события показали, что советское руководство стало действовать более прицельно, как будто догадываясь о планах западных интервентов. Неуютно стало французским оккупантам в Одессе, откуда они вынуждены были поспешно убраться. Отбыл из Мурманска на свои острова без территориальных приобретений и королевский британский флот, увозя экспедиционный корпус. Отправились из Сибири домой и американцы. Сгинул колчаковский фронт. Россия хотя и при большевиках, но выстояла.

В 1920 году Штефан, погруженный в прием пациентов, услышал приветствие на венгерском языке со славянским акцентом. Удивленно подняв голову, он увидел в дверях ухмыляющегося Константина.

– Здорово, чертяка! – воскликнул тот. – Как я рад застать тебя живым и здоровым!

Штефан искренне обрадовался встрече с приятелем и радостно пожал ему руку. Но, вспомнив слова Владимира Ивановича, сдержал свой порыв:

– Я знаю, что ты работаешь на большевиков. Поэтому говорить нам не о чем.

– Ой-ей-ей! – шутливо продолжил Костя. – Прямо ощетинился, как еж в осенних листьях. Не бойся, я тебя не съем. Не желаешь говорить, и не надо. Я только пришел тебе сказать, что с тобой хочет пообщаться берлинский резидент советской внешнеполитической разведки Павел Матвеевич Журавлев.

– У меня и с ним нет общих тем для беседы, – отрезал Штефан.

– Ой ли, – снова шутливо сказал Костя. – И ты даже не хочешь ничего узнать о своих родственниках?

Штефан вскочил и схватил Костю за грудки:

– Говори, что с ними.

– Какой ты тут стал нервный, отпусти, а то порвешь приличный пиджак. Не знаю я. Вся информация у Журавлева. Он послал меня посмотреть, нет ли у тебя посторонних посетителей, и ждет на улице.

– Зови его, – попросил Штефан. Он представил себе коренастого увальня из матросов с висячими пышными усами в неказистом сюртуке. Но вошел интеллигентный человек средних лет в отличном костюме по последней европейской моде.

Незнакомец вежливо поприветствовал Штефана на безупречном немецком и с улыбкой сказал по-русски:

– Так вот вы какой, Алексей Кудрявцев.

Штефан понял, что он читал его личное дело. Значит, не все удалось уничтожить Владимиру Ивановичу.

– Разрешите представиться: резидент российской внешнеполитической разведки в Берлине.

– Советской, – поправил его Штефан.

– Как вам будет угодно. Мне лично больше нравится первый вариант. Я к вам в некотором роде с официальным визитом. Мне поручено передать вам благодарность советского правительства за материал о выступлении Черчилля. Феликс Эдмундович Дзержинский просил сказать спасибо лично от себя. Мы, конечно, навели о вас справки. Результаты нас устроили. Вы порядочный человек, опытный профессионал, патриот России, ни в каких враждебных акциях против советской власти не участвовали. Почему бы вам не продолжить свою основную работу на благо Родины?

Штефан опустил глаза. Ему стало приятно. Он снова нужен, его работу ценят и предлагают заняться любимым делом.

– Вы должны понять, что я не смогу следить за своими несчастными соотечественниками здесь, за границей. Ведь именно в такой работе состоит ваша основная задача?

Журавлев улыбнулся и стал удивительно похож на Владимира Ивановича:

– Ну, этим заниматься у нас есть кому без вас. А вот со специалистами в деле стратегической разведки дело, признаюсь честно, у нас – швах. Решайтесь. Что вас может связывать с белогвардейской публикой? Тем более ваши родственники пострадали от них.

– Вам что-то известно о них? – тревожно спросил Штефан.

– Да, вот сами почитайте. Я привез письмо от вашей мамы. – Павел Матвеевич полез во внутренний карман пиджака и достал немного помятый конверт. Было видно, что он проделал дальний путь.

Штефан увидел на конверте надпись маминым почерком: «Сыну Алеше». У него выступили на глазах слезы, и он крепко сжал зубы, чтобы не показать свою слабость.

Мать обращалась к своему неожиданно объявившемуся сыну сотней нежных и ласковых слов и лишь затем перешла к существенному:

«В 1918 году наш ветучасток захватили каппелевцы. Лошадей отобрали, а в конюшне устроили тюрьму для пленных красноармейцев. Здесь их пытали и уводили к оврагу на расстрел. Отец потребовал прекратить это беззаконие, но они его сильно избили. Больше он уже не поднялся и вскоре скончался. Иштвана они увели с собой лечить их лошадей. Вслед за каппелевцами к нам заявились какие-то дезертиры с мандатом. Они объявили, что мы, как представители эксплуататорских классов, обязаны освободить дом. Я с твоей сестренкой упросили их оставить нас хотя бы на чердаке. К осени 1918 года стало очень холодно, и совсем нечего было есть. Мы уже думали, что помрем. Но тут появились какие-то молчаливые люди в кожаных тужурках. Они выбросили из дома дезертиров вместе с их мандатом и пригрозили, чтобы они на пушечный выстрел не приближались к нам. Они сказали, что нам выделен красноармейский паек, как семье, пострадавшей от белогвардейцев.

Через некоторое время сестру взяли на работу машинисткой в военкомат и дали ей рабочие карточки. Только благодаря этому мы и выжили. В 1920 году пришел молодой парень в кожаной куртке и сказал, что есть возможность передать тебе весточку. Как я была рада! Видно, услышал Бог мои молитвы. Но он нас сильно напугал. Сказал, ты на такой важной работе, что даже во сне мы не должны проболтаться. Если Бог даст, может, ты хоть на денек вырвешься к нам».

Штефан оторвался от письма и спросил:

– Это вы помогли моим?

– Местная Чека, по указанию Дзержинского, – лаконично ответил Журавлев.

– Я согласен, – твердо заявил Штефан. – Могу я передать небольшое письмо маме? – спросил он.

– Конечно, только не на венгерском языке и без подписи «Штефан», – улыбнулся Журавлев.

Потом они около часа обсуждали професиональные вопросы.

Журавлев порекомендовал Штефану переехать в Германию, где, по его словам, назревали главные события. Так Штефан стал сотрудником Иностранного отдела ВЧК под оперативным псевдонимом Сибиряк. И вот теперь непредсказуемая разведывательная судьба занесла его на продавленное сиденье старого автомобиля, присовокупив в качестве компенсации миленькое длинноволосое создание, которое прикорнуло у него на плече.

Марта несколько раз мысленно повторяла слова Штефана: «Время настало, время настало». Для чего? И вдруг тяжелая тоскливая мысль сжала ей сердце: «Все правильно. Поездка близится к концу. В Америке наши пути разойдутся, и каждый пойдет своей дорогой. Но как же так? Этого не может быть. Как я буду без него? Без его веселого приветствия по утрам, без такого родного запаха его мужского одеколона, без этого сильного плеча, к которому могу прислониться, когда захочу? Мне нельзя без него».

Только сейчас Марта поняла, что любовь – это не только томные вздохи, полные восхищения взгляды и поцелуи украдкой. Она может быть как тяжелая болезнь, которая придавливает своей безысходностью и когда мир становится не мил.

Штефан открыл глаза и улыбнулся ей. Она жалобно улыбнулась в ответ и попросила:

– Не надо ничего выяснять. Все, что для меня важно, я о тебе уже знаю.

– Нет, Марта, нам надо серьезно поговорить, – не согласился Штефан.

«Все, занавес упал, – обреченно подумала Марта. – Увлекательное романтическое приключение подошло к концу». Она мрачно уставилась в окно машины, не замечая проплывавших мимо холмистых пейзажей.

Поздно вечером они прибыли в Раденцы. Таксист по просьбе Штефана подвез их к небольшой гостинице, которую держала добродушная пожилая хозяйка. Она показала их небольшую уютную комнату, пол которой был застелен красивыми домоткаными половиками. Разместив свои вещи, они спросили у хозяйки совета, где бы можно было поужинать и отдохнуть с дороги. Та посоветовала старинную харчевню, основанную еще в шестнадцатом веке, и объяснила, как туда пройти. Немного поплутав, они увидели вросшее в землю древнее строение, крытое соломой. Стены его были из почерневших от времени альпийских елей. Внутри посредине зала светился раскаленными угольями большой открытый очаг, где на вертеле поджаривался барашек. Вкусно пахло жареной бараниной, пропитанной острыми специями.

Посетителей было мало, и Марта по уже заимствованной у Штефана привычке прошла к старинному дубовому столу у стены. С такого места можно было видеть входную дверь. Кельнер в национальном костюме и с саблей за широким кожаным поясом посоветовал им абрикосовое шампанское и миньон из молодого барашка с белыми грибами в сметанном соусе. Марта вопросительно посмотрела на Штефана, ведь абрикосового шампанского не бывает. Он жестом попросил ее подождать. Кельнер принес и показал им бутылку, а затем, резко взмахнув саблей, ловко отрезал у нее горлышко. Пена хлынула из бутылки. Марта от неожиданности вскрикнула и отшатнулась к стене, Штефан засмеялся и стал аплодировать. Они попробовали шампанское, которое действительно оказалось очень вкусным.

Штефан задумчиво поставил бокал на стол и размышлял, с чего начать беседу с девушкой. Его план состоял из двух частей: одна была согласована с Центром, другая исходила лично от него и могла привести к серьезным неприятностям. Но он решил, что и об этом он обязательно сегодня должен поговорить с ней. Он начал с утвержденных Центром вопросов:

– Марта, то, что я тебе сейчас скажу, очень важно. Я хочу доверить тебе тайну. Если ты по неосторожности или легкомыслию упомянешь ее в беседах с посторонними, ты поставишь под угрозу мою жизнь, жизнь моих товарищей и дело, которому мы служим. Готова ли ты взять на себя такую ношу?

Марта внимательно посмотрела на него и твердо ответила:

– Ты дважды спас мне жизнь, и я никогда не сделаю ничего такого, что поставило бы под угрозу твою. Можешь полностью на меня положиться.

– Спасибо Марта, я и не ждал другого ответа. Теперь по существу. Я на самом деле офицер разведки одной великой державы. Мы ведем опасную борьбу против фашизма, ты в этом уже убедилась.

– Я что-то подобное уже предполагала, – задумчиво сказала девушка. – Я даже боялась, что ты совершил какое-то опасное преступление, которое скрываешь. Но потом я решила, что дядя Арним не стал бы дружить с преступником. Кстати, он тоже разведчик?

– Да, – подтвердил Штефан. – Мы работаем вместе. Ты уже оказала нам существенную помощь, сама не догадываясь об этом. Я хочу предложить тебе включиться в нашу борьбу сознательно. От тебя многое потребуется. Прежде всего, ответственность, дисциплина и полное подчинение приказам. Ты должна хорошо подумать и дать ответ.

Марта подняла на него любящие глаза и ответила:

– Если я хоть на капельку могу облегчить твою работу своими усилиями, я сделаю все. Я готова подчиниться любым приказам.

Штефан предложил выпить за то, что теперь они делают общее дело. Немного подумав, он продолжил:

– Ты должна знать, почему я до сих пор не женат.

Марта напряглась как струна: «Вот сейчас он скажет что-то такое, отчего все мои мечты превратятся в пепел».

– Ты теперь знаешь, чем я занимаюсь и как это все опасно. Мне приходится переезжать из одной страны в другую, менять документы, исчезать на несколько дней, а может быть, и навсегда. К тому же я не имею права ничего объяснять любимой. Представляешь, на какие муки я бы обрек женщину, которая связала бы со мной свою судьбу?

У Марты потемнело в глазах: «Он все это объясняет, чтобы смягчить расставание со мной». Она дрожащим голосом спросила:

– Ты хочешь оставить меня?

Штефан удивленно посмотрел на нее. Но он не увидел прежней Марты. Перед ним сидела зрелая женщина с осунувшимся лицом и болью в глазах.

– Марта, дорогая, какая ты у меня фантазерка. Я скажу тебе сейчас то, что никогда не говорил ни одной женщине: я люблю тебя. Ты самый близкий и дорогой для меня человек. Выходи за меня замуж, по-настоящему. Конечно, жизнь со мной, как я тебе уже объяснил, не подарок. Я приму любое твое решение, хотя мне будет очень тяжело без тебя. Я жду ответа. «Да» или «нет».

Он с радостью увидел, как бледное лицо девушки начало наливаться румянцем, а глаза счастливо заблестели.

– Штефан, ты делаешь мне предложение? – изумленно воскликнула она.

– Да, – серьезно подтвердил он.

На мгновение она стала прежней игривой Мартой:

– Мне надо серьезно подумать, – жеманно произнесла она. – Совсем недавно кто-то говорил, что мне может встретиться молодой человек, в которого я влюблюсь, а фиктивный брак может испортить мне жизнь.

Штефан с тревогой спросил вновь:

– Это «да» или «нет»?

– Да, да, да! – закричала Марта и бросилась к нему на грудь.

Кельнер недоуменно оглянулся, но, увидев целующуюся пару, покачал головой и деликатно отвернулся к своим углям. А влюбленные меж тем несли милую чепуху, которую несут все влюбленные после того, как они объяснились о своих чувствах друг другу, но затем Марта вдруг вспомнила, что не спросила о великой державе, которую Штефан так и не назвал.

– Советский Союз, – пояснил он.

Девушка удивилась:

– Я читала, что Россия большая, покрытая снегом страна, где по улицам бродят медведи.

– Один из них перед тобой, – шутливо сказал Штефан. Марта зачем-то потрогала его и согласилась:

– Если все медведи там такие, то это мне подходит.

Уже поздно ночью они вернулись в гостиницу и тихонько прокрались в свой номер. Пока Марта переодевалась ко сну, Штефан вышел на небольшой балкон и расслабленно улегся на полотняном шезлонге. Вокруг бушевала душная южная ночь. Мелодично звенькали цикады. Их заглушало громкое кваканье лягушек у городского фонтана. На чернильном небе как сверкающие горошины рассыпались звезды. Из-за крыши соседнего дома величественно выплывала яркая луна, осыпая все вокруг серебряным светом.

«Я никогда не был так счастлив, как сейчас», – подумал Штефан. И тут у него в памяти прозвучали слова Люси: «Ты заслужил это счастье». Ему стало очень жалко ее, одну в промозглом Берлине. Погасший в комнате свет отвлек его от грустных воспоминаний. Штефан увидел подошедшую к балкону Марту. Она была в ночной рубашке и с распущенными волосами. В мерцающем свете луны девушка казалась прекрасной миниатюрной статуэткой.

Немного смущаясь, Марта сказала:

– Муж, пойдем спать, постель готова.

Молодожены только на рассвете забылись коротким сном. Но ровно в восемь часов раздался стук в дверь и неумолимый голос хозяйки пригласил к завтраку.

Молодые люди начали быстро собираться. Когда они с усталыми, но бесконечно счастливыми лицами сидели за столом, хозяйка слегка им позавидовала. Она грустно улыбнулась, видимо, вспомнив какие-то свои картинки из давно отгремевшей молодости.

После завтрака Штефан и Марта на автобусе направились в город Марибор, а оттуда поездом добрались до Любляны. Весь вечер они бродили по ее живописным улочкам, посидели на набережной быстрой речки Люблянки, полюбовались видами из старой крепости.

Признаков слежки не было. Штефан внимательно изучил обстановку на месте предстоящей встречи со связником. На следующий день тщательно проинструктировал Марту. Ей необходимо было наблюдать с веранды уличного кафе за встречей. В случае опасности она подавала согласованный сигнал.

– Волнуешься? – спросил ее Штефан.

– Немного есть. Но ты не беспокойся. Я все сделаю как надо.

Штефан прошел в назначенный Центром ресторан и стал поджидать связника. Через окно он хорошо видел Марту. Она держалась в целом нормально. Точно по часам в ресторан вошел мужчина средних лет и направился к Штефану.

– Павел Матвеевич! Неужели это вы? – искренне обрадовался Штефан. Для него намного легче было рассказать именно Журавлеву о не согласованной с Центром женитьбе, чем объясняться с незнакомым сотрудником.

Штефан сжато изложил их приключения в Венгрии и предположил, что Крюгер нарушил договоренность.

Но Павел Матвеевич возразил:

– По моим сведениям, Крюгер тут ни при чем. Охоту за вами ведет Гиммлер. Он дал указание гестапо любой ценой захватить Марту и доставить в рейх. Так что расслабляться вам нельзя. В Белграде и Загребе вас уже ждут немцы. Ты правильно сделал, что выбрал запасной вариант на Любляну. Местные коллеги из нашей резидентуры порекомендовали дальше двигаться в Порторож на берегу Адриатики. Здесь на причале надо найти местного контрабандиста по кличке Черный Бранко. Он за сто долларов доставит вас на своем баркасе в порт итальянского Триеста. Сюда к этому времени прибудет из Загреба ваш корабль. Вот билеты. С Черным Бранко будьте поосторожнее. Он оказывал нашим ребятам некоторые услуги, но личность темная. У тебя есть оружие?

– Да, вальтер Крюгера.

– Держи его на всякий случай наготове.

Павел Матвеевич подробно изложил задание Центра и условия связи в Америке. Наконец он спросил:

– Как у тебя дела с Мартой?

– Она согласна сотрудничать с нами. Но хочу доложить еще вот о чем. Я женился на ней по-настоящему. И прошу отметить это в моем личном деле. Понимаю, что нужно было сначала получить разрешение Центра. Возможно, я нарушил какие-то планы по моему дальнейшему использованию, но я полюбил ее и по-другому поступить не мог.

– Да, заварил ты кашу. Ты хоть объяснил ей, на какой неблагодарный и тяжелый путь она встает?

– Объяснил. Она дала свое согласие, хорошо понимая это.

– Ну, ну, – недоверчиво хмыкнул Журавлев. – И где же она?

– Выполняет свое первое разведывательное задание. Обеспечивает безопасность нашей встречи. – Штефан кивнул в сторону соседнего кафе.

– И что же мы сидим здесь? Пошли знакомиться. Ну а твое решение будем считать продиктованным форс-мажорными обстоятельствами.

Марта с тревогой наблюдала за пожилым человеком, который двигался к ней вместе со Штефаном. Хотя Журавлеву было всего сорок лет, с позиции возраста Марты он, безусловно, был пожилым. Она уже догадывалась, что Штефан женился на ней без разрешения, и прибывший начальник воспринимался как угроза для ее брака. Штефан представил их друг другу. Павел Матвеевич внимательно оглядел Марту и с улыбкой сказал:

– Я хотел поругать Штефана за самовольные действия, но, увидев вас, убедился, что перед такой красотой у моего бедного друга не было никаких шансов устоять.

Марта смущенно покраснела.

– Вы не бойтесь, что я начну разрушать ваш семейный союз. Главное, чтобы ваша любовь не мешала нашей опасной работе. Теперь вы, Марта, отвечаете мне за Штефана. Берегите его.

Марта по-хозяйски взяла Штефана под руку и твердо заверила:

– В этом можете не сомневаться.

Все облегченно засмеялись.

Павел Матвеевич заказал местного белого вина и поднял свой бокал:

– Будем считать, что я посаженный отец на вашей свадьбе. Совет вам да любовь.

После того, как все выпили, он продолжил:

– Большой подарок я вам из Москвы привезти не смог. Примите весьма скромный, но он вам может пригодиться в Вашингтоне. – Журавлев передал Штефану небольшой сверток.

Время, отведенное на встречу, заканчивалось, и Павел Матвеевич предложил завершить некоторые формальности. Он достал листок из блокнота и продиктовал Марте: «Добровольно даю согласие на сотрудничество с советской разведкой. Обязуюсь хранить в тайне сведения, которые мне станут известны в ходе работы». Она поставила число и спросила, надо ли подписывать. Журавлев попросил выбрать какой-нибудь псевдоним. Заметив, что Марта нерешительно колеблется, он спросил:

– «Магнолия» вас устроит?

– Магнолия, – повторила Марта. – По-моему, неплохо.

Они тепло попрощались с Журавлевым, и Марта подумала: хорошо, если в разведке все такие прекрасные люди.

Эх, если бы это было действительно так! Но начальник следственной части Наркомата госбезопасности Матвиенко, ознакомившись с телеграммой Люси, уже начал собирать в отдельную папку материалы на Сибиряка.

Порторож оказался небольшим туристическим городком у самого моря. На выдвинувшейся в залив возвышенности красовалась старинная крепость. Ее мощные стены неутомимый морской ветер отшлифовал до белого цвета. Маленькие средневековые улочки были настолько узкие, что на них могли разминуться не более двух человек. Везде мелькали уличные кафе и ресторанчики, угощавшие разнообразными рыбными блюдами. От жары спасало охлажденное белое вино местных сортов, слегка отдававшее приятным цветочным ароматом.

Штефан и Марта окунулись в беззаботную атмосферу курорта. «Какое у нас прекрасное свадебное путешествие!» – подумала Марта.

Прежде всего они направились на причал, где сновали баркасы и лодки, привозившие свежую рыбу. Все были заняты неторопливой работой. Только в начале пирса сидел у своей лодки бывалый по виду моряк в помятой белой фуражке. Лицо его, продубленное морской солью и средиземноморским солнцем, было почти черным.

«Это и есть тот контрабандист», – решил Штефан и спросил:

– Вы Черный Бранко?

Незнакомец немного помедлил и ответил:

– Допустим, а в чем дело?

Они быстро договорились о поездке. Черный Бранко назначил выход в море на одиннадцать часов вечера, после наступления полной темноты.

Штефан и Марта отдохнули на пляже у моря, поужинали в прибрежном кафе и в назначенное время забрались на шаткую палубу баркаса. Черный Бранко приказал им разместиться в каюте, пока не выйдут в открытое море.

Штефан с чемоданами начал спускаться по узкой лестнице в темную каюту. Неожиданно он получил сильный удар по голове и скатился вниз. Когда очнулся, то увидел рядом Марту. Руки ее тоже были скручены за спиной. Два крепких молодца быстро вытащили все из его карманов и вышли из каюты, заперев дверь на засов. Он услышал обрывки их разговора на палубе:

– Девку в Триесте сдадим заказчику, а этого, когда выйдем в открытое море, пристрелим и выбросим за борт.

Дело оборачивалось полным провалом. Штефан лихорадочно перебирал в памяти свои действия, чтобы найти ошибку. Он не знал, что моряк, к которому он обратился, не был Черным Бранко, а работал на гестапо. Вся агентура немцев на побережье получила задание отслеживать попытки молодой пары сбежать по морю из Югославии. Он и сидел на пирсе без дела, чтобы не пропустить появление разыскиваемых. Ему повезло. Штефан легкомысленно обратился как раз к нему.

Праздная атмосфера отдыха, изумительный морской пейзаж, близость любимой женщины и ощущение счастья приглушили чувство опасности. Захотелось чуть-чуть расслабиться. Но для разведчика подобное «чуть-чуть» закономерно приводит к угрозе провала. Что и случилось.

В других условиях Штефан, конечно, не спеша обошел бы весь причал, оглядел людей и лодки. Осторожно расспросил бы нескольких рыбаков, как выглядит Черный Бранко, какой у него баркас, где его можно найти. Но Штефан не воспользовался такой предосторожностью. Теперь-то для него стало ясно, что тот, кто выдал себя за Черного Бранко, связан с гестапо. Ему помогают за вознаграждение, скорее всего, два сообщника из местных уголовников. Но роковой промах произошел, и надо было всеми силами выпутываться из смертельно опасной ситуации. Что делать? Предложить им деньги? Но они и так все забрали у них.

Перед тем как отправиться на причал, Штефан, испытывая какую-то непонятную тревогу, обмотал себе лодыжку эластичным бинтом и затолкал туда вальтер. Такому нехитрому приему бывалых контрабандистов его научил еще во время германской войны Владимир Иванович. При недостаточно умелых обысках он спас жизнь многим нашим фронтовым разведчикам.

Аккуратно пощупав другой ногой бинт, он убедился, что пистолет на месте. Но до него еще надо было добраться. Что с Мартой? Он шепотом спросил, все ли у нее в порядке. Та обрадовалась, что он очнулся, и прошептала:

– Милый, ты самый умный. Не расстраивайся из-за меня. Подумай, как нам выбраться отсюда. Я знаю, ты найдешь выход.

Штефан оглядел каюту, но не нашел никакого острого предмета, которым можно было разрезать веревки. Нужно было спешить. По его подсчетам, у них в запасе осталось минут тридцать – сорок. Он встал на колени и стал зубами развязывать пеньковый шкот на руках Марты. Но вначале ничего не получалось. Марта всячески подбадривала его. Наконец, когда он почти отчаялся, узел начал расслабляться и Марта уже сама освободила затекшие руки.

– Быстрей развязывай мою веревку, – попросил Штефан. Но его руки затянули на совесть. Марта старалась изо всех сил. Сломала ногти, но шкот не поддавался. Они почувствовали, как посудина закачалась на пологих волнах, выйдя в открытое море.

– Сейчас они зайдут сюда, – предупредил Штефан. Он приподнял ногу с прикрепленным к ней вальтером. – Вытащи у меня пистолет и спрячь за спиной. Как только они начнут спускаться, немедленно стреляй.

– Но я не смогу, – в отчаянии зашептала Марта. – Я никогда не стреляла в людей.

– Сможешь. Если ты не выстрелишь, они убьют нас.

Действительно, на дверях каюты загремел засов и по лестнице грузно зашагал один из бандитов. В руках у него был револьвер, который он направил на Штефана и приказал выходить. После яркого солнечного света он в темноте каюты не разглядел, что делала Марта. Она подняла двумя руками вальтер и со всей силой нажала на спусковой крючок. Уголовник свалился на пол. Штефан успел разглядеть у него за поясом кривой матросский нож.

– Марта, быстрей бери у него нож и режь мне веревки.

На палубе послышалась ругань:

– Зачем он пристрелил его в каюте? Теперь тащить этого борова наверх.

Второй похититель нехотя направился в каюту. Но Штефан уже успел освободить руки. Раздался еще один выстрел, и бандит упал. Разведчик подобрал его оружие и с двумя пистолетами стремительно выскочил на палубу. Фальшивый Черный Бранко стоял за штурвалом и изумленно глазел на него.

Штефан пообещал оставить его в живых, если он доставит их, как договорились, на пассажирский причал в Триесте. На рассвете лодка причалила к пирсу в порту Триеста невдалеке от лайнера «Филадельфия».

Штефан закрыл моряка в каюте и предупредил, что до отхода «Филадельфии» он должен сидеть тихо. Иначе его прикончат друзья путешественников. Умывшись и приведя себя в порядок, насколько это было возможно, пара с вещами направилась к пассажирскому трапу лайнера. Молодой вахтенный офицер удивленно разглядывал помятых пассажиров.

Они почему-то пришли не из городского терминала, как все остальные, а с портового причала. Выглядели они изрядно уставшими и согласно билетам должны были сесть на корабль еще в Загребе. Он уже собрался вызывать старшего помощника капитана, но Штефан успокоил его:

– Мы только что поженились. Свадьба, друзья, прощание с родственниками… Вы понимаете? В итоге опоздали на корабль в Загребе. А ведь у нас свадебное путешествие. Хорошо еще, что приятели доставили нас сюда на своей яхте.

Это многое объяснило, и вахтенный с завистью посмотрел на их счастливые лица.

Марта решила помочь мужу. Она выбрала из своего арсенала самую очаровательную улыбку и томно произнесла:

– Офицер, извините нас. Мы просто проспали.

Ну почему всегда хочется сделать что-нибудь приятное красивой женщине? Моряк рассыпался в ответной улыбке, открыл дверь на пассажирский трап и галантно поддержал Марту за локоть, когда она шагнула на металлические ступени.

Через четверть часа они разместились в своей каюте. Штефан предупредил, что до отхода «Филадельфии» им лучше оставаться на людях. Нельзя было исключать, что перед отправлением на них могут напасть немецкие агенты.

Молодожены разыскали уютный бар, где под ненавязчивую музыку развлекались пассажиры. После всего пережитого очень к месту оказались двойной дайкири и миндальные орешки. Штефан с нежностью посмотрел на Марту и сказал:

– Сегодня ты спасла мне жизнь.

– Мы вместе спасли нашу жизнь, – поправила его жена.

До Нью-Йорка они добрались без приключений. Затем был переезд в Вашингтон и обустройство на новом месте. Еще на корабле пара тщательно обдумывала варианты поиска Бобровского – консультанта по российским вопросам у Донована.

Обращаться официально в справочные службы было рискованно. Для этого пришлось бы указывать собственную фамилию и предъявлять документы. Кроме того, он, как сотрудник спецслужб, мог быть исключен из общегражданской базы данных. Журавлев посоветовал проанализировать местную эмигрантскую прессу, где-то могут мелькнуть сведения о нем. Определенной зацепкой было и то, что Бобровский регулярно посещал службу в одной из православных церквей. В конце концов они остановились на двух основных направлениях: газеты и церкви.

Но в Вашингтоне оказалось несколько небольших православных храмов. С учетом данного обстоятельства отслеживать Бобровского в них одновременно не получалось, а делать это поочередно в одной церкви за другой – потребовало бы слишком много времени. Для начала Штефан и Марта засели за эмигрантскую прессу в Библиотеке Конгресса. В работе разведчика бывает и такая нудная сторона. За три дня они перелопатили массу различных эмигрантских листков, но безрезультатно. Штефан понемногу стал разочаровываться в эффективности газетного варианта. Но женщины более терпеливы и усидчивы. Марта настояла на продолжении работы с прессой и доведении ее до логического конца.

На пятый день она устало пододвинула мужу белогвардейскую газету небольшого формата, где внизу полосы имелось объявление: «Храм Казанской иконы Божьей Матери обращается к православным соотечественникам за добровольными пожертвованиями на благотворительные нужды. Средства принимает староста прихода Бобровский Владимир Иванович».

Штефан радостно похвалил Марту:

– Ты умница.

На следующий день он нашел указанную церковь, скромную по размеру и убранству, построенную явно на скудные эмигрантские деньги.

Священник с удовлетворением встретил нового прихожанина, пожелавшего сделать посильный взнос. Он охотно объяснил, что этим занимается Бобровский, который каждое воскресенье бывает на литургии.

В воскресенье разведчик вошел в храм одним из последних. Мама крестила его при рождении, и ему в детстве приходилось с ней посещать службы. Торжественная атмосфера, блеск свечей и лики святых на иконах вернули его в счастливое ушедшее время, когда он мог беззаботно держаться за материнскую руку. Повеяло теплом и Родиной.

Штефан увидел Владимира Ивановича, стоявшего впереди у алтаря. Тот еще больше постарел и похудел. И хотя он явно не оборачивался, разведчик понял, что его заметили.

После завершения литургии Бобровский прошел мимо, слегка кивнув. Штефан хорошо усвоил подобный знак. Нужно было идти вслед за Владимиром Ивановичем, не приближаясь к нему, пока он сам не остановится. Так они обычно проверяли наличие слежки.

Через три квартала Бобровский остановился и подождал Штефана. Они обнялись.

– Как тебя теперь называть? Алексей или Штефан? – спросил Бобровский.

– Лучше Штефан.

– Я так и думал, значит, ты здесь по делу. Наблюдения за тобой нет. Где бы нам поговорить? В этом районе одни забегаловки с американским «джанк фудом», всеми этими гамбургерами. У меня так широко не открывается рот, чтобы откусить их многоэтажные бутерброды. Предлагаю посидеть в мексиканском ресторанчике неподалеку. Там есть нормальное жареное мясо.

В ресторане было немноголюдно и уютно. Кухня не отделялась от зала стеной, и был виден огромный мангал, где на угольях готовились различные мясные блюда. На столах стояли небольшие деревянные цилиндрики, один конец которых был окрашен в зеленый цвет, другой – в красный. Если посетитель переворачивал его зеленым концом вверх, требовалось повторение блюда. Красный цвет означал завершение трапезы.

Штефан открыл меню спиртных напитков, но Владимир Иванович остановил его:

– У них из крепкого нет ничего приличного, кроме кукурузной самогонки, которую они называют виски. А самогонки я напился досыта в Сибири у Колчака. Эх, полжизни бы отдал за рюмку настоящей русской водки!

– За чем же дело стало! – деловито заметил Штефан, доставая из портфеля бутылку «Смирновской» и железную банку паюсной икры, перехваченную по бокам широкой резиновой полоской.

Мысленно он поблагодарил Журавлева за «свадебный подарок», который оказался очень кстати.

Владимир Иванович изумленно взял в руки бутылку:

– «Смирновская № 21», – прочитал он. – Настоящая? Оттуда?

– Оттуда.

– Уважил ты старика, сегодня у меня праздник.

К столу подскочил смуглый официант и затараторил:

– Джентльмены, мне очень жаль, но у нас запрещено приносить с собой спиртные напитки.

Бобровский властно позвал хозяина. Подошедший полный и лысоватый латиноамериканец повторил свои сожаления.

– Сколько такая выпивка и закуска стоили бы у тебя? – обвел руками Владимир Иванович водку и икру.

Хозяин алчно сглотнул:

– Никак не меньше ста долларов, сэр.

Бобровский выложил сто пятьдесят и приказал:

– Принеси рюмки, икорницу, лед, хлеб, масло и две хорошо прожаренных вырезки из говядины.

Первую рюмку выпили, как водится, за встречу. Бобровский не спеша закусил икрой, как это делают только русские. Намазал на хлеб масло, сверху положил икру и с удовольствием отправил такое сооружение в рот.

– Где же ты теперь служишь? – спросил он у Штефана.

– Там же, где и всегда. В российской разведке.

– Но российской разведки давно уже нет… как, впрочем, и России.

– Нет царского режима, но Россия осталась. Значит, осталась и российская разведка.

– Ты пошел служить большевикам.

– Великий русский полководец Суворов как-то сказал, что служит не царям, но Отечеству. Мне далеко до него, но в данном вопросе я с ним целиком согласен. Кстати, и бывший Верховный главнокомандующий генерал Брусилов, на мой взгляд, был абсолютно прав, когда заявил, что долг каждого гражданина России – не бросать своего народа, а жить с ним, чего бы это ни стоило. Представьте себе, если бы при Иване Грозном все бы побежали от опричнины вместе с Курбским к полякам. Что бы осталось от России?

– Но большевики свергли царя. Погубили его и всю венценосную семью. Как же ты можешь служить им, ты же давал присягу?

– Присягу я давал государю. Когда он отказался от трона, то освободил меня от нее. Да и свергли его не большевики, а кучка барыг во главе с Гучковым, которым нужна была чужая война для получения военных заказов. Но и денег им стало мало, захотелось власти. С ними заодно оказались и высшие офицеры. Все эти Алексеевы, Рузские, Каледины, заставившие царя подписать отречение. Вы же хорошо знаете, что все они толклись у английского посла в Питере – Бьюкенена. Вот кто дирижировал свержением императора. И царя погубили не большевики, а британский король Георг V, «родственничек», который закрыл государю и его семье въезд в Англию. Именно он толкнул царя и его семью в руки озверевшего на войне народа.

– С тобой трудно спорить, – одобрительно улыбнулся Бобровский. – Ты стал настоящим разведчиком. Смотришь в корень. И все-таки, если бы не изощренная большевистская пропаганда, разложившая страну и армию, наша Россия устояла бы.

– Нет, Владимир Иванович, царскую Россию сгубила не пропаганда, а элементарная жадность нашего дворянства. Понимая в душе, что может погибнуть, оно не смогло вовремя поделиться землей с крестьянами. А когда стало уже поздно и крестьяне стали сами брать ее, мужики попутно смели и беспомощную царскую власть. Признаком деградации правящей элиты было и вооружение озлобленного крестьянства, которое направили на непонятную для него войну и научили убивать. Весь большевизм этих крестьян с винтовкой в руках заключался в том, чтобы закончить войну, сбежать домой, где уже делили помещичью землю, и захватить свою долю. Кстати, и вас с Колчаком разгромила не регулярная Красная армия, а как раз эти вооруженные мужики, партизаны. Только большевики смогли обуздать эту стихию и направить ее в организованное русло.

– Хорошо, в чем-то ты, может быть, и прав. Но что будет дальше, куда они заведут бедную Россию?

– Вы информированный человек, знаете историю. Как все было, например, во Франции? Революция, штурм Бастилии, свобода, равенство и братство. Потом наверх вынесло якобинцев, которые перетрясли и обновили всю жизнь страны. После решения такой исторической задачи, которая оказалась не по силам монархии, появились другие люди и вожди. Они передушили якобинцев и выдвинули первого консула – Бонапарта. Новый лидер под старыми лозунгами стал императором и сделал Францию великой нацией. Похожее происходит и в России. Большевистские якобинцы переломали царские порядки и высвободили творчество забитых низов. Но потом сформировалась новая элита, которой не понравилась идея использовать Россию в качестве дров в топке мировой революции. В ожесточенной внутриполитической борьбе наших якобинцев пересажали и перестреляли. Возникла фигура нового вождя, российского Бонапарта, который, не меняя старых лозунгов, занялся возрождением былой мощи России. И это не пустые слова. Вышибли иностранных интервентов во главе с вашими нынешними покровителями. А ведь поживиться за счет России кинулись 14 государств. На Халхин-Голе разбили нос японцам. У финнов отобрали военно-морские базы в Балтийском море. Вернули в лоно России Прибалтику, Западную Белоруссию и Западную Украину. Когда подрастет новое поколение, стремящееся к более обеспеченной жизни, отойдут в прошлое и Сталин с его режимом. Сформируется уже в который раз другая, более свободная Россия. Такова железная логика исторического развития.

Бобровский с сомнением покачал головой:

– В этой лубочной картинке ты кое о чем забыл.

– О чем же? – спросил Штефан, хотя уже примерно представлял, что услышит.

– Например, об историческом несчастье России. Она очень богатая страна своим талантливым народом, огромными просторами, природными ресурсами. Ее богатства веками не давали спокойно спать западным шакалам. Если Россия распрямляла плечи, сразу же они организовывали кровавые смуты и крестовые походы против нее. В отличие от нас Франция на Западе своя. Ее конфликты с другими европейскими державами – это ссоры между родственниками. Другое дело Россия, варварская, по глубокому убеждению европейцев, страна. Мой любимый поэт Тютчев с горечью написал:

Как перед ней ни гнитесь господа,

В следующее воскресенье Штефан и Марта рано вышли из дома. Несмотря на все его возражения, Марта добилась своего участия в мероприятии. В ее упорстве был свой резон. Прогуливающаяся по городу молодая пара вызывала меньше подозрений, чем бродивший по улицам одинокий мужчина.

Они неоднократно меняли транспорт и заходили в различные магазины за мелкими покупками. Выпили кофе в ресторане «Черри Блоссом», расположенном на старинном пароходике, который был пришвартован к берегу реки Потомак. Отведали на рыбном рынке свежих устриц. Слежки не было.

Незадолго до согласованного времени Штефан подошел к мексиканскому ресторану. Марта за два квартала поджидала его в такси. Бобровский пришел без опозданий. Он передал конверт, добавив, что здесь ответы на все интересующие Штефана вопросы.

Выпив по чашке кофе, они разошлись.

– Может, вы все-таки вернетесь домой и мы будем работать вместе? – с надеждой спросил Штефан.

– Нет, твои меня никогда не простят за все, что я наделал вместе с Колчаком. Впрочем, ты знаешь, где меня найти. Удачи тебе.

Штефан вернулся в такси, где Марта вопросительно сжала ему руку. Он молча кивнул: «Все в порядке».

Обратный путь тоже был достаточно длительным. Наконец они склонились дома над двумя листами документа. Перед ними лежала копия совершенно секретного рапорта полковника Донована Рузвельту о плане проведения Балканской операции.

– Вот из-за этих двух страничек нам с тобой пришлось столько пережить, Марта, – задумчиво произнес Штефан. – И несмотря ни на что, мы их достали.

– Для меня важнее другое. На пути к документу мы нашли друг друга. Что же в нем такого особенного?

Они стали внимательно читать. Существо плана сводилось к следующему: спровоцировать в Югославии военное столкновение Германии и СССР. За счет этого столкновения американцы рассчитывали снять угрозу вторжения вермахта на Британские острова.

На первом этапе планировалось осуществить поездку Донована в Грецию, Болгарию и Югославию в роли представителя президента Рузвельта. Сообщить правительствам указанных стран о якобы предстоящей высадке англо-американских войск в Югославии. Убедить ее руководство занять враждебную позицию по отношению к Германии и не поддаваться на ее давление. Обещать быструю военную помощь.

Чтобы дезинформация попала к немцам, следовало организовать «утерю» Донованом бумажника с секретными письмами о планируемой военной операции союзников на Балканах. Параллельно Донован должен был направлять отчеты о своих переговорах по каналам связи, контролируемым германской разведкой.

На втором этапе предлагалось осуществить через английскую агентуру, имеющую связи в командовании югославской армии, военный переворот, если королевское правительство не устоит перед немецким давлением. Новое руководство с подачи англичан должно было официально обратиться за военной помощью к Москве и Лондону. В мировых СМИ тут же оказалась бы развернута дезинформационная кампания о якобы сформированном военном блоке из СССР, Англии, Греции, Югославии и Турции, который намерен открыть широкий фронт против Гитлера на Балканах.

На третьем этапе американцы собирались через агентуру британских спецслужб в югославском руководстве добиться заключения договора между Белградом и Москвой о военно-политическом союзе.

Перед лицом подобных событий Гитлер непременно ударил бы по Югославии. В свою очередь Советский Союз, как и царская Россия в 1914 году, не бросил бы славян в беде и ввязался бы в войну с Германией.

Агентурное обеспечение операции возлагалось на британскую разведку. Кампанию в СМИ и финансирование всех мероприятий брали на себя США. Координация действий осуществлялась бы через представителя английских спецслужб в Нью-Йорке.

Подпись: «Донован». Резолюция Рузвельта: «Согласен».

Молодые люди замолчали, осмысливая прочитанное.

– Как цинично и безжалостно решаются судьбы стран и народов! – возмутилась Марта. – Я даже не могла себе представить, что правительства, называющие себя демократическими, способны на такую подлость.

– Вот для того, чтобы это не случилось, и нужна наша работа, – подытожил Штефан.

На следующий день он передал документ связнику, и вечером материал уже лежал на столе Фитина.

Глубокой ночью, в разгар рабочего дня по своеобразному графику Сталина, Берия и Меркулов вошли в кабинет генерального секретаря. Они доложили о выполнении задания и передали рапорт Донована.

Сталин внимательно прочитал его. Отдельные строки он выделил синим карандашом.

– Это перевод с английского, а сам документ у нас есть? – спросил он.

– Так точно, – ответил Меркулов. – Его направили в Москву дипломатической почтой.

Сталин удовлетворенно кивнул:

– А что слышно в Германии по данному вопросу?

– Наш агент в штабе Геринга доложил: план воздушного нападения на Югославию утвержден. Источник из гестапо сообщает: там срочно составляются списки югославских государственных и общественных деятелей, подлежащих первоочередному аресту после оккупации страны. Формируются штурмовые группы для захвата секретных документов в иностранных посольствах в Белграде.

– Вот как основательно немцы подходят к решению своих проблем, – заметил Сталин. Он зажег трубку и затянулся. – Дьявольский капкан смастерили для нас в Лондоне и Вашингтоне. Они еще и уверены, что мы в него обязательно попадемся. Вовремя подоспела эта бумага. Непосредственных исполнителей представить к правительственной награде.

Уже в коридоре Берия придержал Меркулова:

– Не тяни с представлением на Сибиряка. A-то, сам знаешь, у нас все быстро может измениться.

Вернувшись в наркомат, Меркулов позвонил Фитину:

– Через час у меня на столе должно лежать представление о награждении Сибиряка орденом Красного Знамени. – Немного помолчав, добавил: – Магнолии объявить благодарность.

Утром представление было подписано и направлено в наградной отдел Верховного Совета. А в конце дня помощник доложил Меркулову, что на прием просится начальник следственной части Матвиенко с каким-то срочным делом. Нарком хорошо его знал еще по лихому 1937 году. Они оба тогда ходили по краю пропасти и чудом уцелели. Если Меркулов после репрессий стал больше беречь своих сотрудников, то Матвиенко превратился в перестраховщика, демонстрировавшего там, где надо и не надо, свою особую бдительность. Встречи с ним были все более неприятны для наркома, поскольку вели к увольнениям, а нередко и арестам работников.

Матвиенко вошел в кабинет с пухлой папкой и усталым видом человека, завершившего тяжелый труд.

– С чем пожаловал? – спросил Меркулов. – Опять какие-нибудь неприятности?

Тот сокрушенно вздохнул:

– Я по делу Сибиряка.

– И что же он такое натворил?

– Тут много всего набралось. Представляете, он, оказывается, еще с эсерами якшался.

– Но это было в студенческой молодости. Я где-то читал, что если человек в восемнадцать лет не был революционером – у него нет сердца, а если в пятьдесят не стал консерватором – у него нет ума.

– Все это беллетристика, а факт остается фактом, – сухо заметил Матвиенко.

– Да, факты упрямая вещь, – нарочито спокойно кивнул Меркулов. – У меня недавно спрашивал инструктор отдела кадров ЦК, правда ли, что ты состоял в правотроцкистской оппозиции.

Матвиенко побледнел:

– Я раскаялся и порвал с ними. Я чист перед партией.

– Вот я ему то же самое сказал. Но он, прямо как ты, твердит, что факт остается фактом. Ну ладно, давай твою папку и коротко доложи, что у тебя на Сибиряка.

– Все как обычно. Моральное разложение. Спутался с немкой, которая, скорее всего, работает на гитлеровскую разведку. Те подставили ему гестаповца Лемке и, вероятно, через него завербовали. Теперь он старается с немкой сбежать в США. Надо его срочно возвращать в Москву.

– У тебя и прямые доказательства есть?

– К сожалению, пока только письмо Люси, ну и предположения, логические выводы. Вы не беспокойтесь, когда мы с ним начнем работать во внутренней тюрьме, появятся и прямые доказательства.

– А если он ни в чем не признается и в США все дело провалим?

– Ничего, мои ребята умеют допрашивать. Я официально прошу начать следствие.

– Да, наверное, ничего другого не остается, – сохраняя все то же нарочитое спокойствие, согласился Меркулов. – Ну и свинью же ты нам подложил, Сергей Никанорович. Ты, видимо, еще не знаешь, что Сибиряк сегодня по указанию Самого, – нарком указал пальцем на потолок, – награжден орденом Красного Знамени за выполнение важного задания. И что же теперь получается? Генеральный секретарь прошляпил немецкого шпиона, утратил бдительность? Но наш Сергей Никанорович оказался на высоте, он вскрыл ошибку вождя и потребовал дать делу ход. Ты меня извини, но, как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь. Я тебе указаний в отношении Сибиряка не давал. Это все исключительно твоя инициатива. Так я и скажу комиссии ЦК.

– Какой комиссии?

– Но я сейчас должен позвонить в ЦК и доложить о случившемся. Ты же знаешь, что быстро приедет особая комиссия ЦК и прощупают все бумажки в этом деле. Они, правда, люди сугубо конкретные и занимаются только фактами, а предположения их не интересуют. Так что тебе надо срочно писать подробную объяснительную и готовиться к крупным неприятностям.

Меркулов потянулся к телефону. Матвиенко вскочил и, запинаясь, забормотал:

– Но я же не знал. Я не хотел поправлять вождя. Я ошибся и раскаиваюсь. Всеволод Николаевич, не губи, не сообщай в ЦК, я тебя прошу по старой дружбе!

Меркулов задумался:

– Но ведь я тогда становлюсь твоим соучастником. А ты уже успел где-нибудь наболтать о Сибиряке?

– Никак нет, только сейчас первый раз взял на доклад это дело, будь оно неладно.

– Давай тогда поступим таким образом. Ты мне ничего не говорил, а я ничего не слышал. Все черновики, заметки, запросы о нем немедленно уничтожь. Если кто-то будет спрашивать, зачем ты интересовался делами Сибиряка, скажешь – рутинная проверка перед награждением. А папку я уничтожу сам. Ты все понял?

– Так точно, – козырнул Матвиенко и, как ошпаренный, выскочил из кабинета.

Меркулов бросил папку в мусорную корзину:

– Надо сжечь на даче.

Собравшиеся над головой Сибиряка тучи благополучно рассеялись.

Когда крупнейшие мировые государства начали «игру разведок», активно добиваясь своих во многом противоречивых целей, эти разнонаправленные усилия в итоге сдвинули с места спусковой крючок огромной таинственной пружины, которую иногда называют судьбой.

Эта пружина стала стремительно раскручивать механизм балканских событий, а раньше всех забеспокоился Гитлер. И было от чего. На заключительную стадию вышла реализация плана «Барбаросса», операции по вторжению в Советский Союз. Но именно в такой ответственный момент разведка засыпала фюрера сведениями о подготовке англо-американского нападения из Югославии. Фланг развертываемых на границе с СССР ударных группировок вермахта оказался под угрозой. Возникало препятствие для реализации военного плана, отработанного с немецкой педантичностью.

Разумеется, Гитлер собрал срочное совещание в Бергхофе, куда вызвал Риббентропа и начальника штаба Верховного главнокомандования вермахта генерал-фельдмаршала Кейтеля. Вначале генерал доложил о ходе выполнения плана «Барбаросса». Затем остановился на мероприятиях, которые следовало осуществить дополнительно. Среди них он, прежде всего, назвал ликвидацию военной угрозы на южном фланге из Югославии.

– Насколько высадка здесь англичан и американцев может помешать графику переброски наших войск на будущий восточный фронт? – поинтересовался Гитлер.

– Во-первых, противник может ударить нам во фланг и тыл. Под угрозой окажутся наши коммуникации с восточным фронтом. Во-вторых, с территории Югославии англо-американская авиация будет в состоянии наносить удары по нефтепромыслам в Румынии. А это основной источник горючего для вермахта. Такой ситуации допустить никак нельзя.

– Что вы предлагаете?

– Провести молниеносную операцию по разгрому Югославии. Она займет не более двух недель. Но зато надежно обезопасит наш южный фланг.

Гитлер задумался. Его размышления прервал Риббентроп:

– Можно попытаться обойтись дипломатическими средствами.

– Продолжайте, – оживился фюрер.

– Мы срочно пригласим югославскую делегацию в Вену и навяжем заключение договора о присоединении страны к нашему «Тройственному союзу». (Напомним читателю, что это был агрессивный фашистский блок Германии, Италии и Японии.) В таком случае Югославия станет нашим союзником и будет обязана бороться с попытками англичан и американцев продвинуться на ее территорию. Мы можем оказать ей военную поддержку, которая потребует значительно меньше наших войск. Кроме того, есть веские основания полагать, что при подобном развитии событий англосаксы вообще откажутся от своей затеи.

– Риббентроп, немедленно приступайте к переговорам с югославами. Хотя верить в их надежность я бы не стал. Поэтому, Кейтель, параллельно готовьте операцию по захвату Югославии.

25 марта 1941 года югославская делегация подписала в Вене соглашение о присоединении к «Тройственному союзу». В ответ военные совершили в стране переворот. Королевское правительство было свергнуто. Новое руководство обратилось к Советскому Союзу за срочной военной помощью. Одновременно такой же призыв был адресован Англии.

Когда о югославских событиях стало известно в США, здесь с пространной речью выступил Донован. Он всячески призывал югославов встать на борьбу с Германией и обещал щедрую военную поддержку. Эта воинственная риторика была широко растиражирована в мировой прессе. Гитлер пришел в ярость и поручил Кейтелю стереть Югославию с лица земли.

5 апреля 1941 года в Москву прибыла югославская делегация для согласования союзнического договора между двумя странами. Она настаивала на включении в соглашение статьи о взаимной военной помощи. Подобное обязательство предполагало вступление Советского Союза в войну с Германией, если Гитлер нападет на Югославию.

Возникла крайне напряженная ситуация, когда СССР балансировал на грани войны с немцами. Необходимо было срочно принимать тяжелое, но выверенное решение. В рабочем кабинете Сталина в Кремле собралось руководство страны в узком составе. С кратким обзором югославской проблемы выступил Молотов:

– Как вы все знаете, мы ведем сложные переговоры с югославами по поводу заключения договора о дружбе. Они блокируют его подписание без статьи о взаимной военной поддержке в случае агрессии третьей державы. Включение такого положения в договор автоматически заставляет нас начать войну с Германией, если немцы нападут на Югославию. Особенно неуступчивую позицию занимает югославский посол в Москве.

В этот момент подал реплику Берия:

– По нашим данным, он после каждого раунда переговоров бежит к английскому послу и консультируется с ним.

– Теперь понятно, кто стоит за такой неуступчивостью и кому она выгодна, – констатировал Сталин. – Товарищ Молотов, а как будет выглядеть советская позиция в свете нашего договора о ненападении с немцами от 1939 года?

– Немцы и мы взяли на себя обязательства не поддерживать ни одно государство, которое ведет враждебную политику против нас или Германии. Но Британия воюет с немцами, поэтому Югославия, обратившись за военной помощью к англичанам, становится враждебным государством для Гитлера. Если мы будем оказывать Белграду военную помощь, то бесспорно нарушим договор о ненападении. Это даст Германии легитимный повод разорвать его и объявить нам войну. Причем виновником будем признаны мы.

– Ну а если мы вообще уйдем от подписания какого-либо соглашения с Югославией?

– Такой вариант привел бы к серьезному репутационному ущербу для нас. Появились бы сообщения, что мы спасовали перед Гитлером. Неизбежное следствие – наша изоляция на Балканах, да и в Европе.

– Действительно толково придумано, – признал Сталин. – В шахматах это, по-моему, называется цугцванг – и ходить надо, и некуда.

Начальник Главного политического управления Красной армии Мехлис попросил слова и горячо заявил:

– Нам нельзя бросать братский народ, обратившийся к нам за помощью. Нужно подписать договор с югославами и закрепить в нем оказание военной помощи. А для давления на Берлин усилить нашу группировку в Киевском Особом военном округе. Я думаю, Гитлер испугается, узнав об этом, и передумает нападать на Югославию.

– Кого испугается? – спросил Сталин. – Мехлиса? Не думаю. Мне как-то попалось на глаза изречение британского лорда Честерфилда, сказавшего: «Я надеюсь только на то, что противник, услышав имена моих военачальников, ужаснется не меньше меня».

Присутствовавшие рассмеялись. Сталин обратился к наркому обороны:

– Товарищ Тимошенко, в состоянии ли мы сейчас воевать с Германией?

– Это сложный вопрос, и в двух словах на него не ответишь.

– А вы постарайтесь. В молодости меня учили в семинарии: там, где краткость, там сто ангелов, а где многословие – ни одного.

– В настоящее время в армии происходит перевооружение на новую боевую технику. Поступают современные танки, самолеты и артиллерия. Личный состав переучивается на сборах. Но подготовленных военнослужащих для управления такой техникой не хватает. Поэтому полностью использовать ее в бою мы пока не готовы. После воссоединения с Западной Украиной, Западной Белоруссией и Прибалтикой необходимо провести большую работу по освоению новых территорий в оборонных целях. Возводится линия долговременных укреплений на новой границе. Но для них не хватает вооружений. Приходится временно снимать их с укрепрайонов на старой границе. До тех пор, пока мы не сможем оборудовать новые укрепления, воевать с Германией нецелесообразно. И наконец, для вступления в войну нам сначала надо провести стратегическое сосредоточение и развертывание войск и всеобщую мобилизацию. Данные мероприятия потребуют не менее месяца. Если обобщить все сказанное, то необходимо признать, что воевать на равных с Германией до конца 1941 года армия не готова.

Сталин прошелся вдоль стола заседаний и спросил:

– Сколько могут продержаться югославы?

Тимошенко задумался:

– У них устаревшая бронетехника, которой к тому же мало. Слабая боевая авиация. И что особенно важно, практически отсутствует современная ПВО. В таких условиях немцы будут безнаказанно уничтожать Югославию с воздуха. С учетом указанных обстоятельств югославы смогут организованно воевать около полутора-двух месяцев.

В обсуждение вмешался Берия:

– Следует учитывать внутриполитическую обстановку в Югославии. Страна практически расколота по национальному признаку. Хорваты воевать не собираются и перейдут на сторону немцев. Словенцы колеблются. Часть из них пойдет на фронт, другая предпочтет плен. Королевский офицерский корпус воспитан в антисоветском духе и больше боится большевиков, чем немцев. Основной опорой сопротивления будет сербский народ. Но его усилий хватит от силы на месяц.

Сталин подвел итоги обсуждения:

– Мы стремимся помочь югославскому народу, но воевать с Германией сейчас не в состоянии. В то же время оставлять без ответа обращение Белграда нельзя. Какие будут предложения?

Слово взял Молотов:

– Целесообразно все же заключить с Югославией договор о дружбе и ненападении, убедив партнеров убрать из него положение о взаимной военной помощи. Это было бы морально-политической поддержкой с нашей стороны и четким сигналом Гитлеру, что Югославия дружественная нам страна. Поэтому Берлин, прежде чем нападать на нее, должен провести с нами консультации.

Голос подал Ворошилов:

– Югославы просят современные боевые самолеты, зенитную артиллерию и боеприпасы. Мы могли бы их передать на основании устной договоренности без упоминания в каких-либо документах.

Берия добавил:

– Необходимо подготовить наше посольство в Белграде к эвакуации и своевременно уничтожить шифры и секретную документацию.

Сталин подвел черту:

– Полагаю, что мы вышли на разумное решение. Предложения поддерживаю. Считаю, что нам больше нельзя тянуть с мобилизацией. Товарищ Тимошенко, начинайте скрытые мероприятия под прикрытием Больших учебных сборов. Что касается судьбы Югославии, то не мы устроили там военный переворот. С нами его организаторы не советовались, никаких просьб в предварительном порядке не выдвигали, нашу ситуацию в расчет не принимали. Нас поставили перед фактом, точнее перед расставленной англичанами и американцами ловушкой, цель которой – втянуть нас в войну с немцами. И советский народ не простил бы нам, если бы мы легкомысленно сунулись в нее. В сложившемся положении мы сделали все, что смогли.