В тот год я ходил в четвертый класс.

Со мной учился мой лучший приятель и сосед по Ковенскому переулку Ленька Щечкин. Порядочный, между прочим, шалопай, хотя и на редкость сообразительный тип. Этот Ленька был настолько смекалистым, что, весь год читая под партой про Шерлока Холмса и всякие другие захватывающие сочинения, умудрялся притом переходить из класса в класс, да еще без всяких переэкзаменовок.

Секрет чуда, которому завидовали все остальные лодыри нашего четвертого «б», таился в Ленькиных артистических способностях. Верным средством, обезоруживающим самых въедливых из учителей, были щечкинские липовые прямота и чистосердечность.

Если Леньку, и не подумавшего перед тем выучить урок, вызывали к доске, он стоял возле нее с таким неподдельным огорченным выражением на своей круглой физиономии, что не выдерживало ни одно преподавательское сердце. Щечкина с богом отпускали, взяв с него слово, что к следующему разу он будет все знать.

С трогательной благодарностью в глазах Ленька клялся именно так и поступить и, положив мел, бесшумно усаживался на место. С этой благополучной минуты и до конца урока Щечкин, подперев кулаком подбородок, с таким примерным усердием внимал словам учителя, что и в самом деле можно было подумать — не мыслил своего будущего без изучения предмета, о котором шла речь.

Но я-то знал, чем была занята гениальная голова моего друга. Ленька разрабатывал план, как нам улизнуть с последнего урока и успеть на двенадцатичасовой сеанс в кино «Сатурн», где уже третий день шла американская кинокомедия с участием обожаемого нами очкарика — Гарри Ллойда. Я и сам с утра только о том и думал, поминутно нащупывая в кармане пятнадцать копеек, выданные мне на горячий завтрак.

Вообще-то Щечкина и у доски, и устно спрашивали редко. В том ему счастливо помогал русский алфавит. Ленькина фамилия в классном журнале таилась где-то у самого нижнего обреза страницы. Но если у кого-нибудь из учителей и являлась мысль начать опрос снизу вверх, у Щечкина и тут была надежная защита из двух братьев-близнецов Яковлевых и бестолковой девчонки Юрченковой, с которой дело всегда затягивалось.

Хуже всех в нашем четвертом «б» приходилось Яшке Абу. Надо же, чтобы человеку досталась такая неладная фамилия. «А» и «Б» — и все. В какую историю ни попадешь, всегда станешь гореть самым первым. Никто этого Аба нигде не мог опередить. Даже в толстой, как кирпич, телефонной книге его отец был напечатан на самом первом месте. Ну еще приходилось отдуваться Бабченко, Васину и Глинскому. Словом, Леньке беспокоиться не приходилось. Сидя на своем месте в пятом ряду, он чувствовал себя в полной безопасности.

Однако нашелся в школе человек, который все щечкинские штуки быстро раскусил. Это был учитель естествознания, недавно ставший нашим классным руководителем, Анатолий Николаевич. Он был еще очень молод. Мы любили своего наставника, и больше всего за то, что классным наставником он нам совсем не казался.

Даже внешне Анатолий Николаевич ничем не походил на остальных педагогов, большинство из которых к нам перешло от института благородных девиц, вместе с сетками на лестницах, чтобы воспитанницы не бросались вниз, разочаровавшись в юной жизни.

Был он высок и не по-учительски кудряв. Носил бывалую двубортную тужурку и косоворотку под ней. Так выглядела верхняя половина одежды — память о студенческих годах. Нижняя — брюки-галифе и порыжелые сапоги свидетельствовали о недавнем военном прошлом естествоведа.

Анатолий Николаевич, хотя и встречался с нами далеко не каждый день (ведь уроки естествознания не часты), хорошо знал всех сорвиголов и бузотеров, то есть, по-тогдашнему, шумных озорников, и к каждому имел свой подход. Случись что-либо врать или отпираться перед нашим Толей было напрасным делом.

Знал он, разумеется, и Щечкина и прекрасно понимал, что Ленька за птица. Анатолию Николаевичу будто даже доставляло удовольствие наблюдать, как ловко тот выходил из любого положения. Если Щечкин вдохновенно «заливал», почему он опоздал в школу или удрал с урока, наш Толя с вниманием выслушивал его, а потом говорил:

— Все это, что ты здесь городил, атлет, сочинение. Но придумано лихо. Придется все-таки поговорить о твоих доблестях с твоей мамой.

— Ей-бо, Анатолий Николаевич!..

Лелька чуть ли не бил себя в грудь.

— Хватит, садись, — уже начинал хмуриться Анатолий Николаевич.

Щечкин возвращался на свою парту с видом человека, оскорбленного в лучших чувствах, но он преотлично знал, что никакой его мамы Анатолий Николаевич вызывать не станет. Наверное, просто жалея ее. Отца у Щечкина не было. Молодая Ленькина мать служила машинисткой, с трудом зарабатывая на себя и сына. К чести ее, он был всегда аккуратно одет и являлся в класс с чистой шеей и руками. Другое дело, каким Ленька возвращался домой после нашего ежедневного футбола в школьном саду.

Так вот, однажды шел урок естествознания. Анатолий Николаевич рассказывал нам о лесе: хвойном, лиственном и смешанном. Во втором часу, а урок был сдвоенный и до звонка еще оставалось время, классный руководитель решил посвятить свободные минуты повторению ранее пройденного. Все, кто был за партами, устремили взгляды туда, где сидела Ляля Амматуни — единственная обладательница часов в четвертом «б». Трижды разжав и сжав пальцы, Ляля дала понять, что до конца урока оставалось пятнадцать минут.

И конечно же, началось с разнесчастного Аба. Поднявшись со своего места, Яшка пробормотал что-то более или менее связное про пестики и тычинки, поскольку вопрос касался строения цветов.

Анатолий Николаевич кивнул Абу и, поставив отметку в журнале, велел ему садиться.

Теперь настала очередь Бабченко или Васина. Убежденный в полной своей безопасности, Ленька смотрел на учителя с такой бесстрашной решимостью, что, казалось, готов был продемонстрировать знания и перед ученым собранием ботаников.

Вид его был вызывающим, и я даже подумал: перегибает Щечкин, позабыл о том, как трудно провести догадливого Толю.

Так оно и случилось.

Пока отвечал Аб, Ленька, глядя в сторону доски, утвердительно кивал головой. Дескать, все правильно. Так оно и есть, я-то, мол, знаю. Хотя мне было понятно: он и не думал учить ничего пройденного. Весь вечер перед тем мы допоздна гоняли на коньках в Тавриге, так у нас звался Таврический сад.

Но тут Анатолий Николаевич оторвался от журнала, поднял голову и, неторопливо окинув взглядом сидящих перед ним, остановился на моем великолепном друге, а затем сказал:

— Ну, так. А не продолжить ли нам с конца?.. Ответит, ответит… — Он чуточку помолчал. В глазах мелькнула лукавая усмешинка. — Ответит нам… Ну, например, Щечкин.

Разумеется, Ленька подобного не ожидал. Скорее всего он и не подумал о том, что сегодня заключал список. Ведь Яковлевы со своим военным отцом-артиллеристом уехали в другой город, а толстый переросток Юрченкова запоздало болела коклюшем.

У меня заныло в животе. Ну и будет полыхать ярким пламенем мой дружок! Интересно, как ему удастся выплыть?

Но происшедшее в дальнейшем превзошло все ожидания.

Ленька, не меняя позы примерного ученика, все так же открыто смотрел вперед, словно произнесенное учителем касалось кого угодно, только не его.

— В чем дело? — удивленно продолжал Анатолий Николаевич. — Щечкин, я, кажется, обращаюсь к тебе. Ты что, перестал слышать?

Меж тем Ленька продолжал свою дурацкую игру. Улыбка на лице Анатолия Николаевича сменилась недоумением. Класс замер, не в силах догадаться, что это все значило. А Щечкин, наверное, решив, что достаточно помотал нас и учителя, спокойно сказал:

— Если вы меня, Анатолий Николаевич, то я не Щечкин.

Сделалась такая тишина, что стало слышнее чириканье воробьев за двойными оконными рамами.

— То есть как это ты не Щечкин? — чувство юмора внезапно покинуло нашего славного Толю. — Кто же ты в таком случае такой?

— Я — Малышев, — не моргнув глазом, заявил Ленька. — Начинаюсь на букву «Мэ».

Всегда спокойный Анатолий Николаевич, кажется, уже начал терять терпение. Еще бы несколько секунд, и он, пожалуй, мог взорваться, выведенный из себя новой выходкой Леньки. Накричал бы на него и выставил из класса, как это бывало с другими учителями. Мы обалдело смотрели на Щечкина, не в силах взять в толк, что с ним стряслось. А сам Ленька, уже поднявшись за партой, невозмутимо продолжал:

— Я Малышев, Анатолий Николаевич. Моя мама вышла замуж, а отчим усыновил меня. Я теперь Малышев.

— Малышев?! Мама вышла замуж?! — повторил классный руководитель, недоверчиво глядя в журнал.

— Да. Она уже приходила к завучу. Только тут мою правильную фамилию еще не успели записать. Я теперь между Локтевой и Миллером. Так они захотели — взрослые. Я тут ни при чем.

Сказав все это, Ленька Малышев, бывший Щечкин, опустился за парту и умолк, довольный произведенным впечатлением. Попробуй сейчас доберись до него, с какой стороны ни начинай.

— Малышев!.. Вот это да! Ну, ловко!..

Анатолий Николаевич вернулся к своему обычному состоянию. Кажется, он был в восхищении от нового трюка находчивого ученика. Взглянув на Леньку, он вдруг громко расхохотался. Глядя на учителя, стали смеяться и мы, довольные любой возможностью проволочки времени. Не прошло и минуты, как уже громко хохотал весь четвертый «б». Стыдливо хихикали девчонки на первых партах. Громко гоготала галерка. Со всем классом смеялся и Ленька. Еще бы! Смотрите, сколько он доставил всем удовольствия.

Пытаясь подавить свой смех, Анатолий Николаевич напрасно стучал ладонью по столу. Где там было унять развеселившийся класс! Лишь только наступало затишье, кто-то прыскал снова, и смех возникал с новой бушующей силой. Удержаться от него не мог и наш воспитатель.

— Ну, хорошо, хорошо, — с трудом выговаривал он, давясь от хохота. — Малышев так Малышев… Может быть, ты все-таки скажешь нам, Малышев…

Однако Ленькин расчет был точным. В эту минуту в коридоре зазвенел спасительный звонок. Анатолий Николаевич махнул рукой и все так же, превозмогая душивший его смех, с журналом в руках заспешил из класса в учительскую, чтобы поделиться тем забавным, что произошло на его уроке. Впрочем, не знаю, кто из его почтенных коллег мог там разделить веселость молодого классного руководителя.

Прошли годы. Ленькины таланты не пропали даром. Он и в самом деле стал артистом и очень неплохим. Снимался в кино и играл в Театре комедии. Но, думаю, ни в одной своей смешной роли на его долю не выпадало такого оглушительного успеха, как в тот далекий зимний день в четвертом «б» классе в школе вблизи Невского проспекта, когда он впервые объявил себя Малышевым.

^{_{Рис. Л. Каминского}}