Задумываться, что такое облака, я начал еще в детстве — никогда не устраивала версия ученых. Вата, барашки, гнезда небесных птиц, оледеневшее от космического холода дыхание ангелов или дым Трубки Мира, — догадок всегда хватало. Теперь я размышлял по-иному, и чаще. Место располагало — тишина, вокруг белели горы, и тянулись те самые бесконечные облака.
От густого звона, казалось, завибрировал воздух, и с клена, что рос неподалеку, вспорхнула стая птиц. Я взглянул вниз. Бил колокол, а значит к воротам скоро потянется гусеница провожающих — так было всегда, когда кто-то уходил. Малоинтересное зрелище, и я вновь поднял глаза к небу.
— Николя забрали! – донесся голос. — Дальние родственники объявились, представляете? Ой!..
Придерживая подол пышной юбки с потрепанными воланами, ко мне спешила Луиза. Ее ноги скользили по росистой траве, но она старалась непринужденно улыбаться, будто подъем на холм не доставлял ей никаких неудобств. Я подал руку.
— Мерси, — просияла она и присовокупила нелепейший реверанс. — А я угадала, что вы тут. Где же вам еще быть. Опять эти облака?
— Не опять, и не эти, — вернулся на скамейку я. — Они уже другие. Вчерашние прогнал ветер.
Луиза устроилась рядом. Она была мила, даже красива, но приверженность манерам и моде восемнадцатого столетия делали ее нелепой. Впрочем, это не бросалось в глаза на фоне прочих постояльцев.
— А горы со снегом вслед за облаками ушли, да? – игриво спросила Луиза, похлопывая веером по тонкой, в заношенной перчатке руке.
— Нет, горы вечны, — отвечал я. — Ты ошибаешься, если считаешь, что на них снег. Вчера облака шли слишком низко, вершины цепляли. Я был уверен, что разгадал - там, на горах, клочья облаков. А сегодня, посмотри, это и не облака вовсе. Приглядись, они шевелятся, видишь? Это белые мотыльки. Ты знаешь, что мотыльки живут всего несколько минут? Поэтому их так много, чтобы было незаметно, как кого-то не станет. И когда они умирают, то падают либо в пропасть, либо на те вершины. Получается, что горы – это открытые братские могилы?
Луиза хихикнула, но вмиг сосредоточилась и многозначительно покачала головой. Молчание царило меньше минуты.
— Я сегодня опять самая последняя от ворот отошла, — сказала она. — Постояла бы еще, но эти мужланы стражники прогнали меня. Слышали бы вы какими словами. Никакого уважения. А там так красиво.
— Решетки не бывают красивыми, — ответил я.
— А я смотрела на то, что за ними. Там яблоня. Помните, я говорила, которая у старых качелей? Просила же Николя, напоминала, окажешься снаружи; попробуй, крикни, какое хоть оно... А он забыл, наверное. Увидел своих и забыл, – Луиза опустила голову, мучая в неспокойных пальцах облезлую рукоять веера. Голос обесцветился, осанка и манеры кокетки также исчезли. — Яблоки красные, спелые, на ветках не держатся. Одно упало, прямо на камни и разбилось. Брызнуло аж.
Я молчал, краем глаза видел, как она поглядывает на меня, и вот накрыла своей ладонью мою.
— Неужели ваше сердце никогда не согревала надежда покинуть это место? Неужели вы не скучаете?
— Что там хорошего? — скинул я ее руку. — Быть чьей-то собственностью, игрушкой, бесправной рабсилой?
— Зачем вы так? Там же... Мир! — она развела руками. — Те же яблоки, там их можно есть. Вы знаете, они все разные. Бывают красные, зеленые, кислые и сладкие. Раньше я ими объедалась. Возле дома росла яблоня. Весной шел снег из лепестков, а когда созревали яблоки, то падали прямо на крышу, и меня это так пугало, особенно ночью. А кора под пальцами какая шершавая и теплая, я помню.
— Это какая яблоня? Под которой тебя муженек прирезал? — усмехнулся я. — Не понимаю, раз тебя туда тянет, в чем вопрос? Муженек твой давно уж подвязался на рудники. Живет в бараке, жрет брюкву с плесневелым хлебом, но по ту сторону, но живет! Ромашки нюхает в перерывах между потными спинами и блевотиной с мочой по углам, — я сплюнул. Заметив, что Луиза отвернулась и плечи ее задрожали, добавил: — Можешь не пытаться. Сама знаешь, здесь нет слез.
— Зато обиды болят! — крикнула она. — Какой же вы желчный, невыносимый. Да вы не умерший, вы... вы мертвый! Именно, мертвый! Меня хоть не знал никто. В восемнадцать выдали замуж и заперли в доме, а через полгода, как дворняжку закопали. Никто и не вспомнил... А в ваше время, сами рассказывали, миллионы дорог, люди свободны. В этом пространстве, ин...интер-нет, у вас же были сотни друзей, жена. И умерли недавно. Почему же вы до сих пор тут?
Не сдержавшись, я вцепился ей в шею — голубые глаза с застывшим, как капля чернил, зрачком казались отражением неба, и в них было многое, но совершенно не было страха, и я отпустил ее.
— Думаешь все знаешь? Сплетни собрала и рада. Разочарую. Да жена забрасывает меня письмами до сих пор! Это я не хочу обратно. Потому что у меня разум есть, и память не усохла. А ты давай, соглашайся на полезные для общества работы. Комитет устроит. Шлюхой в каком-нибудь клубе или поломойкой. Зато в Мире, и яблочки грызть будешь каждый день!
Луиза оскорбленно встала:
— И соглашусь. Завтра же соглашусь. Давно бы уйти, да все терпела, ждала, надеялась, а вы... — она плеснула рукой в строну. — А у вас только горы, облака, и ничего и никого вокруг. А они одинаковые каждый день, и чушь, что они меняются. Я же уйду, пусть поломойкой, пусть кем, но в мир, где все по-настоящему меняется! Кто знает, может и я там место найду, может выучусь, даже в университет поступлю. Сейчас женщинам позволительно, как я слышала, и когда умру, не задержусь здесь, нет! Сделаю все, чтобы меня у Врат встречали, и необязательно толпы как вашего Пушкина или Шекспира, а хотя бы один друг, хотя бы один человек, да пришел за мной. Один, но который не смирится, что меня больше не будет рядом. А вы сидите тут, штопайте вечность, раз не поняли... - она хотела сказать еще, но лишь покачала головой и сбежала вниз.
Ветер стих, и ватные перья застыли неподвижно. Молчали деревья, молчали горы, молчал колокол. Малиновая полоса с золотыми отблесками заходящего солнца напоминала… казалась…
Я закрылся руками. Да ни черта мне не казалось! Казаться мне могло там, давно, когда в двадцать жизнь была на ладони, и я встретил Аню. Тогда тоже казалось, что у нас все будет — дети, отпуск в Анапе и полон дом гостей. Не проходило и дня, чтобы она не выкладывала фотографию с сердечками и признанием. Она повторяла, умри я, то и ей жить незачем, и где бы я не был, найдет меня, и мы будем вместе. А потом наступил день, обычный день. Я встречал Аню после смены с цветами, так спешил к ней, что через дорогу не бежал, летел — сквозь дождь, поток машин, не глядя по сторонам...
Удара не помню, боли тоже. Подумал только, что розы по проезжей части разбросало и их машины раздавят. А еще, что облака плывут слишком быстро, и откуда-то выросли горы...
Я едва успел свыкнуться с новым местом обитания, когда случился слом. Не знаю, кто отличился — физики, инженеры, эзотерики, оккультисты, алхимики, — все искали новые пространства, так как еще в прошлом веке пугали проблемами нехватки ископаемых, чистой воды и элементарно земли, пригодной для жизни. Изрытый, обезвоженный, изуродованный и загаженный дом с вывеской Земля трещал по швам. Факт - сознательно ли, случайно, но Стена была сломана, а за ней — о, чудо! — территория, размером с два Юпитера. Стал бы кто продолжать ютиться в прежней "квартирке"? Вряд ли.
Вот и живые не стали.
Нас некому было защитить. Ад, Рай, грешники, праведники — никакого деления никогда не было. Мы всегда находились в одной плоскости, отгороженные барьером, как межкомнатной стенкой. Отсюда привидения и сны, а по нашу сторону - голоса живых и те же мучительные сны. Найденная "комната мертвых" оказалась пригодной для живых — здесь были воздух и вода, леса и животные, золото и нефть. Отличие в том, что все это было первозданным, нетронутым, и нам, не имевшим потребностей в еде, не ощущавшим ни холода, ни дождя, не боявшимся стать чьей-то добычей, нам весь мир служил прекрасной картинкой, в котором мы существовали. Живые оказались более требовательны.
Мне представлялось, что если когда-нибудь найдут путь к мертвым, то будет столько радости, счастья и слез, но сцены ликования и объятия миллионов хороши для фильмов. Там, на мерцающем экране все по-иному. Вспомнить хотя бы, сколько раз мертвые вторгались в мир живых и пытались захватить землю. На деле оказалось наоборот.
Черные люди с оружием, и придавленные ботинками к земле цветы. Получить прикладом в голову неприятно, пусть и не больно. Нет, мы не стали помехой для освоения. Вскоре даже нашли способ возвращать мертвых к жизни, вот только нужны оказались далеко не все. Ученых, поэтов, политиков, полководцев всех времен и народов забрали сразу же. У вновь прибывших отныне тоже не возникало проблем — попал по эту сторону, пообщался с денек, пока контакт тело-душа восстановят, а там уж колокол, и у ворот толпа встречающих с шариками, как у роддома. Получите, распишитесь.
А нужна ли кому прабабушка прабабушки? Что говорить о более дальнем родстве. Кто оплатит создание тела, возьмет "возвращенца" под личную ответственность, будет исправно платить драконовский налог? Такая прихоть по карману лишь состоятельным живым. Питоны и львы никого не удивляли, а вот похвастаться перед обществом баронессой, графом или настоящей королевой, стало престижным, новой планкой роскоши. Стоит ли говорить, что забирать спившегося мельника, полуграмотного крестьянина с черными руками или грабителя времен крестовых походов никто не спешил.
Думаю, имей возможность нас уничтожить, не побрезговали бы. Будущее покажет. Пока же таких окрестили "невостребованными", место, куда согнали - Приютом, а по периметру колючая проволока под особым напряжением и забор из базальтовых плит в рунической вязи - нам его не пройти. Приют... По мне, так гетто, резервация, что угодно, но не приют. Спасибо, оставили лес и этот холм с кленом и видом на горы. Тут красиво и плывут облака. Скучно? Дай согласие на работы в шахтах, или куда направят - условия рабские, работа тяжелая, но будешь снова живым. Желающих много, вот только берут не всех. Луиза подошла. С ее хрупкостью и внешностью, не хочу даже думать для чего.
Я ни с кем не общался здесь, кроме нее. А смысл? Как-то обрадовался, увидев двух римлян — настоящих, в тогах, в сандалиях — думал, расспрошу, расширю кругозор. Смотрю, а они в домино играют с прощелыгой из моего века. Все смешалось, и те, кто здесь давно, уже ничего не помнят. Занимается кто чем хочет, как говорит Луиза, каждый штопает свою вечность.
Утром снова бил колокол. Луизу окружала толпа — давали напутствия, просили найти родственников, совали записки, желали счастливо и надолго устроиться по ту сторону, а, главное, не забывать.
Заметив меня, она кинулась и повисла на шее, оставив свой кодекс дамы и недавнюю обиду.
— Я приду за тобой, — шептала она, трогая лицо и плечи, как слепая. — Я клянусь, мы будем вместе... Ты можешь не верить, но так и будет. Я все сделаю, чтобы там, по ту сторону почувствовать твои губы, теплые, живые. Ты же знаешь, мертвые не врут, и если любят, то любят вечно...
— Ты уже почти живая, — ответил я и подтолкнул к Вратам, где ждали стражи, двое из Комитета по трудоустройству "невостребованных" и новая жизнь.
Все скоро разошлись. У решетки остался я один.
Она вышла пошатываясь, как новорожденный олененок. Так бывает, когда снова начинаешь дышать и чувствовать тяжесть тела.
Стоя у старых качелей, Луиза жевала долгожеланное яблоко.
— Сладкое... Сладкое! — прокричала она. Лицо ее влажно блестело. Плакала, а может мне показалось. Была далеко.
Верил ли я ее словам? Нет, конечно. Хватит с меня ожиданий. Когда-то я ждал появления Ани, потом решил, что она не смогла оставить жизнь, и теперь собирает деньги, и обязательно придет за мной, потому что клялась и потому что любила. Как идиот ждал колокола, а он звонил по другим. Позже от новопоступившего узнал, Аня по-прежнему среди живых, у нее семья, и она искренне считает, что я рад ее земному счастью.
Нет, даже если когда-нибудь колокол по мне позвонит, не пойду. Не хочу. Пусть я не чувствую, как пахнет земля и цветы, пусть забыл вкус яблок и хлеба, но не вернусь туда, где слова бросают на ветер.
Нет. Мертвые никогда не предают, всегда предают живые. Теперь я каждый день читаю это по вереницам облаков. Знаете, что такое облака? Это несдержанные клятвы и обещания. Представляете, сколько лицемерия, вранья и грязи ветер каждый день гонит со стороны живых? И облака горят от обиды и осыпаются пеплом на вершины гор. Я был прав, никакой это не снег.
Тоска у мертвых, как бессонница у живых, мерзость та еще — скребется крысой, болит и ничем не уймешь. Когда-нибудь сами в этом убедитесь, потому не прощаюсь.
Свидимся еще.
Не всем же после смерти быть востребованными...