Оказывается, два года жизни могут поместиться в две спортивные сумки. Печально и несправедливо осознавать – я собрала вещи, но никто мне не отдаст ни часть души, ни воспоминаний вместе с ними. И целая куча совместных планов, что висят незакрытыми гештальтами, полетела в мешок, который придется, видимо, таскать за собой ближайшие месяцы.

Гардероб так и остался нетронутым: долго я смотрела на красивые платья и костюмы, купленные Егором, но рука не поднялась снять хоть что-нибудь с плечиков. Это все не мое. Так что забираю только то, с чем пришла.

– Я тебя отвезу. – Хриплый, слишком громкий голос Егора пронзает тишину, наедине с которой я была последние два часа в полной гармонии.

Он совсем бледный. Мне кажется, что я вырвала его сердце и выпустила пару литров крови. Руки трясутся, и я бы точно не посадила такого человека за руль. Его губы кривятся снова и снова – вот-вот наговорит обидных слов. Потом будет просить за них прощения, будет удивляться, откуда они вообще взялись в голове. Мне страшно оттого, насколько хорошо я его знаю. Знаю его запах, жесты, любимый сорт кофе. Знаю, сколько времени ему нужно утром, чтобы собраться и выйти из дома. Знаю, как бы он назвал нашего несуществующего кота. Знаю, какую машину купил бы и за какую футбольную команду болел бы, если бы смог выделить время следить за матчами. Я знаю, сколько денег на его карточке, кто ему пишет по ночам, и это совершенно точно не девушки. Меня пугает, насколько этот человек мне знаком, и выйти из его жизни – все равно что покинуть собственное тело.

Я встаю с ковра, и Егор тут же падает к моим ногам – на колени, вцепляется в бедра, прижимается к ним лбом.

– Не уходи.

– Я вызову такси. – Пытаюсь игнорировать, пытаюсь не начать перебирать его волосы, торчащие во все стороны. Последние пару часов он все время их ерошил, сидя в машине, и не решался выйти. Это я тоже знаю наверняка, мне не нужно подтверждения.

Пытаюсь не слышать тяжелого дыхания и отрешиться от мысли о сильных пальцах, сминающих мои джинсы. Вглядываюсь в покрытый сетью трещин экран своего телефона, ищу иконку приложения такси.

– Ась…

– Не мешай.

Как же тяжело злиться! Но голос звучит резко и уверенно – на мой совершенно не похож. Это какая-то другая девчонка, которая может и прикрикнуть, и набраться смелости уйти, и не станет Егора жалеть. И все равно так хочется сесть на диван, улыбнуться – дать заднюю. Пообещать, что все будет хорошо: и кота заведем, и поедем отдыхать на недельку подальше от всех. И конечно, нет ничего страшного в ссорах. Все ссорятся, что такого? Главное же не это, верно?

Но справедливости ради, я чувствую себя обманщицей, когда прокручиваю в голове этот сценарий, и все это явно не относится к хорошим знакам.

– У папы юбилей, – хрипло бормочет Егор.

– Я помню.

– Соня звала…

– Она меня терпеть не может, не звала.

– Мы с парнями…

– Неинтересно.

– Как ты будешь одна?

– Замечательно.

– Сама-то веришь?

– Нет. – Я даже не замечаю, что все это время жмурюсь, и только на последнем слове открываю глаза, чтобы столкнуться с его прямым пронзительным взглядом.

Колени подгибаются сами собой. Егор тут же перехватывает за талию, прижимает к себе и зарывается лицом в мои волосы. Добирается до шеи, горячие губы начинают исступленно целовать – с жадностью, как будто понимая, что это в последний раз. Но я совершенно точно знаю, что он думает иначе.

– Мне пора.

– Ты бы давно ушла, если бы было пора, – бормочет он между поцелуями, даже не догадываясь, что делает только хуже.

И мне, и ему будет тяжело и больно, но я все равно уйду, даже если так и не вызову такси.

– Пусти.

Он прижимает меня к себе сильнее.

– Пусти, Егор!

Он мотает головой, как ребенок, у которого забирают игрушку и велят идти спать.

– Егор, я устала! Пусти! Я хочу домой.

– Твой дом тут.

– Нет.

Я отстраняюсь от него настолько, что мы можем посмотреть друг другу в глаза. Егор тут же затихает, перестает бороться, опускает руки.

– Ты вернешься?

– Нет. – Голос даже не дрожит, но это сомнительная победа.

– Вернешься.

Я снова пытаюсь вызвать такси, но не с первого раза попадаю по иконке.

– Я куплю новый, я же разбил.

Пытаюсь сказать, что сама разберусь, но это прозвучит жалко. Уж лучше разобраться, а потом говорить.

Телефон сообщает, что машина найдена, Егор бледнеет еще сильнее. Так далеко я до сих пор не заходила. Вещи собирала, да, было несколько раз. Выносила их за порог. Оставляла в коридоре и уходила ночевать к подругам. Но не вызывала такси вот так, с сумками в руках.

– Вернешься, – бормочет он снова и снова, пока я поднимаюсь на ноги, подхватываю вещи и иду к двери.

Мне кажется, что я вонзаю нож в сердце Егора, когда дрожащими пальцами снимаю с брелока ключи от нашей квартиры. Они застревают, и все никак не получается от них избавиться. Такого я тоже не делала. Даже когда во время крупных ссор уезжала из дома. Даже когда в шутку кричала, что уйду к маме. Комплект ключей всегда был со мной.

Егор смотрит на меня, как провинившийся несчастный пес, который не знает, куда податься без хозяйки. Всякий раз от взгляда на него замирает сердце. На моем брелоке остается крошечный кошачий адресник с выбитым на нем «Персик», но уже нет ни сил, ни времени его убирать. Выхожу и прижимаюсь спиной к двери.

Ничего.

Тут главное время, верно?

Верно.

Два месяца спустя. Сентябрь

У нас с соседом есть ритуал. Он – мое утреннее шоу, я – его тайный сталкер.

– Привет, сосед, – здороваюсь с ним, открывая балкон.

Сосед из новостройки, с которым мы живем окна в окна по причуде строителей, открывает свои модные рулонные шторы, потягивается и начинает зарядку.

Поднимите ручки выше, раз-два-три.

Я включаю музыку и присоединяюсь к соседу. На пробежку он меня может не ждать, тут уж дудки, а гимнастика – это приемлемо. Кроме субботы и воскресенья. Хотя интереса ради я ставила будильник на семь утра в выходные, и он делает ровно то же самое, что и в будни. Мне смешно оттого, какой у меня правильный сосед.

А теперь отжимания.

В квартире напротив в отличие от моей панорамное остекление, и я прекрасно вижу, как ретривер Вячеслав перепрыгивает через хозяина, пока тот отжимается от пола.

– Давай, красавчик, поднажми, вчера было сорок пять. Ну-у, что, не выспался? Всего сорок два. – Последнее бормочу, обращаясь к гипсовой копилке в форме кота, на шее которой висит ошейник нашего с Егором несуществующего питомца и адресник с именем «Персик». – Запиши в дневник тренировок: «Сосед сачкует», – велю коту и перехожу на кухню.

Время завтрака.

Теперь соседа видно гораздо хуже: на кухне у него окно обычное. Если он отодвинет тюль, чтобы нарвать с подоконника какую-то зелень, которая у него там пышно колосится в отличие от мои засыхающих цветов, то мы позавтракаем вместе.

– Приятного аппетита, сосед, – салютую ему чашкой растворимого кофе, гадая, что же этот травоядный пьет. Наверное, воду с лимончиком.

Наблюдения за этим типом стали моей отдушиной. Он единственное живое и постоянное, что меня окружает.

Все лето я проработала в магазине тканей, что любая моя подруга из компашки Егора сочла бы абсолютным падением. Там я потребляла минимальную дозу общения с кем-то живым. Люди по ту сторону прилавка менялись, были непредсказуемыми и не всегда приятными. Никогда не знаешь, кто войдет в двери: милая девушка или скандальная тетка. А что-то стабильное – это сосед. Как выяснилось, вот что мне нужно в режиме одиночества. Видеть рядом хоть кого-то живого. Быть может, стоило завести кота вместо гипсовой копилки.

Первые дни я не понимала, куда мне идти, если вдруг загорится квартира, что делать, когда приснится кошмар или одолеет бессонница. Я по жизни боюсь темноты и подозрительных теней, скользящих по стенам от фар проезжающих мимо дома машин. Все обострилось в одиночестве. Мне нужно, чтобы что-то шевелилось в радиусе видимости и в случае чего я знала, что оно настоящее. И когда за полночь я выхожу на балкон, чаще всего вижу, как за столиком, приставленным к панорамному окну, сидит сосед и печатает что-то на ноутбуке. Я ни разу не рассмотрела его лица и детали внешности просто додумываю. Они мне, в сущности, неинтересны. Он мог бы быть старым дедом, сорокалетней женщиной или прыщавым подростком. Это все не так уж важно, я просто надеюсь, что, если из-под кровати вылезет монстр, смогу выбежать на балкон и крикнуть: «Эй, сосед! Помоги!» Ну не он, так его ретривер прибежит.

Смотрю на часы, и тут же настроение падает. Пора. Беру в импровизированном гардеробе, сделанном из картонных коробок, красную рубашку и накидываю на плечи, потом возвращаюсь к окну. Сосед тоже куда-то собирается, видимо пробежка была сегодня не по графику – пока я была в душе.

– Ну что, Персик… Как ты там меня учил? – Облокачиваюсь на подоконник, смотрю коту в навечно застывшие глаза. – Мне плевать на сплетни. Мне плевать на то, где я живу, кем работаю и во что одета. Я свободная и могу делать что хочу. Меня никто не сможет задеть. – Персик не отвечает, как обычно, я же отсчитываю пару секунд, будто жду, когда его гипсовая пасть раскроется и он заговорит. – Я вернусь в строй, снова найду друзей и снова стану центром своего гребаного мира. Дай пять!

Оглядываюсь по сторонам, не забыла ли чего, и, как всегда, прихожу в уныние. Моя квартира, доставшаяся от бабули, сейчас не в лучшем состоянии. Старый полопавшийся линолеум прикрывают потертые ковры. От разваливающихся шкафов и сломанного дивана пришлось избавиться. Кровать в спальне скрипит, а на кухне такие древние шкафчики, что я всерьез опасаюсь, как бы однажды они мне не рухнули на голову. Тут очень-очень плохо, и, когда я всерьез ушла от Колчина и перевезла в эту квартирку вещи, весь первый вечер прорыдала как дура оттого, насколько же это жалкое жилище. Сейчас стало немного лучше, но не настолько, чтобы я не мечтала о ремонте или не вспоминала нашу с Егором крошечную, но идеальную, как с картинки, студию. Всякий раз иду домой и заставляю себя не думать об этом, потому что мысли никогда не останавливаются только на стильной плитке под бетон или виде из окна – они непременно идут дальше. К самому Колчину.

Я не видела Егора два месяца. Он за это время съездил со своими друзьями в отпуск к морю, о чем писал мне в безответных сообщениях. Завел какую-то интрижку, если верить соцсетям, где меня чуть ли не отмечали, чтобы я все точно увидела. Начал новую жизнь – про это был отдельный пост. И превратил меня во врага народа. Каждый его друг написал мне какую-то гадость, будто мы не четверокурсники, а четвероклассники. Все бывшие подружки из большой тусовки Егора, что общались со мной как с его девушкой в течение двух лет, стали активно обсуждать меня за спиной. Я точно знала, что многочисленные друзья и знакомые бывшего распространяют самые мерзкие слухи, но, наверное, после двух лет отношений это что-то естественное. Почему-то все были уверены, что я изменила Егору, что он выставил меня за дверь и, кажется, что я бросила институт.

Я же в это время просто искала машину времени, чтобы вернуться в беззаботное семнадцатилетнее лето под плейлист трехлетней давности, и обманывала мозг, как могла.

Смешно было снова торчать на балконе с ноутбуком и сериалами, шить фатиновые юбки и смотреть запоями фильмы. Красить губы черной помадой, не делать бежевый маникюр. Последние два месяца я занималась тем, что притворялась кем угодно, только не собой. Делала что угодно, лишь бы не вспоминать о старом. Я не досматривала сериал, который мы смотрели с Егором. Всякий раз, когда заходила в онлайн-кинотеатр и видела знакомый постер с кнопкой «Продолжить просмотр», на глаза наворачивались слезы. Приходилось быстро включать что-то другое.

Я перестала слушать его любимую музыку. По скидке сотрудника я набрала шифона и фурнитуры, чтобы занять чем-то голову и руки по вечерам. Все, что происходило со мной в эти два месяца, было таким масштабным криком о помощи, что от самой себя становилось тошно.

Неужели всем так плохо после расставания? Да ладно. Не верю.

– Пока, Персик, – шепчу гипсовому коту-копилке. – Ведите себя хорошо, не разрешай Вячеславу грызть провода.

Понятия не имею, грызет ли Вячеслав провода, но мне смешно думать, что мой гипсовый кот и пес соседа – друзья.

Из моей квартирки до универа пятнадцать минут пешком. Раньше я жила в современном крутом районе, и мы с Егором ехали на машине почти час каждый день. Мне это нравилось: мы слушали музыку, болтали, боролись за айпод. Подпевали песне «Gloria»^[1] на два голоса, а теперь я ее просто не могу слушать. Мы пили кофе из автокафе и жаловались, что он мерзкий, но все равно делали так снова и снова.

Что ж, а теперь обманем мозг.

Мне снова семнадцать. Музыка в наушниках, запах осени. В таких старых районах города еще остались легионы тополей, теряющих пух. Сейчас они стоят уже желтые, под ногами хрустят облетевшие листья, нагоняя тоску и тревогу.

На середине пути торможу у спортклуба, сюда Егор ходил после учебы, а может, ходит до сих пор. Через дорогу кафе, где я ждала его вместе с подружками его друзей. Сердце сжимается и нервно бьется будто в животе. Мне ходить этой дорогой каждый день, но это же не страшно? Кому какое дело до наших с Егором отношений? В мою жизнь вернется все, что было раньше, просто не сразу. Сейчас никого рядом нет, но непременно будет: я же душа компании и все такое. И вот тут должна быть ироничная усмешка. Ха-ха-ха!

Мама говорила: «Будь проще, люби себя, и люди к тебе потянутся». Всего-то нужно вернуть себе прежнюю жизнь.

Этим утром я достала самые рваные джинсы. Заплела восемь косичек-дракончиков, накрасила губы в бордовый и подвела глаза, нарисовав черные стрелки. Нашла дедову рубашку в красную клетку – самую крутую вещь на свете – и бабушкины винтажные полусапожки без каблука из коричневой кожи.

Оставив одежду в квартире Егора вместе с прежней жизнью, я не учла, что дома ничего приличного нет. В шкафу оказалась целая полка с бабушкиными платьями, переделка которых заняла меня на целое лето. На плечиках висели дедовы рубашки и куртки, некоторые мне очень даже подошли. Нашлась и моя и бабушкина старая обувь, причем ее сохранилась куда лучше. И на фоне всех этих находок – три полки с моими старыми вещами. Кажется, переезжая к Егору, я хорошенько все перетрясла и выбросила большую часть.

– Ася! – звучит очень знакомый голос Олечки, одной из подруг Егора. – Господи, как ты изменилась. Какая ты… интересная. Как твои дела? Что нового? Все лето не виделись, куда пропала? Почему не летала с нами в Тай?! Та-а-ак круто было, тебе Егор рассказывал?

Самое гадкое, что я вижу, как Оля отводит меня в тенек и за угол, где нас не видно со стороны улицы. Она что, стыдится со мной общаться? Все так плохо?

– Оль, мы расстались еще в июне. – Закидываю сумку повыше на плечо и стараюсь идти, чтобы не торчать у спортклуба. Еще минут пять, и тут соберется вся компания моих бывших друзей. Оля же не двигается с места.

– Блин, ну ты че, вы же не серьезно. Ну поссорились – помирились. Сколько раз ты ко мне приезжала ночевать? И ничего, утром возвраща…

– Оль, я побегу, ладно?

– Да погоди. Пара минут погоды не сделает.

Оля очень похожа на меня прежнюю. Бежевый костюм, белые ботинки на платформе, крутая коричневая сумка и высокий зализанный блондинистый хвост. Это могла быть я прошлой осенью первого сентября. Вполне похожа. Только я бы не торчала одна на тротуаре, вокруг меня непременно бы галдела стайка «курочек», так называли себя девчонки из компании. У них (нас) был общий чат и куча «своих» шуточек. Кажется, теперь Оля стоит во главе «курятника».

– Так, может, просто пойдешь со мной? – Я улыбаюсь ей, зная, что не пойдет. – Прогуляемся вместе до универа?

Я выгляжу не так, чтобы Олечка со мной гуляла. Не в этих джинсах, не в этой огромной рубашке и не в этих сапогах. А может, дело не только в одежде.

– Ой, ну я жду же…

– Догонят. – Улыбаюсь ей, а она мне нет.

– Может, пересечемся в кафе, как раньше? – Но тон тут же меняется, Олечка как будто вспоминает про что-то. – Или лучше приезжай ко мне вечерком.

Видимо, по темноте и в самое безлюдное время?

Я делаю вид, что мне жарко, и расстегиваю пару кнопок рубашки, так что становится виден принт «Убить Билла» на футболке. Растрескавшийся и видавший виды. На плече даже есть крошечная дырочка, однако с ней футболка выглядит куда круче. Оля еще больше напрягается. Такой она не видела меня даже в домашней обстановке.

– А вы чего расстались-то? Это ты так бунтуешь? – Оля окидывает меня взглядом в стотысячный раз.

– Нет, Оль, я так всегда раньше одевалась.

В общем-то, это правда. Не сказала бы, что дедова рубашка сильно отличается от той, что у меня когда-то была, но, видимо, не прошла цензуру при переезде. И коричневые ботинки из натуральной кожи, художественно потертые со всех сторон, выглядят не хуже паленых «Мартинсов», которые этим утром я признала непригодными для носки и отправила в мусор.

– Да? Не помню. – Конечно, до того как мы сошлись с Егором, Оля была совсем в другой лиге и меня даже не замечала.

Мы были знакомы много лет. Я класса с седьмого близко дружила с ее младшей сестрой и проводила в их доме много времени, но неприступная красотка Оля не знала даже, как меня зовут. Когда Егор представил меня своей Компашке – непременно с большой буквы, это важно, – на лицах его подруг загорелся интерес. Они запомнили и мое имя, и мою фамилию, и то, что я пью латте без сахара.

– Так и че, и че? Я слышала, он телефон тебе разбил, потому что ты с мужиками переписывалась?

– Нет, Оля, я переписывалась со старым знакомым из команды по квизу, он звал меня на игру.

– А, эти викторины ваши. И че, ты с ним мутишь?

– Нет. Это мой знакомый. Мы вместе играли в квиз.

– Ну я поняла. А че ты с ним переписывалась?

– Он звал меня на игру.

– А-а. – Она выглядывает из-за угла, ждет своих и как будто нервничает. – Ну Егор просто перепутал, может. Бывает.

– Ага, я пойду.

– Да погоди! Слушай, ну накосячила, с кем не бывает. Хочешь, я вас опять сведу?

– Нет.

Это даже не смешно. Конечно, я накосячила. Конечно, я с кем-то переписывалась. Хочу уйти, и поскорее.

– Мы расстались. Навсегда.

– Ну, блин, а как нам дружить? – Она заламывает руки и притопывает носком ботинка.

– Видимо… никак. – Я разворачиваюсь и все-таки ухожу.

Я не могу сказать, что не любила «курочек». Они были веселыми, не напрягающими и всегда готовыми подставить плечо. Я могла позвонить любой в три часа ночи и попросить о помощи. Как только не стало нас с Егором, не стало и их, даже винить в этом некого.

Главное теперь – унести ноги до того, как придут остальные. В идеале к кому-нибудь прицепиться, но – господи, это правда – я себя чувствую первокурсницей. Я как будто никого не знаю, и никто не знает меня. Добегаю до главного корпуса буквально за пару минут и только за воротами с облегчением выдыхаю.

– Ну привет, – звучит над ухом приговор этому дню.

Я разворачиваюсь и утыкаюсь носом в грудь Егора. Спустя два месяца я имела право надеяться, что нигде не екнет, но все-таки екает. Скорее привычка, чем любовь. Или боль в старых ранах? Может, обида, но даже разбираться не хочу.

– Привет.

Он еле заметно улыбается. Кожа чуть загорела, но все равно кажется слишком белой на фоне черных волос. Глаза темные, добрые и, как всегда, переполнены пронзительной, обезоруживающей нежностью. Егор Колчин однозначно неприлично привлекателен и совершенно точно уже не мой.

– Поговорим? – тихо спрашивает он.

Уже не такой растерянный, совсем не испуганный. Два месяца привели его в чувство, но, кажется, он ничего не забыл.

Давай. Наберись сил, не провоцируй и просто уйди. Это нетрудно. Не смотри в его глаза, не ищи страданий. Вам хорошо друг без друга. Так же хорошо, как было вместе. Он классный, но ты не хуже. Ты его любила, но все прошло.

Давай, сделай это.

– М-м, не в этот раз.

А теперь развернуться и уйти.

«А я говорила» полным составом, не считая своего бывшего капитана – меня, сидит на подоконнике и шумно обсуждает прошедшее в воскресенье открытие осеннего сезона. Примерно два с половиной года назад я бы сидела по центру – там, где сейчас Женька, хотя нет. Я была бы как раз на том месте, где почему-то свалены сумки, будто его берегут для меня. Размечталась.

Я бы сидела там с картонным стаканчиком в руках, кривилась бы от тошнотворно-сладкого кофе из автомата и вспоминала нашу потрясающую победу или грандиозный проигрыш на квизе. Рядом бы сидела Аня. Мы всегда были где-то поблизости еще со школы. Поступили в один институт, на один поток. Учились в разных группах, но пересекались на общих лекциях. А самое главное – у нас была «А я говорила». Наша маленькая гордость. Команда, которая ни черта не знала в «классике», но всегда проходила в финал «кино и музыки».

Аня сидит на самом краю подоконника и что-то читает. Она была девочкой с книгами, я – девочкой с сериалами. Я смотрела «Сумерки», она их читала. У нее дома была целая библиотека, а у меня – четыре забитых под завязку жестких диска с фильмами. Она знала, кто написал «Записки юного врача», а я знала, кто снял «Залечь на дно в Брюгге».

Аня почти не изменилась. Хорошенькая, кругленькая, с идеальной кожей, почти без макияжа на лице. У нее черные волосы, ровная челка и привычное каре. Круглые очки на кончике носа. Она одета в одно из ее милых приталенных платьев с белым воротничком и бордовые ботинки на низком каблуке. Кажется, я сейчас подойду, она поднимет на меня взгляд и улыбнется. Скажет, что прочитала какую-то крутую книгу, а я расскажу, что в кинотеатре новинка и мы обязаны сходить туда. Только вот уже полтора года, как она со мной даже не здоровается. Место капитана команды занял Женька.

Я не приходила на квиз все это время и скучала просто ужасно, но все никак не могла посмотреть страху в глаза и подойти к старым друзьям. Достаю телефон, открываю чат «А я говорила» и пишу: «Привет». Самое смелое, что я сделала за последние месяцы! Все четверо участников чата, сидящие на подоконнике, дергаются и достают телефоны. Женька видит, что я стою тут же, рядом, и пихает в бок Лену, которая медленно отрывает взгляд от экрана и переводит на меня. Следом Яна и последней Аня.

– Только не говори, что это возвращение блудной дочери, – тянет Женька, как обычно пытаясь разрядить обстановку. – Учти, я капитан!

– Не претендую, – киваю я.

Это длится недолго, но мне кажется, сейчас все станет как раньше. Мы посмеемся, примем тот факт, что все взрослые люди, и договоримся об игре в среду.

– Круто выглядишь, – говорит Яна, робко поглядывая на остальных.

Есть места на среду? Есть место для меня на среду? Идете на «Кино и музыку» в среду?

Вопросы крутятся на языке, но так и не звучат: пока все мне улыбаются, радуясь встрече, Аня сидит и читает, как будто меня и нет. Пытаюсь поймать ее взгляд, но тщетно – совершенное равнодушие. Только нервно подрагивающие пальцы выдают волнение.

Есть места на среду? Есть место для меня на среду? Идете на «Кино и музыку» в среду?

– Ну я пойду, рада была вас увидеть.

Их лица скисают, а я только неловко машу рукой. Длинный рукав рубашки сползает по кисти вниз и болтается, как у Пьеро.

Не решилась. Потому что без Ани мне все это не нужно. Я два месяца готовилась, собиралась с силами, придумывала речь, но, когда столкнулась с ее безразличием, тут же из головы вылетели все умные слова.

В ссоре виноваты двое. Прости, что не подошла раньше. Я ждала от тебя первого шага, но должна была сделать его сама. Давай все забудем.

Этот страх сегодня не побежден, но у нас вся жизнь впереди. Быстро иду к аудитории, пока не решила заплакать. Я хочу снова ходить на игры, снова торчать с Аней на балконе, обсуждать с Женей новую музыку, а с Яной – мои неуклюжие попытки шить. Но мне кажется, что спустя два года я как будто не имею на это права.

До конца дня ловлю на себе взгляды Женьки. Он, кажется, даже хочет ко мне подойти в перерыве, но не решается, а я не подаю никаких знаков, что готова к разговору. Вообще-то точно не готова, особенно с ним. Он хороший и милый, между нами ничего никогда не было, но Егор всегда сходил с ума из-за нашего общения. Рыжая кудрявая макушка Женьки мелькает весь день где-то поблизости, и всякий раз я чувствую на себе взгляд Егора. Он будто ждет, чтобы уличить меня в несуществующем предательстве. А я чувствую себя той самой предательницей, ничего плохого не сделав.

Все катастрофически плохо. Меня по какой-то причине никто просто не замечает. Из двадцати двух студентов группы одиннадцать – это Компашка Колчина. Они в мою сторону не смотрят, только посмеиваются между собой, когда прохожу мимо. Кроме трех «курочек», там нет девушек, одни парни. Часть прицепилась к Егору еще со школы, часть он нашел уже тут.

Остальная группа – как черно-белое кино по сравнению с цветным блокбастером. Самые тихие и скромные студенты – все себе на уме. Ботаники, умники, одна староста, один профгрупорг. Почти все на бюджете и учатся не ради корочек, а ради знаний. Сначала я была душой их компании, создала «А я говорила» и могла с каждым найти общий язык, кроме разве что ботаника Кострова. Потом стала душой Компашки Колчина. Теперь же нахожусь ниже самого низкого плинтуса, и даже староста, собирающая подписи по технике безопасности, прошла мимо – сделала вид, что не заметила. Это так странно – выйти из круга общения Егора, как из луча прожектора, и тут же слиться с кромешной темнотой. Не думала, что так будет.

Выхожу из главного корпуса и иду в сторону дома, нацепив солнцезащитные очки, как будто они меня сделают еще более незаметной. Вставляю наушники в уши. Бегу, мечтая о том, как разогрею обед, включу сериал и лягу на часок под одеяло. Потом сделаю сериал погромче и засяду за машинку – вот уже неделю пытаюсь сшить себе свитшот по всем правилам, а не абы как.

Добираюсь до места встречи дружков Колчина, надеясь, что никого не увижу, но издалека на парковке клуба заметны их машины. И бежевым пятном «курочки»: Оля, Рита, Маша. Они одеты в красивые, почти одинаковые костюмы в пастельных тонах.

Торможу у зебры, чтобы перейти на другую сторону дороги. Девочки меня замечают, тут же из машины выходит Егор, а следом его друзья. И кажется, на этот раз они меня не игнорируют.

Оля первой меня окликает. Не слышу.

– Эй, Ась, иди к нам.

Не слышу.

– А-а-ась! – Это Машка.

Не слышу.

– Ася-я! – Рита.

Не слышу.

– В наушниках она. Щас! – Это Оля, и она бежит ко мне.

Красный светофор отсчитывает секунду за секундой. Три, два, один.

– Бу! – Оля хлопает мне по плечам, с силой разворачивает лицом к клубу и тащит к парковке. – Мы кричим, кричим, а ты не слышишь!

Она прекрасно слышит, что в моих наушниках ничего не играет. Я задумалась и забыла про музыку, шла с ними в ушах и думала о своем. Оля делает вид, что я ее не игнорировала, – это правильная реакция. Своего рода дань вежливости поверженной королеве улья.

Странно, еще утром она боялась, что нас увидят вместе, а сейчас готова прилюдно обниматься. Не смущают ее ни рубашка, ни ботинки, ни футболка с дырочкой на плече.

– Я же говорила, я все устрою, – шепчет она мне на ухо. – Егор только за-а-а!

– За что? – Скидываю ее руки и делаю шаг назад.

– Сойтись с тобой. Я с ним поговорила.

– Зачем? – На глаза наворачиваются злые слезы.

– Ну мы же говорили утром.

– И я сказала, что мы расстались и я ничего не хочу.

– Ой, ты всегда так говори…

– А ты всегда тупишь. – Я не успеваю обогнуть ее и уйти, когда меня перехватывает за локоть стоящий за спиной Егор.

– Поговорим наедине? – Его выдох касается моей шеи, он, видимо, наклонился, чтобы вторгнуться в личное пространство.

Секунда – и все испаряются, как по щелчку его величества. А мы так и стоим одни посреди тротуара. Егор подходит ко мне так, чтобы можно было пронзить меня взглядом и гипнотизировать – заниматься запрещенной вампирской магией.

– Егор, Оля придумала какую-то чепуху. Я спешу домой.

– Странно выглядишь. – Он окидывает меня взглядом с ног до головы.

– Ага…

– Ты очень красивая.

– Да что ты…

– Я провожу?

– Не надо. – И срываюсь с места. Не бегом, но быстрым шагом, потому что впереди маячит слишком знакомая макушка соседа, которого неплохо бы было догнать, чтобы спугнуть Егора.

– Что нового? – на ходу интересуется Колчин, будто мы и правда гуляем.

Я молчу.

– Я скучал.

Я молчу.

– Блин, Ась, притормози!

Я отдергиваю его руку, касающуюся моей, снова и снова. Это похоже на потасовку: он хватает, я отбиваюсь. Впереди уже мелькает мой двор, и сосед удаляется от меня. Вот-вот скроется за стеклянной дверью подъезда.

– Егор, пожалуйста, отвали, прошу тебя! – кричу я наконец.

Сосед притормаживает, чуть поворачивает голову, так что я вижу его профиль, – кажется, хмурится, качает головой и опять прибавляет шагу.

Он мне смутно знаком, но рассмотреть не успеваю.

– Поговори, и отвалю.

Вот и все, я во дворе, а сосед уже скрылся в подъезде. Одна надежда, что сейчас выйдет с собакой.

– Ась… – Егор тормозит меня и заводит под деревья, где стоит одинокая разбитая лавочка.

– Ась, Ась, Ась! – Его пальцы касаются моих щек и скул. – Ась… – шепчет Егор, прижимаясь лбом к моему лбу. Раскачивается с ноги на ногу, будто мы танцуем.

– Ася, прости меня! – Его дыхание касается моих губ, и приходится сделать жадный вдох, потому что тело не обманешь: оно требует привычных ощущений. – Ася, все, что летом было, ничего не значит.

– Для меня тоже, – шепчу в ответ, с ужасом понимая, что это правда.

Я даже не уверена, что что-то было. Так и вижу, как Егор, сходящий с ума, делает злобные фотки с какими-то левыми девчонками и отправляет мне, а потом сидит в углу в одиночестве. Но меня не трогает, даже если это не так. Я перегорела? И мне от этого еще больнее. Неужели даже что-то настолько значимое и большое однажды заканчивается?

Егор отстраняется и с восхищенной улыбкой смотрит мне в глаза. Он думает, что для меня его похождения пустой звук, потому что я его прощаю. А на самом деле мне просто без разницы, когда, с кем и чем он занимался. Я отпустила эти отношения в тот момент, когда перестала ревновать. Он читает это по моему лицу. Хмурится и качает головой.

– Ася. – Снова приближается ко мне, снова его широкие ладони обхватывают мою голову. Из-за тонких косичек кожа кажется обнаженной и прикосновения чувствуются особенно остро. – Пожалуйста! Я без тебя, кажется, жить не могу, веришь?

– Верю.

– Мне плохо, и я безумно скучаю.

– Я понимаю. – Во мне что-то медленно ломается. Руки тянутся сами, и я касаюсь гладких щек Егора, будто хочу его успокоить. – Я понимаю, но все закончилось. Давай это примем?

– Не могу.

– Пожалуйста. – У меня по щекам предсказуемо катятся слезы. Я знала, что все этим закончится. Вижу, как Егор наслаждается, вытирая их большими пальцами с моего лица, словно это венец его победы. Мой белый флаг. – Егор, пожалуйста, живи дальше.

– Я попробовал, мне не понравилось. Неужели тебе нравится без меня? Это было самое пустое и ужасное лето. Не верю, что твое было лучше. Ась. Ася. – Меня тошнит от собственного имени, столько раз он его произнес. – Давай попробуем? Давай поговорим завтра?

Мы стоим, вцепившись друг в друга, как тогда в квартире, но на этот раз мне не настолько больно. Едва затянувшаяся рана не пульсирует, не нуждается в пантеноле, не привлекает мое внимание. Мне душно. И страшно сорваться снова. Летом я этого от себя ждала. Сейчас я рассчитываю, что я нечто большее, нежели вечно наступающая на одни и те же грабли девчонка. Но достаточно ли я для этого сделала, если даже жизнь обратно вернуть не спешу? Даже к друзьям и то не смогла подойти.

– Я пойду? – спрашиваю Егора, который в ответ качает головой.

– Так будет лучше. – Привстаю на цыпочки и целую его в щеку.

Егор прижимается ко мне, гладкая кожа касается губ, и в ту же секунду я понимаю, что совершила ошибку. Он проводит носом по моей щеке снова и снова, заставляя в предвкушении замирать сердце. Неужели это так просто? Я не целовалась с ним два месяца. Очень долго – дольше, чем когда-либо.

– Не надо, – беспомощно шепчу Егору на ухо, вырываясь из объятий, но это, наверное, слишком робкие попытки.

– Что не надо? – Он касается губами моей щеки.

Какая же я глупая, господи! Его прохладные пальцы оказываются на моей шее под косичками. Так все знакомо и привычно, будто и не пропадали никуда: прикосновения, дыхание. Даже сердце замирает точно так же, как раньше.

Делаю шаг назад – он делает то же самое.

– Не надо, – велю строже, зная, что проиграла, потому что на один короткий миг, меньше секунды, он все-таки меня целует. Сухими горячими губами. Без принуждения и агрессии. С нежностью и кротостью, каких не было уже давно.

Просто прижимается и отпускает, отстранившись и облизнув пересохшие губы, смотрит мне в глаза с вызовом: ну теперь уйдешь?

Уйду.

Я разворачиваюсь и иду к тротуару, обходя лужи. Щеки горят, губы горят, и под ребрами зияет дыра от боевого снаряда, который когда-то разорвал грудную клетку.

– Простите. – Едва не сбиваю с ног соседа, который все-таки вышел на прогулку с Вячеславом, как я и предполагала.

Он ловит меня за плечи и отвечает:

– Ничего.

Поднимаю голову и впервые вижу, кто же этот таинственный незнакомец. Костров.

– Костров? – Во все глаза смотрю на одногруппника, который стоит, чуть сдвинув на переносице брови. Может, не узнает? Мы общались всего пару раз, а может, и вовсе только сидели рядом на английском.

– Здравствуй, – кивает он.

– Ты мой сосед?

– Понятия не имею.

– Но ты живешь в соседнем доме?

– Живу, – чопорно отвечает он, делает шаг назад и поднимает взгляд на деревья, из-за которых вышла я, а теперь Егор.

Тот нарочито медленно вытирает губы и поправляет волосы, потом куртку, будто только что произошло что-то большее, чем короткий поцелуй.

Костров опускает взгляд, как приличный мальчик, кивает Егору и уходит. Следом тащится Вячеслав, иногда на меня оборачиваясь.

– Ты его знаешь?

– Это наш одногруппник. Костров, – шепчу вслед соседу.

– Общаешься с ним?

– Нет. Он мой сосед.

– Ясно. Заеду за тобой утром.

– Что? Нет!

Но Егор уже идет к машине с таким видом, будто только что выиграл битву. К счастью, не войну.

Ну конечно, это Костров. Это он мелькал все время в окне напротив. Он отжимался и работал за ноутбуком ночами. Теперь, когда знаешь об этом, можно даже издалека узнать его черты, к которым я, честно сказать, никогда особенно не приглядывалась.

Сижу на истории Англии и кошусь на первую парту – вот где я видела этот профиль. И затылок с торчащими во все стороны русыми волосами мне знаком.

Костров. Кто бы мог подумать? Я никогда раньше не приближалась к этому человеку, как и большинство ребят с потока. Вроде бы мы занимались английским на первом курсе в одной подгруппе, но он всегда был слишком в себе и держался особняком. Он всегда хорошо одет, носит кучу каких-то приблуд: айпад, айпод, макбук; крутые наушники, часы. У него с собой всегда есть бутылочка воды. Он никогда не опаздывает, не пропускает пары. Он всегда в срок сдает задания.

Странный он. Как минимум потому, что давно работает кем-то типа программиста и может не тратить время на тупые лекции и бессмысленные курсовые. Они в жизни ему никак не пригодятся. Все его уважают, но никто с ним не дружит.

Слышу скрип стула партой выше и покашливание Егора, как будто меня отчитывают за то, что слишком долго пялюсь на Кострова. Разумеется, по привычке оборачиваюсь. Тут же Компашка Колчина взрывается смехом, на его губах тоже расплывается самодовольная улыбка. Олежка, один из самых приближенных его величества, передает тысячу рублей Владу, второму по важности среди придворных. Они спорили, что я обернусь? Это ниже, чем все, что они когда-либо делали. Влад демонстрирует мне купюру и размахивает ею в воздухе, Олег принимается изображать собачку. Какая гениальная сценка. Значит, я – это падкая до денег псинка. Потрясающе!

Егор без улыбки следит за моей реакцией, будто доказывая, что это месть за задетое самолюбие. Этим утром Колчин за мной и правда приехал, но я просто не пришла на первую пару. Он проторчал под окнами минут тридцать, прежде чем покинуть двор, и только потом я вышла из дома. Теперь сидит в окружении друзей и сверлит меня взглядом. С другой стороны аудитории на меня поглядывают «А я говорила». Лекция поточная, так что вся команда в сборе: Женька машет мне рукой, я – ему. Аня обращает на это внимание, и на долю секунды мы пересекаемся взглядами, но ее гордо вздернутый курносый нос ясно дает понять – о примирении можно только мечтать. С последнего ряда тут же снова слышится звук скрипящего стула.

«Ну что? Ботаник или отважный капитан?»

Я кошусь на телефон и не с первого раза его разблокирую, камера глючит после замены экрана. Ботаник? Неужели он успел за три секунды приревновать меня к Кострову? А отважный капитан – это, конечно, Женька.

«Тебе какое дело?»

«А то, что было вчера, ничего не значит?»

«Разумеется, не значит, потому что ничего не было. Отстань. Если захочу, у меня будут оба».

Как-то не по себе становится писать такое Егору, но он читает сообщение прежде, чем я успеваю его удалить. Не оборачиваюсь, держусь из последних сил, потому что знаю, что он смотрит. Волосы, кудрявые из-за вчерашних косичек, мешают обзору, так что не могу поймать Колчина даже боковым зрением, но за спиной явно какое-то движение. Судя по звукам, он встает с места. Спускается по ступеням амфитеатра. Проходит мимо, специально задев меня бедром, и телефон летит на парту. К счастью, он приземляется на тетрадь, а не падает по гладкой поверхности на пол. Егор выходит из аудитории, хлопнув дверью с такой силой, что на пол осыпалась штукатурка.

– Что случилось? – Через парту ко мне перевешивается Олечка, стыдливо поглядывая по сторонам.

Вчера меня приветствовали, потому что Егор решил, будто я к нему вернусь. Видимо, при таком раскладе наше расставание было бы мигом забыто, а я снова стала королевой-консортом. Плану было не суждено сбыться, и я опять всего лишь монаршая особа в изгнании.

– Я откуда знаю? Он же твой друг.

– Ну, он же твой…

– Он. Не. Мой, – повышаю голос на Олю, развернувшись к ней всем корпусом.

Теперь на нас уже смотрят все.

Она самоуверенно кривит губы, всем видом показывая, чтобы не зарекалась. Ловлю взгляды «А я говорила», которые даже не пытаются скрыть, что не пялятся, и ищу в них силы. Вдруг кто-то даст знак, что все будет хорошо? Что мы снова станем друзьями и я просто вернусь в прежнее русло? Что я хоть немного это заслужила?

Но преподаватель откашливается и выводит всех из транса, заставляя перестать друг на друга таращиться. Аня ухмыляется, приняв нашу перепалку с Олей за очередное проявление дружбы, а это худшее мое предательство. Можно смело отсрочивать примирение на пару недель.

– И все равно твой, – хихикает Олечка.

Хочу ее убить. Вместо этого падаю лбом на парту и без настроения жду конца пары. Со звонком торопливо собираю вещи со стола и, едва разогнувшись, натыкаюсь на Женьку.

– Привет! – Он неловко машет рукой.

– Привет.

Женя до ужаса милый. Рыжий, веснушчатый, крепкий. Мы его звали нашим Роном Уизли. А он говорил, что тогда однажды непременно женится на одной из нас, раз уж мы все его подруги. От теплых воспоминаний из прошлой жизни хочется плакать, а не смеяться.

– Хотел сказать, что если вдруг… – начинает он, но прямо за мной сидят «курочки», и, увидев их, он почему-то не решается продолжить.

Он хотел позвать меня на игру? Или просто подошел, чтобы поздороваться?

– В общем, мы тоже были рады тебя видеть.

Вот такая запоздалая вежливость. Поглядываю на девчонок, которые ждут Женю внизу амфитеатра: Яна улыбается так же тепло, как и он, а вот Лена и Аня смотрят куда угодно, только не в нашу сторону.

– Что? Так быстро вернешься к старым подружкам? – Мимо цокает каблуками Оля. – Как дела у Анютки?

– А ты согласна со мной дружить, если я не с Колчиным?

Она замирает, разворачивается ко мне и оценивающе смотрит. На мне юбка миди, почти до края все тех же полусапожек, и тонкий свитер. Нет, Оле это не нравится, и она поджимает губы, явно разрываясь между непониманием, что со мной стряслось за это лето, и уверенностью, что я совершила серьезную ошибку.

Я сама смотрю на нее и чувствую себя неуютно в собственной одежде. Отвратительное ощущение, которое возникает рядом с такими очевидно привлекательными людьми, как «курочки».

– Не понимаю, – подтверждает она мои догадки. – Зачем ты так странно выглядишь? И ведешь себя. Все же было хорошо. Дались тебе эти ботаники с квизов… А как же «курочки»? – Она кивает в сторону Риты и Маши, которые, потерянные, стоят в сторонке, будто не поняли, почему нам больше нельзя дружить вчетвером.

– Повторю вопрос. Я нужна вам без Егора?

Оля сглатывает слюну, быстро облизывает губы и косится на девочек. Но так и не находит что ответить. Разворачивается, Маша и Рита просто идут вслед за ней. Видимо, это вместо «нет». Нет, без Егора я им не нужна. Я не сомневалась, и это не обидно, но все равно минус к настроению.

Наконец начинаю спускаться, но натыкаюсь на новое препятствие: из-за парты встает Костров. Он оказывается на полторы головы выше меня, вот уж точно кого никогда раньше не разглядывала. Кажется, Тимур. Тимур Валентинович, если точнее, – его так обычно называют.

– Проходи. – Он отступает, освобождая мне место.

– Спасибо. Привет, кстати. – Улыбаюсь ему, а он опять сводит на переносице брови, как вчера. Ну что, мне и с ним нельзя говорить? Он неприкасаемый? Тоже слушается Колчина? – Надо ответить: «Привет».

– Привет, – тупо повторяет он. Не улыбается.

– Ну ладно, давай, до встречи. – Натянуто ему улыбаюсь.

Он опять с хмурым видом поднимает голову. Да что такого? Ботаникам чуждо человеческое?

– И ты мне ответь: «До встречи». – Мне даже весело становится. Он какой-то мальчик из космоса.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем мне говорить «до встречи»?

– Ну, люди обычно так прощаются.

– Но мы же только что поздоровались. Можно было просто не здороваться, и не пришлось бы прощаться.

Вау. Я смеюсь, а через пару секунд понимаю, что это не шутка. Господи, он совершенно серьезно. Думаю, что же ему ответить, но Костров собирает вещи и молча уходит.

– Вы идете или тут останетесь? – торопит меня преподаватель, крутя на пальцах ключи.

– Иду, конечно.

Хватаю сумку и спешу вслед за моим космическим соседом Костровым.

В магазинчике тканей на цокольном этаже всегда дышалось чуть хуже из-за нехватки свежего воздуха и плохой вентиляции, зато в жаркие июльские дни было прохладно. За два месяца я полюбила это место и, кажется, если никогда не стану переводчиком, на которого учусь, просто вернусь сюда – навсегда работать за гроши. Говорят, такое отчаяние охватывает многих перед дипломом. Спускаюсь в отдел, испытывая ностальгию, и перевешиваюсь через прилавок.

– Привет!

Незнакомая девушка близоруко щурится, достает из кармана очки, но не понимает, кто я и что я, даже изучив меня сквозь толстые линзы. Я работала, как раз когда она была в отпуске, и мы никогда с ней не пересекались.

– Ася. Работала тут два месяца вместо тебя, там мне должны были оставить бордовый поплин и два замка.

– А-а… – тянет девушка, видимо не совсем понимая, о чем речь.

Она шарит под прилавком, достает сверток поплина, из которого я собираюсь сшить постельное, и протягивает мне. Я караулила такой большой уцененный кусок все два месяца, что работала, и вот наконец дождалась. Руки чешутся сшить белье мечты цвета марсалы, хотя, может, это и бордовый, винный или просто темно-красный. Ткань покрыта затяжками, и прямо по центру развод более бледного оттенка, но плевать. За такие деньги я была готова купить что угодно.

С Егором у нас был совсем другой уровень жизни благодаря его слишком обеспеченному отцу и безобразно доброй матери, которая, чуть что, задаривала нас чем угодно: и постельным, и дорогими полотенцами. Я будто попала с семьей Колчиных в параллельный мир, где было можно все. Все для меня. Вернуться обратно немного сложнее, зато благодарить за все нужно только себя, что вообще-то в сотню раз приятнее. Даже неожиданно.

Смотрю на сверток и радуюсь, словно купила дорогущую и давно желанную люксовую сумочку. У меня кошмарная кровать, на удивление с приличным матрасом. Ножки скрипят при каждом перевороте с боку на бок, зато не болит спина. А вот с простынями напряг. Когда-то я забрала от родителей два видавших виды комплекта, которые так и не обновила, переехав жить к Егору.

Выхожу на улицу и тут же замечаю на парковке слишком знакомую машину. Не сразу придаю значение. В конце концов, мало ли похожих черных седанов. Но дверь распахивается, и на тротуар выпрыгивает Колчин. Разминает руки и шею – слишком знакомый жест, – поглядывает по сторонам, снимает и швыряет на сиденье солнцезащитные очки, прежде чем закрыть дверь.

Если сейчас уйти вправо, может, он и не заметит? Или спуститься и сидеть в магазине до темноты? Быть трусихой не хочется, даже берет злость, что я не могу ходить спокойно по собственному району.

Он ничего мне не сделает.

Смотрю по сторонам, и, как назло, ни одного прохожего. Прижимаю к груди свой поплин, торопясь свернуть к тротуару. Там пройти всего метров пятьсот, и можно спрятаться в подъезде, избежав неприятного разговора. Разумеется, Егор думает иначе. В веренице добрых воспоминаний никогда не было места для чувства уважения к чужому и личному пространству. Он в две секунды оказывается рядом, играючи ловит меня за талию и с самой добродушной улыбкой приподнимает так, что наши лица оказываются на одном уровне.

– Привет.

– Ну, что надо? – Я зла. Такими темпами во мне ни капли сострадания не останется.

– Да так, ехал, вспоминал все хорошее, что было, – улыбается он, щурясь от яркого солнца.

Было. Было много хорошего, и я не стану лгать, говоря, что это не так. Даже не попытаюсь сделать вид.

В машине, припаркованной в двух метрах от того места, где мы стоим, прошла сотня наших вечеров. Мы оба обожали кататься по ночному городу. Ели фастфуд, кричали из окон. Я даже пыталась Егора убедить пересесть со мной на мотоцикл. Но он сказал, что я непременно убьюсь, и был в этом вопросе категоричен, а вот на машине кататься любил. Там же порой эти вечера и заканчивались, и даже сейчас от воспоминаний об этом розовеют щеки. Егор явно замечает, потому что его глаза начинают нехорошо и азартно сверкать.

– Прокатимся? – Он ставит меня на место, подпрыгивает, как боксер перед ударом, и кажется совсем юным пацаном, в которого я когда-то влюбилась.

Тот пацан встречал меня из кинотеатра в полночь и вез домой. Не настаивал на первом поцелуе и долго красиво ухаживал.

– Я не хочу.

Это нечестно, но правильно. Нечего давать шансы. Пытаюсь уйти, но Егор ловит меня за плечи.

– Сядь в машину.

– Нет.

Я его не боюсь, конечно, но в горле что-то нехорошо першит. Егор не полный идиот, но он очень импульсивен. Из тех, кто может начать швырять телефоны в стену или бить посуду. Он может взорваться и за секунду превратить день в адреналиновые горки. Всякий раз, спускаясь с них, я чувствовала себя почему-то невероятно счастливой. Сложно объяснить, но каждая ссора казалась концом света, а в момент примирения становилось настолько хорошо и легко, что появлялось ощущение крыльев за спиной. Вседозволенности. Человек, которого нельзя было обнять, вдруг обнимает тебя сам, а ты думаешь, что оно того стоило. Почему-то.

Я ненормальная, должно быть. Или была малолеткой, обожающей истории про вампиров и героевабьюзеров.

– Сядь. В машину.

– Это ни к чему.

– Сядь! – очень громко рявкает Егор.

Я вздрагиваю и жмурюсь от неожиданности, всплеск адреналина и страха прокатывается по телу. Это ненормально, и он не имеет права так себя вести.

– Ты правда хочешь все испортить? – тихо спрашиваю его, пытаясь поймать взгляд, но он будто специально смотрит куда угодно, но не в глаза.

Раньше я очень быстро сдавалась и никогда не умела успокоить Егора. Да и особо не хотела. В его шумном, вздорном характере было что-то привлекательное. Он часто говорил: «Я сложный, меня не каждая вытерпит!» А я думала: «Я особенная, черт возьми!»

– Егор, я не хочу с тобой ехать. Нет – значит нет.

Он сжимает пальцами мои плечи:

– С кем ты теперь?

– Одна.

– Почему мне иначе написала? – Он бегает взглядом по моему лицу, ищет, в какой момент совру.

– Потому что имею на это право.

– Нет, блин, не имеешь! – Он повышает голос на каждом слове, а я все сильнее втягиваю голову в плечи. – НЕТ. БЛИН. НЕ ИМЕЕШЬ!

А вот и та самая истерика, которая никогда не заканчивалась ничем хорошим. Я точно знаю – мне нельзя сейчас оказаться в машине Колчина. Я очень быстро вырываюсь; разозлившись, он теряет концентрацию. Делаю два шага, и он тут же ловит меня за руку.

– Пожалуйста, – шепчет он, уткнувшись мне в волосы. – Не говори так, это же неправда, Ась! Пожалуйста. – Он прижимается лбом к моему затылку. Клонит голову то вправо, то влево, как нашкодивший и устыдившийся кот, молящий о ласке. – Пожалуйста.

– Отпусти, люди смотрят.

– И что?

– Я закричу.

– И кто тебе поможет?

– Я не знаю. Просто отпусти.

И уже смирившийся со своей потерей, как будто расслабившийся и осознавший все, Егор опускает руки. Но стоит только сделать шаг в сторону, вдруг хватает меня и тащит в машину.

– Егор, блин, да что ты за псих! – Я царапаюсь, а он не реагирует. – Хватит! Что ты собираешься со мной делать?

Он усаживает меня на переднее сиденье, даже пристегивает и, хлопнув дверью, блокирует замки. Я колочу по окнам, прохожие только закатывают глаза.

– Мне страшно! – кричу Егору в лицо, как только он садится за руль и выезжает на дорогу. – Это ненормально! Ты с ума сошел?

– Да, сошел. Поговори со мной нормально, и отпущу.

– Господи, да единственный разговор, который ты воспримешь, – это если я скажу, что мы снова вместе!

Он добавляет скорости и летит на красный под мой визг и гудки машин.

– Тормози!

Он молчит. Проезжает мимо дома, сворачивает на широкую центральную улицу, и я уже представляю дальнейший маршрут. Через мост к красивым домам из стекла и бетона – в параллельную жизнь, где я провела последние два года.

Он резко выворачивает на кольцо, пересекает две полосы, практически не глядя в зеркала, и почти устраивает аварию под мой визг.

– Почему для тебя ничего не значит то, что я этого не хочу? – Плохо вижу дорогу сквозь пелену слез и не свожу взгляда с напряженного Егора. Я не кричу, потому что это бесполезно. Единственное, что может остановить машину, – адекватность, а чтобы привести Егора в чувство, нужно его успокоить.

Касаюсь его локтя, он отдергивает руку в попытке избавиться от моих пальцев.

Ясно, сейчас лучше без прикосновений. Взяла на заметку.

– Потому что ты сама не знаешь, чего хочешь, – зло усмехается он, прибавляя газу.

– А ты знаешь?

Странно говорить спокойно, когда сердце бешено колотится – близко к предельной скорости. Машина разгоняется так сильно, что превращается в капсулу смерти. Если сейчас кто-то выйдет на дорогу, Егор его даже не заметит.

– Я знаю! – прикрикивает он, неловко входя в поворот.

Жмурюсь, но сдерживаю крик, чтобы казаться спокойной.

– Верни меня домой. Ко мне домой. Пожалуйста. С чего ты взял, что я…

– Все это знают! Все знают, что ты хочешь вернуться. – Он смеется, резко обгоняя стоящие на светофоре машины. Думаю, они не успевают заметить, как машина Егора превращается в точку на горизонте. Я даже не успеваю узнавать улицы, по которым мы едем.

– Ты такая обманщица! Лискина, ты просто маленькая трусливая стерва, которая ждет, что к ней приползут.

Это так страшно, когда человек верит только в то, во что хочет. У меня мурашки по коже оттого, насколько это жутко.

– Я ушам не поверил, когда ко мне подошла Оля. Серьезно? Поговорить с ней, а потом меня отшить? – Он отворачивается от дороги и смотрит на меня. – Ты дала мне гребаную надежду, а потом посмеялась?

– Егор, следи за дорогой.

– А что такое?

– Егор. Следи. За дорогой.

Меня тошнит от страха. Кажется, никогда так не боялась.

– Давай, Ася, скажи мне, что это неправда.

– СМОТРИ ЗА ДОРОГОЙ!

Если вцеплюсь в руль, машина точно потеряет управление. Слышу гудки, вой сирен. Это или правда, или игры сознания, которое подсовывает иллюзии, что с нами может произойти минуты через две, когда на дороге окажется очередная машина.

– ТЫ ХОЧЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ!

– СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ!

Во рту скапливается слюна, меня вот-вот вывернет: чувствую волну за волной, и голова кружится.

– Да. Да, ты во всем прав! Просто смотри на дорогу, умоляю тебя!

Он улыбается, как настоящий дьявол, и медленно поворачивает голову к лобовому. Новый резкий поворот – я, как кукла, падаю на дверь и прижимаюсь щекой к холодному стеклу. Тошнота не отступает, как и страх. Закрываю глаза, чтобы не видеть, что происходит. Волна адреналина окатывает, и меня начинает бить крупной дрожью, как после прыжка с тарзанки.

– Я подожду. Сколько ты выдержишь свое одиночество, а? Каждый раз, когда ты будешь одна, рядом буду я. А ты всегда одна. – Он пожимает плечами, объясняя мне эти простые истины. – Все знают, что ты не сможешь долго быть отверженной, ты же центр гребаного мира.

Все знают. Все знают. Все знают.

– Ты думаешь, скажешь, что я тебя пугаю, и кто-то тебе поверит? Это же смешно, Ась!

Никто не поверит. Никто не поверит.

– Ты действительно думаешь, что тебе нужна от меня защита?

Защита. Неужели мне от Егора теперь нужна защита?

– Все же было хорошо! Что тебя не устраивало? – кричит он так громко, что хочется сделать потише, будто звук доносится из стереосистемы и мне нужно просто повернуть колесико.

– Да я жить без тебя не могу! Что тебе еще нужно?

Жить не может. Жить не может. Жить не может.

– Все знают, что ты ко мне вернешься. Так и будет, потому что люди, Ася, не меняются. Ты можешь вернуться к своим дружкам и ходить по своим играм. Можешь наряжаться во что захочешь и жить где захочешь, но ты – это всего лишь ты. – Он начинает говорить тише, а я понимаю, что все это время по моему лицу катились слезы – и, кажется, по его лицу тоже. – Через месяц соберешь вещи и как миленькая вернешься. И по девочкам ты своим соскучишься, и по магазинам с безлимитной картой, и по нормальной компании. Но самое главное, Ася, ты соскучишься по мне.

Он тормозит. Я оглядываюсь и понимаю, что это мой двор. Егор сделал крюк по району и вернулся, пока я сидела и ничего не видела.

– Я дал тебе время отдохнуть, все обдумать. – Он глушит мотор, я тут же тянусь к ручке трясущимися руками, но замки по-прежнему заблокированы. Значит, разговор еще не окончен. – Два месяца пытался забыть, потом увидел – и все, как будто ничего и не было. Все так просто не закончится.

Егор тянется ко мне, я отшатываюсь, но скрыться негде. Его пальцы зарываются в мои волосы, сжимают их до боли – он пытается меня к себе притянуть.

– Ты сумасшедший. – Мы так близко, что я шепчу это ему прямо в губы.

– А ты одна, – улыбается он. – Девочки от тебя отвернулись, потому что без меня ты им неинтересна.

Я его не узнаю. Или меня просто больше не цепляет вся эта абьюзерская романтика?

Егор все еще держит меня так, что наши носы соприкасаются. От боли в затылке из глаз по-прежнему бегут горячие слезы.

– Твоя команда тебя обратно примет не скоро, потому что ради меня ты от них ушла. – Он тянется и мягко целует меня в щеку. – Твоя Анечка тебя не примет, потому что ты ее предала.

Меня качает на волнах страха и тошноты. Нет, все-таки таким жестоким он раньше не был. Или я не помню? Ну неужели мне отшибало память всякий раз после наших ссор? Или я так сильно любила и ничего не видела? Или я и правда ему нужна, чтобы быть адекватным? Без меня он становится просто опасен.

– И кто у тебя, кроме меня, есть?

Он ловит мой взгляд, я ищу в его лице хоть что-то знакомое, но вижу только болезненную одержимость и бесконечную печаль.

– Я. У меня есть я! – выдавливаю слова из последних сил. – Этого недостаточно?

– Не знаю, как тебе, а мне всегда тебя было достаточно. – Он смотрит в глаза, чего-то ждет, потом пару секунд молчит и тихо-тихо продолжает: – Я был хорошим. Правда. – Теперь его губы практически касаются моих, я слушаю каждое его слово не ушами, а кожей. – Кажется, пора прекращать?

Слышу, как открываются замки. Пулей вылетаю и мчусь к своему подъезду, но не успеваю дойти, как желудок сжимается и меня тошнит в ближайшую мусорку. Отдышавшись, сажусь на лавочку и с удивлением замечаю, что все это время держала в руках сверток поплина.

Сосед Костров из дома напротив выполняет привычный ритуал под моим тщательным присмотром. Мне не лезет кусок в горло, и зарядку делать совсем не хочется. Вместо этого сижу у балконной двери в старом кресле и наблюдаю за ним – кажется, его жизнь совсем не меняется. Совсем. Это приятное постоянство.

Сейчас он сделает разминку. Потом отжимания. Потом подойдет к прикрученной в балконной нише перекладине и сделает три подхода по десять. Всегда одно и то же; видимо, так он поддерживает форму и здоровье. Мне сложно оценить его фигуру, но я и не стремлюсь. Пусть он просто делает что положено.

Костров идет на кухню, рвет листья, готовит – его практически не видно в эти минуты. Скоро он вернется и сядет за стол все в той же балконной нише.

Давай, дорогой, не нарушай правила.

Сначала в гостиной появляется Вячеслав, потом Костров. Он наклоняется и ставит что-то на пол, видимо завтрак Вячеслава. Затем сам садится за стол.

Спасибо. Моя константа.

Встаю и подхожу к подоконнику, где с Персиком соседствуют горшки с землей и остатками цветов. Внизу на парковке вот уже минут тридцать стоит машина Егора. Я одета, накрашена, даже обута. Готова выходить. Но боюсь до жути. Когда я была маленькой, мы с родителями жили в частном секторе на окраине города. У нас был один ключ на всех. Его было положено перед школой вешать на крючок в старой бане, чтобы тот, кто первым придет домой, мог его оттуда снять.

Я боялась ходить в баню. Она когда-то горела, и потому внутри тошнотворно пахло гарью и сыростью. Там было темно. Стояли горы коробок и старых вещей. Каждый день я боролась с этим страхом. Вместо того чтобы стать смелой, ждала, когда из стоящего рядом дома выйдет сосед, чтобы выгулять пса. Пока они возились с поводком и ошейником, оставаясь в зоне видимости, я быстро бежала в баню, задержав дыхание. Вешала ключи на крючок и пулей вылетала на улицу. Это тоже было страшно, но не настолько.

Сейчас я чувствую себя девятилетней Асей. И в тот момент, когда Костров скрывается в недрах квартиры, чтобы, как и я, к восьми выйти на пары, я тут же бросаюсь к двери, хотя до этого как будто никуда не собиралась. Мне просто нужно обогнуть дом и оказаться с Костровым на одном тротуаре, а потом сделать вид, что мы идем рядом. Даже разговаривать не нужно, просто пройти мимо Колчина, а потом мимо его свиты, ждущей короля у спортклуба.

Лечу по лестнице, забыв про лифт, и выбегаю на улицу, держась за бок. Осторожно приближаюсь к торцу здания, выглядываю и вижу его – во всем черном, приличного мальчика Тимура Кострова. Наш ботаник, гений, программист. Кажется, он даже чуть старше нас, но мы толком ничего про него не знаем. Этот человек не посещал посвящение в первокурсники, тусовки и квартирники в первые месяцы учебы, когда мы все были зелеными. Тогда сформировалась Компашка Колчина, определились и откололись отверженные, активисты, фрики. А Костров как сел первого сентября за первую парту, так там и остался. Умник. Он придумал не то какой-то уникальный код, не то программу и дорого продал. Сейчас наверняка тоже над чем-то работает, но мы не интересовались.

Это вообще не важно. Важно, что, если я миную два метра, пока Костров обходит огромную лужу у детской площадки, все будет почти хорошо. Колчин заводит мотор, а я лавирую между лужами, еще не покрывшимися льдом, и едва не налетаю на Кострова.

– Ой, прости. – За широкую улыбку я еще поплачусь от Егора, но сейчас это не особенно важно.

Костров слегка улыбается и кивает вместо ответа. Неразговорчивый космический мальчик, который стал моим новым соседом-собачником.

– Крутая у тебя собака.

– Она не моя. Мы просто живем вместе, – холодно отвечает Тимур Валентинович, но не прибавляет шагу.

Разговор тоже не продолжает, да и ладно, в целом я не претендую. Поравнявшись со спортклубом, мы не тормозим. Костров по понятным причинам – ему ни к чему, а я – потому что меня все игнорируют.

Егор успел доехать до друзей раньше, чем мы дошли. Я не знаю, что его останавливает, но точно не мое уверенное лицо. Переступаю невидимую защитную линию – оказываюсь на территории двора. Замечательно.

«После пар в то же время в том же месте, сосед-собачник», – мысленно велю Кострову, который ни сном ни духом, что меня проводил.

Сижу на лавочке, грызу яблоко и жду Кострова. Я не видела, чтобы Компашка Колчина покидала универ, не видела, чтобы «курочки» шли к кафешке, но они могли выйти через другой корпус и уже давно торчать у спортклуба.

Не хочу видеть ни тех ни других. Компашка раздражает тем, что при виде меня начинает изображать собачек. Они, видимо, уверены, что если сто раз показать, на что я способна ради денег, так я непременно сама в это поверю. «Курочки» же ничего плохого, по сути, не делают, кроме того что никак не осекают своих парней. Каждая встреча с Олей заканчивается катастрофой. А еще отдаляет меня от Ани. С тех пор как родители решили отдать дочек-погодок в один класс, а потом и в один институт, еще больше лишив их индивидуальности, между ними пробежала черная кошка. Огромная, жирная и злая.

Когда вижу Олю, кажется, что приманиваю Аню силой мысли. Скорее всего, следом она выйдет на крыльцо, увидит нас вместе и демонстративно удалится.

– Рассказывай, – без предисловий выдает неизвестно откуда появившаяся Оля и падает рядом со мной на лавочку, даже не убедившись, что там чисто.

– Что?

– Помирились? Все в норме?

– Нет, Оль, мы не помирились. Мы не помиримся. Не жди: я все еще изгой. Что тебе нужно? Не боишься, что нас заметят вместе?

Она оглядывает меня от красных маков на свитере до мысков заношенных ботинок и прикусывает губу.

– Ясно. – Кисло улыбается и встает со скамейки, скрестив руки на груди. – Все на тебя злы, чтоб ты знала.

– О, я понимаю, ага, – язвлю я.

– И твое одиночество не наша заслуга, а твоя.

– Ага. – Снисходительно киваю.

– У Егора проблемы. – Она повышает тон.

– Да что ты! – Сердце все равно сжимается от этих слов.

– Он… был злой и пнул статую в холле. – Оля морщится. – Сидит теперь у завхоза, пишет объяснительную. Короче, Ась. Может, просто извинишься и все забудем? Просто… – Она поглядывает по сторонам и чуть ко мне наклоняется. – Я не знаю, что ты затеяла, но ты же понимаешь, что не сможешь ни с кем другим встречаться, да?

Мне сложно вздохнуть. Оля может быть не самой эрудированной, не самой сообразительной, излишне любящей дешевую драму, но она не стала бы такое говорить на ровном месте.

– Это смешно, – шепчу одними губами.

– А нам нет, – серьезно говорит она. Опять смотрит по сторонам и замечает всю Компашку в сборе, не считая Егора. Они спускаются по лестнице. Оля тут же делает беззаботное лицо, будто не сказала только что несусветную глупость. – Да о чем это я, ты сама все знаешь. – И глупо хихикает.

– Эй, Аська, как дела? – Олежка в отсутствие Егора всегда идет первым в стае, остальные тянутся за ним.

Где чертов Костров?

Друзья Колчина – отдельная тема для разговора. Я ни с кем из парней особо не дружила. Мне был относительно симпатичен бестолковый Влад, который вечно травил байки и иногда очень зло шутил, но, пожалуй, оставался при этом самым отзывчивым.

Иногда могла перекинуться парой слов с Романом – тихим мальчиком, на год младше остальных. Он окончил музыкальную школу, хорошо рисовал и был совсем не похож на того, кто мог попасть под влияние Егора. Я всегда задумывалась: что он тут забыл? Роме была прямая дорога в серую половину нашей группы, где он не губил бы себя в тени друзей, а, быть может, даже занялся чем-то полезным.

Я находила что-то приятное в молчаливом Антоне, но мы мало общались. Остальные, наверное, были чуть больше похожи на Егора, и он им меньше доверял. Я чувствовала в нем собственническую ревность и лишний раз не лезла на рожон.

Олежка – зеркальное отражение Егора. У него зачесанные назад темные волосы, надменное выражение лица и смуглая кожа. Отец Егора владеет автосалоном, отец Олега – сетью премиальных автомоек. Их мамы – добрые женщины-домохозяйки. Их бабушки и дедушки – респектабельные люди, занимавшие когда-то руководящие посты. Мальчики из приличных семей.

– Егорка занят, решили вот развлечь тебя, а то ты что-то какая-то потухшая стала. – Олежка садится на место, которое до этого занимала Олечка.

Смотрю на нее и вижу во взгляде тень страха. Может, накручиваю себя, не знаю, но Оля как-то слишком часто дышит, то и дело кусает нижнюю губу.

– Я тут подумал… – тянет Олег, закидывая руку мне на плечи. В нос бьет усиленный потом запах дорогого дезодоранта. Не самое мерзкое, что может быть, но мне неприятно: еле держусь, чтобы не отшатнуться в сторону. – Если не сложилось у вас с Егоркой, не пропадать же тебе? Может, рассмотришь нашего малыша Ромашку? – Олег тычет в низенького прыщавого Ромку и улыбается во весь рот. – А то ты на себя не похожа, в тряпки какие-то наряжаешься – непорядок. Ты так свяжешься с дурной компанией, помяни слово дяди Олега.

Олег наваливается сильнее. Я вглядываюсь в толпы студентов, выходящих из главного корпуса, в ожидании Кострова или, на худой конец, Егора. Он бы ни за что такого не позволил Олегу. Даже сейчас, когда мы поставили точку.

Пытаюсь скинуть лежащую на плечах руку, но она как намертво приклеенная и даже начинает чуть сильнее давить.

– Не нравится Ромка? Не беда! Антох, ты как? Второй сорт интересует?

Второй сорт?

– Господи, какой придурок, – говорю сквозь зубы и, набравшись сил, все-таки скидываю руку Олега. Она падает на лавку.

Он медленно поднимает глаза – на лице появляется злобная ухмылка.

– Олег, брось, зачем портить настроение… – начинает Оля, но одного взгляда Олега хватает, чтобы та замолчала.

– А вот я не согласен, – подает голос Влад.

Я с надеждой смотрю на него. Веселые светлые глаза тепло смотрят на меня.

– Ромка и Антон не потянут, ты чего. Тут нужно много финансовых вложений. Ась, ну ты себя запустила, а? Моргунов, ты как, не хочешь попробовать? – Он обращается к Коле, возвышающемуся над остальными, скрестив руки на груди. Тот холодно улыбается, наблюдая за происходящим с каким-то удовлетворением.

Я пытаюсь уйти, но мне преграждают путь. Без агрессии и физического воздействия, просто дают понять, чтобы не рыпалась.

– Ой, только не реви, – злобно усмехается Влад, – а то начнешь: «Пожалуйста, Егор, не бросай!»

– Не было такого! – Не могу сдержаться, хватаю ртом воздух и жмурюсь сильнее. Голос звучит слишком нервно, а в горле стоит ком. Это плохо, оченьочень плохо.

Они хохочут, передразнивая меня.

– Не было такого! Посмотри-ка, не было такого! Аха-хах, аха-хах, не было такого!

Они смеются, как стая гиен. По ушам мерзко бьет. В груди начинает сильнее колотиться сердце. Виски сдавило от подскочившего давления.

– Егор, мы просто переписывались, ничего не было!

– Егор, он просто мой капитан… То есть я хотела сказать, капитан моей команды, Егор.

«Курочки» стоят в сторонке и не участвуют в вакханалии в отличие от их парней, что скачут с остальными, производя все больше шуму. На нас оборачиваются. Полный игнор, который я получала все это время, вдруг резко превращается в повышенное внимание, и это, как контрастный душ, заставляет раскрыться сразу все мелкие сосуды, усиливая кровоток. Меня бросает в жар, щеки пылают, уверена, что шея идет пятнами.

Такого не было. Такого не было! Я не лгу! Я ни разу не просила!

Задыхаюсь.

– Такого не было, – зачем-то выдавливаю, чувствуя нехватку кислорода, а сама думаю, как сбежать.

Насколько позорно будет, если я побегу, а они бросятся следом? Или они такого себе не позволят? А если меня просто стошнит прямо им под ноги? Это будет очень пугающе? Меня оставят в покое?

– Так, получается, я вру? – практически шепчет Олег, делая ко мне шаг, и больше не смеется. Теперь он смотрит мне в глаза, а радужка словно покрылась ледяной коркой.

Мои ладони тотчас потеют, по спине прокатывается холодная волна, а все тело покрывается липким потом.

– Или нет… Выходит, врет наш добрый честный друг Егор? – смеется мне в лицо Олег. – Ты знаешь… Ты его обидела, а мы своих не бросаем, да, ребята?

– Что тебе надо? – шепчу я, едва не плача.

– Да знаешь, просто…

– Ася, – очень вежливо прерывают монолог Олега.

Я с облегчением касаюсь щек. По ним бегут слезы, и, кажется, давно. Но мы все дружно делаем вид, что это не так. На эти мокрые дорожки никто не смотрит, они сейчас не важны.

Костров стоит прямо между парнями, те расступаются в стороны, будто побаиваются его. Мой «фиктивный друг» выглядит спокойным, чуть щурится. Он выше Олега и, кажется, даже шире. Его русые волосы ловят блики солнца, создавая вокруг головы ореол. Он невозмутимо наблюдает за развернувшейся картиной.

– Я освободился. Идем? – говорит он и протягивает мне руку.

Я хватаю ртом воздух и улыбаюсь. Слезы начинают бежать еще сильнее.

– Конечно! – Это самое фальшивое «конечно» в мире.

Костров сжимает мои мокрые от слез пальцы и дергает на себя. Его рукопожатие не очень крепкое, но уверенное. Он не здоровается с Олегом, не кивает ему, даже не смотрит уничижительным взглядом. Тимур просто спокойно уводит меня от лавочки. Как только мы оказываемся на тротуаре, ловит под мышки, и у меня начинается истерика, я уже не держусь на ногах.

Три самых адских дня в моей жизни. Кажется, это предел.

Мы с Костровым молчим всю дорогу. Я ожидала вопросов, но нет – он даже не интересуется, что это было. Не успокаивает меня, не вытирает слезы, а просто делает вид, что так и надо, но по какой-то причине не отпускает мою руку. Теплая кожа прикасается к моей – это успокаивает не хуже валерьянки. За руку Кострова вполне можно держаться, если нужен кто-то для равновесия.

Я никогда не любила этих соплей, и при других обстоятельствах моя истерика была бы неуместной. Но сейчас мы просто идем, переплетая пальцы, молча переходим через дорогу на перекрестке прямо перед спортклубом, заходим в «Шестерочку». Костров покупает там бутылку воды, открывает и протягивает мне.

У CotteCafe сталкиваемся с моими «курочками». Пока мы покупали воду, они успели до него дойти. Практически со слезами на глазах мои бывшие подруги стоят втроем, вцепившись в ручки сумочек, но при виде Кострова отступают и недоуменно переглядываются.

– Мы не знали, что…

– Брось, Оль. – Хоть со мной пытается заговорить Маша, я отвечаю новой королеве улья, которая тут же опускает голову. – Ты же могла меня предупредить?

Киваю ей на прощание – слушать ничего не хочу. Думаю, несмотря ни на что, Егор будет зол, когда обо всем узнает: иначе наша любовь гроша ломаного не стоила. Не так. Я хочу, чтобы узнал, и, едва подумав об этом, торможу.

– Оль! – Разворачиваюсь к ней, кричу, чтобы она услышала с расстояния десяти шагов: – Ты же ему все доложишь так же, как делала раньше?

Она молча облизывает губы и слегка улыбается.

– Я предупреждала, – хрипит она в ответ. – Лучше тебе извиниться и вернуться.

Даже комментировать это не хочу. Костров тоже молчит и почему-то продолжает держать меня за руку. Даже чуть дергает за собой, чтобы шла и ничего не отвечала. Мы не тормозим даже на светофоре, где нам нужно перейти через дорогу. Тимур не останавливается, увидев красный, а идет дальше, до следующего. Кажется, ничто не может сбить его с пути, и это восхищает.

Тимур провожает до подъезда, смотрит, как я открываю дверь, потом закатывает глаза – хмурится, будто делает то, чего совсем не хочет, и заходит со мной. В лифте мы тоже молчим: Костров рассматривает объявление стоматологии под стеклом, я – выжженные кнопки.

Когда открываю дверь в квартиру и собираюсь пригласить «друга» на чай, он уже разворачивается и идет к лифту.

– Завтра в половине восьмого, – сообщает он, когда створки лифта открываются.

Я киваю в ответ и хочу сказать спасибо, но не успеваю – слышу, как робот сообщает, что двери закрываются.

Какой же все-таки этот Костров странный! Очень странный! Но Егор замолчал, когда Тимур попросил, Компашка перед ним расступилась, а еще он живой и постоянный. Вечером он поужинает у окна, потом погуляет с Вячеславом, потом сядет за работу. Утром проснется, сделает зарядку, съест салат, выйдет из дома. Для меня этот повторяющийся цикл – как возможность самой остановиться и просто прикоснуться к чему-то уравновешенному, гармоничному.

Выдохнув, смотрю по сторонам и пытаюсь досчитать до десяти, чтобы успокоиться. Бреду на кухню, ставлю чайник и торможу у окна. Смотрю, как Костров пересекает наш заросший двор, нагибаясь, проходит через дыру в покосившемся старом заборе и легкой походкой спускается с насыпи для погребов на парковку своего дома. С ним здоровается чисто одетый дворник в форменном комбезе какой-то клининговой фирмы. Кивают в знак приветствия немногочисленные соседи, чинно вышагивающие по двору с собаками на поводках. Даже псы во дворе Кострова не такие, как в нашем: все порядочные и воспитанные, с лоснящейся шерстью. Но мне, конечно же, так только кажется.

Когда в окне шестого этажа наконец загорается свет, я улыбаюсь. Костров потягивается, разминает шею, прислоняется к стеклу и изучает двор. Мне даже кажется, что смотрит на мой дом, но я явно додумываю лишнее. Он, конечно, при желании мог бы увидеть меня – я как раз напротив, тоже шестой этаж, но это вряд ли.

– Да? – Сначала отвечаю на звонок, а потом понимаю, с кем говорю.

– Ась, поговорим?

– Егор…

– Ась, прости. Парням объяснил, что это… Ну, что это все хрень полная. Это они не серьезно, ты же понимаешь?

Он говорит так искренно, что хочется сказать «ничего страшного». Наверное, так бы оно и было, но я до сих пор чувствую, как охватывает паника, и это однозначно неприятно: осознавать себя такой жалкой и загнанной.

– Мама на чай звала. – Ложь. – А Сонька по магазинам. – Двойная ложь. – У Жеки тусовка на хате, тебя девчонки ждут. – А вот это, скорее всего, правда, но тошнотворная. Им нужны сплетни и тот, кто честно скажет все, что о них думает. Иначе они чахнут, как залюбленные фикусы.

Даже отвечать не хочу. Ставлю громкую связь и кладу телефон на микроволновку. Теперь голос Егора звучит сверху и возникает ощущение, что он рядом. Непорядок. Перекладываю на столешницу – так-то лучше.

– Я серьезно, – повторяет он уже набившие оскомину слова.

Колчин какое-то время молчит, а я наблюдаю за чайными листьями, разбухающими в кипятке. Конечно, он позвонил не ради того, чтобы попросить прощения.

– Что у тебя с этим додиком?

– Каким?

– Костровым. Оля сказала, он тебя… увел. На черта ты ему сдалась?

– Я интересный человек, ты не знал?

– Да уж, очень интересный. Все знают, что мы вместе, и…

– Мы уже не вместе. Привыкай к этой мысли.

Скинув вызов, я бегу в ванную, чтобы умыться. Смотрю на мутное отражение в старом треснувшем зеркале, трогаю худые, впалые щеки и острые скулы. Длинные светлые волосы мешают и висят небрежным хвостом, мне лень, как раньше, делать укладки и портить их утюгами и плойками. Хочу отрезать, как когда-то на первом курсе. Эта мысль почему-то привлекает больше, чем только что состоявшийся разговор. Я спокойно иду обратно на кухню, прикидывая, как выкроить денег на стрижку и, быть может, на пигмент, чтобы заодно покраситься.

Когда вновь беру призывно мигающий телефон, то хмуро читаю сообщение Егора: «Он долго не протянет, ты же знаешь. Я подожду. Кроме меня, ты никому не нужна».

Не спится. На часах пять утра, а я до сих пор не сомкнула глаз и, когда сопротивление уже бесполезно, все-таки встаю и иду в душ. Всякий раз, когда не могу уснуть, в теле чувствуется обманчивая легкость: к обеду на меня обрушится вся тяжесть недосыпа, но пока я как будто полна сил.

К шести утра уже собираюсь в институт и слоняюсь по дому. Платье поглажено, со свитера срезаны катышки, волосы заплетены в косу вокруг головы, и даже сделан легкий макияж. Выхожу из дома для того, чтобы себя хоть чем-то занять, и решаю, что пора навестить Старушку.

Гаражный кооператив у меня как раз за домом, и там, в боксе номер двадцать шесть, настоящая сокровищница. Дед собирал там всякий хлам, бабушка хранила в погребе соленья. Уверена, при желании там можно найти и диван, и шкаф, без которых неудобно жить.

С момента переезда я ни разу не зашла туда. Почему-то открыть двери гаража было страшно. И встретиться со Старушкой тоже – год назад мы попали в аварию. После ремонта я попросила Егора загнать ее на зиму не в его гараж, а в мой. Может, не хотела бередить раны? Может, чувствовала, что больше за руль не сяду, так зачем зря занимать место?

Почему-то сейчас, сидя на лавочке перед закрытыми дверями, чувствую, что собралась себе в душу заглянуть. Будто она такая же пыльная, металлическая, скрипучая и такой же хилой дверью закрыта. При желании кто угодно мог хорошенько пнуть по воротам и угнать Старушку. Достаю ключи, встаю с лавочки и тут же останавливаюсь. Мимо проходит дядя Вова, сосед. Кивает, улыбается, идет дальше – успел сбить с мысли. Черт! Еще пара минут на лавочке, и в бой.

В итоге к половине седьмого я все-таки вставляю ключ в замочную скважину и толкаю дверь.

– Привет, Старушка. Ты как тут?

Моя красная «хонда» девяносто пятого года кажется заросшей пылью, усталой и удрученной. Стоит в луче света посреди заваленного вещами гаража. Ей тут тесно в окружении хлама, кажется, что я держу прекрасного зверя в клетке.

– Я это… не заходила давно. Сама понимаешь, мы с тобой друг друга маленько подвели. Вернее, я тебя подвела. В общем, мне было стыдно. Я сейчас вот что подумала… – Сажусь перед Старушкой на нечто вроде огромной банки с краской. Смотрю на потускневшие фары, словно в глаза живого существа. – Ты тут застоялась. Я не обещаю, что мы покатаемся. Но… Может, я что-то для тебя придумаю? Давай для начала снимем аккум, а там посмотрим, лады?

Пока молчу, придумываю, что бы она мне ответила, если бы могла. Старушка – мой первый и, возможно, последний мотоцикл. Когда-то дед продал свою старенькую машину, решив, что больше водить не станет. Эти деньги положил на мой счет, чтобы лежали до восемнадцати лет. Родители были против, но это единственное, в чем он их убедил. В день восемнадцатилетия, когда деда уже два года как не было в живых, я сняла со счета двести пятьдесят семь тысяч и купила себе Старушку. В прошлом году мы слетели в кювет, и до этого дня я ее больше не видела.

– Ну как? Прокатить тебя по гаражу? – шепчу ей.

Снимаю с подножки и толкаю Старушку вперед. Она вообще-то старше меня, и я первый год была с ней на «вы». Сейчас чувствую под руками ее тяжесть и мощь, опять хочу вернуться к старому – испытываю уважение пополам с бесконечным ужасом. От воспоминаний о том, как может реветь подо мной мотоцикл, как он оживает, становясь зверем, слезы на глазах. И страх. Я же однажды должна буду снова этого хотеть? В какой момент я смогу победить этого монстра? Что-то у меня их слишком много завелось.

Мы делаем круг почета, объезжая хлам в гараже. Я вглядываюсь и понимаю, что тут все завалено краской, валиками, рулонами линолеума и обоев.

– Да ладно, ба, ты шутишь?

Теперь мой собеседник – невидимая бабушка. Я, черт возьми, Моана. Притормаживаю на пару секунд, перевожу дух и продолжаю толкать мотоцикл по гаражу, чтобы что-то внутри почувствовать. Быть может, откликнется желание опять выехать на дорогу?

Колеса с мягким шуршанием катятся по земляному полу, и этот звук мне кажется слишком уж тоскливым. Когда-то мы гнали сто сорок по трассе, а сейчас просто перемещаемся из угла в угол в крошечном помещении.

– На первый раз хватит. – Мне не по себе. Ставлю мотоцикл на подножку и утыкаюсь лбом в сидушку. – Как думаешь, я решусь сесть на тебя или лучше тебя продать какому-нибудь хорошему человеку?

Старушка не отвечает, но я ее как будто слышу, выдумывая ответы сама. Этого достаточно. Ставлю Старушку обратно, снимаю аккумулятор, чтобы зарядить, а потом иду разглядывать сокровища. Бабушка, видимо, перед смертью собиралась делать ремонт в своей двушке – чего тут только нет. С таким набором я всю квартиру переделаю.

– Бабуль, спасибо, это то, что нужно, – обращаюсь к невидимой бабушке, пока перебираю пакет с новенькими кисточками. Чувствую дрожь в пальцах от желания начать красить стены.

Пока есть лишние полчаса, сгребаю в отдельную кучу то, что теоретически может подойти. Обсуждаю находки со Старушкой, хвастаюсь успехами.

– Костров – нечто, тебе бы он понравился. Если бы я его на тебе прокатила, думаю, он бы потом дал развернутый отзыв на мой стиль вождения и поставил оценку. Зануда, но это так смешно, словно он герой ситкома. Я правда отвлекаюсь с ним от лишних мыслей. О, Аня. Помнишь Аню? Она много вечеров провела с нами. Я почти решилась к ней подойти. Она поймет, что мы обе виноваты, как думаешь? Иногда мне кажется, что, если люди так долго в ссоре, им уже не суждено больше дружить. А потом я думаю: а кто-то всерьез пытался? Ну разве дружба не стоит того, чтобы немного постараться?

Заканчиваю разбирать кисти минут за десять до назначенной встречи с Костровым. Свитер пыльный, и его неплохо бы сменить, да и платье испачкала. Выбегаю из гаража в надежде, что найду что-то поглаженное.

Когда выхожу из дома, уже на пять минут опаздываю, но Костров ждет меня у подъезда на лавочке и, как всегда, что-то строчит в телефоне. Стоит приблизиться, как он тут же встает, зачесывает назад волосы, которые все равно торчат, и кивает мне. Вообще он вполне себе ничего, даже странно, что я раньше этого не замечала. У него правильные черты лица, как у Капитана Америки, очень пронзительный, внимательный взгляд и интригующая молчаливость. Только душный он, но это мелочи.

Я вспоминаю его, каким встретила впервые на английском. Хорошенький парень, но почему-то девчонки о нем говорить не стали. Все трещали про Колчина и парочку его более-менее симпатичных друзей. Так выделилось из группы первое подобие Компашки Егора. По признаку «привлекательность». Потом туда прицепилась пара ребят по признаку «есть машина». Потом – те, кого выбрал сам Егор по каким-то личным причинам.

Но все они не ходили на углубленный английский. Быть может, поэтому я помню Кострова только на тех парах? Костров – прилично одетый, с ноутбуком и фитнес-браслетом. Это сразу сделало его недосягаемо серьезным. У него был чистый английский, и, когда всех попросили рассказать о себе, его речь была примерно такой: «Я очень скучный и скучно живу. Я программист, мне нужен английский, чтобы жить еще скучнее. У меня нет и никогда не будет девушки, потому что я очень требовательный и скучный, я скучный, скучный, скучный!» Именно это услышала каждая из нас.

Его английский даже для нас оказался слишком «углубленным» – мы просто его не поняли. Куча подробностей, сложные предложения, странные слова, произношение как у английского лорда и речь на десять минут. Преподаватель вежливо улыбался и медленно кивал – кажется, тоже ни черта не понимал. Вроде как Костров пришел в иностранку, чтобы повысить уровень языка, получить какие-то корочки и уважить отца – доктора наук. Но нам казалось, что его цель – стать властелином мира. Лично я до сих пор считаю, что скоро он всех нас поработит.

Он частенько пялился на меня, и, скорее всего, с презрением за странный видок. Я тогда решила, что он высокомерный, смотрит на меня с осуждением и потому не стоит даже внимания.

– Ты всегда такой неразговорчивый? – возмущаюсь я. Мне очень хочется живого общения, прямо катастрофически. Хотя бы с занудой-ботаником.

– Мы договорились не болтать по дороге. Ты обещала носить наушники.

– Дома забыла.

– Свои не дам, – произносит он без эмоций и замолкает.

Я не люблю навязанных диалогов, поэтому соглашаюсь молчать.

Костров не берет мою сумку с ноутбуком, не предлагает помочь, не расспрашивает о самочувствии. А еще он не поддается всеобщей истерии, стремясь смешать меня с грязью. «Дружить» с Тимуром приятно. Когда я вижу у ворот Компашку Колчина, невольно сжимаюсь, а мой «друг» даже не сбавляет шаг – мы просто проходим мимо. Парни присвистывают, кричат какую-то ерунду в спину, но не приближаются. Трусы. Костров – мой «патронус».

– Спасибо. Обалдеть! Они даже не подошли!

– Я думал, ты сама сильная и независимая, – отвечает Костров. – Тебе и правда нужен защитник?

– Я… я сама не понимаю, что мне нужно. Но я не хочу ходить этой дорогой одна, вот и все.

– Плохие ассоциации?

Еще какие.

– Предупреди, если есть вероятность, что твой Колчин будет поджидать меня в темном углу.

– Он не… – Сама сомневаюсь в словах. – Я не думаю, что он будет.

– Тогда в чем дело? Боишься, что, если Колчин с тобой заговорит, ты сдашься и вы снова сойдетесь?

Я удивляюсь, как много слов слышу от молчаливого мальчика. Мы останавливаемся на светофоре, он на меня смотрит, а я тут же теряюсь. Нет, меня не завораживают эти волшебные глаза и восхитительно закрученные ресницы, просто я вдруг ощущаю, насколько Костров «большой человек», а потом начинаю мысленно рассуждать, что же это значит.

– Ясно. – Он холодно усмехается, и только в эту секунду я понимаю, что вообще-то мне был задан вопрос, а молчание – знак согласия.

А какой был вопрос? Боюсь ли я сдаться и вернуться к Егору? Ну разумеется, полагаю, это всем кажется очевидным. Клеймо «девушки Колчина» – это навсегда, как лилия на плече графини де Ла Фер.

Тимур придерживает дверь, как приличный мальчик, и даже слегка улыбается, хотя, может, мне это только кажется.

– Я тут задержусь, ты иди, – шепчу, глядя на «А я говорила», хохочущих над чем-то у стенда с героями нашего универа. Все мое внимание теперь направлено туда, и я почти полна храбрости подойти-таки к бывшим друзьям. Сегодня слишком хорошее утро, мне не может не повезти.

– До вечера. – Он кивает.

– Разве у нас не четыре пары?

– У меня консультация по диплому, так что я смогу только в районе шести, – спокойно отвечает он, смотрит куда-то над моей головой, а потом все-таки опускает глаза и ловит мой взгляд. – Можешь подождать в кафетерии и позаниматься.

– Хорошо, я… придумаю что-нибудь. Если решу вернуться домой, дам знать. – Вообще никакого желания тащиться одной. Уж лучше и правда подожду в кафетерии.

Костров кивает в ответ и уходит. Мы не обменялись номерами, но точно встретимся на парах и, скорее всего, даже будем сидеть вместе.

Делаю два шага. Меня замечает Женька и приветливо улыбается.

– И все-таки что у тебя с ним? – Ледяной голос Егора не сулит ничего хорошего.

Он стоит за моей спиной: я чувствую это буквально кожей. Его запах и тепло хорошо мне знакомы, и я представляю, что могла почувствовать, если бы он сейчас привычно обхватил плечи и прижал к груди. У него крепкие руки. Сильные пальцы и требовательные губы. Я могу предугадать любое его действие, и меня пугает, насколько хорошо я его изучила. Расставание кажется чем-то неестественным, будто я бросаю в мусор работу, над которой трудилась долго, не жалея сил.

– Ася, ты не боишься, что от твоего «друга» мокрого места не останется? – Он про Женьку или про Кострова? – Может, хватит играть чувствами бедного додика? Кончай уже. – Он улыбается очень довольно. – Кончай. – А это шепчет прямо на ухо, и я вспыхиваю против воли: хмурюсь, почувствовав себя раздетой и обманутой.

Колчин уверенно манипулирует мной, как всегда. Я хотела быть сильной и классной, а с ним всегда оставалась лишь маленькой и ведомой.

– Иди к черту, Колчин. Пожалуйста.

И откуда столько смелости? Я улыбаюсь сама себе, разворачиваюсь на каблуках и уверенно иду к лестнице. Не успеваю пройти и пары метров, как ловлю на себе взгляд Кострова. Тот все это время был рядом и наблюдал. Вот источник моей смелости. Вот бы можно было его уменьшить и положить в карман, чтобы всегда таскать с собой!

Мы ходим вместе восемь дней за вычетом выходных. Я успеваю прочитать уже пять частей «Двух капитанов». За это время отчаянно влюбляюсь в Саню Григорьева, начинаю питать искреннюю неприязнь к Ромашову и кайфую от Ивана Павловича. Книги – это неплохо.

Хочется рассказать об этом Ане, чтобы она мной гордилась! Все, что я хочу рассказать Ане, пишу себе в пустой чат. За полтора года я успела написать туда целый многотомник, соревнующийся по размерам с «Войной и миром». Там все восемь дней я также веду читательский дневник, и это здорово. Мечтала, что однажды дам Ане все это почитать, но со временем поняла – это лишь давление на жалость. Привычка осталась. Я как Елена Гилберт^[4], что пишет заметки в дневнике.

«Дорогой дневник, Егор не появляется в институте, и мне почти стыдно, что я без дела напрягаю Кострова своим обществом».

Правда, он не подает виду, что что-то не так. Я как будто стала его научным проектом – со мной он вежлив, но почти холоден, сосредоточен, все делает безукоризненно и не дает понять, что я его уже достала.

– Слушай! – заявляю я, отвлекая Кострова от дел. – Цитата: «Он взмахнул фуражкой, когда тронулся поезд, и я шла рядом с вагоном и все говорила: "Да, да". "Будешь писать?" – "Да, да!" – "Каждый день?" – "Да!" – "Приедешь?" – "Да, да". – "Ты любишь меня?" Это он спросил шепотом, но я догадалась по движению губ. "Да, да!"» – Я замолкаю и мечтательно улыбаюсь. – Красиво, правда?

Костров же сидит напротив и строчит что-то на своем макбуке. Это уже четвертый раз, когда мы торчим в кафе за одиночным столиком. Он вполне подходит для двоих, и я не стесняясь достаю моего провожатого выдержками из книги. Понятия не имею, нравится ли ему Каверин, но с учетом немногословности Кострова не очень-то и интересуюсь. Я решила, что он Каверина любит – и точка. Вообще мне даже весело выдумывать разные факты о моем «друге» Тимуре.

Например, в один из дней я решаю, что он работает на мафию, в другой – что его дед сицилийский миллиардер, а любимое блюдо и напиток Кострова – паэлья и «Маргарита». Если представить себе что-то такое, то наблюдать за ним становится еще интереснее. Особенно когда я представляю, что Костров увлекается БДСМ, владеет оружейным магазинчиком и на самом деле шпион под прикрытием: в ухе у него секретный наушник, а на моей сумке маячок.

– И что тут высокохудожественного? – Тимур вздыхает, не отрываясь от монитора.

Наблюдение: если он оторвал взгляд, значит, ему интересно. Если вздохнул – готов удостоить вниманием, но в общем-то безразличен. Если молчит – нужно отвалить.

– Это любовь… И это мило!

– Разве эта книга о любви? – Он поднимает на меня глаза.

Мы смотрим друг на друга, и я пытаюсь разгадать, о чем думает он, но натыкаюсь на сплошной тупик. Или он первоклассный окклюмент^[5], или я паршивый легилимент^[6]. В целом я склоняюсь ко второму варианту – никогда не могла ничего прочитать по глазам и не думаю, что что-то изменилось.

– Вот потому и мило, что тут приключения, страсти всякие и на фоне этого – любовь! Да еще какая!

– Я так понимаю, дойдешь до молитвы Кати, и тебя разорвет на сто маленьких романтичных Ась, – бормочет Костров, возвращаясь к компьютеру, и тут же получает книгой по плечу.

– Ты что, читал? Ты читал эту книгу?

– Не понимаю, – ворчит он, закрыв ноутбук.

Наблюдение: если Костров не просто говорит, но еще и закрывает ноутбук, значит, ему о-очень интересно. Я вызываю такую реакцию у него уже во второй раз и теперь самодовольно улыбаюсь.

– Я умею читать по-русски. – Он вскидывает брови. – А эта книга написана русскими буквами. Почему тебя удивляет, что мы с ней сошлись в этом огромном сложном мире? «Два капитана» – это не тайные скрижали, а достаточно известное произведение, которое несколько раз экранизировали.

– Просто удивляет. – Я расплываюсь в еще более широкой улыбке. – Я думала, романы – это не твое.

– А что мое?

Тимур раздражен, и это чистый кайф. Как будто я нашла баг в работе робота и могу собой гордиться. Обычно из Кострова слова не вытянешь, и уж тем более о чем-то отвлеченном вроде книги. Раздражение – это уже прямо-таки эмоция, а разве космические мальчики способны на человеческие эмоции?

До конца нашего чаепития Тимур больше со мной не говорит и ровно в шесть встает с места.

Расписание у нас очень четкое.

Понедельник – ко второй паре, вечером я жду Кострова с пяти тридцати до шести.

Вторник – к первой паре, и я должна ждать Кострова в кофейне, но всякий раз он приходит ко мне, и мы работаем, сидя за одним столом.

Среда – ко второй паре, и Костров ждет меня, пока не закончатся занятия, – до пяти. Когда это случилось в первый раз, я не поверила своим глазам!

Четверг – к первой, работаем до шести.

Пятница – к первой, Костров ждет меня.

В понедельник и среду утром мы выходим пораньше, чтобы зайти в кофейню по дороге, потому что Костров любит вкусный американо.

Мы по большей части молчим. Это очень приятная тишина и почти дружба. За восемь дней я умудряюсь подтянуть учебу, сдать пару прошлогодних долгов, за которые получала оценки авансом, и перевыполнить план по домашним заданиям. Чтобы перевод, который нужен к четвергу, я сделала еще в понедельник – это нонсенс! Такого себе даже наша староста не позволяла, а она та еще зануда. Оказывается, что, если ничто не отвлекает, история Европы может быть весьма интересной, а в аудировании нет ничего сложного.

Я дошла до диплома такой тупицей, что даже стыдно. Не виню в этом Егора и наши отношения, он просто прижился во мне, как споры кордицепса, и я сама это допустила. Нужно было прекратить все намного раньше, пересилить себя, уловить, в какой момент любовь превратилась в акт саморазрушения. Быть может, моя квартира давно бы обрела жилой вид, а учеба шла в гору. Я бы знала в совершенстве английский, который когда-то был на неплохом уровне, а теперь одногруппники ушли далеко вперед. Я бы как следует занялась испанским, о чем вообще-то всегда мечтала. Я бы вернула дружбу с Аней. Я бы продала мотоцикл, что стоит в гараже и мучает, как призрак прошлой жизни.

Сейчас мне нравится наблюдать за тем, как Костров сидит и работает. Кстати, я не уверена, что это всегда по учебе. Я негласно приняла тот факт, что чаще всего мы торчим в кафетерии, библиотеке или во дворе до шести, прежде чем идем домой. Кажется, у Тимура Валентиновича по графику в это время заканчивается рабочий день. А еще мне нравится пить кофе из кофейни и тот факт, что его мне покупает Костров.

– Зачем мы выходим так рано? – зевнув, недовольно бормочу я себе под нос однажды утром.

– Сейчас девять тридцать. Это не рано, – отвечает он и делает большой глоток.

У него красивая шея и сильно выпирает кадык, и я слежу за ним во время этих больших глотков, будто могу увидеть что-то новое. Или нарываюсь на ответный взгляд? Это маленькая игра: поймает он меня на подглядывании или нет?

– Но зачем?

– Я привык пить кофе тут, если иду ко второй паре.

– А если к первой?

– То пью кофе дома. Кофейня работает с девяти. – Он закатывает глаза.

Я прикусываю язык. Логично. Так и подмывает сказать, что я все это прекрасно знаю благодаря нерадивому застройщику и столику, стоящему прямо у прозрачного панорамного окна. Это странно – не затемнить стекла, имея привычку сидеть на виду. Но я не задаю лишних вопросов. Даже если это интересно. Так быть не должно – я умею следовать правилам. Мы вообще не дошли до таких откровений, но мне кажется, что все еще впереди. Костров для меня компьютерная игра, где я стремлюсь разблокировать как можно больше «достижений».

– Я думала, ты пьешь воду с лимоном, а не кофе, – не выдерживаю я.

– Так и есть, я просто ввожу тебя в заблуждение.

Это что, шутка? Я ее не поняла, ну и ладно, зато мы похожи на простых друзей, что пьют кофе перед парами. Тимур постоянно посещает какие-то факультативы, встречается с преподавателями, и я всякий раз удивляюсь:

– Где ты все это находишь?

– Не поверишь, но студенты не используют возможности вуза даже на тридцать процентов. Ты знаешь, как много информации в библиотеке?

– Ты что, сидишь в библиотеке? – смеюсь я, и очень зря.

На следующий день я впервые по собственной (почти) воле оказываюсь в библиотеке.

– Итак, Ася, познакомься – это книги! Они совершенно бесплатные, и ты можешь взять с полки любую, – церемонно представляет он.

Я скрещиваю руки на груди и притопываю носком ботинка. Очень смешно.

– Очень интересная система, обрати внимание. Ты берешь книгу тут… – Он вытаскивает из ровного ряда одинаковых корешков томик «Анны Карениной». – Несешь сюда… – Протягивает его библиотекарю, сидящему за деревянной стоечкой. – Ася Лискина.

– Читательский билет оформлен? – улыбается библиотекарь.

Тимур поворачивается ко мне – мол, доставай свой билет.

– Вы шутите? – Я, разумеется, в жизни не была в библиотеке, и билета у меня нет.

– Дай зачетку, – неожиданно требует Костров.

– Нет у меня билета!

– Давай сюда.

Я ищу в сумке зачетку, которая каким-то чудом оказывается с собой, и протягиваю Кострову. Он невозмутимо снимает кожаную обложку, под которой лежит крошечная белая книжечка.

– Что…

– Итак, Ася, знакомься, – терпеливо продолжает он, и на этот раз я даже не против. – Это читательский билет. Его нам выдали на первом курсе в этой самой библиотеке, потому что без него мы не смогли бы брать лекции Суворова. О, ты, кстати, их в библиотеку не сдала.

Я ловлю на себе недовольный взгляд библиотекаря и «Анну Каренину», разумеется, не получаю. Костров смеется надо мной.

– Простите, найду и верну, – бормочу, забирая свой билет.

Ложь, потому что я понятия не имею, куда делись эти чертовы лекции. Суворов – наш историк, напечатал все, что вещал с трибуны, в виде методички и обязал всех взять себе по экземпляру, чем полностью лишил смысла посещать собственные лекции. Зачем писать то, что есть в бумажном виде?

Тимур провожает меня в глубь библиотеки, где я с радостью нахожу в углу за стеллажами очень удобный диван. Там можно развалиться с книжкой, пока Костров занят работой. Самое странное, что я делала в жизни, – это чтение книги в библиотеке. Если бы кто-то изобрел машину времени и отправил сюда Асю-третьекурсницу, она бы решила, что это какаято постановка.

И сейчас, сидя в кафе, я скучаю по тому дивану: с радостью бы прилегла и поспала часик, пока мой фиктивный друг стучит по клавиатуре. Полночи не спала: не могла встать с кровати, чтобы поесть, а от голода не могла спать. Порочный круг.

– Задержимся на полчаса, – говорит Тимур.

Я откладываю книгу и зеваю.

– Конечно, только можно в библиотеке?

Сегодня пятница, по пятницам Костров ждет меня с пар и успевает так заработаться, что в итоге я жду, когда он закончит.

– До библиотеки идти десять минут, за это время мы могли бы добраться до дома, – заявляет он, даже улыбается и издает смешок.

Это почти по-дружески. Подтрунивание. Новая эмоция. Следующий уровень – «разговор дольше пяти минут подряд на отвлеченную тему». Костров смотрит на меня внимательным взглядом, вздыхает и кивает на часы.

– Сегодня они закрываются в семь. Если пойдем туда, то сидим до закрытия, идет? Или домой, но сейчас.

– Библиотека! – Не хочу домой – там тоскливо. – Зачем они так долго работают? Я думала, часов в пять закрываются.

– Сегодня у них проходят платные факультативы.

– Боже мой, тут и такое есть? То есть кто-то добровольно приходит учиться и платит за это?

– Да. Кажется, французская литература.

– Реально?

– Я поражен, насколько ты мало знаешь о жизни собственного вуза, где доучилась до выпуска. Иди уже.

На первом этаже библиотеки и правда идет занятие. Преподаватели и студенты все вместе сидят и внимают хорошенькой рыжеволосой докладчице. На втором – никого, только хмурая техничка, мимо которой мы проходим с каменными лицами.

Диванчик ждет меня, ура! Я падаю на него и утопаю – наполнителя с годами стало явно меньше, и кожзам уже потертый, собирается складками, как шкура бассет-хаунда. Завалившись на спину, я пихаю под голову смятую джинсовку и погружаюсь в книгу.

– Все, не мешай мне! – говорю молчаливому спутнику, а тот смотрит на меня как на дурочку.

В целом без разницы. Все равно он ничего мне не скажет, просто продолжит работать, будто меня и нет. Я же могу болтать что угодно; порой мне кажется, он воспринимает это как фоновый шум. Однажды меня разозлил преподаватель литературного перевода, и я всю дорогу домой перемывала ему кости самыми нелестными выражениями, а Костров и слова не вымолвил. Все равно что с гипсовым Персиком говорила, но на душе полегчало, и ладно. На следующий день спокойно переделала перевод, с каменным лицом сдала и получила заслуженную четверку.

Костров садится за крошечный столик, и уже через минуту я слышу привычный стук по клавиатуре. Он умиротворяет. Я закидываю ноги на спинку дивана, обнаруживаю под ними аккуратно сложенный синтетический плед с ужасным рисунком из тропических листьев и с удовольствием в него кутаюсь – вот это, я понимаю, кайф, в такую библиотеку я готова ходить постоянно вместо кофейни.

Костров косится на меня, и я могу поклясться, что вижу на его губах ухмылку, но он все равно никак не комментирует происходящее. Утыкаюсь в книгу, но строчки плывут. Я правда устала. У меня приступы бессонницы из-за скрипучей кровати и отсутствия сытного ужина, но денег хватает только на крупы, которые я ем уже неделю.

Закрыв книгу, снова смотрю на Тимура, склонившегося над клавиатурой. Он не горбится, не выглядит сутулым доходягой, как типичный ботаник из кино. Мне нравится его манера работы, она успокаивает. И отпугивает нежелательных лиц.

– Колчин тебя не достает? – неожиданно спрашивает Костров, оторвавшись от работы.

Он откидывается на спинку стула и смотрит на меня. Каждый раз в такие секунды я пугаюсь: это так же странно, как если бы Персик вдруг ожил и пришел просить налить ему водички. Я пожимаю плечами, переворачиваюсь на бок и кладу ладони под щеку.

– Тишина вроде бы. Он не ходил на пары неделю, и я заблокировала его в прошлую пятницу. Ты переживаешь, что нужно нянчиться со мной?

– Нет, – просто отвечает Костров и возвращается к работе.

А я больше не расспрашиваю его. Тем вечером я засыпаю на диванчике под стук клавиатуры, и Костров будит меня щелчком по носу ровно в семь.

– Где он? – слышу я высокомерный тон и, обернувшись, с недоумением смотрю на Соню Колчину. Она стоит, задрав нос, и перебирает ухоженными пальчиками длинные черные локоны.

– Кто он?

– Не прикидывайся дурой! Где Егор?

Почему-то его имя до сих пор вызывает в груди болезненный спазм, и мне становится до слез обидно, что нельзя все в себе перекроить. Я думала, что за неделю остыла, – увлеклась чтением книги, нашла занятный сериал, под который одинокими вечерами неплохо так отдираются старые пыльные обои, а оказывается, это была лишь передышка. Третий месяц пошел, а я все еще не в себе.

– Мне откуда знать?

– Это у вас с ним любовь, – кривится Соня.

– Это ты его сестра, – грублю ей в ответ и утыкаюсь в книгу.

Я перешла на новый уровень: взяла Каверина в библиотеке, чтобы уже дочитать наконец. Предварительно заплатив штраф за лекции Суворова, разумеется.

– Найди его! Он больше недели не отвечает! – истерично взвизгивает избалованное создание.

Я откидываюсь на спинку стула и внимательно наблюдаю. Одногруппники перешептываются, смотрят на Соню и ухмыляются. Она стоит посреди нашего кабинета, топает носком ботинка и громко визжит. Хорошо, что преподаватель вышел, иначе меня бы тут же выставили за дверь.

Сестра Колчина учится на курс младше, и ее тут никогда раньше не видели, но часто слышали. Частенько она приходила и устраивала Егору скандалы в коридоре, у дверей кабинетов. То ей мало дали денег, то он взял без спросу ее машину, то проигнорировал просьбу отвезти на дачу, чтобы забрать забытую зарядку. Они так грызлись, что всем было не по себе, но за сестру Егор мог бы убить, как мне кажется. Мне и слова нельзя было сказать о ней.

– Выйдем. – Я встаю и прохожу мимо нее. Не хочу публичных выяснений отношений.

Соня идет следом с таким видом, будто делает мне одолжение. Она скрещивает на груди руки и вздергивает подбородок.

– Ну? – Круто выгнув бровь, Соня требует ответа, и это раздражает.

За все время, что я с Колчиным встречалась, она подошла ко мне от силы раза четыре. Три раза, потому что не могла дозвониться до Егора, еще один был на дне рождения их матери, куда меня позвали в первый и последний раз. Я не уверена, что Соня даже имя мое помнит.

– Я ничего о нем не знаю. На прошлой неделе его заблокировала. Мы больше не общались.

– Когда ты что-то слышала о нем в последний раз? – раздраженно спрашивает Соня.

– Десять дней назад.

– Какая точность. – Она снова кривит губы.

Я прикидываю, что провела восемь дней в компании Кострова плюс два выходных – это однозначно десять, – и отмахиваюсь от Сони.

– Он что, не приходил к тебе?

– М-м… Один раз писал, что подъехал. В субботу вроде.

– И ты не вышла?

– Нет, конечно!

– О боже мой, да что он тебе сделает? – ехидно говорит она, откидывая за спину длинные волосы, и хмурит черные брови.

И Соня, и Егор завораживающе красивы. Они бледные, кареглазые, с шикарными темными волосами. Вот уж кому можно позавидовать! Глядя на них, я всегда представляла, что у меня тоже когда-то будут такие красивые дети. Мальчик и девочка. Только не такие склочные.

– Что сделает? – Я поражена ее равнодушием. – Ну не знаю. Начнет опять орать под балконом, притащится колотить в дверь, похитит меня, чтобы покатать по городу? Обо мне и так не чешет языком только ленивый! Я говорю: «Привет», а Колчин уже уверен, что мы снова вместе! Зачем давать хорошему человеку надежду? – Я улыбаюсь, а Соню это злит еще больше. – Мы расстались, и он ко мне больше не имеет никакого…

– Заткнись, – говорит она, стиснув зубы. – Еще громче про это поори, чтобы все знали, какая ты гордая! Господи, да ты с ним сколько? Год спала?

Ну да. Два, но это детали.

– И ничего. Расставались раз в месяц, и ты обратно приползала как миленькая, а теперь ломаешься?

– Ты шутишь? Это я приползала? Вообще-то всегда…

Соня кусает пухлые, в меру накачанные губы и снова изгибает бровь. Она полна скептицизма и злобы, а я осознаю, что оправдываться себе дороже – она не поймет.

– Все знают, что ты больная на голову, ему под стать, и что в итоге вы все равно будете вместе. Было бы здорово, если бы ты перестала делать вид, что это ваше «расставание» навсегда. Всех уже заколебало нытье Егора и твои эти… – Она машет руками, подбирая слова. – Закидоны. Да кто ты такая, чтобы…

– Можешь думать что хочешь. Я не знаю, где твой брат, ищи его сама.

– Стоять! – Соня ловит меня за локоть и тянет на себя. – Позвони ему.

– Ни за что.

– Твою ж мать! – Она задумывается о чем-то и недовольно кривится, прежде чем снова заговорить. – Тогда дай телефон, я сама позвоню! С моего он не берет.

Мне кажется, я вижу в ее глазах обеспокоенность. Кусаю губу и закатываю глаза.

– Бред какой-то. С чего ему мне…

Я удаляю номер из черного списка, и тут же на экране загорается знакомое имя и фото. И опять в груди больно колет. Я вспоминаю, как ждала этих звонков и как они были важны. Колчин звонил мне каждое утро перед парами и каждый вечер перед сном. Он писал миллион сообщений в день. Он всегда первым поздравлял с праздниками и последним желал доброй ночи.

– Ты меня разблокировала. – Егор по ту сторону улыбается, я слышу и чувствую. – Блин, Ась, скажи что-нибудь, я скучал!

– Твоя сестра беспокоится, перезвони ей. – Тянусь, чтобы отключиться, и слышу напоследок:

– Ась! Ась, погоди, стой!

– И ты не спросила, как и где он? Тупая. – Соня достает свой телефон и звонит Егору, который теперь отвечает почти сразу. – Да! И где тебя черти носят? Твою мать, Егор, почему трубку не брал? Что привезти? И бабушка молчит. Ну кайф! Что? Не ори на меня! Тут она. На, он хочет с тобой поговорить.

Соня протягивает телефон, а у меня только сильнее колотится сердце. Я мотаю головой. Еще чего, не собираюсь болтать, пока он такой уязвимый. Всегда Колчин использовал мою жалость. Это самый действенный и в то же время худший способ добиться результата.

– Эта трусиха не хочет с тобой говорить, – злится его сестра. – Все, сами разбирайтесь.

Соня, положив трубку, уходит, а я быстро сопоставляю факты: бабушка ничего не сказала, надо что-то привезти. Видимо, он в больнице, – классическая ситуация. В этом нет ничего странного, Егор из тех, кто часто попадает в стационар: аварии; страшная пневмония, бронхит, и все это сразу с температурой сорок и потерей сознания. Есть такие люди, которым живется скучно, – они болеют со вкусом, по полной программе. Моя мама сказала бы, что это психосоматика и желание привлечь к себе внимание, и, если честно, я почти готова поверить.

Вернувшись в аудиторию уже к звонку на перерыв, я собираю вещи. Преподаватель ушел, проверив задание у всех желающих, среди которых меня, конечно, не оказалось. Это не «энка», но вполне уверенный «неуд» и пересдача.

Я тащусь к лекционной, сажусь за первую парту рядом с Костровым и достаю уже прилично исписанную тетрадь. Никогда не была настолько готова, чтобы к концу семестра сдать все конспекты повернутому на лекциях Ливанову.

– Привет, – вздыхает загруженный Костров. Он говорит так по-свойски, будто сейчас начнет делиться со мной проблемами или планами на день.

– Здравствуй, – бурчу себе под нос, потому что он меня сейчас раздражает.

Я вижу брешь в нашей недодружбе. Невозможность прямо сейчас поделиться своими мыслями про Колчина, вывалить все, о чем думаю. Мне, как никогда, нужен друг.

«Курочки» особо не были готовы для разговоров по душам. Стоило заикнуться о личных проблемах, у них тут же на лицах появлялось каменное выражение и даже какое-то недоумение, что ли. Они были чемпионками по созданию образа идеальной жизни. Однажды пьяная Рита проговорилась, что ее Женечка пару раз дал ей хорошую такую затрещину, а их близость всегда доставляет ей только боль. Но наутро она расхохоталась мне в лицо и сказала, что все выдумала. Вообще создалось впечатление, что на эту болтовню обратила внимание только я, девочки даже никак не прокомментировали и уж точно ни о чем Риту не спросили.

Колчин был хорош тем, что действительно слушал меня часами. Он всегда находил правильные слова, чтобы успокоить, а потом решал все проблемы. Трудно оказалось выйти из этого защищенного от всех внешних бед кокона в реальную жизнь.

Взглянув на гладко выбритое лицо Кострова, злюсь из-за его спокойствия и молчаливости. Накатывает привычная волна под названием «Я совершила ошибку». Ни с кем не будет так хорошо, как с Егором. Никто тебе так, как он, не подходит. Кому еще ты нужна? Кто еще тебя поддержит?

Егор в это время терроризирует меня сообщениями: «Как дела?», «Как сон?», «Прости…», «Ответь, а?». И дальше Колчин как ни в чем не бывало рассказывает в переписке что-то про свою неделю. Телефон вибрирует без остановки, и я переворачиваю его экраном вниз, но все равно вздрагиваю от каждого сообщения.

– Может, уже посмотришь? – тихо шепчет на ухо Костров.

Его голос куда ниже, чем у Егора, и звучит непривычно. Он не раздражен, не взволнован, ведет себя как всегда, будто не видит, что я на взводе.

– Ого, ты умеешь говорить без повода, – огрызаюсь, но понимаю, что это абсолютно зря. – Прости. Я раздражена.

– Не страшно, я понял, – говорит он и начинает увлеченно печатать.

Удивительный человек. Не страшно, я понял. А так можно было? Ну и как же уничижительный взгляд или строгая проповедь о том, что не нужно срываться на людей, а нужно с ними говорить?

Взяв телефон, чтобы поставить его на беззвучный режим, я краем глаза вижу новые сообщения: «Опять грохнул тачку», «В больничке на неделю», «Бабуля рыдала тут, еле откачали», «Да я ниче, норм, живой. Прикинь…». Он делает вид, что я читаю сообщения. Возможно, сам додумывает ответы. Ему совершенно не нужен собеседник. Когда я в первый раз заметила это, была крайне удивлена.

Да, Егор часами мог слушать меня, но так же часами рассказывать мне что-то, не нуждаясь в комментариях. Быть может, это даже как-то связано.

Убираю звук, но экран продолжает загораться от входящих, зато вибрация больше не отвлекает. Но взгляд все равно возвращается к нему.

Я давно привыкла к его авариям: мотоцикл Олега, машина, гидроцикл, снегоход. Егор и приключения – понятия почти родственные. В первый раз я с ума сходила, рыдала, сидела у его кровати. Раз на десятый уже раздражалась не меньше, чем его бабушка – главврач больницы, в которую Егора всегда привозили. Кажется, ВИП-палата существовала как его личные апартаменты. Спустя два года я уже понимаю, что, если он может держать телефон и строчить без остановки эсэмэски, значит, жить будет.

«Навестишь?»

Меня не удивляет этот вопрос, я чего-то подобного ожидала.

«…Что там происходит?..» – печатает Костров вместо очередной строчки лекции. Я успеваю переписать только «Что т…». Поворачиваю к нему голову и ловлю пристальный взгляд умных голубых глаз. Всегда было интересно, что имел в виду мистер Дарси, называя глаза Элизабет умными. Теперь понимаю – видимо, это.

Костров смотрит внимательно, заинтересованно, но больше никаких вопросов не задает. Егор бы уже клещами вытащил всю правду. Он был настойчив, часто нарушал личные границы, но знал о моей жизни все. И что лучше? В итоге я превратилась в беспомощную калеку с атрофированным за ненадобностью умением самостоятельно справляться с переживаниями.

Я пожимаю плечами и качаю головой. Костров ничем мне не поможет. Я могла бы вылить на него по дороге домой все, что никипело на душе. Но это, видимо, будет равнозначно тому, как я без остановки изливаю душу Старушке или Персику. Это не потребность, а привычка. Все теряет смысл, когда нет обратной связи. Я зависима от жалости Егора, вот что печально. На глаза от этой мысли наворачиваются слезы. Я не умею о себе заботиться. Очередной монстр в мою копилку.

– Сегодня я пойду домой… сама, – шепчу Тимуру несмело.

Костров кивает, и я додумываю, что вижу на его лице разочарование. А затем усмешку, будто говорит: «Я так и думал», связав мое решение с потоком сообщений от Егора.

– Я устала, Старушка. – Завожу мотоцикл и поглядываю на часы.

Знакомый рев кажется песней.

– Я так боюсь оставаться одна в квартире, ты бы знала! Вчера Костров жалюзи закрыл не по графику, и я осталась наедине с собой, не спала всю ночь.

Секундная стрелка часов, висящих на стене гаража, доходит до двенадцати, и я глушу мотор.

– Интересно, когда я научусь хоть немного бороться со своими страхами? Я могла бы, наверное, кота завести, но разве это выход? Нет, дорогая, мне нужно учиться жить самой. Это не смешно, что у меня из собеседников гипсовый кот и, при всем уважении, железная ты. Слушай еще новость: я же тут шью без конца. Мне так нравится!

Отвинчиваю крышку горловины со щупом и протираю его чистой тряпкой.

– Не то чтобы я все забыла, я же раньше тоже шить любила, но как-то всегда несерьезно относилась. А сейчас делаю все по правилам. В общем, поздравь меня, я сшила из фатина нормальную юбку, а не полусолнце. Ну там… С вытачками и с замком.

Опускаю щуп в горловину, вынимаю и пытаюсь рассмотреть в полутемном гараже, где там граница масла.

– А еще я безнадежно отстала от новинок кинематографа. Это никуда не годится. Год уже вовсю идет, а я еще ни одного претендента на «Оскар» не нашла. Сегодня по плану пара крутых фильмов, и… Я попробую закрыть шторы, – шепчу Старушке, завинчивая крышку. – Меня пугает одиночество, но что, если потрепать себе нервы и самой отгородиться от мира? Эдакая шоковая терапия… Ну что, Старушка, масла почти нет. Встретимся на неделе, ладно? Расскажу, как дела, может, выкачу тебя постоять во дворе, солью, что там в тебе осталось, и залью нового. О, хочешь масляный фильтр сменим?

Старушка не отвечает, но мне кажется, что она хочет.

– Спасибо, что выслушала. Персик только и делает, что осуждает. До встречи. – Глажу бок мотоцикла и вытираю руки тряпкой.

Мне нравится возиться со Старушкой не потому, что я сошла с ума и беседую с неодушевленными предметами – хотя не без этого. Просто, пожалуй, это приближает меня к исполнению мечты – сесть за руль или продать ее наконец. Я одинаково часто представляю и как доеду до заброшенных садов за городом, где любила бывать раньше, и как придет покупатель, а я покажу ему, какая у меня Старушка ухоженная и красивая.

Выхожу из гаража и глубоко вдыхаю прохладу осеннего вечера. С момента, когда объявился Колчин, прошли сутки. Вернувшись в тот день без Кострова домой, я какое-то время просидела на полу в гараже – размышляла вслух, насколько теперь мне нужен провожатый. По всему выходило, что не нужен – по дороге домой никто ко мне не приставал. Видимо, получив по шеям от Егора, Компашка просто проигнорировала меня. Они даже расступились, но это было не почтительное расстояние, а попытка избежать даже крошечного шанса дышать одним воздухом. Никто не изображал собачек и не хохотал. Ни Оля, ни другие девочки на меня не посмотрели. Они вообще перестали меня замечать. Кажется, мы вернулись к тому, что было первого сентября. Одиночество.

Пройдет месяц или два, и Егора в моей жизни совсем не станет. Он найдет новую девушку, я начну здороваться с его друзьями, проходя мимо, а «курочки» нет-нет да подойдут в коридоре просто поболтать. К тому моменту я подружусь с Аней и смогу пригласить в кафе и ее, и Олю. Или позову «курочек» на квиз. Это кажется чем-то нереальным, и сейчас, перепрыгивая лужи в сером дворе, я над этой мыслью только смеюсь.

«Ты же понимаешь, что не сможешь встречаться с другими парнями?»

«Я буду рядом каждый раз, когда ты останешься одна».

– Вот я и одна, Колчин. Что ж ты не поджидаешь меня за углом? – бормочу я себе под нос и смотрю по сторонам, почему-то чувствуя страх.

Моей константы рядом нет, хоть я и решила, что это все больше ни к чему. Тимур ждал меня сегодня утром у подъезда и молча проводил до института. Сел за одну парту на лекциях. Потом молча проводил до дома, будто ничего и не было. Наверное, чтобы прекратить нашу фиктивную дружбу, мне придется отправить ему официальное уведомление в письменном виде. Возможно, даже заверить у нотариуса. Но мне нравятся эти прогулки и посиделки в библиотеке, я готова ходить так до конца года, если Костров не против. Даже не стану притворяться, что в этом есть смысл. Вчера мне казалось, что я на него зла, сегодня начинаю понимать, что он мне ничего не должен. Он только провожает, выход я должна найти сама.

Бреду вдоль дома, смотрю на стекляшку-новостройку, на красивую детскую площадку и парковку с навесом. Там все такое чистое, красивое, машины стоят дорогие. А покалеченный забор между нашими дворами – как стык между двух миров. Я с одной стороны – Костров с другой.

Костров.

Я даже моргаю пару раз, чтобы убедиться в том, что глаза не лгут. Он сидит за рулем красивой черной тачки и злобно хмурится. Фары мигают, щелкают поворотники, бешено мотаются по лобовому дворники. Что-то явно происходит.

Подхожу к машине и присвистываю от габаритов – огромная, новая, сверкает чистотой.

– Эй, все в порядке? – обращаюсь я к нему.

Костров опускает стекло и как-то жалобно вздыхает, а потом серьезно говорит:

– Я опаздываю. Я не умею водить машину, а срок подачи такси от пятнадцати минут. Высокий спрос.

– И ты решил угнать тачку? – хохочу я.

Он хмурится, словно сейчас отчитает.

– Это моя машина.

Вау!

– У тебя есть машина, но нет прав?

– Права есть. Просто я никогда ими не пользовался и не уверен, что что-нибудь помню. Ненавижу сидеть за рулем. Я учился на «семерке», а это явно что-то другое.

Дворники продолжают полировать стекло, мигает аварийка, даже туманки горят.

– Выходи, я сяду.

– Что? – Он хмурится.

– У меня есть права, и я, представь себе, умею водить. Выходи, я отвезу. Все равно делать нечего.

Он оглядывает меня с ног до головы. Я в черном спортивном костюме и старых кроссовках, измазана машинным маслом. Волосы убраны в неряшливый пучок на макушке. Этим вечером вышла из дома в самом кошмарном виде, будто назло тем дням, когда даже мусор выносила накрашенная. Мне нравится бередить эту рану и бросать себе вызов. А на учебу так придешь? Слабо неделю вообще не краситься? Что, если кто-то тебя увидит в таком виде? Да ни-че-го. Абсолютно. Вот Костров же видит, и ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Во вторник вечером? А домашка? У тебя завтра реферат, и, кажется, ваша подгруппа еще не сдавала первый порог по переводам.

– А я все уже сделала. – Дерзко вздергиваю подбородок, потому что это чистая правда. Я свободна во вторник вечером. Вся группа льет слезы над переводами и пустыми страницами на месте рефератов. Среда по расписанию самый страшный, даже черный день!

– Откуда столько скепсиса у того, кто опаздывает? – Подгоняю Кострова, чтобы уже освободил мне место.

От предвкушения сесть за руль этой махины внутри все трепещет, прямо-таки настоящие бабочки в животе.

Костров все же сдается и выходит, придержав для меня дверь. Молча садится на пассажирское сиденье все еще хмурый – не доверяет. Хотя что это я, когда он не хмурый?

– Куда? – спрашиваю, настраивая под себя зеркала и высоту кресла.

– Бизнес-центр «Голд». Нужно быть там через тридцать шесть минут. – Костров пристегивается и выжидающе смотрит, видимо намекает, чтобы и я пристегнулась.

Само собой, шеф.

– Это другой конец города…

– Это проблема?

– М-м… Надеюсь, что нет. Не очкуй, – бросаю я и завожу машину.

Костров смотрит на меня с интересом, будто я творю магию. Его глаза пристально наблюдают за каждым движением, словно я на экзамене. И все же мы успешно выезжаем со двора. Я кайфую от того, как плавно едет машина и как приятно гудит мотор.

– Ты ведь правда умеешь водить, да? – осторожно интересуется Тимур.

Я вместо ответа давлю на газ, и он вжимается в кресло под мой зловещий хохот. Обожаю сидеть за рулем машины, это однозначно мое. Кто-то, получив права, про них забывает или испытывает стресс от вождения следующие десять лет, а я села в восемнадцать и была готова в машине жить.

– Навигатор? – Костров продолжает намекать на мою «некомпетентность», а я весело мотаю головой:

– Нет, доверюсь внутреннему компасу.

– Уверена?

– Да. – Я улыбаюсь, повернувшись к нему, но Костров тут же машет руками, чтобы смотрела на дорогу.

– Рассказывай, как так вышло, – начинаю я, выруливая на главную. – Зачем покупать машину, если она тебе не нужна?

– Я ее не покупал. Со мной так расплатились.

– Чего? Это как?

– Ну, одна организация была должна мне за работу. Вот они вместо денег дали машину.

– Что ты, блин, такое? Чем ты занимаешься, если тебе платят тачками?

Я искренне удивляюсь, но Тимур не примеряет на себя маску самовлюбленности или ложной скромности, и это приятно. Он просто молчит в ответ и пожимает плечами:

– Не знаю, я просто ценю свой труд. Делал им сайт. Хорошие сайты – это дорого.

– Сайт? Просто сайт?

– Хороший сайт, – уточняет Костров, будто у него прямо в прайсе есть разные наименования: хороший сайт, обычный сайт, так себе сайт, отвратительный сайт.

– И ты ее не продал? Ну, машину. – Я киваю куда-то на приборную панель. – Почему?

– Зачем? Мне не нужно столько наличных. У меня есть квартира, я сделал ремонт. Почти. Еще бы окно перестеклить, – задумчиво произносит Костров и чешет подбородок, словно прямо сейчас собирается этим заняться.

Э-э, нет, дружок. Ничего мы делать не будем. Это же мое любимое вечернее представление! И я не собираюсь оставаться в этом мире одна.

– И машина просто так стоит?

– Нет, у меня был водитель.

Боги, кто? Водитель?

– Уволился в прошлом месяце, переехал в другой город.

– И сколько ты ему платил? Это не дороже такси?

– Нет. – Костров откидывается на спинку. Кажется, я убедила его в том, что вожу хорошо, и он начал расслабляться. – К тому же это удобнее. Не нужно ждать, искать машину, вызывать дважды, если заезжаешь куда-то ненадолго. Вообще-то это выходило даже дешевле такси.

– И сколько стоит водитель?

– Почасовая оплата. Ну, что-то около тридцати в месяц, я думаю. Не очень много, но он и работал не каждый день…

– Я согласна! – восклицаю раньше, чем Тимур заканчивает предложение.

– На что?

– Я буду твоим водителем!

И да, я знаю, что он не предлагал мне, но надеюсь, как раз сейчас это сделает – предложит. Если его как следует огорошить, он ведь должен согласиться? А мечты сбываются! Лет в пятнадцать я хотела стать дальнобойщиком – вот такие девчачьи хотелки.

– Ты ищешь работу?

– Да. Да! Мне очень нужна работа! – почти выкрикиваю я. – Я хочу работать водителем. Пожа-а-луйста! – И теперь от шоковой терапии я перехожу к мольбе. Кажется, дело в шляпе.

Костров же внимательно за мной наблюдает, как в первые минуты, когда я села за руль. Склоняет голову набок, вздыхает.

– Я подумаю, – неопределенно отвечает он. – Считай это тестовым заданием. – И отворачивается.

Нет, я не хочу опять молчать! Разговоры с Костровым – как глоток свежего воздуха. Они всегда веселые, хоть мы и не шутим. Тимур умнее меня, и мне это нравится. Я даже не ожидала, что это может зацепить. Может, потому, что и глупой я с ним себя не чувствую?

– Ты не вписана в страховку, может быть штраф, – говорит он, глядя прямо перед собой.

– Ты всегда такой правильный? – Я хочу его как-то задеть, подколоть, только бы не молчал.

– То есть?

– Ну, просто… – Я тихо смеюсь от собственных мыслей. – Я представила, что ты всегда такой. Типа ты занимаешься сексом – и «так, на два градуса левее, угол неточный». – Изобразив его голос, я изо всех сил стараюсь не захохотать.

А Тимур даже не улыбается. Он молчит. Причем как-то неправильно. Я что, слишком грубо выразилась? Затормозив на ближайшем светофоре, я поворачиваюсь к нему все еще с широкой улыбкой.

– Что? – не понимаю я, а он щурится и вскидывает брови.

– Я не занимаюсь сексом. – Это звучит так спокойно и убедительно. – И это очень грубо.

Черт. Все-таки да, с ним нужно помягче. Работодатель, как-никак.

Ну давай же, Костров, продолжай! Я не занимаюсь сексом, я занимаюсь любовью. Или что? Я не занимаюсь сексом, я жестко имею. Я не занимаюсь сексом, я…

Снова удержавшись от хохота, я встречаю полный недоумения взгляд.

– Да я просто… – Я пытаюсь отшутиться, но это неловко, и любой оказавшийся в машине непременно испытал бы испанский стыд. – Я к тому, что…

– Зеленый горит, – невозмутимо подсказывает Костров, переводя взгляд на светофор.

Он спокоен. Кажется, я его не задела, но все равно будто что-то не так. Что-то…

– Твою мать, ты девственник? – вдруг догадываюсь я.

Вот теперь точно да, теперь можно смело сгореть со стыда.

– Не знаю, почему эта информация имеет для тебя значение, но да, – сдержанно отвечает Костров.

– Я… Прости, я…

– Почему ты извиняешься? – спрашиваю ее, и она краснеет так, что, кажется, даже волосы начинают розоветь. Ну, это к лучшему: розовый ей идет куда больше.

Я наблюдаю за растерянной Лискиной с огромным удовольствием. Она явно не знает, что делать с этой информацией, – теряется, ведет машину на автопилоте. Перестроившись на кольце из крайнего левого в крайний правый ряд, она аккуратно съезжает, пропускает всех, кого только можно, и краснееткраснеет-краснеет. Я бы даже посмеялся над этим, но держусь.

Лискина краснеет в моей машине! Это еще удивительнее, чем если бы такое случилось с предыдущей, розововолосой Лискиной. Или с Барби Лискиной, которая сидела за последней партой и перешептывалась с Колчиным. Любой образ Лискиной в моей машине – это неправильное развитие сценария жизни.

Хотя сейчас она мало напоминает девчонку Колчина и мало напоминает Асю-первокурсницу. В спортивном костюме, пучок на макушке, без макияжа, под глазами синяки, а на подбородке красное пятно. Делаю пометку, что такой вид кажется чуть ли не более привлекательным, чем предыдущие два, и сам себя за это отчитываю. Оценивать ее нельзя, потому что оценка будет всегда ошибочна. То, что работает, – не чинят, а фиктивная дружба работает, пока мы держим себя в руках. Пусть Лискина то и дело срывается и что-то эдакое выкидывает, я-то должен быть в уме.

– Просто прости! Я…

– Хватит, – прерываю этот бессмысленный поток извинений. – Ты не спросила ничего такого. Что особенного в девственности?

– Нет, нет, ничего. Я…

– Не делай из этого постыдный секрет, это не так. Расслабься, пожалуйста. – Я успокаиваю ее из-за того, что она вывела меня на чистую воду, – даже смешно.

Она все еще краснеет, глаза бегают – не знает, что делать с этой информацией, а я не понимаю, что она чувствует: радость или разочарование.

– Но почему?! – справившись наконец с собой, восклицает она, слишком резко затормозив на светофоре. Да так громко, что на нас поглядывают из соседних машин.

Ася на всякий случай закрывает окна. Рядом со мной, на водительском месте, она и так выглядит инородно до невозможности, а уж когда вопит что-то про физическую близость с таким возмущенным видом, ее поведение и вовсе выбивает из колеи.

Лискина – настоящее проклятье, которое снова вторгается в мою жизнь и тревожит что-то внутри, в районе сердца и солнечного сплетения. Она определенно девушка, определенно все еще привлекательная, и я определенно чувствую себя дураком. Это неприятное наблюдение. Мне нравится держать ситуацию под контролем. Это лучше всего получается, когда собеседник не вызывает никаких эмоций – ни жалости, ни нежности, ни интереса. Если бы все это работало с Асей Лискиной, было бы достаточно просто справиться с поставленной ею задачей. Проблема заключается в том, что вот уже четвертый год я не могу выбросить Лискину из головы. Разумеется, рано или поздно я должен был попасть в стрессовую ситуацию, оказавшись с ней в замкнутом пространстве.

– Что почему?

– Почему ты ни с кем… Черт, прости, но я буду говорить откровенно! – Она отпускает руль и поднимает руки, мол – сдаюсь.

– Еще раз отпустишь руль, и работу не получишь, – строго говорю я ей без обиняков и даже подбадривающе улыбаюсь. – Ну, что ты там хотела говорить откровенно?

– Почему ты не спал ни с кем? Ты же красавчик, блин! – Ее голос становится чуть хриплым от возмущения.

Она явно не разочарована, она именно возмущена. Примерно так возмущаются зоозащитники, когда видят бездомных котят, с такими лицами протестуют против вырубки лесов. Причина, почему моя девственность оказалась в этом ряду, мне неизвестна. Этот факт просто обескураживает.

– Объясни. Я не совсем силен в этой науке, – произношу спокойно, чем еще сильнее вывожу Лискину из равновесия. – Значит, есть красавчики и, видимо, не красавчики. Не красавчики имеют меньше шансов на секс, это ясно. Красавчики больше, но, как я только что выяснил, они обязаны заниматься им априори? А как же другие входные данные: харизма, сексуальность, социальная адаптированность?

Она дважды моргает, ее губы трогает улыбка – почти счастливая. Она в целом выглядит как человек, только что нашедший клад. Никогда не думал, что девушкам такие вещи не менее интересны, чем парням. Хочется расспросить ее поподробнее, верно ли я понял эмоции, но это будет слишком сильно напоминать располагающий к общению диалог.

– Блин, ты такой крутой, – тихо произносит она, качает головой и широко улыбается.

– Почему? Потому что мой цветочек еще никто не сорвал? – Хочется перефразировать сказанное, потому что это опять слишком по-дружески. Почти похоже на шутку.

Но Ася уже хохочет. В голос. Этот звук наполняет салон. Он заразителен, как слэмящаяся толпа на рок-концерте, и я тоже смеюсь.

Ася замирает, поворачивается ко мне и вопит:

– Ты смеешься! Ты умеешь! – Ее глаза горят, как два огонька. Она слишком забавная, и я не могу не смеяться. – Ты, черт возьми, это умеешь! Блин, Костров!

Она смотрит по сторонам и начинает парковаться, глядя в зеркала заднего вида. Выглядит естественно, будто водит машину постоянно много лет подряд. Может, из нее и правда выйдет неплохой водитель? Она симпатичнее Сергея Васильевича уж точно, хотя это скорее минус. Да в ней, как в моем водителе, все минус! Но тем не менее это слишком заманчиво. Интересно, как быстро она вернется к Колчину? Он же явно ее рано или поздно уломает. Как быстро она бросит работу?

– Учти, мне неинтересно часто менять сотрудников. Давай так – нанимаю тебя минимум на три месяца. Идет?

Костро-о-ов, что ты делаешь? Какие три месяца?

Она радостно кивает.

– А испытательный срок? – Лискина улыбается самой коварной улыбкой и притормаживает. Каким-то невероятным образом она все же умудряется довезти меня за тридцать три минуты.

– Две недели.

Она кивает и тормозит четко между двумя машинами. Даже мой внутренний перфекционист остается доволен.

– Костров! – говорит Ася уже спокойнее, бьет руками по коленям. Глушит машину и поворачивается ко мне всем корпусом. – Во-первых, мы приехали. А во-вторых… Честно, ты потрясающая находка!

– Ты что, меня агрессивно клеишь, Лискина? – усмехаюсь в ответ. – А как же конфетно-букетный период? Пригласи меня, по крайней мере, на свидание.

– Я больше недели покупала тебе сок и сэндвичи, ты, ненасытная душа! Я тебе цитаты про любовь читала! – Она снова возмущается. Глаза сияют, на щеках яркий румянец.

– Увы, не думаешь же ты, что все будет так просто? – Я подыгрываю до конца, и Ася радуется с таким видом, будто не знает, что с этим теперь делать. Часто дышит. Кто бы мог подумать, что общение с женским полом – это довольно весело. – Ладно, я недолго, минут на сорок. Можешь посидеть в кафе, я оплачу. – Киваю на стильную булочную, где все такое же, как в студенческой кафешке, но втридорога.

Ася кивает, улыбается мне и машет рукой:

– Удачи.

А потом выпрыгивает из машины, едва я успеваю дойти до дверей в бизнес-центр.

– Стой!

– Что? Что-то забыл? – Я кошусь на машину, на свой портфель, проверяю телефон.

– Да.

Она подбегает, встает на цыпочки и целует меня в щеку. У нее очень теплые губы, она слишком близко. Я хмурюсь, ничего не понимая. Мы же просто шутили, верно? Но тем не менее на щеке горит ее поцелуй, слишком неожиданный и обжигающий, от которого во все стороны распространяются волны тепла, и по какой-то причине это заставляет губы улыбаться.

– Ну, я подумала, что ты, наверное, и не целовался. Это на удачу. Вдруг пригодится, – как-то совсем тихо говорит она, закрывает машину и идет в кафе.

– Я тебя разорю, если что! – кричит мне уже издалека.

– Бери самый дорогой кофе, так уж и быть, – зачем-то кричу в ответ.

Я никогда не швырялся деньгами и не был расточительным. Я не перестеклил окно, потому что просто ниоткуда не упало большой неучтенной суммы, хотя мог бы накопить и сделать за пару месяцев. Никогда не покупал новую одежду, пока предыдущая точно не становилась непригодной. Затраты на водителя просчитал до копейки, придя к выводу, что это и правда выгоднее. И вот кричу, чтобы какая-то девица ни в чем себе не отказывала. Магия, не иначе. Только в магию я не верю.

Между нами катастрофически много недосказанности, а это непременно приведет к тому, что кто-то размечтается. А потом появится Колчин и заберет свое.

Ася кажется недостаточно разумной, чтобы ей слепо доверять. Но я все равно стою на крыльце и смотрю, как она заходит в кафе, до тех пор, пока ее белые волосы не скрываются за стеклянной дверью.

Ладно, мечтать не вредно.

«Скучаю страшно!»

«Разреши приехать?»

«Мы просто поговорим».

«Ась? Реально, просто поговорим».

«Нам нужно закрыть гештальт».

«Я привезу твой любимый торт».

Это чертова пропасть сообщений от Егора. И они не заканчиваются – он шлет и шлет новые. Затишье, которое я приняла за хороший знак, – временная передышка. Авария остудила пыл Егора ненадолго. Он отдохнул и полон сил доставать меня.

Сначала слал сообщения и фото из больничной палаты, а потом уже из моего двора.

«Тебя что, выписали?»

Мое первое сообщение выглядит странно. Почти полсотни от него и одно от меня, но оно тотчас становится моей спиной, подставленной под удар. Егор цепляется за мой ответ – ловко плетет кружево. Уже через пять минут я снова отвечаю.

«Что ты делаешь во дворе?»

«Решил кое-что занести, ты забыла».

«Оставь себе или передай на парах».

«Нет, это очень личное».

«Если я про это не вспомнила, значит, не особо важно. Оставь себе».

«Поверь, ты захочешь это вернуть».

«Колчин, ближе к делу».

«Впусти – тогда скажу. И не ругайся, ты же девочка».

Я скриплю зубами на его «ты же девочка». Он все время так мне говорил, когда хотел пристыдить. Пристыдить за мат, за пиво, за слишком большую порцию стрипсов, за неопрятный вид, за растянутые домашние треники.

«Колчин. Ты ко мне больше не приблизишься».

«Ну как знаешь».

А дальше мне на телефон приходит смазанная фотография с чьими-то голыми ногами. Сердце будто сжимают пальцами и впиваются в тонкую оболочку ногтями. Это фото не имеет ко мне отношения, я точно знаю. Не узнаю себя: у меня коленки острее, я – кожа и кости, а тут красивая фигура… Моя прежняя. Твою мать!

Я кусаю ногти и стекаю по стенке на пол. Это очень-очень плохо. Конечно, у человека, с которым я жила два года, должно быть три тонны контента на любой вкус. У меня тоже полно. Вот Егор мило уснул лицом в подушке с голой задницей, вот он сидит в ванной напротив меня с шапкой пены на голове, вот утром разлегся на подоконнике.

«Зачем?»

«Ну тогда это казалось мне романтичным. Я мог смотреть на тебя, когда тебя не было рядом».

«Казалось?»

«Теперь кажется очень полезным».

«Делай что хочешь, плевать».

Но мне не плевать. Я очень сильно боюсь – ужас стучит в висках. Мне хочется выбежать из дома и умолять его удалить. Но смысла нет, потому что мы живем в двадцать первом веке – все удаленное с одного устройства останется на другом. Это фото уже есть в моем телефоне, а может, есть на компьютере Колчина, и обязательно затерялось где-то в папках галереи. Оно везде, даже если Егор никому его не отсылал.

Пытаюсь сохранить холодную голову: уже давно не удивить никого такими фото. Все это глупая провокация, и, скорее всего, утром я так и подумаю.

Пожалуйста, Егор, ты же хороший. Егор, ты выше этого, ты любишь меня или по крайней мере любил. Ты не сделаешь мне на самом деле больно, – мысленно прошу его.

Все эти фото, что мы высылали друг другу всякий раз, когда оказывались в разлуке, были очень трогательной и милой частью отношений. Все это было очень личным, тем, на что не позарится даже обиженный Колчин.

«Чего ты хочешь?»

«Впусти – скажу».

«Я тебе не доверяю».

«Клянусь, я только поговорить».

«Не верю».

«Зря. Я тебя никогда не обманывал».

«Ты пьян?»

Это приходит в голову как-то само собой, и я уже знаю ответ. Он не сделал бы такого трезвым – совершенно не его стиль.

«Это проблема?»

Он мне противен настолько, что в горле застревает ком и не дает дышать. А потом раздается стук в дверь, и тошнота усиливается. Меня мутит, и хочется пойти умыться. Никогда не думала, что я из тех, кого тошнит от страха. Руки мелко дрожат. Я не слабачка. Я Колчина совершенно не боюсь, но ненавижу пьяных людей – до жути просто. С самого детства они вызывают у меня страх и отвращение. Я не ханжа и не трезвенница, но есть грань между стаканом пива в компании и пьяным мужиком, заваливающимся к тебе домой.

– Эй, открывай, я быстро!

Я медленно подхожу к двери и прижимаюсь лбом. Прекрасно понимаю, что не смогу всю жизнь от него прятаться, но видеть Егора пьяным – уничтожить последнее хорошее, что нас связывало.

Только Колчину плевать на мои желания. Замок щелкает, и сердце замирает. Я несусь в ванную, и меня тошнит. Видимо, давление окончательно упало от перенапряжения, потому что меня выворачивает снова и снова; закашливаюсь и чувствую острую боль в животе.

Ну конечно, у него есть ключи. Конечно, его пьяный мозг решил, что можно вторгнуться в мое личное пространство вот так запросто! Придурок, какой же он придурок! Завтра ведь пожалеет об этом, ему самому будет больно, когда вспомнит. Он не такой.

– Что с тобой?

Егор подходит ко мне со спины, заботливо собирает волосы, открывает кран и вытирает мой лоб. Помогает подняться, обнимает. Он делает столько всего и сразу, что это душит. Он всегда умел быть заботливым, даже слишком. Мне никогда не было нужды о чем-то просить – он знал обо мне все.

Отсутствие выбора – почти удобно до тех пор, пока не осознаешь, насколько это чертовски неправильно.

– Отравилась? Похмелье? Беременна? – На последнем вопросе он самодовольно ухмыляется.

– Не твое дело.

– А вдруг мое? – Он смотрит на меня серьезно, пронзительно. Меняется в лице, будто испытывает сильнейшую боль, и хмурится. – Ась, пожалуйста… – начинает он почти жалобно.

Но я качаю головой:

– Ты только что скинул мне…

– Что? Я же просто поделился воспоминаниями. – Его язык заплетается, он тяжело валится на дверной косяк и тянет ко мне руки.

Я полощу рот водой и злобно плюю в раковину.

– Значит, это был не шантаж?

– Нет, я же не больной. Хочешь, сейчас же удалю?

– Хочу.

Он достает из кармана телефон и спокойно удаляет целую папку. Потом находит недавно удаленные и чистит корзину тоже. Егор заходит в мессенджер и убирает эту мерзость из истории сообщений.

– Все, больше нет.

– Но ты скинул мне…

– Чтобы ты ответила. Мы правда только поговорим.

– Не о чем, – огрызаюсь я.

– Что у тебя с Костровым? – наплевав на возражения, продолжает напирать Егор.

– Ничего. Я с ним работаю.

Колчин вскидывает брови, а я вопреки внутреннему протесту объясняю:

– Он нанял меня водителем.

– Зачем?

– Его спроси.

Егор ухмыляется:

– Ты же знаешь, что мне это не нравится?

– И что?

– Не чужие люди.

– Чужие.

– Как у Женечки дела? Проезжал тут мимо вашего бара, там игра. Ты не с ними?

– Нет.

– Не приняли свою королеву обратно? – Самодовольство и яд сочатся в каждом слове.

Егор подходит ближе и заглядывает в глаза так, будто мы все еще вместе, – с нежностью. Он поднимает руки, тянется пальцами к моему лицу, но останавливается, сжимает кулаки и качает головой. Актерище! Это была сцена под названием: «Я так хочу тебя коснуться, но нельзя!»

Я закатываю глаза и отворачиваюсь. Пихаю Колчина, чтобы пропустил меня, и иду в темную кухню, где все заставлено банками с водоэмульсионкой. Не хочу оставаться с ним в замкнутом пространстве крошечной ванной и очень быстро понимаю почему – окно. Это мизерный шанс на спасение в случае опасности.

Мои глаза сами собой находят окно Кострова. Я вижу, что он как раз встает с места и за ним бежит великан Вячеслав. Пес прыгает, несется куда-то, потом закрываются жалюзи. Костров редко это делает, и меня иногда гложет любопытство: страшно интересно, что происходит за закрытыми окнами?

К счастью, Тимур и Вячеслав теперь мелькают в кухонном окне.

– Чего, блин? – тихо тянет Колчин за моей спиной.

Обернувшись, я стираю с лица глуповатую улыбку, потому что взгляд Егора прикован к окнам напротив. Он видит Тимура в окне.

– Так, получается, у нас Тимурчик в соседях? – Егор гневно сверлит новостройку взглядом. – И часто ты за ним наблюдаешь? Давно вы «дружите»?

– Ч-что? – Я даже заикаюсь. – А не пошел бы ты вон? Я свободна и могу делать все, что…

– Ни хера ты не свободна!

Лицо Егора уже совсем не выглядит дружелюбным, он в ярости.

– Пошел вон! Моя жизнь тебя больше не касается! – По необъяснимой причине только сейчас Егор меня действительно разозлил, а не испугал. Не хочу больше перед ним отчитываться. – Не смей говорить со мной в таком тоне и заявляться ко мне в таком виде! С фотографиями можешь делать что вздумается! Плевать! Это унижает только тебя. Ты жалкий, обиженный…

Бам!

Резкий точный удар по лицу.

Егор никогда не бил меня, но он любил шутить на эту тему. И вот шутки больше не кажутся смешными. Я всегда знала, что отец Колчина мог ударить его мать, это было болезненной правдой, про которую не можешь не думать, глядя на милую улыбчивую женщину. Она живет с монстром. Она улыбается тут, а потом идет домой, и ей, должно быть, страшно. Но Егор никогда пальцем меня не трогал – до этого момента.

Моя голова дергается с такой силой, что я хватаю воздух ртом, а из глаз тут же брызжут слезы. Упираюсь руками в подоконник и отдергиваю штору в надежде, что Костров знает, где мои окна. Должен знать, я на это очень надеюсь. Желание, чтобы эта шпионская связь не была односторонней, перекрикивает голос разума.

– Рассчитываешь, что ты нужна своему ботанику? – Гневный крик оглушает.

Колчин прижимается к моей спине, пряжка его ремня впивается в копчик через футболку. Я чувствую себя беспомощной. Мне плохо видно, что происходит в квартире Кострова, – окно на его кухне маленькое и завешено плотным тюлем.

– Ты правда думаешь, что такая, как ты, нужна ему? Бледная, серая мышь. После меня ты никому не нужна! – Он сгребает мои волосы и тянет за них. Прижимает руку к животу, щиплет пальцами кожу.

– Ты же стала ни о чем! – Егор выделяет каждый слог. – Тощая, бледная, забитая мышь. Ты ни-ко-му не нужна! У вас уже что-то было? И как? Отзыв будет? Может, эссе или доклад? А сравнительную таблицу составишь? Я просто очень жду! Мне прямо интересно, не стошнило ли его от мысли, что кто-то все это уже…

– Блин, отпусти! – Мне слишком трудно дышать, меня снова тошнит. Я чувствую горечь во рту.

Егор всегда гордился тем, что был у меня первым, это было для него очень важно. Он просто воспевал меня и мою девственность как великий дар и с огромным пренебрежением относился ко всем, у кого было больше одного партнера. А для девятнадцатилетней меня это было вообще естественной мыслью. Главные героини в книгах почти всегда невинны, всегда ждут и в итоге встречают того самого, единственного. Он же может поиметь половину города, только наберет очков уважения и опыта.

– А знаешь, иди, все равно ведь вернешься. – Он хохочет, но не отпускает. Прижимает к подоконнику животом, крепче хватает за волосы.

Я чувствую лбом холод стекла и с облегчением выдыхаю, маскируя это под всхлип: Костров быстро идет к моему дому. Решительным шагом он пересекает свой двор, ныряет под ограждение и, минуя парковку, скрывается за углом. Следом за ним плетется и собака на поводке, который держит наша пухленькая преподавательница английского Мария Игоревна.

– Мы же оба знаем, да? Порченый товар никому не нужен – это раз. – Колчин упирается бедрами в мою задницу, и подоконник больно давит на солнечное сплетение. – Я все равно лучше твоего сладкого ботаника – это два.

Он опять делает это – наваливается сзади, и я бьюсь лбом о стекло.

– Пусти! – Я безумно надеюсь, что мой визг привлечет внимание Кострова. Что он уже попал в подъезд и успел подняться. Не понимаю, как бежит время: мне кажется, вечность прошла, а на деле, скорее всего, пара секунд.

– И я все равно тебя верну – это три.

– Пусти! – только громче визжу я в ответ. – Пусти! Пусти-пусти-пусти!

Щелчок открывающейся двери заставляет мое сердце радостно дернуться.

– Помоги! – воплю я, пытаясь выпутаться из рук Егора, но тот не отпускает. Он медленно поворачивает голову к вошедшему – я вижу это в отражении на мутном стекле. – Тимур, помоги…

Костров стоит посреди комнаты, сжав пальцы в кулаки, и внимательно смотрит на нас. Вздыхает. Он спокоен, всегда спокоен. Рядом с ним я тоже успокаиваюсь.

– Отойдешь сам? – подает голос Костров.

Егор поднимает руки, отступает с милой улыбкой, а я выдыхаю и тотчас опускаюсь на пол.

– Чего пришел? Морду бить будешь? – Колчин улыбается так широко, как только может.

У него идеально ровные зубы, и теперь это кажется чем-то зловещим.

– Нет, я морд не бью.

– А что так? – Егор делает шаг к Кострову и тычет пальцем ему в плечо. – Трусишь? Силенок маловато?

– Нет, просто драки – это незаконно. И нерационально.

– Значит, если я дам тебе по морде, ты не ответишь? Проверим?

И Кострову без предупреждения прилетает удар в челюсть. Раздается противный хруст, который звучит у меня в ушах снова и снова, пока наблюдаю за тем, как Тимур ощупывает место удара.

– Егор! Хватит! Колчин, блин, прекрати!

Егор стряхивает руку и улыбается, а Костров оседает на пол, обхватывает согнутые колени руками и внимательно смотрит на Колчина снизу вверх. Но ощущение, будто на самом деле стоит намного выше. Снова невозмутимо вздыхает.

– Как жаль, что тебя не наделили разумом, чтобы решать вопросы словами, а не кулаками. – Он массирует переносицу. – Беседы, как я понимаю, не будет…

Костров не спеша встает, протягивает мне руку, и я в ужасе наблюдаю за тем, как наши с ним пальцы переплетаются. Он тянет меня на себя, бегло осматривает и заводит за спину.

В груди тревожно сжимается сердце. Оно разрывается от ужаса, перекрывает доступ кислорода. Мне радостно, что кто-то пришел и защитил меня. Трогательно, что Костров подал руку помощи. И страшно, что Егор теперь что-то натворит.

Костров поворачивается ко мне и коротко просит:

– Выйди.

– Чего?

– Пожалуйста.

Я киваю через несколько секунд и, глядя на Егора, выхожу. Запираюсь в ванной и тру ледяными пальцами лицо, а потом и вовсе уношу из квартиры ноги. Во дворе даже дышится легче. Я замечаю, что на лавочке под деревом сидит Мария Игоревна с ретривером у ног.

– Что там? – спрашивает она.

– Н-не знаю точно… Тимур попросил уйти.

Мария Игоревна закатывает глаза, достает пачку сигарет и предлагает мне, но я качаю головой.

– Что у вас происходит? – улыбается она.

– С кем из?..

– С Костровым.

– Ничего. Я водитель, он фиктивный друг. Надеюсь. – Последнее думаю про себя.

Мария Игоревна смеется и выпускает дым носом. Она забавная и милая. Молодая и дружелюбная. Преподавала у нас на первом курсе.

– А вы с Костровым дружите? – спрашиваю ее.

– Да, есть такое. Он мой брат. Хороший парень, хоть и со странностями. Боишься? – Она смотрит на окна квартиры, я киваю в ответ. – Не бойся. Тимурик красавчик, он ни во что не влезет, не зная своих возможностей.

– Но Колчин…

– Слабак твой Колчин, вот увидишь. Тимурик гений, конечно. Полон сюрпризов. – Она снова смеется, а ее спокойствие вселяет в меня надежду.

Я сажусь на корточки, глажу ретривера, который с довольным видом подставляет мне голову. Так проходит десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

Наконец из подъезда вылетает помятый Колчин и, не взглянув на меня, садится в разбитую тачку. Следом выходит Тимур со следами мордобоя, но без критичных повреждений. Костров приближается к нам, берет поводок ретривера и сверлит меня взглядом. Я почему-то думаю, что хочу повиснуть у него на шее, хотя совершенно не имею на это права. Мы чужие друг другу. Состояние пограничное настолько, что сердце и разум вступают в схватку.

Мне кажется, что что-то изменилось. Я ловлю каждый жест Тимура, ищу в нем намек, расположение. Если он сделает ко мне хоть шаг – я сорвусь. Это логично, что я теперь могу его обнять. Да?

Он хмурится и разворачивается в сторону своего дома – я ничего не понимаю.

– Стой, Тимур! Что произошло?

– Ничего. Сегодня твой друг точно уже не вернется. Заблокируй его контакт. Не делай из себя жертву своими же руками. Я тебе в защитники не набивался и с твоими бандитами разбираться не собираюсь. В следующий раз, когда пустишь его в квартиру, будешь справляться с ним сама, – заявляет он и уходит.

Он что, зол на меня? Ну конечно же, зол! Но ведь пришел же?

– Врет как дышит, – тихо смеется Мария Игоревна за моей спиной.

Я улыбаюсь и надеюсь, что утром мы встретимся у его машины. Пока этого будет достаточно.

Холодное утро. Ветер пробирает до костей. Я кутаюсь в длинное серое пальто и топчусь возле машины Кострова. Вышла на пару минут раньше, чтобы он не успел смыться, – всю ночь казалось, что Тимур больше не станет со мной общаться. Даже порывалась написать, поблагодарить, спросить, все ли в порядке, но смирилась с тем, что, если буду так волноваться по каждому поводу, сойду с ума быстрее, чем могла бы. Нужно учиться терпеть. И не ждать миллиона обещаний, что меня не оставят.

Костров не уехал сам – это уже хорошо. Хотя странно, если бы было иначе, учитывая тот факт, что человек даже заводить собственную машину не умеет. Мне, конечно, слабо верится, что такой, как Тимур, мог купить права, а не сдать экзамен самостоятельно. Однако его замешательство при переключении дворников меня почти убедило.

Разглядываю ногти и усмехаюсь. Шеллак облез, из-за срывания обоев ногти стали совсем тонкими, а кожа на пальцах потрескалась и высохла. Зато каждый день я капля по капле обживаю берлогу и будто сама себя латаю, а не избавляюсь от хлама.

Костров появляется на парковке спустя три минуты – ровно в назначенное время, секунда в секунду. В длинном черном пальто, водолазке, темных джинсах. Он кажется таким обалденным, что у меня коленки дрожат, и я впервые понимаю, что это значит. Это не влюбленность или интерес, а просто эстетическое наслаждение. Так бывает, когда смотришь фильмы с молодым Орландо Блумом или Джудом Лоу. Примерно то же самое я испытывала во время просмотра заставки к сериалу «Молодой папа».

Весь такой великолепный, Костров шагает как на экране кинотеатра, а у меня сердце екает.

– Привет, – говорю я.

Он замирает и останавливается напротив. Поджимает губы и протягивает ключи.

– Привет.

Мы садимся в машину. Неловко молчим. Мне очень хочется придумать что-нибудь – завести разговор. От этой необходимости нутро сводит, а в груди какая-то тоскливая пустота.

– Я хотела поблагода…

– Не стоит. Поехали. Только поезжай по моему навигатору.

Он прикрепляет телефон к подставке и открывает карту, пока я завожу машину и трогаюсь с места, следя за маршрутом боковым зрением.

– Не в институт?

– Нет, прогуляем.

Я невольно улыбаюсь, а Костров неодобрительно косится на меня, даже закатывает глаза. Плевать, мне слишком нравится мысль, что придется с ним прогуливать. В этом есть особый кайф, словно он Гермиона Грейнджер, эдакая староста-отличница, пославшая правила в задницу. И это ощущается немного острее, чем прогулы с Колчиным.

– Если не ошибаюсь, у тебя сегодня ничего важного?

– Да нет, только лекции, а я их все равно списываю. – Я пожимаю плечами и стараюсь вести себя непринужденно, но на самом деле судорожно вспоминаю, какие у меня лекции, и прикидываю, сильно ли мне влетит. Но прогулять я хочу куда больше, чем ехать в универ.

– Почему ты такая?

– Какая?

– Ты изменилась.

Ощущение, будто он тоже всю ночь не спал, думал обо мне. Он, кажется, зол, что я такая. Мы не говорим о вчерашнем. Я речь приготовила о том, что он ко мне был несправедлив, и мне от этого обидно. Но Костров пристально смотрит, и его тема для разговора кажется важнее моей обиды.

– Раньше ты выглядела иначе. Прическа, одежда. Все другое. Ты была похожа на тех девчонок, что ходят с Колчиным. А еще ты была веселей. Если тебе так тоскливо без Колчина, зачем ты ушла? Я не понимаю, как это работает.

Мне до сих пор странно слышать голос Кострова. Он как заговоривший пес, который всегда молча смотрел тебе в глаза, иногда рычал, а ты гадал, о чем же он там думает.

– Не знаю, люди взрослеют, меняются…

Он неотрывно смотрит на меня, и становится неуютно. Я чувствую, как его взгляд блуждает по чертам моего лица, аж кожа зудит.

– Это неправда. – Он говорит сухо и строго, разбирает меня на детали. Или знает ответ, но ждет моего признания.

– Просто… Ну, одежду мне не на что пока купить. Я все оставила Егору, когда уходила.

– И тебе сейчас комфортно? – Он окидывает меня взглядом.

Серое пальто, под ним такие же серые джинсы и водолазка. Самое простое, что попалось под руку. Сегодня я не самая красивая, но вот вчера и позавчера вполне была собой довольна.

– Вообще-то да. Правда… Наверное, это все не так уж и модно. Но мне нравится. В этом больше меня, чем было раньше. А если отвечать на второй вопрос… Конечно, мне плохо оттого, что я ушла, но это не значит, что было хорошо, пока была с Колчиным. Все пройдет, я забуду, вылечусь, выдерну с корнями из себя все плохое, и станет лучше.

– И зачем ты была с ним, если сейчас нужно выдирать плохое?

– Я его любила.

– Теперь прошло?

– Не сразу. Но поверь, за последнее время он сделал немало, чтобы расставание переживалось чуть легче. Я сама от него ушла. – Я начинаю болтать и тороплюсь, потому что не обсуждала это ни с кем, кроме Персика и Старушки. – Знаю, что говорят иначе. Но это правда. Я резко осознала, что схожу с ума, становлюсь такой же, как он. Отношения превратились в сплошные эмоциональные качели, а это романтично только на страницах книжки, поверь. Ему нужна не я. Быть может, кто-то более крепкий духом, кто не станет позволять контролировать свою жизнь, скандалить и бить посуду. Или, наоборот, будет искренне это любить. Есть же такие люди… Я, кажется, любила, а потом вдруг поняла, что мне это в себе совсем не нравится. Надеюсь, что так можно – ну знаешь, вдруг прозреть.

– Вдруг прозреть. – Он не осуждает меня, а будто бы делает краткий конспект моего психологического портрета.

– Да, это было… как в фильме, – повторяю упрямо. – Это все, что я знала. Я никогда не была из тех, кто опытен в отношениях. Я не хотела размениваться, а в итоге повелась на самое очевидное – силу, лесть и секс. Я не могу сказать, что жалею, понимаешь? Просто в девятнадцать, двадцать, даже двадцать один это было как в сказке. У меня было все впервые и сразу. Не как у всех. Понимаешь?

– Нет.

– Ну… у всех девчонок парни ломаются: трубки не берут, их надо заставлять сходить на свидание. Театры не любят, кино не хотят – романтика не для них. А мой сам приходил, брал за руку и вел. Молча. Это потом я поняла, что стоит за этим «молча» – у меня не было выбора, вот и все. И я держалась, пока все не стало слишком сложно. – Пытаюсь объяснить, но не уверена, что получается, а потом тихо добавляю самое больное: – В его окружении были суперские девчонки. Все такие красивые, стильные. Я была другой, но мы же общались, тусовались вместе. Поэтому я просто начала подражать, и это было как-то естественно. Я никогда до этого не бывала, ну не знаю… в клубах, например. У меня не было подходящей одежды, и они помогли мне ее выбрать. Так, шаг за шагом, я стала иначе одеваться, краситься. Но это тоже часть меня, просто более рафинированная. Что бы кто ни говорил, а быть Барби – мечта почти любой маленькой девочки. Даже если она сама себе в этом не признается. Просто потому, что это тоже интересно, даже если не на всю жизнь. Наверное, главное, о чем я жалею в итоге, – это, что Колчин запретил мне работать и хотя бы дома оставаться собой. Если бы я не поддалась ему, вырвала хоть это в не самых здоровых отношениях – я бы выдержала, не начала кайфовать от ссор и примирений, нашла бы смысл в чем-то другом. – Чувствую подступающие слезы и дрожь в голосе.

– И на что ты жила?

– Стипендия, Егор. Худший из раскладов. Но он будто видел смысл жизни в том, чтобы меня радовать. Вкусной едой, одеждой. Как принц из сказки. Ему было приятно, что я на его территории. Мама наседала, чтобы я не давила «мужика» своим мнением. Что женщина должна идти на такую «маленькую лесть» мужскому эго или вроде того. Разразился скандал, мне стало стыдно, и я согласилась на совместную жизнь и отказалась от работы.

– На что ты теперь живешь?

– Стипендия. Летом подрабатывала в «Тканях», плюс накопила немного за два года. Собиралась искать работу, как только разберусь с долгами по учебе… Ну, искала… если я все еще работаю на тебя. Хотя и с долгами вроде бы разобралась.

– Работаешь, – отрезает он. – Неужели это и правда так происходит? Просто как в фильме.

– Это куда больше, чем ты думаешь. Кино – вполне реальная модель жизни, если ничего другого не видишь. Я из простой патриархальной семьи. И окружали нас такие же простые патриархальные семьи. Все серо, скучно: нет ни маргиналов, ни богачей – банально. В фильмах было красиво и нетривиально. Я мечтала, чтобы на семейный праздник, где дядя под гитару поет походные песни, заявился кто-то крутой, Джонни Кастл например, и забрал меня. Я обожаю кино. Пока работала в кинотеатре, смотрела все подряд и пускала слюни. Я хотела как там. Я мечтала сбежать от серости, а Колчин помог. Весь первый курс была потерянной: волосы и красила, и стригла. Искала себя – язык в какой-то момент проколола, одевалась странно. Потом появился он. Его жизнь оказалась невероятно комфортной. Веселой. – Мне почему-то становится стыдно за себя. – С ним оказалось проще, чем одной, чем с родителями. Я потеряла друзей, увлечения, собственный доход, но мне казалось, что оно того стоило. Подсела на его внимание и жалость. Казалось, это не большая плата за любовь. А вот в начале лета я поняла, что огромная. Что любовь никакой платы просить не должна. – Вытираю слезы, пока они не залили лицо. – Да пошла она… такая любовь. Платная. Егор это тоже однажды поймет, но, боюсь, я бы не дождалась. Он бы меня окончательно разрушил.

– Платная любовь, – повторяет за мной Костров самую суть речи.

Я понимаю, что для него все просто – взяла и осталась собой. Я часто слышу что-то вроде «если захочешь – сделаешь», «значит, недостаточно хочешь». Но это же неправда.

– Зачем ты его впустила вчера? – снова нарушает тишину Тимур, едва успеваю успокоиться.

– Я…

– Я предупредил совершенно серьезно. Я не стану тебя спасать просто потому, что тебе захотелось снова пообщаться с бывшим. Я вообще не уверен, что хочу в это ввязываться. Но уже, кажется, ввязался.

– Прости, – отвечаю сквозь зубы, закатывая глаза.

– Если ты ищешь с ним встречи, рассчитываешь, что он изменится и все у вас будет как прежде, сразу уходи. Останавливай машину и уходи. Я в такое не впишусь.

– Но…

– Это твоя жизнь. Я не имею права тебя ни о чем просить, условия ставить. Но ты назначила меня своим… провожатым. – От этих странных слов «назначила меня своим» в груди что-то сладко ноет. – И я не стану вытаскивать тебя из того, куда ты сама влезла.

– Но я не…

– Я… Ради всего святого, понятия не имею почему, но я хочу тебе помочь.

Мои губы трогает улыбка. Не могу ничего с собой поделать: он сейчас такой милый, что хочется обнять и расцеловать.

– Я хочу помочь, но не стану твоей боевой собачонкой, не стану тем, кто просто вызовет у твоего бывшего ревность. И заменой не стану. Если любишь Колчина – разберись с этим сама, не впутывай других. Люди не игрушки, им бывает больно.

– Я…

– Разберись. Без меня. Мне нужен водитель, ты меня устраиваешь. Если хочешь – пожалуйста, но ничего личного. Никакой больше болтовни не по делу, я это не люблю. По дороге из института и в институт я тебя не брошу, мне водитель нужен живым. Но мы по-прежнему не друзья. И как только ты перейдешь грань и поставишь меня под удар, снова сблизившись с Колчиным… больше на меня не рассчитывай.

– Ты сам вчера пришел. – Я натянуто улыбаюсь ему.

– Да. Вероятно, мне тоже нужно… держать себя в руках. Я прошу прощения, что вмешался.

– А если мне понадобится твоя помощь? Если что-то случится? И не к кому будет…

Он вздыхает, и я почему-то знаю, что, если будет нужно, он придет. Мария Игоревна вчера была права. Врет, но так наивно и искренно верит в эту ложь.

– Не спрашивай, когда знаешь ответ. Я не… – Замолкает. – Просто… просто не провоцируй его. Если что, возможно, скорее всего… Скорее всего, я приду, если попросишь. Но я не панацея. И обещать тебе защиту не стану. Я не спасаю девочек, ввязавшихся в проблемы. Это бессмысленно, потому что ты в любой момент решишь вернуться туда, и все усилия напрасны. Я просто согласился провожать – все. Без драк, разбитых лиц и прочего. Ты – мой водитель.

– Но вчера. Ты. Пришел.

– Я уже попросил прощения.

– Спасибо. Если бы не пришел, я…

– Если бы ты его не впустила, ничего бы не было. Ася, рассчитывать нужно только на себя. Супергероев не бывает, понимаешь? Никто не будет с тобой вечно, и никто не станет ходить с тобой по подворотням. Вчера я стоял у кухонного окна, а завтра в это время меня не будет дома, и что тогда?

Я понимаю, что он прав. Понимаю, что я ему никто. Но очень хочется думать, что, если меня поймают где-то в подворотне, придет именно Тимур. Я почему-то в это верю и тут же сама себя ругаю.

Правда, в одном он прав – рассчитывать можно только на себя. И оправдываться, утверждая, что я вообще-то не знала, что у Колчина есть ключи, – тоже так себе. Зачем ему мои оправдания? Нужно просто сменить замки и жить дальше.

Но Костров придет. Я точно знаю. Хоть и не стоит на это рассчитывать.

Вот уже неделю я вожу Кострова, следуя правилам: никакой болтовни о личном – мы не переходим грань, мы не друзья.

Порой мне кажется, что Тимур хочет что-то спросить, но не решается или не находит повода. Я всегда в эти минуты напрягаюсь и жду, но увы. В итоге он просто выходит из машины, даже не попрощавшись. Эта недосказанность сводит с ума. Хочу, чтобы он уже со мной поговорил. Или что ему там от меня нужно? Поэтому, когда слышу его вопрос, не сразу понимаю: действительно со мной заговорили или это игры разума.

– Как твоя борьба с монстрами? – Мы подъезжаем к офисному зданию, когда Костров нарушает тишину.

Час ехали по пробкам до его работы в абсолютном молчании. Я уже думала, что это будет очередная скучная поездка.

– Ты про…

– Ну, неделя прошла. Егор не достает?

Костров не отрывается от ноутбука, который стоит у него на коленях. Даже по дороге он весь в работе.

– Его опять не было на учебе, телефон молчит. Может, он что-то понял и больше не полезет? А может, опять загремел в больничку. Понятия не имею.

Гипнотизирую взглядом поворот к «Голду», задумываюсь, не проехать ли мимо, чтобы продлить беседу. Я неделю ждала, что мой космический напарник заговорит. Я что, не заслужила лишних пяти минут? Вот сейчас бы перестроиться, чтобы свернуть. Давай. Последний шанс. Ой.

– Куда ты едешь?

– Проморгала поворот. Можешь оштрафовать.

– Да ничего страшного, подъезжай к зданию с другой стороны.

Я улыбаюсь, Костров это замечает и тяжело вздыхает:

– Ты это специально?

– Да, – честно отвечаю ему и, как только притормаживаю на светофоре, поворачиваюсь, чтобы понять, зол мой начальник или нет.

Он не зол. Он в недоумении.

– Зачем?

– Ты со мной заговорил, а мне нравится говорить. Использую шанс на полную.

– Мы договаривались…

– Ты сам нарушил правило. А еще всю неделю на меня пялился, будто что-то хочешь сказать, а рта так и не раскрыл. Что на это скажешь?

– Я не обязан оправдываться.

А я не обязана скрывать, что он пялил-ся. Я не одна такая сталкерша! Даже на душе теплеет.

Костров за мной исподтишка наблюдал последние дни, а может, и дольше – просто не замечала. На парах поглядывал в мою сторону и по вечерам в библиотеке. В кафе уже три дня покупает нам обед и даже желает приятного аппетита. И в одну секунду, когда кажется, что во время перерыва на сэндвич и кофе будет беседа, уходит в себя, в свой телефон, ноутбук, планшет или книгу. Чтоб его!

Если не услышу голос Кострова, приду к нему этим же вечером и заставлю декламировать стихи. Мне его голос до чертиков нравится. Он у него потрясающий. Вещи он говорит потрясающие. А когда не говорит, потрясающе интригует, так что я ни о чем другом не думаю. Этот тип хорошенько потрепал мне нервы за эту неделю.

Костров явно не знает, как можно дружить, не переходя границы, или не понимает, как сделать ко мне шаг. Да я понятия не имею, что в его космической голове. Это мое маленькое расследование: зачем за мной наблюдает Костров? Что ему от меня нужно? Когда его оборона треснет и я смогу пойти в наступление?

– Поговори со мной. Я соскучилась.

От моих последних слов Тимур меняется в лице. Я не могу понять, о чем он думает, но это что-то новенькое. Он смотрит на часы, кажется намекая, что опаздывает, только какой-то странный намек. Тимур не отрывает от экрана глаз гораздо дольше, чем могло бы потребоваться, чтобы уточнить время. Его щеки стремительно розовеют, он наконец отводит взгляд от часов и шарит глазами по потоку машин. Я снова проезжаю поворот.

– Привези меня уже на работу, или не оплачу рабочий день.

– Костров, я устала неделю ждать. Можешь ты мне что-нибудь сказать?

– Что ты хочешь услышать?

– Ну, вот сегодня, например, мы встретились, как обычно, у машины, а ты пару секунд ждал, прежде чем отдать ключи. Что хотел сказать?

Эта интрига сводит меня с ума.

– Я… – Он подбирает слова, которых, видимо, в голове умного мальчика не хватает.

Ой, как жаль, что кто-то гений только в пределах своего ноутбука, а как окажется рядом живой человек, так «мы не будем дружить, болтать о личном, переходить границы». Если бы я не чувствовала недосказанности, слова бы не сказала. Но Костров пялится на меня, а я пялюсь на него: уже выучила все жесты, повадки и все оттенки радужки его глаз. Если долго поддерживать с Тимуром зрительный контакт, он краснеет, закашливается, роняет все, что держит в руках. Почему?

– Ну… давай скажи.

– Ты выспалась сегодня.

– Что? – Не могу не рассмеяться.

– Ну. Лицо. Свежее. – Он говорит это с такими паузами, что я снова пропускаю поворот, пока жду окончания неловкой фразы. – Да ты заедешь на парковку или нет?

– Ой, прости, я такая рассеянная. Мне тут, знаешь ли, комплимент сделали. Ну-ну, и что там с моим лицом?

– Ася! – Строгий голос Кострова никак не сочетается с моим мягким именем.

Вот теперь краснею я. И улыбаюсь от уха до уха. Мне нравится, как звучит мое имя, нравится, как его произносит Костров. С упреком и еле заметной теплотой.

Продолжай, космический мальчик. Слишком редко общаемся, и всякий раз таю от любой формы, будь то прикосновение, слово или неловкий жест в мою сторону. В среду я ему на прощание руку пожала. Костров смотрел на наши переплетенные пальцы, словно от них исходил магический свет. С тех пор моя цель – прикоснуться к его руке снова, это на него плохо (хорошо) влияет.

– Если не признаешься, что хотел сказать утром, я буду кружить по району, пока не кончится бензин, а у нас полный бак.

– Я тебя уволю. – Он вздыхает.

Мне не страшно, потому что эта неделя была идеальной. Я выполняла работу: виртуозно объезжала пробки, вовремя приходила, не нарушала правила.

– Я не стану говорить, что ты красивая, – вдруг произносит он.

Я едва не сбиваю пешехода. Резко торможу. Костров едва успевает захлопнуть ноутбук, чтобы от сближения с приборной панелью у того не отломилась крышка.

– Ну вот. Так и знал, что не стоит.

У меня колотится сердце и подрагивают кончики губ. Он не станет говорить, что я красивая, но он имеет это в виду? Но он бы этого хотел? Я совершенно сегодня не старалась – волосы в хвост, серый флисовый костюм и черная дутая жилетка. Но он пялился, прежде чем отдать ключи. Он не станет говорить, что я красивая. Даже в таком виде я красивая?

– Ты жива? Я тебя сломал?

Заворачиваю к бизнес-центру и торможу у входа.

– Ты вроде поговорить хотела.

– Ага…

Я красивая. Даже не старалась. Просто удобно оделась и выспалась.

И когда это не говорит Костров, у меня словно пираньи вгрызаются в солнечное сплетение. Оттуда по телу разливается свет. Сижу, представляю себе, как это могло бы выглядеть и что вообще такое это солнечное сплетение.

– Ладно, ты тут переваривай информацию, а я пошел. – Он выпрыгивает из машины, оглядывается пару раз, а потом останавливается у входа в «Голд» и смотрит на меня несколько долгих прекрасных секунд.

Да мой ты хороший! Меня разбирает смех, и его тоже, как будто мы каким-то образом связаны.

Костров закатывает глаза, машет мне, чтобы освободила место подъезжающим и припарковалась уже.

Ну вот, завела разговор на свою голову. Теперь не могу перестать об этом думать. Нахожу место для парковки и начинаю скучать. Книга не читается, сериал не смотрится, хотя я подготовилась к долгому ожиданию и скачала целый сезон. Тимур мог бы провести меня в свой кабинет в любой другой день, чтобы я там ждала, сидя на диванчике, но сегодня у него презентация.

Отвлекаю себя листанием ленты в соцсетях, потом плавно перехожу в альбом с фотографиями. Я красивая. Это он меня еще раньше не видел!

Пролистав галерею на три года назад, зачем-то бережу рану и любуюсь тем, какой была до Егора. Дерзкое каре. Разные оттенки розового каждую неделю. Яркий неидеальный макияж, вечные отпечатки туши для ресниц под глазами как дополнительный слой подводки, сережка в языке. Кожаная юбка и кроп-топ. Цветастые платья в пол. Во всем этом я ходила на квизы и теперь могу по фотоотчетам проследить, как превращалась в девчонку Колчина, имени которой не знает половина группы и пятая часть параллели.

Вот я смыла розовый цвет. Вот перестала ярко краситься. Вот впервые пришла на игру в джинсах и белой рубашке. Вот впервые надела каблуки. Вот волосы уже до плеч, на мне приличный бежевый костюм, и я даже не улыбаюсь на фото; со стороны кажется, что мне неуютно в компании друзей. Последнее фото полтора года назад. Я пришла на игру, хотя, точно помню, Егор был против. Он встретил меня из бара и ехал домой какой-то невероятно долгой незнакомой дорогой часа полтора. Все полтора часа он кричал и психовал. Одна из тех крупных ссор, что казалась концом не только отношений, но и целого света.

Ну вот, теперь хочу выйти из машины и проветриться как следует.

Я красивая?

Нет, я считала себя красивой тогда, когда менялся образ каждую неделю. Устраивала безумие на голове и в одежде, привносила хаос в свой мир с помощью пигмента для волос. Колчин мог делать мне комплименты, когда была идеальной. Костров – когда сижу рядом в спортивках и с хвостом на голове. А я себе делала комплименты только тогда, когда не узнавала собственное отражение утром в зеркале, потому что вечером пришло в голову покраситься в черный.

«А ты надолго?»

«Еще часа четыре. Задерживаюсь. Оплата у тебя почасовая, иди поешь. Отвечать не смогу».

После этого сообщения я вылезаю на улицу и полной грудью вдыхаю осенний воздух. Хорошо, тепло и прянично-сладко. Пахнет кофе – по району, как веснушки по лицу, рассыпались кафешки: некоторые так и не убрали уличные столики в надежде на бабье лето.

Я бреду по тротуару и поглядываю на вывески, выбирая, где остановиться, когда на телефон падает перевод от Кострова «на кофе».

– Ни фига! – Глядя на сумму, я присвистываю.

Костров умеет кофеек попить, если думает, что он столько стоит. Только потом я понимаю, что это, должно быть, та самая почасовая оплата за сегодня плюс за прошедшую неделю.

Мы отлично сработались, но пока не говорили о деньгах. Мне нравилось возить его на пары, с пар, в бизнес-центры, в пункты доставок. Он и правда много бы тратил на такси со своими передвижениями по городу. Вечером в среду он попросил отвезти его в большой продуктовый, где все товары продаются упаковками, и закупился на месяц вперед, объяснив мне, что это очень выгодно и не так энергозатратно. Я только присвистнула, рассматривая упаковки йогурта, коробки сока и бутыли с водой. Сама купила только пачку макарон и два кило недорогих сосисок. На прощание пожала ему руку.

Непременно сделаю это снова!

Тоскливо разглядывая итоговую сумму на балансе, я представляю, как бы сейчас сходила на эти деньги, например, в салон: освежила цвет. Купила пару крутых шмоток и почувствовала себя прежней.

Сердце екает, когда на экране мелькает чат «А я говорила», где начинают обсуждать воскресный квиз. По очереди отписываются Женя, Яна, Аня и Лена. Все идут.

Насмотревшись фотоотчетов, сохраненных в галерее, на секунду думаю: вот бы сейчас ответить. Открыть чат, написать: «Я в деле». Нарядиться, накраситься, обсыпать щеки блестками. Хочется вспомнить, каково это – чувствовать, что ты в чем-то хороша, и узнать, хороша ли спустя столько времени. Каково это – быть среди старых друзей. Каково это – прийти к ним и услышать: «Тебя не узнать».

Я думаю, думаю, глядя на собственное отражение в витрине, а потом быстро, в одну секунду решившись, пишу: «Я приду». Даже без этого мерзкого «можно». Ну не удалили же они меня из чата, значит, будут рады видеть. Прячу телефон в карман и глубоко вдыхаю, до боли заполняя легкие воздухом.

Черт возьми, это было сложно. И теперь истерический смешок вырывается из груди: один, второй, третий. Телефон в кармане оживает; почти уверена, что в чате ответили.

Жмурюсь.

Либо они написали, что больше не хотят меня видеть, просто удалить забыли, либо в воскресенье у меня планы на вечер.

Достаю телефон, открываю глаза и чуть не плачу, когда вижу короткое: «Отлично». Это Женя. Я не сомневалась, что ответит именно он. Следом пара смайликов от Яны.

У меня. Планы. На воскресенье. И я хочу быть готовой.

Сомнительно, конечно, что я успею все за четыре часа, да и деньги нужны для другого – коммуналка, продукты, чтобы не есть каждый день картошку с рисом. Но мысли уже не остановить. Я хочу в понедельник рассматривать фотоотчет и радоваться, глядя на себя. Мне так это нужно! Просто еще раз попробовать зайти в реку, чтобы понять, мое ли это, и, если нет, двигаться дальше.

Кусаю губы, верчусь на месте: сейчас или никогда – пафосно, но правдиво! Еще каких-то полчаса, и я точно ничего не успею.

Достаю телефон, роюсь в контактах: мы в центре, раньше тут работала Карина, подруга-колорист. Она давно уже завязала, родила дочь и начала шить трусы, вместо того чтобы делать окрашивание.

– Да-а, – лениво протягивает она в трубку.

Мы не общались месяца три, а то и больше. Дружба сошла на нет, когда «наши мужики» не нашли общего языка, и с тех пор мы созванивались только по делу. Я иногда обновляла у нее блонд, а она просила меня переводить на английский ее посты в соцсетях.

– Привет. Мне нужно вытащить со дна волосы! Выручишь?

– Издеваешься? – спрашивает Карина. – Элька спит – это раз, прям щас ни пигментов, ни оксидов, ни красок нет – это два. – Она молчит какое-то время, пока я выдумываю оправдание, а потом вдруг продолжает: – Ну, так дела не делаются, ну! Ну блин. Ну хочешь, маме наберу, не знаю… Пойдешь? У нее свадьбы закончились, но она там ниче особенного не сделает – затонирует, подстрижет.

– Давай, давай!

– Ну иди к ней. Помнишь где? Я ща наберу. Ну ты даешь… Все, давай, фотку скинь потом. – И она отключается.

В груди бешено колотится сердце, будто я только что решилась на серьезную операцию, а не на смену прически. Еще охватывает страх опоздать потом к Тимуру – колени дрожат. Опять.

Я бегу в сторону салона, где мама Карины снимает кабинет. По дороге получаю от нее сообщение, чтобы купила какой-то там пигмент, какой-то там оксид, адрес магазина и артикулы. Пока ищу на карте нужное место, даже руки подрагивают. Я шарю взглядом по улице и чуть не взвизгиваю, увидев вывеску нужного отдела в ТЦ через дорогу. Мчусь на красный, мысленно подсчитывая бюджет. Так ли часто нужен водитель Тимуру? Хватит ли мне зарплаты на моей новой работе, чтобы сейчас все спустить на себя, любимую, и потом не умереть с голоду?

Но стоит залететь в отдел, и мысли эти как-то растворяются. Тут же подходит девушка-консультант с идеальными волосами, бровями, тоном кожи. Я протягиваю ей телефон, и она убегает за списком из сообщения.

– Что-нибудь еще? – Лучезарно улыбается, кажется такой вежливой и милой, а я рядом с ней – серой и пыльной. Ненавижу это чувство.

– Знаете… А сколько там вышло?

Она поворачивает ко мне монитор и улыбается.

– Тут скидочка, там скидочка…

– А мы можем очень быстро кое-что подобрать?

Девушка улыбается почти хищно, и мы бросаем тонировку на кассе. Я знаю, что мне нужно. Иду к знакомым брендам и выбираю не глядя: подводку, помаду, карандаш, блестки. Я никогда сильно не красилась, но любила подчеркивать детали и делала это умело. Во времена Колчина я выглядела иначе – стильно, сдержанно, нюдово. Раньше же я любила совсем другое – теперь мне хочется отвести душу.

– Шампунь и бальзам подберем сразу? – интересуется моя искусительница.

Я медленно киваю. Все равно нужно, чего мелочиться?

В итоге я выхожу из магазина прилично обнищавшая, но такая довольная, будто купила старую жизнь. Да, дело не только во внешнем виде, но выглядеть как раньше лишь для себя – хорошее начало.

Добежав до салона, я врезаюсь в Екатерину Васильевну, маму Карины, которая как раз достает ключи, чтобы открыть дверь.

– Простите, я что-то скорость набрала.

– Ой, брось! Здравствуй, Асенька, мне Каринка как сказала, я ж не поверила даже. Что делать будем?

Я на ходу листаю ленту в телефоне и открываю свое старое фото. Екатерина Васильевна надевает очки, приглядывается и кивает:

– Ну тут… Ага, сделаем, Асюш, ага. И длину прям безжалостно?

– Ага!

– Ну хорошо.

– А по времени как?

– Да часика два.

Екатерина Васильевна хоть и немолода, но знает свое дело не хуже Карины, у которой ценник в два, а то и в три раза выше. Но там соцсети, запись на год вперед, а тут салон и администратор с тетрадочкой.

Пока меня стригут, я не выпускаю телефон из рук, нервничаю. Я и забыла, каково это – быть прежней, спонтанной, ищущей себя. Вдруг старый пиджак мне уже совсем не впору? Вдруг это все уже отжило? Два года прошло. Все кругом определились, кто они, а я застряла в самом начале пути.

Мы оставляем длину чуть ниже плеч – что-то новенькое для меня, раньше я носила совсем короткие. Волосы тут же закручиваются в красивые локоны в умелых руках Екатерины Васильевны, которая щедро брызгает на них из пульверизатора. Голове становится легче. Я трясу «обрубками» и чувствую, как ветер касается шеи.

– Так. Ну, что по цвету? Розовый же?

– Розовый!

Екатерина Васильевна взбивает влажные пряди пальцами и вздыхает:

– Попробуем кое-что?

Я на все готова, это же первое возвращение к «себе». Если не понравится, накоплю и переделаю, теперь можно! Никто слова не скажет.

– Только часа в три если уложимся, идеально будет.

– Ну попробуем, – тянет она и начинает что-то смешивать в мисочках.

Я отворачиваюсь от зеркала и молюсь, чтобы все вышло идеально.

Пока сижу с волосами, залитыми пигментом, достаю новую косметику и кайфую, снимая пленочки с помады, туши, подводки. Я прошу зеркало поменьше и выдыхаю – как же давно я этого не делала! Всегда раньше носила стрелки, не появлялась без них нигде. Считала фирменным стилем, почерком – стрелки и яркие губы.

Губы перестала красить, потому что их было «неприятно целовать», что, в общем-то, справедливо. Стрелки – потому что долго по утрам рисовать, вызывающие и немодные, по мнению «курочек».

Идеальные четкие линии получаются у меня с третьего раза. Я себя не узнаю. Вернее, смутно припоминаю, но пока не могу ручаться, что это тот самый человек. Помада подрагивает в руке.

– Ой, как красиво!..

– Спасибо. – Мой хриплый голос меня саму пугает.

Но дело сделано, и мне смешно из-за того, как же это все почти идеально. Я всегда ненавидела тонны тональника, пудры и прочего. Мечтала об идеально ровной коже, чтобы просто стрелки нарисовать, и вперед. В восемнадцать с этим были проблемы, сейчас будто стало лучше: скулы четче, кожа ровнее и белее. Капля румян и немного хайлайтера, чтобы быть совсем уж красоткой.

– А брови давай сделаем? Я недавно на курсах отучилась. – Екатерина Васильевна улыбается и смотрит на часы. – Как раз успеем, ну?

– Да, давайте и брови!

Спустя три часа и тридцать минут я смотрю на отражение и смеюсь. У корней волосы ярко-малиновые, по длине нежно-розовые, а на концах совсем светлые. И красивые аккуратные брови – не пластиковые, не темные.

– Ой! – смеюсь я.

– Ну как?

– Вы как так быстро успели?

– Ловкость рук и никакого мошенничества!

Она быстренько укладывает мне волосы утюжком и расплывается в улыбке, а я, довольная как слон, расстаюсь с деньгами, с тоской глядя на обедневший счет. Но оно того стоило! Хочу снова чувствовать, что на меня оборачиваются люди: мужчины, женщины. И пусть сейчас уже никого не удивишь такими волосами, но мне плевать.

Теперь серый костюм кажется еще более серым, а жилетка совсем мрачной.

«Ты освободился? Идти за тобой?»

«Еще час – и все, заканчиваем».

Я не поела, от голода голова кружится. На карточке последние деньги, и это уже мизерная сумма. Такую растягиваю хотя бы до пятнадцатого числа, прежде чем начинаю тратить.

Замерев перед ТЦ, где покупала косметику, я смотрю на вывеску магазина. Ее видно через прозрачные двери. Там на манекене висит косуха на скидке, крутые джинсы и кроваво-красный топ – потрясно! Я представляю себя рок-звездой. Нищей, но красивой. И почему-то глаза Тимура, когда он меня увидит.

А потом залетаю в ТЦ, чтобы отдать последнее.

Сижу в практически опустевшем конференц-зале и смотрю на парковку. Сквозь панорамное окно хорошо видно, что из машины не торчит белобрысая макушка, а это значит, мой водитель еще не вернулся. И я снова о нем думаю, хоть и так мысли последние часа три крутятся исключительно вокруг этой части моей жизни. Лискиной.

Она со мной пускает в ход магию, в которую я не верю. Не хочу, чтобы она вгоняла меня в краску, смотрела в глаза, пока мое тело не начнет реагировать, и это непременно что-то неловкое: покрасневшие щеки, дезориентация в пространстве, беспричинный смех. Чем больше времени мы проводим наедине, тем более глупыми кажутся мои правила.

С Лискиной невозможно не разговаривать. С ней хочется дружить.

Она все время нарушает границы. Она пожала мне руку. Поцеловала в щеку. Дважды.

Она вынудила меня сказать то, чего я не хочу говорить, – она красивая. Не хочу, но она красивая. В любом виде. И от этого ситуация становится еще более запутанной.

Так и вижу эту жертву больных отношений топающей к Колчину через недельку. Сейчас очнется, когда он вернется на учебу. Она подпустит его к себе ближе, и можно будет прощаться. И будет больно только мне. И я в это уже втянулся. А стоило ее оставить в покое, чтобы сама со своими тараканами разбиралась.

Однако я все еще ее провожатый.

Однако она мой водитель.

Однако я заплатил ей за день вперед и полную сумму за прошедшую неделю.

Димас сидит за ноутбуком и быстро вносит правки, а я, кажется, впервые не загородил обзор монитором.

– Ты чего? – Димас чешет кудрявую голову.

– Задумался, – бросаю небрежно и тоже лезу в ноутбук по горячим следам, пока еще помню пожелания клиента. – Тебя подбросить?

– Не, Маша заедет. – Он с силой бьет по клавишам, будто это последний аккорд его личной цифровой симфонии, поднимает руки над головой и с довольной улыбкой тянет:

– Е-е-е!.. Ну я погнал. Жди свою Мальвину.

Димас – жених Машки и мой товарищ, с которым когда-то начинали делать сайты. На тот момент у него уже были клиенты, но не было достаточно ресурсов. Я был для него дешевой рабочей силой, полной энтузиазма, пока однажды к нам не обратился действительно крупный клиент. Настолько крупный, что мы с Димасом стали на равных. Он разговорчивый и удачливый. Я – слишком увлеченный тем, что неплохо умею.

Смотрю в экран, моргаю пару раз и опять закрываю ноутбук. Не идет. Рассеянность – это плохо. Причина – очевидна. Решение – слишком неприятно режет слух, поэтому произносить не стоит.

Собравшись, я выхожу на улицу, иду к машине, достаю телефон, но набрать Лискину не успеваю. Она окликает меня откуда-то со спины, и приходится развернуться в узком пространстве между машинами.

Я замираю. Кошусь на фитнес-браслет, чтобы отвлечься, пытаюсь глубже и ровнее дышать. Пульс высоковат. И зачем Лискина со мной это делает, а главное как? Эти химические реакции в организме – странная, не до конца изученная штука.

Полагаю, если бы она не заставила меня с ней говорить и кататься по району, сейчас так сильно не зашкаливало бы сердцебиение. Я просто провел последние часы в напряжении, но это не оправдывает организм, ярко отреагировавший на смену цвета волос и макияж Аси.

Розовые локоны, широкая улыбка, бордовые губы, четкие стрелки, глаза будто еще больше прежнего. Она сменила одежду. Зачем-то.

– Ну как? – У Аси горят глаза. И она смеется.

– Обалденно, – слишком тихо отвечаю я.

Теперь я рядом с ней – мрачная тень, и это даже радует. И вообще не помню, о чем там говорили на совещании. А оно было вообще? Какие-то правки? Ошибка 404? Может, сказать дизайнерам, чтобы перекрасили все в розовый?

– Поехали? – Она кокетливо кладет руку на крышу и опирается бедром, затянутым в узкие джинсы, на черный бок машины.

– Ты ела? Я очень голоден. – Сначала говорю, а потом думаю, и все обещания держаться подальше летят к чертям, туда же, где теперь ненужные правки клиента.

– Умираю с голоду! – радостно восклицает она, отталкивается и приходит в движение.

Я наблюдаю за ней как за актрисой, каждый жест которой – отточенный механизм, призванный превращать зрителя в бесформенное желе.

Лискина закидывает на заднее сиденье пакет, обходит машину и открывает мне дверь.

– Я же водитель. – Пожимает плечами, подмигивает и, как фокусник, достает, кажется, просто из воздуха кожаную водительскую фуражку.

Сидящий в соседней машине мужик присвистывает, глядя на нас, а Ася разворачивается, показывает ему язык, потом фак и идет к своему месту.

– Зачем? – смеюсь я, хотя никогда не одобрял такого поведения. И шуток таких не понимал.

Меня ввели в заблуждение. Неужели один неловкий комплимент заставил эту сумасшедшую пойти и спустить все деньги на себя? Или я тут ни при чем? И тем не менее она меня заворожила – цель достигнута.

Покорно сажусь, пристегиваюсь, прикрываю глаза, считаю в уме, но мысли проясняться не спешат. Перед глазами Ася, Ася, Ася, чтоб ее! И рядом тоже Ася. От нее пахнет средствами для укладки, новыми вещами и кофе.

– Да просто так, – говорит она и дает по газам.

Ведет себя как безумная. Наверное, ее переполняет адреналин, но критично правила она не нарушает.

– Еще раз, и уволю! – Я все же не молчу.

– Хорошо. – Она разворачивает ко мне посветлевшее, радостное лицо и надувает щеки. – Блин, прости. Я просто так счастлива!

– Из-за одежды и прически?

Я не могу перестать коситься влево. Мне интересно за Асей наблюдать, чтобы понять, как же много значат какие-то мелочи. Она будто увереннее держит руль: крутит головой по сторонам, все время улыбается. И я очень хочу ее спросить почему, но это будет очередной диалог, а работу с дружбой не мешают.

К черту. Поэтому я открываю ноутбук и возвращаюсь к делам, это привычнее. Ася включает музыку и косится на меня с вопросительным выражением лица.

– Что?

– Музыку вообще можно? – Она чуть хмурится, сводит на переносице брови. И это тоже очень мило.

Подмечаю каждую деталь и вспоминаю себя влюбленным придурком с первого курса, который боялся к Асе даже подойти. А теперь она мой водитель. Самый красивый на свете.

– Только не раздражающую. Не электронщину, не хард-рок. Что-то нейтральное.

– Поняла. – Она расплывается в улыбке и включает на светофоре что-то похожее на блюз.

Одинаковые строчки, занудная музыка, но, кажется, Асе это нравится. Она дергает головой, стучит пальцами по рулю и пару раз порывается подпеть, но осекается, покосившись на меня. Терпеливо жду, когда ее терпению придет конец и я наконец услышу что-то в ее исполнении. Она так рада, что точно не удержится.

– Где будем есть?

Я забиваю в навигатор место и возвращаюсь к работе.

Сергей Васильевич, конечно, гораздо меньше отвлекал. Он водил в совершенной тишине. Молчал, не задавал вопросов, не пританцовывал и не шумел. Не прижимался грудью к рулю, считая секунды красного сигнала светофора. Ася – раздражитель, который хочется рассматривать, как самую яркую елочную игрушку, висящую, чтобы приковывать взгляды. Особенно теперь, когда она чувствует себя как рыба в воде.

– Точно! Ты будто стала себя комфортнее чувствовать, – произношу я вслух и закрываю ноутбук.

От мысли, что я разгадал тайну, из живота поднимается приятное чувство близкой победы, а брюзжащий здравый смысл тоскливо прячет лицо в ладонях.

– Что? – Она отвлекается от дороги, хмурится, потом снова возвращает взгляд к светофорам и знакам.

– Оказалась в своей среде, когда сменила прическу.

– А-а-а. – Она улыбается. – Ну наверное. Я не задумывалась. Я просто скучала по всему – вот и все. Не по розовым волосам. По поиску себя. Есть люди, которые со всем по жизни определились еще лет в семь. А есть те, кто себя ищут. Я однозначно отношусь ко вторым и, когда долго нахожусь в состоянии консервации, как тушенка, начинаю тухнуть. Я всегда любила эксперименты…

И я это в тебе любил. Тимур, ты себя погубишь… А вот и занудный высокопарный голос здравого смысла. Зачем этот пустой треп? Он же просто-напросто вреден!

Кивнув, я снова делаю вид, что работаю, но хочется спросить еще пару вещей. Они вертятся на языке так, что все мысли концентрируются на них, а не в ноутбуке.

– Почему сейчас?

– Не знаю. Ты меня развеселил. Я стала вспоминать, когда в последний раз сама себя считала красивой. Пересмотрела кучу фотоотчетов с квизов. Написала, что приду на игру. Вспомнила, как любила приходить туда каждый раз разной. Решила избавиться от волос, раз мне они так давно не нравятся. Пошла и сделала.

– Значит, это не из-за комплимента?

– Ты не делал мне комплиментов. Комплименты – это другое. Я просто целую неделю ждала, когда ты заговоришь, и, когда ты это сделал, пусть и неловко, у меня словно камень с души упал. Но это странно… Хоть я и думала о тебе все это время, я хотела порадовать себя, а не тебя. Круто?

Ничего не отвечаю, потому что после слов «я и думала о тебе все это время» ничего не слышу.

– Что это? – Лискина сама меня отвлекает. Кивает на золотую медаль, висящую на зеркале заднего вида. – От предыдущего водителя украшение осталось?

– Нет. – Я тянусь и снимаю побрякушку. – Когда коробки перевозил, она выпала. Сергей Васильевич, прежний водитель, сказал, что такое надо хранить на видном месте.

– Это твое? За какие-то математические штуки?

– Нет. – Я смеюсь, а Ася снова смотрит на меня, как на говорящую собаку. Уже второй раз так реагирует на смех.

– Ты смотришь на меня, как на говорящую собаку, – не могу не сказать, это по какой-то причине выше моих сил. Мне вообще слишком хочется… болтать.

– Ты не поверишь, но именно так я и думаю о тебе, когда слышу в твоем исполнении предложения длиннее трех слов.

Мы молчим пару секунд, а потом хохочем. В машине тут же становится теплее.

Ася паркуется у ресторанчика и присвистывает:

– Прикольно. Любишь здоровую еду?

– Люблю, – отвечаю, выйдя из машины, и дергаюсь, чтобы помочь Асе, но она справляется сама.

– Я же твой водитель, а не наоборот. – Она машет рукой, закрывает автомобиль и первая идет к ресторану.

Ася умело вживается в роль, и это смотрится комично, но она совершенно точно верит в то, что делает. Заходит первой, просит хостес о столике на двоих в тихом месте – хоть я и не уточнял, где и как люблю сидеть, – и смело шагает вперед.

Зал полупустой, просторный, светлый, всюду какая-то зелень. Ася крутится на месте, прижимает пальцы к уху и шепчет: «Первый-первый, я второй, как слышно? Орел в гнезде!» Я не комментирую. В целом она выглядит почти профессионалом, когда не кривляется.

Вообще-то я думал, что идея нанять ее окажется плохой и ничего из этого не выйдет, потому что девушка-водитель – это в итоге не помощник, а объект для заботы и защиты. Но Ася отлично изображает, что не нуждается в поддержке.

– Так откуда медаль? – Она наваливается на стол и упирается подбородком в кулак.

– Я занимался греко-римской борьбой.

– Чего-о? – Она восклицает так громко, что на нас оборачиваются немногочисленные посетители.

– Секция рядом с домом, все одноклассники туда ходили. Родители решили, что интровертному мальчику нужно как-то подружиться со сверстниками. Лучший способ – общие увлечения. Здоровье позволяло, комплекция тоже. Я довольно быстро понял, что и как нужно делать. Спорт порой – та же математика. С одноклассниками, правда, нас это никак не сблизило, скорее наоборот. Не пропускал тренировки, делал что говорят, соблюдал режим, не курил за спортшколой. К семнадцати я сделал все, что мог. Дальше – мастер спорта, но для этого нужно было стать совершеннолетним. А после совершеннолетия мне борьба стала уже неинтересна.

– Ты так разобрался с Колчиным? – Ее голос тухнет, как и взгляд. Восхищение сменяется вопросом.

– Нет. Точнее, почти. Он на меня кинулся, я его уложил на лопатки. Все. Этого хватило.

– Прости, что тебе пришлось…

– Не страшно. Я сам пришел.

– Увидел в окне?

– Да.

– Ты следишь за мной? – Она улыбается так широко, что хочется сказать: «Да».

– Нет. Просто твои окна напротив…

– Я знаю.

– Следишь за мной?

– Да, – довольно выдает она и улыбается еще шире. – Все-все вижу.

Почему я задыхаюсь от этих слов? Вдох застревает в горле, приходится даже откашляться и тайком проверить пульс, это уже вошло в привычку. У меня нет проблем с сердцем, но мне определенно интересно, почему оно так реагирует на самые неочевидные вещи.

Ася поражает своим умением говорить все в лоб. Я привык быть самым неловким собеседником в компании, а она обескураживает даже таких прямолинейных, как я. Она смелее, раскованнее, быстрее, чем кто-либо из моих немногочисленных знакомых.

– И… зачем? – Звучит слишком осторожно, но, если честно, мне несколько страшно услышать от Аси очередное откровение. Она слишком легко вживается в роли, чтобы доверять ей.

В ее присутствии я обнаруживаю в себе слишком много новых качеств. Становлюсь растерянным, хуже слежу за словами, допускаю навязчивые мысли. Интересный эффект от присутствия постороннего человека.

Держаться подальше. Вот и весь ответ.

– Мне интересно, кто ты.

– Почему?

– Мы такие разные! Разве не естественно хотеть узнать того, кто на тебя не похож?

– Нет.

– Почему?

– Мне хватает своей жизни, чтобы не лезть в чужую.

– Значит, я тебе неинтересна?

– Нет.

– Ты врешь?

– Да.

– Почему?

– Блин. – Я сверлю взглядом меню и складываю в уме цены, чтобы отвлечься. Что я только что сказал? «Да»? – Просто это неправильно. Я выбираю легкий путь. А нужно выбирать правильный. И самое правильное сейчас – уволить тебя и найти тебе другого провожатого.

– Почему? Или не стоит задавать вопросы, на которые я знаю ответ?

– Ты знаешь ответ?

– Я тебе нравлюсь. – Она широко улыбается. Обезоруживающе.

– Это неправда.

– Врешь?

– Нет.

На этот раз она краснеет до корней волос и отворачивается.

– Давай закажем еду и прекратим этот неловкий разговор, – советую я Асе.

Она кивает и старается казаться непринужденной, но эта роль ей явно дается намного хуже предыдущих. В одном я ее превзошел – в прямолинейности. Она не врет другим, а я не вру себе.

Три микроинфаркта за полдня – это по мне.

Первый – когда после салона и шопинга я вижу Тимура. Ему нравится, как я выгляжу, точно знаю, и мне вдвойне приятно получить одобрение такого сухаря, как он.

Второй – дурацкое «Я тебе нравлюсь». Он отрицает, и я чувствую себя полной дурой. Опять.

Удивительно, но когда-то я бы расхохоталась и махнула рукой, а теперь в груди все сжимается, потому что я кажусь сама себе глупой.

Костров бесит! Никогда я не находила с такими общий язык. Он не воспринимает легкий флирт: не подыгрывает мне, не болтает. Это все могло бы быть весело, но ему не нужна моя «дружба». Ему нужно быть мрачным мамонтом.

Ну а третий инфаркт – дорога домой. Я не включаю музыку, не смеюсь. Мне уже не кажется, что я рада. Просаженные деньги жгут стыдом и страхом – завтра, послезавтра, через неделю мне надо будет на что-то жить. И сейчас явно не лучший момент, чтобы спрашивать у «начальства», когда зарплата.

Припарковавшись у дома Кострова, я выхожу и протягиваю ему ключи. Он в ту же секунду поднимает руку, и теплые пальцы мягко забирают связку. Мы соприкасаемся на миг, а потом смотрим друг на друга, и у меня в горле пересыхает. Наш второй контакт после моего неловкого поцелуя в щеку? Двух! И рукопожатия. Выходит, четвертый. Сглатываю комок в горле и жду, когда он тоже это осознает.

Костров просто обезоруживающе хорошенький и совершенно недоступный! Терпеть таких не могу! Неужели нельзя быть обычным? Как все?

– Ну пока, – бормочу я, переминаясь с ноги на ногу.

Вот бы его обнять… Ну просто попробовать. Интересно, каково это? Он теплый или такой же холодный, каким прикидывается? Наверное, это было бы приятно. Целовать его в щеку было приятно. От него пахнет миндалем и яблоком.

Старушка, Персик, где вы, когда так нужны?

– Доброй ночи. – Он вежливо улыбается, как хороший мальчик.

Я поворачиваюсь и бреду к своему подъезду, пока не слышу крик за спиной.

– Ася! – зовет он.

Мои руки покрываются мурашками, даже волосы на голове будто шевелятся. Почему же какие-то три буквы так сильно жгут в груди?

– Что?

– Ты очень красивая, – говорит Костров. – Это не ради флирта. Ни в коем случае. Я просто думаю, что ты сегодня должна услышать это. Потому что это правда. И утром ты тоже была очень красивая.

Он наклоняет голову вперед в странном недопоклоне и очень широко улыбается.

– Господи, Костров, почему ты такой дикарь? – Мой голос звучит так громко, что с деревьев взлетают птицы. И пусть это только из-за порыва ветра, но выглядит кинематографично.

– Дикарь? – снова смеется он.

Это что, третий раз, когда он смеется? Четвертый? Костров, я скоро привыкну!

– Да! Реально асоциальный тип. – Я приближаюсь и упираю руки в бока.

– Да что ты? – Он сжимает губы, сдерживаясь, а потом улыбается так широко, что становится виден ровный ряд зубов. Его лицо меняется, снова становится открытым, дружелюбным.

Коленки опять ноют. Прекрасно!

– Ты не умеешь… флиртовать!

– А зачем мне с тобой флиртовать?

– Господи, да просто ради интереса! Чтобы не терять форму!

– Зачем? Какой в этом смысл?

– Никогда не думала, что скажу это, но ты, Костров… какой-то глупый!

И я вновь слышу его смех. Он кивает мне трижды, потом смотрит прямо в глаза. И опять дрожат коленки. Он такой необычный, что от каждого «обычного» действия меня просто разрывает. Это нормально?

– Тебя что, никто никогда не пытался соблазнить?

– Нет. А ты пытаешься?

– Да нет же! Просто… Ну неужели ты не флиртовал?

– Нет. Зачем?

– Для удовольствия!

– Какое в этом удовольствие, если нет продолжения?

– Так почему бы не продолжить?

– Нет времени. Ресурса.

– Ладно. Просто флирт! Просто! Ну знаешь, можно же флиртовать, например, со стариками… Или с детьми!

– Нельзя. – Снова смех. – Это уголовка.

– Да не в том смысле. Ну… Вот! – Я нахожу глазами площадку с кучей детей и мам с колясками, несмотря на то что уже темнеет. – Пошли покажу.

– Я не буду участвовать, – тараторит он.

Но договорить я ему не даю, поманив пальцем.

У песочницы сидят наша соседка Вера и ее годовалый Кирилл. Кирилл увлеченно ест песок, пока Вера клюет носом.

– Вера, я позаимствую Кира?

– А, ага, – бормочет она и, кажется, засыпает.

Тимур закатывает глаза, а я беру из песочницы Кира. И тот сразу отводит взгляд и утыкается мне в плечо – стесняется.

– Кто это такой красавчик? – спрашиваю я пацана, потрепав за щечки, а он хихикает и прячется снова. И снова.

Малец строит мне глазки, улыбается десятью зубами, хлопает меня по лицу ладонями и даже целует в щеку, широко открыв рот.

– Это был флирт! Спасибо, Вер. Он, кстати, песка нажрался.

– Ага, – кивает спящая Вера и только сейчас начинает медленно продирать глаза.

Мамочки с площадки, хихикая, смотрят на нас с Тимуром и улыбаются ему. Флирт! Всюду!

– И зачем это?

– Даже годовалый пацан понимает зачем. – Я закатываю глаза. – Здравствуйте, дядь Сереж! – Мимо идет старичок с черным как ночь спаниелем.

– Здра-авствуй, Асенька.

– Какой вы модный сегодня! На свидание? – улыбаюсь я ему.

– А то ж! – Он подмигивает. – Сейчас бабок с лавок шугану… Какая медленнее всех побежит, с той и пойду!

Старичок уходит, а я разворачиваюсь к Тимуру:

– Вот! Флирт!

– Зачем?

– Настроение поднять.

– Почитай анекдоты.

– Боже мой!.. Как ты вообще кому-то что-то можешь продать со своей харизмой как у бревна?

– А ты спрашивала, как это я остался девственником, – говорит он и снова хохочет.

Да уж, за его смех, полагаю, ему бы и без харизмы дали.

– Урок окончен? – насмешливо интересуется он.

– Да. Домашнее задание на завтра – отработать флирт!

– Понял, будет сделано. Пошли уже!

И все-таки Тимур провожает меня до двери.

Только стоит ему появиться в квартире напротив, как жалюзи на панорамном окне закрываются. А после приходит сообщение на телефон: «Хватит пялиться, шпионка!»

Он стоит, уткнувшись носом в мои волосы, и тяжело дышит. Одна рука обнимает за плечи, вторая придерживает затылок. Его пальцы продолжают поглаживать, массировать, согревать совершенно рефлекторно, а я стараюсь не шуметь, чтобы не спугнуть.

Я сделала это. И мне понравилось.

Никогда ничего подобного себе не позволяла, хотя была уверена, что, если захочется, смогу. Смогла.

Прижимаюсь лбом к груди Кострова, глубоко вдыхаю его запах. Он уютный и невероятно теплый. Пахнет чистотой, свежевыглаженной одеждой – чем-то легким и приятным. Первый раз, когда села с ним рядом, показалось, что кислым зеленым яблоком. Потом добавила в формулу миндаль. Я думала, что меня всю жизнь будет сопровождать едкий сигаретный дым, привыкла, научилась его не замечать. А теперь наслаждаюсь тем, что после долгого жаркого поцелуя чувствую лишь запах чужого тела, одежды, быть может шампуня или легкого парфюма.

– Зачем ты делаешь это? – шепчет он.

Я и не думала, что его низкий голос может звучать так тихо.

– Что? Краду у тебя, бедняги, поцелуи? – Не могу удержаться от усмешки и тут же за это получаю.

Костров отстраняется и удерживает меня на расстоянии вытянутых рук, внимательно вглядываясь в лицо. Его глаза мечутся будто по экрану с программным кодом – ищут ошибку.

У Тимура горят щеки и слишком красные искусанные губы. Он сейчас дьявольски красив, и я внутренне ликую, что он именно такой. И что я его поцеловала. И что он ответил поцелуем. И что это было просто превосходно!

– Тебе пора. Не стоило делать этого, – сухо говорит он. – Прости, что поддался. Это неправильно.

После этих слов из моей груди вырывается возглас разочарования, и я скриплю зубами.

– Какой же ты дурак! – восклицаю я. – Будешь врать, что не понравилось?

– Понравилось. Но это не твое дело. Иди. Пожалуйста.

– Хорошо.

– Стой, я прово…

– Не надо! Мне, по-твоему, больше помощь не нужна, а значит, с этим спектаклем пора заканчивать!

Я задерживаю на нем взгляд буквально секунду, впитываю каждую проскользнувшую эмоцию. Он кажется недовольным. Дергается вслед за мной, но я вылетаю из квартиры и хлопаю дверью в надежде, что это его задержит. Чего я точно не хочу, так это снова оправдываться.

Иду домой так быстро, что не успеваю даже моргнуть, как уже слышу за спиной оглушительный треск врезавшейся в проем двери.

– И пожалуйста! – кричу невидимому Кострову.

Черт! Никогда еще меня так не отшивали. И самая большая несправедливость в том, что поцелуй был потрясающий! После таких нельзя просто взять и выгнать!

Я швыряю сумку на пол, ключи летят в сторону ванной. Закипаю от злости. Ощущение, что у меня забрали что-то безумно нужное. Костров мне кажется мелким, противным воришкой, покусившимся на чужое. Его тепло принадлежит мне. Это я заставляю его волноваться! Мне он говорил, что я красивая. Всего пару часов назад он сказал: «Иди ко мне», и я с радостью пошла.

Никогда я не делала первый шаг, хоть втайне и мечтала однажды взять все в свои руки. Всегда была той, кого соблазняли, кому объяснялись в любви, кого добивались. Егор не оставлял мне простора для фантазии, он был везде в каждый момент моей жизни, заполнял все пустое пространство, как воздух. Мы или ругались и мечтали о примирении, или душили друг друга своим обществом, пока снова не ругались, чтобы не потерять эту искру.

И вот я впервые сама чего-то захотела так сильно, что все поставила на кон: фальшивую дружбу, работу, хорошее отношение. А меня потрясающе поцеловали и выставили вон!

– Каменный, бесчувственный болван! – горько жалуюсь Персику, который переехал из-за ремонта на кухню.

Иду в гостиную, где так и не покрасила стены. Те будто полыхают в закатном солнце, горят красно-оранжевым пламенем на дырявом, щербатом бетоне. Высоченный тополь, тянущийся ветвями, кажется, до самого девятого этажа, отбрасывает кружевные тени: мрачные рисунки, от которых я еще больше закипаю злостью.

Я могла быть где угодно, но не в этой квартире, от которой вдруг становится тошно. Не потому, что у Кострова чисто и красиво, а потому, что там сам Костров! И меня раздражает, что я не могу его целовать когда захочу. Нельзя краснеть оттого, что я просто смотрю ему в глаза, а потом запрещать себя касаться.

– Больно ты мне нужен!

Пинаю банку водоэмульсионки, ругаюсь и падаю, хватаясь за ушибленный палец. Так громко вою, что мой визг легко можно принять за сигнал бедствия. Ощущение, будто я была босиком, а не в ботинках. Падаю на пол, задираю до колена подол платья, так, что он скатывается по бедру до живота, и жалобно хнычу от нестерпимой боли. Баюкаю ушибленную ногу и только теперь замечаю, как истончился кожзам на старых любимых ботинках. Там фактически дырка и видно бежевый гольф. Как я не заметила, что обуви кранты?

Какая же я жалкая! Господи, это финиш.

– Что с тобой?

Я замираю, прислушиваясь к шагам, и сначала думаю, что ко мне пробрался Колчин. Но нет. Запах и тепло совсем другие. Я не понимаю, как героини в кино могут не узнать в темноте человека, это же очевидно даже издалека.

– Костров?

Костров.

Сидит с недовольным видом прямо напротив и уже даже трогает мою ногу. Я не заметила, что он догнал меня? И проник в квартиру? И даже успел сесть рядом?

– Ты откуда?

– За тобой шел.

– Зачем?

– Чтобы от ярости на людей не начала нападать. – Он пожимает плечами, как бы подтверждая, что нападения на людей – это как раз то, что я от ярости делаю по вторникам. – Кажется, ноготь задела.

Я его не слушаю, но помогать не мешаю. Молча слежу за длинными пальцами, которые осторожно снимают мой ботинок. Костров берет за резинку бежевый гольф и тянет его вниз, потом дует на ушибленный палец, а меня от этого действия расщепляет на мелкие кусочки. Невозможно оторвать глаз, потому что он настолько осторожен, словно я от одного неловкого жеста пеплом рассыплюсь по комнате.

Комната. Она не так уж и плоха. Нет, мне не тошно. Все тут нормально, и кружево теней на стене красивое. Чертов Костров… Ты меня приворожил.

– Как так, через ботинок, – вздыхает он, будто я не себе палец ушибла, а ему. – Хотя вроде все на месте. – Он крутит мою ногу, снова дует на палец.

Я перестаю дышать. Внутри все скручивается в узел, который мешает даже шевелиться. Костров продолжает держать мою ногу на весу, свободной рукой берет ботинок и рассматривает дырку на носке.

– Хана ботинкам. Другие есть?

Костров настоящий дьявол с невинными глазами. Возможно, он сам не понимает, что делает, но его пальцы гладят мою ступню. Невесомо. Или я себе это выдумала?

Выдумала. Да, точно выдумала.

Но он опять начинает дуть. Потом наклоняется и оставляет – черт возьми! – поцелуй в том месте, где ступня переходит в щиколотку. А потом прижимается к моей коленке лбом и тяжело, медленно выдыхает.

Я не могу терпеть, протягиваю руку и касаюсь его волос. Они жесткие, поэтому, видимо, торчат вверх красивыми вихрами. Могу представить, что он их специально так укладывает. Мне нравится густота и то, что можно зарыться в них пальцами, почувствовать тепло кожи. И так легко увлечься. Я спускаюсь до самой шеи, к плечам. Наклоняюсь и утыкаюсь лбом в его затылок, вдыхаю запах волос. От них яблоком и миндалем не пахнет. Обычный запах шампуня, что-то ментоловое, должно быть. Зарываться носом в его волосы приятно до вновь накатывающих на глаза слез.

– Больно? – спрашивает он и отстраняется.

Я злобно щурюсь, чувствуя себя хищником, у которого опять отбирают жертву. Невозможный человек! Вскружил мне голову! Манит и забирает назад только что предложенное.

– Не знаю. Мне кажется, у меня болевой шок.

– Не думаю. – Он улыбается, отодвигаясь от меня дальше, а я крепко сжимаю челюсти. – Не смотри на меня так.

Он смеется. Он смеется надо мной. За что мне все это?

– Как?

– Как будто я забрал у тебя последний кусок хлеба.

И он снова возвращается, а я успеваю запрокинуть голову в ожидании его прикосновения к щеке. Предвижу это по движению пальцев.

Он останавливается совсем близко, рука и правда тянется к моему лицу, и я уже думаю, что он отстранится. Но кончики пальцев все-таки касаются щеки, и в этих местах словно загораются крошечные лампочки разноцветной новогодней гирлянды. Пираньи пару минут назад закончили терзать солнечное сплетение, теперь оттуда по телу разливается жар, а в сердце горят костры.

– Не понимаю, – бормочет он, тянется второй рукой и касается другой щеки. Устраивается удобнее, рассматривая мое лицо, поворачивает его и так и эдак.

Я не дышу, клянусь. Просто покорно жду, когда мне позволят наброситься на добычу. Мне так это нравится. Быть и ниже и выше одновременно.

Я никогда никого не соблазняла и никогда никого не хотела так – пусть даже безответно, зато безусловно! Вообще никогда не верила в безусловную любовь. В любовь к рыбкам, птичкам, муравьиным фермам, даже наглым кошкам, которые никак не отвечают взаимностью, а только шипят из-под дивана. Но вот теперь чувствую помешательство на объекте, абсолютно не отвечающем никаким теплом.

В горле сохнет, а больно бьющееся в груди сердце горячо сжимается от этой мысли.

– Чего не понимаешь? – шепчу я ему.

Дыхание касается его запястий, и он ежится – чувствует меня.

– Тебе нужна помощь, – выдает он уже сухо и встает.

– Костров! – Тихо ворчу, но киваю. – Хорошо, помогай, раз нужно.

Он долго смотрит мне в глаза сверху вниз, и в какой-то момент мне кажется, что снова сядет рядом. И я точно не выдержу, если он сделает это и потом опять уйдет. Прикую его к батарее!

– Аптечка? – слышу над головой.

– В ванной, наверное. Я тут не знаю ничего… Или на кухне.

Он уходит, и все рассыпается. Я обнимаю колени, утыкаюсь в них носом. Узор на стенах становится отчетливей, закат еще ярче. И последние его лучи рассеиваются по голому бетону.

– Нашел.

Тимур возвращается в гостиную, атмосфера снова становится прежней, будто он никуда не уходил.

– Ты проклятие какое-то, – ворчу я ему.

Костров только поднимает брови, и мне хочется стонать оттого, какой он в этот момент хорошенький. С раскрасневшимися щеками Тимур напоминает мне не Капитана Америку, а Седрика Диггори из «Кубка Огня» – такого лохматого подростка-старшекурсника. И пока я размышляю, кто бы кого победил: Капитан Америка с щитом из вибраниума или Седрик с волшебной палочкой из ясеня, – меня безбожно терзают. Костров обрабатывает мне палец хлоргексидином и бинтует.

– Я бы в травму съездил, но могу предложить только такси. Мой водитель не в форме.

Я лишь смеюсь и прячу лицо в коленях.

– Я думаю, что ноготь почернеет и отрастет, там ничего особенного, но если бинт тебя успокоит, то вот. Я сделал все, что мог.

– Ты меня обидел, – шепчу я ему и сама от себя прихожу в ужас. Что за откровения?

Костров аккуратно завязывает бинтик, рассматривает результат, потом встает и, пока я не успела возмутиться, просовывает одну руку под колени, а второй придерживает спину.

– Ты меня понесешь на руках?

– Да.

– В травму? – Я шучу, но говорю так тихо, что можно и не понять.

– Нет, на диван, – так же тихо отвечает он, глядя мне в глаза.

– А у меня его нет. – Я киваю на комнату с голыми стенами, полом и банками краски. – Мне стало противно, и я все выкинула. Есть кровать.

– Ну пошли, – вздыхает он и несет меня, инвалидку, в спальню.

Комната захламлена коробками. Все, что было в микрогостиной, оказалось расставлено вокруг двуспальной кровати и частично на ней. У меня просто не было места, куда все это деть на время покраски стен.

– Как ты смогла выкинуть диван? – Костров щурится, все еще держа меня на руках. Он стоит в проеме и не двигается с места.

– Дала объявление, что отдам за самовывоз.

Костров улыбается мне, будто я только что решила нерешаемое уравнение.

– И кто-то приехал и…

– …и забрал.

– И ты не платила грузчикам, чтобы вывезти что-то на свалку, а…

– …а отдала это.

– Гений! – Тимур притягивает меня, чтобы поцеловать в висок.

Ненавижу его! Нельзя быть таким чувствительным, нежным и одновременно с тем отстраняться, ломаться и строить из себя святого.

Костров сажает меня на кровать, пододвигает к ней одну из коробок, проверяет, что внутри, и садится сверху.

– Там? – испуганно интересуюсь, подозревая худшее.

– Книги про Мефодия Буслаева.

Ну разумеется, вот и худшее. Мои щеки заливает краска, и я кашляю, чтобы скрыть неловкость. Достаточно паршивый метод, если кто-то сомневался.

– Это не то, что…

– Не то, что я подумал, точно.

Он опирается локтями о колени и, склонив набок голову, изучающе смотрит на меня. Серьезен и мрачен, гад, как обычно.

– Я тебя обидел?

– Да.

– Чем?

– Начну сначала. – Я усаживаюсь поудобнее, собираясь перечислять целый ряд претензий. – Ты сказал, что я сама впустила Колчина тем вечером, и даже не выслушал меня. Так вот, это не так. У него был ключ, и я понятия не имею откуда. Скорее всего, с тех времен, когда он два года назад менял замки перед моим переездом. Возможно, забрал себе один из дубликатов. Я никогда не задумывалась об этом.

– Прости. – Тимур пожимает плечами.

– Ты поступил как те люди, что говорят, будто женщина сама виновата в нападении и домашнем насилии. Это ужасно!

– Я пересмотрю свои взгляды. – Он улыбается. – Но я по-прежнему считаю, что, если кто-то нуждается в защите, он должен сам себе ее обеспечить.

– Но…

– И первый встречный одногруппник – не выход. Он может этого просто не хотеть.

– Я поняла тебя.

– И тебе могло не повезти.

– Я поняла. – Улыбаюсь лишь сильнее и тычу пальцем ему в грудь. – Но я выбрала тебя, возможно, не случайно.

– Ты преувеличиваешь ценность поцелуев, – смеется он.

А я, совсем злая, шлепаю его по руке:

– Ужасный человек, тебе же понравилось! Может, ты мне вообще…

– Эй! Не говори то, о чем можешь пожалеть. Это лишнее. Всему надо учить. – Он смеется снова и снова.

Я действительно скоро к этому привыкну.

– Я не обвиняю тебя, если так могло показаться. Это мой способ переживать. Я смотрю на перспективу: да, сегодня я рядом и помогу.

Сердце бьется не по графику на слова «я рядом», как выдрессированная собака.

– Но это не навсегда. Мы можем злиться и сотрясать воздух, а можем быть… Осторожнее. Продолжай, пожалуйста.

– Ты сказал, что не хочешь участвовать в моих развлечениях. Я не развлекаюсь. Ты не выслушал меня.

– Что я должен был услышать? – Его голос становится глуше.

– Я не развлекаюсь. И ни во что не играю. Не с тобой. И ни с кем другим. И… не с тобой. – Я чувствую, что хочу выделить его из толпы, но в то же время не имею на это права.

С тобой – ни с кем – с тобой – ни с кем. Какая глупость!

– И уж точно я не хочу, чтобы кто-то меня ревновал. Сегодня Егор сказал, что любит меня, а я над этим посмеялась. Вот и все.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что ты ушел! И сказал, что…

– Что?

– Что больше мне не нужен!

– Я до сих пор не понимаю, зачем я тебе.

Я в это время сижу и изучаю пыльный узор на ковре, по которому нельзя даже босиком ходить – нужно разуваться только перед тем, как нырять под одеяло, но я не убираю его просто потому, что не в силах сдвинуть кровать, а древний пылесос с такими загрязнениями не справляется.

– Чтобы я…

– …не сорвалась и не вернулась к Колчину?

– Нет. Я просто не хотела, чтобы он ко мне приближался. Я испугалась. Он повел себя со мной… Пугающе, что ли.

– Насколько пугающе?

– Очень.

Я прячу голову в коленях, будто страус в песке. Боюсь, что Тимур уйдет.

– Не уйду пока.

Костров, кажется, всегда читает мои мысли. И я не чувствую от этого неловкости, что странно. Это необычное ощущение, когда ты можешь открыться полностью и никто не станет вытаскивать из твоей души самые грязные секреты. Они просто никому не нужны – они принадлежат тебе.

– Ты нужен мне не для того, чтобы защищать… Ты очень нужный человек. У меня из-за тебя пираньи кусают солнечное сплетение и свет разливается по телу.

– Чего? – Он тихо, заразительно смеется.

– Я не шучу. Думаю, что, если ты присмотришься, увидишь, как вены светятся. – Смотрю на свои предплечья, но не вижу света и разочарованно вздыхаю. – Когда я решила уйти от Егора… был достигнут предел терпения. Он разбил мой телефон, увидев там сообщение от Женьки, моего партнера по квизу. – Тимур хмурится, а я посмеиваюсь над ним. – Это такие викторины. Это очень интересно, между прочим. Я была капитаном. В общем, Егор увидел сообщение и разбил мой телефон.

– И ты испугалась его?

– Нет, поняла, что уже предвкушаю примирение, а это ненормально. Поняла, что я больная на голову, и ушла. Хотелось бы сказать, что он мне изменил, избил меня, предал, продал в рабство. Но я ушла просто потому, что стала любить не его, а наши ссоры.

– А что теперь?

– Не знаю.

– Вылечилась?

– Думаю, что иду в правильном направлении, но не все сразу…

– Тут просто кошмарно. – Он улыбается, оглядываясь по сторонам. – Как ты тут живешь?

– М-м… Вынужденно? – Я скорее задаю вопрос, чем отвечаю, и мы оба улыбаемся. – Ты не доверяешь мне? – Слишком важный вопрос крутится на языке пару мгновений, прежде чем я его произношу:

– Я не понимаю, зачем мне это делать.

– Тебе не понравилось целоваться со мной?

– Это другое.

– Почему?

– Я не привык подчиняться сиюминутным прихотям и порывам.

– Это прихоть?

– Однозначно.

– Не понимаю. Совершенно.

– Ты торопишься.

Он делает то, что мне нравится, и я почти растворяюсь: пересаживается ко мне на край кровати, разворачивает меня к себе и устраивается так, чтобы мы оказались лицом к лицу. После касается моей щеки. Он даже запускает пальцы в мои волосы, и это почти похоже на начало поцелуя.

– Тороплюсь?

– Очень сильно торопишься. Ты не в себе, мне кажется. – Я пропускаю момент, когда он начинает говорить шепотом, а губы касаются моей скулы.

Костров шумно втягивает воздух и пытается отстраниться, но я цепляюсь за его плечи.

– Пожалуйста…

– Ася! – Он будто бы отчитывает меня как ребенка и качает головой уже который раз за вечер.

– Что?

– Все сразу станет иначе, не усложняй.

– Ты странный.

– Слушай…

Он выдыхает, и мне кажется, что он совсем не дышал с того глубокого вдоха. Я расплываюсь в улыбке: я определенно чокнулась, иначе непонятно, что за чертовщина происходит.

– Ты, очевидно, уже все для себя решила, – произносит он.

Наши бедра соприкасаются. Его пальцы лежат на моих щеках, мои – на его шее. Я слушаю пульс, пока он говорит, и наблюдаю за тем, как шевелятся губы.

– А я – нет.

– Нет?

– Нет. Так что лечи ногу и ложись спать. Буду ждать тебя в девять утра во дворе. После пар у нас дела, будь готова.

Я жду, что он уйдет, но Тимур вместо этого снова подхватывает меня на руки и переносит на середину кровати. Опускает так медленно, осторожно, будто сейчас начнет раздевать, и по коже тут же бегут мурашки. Она зудит в предвкушении, и я не в силах себе доказать, что и мне, и моему телу просто показалось, – ничего не будет.

Костров целует меня в лоб, щеку, трясет головой на свой порыв поцеловать в губы и только после этого уходит. Я остаюсь одна.

Он странный. Он такой невозможный, невероятный и космический, что я до сих пор не верю, как сильно запала. Я хочу его приковать к себе и не выпускать.

И мне даже нравится быть во всем первой.

Лискина – это проблемы. Большие-большие проблемы.

Она за один день переворачивает все с ног на голову: из раздражающего фактора бывшей влюбленности и интересного научного проекта превращается в объект – назовем это – желания. Это шокирует, как не по плану пошедший эксперимент, вырубившийся свет посреди несохраненной работы или неоспоримое доказательство существования магии в обычной жизни.

Лискина кажется слишком заманчиво влюбленной, чтобы я ей поверил.

Никогда еще я не чувствовал себя настолько сбитым с толку, и в то же время оказалось, что поддаваться – это естественно. Ни тело, ни мозг не нашли противоречий. Все слишком просто, как дышать или складывать простые числа. Как найти нужный файл по первой ссылке – скачать без капчи, регистрации и СМС, а в итоге получить вирус, уничтожающий все на своем пути.

Она – из другого мира, из другого теста. Последние два года прожила с неуравновешенным человеком, который кроил ее по своему образу и подобию. О чем вообще может идти речь?

Повторюсь: Лискина – это проблемы.

Она выходит из подъезда такая счастливая, что сложно не поверить в ее искренность. В черных джинсах, черной рубашке, черных ботинках. Она выглядит как Ангел смерти из глупого сериала про подростков со сверхспособностями.

– Привет, – говорит она радостно, и хочется тут же ответить ей теплом на тепло: Ася обезоруживающе счастлива меня видеть.

– Привет, – отвечаю я чуть тише, чем она, и вижу, как уголки ее губ тут же опускаются.

Она продолжает смотреть на меня так, будто я именно тот, кого она хотела увидеть этим утром. Сложно не верить.

– Смотри, сшила сама рубашку! – Ася поворачивается передо мной на носочках, как балерина. Видимо, палец уже не болит.

– Сама?

– Да. Купила выкройку и сшила. Я и тебе что-нибудь сошью.

– Как палец?

– Вроде не болит. – Она смотрит вниз на ботинки, такие же потрепанные, как предыдущие. На шнуровке и высокой платформе.

– Едем?

– Идем.

– А нам не по делам после?

– Дела тут недалеко.

– И тебе нужен водитель?

– Да.

По дороге мы молча заглядываем в кофейню, берем привычные два стаканчика: американо и латте. А потом расходимся в разные стороны. Она – на французский, я – на китайский.

– Встретимся на последней паре. – Она улыбается мне так, будто обещает, что на паре будет что-то совершенно исключительное и только для нас.

Неужели верит, что все серьезно? Это глупость.

Проблемы-проблемы-проблемы.

Она разрушит все, растопчет этих мифических «нас» и упорхнет вслед за своим «героем из фильма». Это только отвлечет от работы. И по-хорошему ее стоит уволить. Но вместо этого я до последней пары прямо по кадрам восстанавливаю весь вчерашний вечер. Где я допустил ошибку? Как по заданной программе, я перехожу из аудитории в аудиторию, пока не чувствую рядом знакомый запах – это на соседнее место падает Ася. Она мне не улыбается, но раскрывает тетрадку, и там первой строчкой: «Готов к экзамену по флирту?»

«Ты с ума сошла? У нас и так пропуск», – отвечаю я, печатая слова в документе с лекцией, приподняв бровь.

Но я, разумеется, совершаю ошибку за ошибкой и улыбаюсь ей. Снова и снова. Потому что сам не замечаю, как соприкасаются наши колени и становится душно в аудитории, как сижу уже четверть часа, нахмурившись так, что в глазах начинают мелькать мушки, пока силой не одергиваю себя. Сдерживаю глупую улыбку и все равно то и дело отмечаю, что Лискина улыбается в ответ. И инициатор я, а она счастлива.

Ты пожалеешь! Будут проблемы! – воплю я сам себе, до боли закусывая щеку изнутри.

«Будут проблемы», – тотчас падает сообщение с незнакомого номера, который засветился уже трижды. Егор Колчин явно забеспокоился и прямо сейчас пристально сверлит взглядом мой затылок.

Я не отвечаю, не имею привычки даже читать сообщения с незнакомых номеров, но вижу всплывающие уведомления.

«Развлекайся, пока можешь».

«Это ненадолго, додик».

«Всегда возвращалась – и теперь вернется».

«Девочке просто захотелось острых ощущений».

«Я ее не первый год знаю, вот увидишь».

«Самому не противно быть вторым?»

На самом деле руки чешутся ответить, но помимо здравого смысла останавливает сидящая рядом Ася. Она мечтательно чертит в тетрадке что-то мало похожее на перевод и уже давно потеряла нить рассказа, который по-английски бубнит преподаватель.

Она иногда касается моего колена своим, и всякий раз у меня почти микроинфаркт, а еще я поглядываю на фитнес-браслет и закатываю глаза, следя за своим пульсом. Это смешно. Я вполне мог бы убрать пульсометр с главного экрана, однако вот уже пару недель слишком увлечен отслеживанием цифр. Мысленно вношу их в таблицу.

Лискина улыбается – 93 уд. сек.

Лискина коснулась моего колена – 95 уд. сек.

Лискина отвлеклась и смотрит в другую сторону – 83 уд. сек.

А нет, теперь хорошо виден ее профиль и обнаружена родинка на шее – 88 уд. сек.

Лискина улыбается и морщит нос – 92 уд. сек.

Лискина садится немного ближе, Лискина пахнет кофе, волосы Лискиной щекочут мою щеку, Лискина что-то шепчет, но шум в ушах громче – 93, 94, 95, 96, 97, 98 уд. сек.

Через пять минут любопытство побеждает и я сам тяну к ней правую руку, чтобы проверить, как это работает в другую сторону. Ася вздрагивает, поворачивается, а я левой печатаю: «Не отвлекайся, пожалуйста».

Она улыбается так широко, что даже преподаватель хмурится – готов выписать первое предупреждение. Я завис где-то на середине речи и давно не пишу, но корить себя буду позже. Протянув руку, касаюсь Асиной коленки и наблюдаю за часами. Неплохо, почти дошли до ста ударов в секунду, – заношу новую запись в мысленную таблицу.

Костров, пора прекращать. Ты сам этого хотел, оставь ее в покое.

ОСТАВЬ ЕЕ В ПОКОЕ! ОСТАВЬ ЕЕ В ПОКОЕ!

Ну это же просто эксперимент.

«Что ты делаешь? Меня выгонят!» – вопит через бумагу Лискина, а сама улыбается.

«А ты не подавай виду», – печатаю я.

«Не могу!»

«А я что поделаю?»

Это весело. Ася хихикает и краснеет, будто я с ней флиртовал, но это совершенно не так. Она может сколько угодно преподавать мне эту науку – все без толку.

Я переплетаю наши пальцы и получаю рекордные 114 ударов – немыслимо. Так вот главный катализатор инфаркта! Вот так просто? Соединенные руки? Это что же за эрогенные зоны в ладонях?

Но у Лискиной еще сильнее краснеют щеки, и она шумно выдыхает. Я ловлю взгляд преподавателя, который следит за тем, что одна моя рука на клавиатуре, а вторая под партой, и вздергивает бровь, но сделать замечание не успевает. Я наклоняюсь и демонстративно шнурую кроссовку. Мимоходом касаюсь щиколотки Аси, обтянутой старыми потертыми джинсами. Работает, но меньше, чем рукопожатие, – 110 ударов. Хотя, возможно, это остаточный эффект от предыдущей фазы опыта.

Простое рукопожатие, какая чушь!

Возвращаясь за парту, провожу от щиколотки Лискиной до коленки. Коленка – по-прежнему неплохой результат. Немного уступает руке.

– Ты что, следишь за сердцебиением? – бормочет Ася.

– М-м?

– Ты… серьезно ставишь эксперимент?

– Тебя что-то смущает? Не хочешь быть испытуемой? – А это определенно флирт. Профессор будет мной довольна. Она сейчас сидит с раскрасневшимися щеками и часто дышит, а я почти ничего не делал.

Сердце торжествующе взводит курок, готовое расстрелять разум. Я почти ничего не делал, а она взволнована. Это что-то граничащее со всевластием. Я почти ничего не делал, а пульс долбит так, будто быстрым шагом преодолел пару институтских галерей.

Я поворачиваю к ней голову, и мы пересекаемся взглядами, отчего оба замолкаем. Вижу, как она смотрит на мои губы, ловлю это и отмечаю новое событие, вызвавшее мгновенный укол в области сердца. Делаю то же самое, и это удивительно легко, определенно что-то приятное – наблюдать за чужими губами, потому что моментально возникает желание их поцеловать. Явно обоюдное. Это напоминает взгляд на стакан с ледяной водой в жаркий день, вызывающий невыносимое желание пить.

Я кошусь на часы, но не успеваю увидеть время.

– Лискина, Костров – на выход.

– Ненавижу тебя, – шепчет она, но улыбается и вскидывает бровь, а потом срывается с места, едва не забыв пустую тетрадь.

Я за ней. Цели нет, только путь.

– Ты куда? – Ловлю ее за руку, а она смотрит по сторонам и разворачивается ко мне лицом.

– Не могу сказать, это секрет, – шепчет она мне прямо в губы и тащит за собой.

И стоило бы ее уже отпустить, потому что эта безумная сделает сейчас явно что-то вопиющее, но меня лихорадит, из-за чего путается сознание. Я болен, очевидно же, а Лискина этим пользуется.

Она тянет меня по коридору до гардероба, который ранней осенью почти никто не использует. Ведет туда, в самый конец, минуя пару десятков тонких курток быстрым уверенным шагом, и останавливается в темной каморке за деревянной ширмой.

– Что ты…

– Эксперимент. – Она улыбается, берет меня за руку, разворачивает браслет так, чтобы видеть цифры, а потом встает на цыпочки и без предупреждения крепко целует.

– Черт! – Я сначала говорю это, потом думаю.

А Лискина хохочет мне в губы, не отрываясь от меня ни на миллиметр, забирается на что-то вроде низенького стульчика и становится выше.

Помешай ей, помешай, помешай!

Не мешается. Руки сами тянутся, чтобы обнять ее за талию, притянуть поближе, сжать плечи, переплести пальцы. И опять от этого в груди самый сильный укол.

– У меня, кажется, фетиш на пальцы.

Я с трудом отрываюсь от нее, а она хохочет.

– Я заметила. – Она трется кончиком носа о мой нос. Приближается снова и осторожно целует в уголок губ. – Поцелуй меня. Как вчера. Это было обалденно. И не говори, что не хочешь, ты сам меня довел. Не играй с огнем, Костров!

– Ну вот, теперь ты прописала четкое ТЗ, которому нужно соответствовать. – Я задыхаюсь.

Она, кажется, перекрыла мне кислород и вместо него существует сама в виде розового эфира, заполняющего легкие. Голова кружится, глаза уже даже не открываются, болезнь прогрессирует.

– Заказчик пока недово…

Не даю ей договорить. Чтобы дышать – нужно касаться. Чтобы было особенно горячо в груди – нужно переплетать пальцы. Математика достаточно проста.

Я снимаю Асю с того, на чем стоит, довожу до ближайшей стены в поиске точки опоры и прижимаю к ней. Целую «как вчера», отключив голову. Все проходит удивительно гладко, мы будто делаем это не во второй и не в третий раз. Она стонет и выгибается, видимо найдя в происходящем что-то слишком волнующее. Я никак не могу понять, как найти в себе силы остановиться.

Ей все нравится. Очевидно. А мне все даже слишком нравится. Тогда зачем прекращать? Это та мысль, с которой я беру ее руки и прижимаю их к стене над головой. Так она становится еще ближе, сжимает мою ладонь и высекает этим искры в груди, а потом что-то неразборчиво мычит.

Свободной рукой я поворачиваю ее голову так, как мне нужно, и этому она тоже будто рада. Выходит, что мне можно все? Выходит… то, что доставляет удовольствие мне, ее тоже сводит с ума? Иначе это не назвать.

Когда я отрываюсь, чтобы банально перевести дух, она тоже тяжело и часто дышит, а на опухших губах проступает улыбка настоящей безумицы, какой я Асю и вижу.

– С ума сойти, – выдыхает она.

Шарит на ощупь в пространстве, и я понимаю, что она ищет мою руку и смотрит на часы. Улыбается как-то дьявольски – одним уголком губ. Смотрит прямо в глаза и медленно кладет мою руку себе на грудь. Я сначала ничего не понимаю, а потом слышу мощные удары сердца.

– Просто чтобы ты не думал… – Переводит дух. – Что ты единственный. – И снова: – Подопытный…

Это что-то новое. Я упираюсь рукой в стену у ее головы, чтобы не заваливаться вперед, смотрю на ее губы. Не получается никуда больше смотреть. Только на Асю. На любое место на теле. Потом на собственную руку, все еще чувствующую ее сердце. Оно бьется ровно. Быстро, но ровно.

Я отстраняюсь. Ася тут же хватает ртом воздух. Снимаю со своей руки браслет, а она неотрывно за мной наблюдает, пока надеваю его на ее запястье. Лискина улыбается, в ее глазах появляется сумасшедший азарт.

Я представляю примерно, что могу сделать, и смотрю ей в глаза, чтобы понять степень доступа в чужое личное пространство. Касаюсь ее шеи. Под подбородком, за ухом и ниже, у основания. Она вздрагивает, пульс учащается. Я оставляю в тех же местах поцелуи и слышу в ответ хриплый довольный стон. И мне нравится это настолько, что в целом этим можно заниматься бесконечно, но список дел стремительно увеличивается.

Например, рука уже скользит ниже, на то место, куда ее положила сама Ася. Приходится оторваться от ее кожи, чтобы посмотреть на браслет, а Лискина протестующе машет головой из стороны в сторону.

– Не суетись. – От моего строгого голоса она шумно вдыхает сквозь зубы, и пульс подскакивает – 116 ударов.

Этим невозможно не увлечься. Я прижимаюсь к ее губам, целую снова, как в первый раз, потому что это вдруг кажется необходимым злом. Опускаю руку ниже, провожу большим пальцем по соску – кажется, там должно быть белье, но его нет – и отстраняюсь.

Самое тупое было бы сейчас выяснить, что́ не так. Но, очевидно, все более чем так.

– Ты… – Не узнаю свой голос.

– Просто делай то, что делаешь, – шепчет она, захлебываясь воздухом, и от следующего движения пальца выгибается и тянется ко мне.

– Три… Два… Один. – Наблюдая за часами, я склоняюсь в миллиметре от ее губ и, зная, что произойдет дальше, улыбаюсь.

Звенит звонок. Скоро в гардероб придут желающие забрать немногочисленные куртки.

– Нам пора. – Я смотрю в стену, только бы не опускать голову, чтобы снова не поцеловать.

Это удивительным образом затягивает. Можно всю жизнь прожить просто тем, что целоваться.

Ася кивает раз, другой, а потом прижимает ладони к пылающим щекам.

– Какой же ты невыносимый…

– Мы куда? – Не вцепляюсь Кострову в руку только на остатках здравого смысла – ему это может не понравиться, а рисковать не хочу.

Иду на автопилоте из-за этого странного эксперимента, то и дело проверяю, на месте ли фитнес-браслет, который с меня так никто и не снял. Ремешок все еще на запястье и кажется драгоценным, как будто инкрустирован бриллиантами. Я размечталась настолько, что не думаю, куда и зачем иду. Губы горят, внутри все ноет, на груди фантомные ощущения от прикосновений. Два жалких касания выбили из-под ног почву, и я хочу знать, что будет дальше. Что будет от новых поцелуев? Они же будут, да?

– К тебе.

– К-ко мне?

Невольно торможу, а Костров замирает и запрокидывает голову. Разворачивается ко мне. Как же ему идут черные очки! Я смотрю на его красивое лицо Капитана Америки и волосы с вихрами Седрика Диггори. Краснею, но киваю.

Несколько неожиданно вот так сразу, пока все было спонтанно…

– Ну вот, я же говорил, что ты не готова.

Это он о чем?

– Пошли стены красить. Ты явно не справишься сама, – говорит он и берет меня за руку.

За руку.

Мы идем, переплетая пальцы, и я улыбаюсь, будто впервые гуляю с мальчиком за ручку.

Красить стены.

– Красить?

– Да. Не тормози. – Он снова улыбается.

– А дела?

– Это и есть мои дела.

Мы поднимаемся в лифте, облокотившись на противоположные стенки. Оба стоим – руки в карманах, головы опущены – и переглядываемся, будто знаем какую-то тайну.

А вот в квартире мое настроение сразу портится. Кошмарно пахнет вековой пылью, которую я потревожила, начав сдирать обои. Стены – как луковицы: снимаешь один слой, а там второй, третий – газетки, старая краска, плохо замазанные дыры, бумажные обои.

Но Кострова это явно не пугает. Он снимает рубашку, достает из сумки какие-то вещи и идет в ванную переодеваться. Я делаю то же самое и в ожидании кусаю ногти. Тимур возвращается, и мне приходится заново с ним знакомиться. Он ведь совсем другой – в серых спортивных штанах и серой футболке. Обычный человек. Лохматый и беззащитный.

– Привет. – Я улыбаюсь.

Он хмурится и удивленно поднимает брови:

– Привет?

– Я тебя таким еще не видела, – шепчу и делаю к нему шаг, а он отступает.

– Мы так точно далеко не уедем. – Тимур мимолетно целует меня в висок и тянет в гостиную к злосчастным банкам водоэмульсионки. – Так что держись от меня подальше. Наша цель – сделать это жилище домом! Иначе придется давать тебе убежище, а я этого не хочу.

Я неодобрительно смотрю на него, хочу сказать, что вообще-то ничего такого и не просила, но он не дает даже начать речь:

– Расслабься, Ась. Ты разве не мечтаешь, чтобы у тебя была своя берлога?

Вообще-то мечтаю, еще как.

– И если бы тебе потребовалось убежище, я бы…

Дергаюсь в его сторону, а Костров усмехается про себя и качает головой.

– Не говори то, что и так знаю, – продолжаю я его мысль.

Он кивает.

Он бы меня приютил на самом деле. От этой мысли на душе тепло, приятно.

Смотрю по сторонам и вздыхаю. Это кошмарно даже, как будто невыполнимо. Мы достаем валики, которые я нашла в бабушкином гараже, открываем водоэмульсионку и обнаруживаем, что краска вполне жива. Одна банка темно-серой, одна – яркого синего цвета, две – белой.

Я смешиваю серый с синим, и выходит грязный, но симпатичный цвет.

– Идеально!

Костров помогает утащить страшный линолеум, который отрывается кусками (присох к бетону намертво), уносит ковры и побитые плинтусы. Гостиная становится просто серой коробкой с гулким эхо. Лампочка под потолком тускло освещает стены, грязное окно слабо пропускает угасающее солнце.

– Погнали? – неуверенно интересуюсь я у Кострова, а он кивает и подгоняет меня.

Мы красим стены в четыре руки. Как попало, без подготовки: шпаклевки, грунтовки. Мне нравится, что они неровные и сквозь белый цвет видны поры и бугры бетонных стен. Меня вполне устраивает один слой, и, когда все заканчиваем, я радостно смотрю по сторонам:

– Спасибо, что не нудил – мол, так не делается… Я этого боялась.

– Не бойся. Мне глубоко фиолетово, как именно ты будешь делать в своей квартире ремонт. Я просто… м-м… инструмент в твоих руках, – смеется он.

– Ты флиртуешь! Я знала.

И он тут же отходит, да так стремительно, будто я что-то сделала не так.

Пожав плечами, решаю, что уж лучше просто продолжать болтать, чем выяснять, что случилось.

Близится десятый час, когда Тимур предлагает закругляться. А я не хочу, чтобы он уходил, и нарочно долго мою инструменты, сидя на краю ванны. Мы оба понимаем – я просто тяну время. Он делает то же самое. Тщательно заново завязывает и переставляет с места на место мешки с мусором, которые мы уже давным-давно упаковали. Потом заходит ко мне и просто стоит, наблюдая за моими пальцами, скользящими по валику, и улыбается.

– Что?

– Ничего, просто смотрю, какая ты уставшая и умиротворенная, – тихо отвечает он, опирается спиной на тусклый кафель и складывает руки на груди.

Мы молчим дальше, но я очень остро ощущаю присутствие Кострова. Он впивается в меня взглядом, как щупальцами, и все внутри трепещет от этого вторжения.

– Будешь пялиться? – спрашиваю его.

Тимур пожимает плечами:

– Пока не определился. Пошли лучше посмотрим, что там у нас вышло.

Комната стала чистой и почти уютной, но в ней нет ни дивана, ни пола. А спальня все еще пыльная и с ужасным ковром. В этом месте я не чувствую себя дома. Кажется, что это временное жилище, которое нужно срочно покинуть, но умом понимаю, что это вопрос времени. И привычки. Именно тут нужно научиться принимать новую себя. В своей берлоге.

– Пошли поужинаем у меня, а то тут теперь даже стола нет. И душа, – вздыхает Костров, уже стоя на пороге.

В ванной у нас свалены ведра и валики, а кухонный стол накрыт пленкой – использовали его вместо стремянки. Можно все убрать, конечно, но нет ни сил, ни смысла: холодильник все равно пустой.

Мы тащимся, уставшие, к Тимуру, он пускает меня в душ первой, выдает халат и полотенце – белые, как в отеле. У него в ванной все белое: плитка, шторка, сантехника. Там очень чисто: шампуни стоят по линеечке, на полках ничего лишнего. Явно не хватает хаоса. А может, наоборот, в этом он находит удовлетворение, и тогда вмешательство будет точно лишним.

Мы меняемся местами, и теперь у меня есть возможность осмотреться. Вячеслав удостаивает своим вниманием лишь на пару секунд. Кажется, недоумевает, увидев нового человека.

У Тимура пустовато, мало вещей. Все на своих местах. Полки на кухне открытые, и там все четко: шесть тарелок, шесть кружек, шесть блюдец. Набор ложек-вилок – все одинаковое. Подставки под чашки, чтобы не было следов на столе, – просто черные. Двухкамерный холодильник забит под завязку одинаковыми продуктами. Я вспоминаю, что сама возила его в магазин все это покупать, и улыбаюсь.

На руке от входящего сообщения вибрирует браслет Тимура, и я сначала смотрю, а потом думаю.

«Уже отымел ее?»

Чего?

«Что, додик, понравилось?»

Я начинаю догадываться, и первый шок, ударивший больно в виски, отступает.

«Имей в виду: увижу опять, как вы ходите за ручку, – пожалеешь. Я предупредил».

Нет, это ни в какие рамки не лезет!

Телефон Тимура лежит тут же экраном вниз. Я тянусь к нему, как к опасному животному, очень медленно и осторожно. Видимо, пока я была в душе, Тимур как раз читал всю эту чепуху, а потом бросил мобильный на стол, забыв заблокировать его.

У него два пропущенных и целый десяток невнятных угроз от Колчина. Какая чушь!

– Зачем ты его в это втягиваешь? – ворчу я и пролистываю переписку.

Там куча всего, угроза за угрозой, одна смешнее другой. И в каждой строчке: потаскуха, подстилка, второй сорт!

На глазах выступают слезы, но рыдать я не собираюсь. Да и отчего? Обиды толком нет, скорее горькое удушливое разочарование.

Отправляю контакт Егора в ЧС. Может, Тимур вообще не проверит и решит, что его просто оставили в покое? Со злостью удаляю последние, самые мерзкие сообщения и только потом отбрасываю телефон, осознав, что наделала.

Пелена спадает слишком быстро – я уже стою с почищенной перепиской и не могу понять, что это было.

– Какая же дура! – ругаю я сама себя, возвращаю телефон на место и, чуть не плача, пытаюсь себя хоть чем-нибудь успокоить.

Никогда не делала ничего подобного и не знаю, как поступить. Браслет на руке, должно быть, сходит с ума, показывая пульс, потому что я вот-вот шлепнусь в обморок. Нельзя было так поступать, но я до ужаса не хочу, чтобы Тимура хоть как-то касалась тема Егора. Совсем. Ни капли. Ему это не нужно и мне не нужно. Тимур – что-то чистое и хорошее, а Егор – больной придурок из прошлого.

Я сама себе так не нравлюсь, что на душе разливается яд, как будто нужно было не квартиру вычищать, а меня, трусиху.

– Эй!

Костров возвращается, стоит в дверях с мокрыми, зачесанными назад волосами, с полотенцем на бедрах, красными от горячей воды щеками. И я почти готова ему признаться, что натворила, но просто засматриваюсь на это лицо, на глаза, которые глядят совершенно беззлобно. Не сурово и не холодно, как было раньше. Он уже почти мой. И я очень хочу его защитить. Очень хочу. Костров – самое светлое и нормальное, что было в моей жизни.

– Что?

– Ничего. – Голос оказывается севшим, сиплым.

– Устала? Голодна?

Я быстро киваю, вскакиваю на ноги, но Костров усаживает обратно. К моему удивлению, он включает духовку, достает из холодильника мясо, а из морозилки овощи. Отодвигает тюль, где, как я и предполагала, стоит горшок с зеленью.

Мясо отправляется в пакет, потом на лист для запекания. Тимур ставит таймер на двадцать пять минут, а я во все глаза наблюдаю за происходящим.

– Что?

– Ничего. Ну, я не думала, что ты будешь готовить в таком состоянии.

– Я разве готовил? Это заняло две минуты. И через двадцать пять будет горячая домашняя еда. Быстрее, чем доставка.

Передо мной появляются тарелка, досочка, нож и огурцы. Сам Костров занимается помидорами и болгарским перцем. Мне протягивает зелень из того самого горшка на подоконнике.

– Приступай, – усмехается он. – Ты же не думала, что я буду тебя кормить просто так?

– Умеешь готовить? – Я игнорирую его подколки и покорно режу огурцы, к которым Костров скидывает остальные овощи.

– Я же живу один. Конечно, умею. У меня нет уборщицы, кухарки, и я не пользуюсь доставкой еды. – Он ловко нарезает помидор прямо на весу, ровные куски падают в чашку. – Не отвлекайся. – Он улыбается, намекая, что я пялюсь, вместо того чтобы заняться делом.

– Так почему нет кухарки? Если есть водитель?

– Водитель – необходимость. Кухарка – роскошь. Не так трудно сунуть в пакет для запекания кусок мяса и нарезать огурец кубиками.

– Удивительный человек! – хохочу я. – Прости, я жила в семье, где папа не умел даже чай заваривать.

Он ничего на это не отвечает – комплимент не принимает. Просто пожимает плечами, достает ножницы и ловко стрижет руколу над тарелкой.

Не проходит и пяти минут, а все уже готово, и я поражаюсь, как быстро это на самом деле. Меня трудно заставить встать к плите, потому что в моем представлении готовка ужина – это пара-тройка часов. Но я обожаю домашнюю еду. Нужно срочно пересмотреть отношение к этому вопросу.

Вспомнив про часы, я снимаю их и кручу в руках. Тут же становится стыдно за необдуманный поступок.

– Почему не «Эппл Вотч»?

У него ведь совсем простой черный браслет. Пульсометр, часы и уведомления о сообщениях – видимо, все.

– Зачем покупать что-то за двадцать пять тысяч, если есть что-то за пять? Я изучил вопрос и понял, что не нуждаюсь в функциях, которые предлагают часы за двадцать пять. Эта штуковина прекрасно справляется.

– Ты странный, – шепчу я не ему, а часам, а затем застегиваю их на его руке.

– Хочешь остаться? Там, наверное, пыльно и пахнет краской, – шепчет он. Не мне, а моим рукам, скользящим по его запястью.

– Я… не знаю. Не уверена. Ты говорил, что ничего еще не решил, и…

На самом деле плевала я на его выдумки и оправдания. Просто мне до тошноты страшно из-за угроз Егора. Я бы осталась тут не думая, всю ночь просто бы обнимала этого космического человека, вдыхала запах волос и гладила ровную линию носа. Я могу себе это представить и даже не сомневаюсь, что мы не сможем лечь спать порознь. Пусть ничего большего, но обнимать его – это так круто и так достаточно. Я была бы более чем довольна.

Но все, увы, испорчено. В мой розовый сладкий мир ворвались и наследили грязными ботинками.

– Я к себе.

Он кивает в ответ и улыбается.

Мне кажется, он разочарован, а мне до боли в груди хочется остаться.

Мы едим мясо с салатом, почти все время молчим от усталости, и я уже собираюсь домой с невероятным теплом и умиротворением на душе. Костров не целует меня на прощание, будто откладывает это до встречи, и кровь закипает от недосказанности. Вместо этого он минут пять, кажется, меня обнимает, вдыхает запах волос, гладит плечи, в груди от этого жарко настолько, что хочется обнять Кострова еще крепче. Он даже что-то шепчет.

Ты такая молодец. Ты со всем справишься. Ты такая красивая. Что-то такое бессмысленное, от чего я не могу не смеяться. Мне странно, что он ничего не обещает, ни в чем не клянется. Он меня хвалит, и от каждого слова я вырастаю примерно на три сантиметра.

– Поверить не могу, – звучит его тихий-тихий голос над моей головой, – что меня впервые в жизни подвела выдержка… и я втянул тебя…

Я не дышу.

Костров откровенен со мной и говорит что-то личное. Давай, малыш, продолжай, пожалуйста. Это не страшно.

– Ты должна знать. – Он отстраняется, смотрит мне в глаза и на секунду поджимает губы, прежде чем продолжить. – Даже просто мысль, что я могу вот так тебя обнять, для меня фантастическая.

– Почему? Я же…

– Подожди. – Он качает головой. – Я не умею говорить красиво, но могу постараться говорить честно. Если ты в чем-то не уверена хоть на секунду – скажи. Потому что… – Он качает головой, подбирая слова и глядя куда-то над моей головой. – Это может очень далеко зайти, если я расслаблюсь.

– Расслабься уже.

Но он смотрит на меня так, будто лучше знает, как поступать правильно. Внутри все протестует, но спорить не хочу.

Я лечу домой, а он обещает следить за мной через окно. Я отказываюсь от того, чтобы провожал меня, – слишком велика вероятность все-таки затащить его к себе и спрятать от всех.

Не хочу, чтобы Егор тронул его.

Запираюсь в квартире на три замка и цепочку. Нахожу все комплекты ключей, включая изъятый у Егора. Достаю телефон и набираю его номер. Я сгорала от нетерпения, я была просто обязана выяснить, какого черта происходит. Какое право имел Колчин оставить на самых сладких моментах горький привкус. Заставить меня быть с Тимуром, а думать о другом. Костров такого не заслужил. Он заслужил меня всю, не меньше.

– Асенька?

– Оставь Ти… Кострова в покое! Оставь. Черт возьми. Его! Он не имеет к этому никакого отношения! Не трогай его! Мы расстались с тобой. Все. Хватит. Хватит, Колчин! Я тебя больше не хочу!

– А его, значит, хочешь?

– Не твое дело. Черт… Не твое дело! – Я не могу остановиться, пока сотней способов не скажу, куда Егору катиться. И все равно мне кажется, что слов мало. Хочется просунуть руку через трубку и просто поколотить придурка. – Оставь его. Или больше никогда ко мне не подойдешь. Я же… не хотела так. Блин, у меня оставалось к тебе гребаное уважение, а ты все испортил! – Мне нечем ему угрожать. Это просто жалкая попытка, и она заранее провальная. – Егор…

– А что мне за это будет? Ну? Есть что пообещать?

– Придурок! – И пока он не наговорил глупостей, я сбрасываю вызов. – Придурок.

А от Кострова вдруг приходит сообщение: «Все хорошо? Ты до сих пор не появилась в квартире».

Я выхожу в свою обновленную, но пустую гостиную и зажигаю свет. Мы смотрим друг на друга через окна слишком долго, кажется целую вечность. Я боюсь пошевелиться, он, наверное, тоже. Прижимаюсь к стеклу лбом и ладонью.

– Спокойной ночи, – шепчу я в надежде, что он поймет.

Костров достает телефон, и я снова начинаю нервничать, переминаюсь с ноги на ногу. Вдруг там осталось что-то, вдруг он догадается, что я натворила?

Но нет, вместо поисков улик мой космический мальчик звонит мне и говорит: «Спокойной ночи». А потом отключается, и мы расходимся по кроватям.

Ася вот уже несколько дней говорит о квизе, который пройдет в воскресенье, и, кажется, действительно волнуется. Она все время включает в машине странные группы, называя их музыкой из прошлого, неизвестные мне песни популярных исполнителей и саундтреки к фильмам.

Порой кажется, что ее ждет не игра, а экзамен на дружбу. Что-то действительно грандиозное. То, что ей было когда-то нелегко потерять. Остается только гадать, зачем она тогда это вообще теряла.

Ася горит кино и сериалами, потребляет их с жадностью и оказывается в этом вопросе невероятно эрудированной. Не то чтобы я считал ее раньше глупой, но…

– Ты уверена, что тебе все это нужно?

Вообще-то по дороге в офис я всегда предпочитаю работать, но всю пятницу, проходящую в разъездах, Ася заставляет меня ее тестировать.

– Да, нужно. Тренирую память.

– Но, как я понял, не факт, что что-то из этого попадется на игре?

– О, скорее всего, ничего из этого не попадется на игре, но, когда я отвечаю правильно, я себя чувствую значимой. Понимаешь?

Нет. Я ее не понимаю, но я это вижу. Вот такой вот парадокс.

– «Старикам тут не место», – открываю первую карточку в приложении для тестирования.

– Итан и Джоэл Коэны, две тысячи седьмой год.

– «Гарри Поттер и Принц-полукровка»?

– Дэвид Йейтс, две тысячи девятый. Спроси что попроще, – гордо усмехается она. Даже руль как будто увереннее держит, вздернув подбородок и излучая самодовольство.

– «Рок-н-ролльщик»?

– Гай Ричи, восьмой год. Блин, это просто, давай посложнее, – вздыхает она, не понимая, что для меня все эти названия и годы – темный лес.

– «Французский вес…»

– Просто.

– «Рики».

– Франсуа Озон – просто!

– «А в душе я…»

– О господи, легкотня!

– «Самая обаятельная и привлекательная».

– Что?

– Что?

Ася тормозит на красный и медленно поворачивает ко мне голову.

– Что такое?

Она бегает взглядом по моему лицу. Я, кажется, только что ее чем-то оскорбил.

– Настолько просто? – Я искренне не понимаю, что с ней случилось, и, только когда она начинает говорить, становится ясно: Ася Лискина не знает чего-то про кино.

– Я… я не знаю, – испуганно шепчет она, будто из-за этого досадного факта может рухнуть мир.

– Что?

– Черт, я ничего не знаю. Я приду туда и опозорюсь, потому что не знаю этот фильм… Советский… Муравьева… Черт! – Она смешно ворчит, копаясь в тоннах информации под мой смех. – Это не Михалков, это не… Нет. Это… Имя такое крутое, как у кого-то из Симпсонов. Так еще зовут деда из мема с улыбкой, ну же… Гарольд… Нет. Нет! Геральд! Точно! Геральд Бежанов, черт побери. И это восемьдесят пятый год! Абдулов, Муравьева, Васильева. Я великолепна!

Ася так рада своей маленькой победе, что мне все происходящее перестает казаться глупым. Есть в этом что-то, что ее настолько сильно воодушевляет. Она смотрит на меня, ожидая восхищения, и я не могу ей в этом отказать. Ну как минимум для меня самого это невероятно сложно, и я не в состоянии игнорировать тот факт, что Ася на самом деле умная девчонка. Она смогла бы стать кинокритиком, переводчиком фильмов или сценаристом. Все эти знания непременно ей пригодились бы, потому что я вижу, как она чем-то в этой жизни действительно горит.

Мы переходим к музыке, и она расставляет в верном порядке альбомы Ланы Дель Рей, рассказывая попутно все известные миру детали ее биографии. Четверть часа рассуждает о какой-то группе под названием alt-J и готова продолжать дальше, но мы подъезжаем к офису.

– Пойдешь со мной?

Она, разумеется, соглашается.

Ася, кажется, обожает валяться на чужих диванах с книгой и выглядит при этом так, будто сама удивлена собственному занятию. Книга в ее руках не кажется неуместной, но, прочитав очередную главу, Лискина может вскочить на ноги с криками: «Да ладно! Я сейчас словно сама там побывала!»

Однажды она призналась, что книги ей стали нравиться почти так же, как кино.

– А домашку тебе делать не надо? – дразню ее, когда заходим в лифт. Не вижу при Асе ноутбука или сумки с тетрадями, только томик Толстого, который выдал ей библиотекарь в институте.

– Нет, я все сделала сегодня, пока ждала тебя с консультации.

– И долгов нет?

– Если бы я на первом курсе знала, что пара часов в день, потраченная на занятия, – это все, что мне нужно, ты бы увидел меня через год с красным дипломом. Слу-ушай! – Ее глаза горят, а это значит, сейчас будет история про кино. – Я вчера включила сериал на английском.

– И?

Вообще-то можно не спрашивать, она все равно расскажет. Когда-то сопротивляться ей было легче, но с каждым днем задача становится все сложнее. И это при том, что мы с ней больше не целовались. Мне кажется, она показала, что уважает мою просьбу, дала себе чуть больше времени, а нам чуть больше пространства. Мне нравится влюбляться в нее, наблюдая со стороны. Не любить, а именно влюбляться. Познавать без участия гормонов. Ждать, когда напряжение из невыносимого превратится в осознанное, основанное на искренности.

– Прям без перевода! Я даже не сразу поняла, я просто подумала: ну а что? Почему нет? Аудирование – это же, наверное, не прям вот так сложно, я же три года этим занимаюсь уже, тем более там были субтитры. Почему я этого раньше не делала? Конечно, я не все понимаю, но… Блин, такой сериал, сейчас расскажу!

И она без остановки тараторит про какой-то полицейский участок, какого-то мужика из рекламы «Олд Спайс» и смешного актера. Я ничего не понимаю, но смотрю на этот искренний восторг от полученных знаний.

– Ты молодец, – перебиваю ее на полуслове.

Ася медленно поднимает на меня взгляд и несмело улыбается, будто не верит своим ушам и хочет, чтобы я повторил.

Я говорил ей это столько раз за последние дни, и в каждом отдельном случае она так же на меня смотрела. Когда она вдруг решила сама приготовить ужин. Когда за вечер, пока пересматривала все фильмы Тарантино, от нечего делать покрасила дверцы шкафчика в черный. Когда принесла мне два дня назад футболку. Я решил, что она ее купила. Оказалось, что сшила. Как и обещала. Когда дочитала «Двух капитанов» и прожужжала мне все уши – было уже два часа ночи. Ася специально для этого позвонила. А потом посмотрела экранизацию и визжала, что Саня Григорьев оттуда – это ее краш.

Лифт останавливается, мы выходим. Ася тут же без спросу тащится к нашему с Димасом офису, снятому фирмой, на которую мы сейчас работаем. В небольшом кабинете есть два стола, стоящих напротив друг друга, за которыми мы почти никогда не сидим одновременно, диван и кулер. Крутой вид из окна, и Лискиной нравится тут валяться.

– Ну все, не мешай, я занята, – привычно бормочет Ася, падая на диван и вытягивая ноги. Ее лицо практически полностью скрыто за книгой, пальцы крепко сжимают обложку, и виден облупившийся из-за ремонта лак.

– Кофе? – зачем-то спрашиваю, так и не сдвинувшись с места. Меня очаровывает не красота Лискиной, не флирт, не красивые слова, а обыденность, с которой она обосновалась в моем мире.

Ася медленно убирает книгу и смотрит мне в глаза. Необычное наблюдение, но в этот момент, в полумраке кабинета и тишине, Лискина кажется слишком привлекательной, и взгляд сам опускается к фитнес-браслету. Я хотел бы взять ее за руку. Но, кажется, не стоит. Я пришел работать; это не пары, пропуск которых мне уже ничем не повредит.

– Впрочем, нет, сделай-ка лучше сама.

Она очень медленно кивает в ответ. Ее глаза сверкают в темноте, и я верю, что это снова пираньи прогрызли солнечное сплетение, или что там с ней происходит от переизбытка чувств.

– Если сейчас не уйдешь, я заставлю тебя меня поцеловать. – Она говорит это и сглатывает слюну.

Я делаю то же самое. Потом ухожу за свой стол и пару минут пялюсь в пустой экран.

Она не переходит границы, как мы и договаривались, а я не провоцирую, но делать это все сложнее. Я просто надеюсь, что, если все происходящее между нами не более чем ее желание заменить Колчина кем-то другим, от пары недель воздержания пыл остынет и пройдет. Если нет – мы оба будем спокойны.

Хочу увидеть, что Ася ожила. Что разобралась со всем, что ее пугает. Полюбила и приняла себя. Она торчит вечерами в гараже. Она постоянно что-то шьет. Она запоями смотрит фильмы. Захотела выучить испанский. Подтянула английский настолько, что может посоревноваться с отличниками. Но я не вижу, чтобы победила хоть один свой страх. Чтобы помирилась со своей подругой, села на Старушку. Чтобы выбросила адресник, висящий на шее гипсового кота. Чтобы закрывала шторы каждый вечер, уходя спать. И спокойно ходила по коридорам вуза.

Я работаю почти до полуночи, и это жестоко – держать при себе Лискину так долго, но она, кажется, не очень-то от этого страдает. Читает «Анну Каренину», часа два спит, потом бродит по офису в поисках чего-нибудь пожевать.

Не встречал, пожалуй, более увлеченной натуры. И как она держалась два года без всего этого? Если я верно понял из обрывочных сведений, в ее жизни было не так уж много хобби за время жизни с Колчиным. Сейчас она превратила в увлечение даже ремонт.

– Я все, – объявляю и встаю с места.

Ася опять лежит с книгой.

– Ага, щас…

– Собирайся давай, ты же засыпаешь.

– Не-а… Погоди…

Сажусь на корточки перед диваном, напротив ее лица, и убираю локон с ее щеки, обнажая шею и крошечную родинку на белой коже.

Ася не косится на меня, но улыбается.

Если рабочий день уже закончен, могу ли я дать слабину, раз уж очень хочется? Касаюсь кончиком пальца ее приоткрытых губ, она в ответ тянется за моей рукой, чтобы не убирал.

Наши взгляды на пару секунд пересекаются, тело немеет, теряя управление, в голове гудит. Ася переворачивается на бок, засунув под голову ладони и убрав книгу.

– Можешь поцеловать меня в щеку? – шепчет она.

– Только в щеку?

– Да. Маленький шаг на пути к большой цели.

Пока я приближаюсь к Лискиной, чувствуя тепло ее дыхания, пульс сходит с ума больше, чем во время всех наших поцелуев. Она прикрывает глаза, я провожу губами по ее щеке. Касаюсь носом локона волос. Целую мягкую кожу и чуть выше, скулу, а потом кончик носа.

Ася открывает глаза:

– Я просила только щеку.

– Прости. Ты против?

Наши вибрирующие голоса в темноте касаются губ друг друга, превращая диалог в поцелуй. Мы просто смотрим глаза в глаза, даже не прикасаясь, а мир вокруг освещают разноцветные лампочки.

– Кажется, у меня тоже в животе пираньи.

– А я говорила. Они там.

От желания поцеловать Лискину сводит скулы.

– Я борюсь, – шепчет она. – Я себе обещала. Мне нужно тебя заслужить.

И раньше чем я успеваю возмутиться, она встает с дивана и идет к выходу, потом в лифт – меня не ждет.

Закрываю кабинет, спускаюсь вслед за ней.

В салоне машины уже звучит воинственный саундтрек из какого-то блокбастера.

– «Звездные войны», – улыбается Лискина и постукивает в такт по рулю.

Я никогда не пойму ее страсти к кино, музыке и квизам, но, кажется, мне до безумия нравится, что она любит что-то так же сильно, как люблю ее я.

Ася садится за столик и молчит, пока ее бывшая команда шумно здоровается и обсуждает перспективы в игре.

– Ребята, мы точно проиграем, – заявляет рыжая веснушчатая девчонка, кажется Яна. Она падает грудью на столик, понижает голос, будто хочет, чтобы никто ее больше не услышал.

Смотрю по сторонам и не вижу шпионов. В зале человек сто пятьдесят и примерно двадцать пять столиков. Все сидят группками человек по пять-шесть, разбившись на команды. Формируются они тут или регистрируются заранее – неясно. Некоторые сидят в телефонах, будто незнакомы. Некоторые болтают, будто друзья. Я со своими сокомандниками однозначно незнаком, как и с правилами игры, и с тем, что мне можно, а что нельзя делать. Не то чтобы я не слушал Асю, когда она рассказывала про квизы. Просто она делала это с таким видом, словно я по умолчанию знаю, что к чему. Я не уточнял.

– Так, кто будет писать? – Женя откашливается и тянется за цветными бланками, лежащими на столе.

– А может, Ася? – улыбается рыжая. – У нее самый понятный почерк, а из-за твоего мы каждый раз ходим ругаться с организаторами.

Вижу, как Лена и Аня переглядываются, обе кажутся напряженными, недовольными, будто их все-таки задевает присутствие Аси за столом. Женя, напротив, при упоминании Аси немного краснеет, начинает быстро кивать, протягивает ей бланки. Но прямо из-под носа их вырывает недовольная Аня.

Эту девчонку я смутно помню. Она из тех, чья внешность совсем не меняется. У нее всегда черное каре, челка, очки. Таких, как она, легко запоминать. И да, раньше она всегда была где-то рядом с Лискиной, теперь сидит задрав нос, пока Ася гипнотизирует взглядом ее пальцы.

– Ася так давно не играла и все забыла. – Она невинно улыбается и делает вид, что не сказала ничего странного.

Лискина отворачивается, в ее глазах блестят слезы, а может, мне только кажется.

Аня начинает быстро подписывать бланк за бланком, периодически поглядывая на Женю так, будто он совершил какую-то страшную ошибку, а ей теперь с этим разбираться.

Я определенно в этой драме лишний. Понятия не имею, чем могло помочь Асе мое присутствие и что нужно делать. Сжать под столом ее руку? Обнять? Предложить уйти? Вместо этого ловлю Асин взгляд и наигранную улыбку. Она словно отчаянно хочет снова быть в своей тарелке среди этих людей. Кажется, получается не очень хорошо.

Женя и Яна говорят о своем. Кажется, между ними что-то есть, но я не уверен. По крайней мере, Женя все время косится и на Асю тоже. Она ему симпатична? Все эти взаимодействия между людьми – какаято слишком уж неточная наука.

Лена и Аня нарочито увлеченно болтают друг с другом, что кажется смешным, поскольку они делают это достаточно громко, чтобы другие могли услышать и присоединиться к беседе. Никто этого не делает, а значит, обе ведут себя невежливо.

– Все хорошо? – шепчет Ася, видимо не выдержав молчания.

– Когда уже все начнется? – Я хмурюсь.

Она явно уже не слушает. Ясно, задала вопрос, чтобы не казаться одинокой. Переживает и о чем-то думает. Интересно, слова про любовь к Колчину тревожат ее так же, как меня? Или все мысли сосредоточены только на игре и бывших друзьях?

Она с тоской смотрит на болтающих Лену и Аню, с любопытством – на Женю и Яну. За минуту на лице сменяется несколько эмоций. И тоска, и разочарование, и дикий восторг, когда ведущий начинает здороваться с участниками. Она аплодирует яростнее всех и вертит головой, чтобы рассмотреть другие команды, потом поворачивается к своей, открыв рот, словно что-то хотела сказать, но осекает себя. «А я говорила» с недоумением смотрят на испуганную, напряженную Асю. Она – на меня.

Я не знаю, как ее поддерживать. Больше всего хочется увести отсюда или пересадить за другой столик, но, кажется, это противоречит правилам игры.

Она взяла со стола одну из множества брендированных ручек и сидит чиркает на пустом бланке, который только что выдали организаторы. Делает вид, что ничего не происходит, а сама под столом стучит носком ботинка.

Она все такая же красивая, как в ту минуту, когда появилась на моем пороге, но, кажется, уже не горят глаза, и нет ни страха, ни волнения. Она обреченно наблюдает за тем, как на экранах идет обратный отсчет. Слушает ведущего, объясняющего правила игры. Нервно теребит влажную салфетку, потом достает одну за другой зубочистки.

Я пропускаю момент, когда начинается первый раунд, и не слушаю его правила, а Ася будто просыпается ото сна, наклоняется ближе к столу, так же как делала пару минут назад. Видимо, заметив знакомого в толпе, которого можно было по привычке обсудить с друзьями. Но не успевает открыть рот, как Аня уже вписывает в первую строку ответ.

За шестьдесят секунд я не успеваю даже понять, что происходит, а ответ уже звучит от одного из членов команды. Никогда не чувствовал себя настолько глупым, но я и правда даже не вдаюсь в суть вопросов. Я слежу за Асей. Она волнуется, вертится на стуле, подпрыгивает каждый раз, когда знает ответ, и ни разу ее не успевают услышать.

Женя пытается сделать вид, что мнение Аси ему интересно, но Аня резко перебивает:

– Лена же сказала, что это Мэрилин Монро! Жень, мы уже решили, что этот ответ верный, давайте думать над другим вопросом. Женя, Ася не уверена, что это Ридли Скотт, так почему мы должны это писать?

А Ася, кажется, во всем уверена, и, когда объявляют верные ответы, она нетерпеливо ерзает, как спортсмен перед началом забега. «А я говорила» то разочарованно стонет, то радостно визжит. Ася кричит вместе со всеми, хоть ни один ее ответ не был принят во внимание. Три балла из шести невероятно злят Женю, а Аня выдерживает это с совершенно каменным лицом. Ответ на пятый вопрос – действительно Ридли Скотт.

Второй раунд – музыка. Команда напрягается, все обращают внимание на Женю, который, видимо, в этой теме ведущий игрок. Ася уже не просто чиркает на листочке, она вписывает ответы, и я начинаю следить не за бланками, а за ее записями. Все, что говорит Женя, сначала появляется на листочке Лискиной, которая знает каждый ответ. В конце концов Женя уверенно говорит на последний вопрос «Адель», а Ася пишет «Бейонсе», и я жду, когда она вставит слово, но этого не происходит. Все счастливы и хвалят Женю.

В итоге четыре балла из шести. Кажется, неплохой результат для команды. Они, по крайней мере, этому рады и пророчат себе призовое одиннадцатое место. Ася зачеркивает то, на что Женя не ответил, в том числе и «Бейонсе», что вообще-то оказалась бы верным ответом.

На раунде с сериалами я вижу, как напрягаются руки Лискиной, сжимающие ручку.

– А ты, Тимур, все молчишь, – широко улыбаясь, вступает в диалог Аня.

– Не спец в кино и музыке.

– А сериалы как?

– Тут я настоящий профессионал, – вру, глядя Ане в глаза. Она подмигивает. – Меня Ася потому и позвала.

– Ну, на тебя тогда вся надежда, последние года полтора мы в третьем раунде не сильны.

Какой огромный камень в огород Аси.

Она смотрит на меня с подозрением, видимо не понимая, как я стал спецом по сериалам. Я сам внимательно слежу за ее руками.

Звучит первый вопрос, который я даже не слушаю. Примерно с середины Ася начинает быстро писать «Бруклин 9–9».

– «Бруклин 9–9», – уверенно объявляю команде. – Это же очевидно.

– Хм… Ты уверен? Просто… – заикается Женя.

Я взглядом указываю на Асю. Он догадывается посмотреть на листок, лежащий перед ней, и еле заметно кивает.

– Хотя, знаешь, это и правда «Бруклин». Ань, точно он.

– Ну, раз Тимур Валентинович говорит… – бормочет Аня.

– Кадр из какого сериала вы видите?

На экране появляется знаменитый мем. Мужчина с всклокоченными волосами, в мятой одежде тычет пальцем в доску, на которой прикреплены какие-то записи и фотографии. У него безумный вид, и я понятия не имею, что это за сериал. Все четверо игроков, кроме меня и Аси, вцепляются в волосы со словами: «Ну же, блин! Ну, это этот… Ну!»

– «В Филадельфии всегда солнечно», – спокойно объявляю я, чувствуя даже некий азарт.

В целом для меня это набор слов, и я даже не уверен, что все верно прочитал.

– Точно, бли-и-ин! – тянет Аня, быстро вписывая ответ в строку. – Гений! Супер! Конечно, это «В Филадельфии всегда солнечно»!

– Чуете старые времена? – хихикает Яна, а потом обращается ко мне: – Раньше мы брали в этом раунде максимум. Ася просто маньячка. – Яна затихает из-за шипения Лены и впивается взглядом в экран.

– Из заставки какого сериала этот саундтрек?

– «Молодой папа», – тихо шепчет Ася.

– «Молодой папа», – громко и уверенно повторяю я.

– Какой мультсериал две тысячи четырнадцатого года отсылает нас к популярному сериалу две тысячи седьмого года, если в названии мультсериала присутствует чемпион Кентукки Дерби 2014 года, а в названии сериала – имя этого чемпиона?

– «Конь БоДжек», – резко выпаливает Ася.

Аня и Лена подозрительно на нее смотрят и переглядываются.

– Аня, пиши, – твердо произносит Женя, которому поведение подруг явно не по душе.

– К какому же сериалу… – начинает Аня.

Но Ася не дает договорить:

– «Блудливая Калифорния», две тысячи седьмой год. Явно речь про какого-то коня из Калифорнии!

– Ты уверена?

– Я уверена!

Они сверлят друг друга взглядами буквально пару секунд, прежде чем Аня записывает «Конь БоДжек», а Ася, получившая первый шанс высказаться, начинает от волнения кусать губы.

– Расставьте героев «Дикого ангела» в порядке выхода из каста сериала.

Ася закатывает глаза, намекая, что проще вопроса не встречала, но, кроме нее, видимо, никто понятия не имеет, что делать. Она быстро переписывает цифры и протягивает лист Ане, которая копирует ответ в бланк.

– Точно? Ну, типа… Ты прям уверена? Вот эта блондиночка, это же разве не…

– Это Виктория, сестра Иво. Уехала учиться в Париж в двести сороковой серии, а Рокки в двести пятьдесят пятой поехал за ней, – тараторит Ася с таким видом, с каким ни на одной практике не отвечала. Абсолютное знание материала. – Пилар была почти до самого конца, поэтому она последняя, а первым из сериала ушел Серхио.

Аня закатывает глаза и ставит жирную точку, едва не порвав бланк.

– Место действия какого сериала происходит в этом здании?

Асе хватает одного взгляда, чтобы все понять. Она дергается, но Аня уже пишет: «Офис».

– «Офис», – шепчет себе под нос Ася.

– Легкий был раунд, – улыбается Лена.

Объявляют перерыв и заслуженные шесть баллов из шести, а Ася ни на кого не смотрит, окончательно уйдя в себя после недолгого триумфа.

«Придешь сегодня на игру?»

Женя пишет в личку, видимо понимая, что предыдущее воскресенье выдалось непростым. Я не обижена на пренебрежение Ани, которая так и не дала вставить ни слова, если не считать пары вопросов про сериалы. Мне оказалось неприятно осознать печальную правду – ломать легче, чем строить.

Костров по дороге домой спросил, зачем мне все это. Я пожала плечами. Его задели мои слова про Егора, а поняла я это, только приехав домой и прокрутив разговор в голове еще раз. Ну конечно, задели! Только это была правда. Я любила его достаточно сильно, чтобы от всего отказаться. И сейчас я достаточно свободна, чтобы попытаться все исправить.

Только вот уже неделю Костров пропадает, и я не могу избавиться от мысли, что все из-за меня. У него работа, суперважные проекты – дела. Он предложил провожать меня утром и после пар, но я махнула рукой.

Егор стал так редко приходить на занятия, что я не успевала устать от внимания, ставшего каким-то вялым. Колчина вообще ничего не нервировало, когда Тимура не было рядом. Он мог пройти мимо и не заметить меня, а мог даже сесть поблизости, но у меня ничего не вспыхивало, кроме разве что злости. Его дружки перестали освистывать в коридорах, им надоело. Я будто обесцветилась и слилась со стенами. Со мной стала здороваться староста Света. Стал иногда подходить Женя. Яна спросила, как дела.

«Быть может, в следующий раз?»

Ответ мне самой не нравится. Стоило бы пойти, но я хочу все решить вне игры. Быть может, так будет проще? Подойти к Лене и Ане, попросить прощения. Но не сегодня. Сегодня у меня откат по части социализации.

Крашу плинтус в белый и смотрю «Дикого ангела» с испанскими субтитрами, понимая одну треть, не больше. Зато уши не вянут от плохой озвучки – тормозящей звуковой дорожки и странных голосов некоторых персонажей. Оказывается, это весьма приятная опция, когда ты вроде как будущий переводчик.

Всю неделю без Кострова я откровенно сачкую и пропускаю три лекции из пяти.

Я втянулась в ремонт! Квартира меняется на глазах, и мне все больше нравится жить в ней. За неделю я покупаю подержанный, но чистый диван, вписывающийся в мой скромный бюджет, и докрашиваю стены. Обновляю черной краской дверцы шкафов, добавляя мрачности и без того темной кухне. Безжалостно сдираю со столешницы пленку: она так затвердела от старости, что сама собой отщелкивается.

На свалку уезжает огромная гора хлама. Я прощаюсь с ней и захожу в квартиру с легким сердцем. Определенно приятно возвращаться туда, где все сделал своими руками.

У меня теперь нет шкафа. Нет постельного белья, кроме единственного приличного комплекта из бордового поплина. Нет стопки древних полотенец, которыми никто уже года три не вытирался. Нет кухонного стола и странного мягкого углового дивана, заляпанного чем-то неотстирывающимся. Я ем, сидя на полу, и кажется, что кухня без мебели стала огромной. Из коробок для переезда я еще в самом начале жизни в этой квартире сделала шкаф, просто поставив торцами их одну на другую и прислонив конструкцию к стене. Сейчас моя картонная мебель имеет более усовершенствованный вид: я склеиваю коробки скотчем и добавляю пару новых рядов.

Избавившись от семидесяти процентов старой одежды, я размещаю весь свой гардероб – с полотенцами, постельным и нижним бельем – в двенадцати коробках. Я безжалостно выбрасываю шторы и пыльные занавески. Две сковородки, набор кастрюль с погнутыми стенками и чайник, который небезопасно включать.

Когда-то я была уверена, что зачахну в квартире от тоски. Теперь стою посреди полупустой гостиной и понимаю, что вообще никуда не хочу переезжать ближайшие пару лет.

Я дышу полной грудью. Без страха испачкать шорты сажусь на пол и, скрестив ноги по-турецки, прикрываю глаза. За эту неделю, что я, как муравьишка, приводила в порядок свой дом, у меня было достаточно времени подумать обо всем, что случилось. Без Колчина, который постоянно пишет глупости. Без Кострова, который кружит голову. Без надоедливых знакомых, которые не дают остыть. Без мыслей, что дружбы с Аней я больше недостойна.

Ни разу с девятнадцати лет я не оставалась совершенно свободной и совершенно одной так долго. Я заблокировала Колчина сразу после того, как позвонила ему, увидев те гадкие сообщения, и с чистой совестью жила, наслаждалась собой.

Есть все это время мне было практически нечего, и в ход шли старые запасы: какие-то консервы вроде соленых огурцов, залежи картошки, половина из которой отправилась в мусорное ведро, крупы и остатки спагетти из разных пачек, которых вполне хватило на одну порцию. А на третий день на пороге объявился Костров. Он сказал, что спешит, и молча поставил пакет продуктов у двери. Потом развернулся и ушел.

– Что это было? – Я перезвонила ему, как только увидела, что он вышел из подъезда.

– Сухпаек для сотрудников, – проворчал он. – Правда спешу. Не скучай. – И отключился. Запрыгнул в машину Димаса и исчез из виду.

Это было мило. Его «не скучай». И продукты тоже мило.

В пакете лежали куриное мясо, овощи, фрукты и даже пара шоколадок. Это определенно войдет в топ самого очаровательного, что для меня делали. А я ведь даже не знаю, кто мы друг для друга – это не обсуждалось. Это все круто, волнующе и до дрожи желанно. Как кола в дополнение к бургеру. То, без чего чувствуешь некую пустоту и недосказанность, а потом долго в голове вертится, что упустила возможность и не сделала то, что хотела.

Я скучаю по нему. И живу на автопилоте, но стараюсь наслаждаться одиночеством, очень стараюсь. И мне почти не нужны посредники моего одиночества: Персик и Старушка. Почти. Я учусь вести диалог с собой, а не с воображаемыми друзьями, но пока не всегда получается…

Я сижу на полу в кухне, пью чай с шоколадкой и делаю домашнюю работу. Чувствую себя какой-то чистой, что ли. Я дома. Я не совершаю ошибок. Я готовлюсь к новому учебному дню. Я не тороплюсь.

Звонок в дверь отвлекает и заставляет сердце тревожно замереть, и почему-то даже мысли не возникает спросить, кто пришел.

– Кажется, мой ботаник все-таки соскучился, – бормочу я Персику, который окончательно переехал на кухню, чтобы украсить черную мебель своей белой мордой, распахиваю дверь и сталкиваюсь взглядом с темно-карими злыми глазами.

– Привет, сучка. – Соня улыбается и проходит в квартиру, не спрашивая разрешения.

«Сучка» для нее – это не угроза и даже практически не оскорбление.

– Я не приглашала, но допустим.

– А сесть тут некуда? – Она оглядывается по сторонам.

Я пожимаю плечами и предлагаю одну из двух подушек, которые заменяют диван на кухне.

– Нет, спасибо. – Она брезгливо морщит нос, закатывает глаза, даже тяжело вздыхает. – Ужасненько… А ты сменила стиль.

Она окидывает меня взглядом с ног до головы. Мои волосы не завиты, убраны в небрежный пучок. Я весь вечер закалывала рассыпающиеся пряди невидимками, а теперь на голове полный бардак. Одета в домашнее, макияжа нет: лицо блестит и красное от только что снятой маски.

– Что, с «курицами» своими больше не якшаешься? Вернулась к истокам? Ты странная, – говорит будто сама с собой. Видимо, «курятник» она уже поворошила.

– Что тебе надо?

– Поговорить.

– О чем?

– Ну, скажем так… Ты совершила большую ошибку.

– Да что ты! Какую? От обиженного мальчика ушла?

– Нет. Костров.

– Что Костров?

– Костров – твоя большая… большая ошибка. – Соня ухмыляется, садится на подоконник и достает сигареты, даже не спросив разрешения.

– На балкон! – велю я ей достаточно уверенно, чтобы она закатила глаза и пошла вслед за мной к гостиной.

Соня усаживается в старое офисное кресло, которое я превратила в отличный трон для вечернего просмотра сериалов, и закидывает ногу на ногу.

– Ты Егора разозлила, – задумчиво произносит Соня, постукивая пальцами по подбородку. – Я его таким еще не видела. Он просто бредит Костровым.

– Пусть пригласит его на свидание.

– Не ерничай. – Соня стряхивает пепел прямо на пол, и я морщусь, вспомнив, сколько часов убила на чистку линолеума. – Послушай, я помочь хочу.

– Зачем?

– Потому что я не хочу, чтобы у Егора были проблемы.

– А будут?

– Будут. – Она становится серьезной, затягивается и пару секунд собирается с мыслями. – Он настроен так решительно, что, боюсь, слетит с катушек.

– Егор? – Я смеюсь, а самой тошно. – Да он мухи не обидит…

И мысленно «щелк» воспоминанием о пощечине и драке с Тимуром. А потом еще «щелк» – гнал по улице, не сбавляя скорости. «Щелк» – караулит у подъезда.

– Ты просто никогда его достаточно сильно не злила. – Голос Сони как будто дрожит. – Он и папа – одного поля ягоды, и я могу рассказать тебе пару историй, как мама в ужасе пряталась в детской за кроватями. Хотя тебя это ничему не научит. Костров забрал то, что принадлежит Егору.

– Какая-то чушь…

– Держись от Кострова подальше. Если не хочешь для него проблем.

– Я не верю, что Егор…

– Не веришь? Ася, ты какая-то овца, честное слово. Ну не верь дальше. Скажи, зачем твой Костров за тобой таскался всю неделю после расставания с Егором?

– Потому что… Я хотела, чтобы ко мне никто не приставал. Ну, знакомые, друзья Егора. А что?

– А катаешься с ним зачем?

– Он на работу меня взял.

– Как мило! Принц-ботаник и нищенка. – Она выбрасывает с балкона окурок и впивается пальцами в подлокотники. – Если цель была кое-кого позлить, ты позлила. Можешь расслабиться. А если Костров тебе и правда стал интересен, что странно… У тебя не биполярка, не? Егор и Костров – небо и земля… Так вот, если он тебе интересен – отвали и оставь мальчишку в покое.

– Я не пойму, вы мне угрожаете? – Догадка медленно приходит в голову. Уж не послал ли мне живую эсэмэску Колчин?

– «Мы» – нет, Егор – возможно. А я помочь хочу, уже объяснила. Ты правда думаешь, что нужна Кострову?

– И ты туда же! Вы с ума сошли с этим…

– Я не о том, не приплетай глупую идеологию Егора ко мне. Я сама не святая и в его вселенной просто шваль. Самое прекрасное – я вне этой самой вселенной. Так вот. Не об этом. Костров – и ты? Разве он не скучный ботаник? Ты казалась мне совсем другой. Я думала, найдешь себе грязного байкера или нового мажора. А тут… Чистый непорочный мальчик с голубыми глазками. Ты же этого ребенка испортишь. – Она говорит лениво и мечтательно.

А я вспоминаю, как «ребенок» ставил со мной эксперименты в гардеробе.

– Ты недооцениваешь…

– О чем тебе с ним говорить? Он умный, при бабках. Сам заработал, не то что Егор. Кострову бы серую мышку отличницу, чтобы сопли вытирала и супы диетические варила, а ты же не такая! – Она присматривается, словно прямо сейчас может рассказать, какая я, но, видимо, слишком плохо знает. – Так что? Что он в тебе нашел и что ты в нем нашла?

– Я не пойму, за кем из нас ты хочешь приударить, – ворчу на Соню и приближаюсь к ней, сложив руки на груди. – Поешь так, будто не презираешь нас, а совсем наоборот.

Соня закатывает глаза и вздыхает:

– Рука помощи нам, значит, не нужна. – Ее полные красивые губы изгибаются в улыбке. – Ладно, черт с вами. Мое дело – предупредить. И советую Кострову все-таки отвечать на сообщения, а то вспышку пропустит.

– Вспышку?

Я хочу уточнить, но Соня уже встает и идет к двери. Смотрит на мой шкаф из коробок и фатиновую юбку на диване. На журнальном столике швейная машинка, вокруг которой валяется куча обрезков персикового габардина – новые подушки для кухни. Колчина качает головой, закатывая глаза уже в сотый раз за полчаса.

– И ты тут живешь? Кошмар какой! И стоило уходить из теплого гнездышка Егора ради… этого? Он тебя на руках носил. И носил бы следующие лет пятьдесят, пока бы не сдох от очередной болячки.

– У тебя какие-то приоритеты неправильные.

– Да уж, куда уж мне.

Она больше не произносит ни слова, уверенно идет к выходу, не прощается, даже не смотрит на меня. После нее в квартире остается приторный запах духов и табака, а на душе гадкий осадок, как будто что-то не так. Как будто хочется позвонить Кострову и спросить, все ли в порядке. Как будто хочется удалить Егора из ЧС, просто чтобы знать, если он что-то задумает.

Я на автомате одеваюсь и нахожу себя уже полностью собранной, стоящей на пороге с ключами в руках.

Куда? К Кострову или к Колчину на разборки?

Прижимаюсь лбом к двери и считаю до пяти, продумывая маршрут.

Я хочу все рассказать Тимуру. Мне почему-то страшно. Хотя и уговариваю себя, что Колчин ничего никому не сделает. Кишка тонка. Наверное. Возможно. Не знаю.

Хочу лично увидеть Кострова и, глядя в глаза, рассказать про то, что удалила сообщения. Попросить, чтобы был осторожнее. Объяснить, что, как бы я ни любила Егора, это в прошлом.

Свет в окнах Кострова не горит, но я на что-то рассчитываю. Прохожу мимо припаркованной машины, за рулем которой не сидела неделю и успела соскучиться. Забегаю в подъезд вслед за дедулей, который вышел выгулять смешного бульдога и любезно придерживает для меня дверь. Я могла бы позвонить по телефону или в домофон, но чувствую, что должна прийти лично.

В лифте трясусь, живот крутит от нервов.

– Будь дома, – шепчу я, прежде чем створки лифта открываются. Но, когда жму на кнопку звонка, в ответ получаю тишину, даже собака не лает.

Я тянусь к телефону и гипнотизирую контакт «Мой ботан». Звонить? Сейчас?

Почему-то перед глазами возникает странная картина откуда-то из подсознания – места, где томятся предчувствия и экстрасенсорные способности. Представляю, что прямо сейчас Колчин зажал в углу Кострова, и тут звонит телефон – мое имя, милая фотка на весь экран, и все. Конец. После немой паузы.

Я сижу у двери минуты три, нервно снимаю с телефона блокировку и снова блокирую. Потом спускаюсь и падаю на лавочку.

Боже, Ася, просто позвони ему, это же так легко! Ради всего святого, не тупи!

Но меня уже не остановить. Я обливаюсь холодным потом от выдуманных картинок. Чем дольше сижу, чем сильнее замерзаю, тем страшнее становится.

– Где ты?..

Кручу в руках телефон. Встаю и снова сажусь. Когда слышу шорох лап по тротуару, подскакиваю в надежде увидеть Вячеслава.

Сердце сжимается при виде знакомой морды и опускается вниз. Пес один. Поводок с холдером волочится позади, пакеты разматываются и лежат в траве, как шуршащая новогодняя мишура.

– Вячеслав, где Тимур? – Сажусь на колени, и пес начинает лизать мне лицо – радуется. – Пошли искать. Давай!

Не мог Вячеслав без причины убежать.

Снимаю холдер, собираю пакеты, прежде чем выкинуть их в ведро, и беру в руки поводок. Бегу по двору мимо однотипных девятиэтажек, потом сворачиваю на тротуар. Обхожу район, петляю по тропинкам между домов, вокруг детских и спортивных площадок с погнутыми кольцами для баскетбола. Не знаю, что ищу. Тело Кострова, скрюченное под кустами? Слава послушный, не стал бы просто так сбегать. Разве что заигрался с теми пакетами. Они его, кажется, сводили с ума.

Мне вроде смешно от собственной паранойи, но Соня же зачем-то притащилась? Она же чего-то от меня хотела? Но, с другой стороны, Егор не из тех, кто машет кулаками. Кажется.

Кто в двадцать первом веке ходит драться? Так не бывает.

Дохожу до нашего двора насмерть перепуганная – уже раз десять меня захлестнуло волной истерии. Останавливаюсь перед погребами и смотрю на окна Кострова. Как же хочется, чтобы сейчас в них загорелся свет! Я будто даю ему последний шанс, как в фильмах, где герой появляется на перроне за три секунды до того, как уезжает поезд с его любимой. На всякий случай решаю пройти еще раз мимо подъезда Кострова и замираю в двух шагах.

На лавочке, где полчаса назад была я, сидит сгорбленная фигура. Расслабленно повисшие кисти, опущенная лохматая голова. Прежде чем новый приступ волнения сковывает тело, из живота по всему телу разлетаются хищные кусачие бабочки. Нереально так скучать. Хочу просто Кострова обнимать, даже не целовать. Это однозначно важнее. Зарыться в него, спрятаться, не выпускать из дома.

– Тимур?

Голос сипит, словно связки от долгого молчания задубели, сердце больно сжимается. Я хватаю ртом воздух. Вячеслав рвется с поводка.

– Тимур? – А это уже похоже на вопль.

Сорвавшись с места, я бросаюсь к нему и осторожно опускаюсь на колени. Это он, Костров, просто потухший, как сгоревшая лампочка. Костяшки в крови, бровь и скула припухли, взъерошенный и помятый.

– Эй! – Я касаюсь его коленей, пальцев, лба. Поднимаю голову, чтобы заглянуть в глаза.

Но он не шевелится, просто хрипит и тихо шепчет:

– Погоди.

Жестами просит мечущегося Вячеслава успокоиться. Тот, кажется, что-то понимает и послушно садится рядом.

– Прости меня, блин, прости, пожалуйста! Эй…

– За что? – У него очень-очень тихий голос. Как-то неестественно, будто передо мной не Костров.

Я поднимаю его голову, придерживая за подбородок. Стараюсь выровнять, чтобы смотрел на меня и не заваливался, ищу взгляд. Привычный, прямой. Такой, что пронизывает до самых косточек. Но Костров все такой же «никакой», только брови, как обычно, сведены к переносице.

– Пошли скорее домой.

Он странно смотрит, так что внутри у меня холодеет, но я все равно тащу к подъезду неуправляемое, слишком расслабленное тело. Ключи гремят у него в кармане, я достаю их сама, не слушая возражений.

В лифте он заваливается спиной на стенку и стоит, опустив голову, будто напряженно о чем-то думает. Слава бьет хвостом по кабине, ждет, когда разрешат радоваться. Костров плетется за мной в квартиру. Молчание давит, убивая нервные клетки.

– Тимур, что… Скажи что-нибудь.

Я скидываю в прихожей обувь, без спросу помогаю расшнуроваться Тимуру и не слушаю его протестов. Волоку в ванную буквально силой, усаживаю на край, тянусь, чтобы снять с Кострова куртку, и наконец получаю обратную связь.

– Уходи. Пожалуйста. – Он смотрит прямо в глаза, снова живой.

Брови все так же сведены, губы напряжены, во взгляде такой холод, что я не могу выдержать и отворачиваюсь.

– Нет, я помогу.

– Ты не понимаешь? – Он говорит слишком горячо, будто впервые по-настоящему вспылил. – Для тебя это шутки? Ты залезла в мой телефон, да?

– Тимур…

– Ты отправила Колчина в ЧС?

– Я хотела…

– Ты влезла в мою жизнь. Установила порядки. Пробралась так глубоко в голову, что… – Он замолкает, качает головой, отрицает собственные слова, будто сказал лишнего. – Я не верю тебе и хочу, чтобы ты ушла.

– Это же он сделал, да?

Внутри, словно пламя, разгораются страх и злость, руки сами двигаются. Я снимаю с Кострова куртку, потом футболку. Он не сопротивляется, но и не одобряет. Не отбивается, и это еще страшнее.

– Уходи. Что мне сказать, чтобы ты ушла? Убирайся давай! Этот детский сад меня достал! Можно вы продолжите без меня, а?

– Да почему?!

Мой крик в ответ его не устраивает, Тимур вскакивает и берет меня за плечи. Несильно, но ощутимо толкает к выходу.

– Хватит за мной ходить! Хватит таскаться, рядом сидеть, вмешиваться в мою жизнь, хватит!

– Ты сам… – Обида горячей волной проходит по всему телу, ощущаясь на физическом уровне. – Ты же сам…

– С собой я сам разберусь. Зачем я тебе, а? Мы разные. Несовместимые. На практике это не работает. Ты нас только угробишь. Между нами ничего нет! Просто мы так непохожи, что сейчас тебя это подстегивает, но, если твоя настоящая любовь – отморозок Колчин, нам явно не по пути. Если ты можешь залезть в чужой телефон, значит, это уже не то, что мне нужно. Если ты просто увлеклась экспериментом со странным ботаником, чтобы поставить зарубку, – уволь. Я жил без чувств и прочей херни всю жизнь и дальше проживу. Да ты, пока встречалась с ним, всю жизнь перекроила! Это насколько же глубоко он в тебе сидит, что ты себя до сих пор где-то там ищешь, вытаскиваешь, сшиваешь? Будь честной. Придурок бывший – это не порок, с кем не бывает. Люди меняются, вырастают и перерастают. Но бывший-преследователь и ты, которая до сих пор ищет на задницу приключений, скрывает что-то, – это уже неправильно. Я быть пушечным мясом не хочу.

– Не надо так…

– Хватит.

Он перехватывает мою руку с зажатым в ней полотенцем и не дает вытереть грязь с лица.

– Это ты хватит, – тихо бурчу я в ответ, высвобождаюсь и упрямо тянусь к ушибам.

– Ася! – Он уже не сопротивляется, но морщится. – Почему ты не понимаешь меня?

– Логики не вижу. Ты мне нравишься, и ты мне нужен.

– Тебе так кажется. Так проще и безопасней. Я безопасный. И безобидный. Сердце не заберу и соответственно не разобью. Но скоро тебя отпустит, а я останусь. – Он хватает меня за руки, смотрит в глаза будто в поисках правды. – И я не о себе и своих чувствах переживаю. Я не хочу, чтобы ты себя обманывала. И втягивала в это других. Я случайный человек, который оказался между вами и…

– Замолчи.

Он не случайный.

Он не побит в мясо, но помят. Кровоподтеки, синяки, пара ссадин. Все несерьезное – заживет как на собаке. Но сейчас я хочу заботиться о нем и одеяло подтыкать во сне, если нужно. Пусть делает что хочет, а я остаюсь.

Слезы катятся из глаз, заливаются в губы, и их солоноватый привкус кажется слишком горьким. Я судорожно всхлипываю, но держусь, чтобы не заплакать навзрыд.

Костров сидит на краю ванны и внимательно наблюдает за тем, как я молча вытираю ему лицо и руки. Как достаю хлоргексидин и промокаю каждую ссадину. Иногда хрипит, иногда еле слышно стонет, но ни слова больше не говорит.

– Я не хотела…

– Когда человек не хочет, он не делает.

– Я НЕ ХОТЕЛА! – Мне приходится прикрикнуть на него, строго глядя в глаза, но это не работает. – Правда. Я увидела эти сообщения и решила, что должна тебя оградить. Ты ни в чем не виноват и их не заслужил.

Он кивает:

– Защитница, значит?

– Я не знала, что станет только хуже.

– Как ты со своей больной логикой до двадцати с хвостиком дожила, а? ЧС – это, конечно, современный способ решения проблемы, но игнорирование – это не выход. Никогда. Это просто слабая попытка закрыть глаза на происходящее.

– А как же… Быть мудрее?

– Быть мудрее – не читать и не провоцировать. Предупреждать катастрофу по мере необходимости. Но закрыться – это потерять контроль. Пока я читал эти смешные угрозы, я знал, что происходит по ту сторону. Ты правда не понимаешь?

– Я больше не бу…

– Больше не надо, – выдыхает он. – Влезть в телефон – это уже слишком! Нет. Это не тот уровень доверия, который я…

– Прости, я хотела как лучше!

– Нет.

– Тимур!

Я делаю к нему шаг. Замерев между коленей, кладу на них руки, чтобы хоть как-то касаться. Это должно стать проводником моего тепла к нему – он кажется замерзшим.

Костров задерживает дыхание, как только я вторгаюсь в его личное пространство. Не качает головой, не говорит ничего, но каменеет. Я, кажется, слышу его бешено бьющееся сердце, и это придает сил.

– Я не хотела плохого…

– Мы явно из разного теста. И нам явно не по пути, понимаешь?

– Да что вы все заладили? Откуда вы вообще знаете, из какого я теста? Ты мне нравишься. – Это звучит так тихо и вопросительно, словно я обращаюсь к самой себе, а потом подтверждаю: – Нравишься.

– А ты мне нет.

– Врешь же!

Мне так важно знать, что врет.

– Откуда знаешь? Я из-за тебя только встреваю куда-то. По своей воле я…

– Гардероб в институте был по твоей воле, – шепчу я уже так тихо, что ему остается только читать по губам. – И ты сказал, у тебя тоже пираньи тут, – прижимаю руку к его животу.

Костров напрягается, пытаясь отстраниться.

– А-а-ася, – тянет он. – Ася, прекрати!

– Почему?

– Это для тебя просто очередной романтический фильм. Ты, блин… Ты играла так долго с Колчиным. Все было ярко, кинематографично. Со мной ничего такого не будет. Я другой человек. Эмоции, драмы, ревность – все туда. За этими энергетиками не ко мне. Адреналин – тоже не мое. Скажи, это спортивный интерес?

– Нет.

Я пожимаю плечами, делаю микрошаг и мечтаю, чтобы Тимур посидел вот так смирно еще немного. Он такой теплый, такой обнаженный и телом, и чем-то похожим на душу. Беззащитный – бери и рассматривай под лупой.

– Нет, – шепчет он уже совсем севшим голосом. – Я не верю тебе. И не верю, что я тебе нужен.

– Нужен.

– Зачем?

– Ты…

Я прижимаюсь лбом к его лбу, ловлю его дыхание. Внутри все содрогается, когда Костров делает глубокий вдох, ощущая мой запах. Хмурится и кривит губы.

– Ты не понимаешь, – хрипит он. – Для тебя это…

– Нет.

– Да.

– Нет. Правда. Я просто глупая. Это не злой умысел, правда.

– Глупая, – смеется он. – А я вот боюсь, что очень-очень умная.

Он цепляется за мои плечи, будто прямо сейчас оттолкнет.

– Не делай этого, – шепчу я ему. – Пожалуйста. Не отталкивай…

– Почему? Что я могу тебе дать?

– Пожалуйста! – А я могу себе представить, что он может. Я даже очень хорошо могу.

Я вижу все его «эксперименты» как нечто прекрасное и новое для меня. Я хочу, чтобы он изучил «нас», как делал это в гардеробе и на лекции. Хочу видеть, как в его глазах загорается чертов маниакальный интерес к «знаниям», а я главный их источник. Хочу слышать его смех. Хочу его шокирующих шуток, неожиданной помощи. Его пинков под зад, способных заставить меня саму пойти меняться, а не под чьим-то умелым руководством. Хочу его молчаливой поддержки и неловких комплиментов. И внимательных взглядов. И умных глаз.

Я. Хочу. Его.

И это желание стремительно застилает глаза, будто я уже уверена, что он мой. Костров все никак не дойдет своим огромным мозгом до такой простой истины.

У меня от него все – и искры из глаз, и сердце в пятки. И я уверена, что у него от меня тоже. Я впервые чего-то так хочу. Как сумасшедшая, для себя. Он же такой крутой, почему он не может быть моим? Я не понимаю.

– Я не обещаю тебе ничего, – шепчу я ему прямо в губы, подойдя так близко к нему, что от каждого вдоха наши животы соприкасаются.

Даже сидя на краю высокой ванны, он все равно выше. Если расслаблюсь, то уткнусь в кадык, по которому стекает капелька воды.

– Я сама не знаю, что со мной. Но мне так нужно…

– Замолчи.

– Мне нужно. Я не шучу. Не играю. Не использую тебя. Просто… – Он зол, становится все злее, а я все равно целую уголок его губ. – Просто, пожалуйста… Я так испугалась! Мне страшно, что ты выставишь меня до того, как поцелуешь. Ты уже неделю меня не целовал, о каких энергетиках речь?

Он сжимает мои плечи еще сильнее – возможно, останутся синяки. Смотрит в глаза, сглатывает слюну. Задерживает дыхание, избегая моих рывков к нему. Рычит на меня.

– Я ничего не обещаю. Но я знаю, что ты врешь мне, когда говоришь, что я тебе безразлична.

– Я такого не говорил, – хрипит он.

Сердце проваливается в черную бездонную яму, и, пока оно лежит, я не в силах сделать вдох, а кровь леденеет и останавливается в венах.

– Я сказал, что ты мне не нравишься. Но не говорил, что безразлична.

И чтобы это ни значило, но в итоге я получаю охренительный поцелуй.

Костров впивается в меня, как голодный, и ответ прокатывается по всему телу волной дрожи.

На языке привкус крови из его разбитой губы, его руки сжимают мои ребра, притягивают ближе к себе, и мы опасно кренимся из-за слишком неустойчивой позы.

Я с радостью сдаюсь тому, на что старательно напрашивалась. Тело будто рвут на части длинными изящными пальцами, привыкшими стучать по клавиатуре ноутбука. Не верится даже.

Костров рычит, сердится, а я смеюсь. Напоминаю себе обезумевшую ведьму, разбудившую вселенское зло и танцующую на пепле сгоревшей деревни. Я сделала из моего ботаника чудовище, оно зло и хочет крови.

Тимур подхватывает меня, усаживает на что-то плоское и идеально высокое, а в следующее мгновение оказывается между моих ног, тяжело дышит и замирает.

– Нет, нет, нет…

– Не суетись, – приказывает он, берет меня под колени и тащит на самый край.

У меня миллион вопросов, начиная с «Ты уверен?» и заканчивая «Ты простил?».

Еще немного, и мы друг друга поколотим за то, что слишком медленные, слишком одетые, слишком возбужденные.

Костров то и дело шипит, когда дотрагиваюсь до ссадин, а я то и дело рычу, когда понимаю, что все еще в джинсах, но не должна торопить события.

А хочется.

Тимур все делает правильно и меня не слушает. То обнимает так, что, кажется, прячет в своих руках, то отстраняется, и в эти секунды я остаюсь без носков, ремня, джинсов, футболки. Он делает это незаметно, будто оттачивал мастерство годами.

– Как ты так? – шепчу ему в шею и прерываюсь на полуслове: от очень точного поцелуя за ухо вырывается тихий стон. – Откуда ты…

– Я наблюдательный. И достаточно ловкий, расслабься.

Он отходит на полшага. Наступает затишье, в течение которого происходит самое неожиданное – еще сильнее закипает кровь.

Чем дольше Костров, обнаженный по пояс, стоит на расстоянии вытянутой руки и изучает меня, тяжело и глубоко дыша, тем сильнее колотится сердце и учащается дыхание. Это как саспенс перед экшен-сценой. Мы ждем, когда взорвемся. Иначе это была бы просто возня ради итога, без пути. Просто опыт. Некрасивый и яростный, годный для пятого-шестого раза, и то ради эксперимента. Сиюминутный порыв страсти потом оставляет только гадкое послевкусие или смех от воздействия адреналина.

Но вот сейчас идеальная завязка. Просто ждать, следить за тем, как вытягиваются губы, а язык нервно касается верхней и прячется обратно. Как по одному сжимаются пальцы на руках, а потом разжимаются все разом. Как активно работает диафрагма, напрягаются мышцы. Как дергается кадык, клонится набок голова, изучают глаза.

Под пристальным взглядом тело пробирают мурашки, и я чувствую себя настолько обнаженной, будто это понятие возвели в куб. Чувствую, как щеки заливает краска, как зудит от нетерпения кожа. Как сводит мышцы живота и бедер. Как мучительно ноет в груди и отдаленно знакомо между ног.

– Ну ладно, – хрипло выдыхает Костров.

Делает ко мне шаг, поддерживает пальцами подбородок, запрокидывает мою голову назад и еще пару секунд вглядывается в глаза. Так близко. Они бегают по лицу, выискивая что-то. Последний аккорд перед мучительной кульминацией. Дергаюсь, чтобы освободиться от его хватки.

– Погнали, – вздыхает Костров и требовательно целует.

Вот оно. Вот что должно следовать после тишины. Вот что мне нужно.

Я захлебываюсь и будто со стороны слышу собственный стон. Тянусь к пуговице на джинсах Кострова и получаю по пальцам. Он придерживает мою голову обеими руками и мягко качает головой: не надо.

Мы не торопимся, но все очень быстро. Он вжимается в меня с такой силой, что я не могу уследить за собственным телом, оно выгибается навстречу – уже совсем отчаявшееся.

Пальцы Кострова сильно давят, ведут от плеч к локтям, по бокам, пересчитав ребра, к бедрам, к самому краю белья и, не сбавляя темпа, тянут его вниз, к коленям. Тимур отстраняется, и я вижу его улыбку. Не нежную или флиртующую, а ужасно заинтересованную.

Идеальный мучитель. Я уже голая, а он ухмыляется.

Мотаю головой, тянусь к нему, но тщетно. Получаю только очередную паузу. Костров медленно расстегивает пуговицу на джинсах, медленно избавляется от одежды. Я считаю собственный пульс и понимаю, что близка к инфаркту – сердце не справляется. В этих чередованиях скорости есть какая-то манящая тайна. Это круче, чем я могла себе представить.

Костров делает шаг, останавливается напротив. Наши лбы соприкасаются, дыхание смешивается, взгляды встречаются и… Вот так просто. Я на гладкой высокой столешнице, он между моих ног напротив. Мы держимся за руки, тяжело дышим и считаем секунды, провожая этот момент.

Я зарисовываю его, у меня есть буквально пара секунд. И пальцы, которые гладят мои пальцы, – это какой-то катализатор безумия. От каждого движения темнота внутри густеет и болезненно разрастается. В груди ноет, скручиваются жилы. Растекается по венам уже хорошо знакомое мне солнце и греет, греет. Но только пока мы с Тимуром рядом. Я не хочу, чтобы оно гасло.

Костров ведет носом по моему носу, по скуле, будто изучает. Его губы то дергаются в улыбке, то из них вырывается полустон, потому что я крепче сжимаю его руку. Он увлекается, следует за ухо, к шее, хрипло выдыхает в волосы и шумно втягивает воздух сквозь зубы – это я кусаю его в плечо, потом выше, выше и по линии челюсти. И на каждый укус он издает что-то похожее на стон.

Его губы слегка касаются мочки моего уха, а потом я слышу тихий шепот:

– Если что не так, говори.

И я не успеваю ничего ответить, только цепляюсь за его плечи, приподнимаюсь и откидываю назад голову, когда все вмиг раскалывается и осколками сыплется к поджатым пальцам ног.

Он сделал свой ход. Он внутри, и это так необычно. Это слишком обжигающе. Он не спешит – он мучает иначе. Смотрит в глаза, удерживает за талию, и я могу на детали разобрать выражение его лица. Как только он отнимает от меня руки, становится холодней.

Мы переводим дух после первого толчка, оба ошеломленные тем, как этого оказалось много. Снова сталкиваемся лбами, снова дышим и сжимаем пальцы друг друга, потом Тимур их отпускает. Чувствую, что он сжимает мои бедра – так удобнее. Он делает это снова. И снова. И снова. Сначала невероятно медленно, и каждый шаг – новая чувственная секунда. В каждом поцелуе, объятии ничего не значащий шепот.

Тише. Вот так. Черт. Не могу… Иди ко мне.

Он ускоряет темп, подхватывает одну ногу под коленкой, хмурит брови, прислушивается к ощущениям. Я и сама не знаю, что мне нравится больше, все по-новому, но вот так – нравится. Нравится его внимание, безупречная нежность и поглощающая меня сила. Я спрятана за ним. Просто чувствую себя средоточием напряжения и удовольствия.

Он притягивает меня еще ближе. На этот раз держит на весу, будто инстинктивно понимает, что хочет оказаться глубже, и делает так, как чувствует.

Упав на столешницу, я выгибаюсь и хватаю первое, что попадает под руку, – пушистое полотенце, о которое ломаю теперь ногти.

Кострову, видимо, становится еще удобнее в такой позе – он слетает с катушек. Невероятно быстро я оказываюсь напрочь раздавлена такой мощной волной, что на пару секунд теряю ориентацию в пространстве и хочу, чтобы меня не отпускали, потому что в состоянии ловить кайф еще и еще.

Он понимает, что происходит. Он дает отдышаться и прочувствовать момент до конца. Он помогает. Ведет руками по моему телу, обнимает, целует шею, грудь, все, до чего достает. И при этом на каждый спазм моего тела прижимается еще ближе, уловив ритм, а я чувствую, как волны отступают одна за другой, успокаивая дыхание.

Потом я открываю глаза и вижу его нависшим надо мной и тяжело дышащим. Его волосы падают на лоб, челка почти касается глаз. Он чертовски красивый, раскрасневшийся, дышит ртом, переводит дух, словно он, а не я только что кончил.

Костров улыбается и качает головой.

– Ладно. Это не конец, – шепчет он и снова набирает обороты. На этот раз для себя.

Оказывается, в его квартире есть спальня. Крошечная, в которой только одна двуспальная кровать и стеклянная дверь в гардероб. Все бело-серое – аскетичное. Однотонное постельное белье пахнет Костровым настолько, что кружится голова. Будто раньше мне доставалась только малая часть этого запаха, а теперь я окунулась в него с головой.

Лежу дышу, уткнувшись носом в волосы Тимура. Копаюсь в них, пропускаю пряди между пальцами, закручиваю в жгутики и тяну. Он обнимает меня за талию, прижимает к себе, и нам становится жарко, но мы ни слова об этом не говорим. Он уставший, расслабленный. На лице воспалилась кожа, рассеченная бровь снова кровоточила, и теперь там запеклась кровь.

Уже светает, а мы до сих пор не вставали с постели. В спальне душно. Тимур открыл окно, но ночь на удивление теплая, или так только кажется. Мы ежимся, жмемся друг к другу, кутаемся под одеялом и переплетаем пальцы снова и снова. Губы устали от поцелуев, а мышцы – от физических нагрузок.

Кажется, это длится вечность, у нас будто безграничный запас сил, хоть это и не так.

Я смотрю на Кострова сверху вниз, а он лениво выводит круги на моем животе, закрыв глаза. Он явно вымотан, но все равно не засыпает и продолжает меня касаться. Я хочу хлопать в ладоши и бить пятками по матрасу, но вместо этого обхватываю его голову двумя руками и крепко обнимаю. Выворачиваюсь, спускаюсь вниз, чтобы укусить в плечо.

– Лискина, ты спать собираешься? Я устал, – смеется он.

– Ты сам меня трогаешь!

– Я так расслабляюсь. – Вздохнув, он утыкается носом в мои волосы, потом ниже, в переносицу, и мягко целует. – Спать, – командует он, но целует еще и еще, а затем и вовсе наваливается сверху, вжимает в подушку и заставляет сердце колотиться так часто и горячо, что болезненно пульсируют артерии.

– Спать, – шепчет в губы. – Спать, спать, – повторяет он, целует в последний раз и устраивается рядом, чтобы снова порывисто поцеловать. – Это было в последний раз, – предупреждает он и закрывает глаза.

Он терзал меня до рассвета, и тело просто поет от перенасыщения Костровым. Голова не хочет отключаться, мне хочется лежать и думать, вспоминать, переваривать эту ночь. Чтобы что-то помнить, нужно чаще прокручивать в голове. Мы помним не событие, а то, как сами себе его рассказали. Я пою про эту ночь, разрисовывая самыми яркими красками то, что со мной сегодня случилось.

Мне не важно, что он там говорит о любви и нелюбви ко мне. В моей памяти он до смерти влюбленный, потому что иначе зачем бы он так обнимал. Не хочу, чтобы он был обманщиком, но подожду, черт с ним. Я же знаю правду.

Костров вырубается, мерно дышит, при этом не отпуская мою талию. Я же перебираю его пальцы, по очереди касаясь подушечки каждого, и улыбаюсь. Точно не усну, тем более что на часах уже пять утра.

– Спи-и, А-а-ася, – шепчет он и окончательно затягивает в объятия. Обхватывает руками, зарывается в мои волосы, зажимает коленями ноги.

Я словно в коконе и борюсь с ним, устраиваясь, пока не нахожу удобное место. Засыпаю, уткнувшись носом в шею Кострова.

Утро наступает непростительно быстро. Я еле продираю глаза и нахожу себя ровно в той же позе, в какой уснула. Костров уже выводит узоры на моих плечах, но на его лице нет улыбки. Я напрягаюсь.

– Доброе утро. – Я прячу лицо на его груди.

– Как спалось? – Его голос звучит невозмутимо.

– Ты очень удобный сосед. – Я смеюсь и понимаю, что, наверное, сейчас предстоит неприятный разговор.

Он молчит с каменным лицом.

– Поговорим?

Тимур садится, разминает шею, но не встает, будто чего-то ждет. Я молча наблюдаю за его спиной. Не хочу говорить, ругаться, выяснять отношения.

У него на ребрах багровый синяк и все еще опухшие костяшки. Без одежды его видеть странно. Вспоминать, что я спала в его руках, – еще страннее. Но я хочу делать так и дальше, а значит, все нужно решить.

– Поговорим, – шепчу в ответ.

Очень хочется придвинуться и поцеловать его спину.

Откинув одеяло, я подползаю к Кострову, обнимаю его за плечи, прижимаюсь грудью к спине и целую выпирающую косточку позвоночника. Потом шею и искусанное плечо.

Тимур молчит, но склоняет голову набок, позволяя целовать и дальше. В животе тут же начинает клубиться вчерашняя тьма, а я смеюсь, встречая ее. Я будто возвращаюсь во времени. Обнимаю Кострова ногами и упираюсь пятками в его бедра. Он ловит мои руки и прижимает к своей груди. Я вижу нас в зеркале гардероба. Костров закрыл глаза, улыбается и держит мои руки.

Улыбается. Закрыв глаза. Он. Со мной.

И выглядит умиротворенным, счастливым. Как ночью.

Если после этого прогонит – я буду против. Потому перевешиваюсь через его плечо, чтобы добраться до губ и отсрочить разговор. Пыл тут же остывает, когда сталкиваюсь со строгим холодным взглядом.

– Поговорить, – напоминает он.

Я киваю и решительно отрываюсь от тела Кострова, хоть мне и кажется, что на секунду он задерживает мои ноги. А потом перебираюсь, сажусь к нему лицом и точно так же обнимаю, но уже сидя верхом на его коленях.

– Ася. – Он качает головой, будто раздосадован моим поведением, а я вжимаюсь в плечи.

– Я хочу говорить так.

– Ты… невыносимая, – вздохнув, произносит он. – Хорошо, но я бы позавтракал. Так пойдем? – И, не дождавшись ответа, встает вместе со мной.

Я висну на его бедрах и хватаюсь за его плечи. Не могу удержаться от смеха, а еще от того, чтобы посмотреть через плечо на наше отражение. Тимур тоже смотрит: он успел одеться, а я полностью обнаженная. Но все равно я чувствую его возбуждение и знаю, что совсем голая могла бы совратить Кострова и избежать разговора.

Только вот он уже несет меня на кухню, и я могу поклясться, что вижу в зеркале его улыбку. В целом этого вполне достаточно.

Он усаживает меня на кухонную столешницу и закатывает глаза, когда я закидываю ногу на ногу и как ни в чем не бывало улыбаюсь.

– Ты такая наглая. – Он упирается ладонями по обе стороны от меня.

– Мне одеться? Тебя это смущает?

– Не знаю. Пока не понял. Не хватает данных для анализа, – сухо рапортует Тимур. – Но это вызывает у меня… определенные эмоции.

– Сексуального характера?

– Не уверен. Возможно. Я бы не хотел, чтобы ты меня так отвлекала. – Он щурится, изучая меня с ног до головы, и по его лицу, как обычно, сложно что-то понять, но я почти уверена, что он доволен. И взволнован.

Хочу еще этих взглядов, поцелуев, укусов. Хочу провоцировать его, побеждать.

Тимур идет к сушке, стоящей в углу, и снимает с нее белую майку, а потом сам натягивает ее на меня и даже выправляет наружу волосы, приглаживая их. Увлекшись этим, он разбирает мои локоны и зачесывает их назад.

– Тимур?

– Прости, отвлекся, – еле слышно шепчет он и начинает готовить.

Я слежу за его руками, длинными пальцами, за тем, как скользит по доске нож.

– Ты собрался кашу варить?

– Да, это самое простое.

У нас разные представления о простом.

За моей спиной стоят большие жестяные банки, видимо с крупами, и Тимур не сдвигает меня в сторону, а просто обнимает, доставая овсянку с полки.

– Итак. Ты залезла в мой телефон.

– Расскажи, что вчера было? – тут же меняю я курс, чтобы не начать оправдываться за свой мерзкий поступок. Мне нравится быть по уши влюбленной, а не виноватой.

– Кофе? – Он дает мне кружку и ставит на столешницу сахар. – М-м… Я шел от дома Маши, она тут рядом живет. Меня позвал Колчин – я проигнорировал. Он позвал снова. Я вынул из холдера пакет и кинул подальше, чтобы Слава не пострадал. Завязалась драка. Закончилось тем, что Колчина и его друга шугнули собачники. Все.

– А он говорил… почему?

– Потому что я игнорировал сообщения, не отстал от тебя. Потому что помешал ему общаться с тобой тем вечером. Что-то в этом духе. Он сказал, что ты ему звонила по поводу меня, защищала «своего додика». – Костров делает себе воду с лимоном и залпом выпивает половину. – Я понял, что-то не так. Оказалось, что Колчин у меня в ЧС. Он был явно не в себе: нес какую-то чушь про то, что якобы меня предупреждал. Итак, вернемся к вопросу: ты залезла в мой телефон?

– Да.

– И подозреваю, что чистила переписку?

– Да, – шепчу я в кружку, чувствуя, как щеки заливает румянец.

– Зачем? Я слушаю.

– Чтобы защитить.

– Разве в каком-либо случае это уместно?

– Я переживала за тебя. Я не отдавала отчета и поступила глупо. А потом, ты был таким милым, что я не решилась все испортить. И да, я из тех, кто может себе такое позволить, видимо. Не знаю. Раньше я так не делала, но, может, не было повода. Прости.

– Ты подорвала мое доверие, – спокойно сообщает Тимур, включая мультиварку.

– А ты мне доверял?

– Я допускал такую вероятность.

Он опирается на столешницу, а потом и вовсе садится на нее рядом со мной.

– Он наговорил тебе разного? – тихо спрашиваю я, касаюсь плеча Тимура, а потом упираюсь в него подбородком. – Дай угадаю. Что я подстилка, вернусь к нему и все такое?

– Меня это не трогает.

– Значит, говорил. Он был пьян?

– Да. Или нет. Не знаю. Явно не в своем уме.

– Я боюсь за тебя.

– Почему?

– Ну… Очевидно, что я не оставлю тебя в покое. А значит, Колчин тоже.

– И почему ты думаешь, что мне это нужно?

Он поворачивает ко мне голову так, что губы оказываются как раз на уровне моих глаз. Я рассматриваю их и бездумно улыбаюсь, а потом тянусь, но Костров останавливает, придерживая меня за подбородок. Наши губы успевают только легко соприкоснуться. Это не поцелуй, но я уже успела снова почувствовать его вкус и теперь хочу большего. Пахнет лимоном и бананом, который он таскал с разделочной доски, пока нарезал.

– Почему ты думаешь, что мне нужны все эти проблемы? Я спокойно жил, никого не трогал. – Он облизывает нижнюю губу, и я как загипнотизированная тянусь к нему снова, но снова не выходит. – И тут ты, и Колчин, и необходимость тебя отбивать. Почему ты выбрала меня? – Он шепчет так тихо, что я не уверена, слышу это или выдумываю.

– Не знаю.

– Почему оно того стоит, по-твоему?

– Разве тебе было плохо?

– Я не гедонист. Я могу прожить без удовольствий, если они мне во вред. Ты явно не на пользу.

– Ты уже так говорил. – Я улыбаюсь и чувствую, что его взгляд прикован к моим губам.

Теперь уж не отвертится – я тянусь к нему в третий раз.

Его губы мягкие, отвечают уверенно и быстро увлекают. Мир вокруг нас охватывает темнота с запахом кофе, лимона и банана.

– А ты не слышишь.

– Не слышу.

– Почему?

– Ты мне нравишься, а я тебе.

– Ты. Мне. Не нравишься.

Я в тебя влюблен.

Помешательство чистой воды.

Лискина, голая, в одной только моей майке, сидит на моей столешнице и целует меня. Сама, первая, в который раз за последние сутки.

Я могу ее трогать, целовать, прижимать к себе до хруста костей. Не выпускать из постели – это отдельная тема для разговора.

Лискина прижимается ко мне, не дает дышать, а мне и не хочется.

Лискина Ася – та самая. С розовыми волосами и стрелками на веках. В странной одежде, с дьявольской улыбкой. Та, что наваливается грудью на руль, следя за светофорами, и водит, как Доминик Торетто. И прекрасно разбирается в кино. И у нее самый красивый в мире голос. И ее ничто не остановит в попытке заполучить желаемое.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я ее, прерывая тысячный поцелуй.

Поцелуи с Лискиной – это странное явление. Я еще не сжился с мыслью о том, что между нами происходит нечто подобное, а уже зашел так далеко.

– Тебя.

Придерживаю ее за подбородок, но поддаюсь попыткам поцеловать, и в итоге она раз за разом касается моих губ, потом переходит на щеки и нос.

Пальцы зудят от желания сжать ее плечи и талию. Она как пластилин – делает все, что я захочу, стоит только придать направление. И это приятнее, чем идеально работающая программа, – отсутствие багов после долгих часов работы, предсказуемый алгоритм решения проблемы. Человек не машина, но я ничего не могу поделать. Она будто читает мои мысли, подходит мне, как «родная» комплектующая, и я этим слишком сильно наслаждаюсь.

– А Колчин?

Она отстраняется:

– А его побаиваюсь. Слушай… Встань.

Она пихает меня в плечо и заставляет встать между ее ног напротив стола. Руки как-то сами ложатся на ее бедра, скользят под колени и притягивают ближе. Ася чуть заваливается вперед и обнимает меня за шею, уткнувшись в нее носом.

– Слушай…

– Слушаю. Долго готовишься.

– Я… я хочу с тобой… всего этого. И ты прав, это проблемы. Но мы же можем просто… не афишировать? Егор отстанет. Он не будет преследовать тебя вечно. Месяц, и он уже найдет себе другую. Я могу игнорировать тебя, отсесть за другую парту. Хотя мне нравится сидеть рядом и списывать у самого умного парня института, это весело.

Мне тоже нравится. Ты скрашиваешь будни и бесполезные пары.

– Я не хочу заканчивать, – продолжает она.

– А мы начи…

– Хватит, – перебивает. – Мы занимались сексом всю ночь. Конечно, начинали.

– Значит, ты хочешь делать это и дальше?

– Хочу. Сказала же. Вот ты душнила!

Я улыбаюсь. Она слишком поражает меня резкими словами. Но каждое из них внутри что-то задевает, и уверенность в собственных убеждениях стремительно исчезает. Кажется, я сделал все, что было в моих силах, чтобы вразумить эту сумасшедшую.

Я был уверен, что между нами какие-то глупости. Что она не зайдет дальше прогулок. Не зайдет дальше поездок. Не зайдет дальше поцелуя. Не зайдет дальше двух поцелуев. Дальше одного секса? Долгого, вероятно достаточно долгого, раз мы оторвались друг от друга к утру и потом не могли разжать объятия во время сна.

Но в какой-то момент она же должна остановиться? Это все несерьезно?

– Вот именно. Я душнила. – Кивнув, я пожимаю плечами.

Ася исследует мои губы, обводит их своими, целует медленно, осторожно.

– Тебе надоест, – говорю я, а глаза сами собой закрываются, будто веки налились свинцом. Голова идет кругом. – Очень быстро надоест, поверь. И ты скажешь… – Я прерываюсь из-за очередного нападения со стороны Лискиной. – Скажешь, чтобы я шел к черту.

– Вот и посмотрим, – бормочет она, – кто кого пошлет к черту.

– Значит, хочешь встречаться для…

– Встречаться. Я хочу с тобой встречаться.

Она отстраняется и сцепляет лодыжки у меня за спиной. Слишком заманчивая и удобная поза.

– Но тайно.

– Да. Пока не успокоится Колчин. Не хочу подвергать тебя опасности. Совсем не хочу… Тебе нужно время подумать? – Она улыбается так, будто на что-то намекает.

Я смеюсь. Хочу схватить ее, впиться пальцами в затылок и притянуть к себе. Целовать так, чтобы рычала, как вчера.

Это какое-то испытание силы – смотреть на нее и терпеть. Но она совсем не понимает, что творит.

– Нет. Мы попробуем. Если ты правда этого хочешь. И… никаких тайн. Никаких удаленных переписок. Никакого Колчина.

– Никакого. – Она подцепляет большими пальцами резинку моих штанов и тянет их вниз.

Красноречивый намек, на который тело реагирует без моего участия. Это же так просто – расслабиться. Наблюдать за тем, как меняется выражение ее лица в первую секунду после проникновения, как она хрипло стонет, откинув голову, тянется, чтобы укусить за плечо. Прижимается крепче и позволяет целовать так, что кружится голова.

Я трачу уйму времени на сборы: завиваю локоны, крашусь, потом все стираю и оставляю только подводку и тушь. Достаю из ящиков старое красивое платье с цветочным принтом и, застегнув браслеты, натягиваю ботинки. Стою напротив зеркала с глуповатой довольной улыбкой и любуюсь, какая же я хорошенькая.

Неужели это так важно – быть хорошенькой для человека, который уже видел тебя голой?

Голой.

Вспоминаю, и щеки заливает краска. А потом резко отрезвляют его слова: «Ты. Мне. Не нравишься!»

Я не верю ему, совершенно точно не верю. Но что-то его слова значат. Если сегодня я не получу новый кусок информации, то засохну, как все мои цветы, что я когда-либо заводила. Мне слишком нравится искать опровержение его слов в его поступках. Человек, относящийся к кому-то с неприязнью, так его не целует.

Утром мы переглядываемся через окна. Он закатывает глаза и уходит первым, как обычно, но салютует мне стаканом воды. А я хочу к нему до того сильно, что кажется, будто в ботинках рассыпаны раскаленные угли.

Я выбегаю из подъезда и тут же оказываюсь дома: в объятиях Кострова, который придерживает меня за плечи и смотрит в глаза. Эта сопливая мысль заставляет отпрянуть от него. Я была ночью одна. Я еле держала себя в руках, чтобы не строчить сообщения и пожелания хорошего сна. Я всего лишь сутки была с ним на расстоянии, а уже готова выть и носиться под окнами. Но вот он рядом, и в это слишком трудно поверить.

От прохладного осеннего воздуха у него покраснел кончик носа, на лице потемнели синяки, волосы растрепаны и торчат. А черное пальто, как всегда, делает из него настоящего темного принца.

– Да почему тебя никто до меня не совратил? Я не понимаю, – шепчу я Кострову.

Тот улыбается. Переводит взгляд на мои губы. Остаться бы сейчас дома.

– Почему ты выбрала меня, я не понимаю, – слышу шепот в ответ.

Мое сердце уходит в пятки, а потом возвращается, и со всей силы ударяет в голову кровь. Даже в глазах темнеет.

– Я так скучала…

– Мы не виделись всего сутки. – Он нервно сглатывает слюну, смотрит куда-то в сторону над моей головой и крепче сжимает пальцы на плечах. – Я тоже скучал, – невзначай добавляет он и снова опускает взгляд. Еще более теплый, чем был до этого.

– Я сейчас затащу тебя в квартиру, и мы никуда не пойдем, – говорю себе под нос.

– Не переоценивай свои возможности. – Он улыбается, будто мы флиртуем.

– Стоять тут небезопасно, – бормочу я, за секунду остыв, и невольно оглядываюсь вокруг. – Пошли?

– Пошли.

Мы идем до машины, а затем я сажусь за руль и с наслаждением завожу мотор.

– Ты водила мотоцикл раньше? Или машину?

– Я… я иногда водила машину Егора. Иногда мотоцикл. Когда был сезон. Потом я его разбила.

– Авария?

Киваю и по инерции тру плечо.

– Типа того.

– Ты пострадала?

– Я легко отделалась, но да. Конечно, пострадала.

– Легко – это…

– Осталась жива, и ладно.

– Кто был виноват?

– Я.

– Значит, осталась без мотоцикла?

– С ним. Починили, стоит в бабулином гараже. Покатать?

– Мне кажется… – Он задумывается, а у меня перехватывает дыхание от этой лукавой улыбочки. – Да. Это интересно.

Только я не уверена, что даже с Костровым выкачу Старушку за ворота.

– Как-нибудь непременно.

Он хмурится на мою натянутую улыбку:

– Ты не хочешь помириться с подругами?

Из-за резкой смены темы теряюсь и не сразу понимаю, что ответить.

– Я не… – шепчу, но не знаю, что хочу сказать. – Я не знаю как.

– Что там между вами?

Молчу пару секунд, потом начинаю. Делаю вдох и осознаю, что это уж точно будет не быстрый разговор. Сворачиваю с дороги и решаю сделать круг по району, пока позволяет время.

– Все так серьезно? – усмехается Костров. Он взволнован.

Полагаю, я прилично его напугала, сказав, что слишком сильно любила Егора, но это же правда. Я могу сколько угодно говорить, какой он плохой и как своими поступками разбил мне сердце. Ничего не изменит того факта, что когда-то уж точно была любовь, и она была достаточно большой, чтобы я отказалась от себя прежней.

– Аня и Оля, одна из девочек в компании Егора, – сестры. Родные, – начинаю, набравшись смелости.

Тимур хмурится, видимо вспоминая, кто такая Оля.

– Аня на год младше, но в школу и институт их отдали одновременно. Они настолько разные, что, если бы не была знакома с их матерью, в жизни не поверила бы, что она у них одна. В общем, я дружила с Аней еще класса с восьмого, мы жили по соседству, потом поступили в один институт. Все, что я знала про ее сестру, сводилось к образу демоницы с крашеными волосами. Оля – худшая девчонка на свете и вселенское расфуфыренное зло. Она рано начала краситься и встречаться с парнями. В то время как Аня отличница, умница. Мы все время осуждали Олю, Аня без конца на нее жаловалась: часами могла плакать в трубку, какая она гадина. Стали старше – начали смеяться над такими, как она. Глупые красотки и все такое. Ну знаешь, мы в кино ходили, Бергмана обсуждали. Слушали Эминема, чтобы познать глубину его текстов, а Оля – чтобы он играл где-то на фоне. Их родители часто уезжали из дома, и всякий раз там были тусовки. Оля собирала свою. Аня свою. После первого семестра на зимних каникулах Оля впервые привела в дом Егора и его компанию. Мы сидели в комнате Ани, ели крабовый салат из чипсов и кукурузы, пока в соседней комнате рекой лилось пиво и велись совсем не детские разговоры.

– И Егор тебя заметил.

– И Егор меня заметил. Когда мы начали встречаться, Аня закатила скандал, что я предам их дружбу, связавшись с новой компанией.

– А потом так и вышло?

– Честно, я этого не хотела. – В горле першит, я кашляю, торможу на парковке магазина, вдалеке от института, и глушу двигатель. – Я влюбилась. И разумеется, хотела проводить с ним время. Прости, что рассказываю тебе это, но я хочу расставить точки над «i». Понимаешь, я не стану говорить, что между нами все было несерьезно. Это было бы предательством того хорошего, что я еще помню. Но это вовсе… совсем… никоим образом не значит, что сейчас мое сердце принадлежит Егору, так что не хмурься. Это просто история, которую, наверное, тебе нужно знать.

Тимур кивает и как будто немного расслабляется.

– Итак, я влюбилась. Хотела быть с Егором, а у Егора были друзья. Очень быстро выяснилось, что это компания, которая проводит много времени вместе. Не пару дней в неделю, не от случая к случаю, а чуть ли не постоянно: изо дня в день. Они сдружились еще до учебы, были одноклассниками, родственниками. Я стала узнавать их и, разумеется, общаться с девчонками, которые с ними тусовались. После первого же упоминания Олей меня в соцсетях Аня сказала, что терпеть такого не будет. Они с Олей не просто ссорились. Они были буквально несовместимы. Оля – все, что Аня всей душой презирала: от характера до стиля в одежде. Когда «курочки» приходили к Оле в гости, Аня демонстративно уходила из дома.

– «Курочки»?

– У девочек из компании был «куриный» чат. Соответственно мы были «курочками».

Тимур кивает, но подозрительно смотрит на меня.

– В общем, со временем я сменила стиль, на квизы стала ходить реже. Когда проводишь много времени с кем-то, невольно им проникаешься. «Курочки» были забавными, они слушали меня так, будто я была самой умной. Им нравилось помогать мне одеваться и краситься, я была для них большим проектом. Они не казались мне плохими, как описывала это Аня, понимаешь? Я не лезу в их отношения и не знаю правды. Они не делали мне ничего плохого, и я ими увлеклась. Даже пару раз сводила их в кино на любимые фильмы, и они притворились, что им понравилось. Помогала с учебой, если могла. Они тратили на меня уйму времени, утешая после ссор с Егором.

– А Аня не верила, что они хорошие? Или ревновала?

– Я думаю, что все вместе. Я понимаю, как это выглядело с ее стороны. Аня не хотела ничего слушать. Мы постоянно ругались. Если она слышала хоть что-то про Олю – итогом был скандал. Она говорила, что Оля притворяется нормальной, что ей что-то от меня надо. Что она не может быть милой. Что это все только из-за Егора. Что я сама без него другая и эти изменения мне не на пользу. В общем, обида была сильнее дружбы. Как и моя любовь была сильнее дружбы. И неприязнь Ани к моему внешнему виду. Ну и то, что я перестала ходить на квизы. И смотреть в таких количествах кино: Егор не очень-то это любил.

– А тебе самой-то это нравилось?

– Да. – Я отвечаю совершенно честно, и с души падает камень. – Я любила, когда Егор делал мне комплименты. Любила быть красивой рядом с ним и не выделяться на фоне «курочек». Мне не хватало свободы, пожалуй. Нечем было вечерами занять руки. А если я что-то шила, то некуда было это носить, потому что так не принято. Но это было тоже здорово. Ты не понимаешь?

– Нет, – смеется Тимур.

– «Курочки» тоже мои друзья. И мне нравилось быть их частью. Но без Егора мне среди них и правда места нет. С ним нужно было проживать другую жизнь. Не тягостную, вообще нет, просто другую. Это как быть попаданкой. Знаешь такие книги? В них девушка попадает в какой-нибудь восемнадцатый век и вынуждена наряжаться в платья с кринолинами и все такое. Это же офигительно интересно. Прям очень! Она может даже привыкнуть и остаться там жить навсегда, стать своей… Но это не естественная среда обитания. Вот что я чувствовала и чувствую до сих пор. Мне приятно вспоминать про «курочек». Но все-таки моими друзьями, которых я выбрала сама, а не воля случая и Егор, были «А я говорила». И Аня.

– Помиришься с ними?

– Надеюсь.

– Тебе они все еще нужны?

– Я хочу проверить… Не понимаю. Чувствую, что да. Я скучаю по Ане, она для меня всегда много значила, и… Я, наверное, надеюсь, что эти два года забудутся. Я в это верю. Катя Татаринова десять лет ждала Саню, и ничего!

– Сложно все у вас, у людей.

– Так я и знала, что ты из космоса!

Я паркуюсь на самом дальнем участке и глушу мотор. Теперь у нас секунд пятнадцать, чтобы выйти без подозрений. Нельзя тут сидеть.

– Нужно идти, – говорим мы одновременно и смотрим друг на друга с такой тоской, что меня осыпает искрами от макушки до пяток.

Хочу наброситься на Кострова с поцелуями, но чувствую, что каждый прохожий за нами следит, – это обычная паранойя.

Костров глотает слюну – делает еще хуже.

– Идем, – хрипит он и тянется к ручке.

Ну все – сейчас откроет и уйдет. И все рухнет.

– Помоги, – шепчу я и наклоняюсь вниз, будто что-то уронила и ищу на полу.

Тимур делает то же самое скорее по инерции, неосознанно. Буквально на секунду, но я успеваю прижаться к его губам и поймать ответный поцелуй. Мой стон заставляет его зарычать. Он впивается мне в затылок обеими руками. Так крепко и горячо целует, что я забываю о конспирации. Его язык касается моего, мы сталкиваемся и боремся, а потом через силу отрываемся друг от друга и тяжело дышим.

– Ты проклятие какое-то, – бормочет Костров, прежде чем уйти.

Выхожу вслед за ним из машины и нерешительно захожу в главный корпус. Опять. Как в первый день.

Стоило выложить все Тимуру, как в голове все встало на свои места – миллион мыслей, не дающих жить спокойно. Уверенно иду по коридору и ловлю на себе заинтересованные взгляды – видимо, из-за новой розовой юбки и ярко-желтой крутой футболки.

Немного не хватает свиты из «курочек» после череды воспоминаний. Я была попаданкой-королевой с собственными фрейлинами, а теперь вернулась в обычный мир: фрейлины стали капризными подружками мажоров, а я девчонкой, которая любит кино и, как выяснилось, творчество Каверина.

Прохожу мимо Компашки Колчина, они торчат в своем любимом эркере. На моем месте сидит Оля с идеально ровной спиной. Улыбаюсь ей – как-то само собой выходит, и та меняется в лице. Все это замечают, оборачиваются на меня с недовольными лицами, пока Оля растерянно что-то лопочет и срывается с места.

– Оль! – кричит ее Лешик, но она только отмахивается от него.

– Ась? Ты что-то хотела?

– Не боишься со мной… – начинаю я, но Оля кривит лицо, будто готова умоляюще хныкать. – Ладно, можем вместе дойти до аудитории.

– Выглядишь су-упе-ер, – будто и не было месяцев перерыва в нашей дружбе вздыхает Оля, глядя на мой наряд. – И волосы… И такие шишечки забавные накрутила.

Оле, кажется, никогда на такое не хватит смелости, даже если очень захочется.

– Видела, ты ходила на этот ваш квиз.

– Ходила.

– И как? Как… Аня?

– Ну… Злится на меня, я думаю. – Пытаюсь улыбнуться Оле. Мне всегда казалось, что она переживает из-за общения с сестрой гораздо больше, чем Аня. Но вижу, как та меняется в лице.

Мы проходим половину пути и оказываемся в переполненном холле.

– Слу-ушай, а Костров правда так хорош? – Она меняет тему разговора, тон и выражение лица. И вот уже и квизы, и Аня ей неинтересны. Интересны сплетни.

– А мне откуда знать?

– Ну он красавчик же, да? Я даже не замечала. Если честно, все заметили, как он стал таскаться с тобой. Ты посмотри, какой рост, какие плечи, – щебечет Оля, кивая перед собой.

И только теперь я замечаю Тимура. Он идет к той же аудитории, что и мы, входит в открытые двери, мы следом. Костров садится за первую парту, достает компьютер, телефон и бутылочку с водой. На меня не смотрит, даже ухом не ведет. Руки так чешутся поскорее написать ему сообщение.

– Вы больше не ходите вместе? Говорят, ты ему платила. Типа репетиторство. – Оля бросает вещи на третью парту в соседнем от Кострова ряду и взглядом предлагает мне присоединиться.

Но я только пятнадцать минут назад решила, что пора мириться с Аней, а не с Олей, так что качаю головой и занимаю место во втором ряду.

– Не думаю, что ему нужны деньги, чтобы терпеть меня и заниматься со мной. Мы живем рядом, и… И я же его водитель, вы сами пускали сплетни про то, как я его машину разбила. Но мы не таскаемся вместе. Всем просто показалось, – говорю Оле.

Она перегибается вперед, чтобы мы могли продолжить разговор. Она смотрит на меня так, будто хочет сказать: «Ну да, ну да, заливай больше», но ни слова не произносит. Уже явно сделала выводы, и скоро сплетни полетят по институту, а то и дальше.

– Ты в курсе, что Мари рассталась с Толиком? Так вот. Она говорит, что к концу недели Костров будет ее.

– И? – Я смотрю на Олю так серьезно, что она отшатывается. – Почему мне должны быть интересны Мари и Костров?

Оля пожимает плечами, усмехается, словно знает что-то такое, чего не знаю я, и садится на стул. Вскоре в аудиторию заваливается остальная Компашка, а потом и «А я говорила».

Аня смотрит на меня и быстро отворачивается. Ее черное каре тут же скрывает половину лица, она поправляет очки и идет к самым дальним рядам. Стоит им выбрать места, я тут же срываюсь и пересаживаюсь туда. Как раз так, чтобы Ане было некуда деться, – зажимаю ее у стены.

– Ты что устраиваешь? Некого доставать? А как же Костров и Колчин? Уже все?

Не слушаю обиженную Аню, даже делаю вид, что ничего особенного не произошло и я не вторгалась в чужое личное пространство.

– Лискина, ну чего тебе? – возмущается Аня.

– Хотела зажать тебя в углу и допросить с пристрастием, – улыбаюсь я и впервые за два с лишним года без страха смотрю ей в глаза. – Привет.

– Что, «курочки» отшили?

– Нет. Вообще-то только что говорили с Олей.

– О. – Она кривится, как будто я сделала ей больно, и прячется за язвительной маской.

Аня не просто обижена, ее действительно предали, и я мигом вспоминаю, кого потеряла. Бесстрашного друга, который разделял все мои увлечения, мечты и безумные идеи. Если она не простит меня, то пусть хотя бы не ненавидит.

Открываю тетрадь и быстро пишу на пустом листе: «Простишь меня? За то, что тебе было больно».

Аня отворачивается от моей тетради и молчит. Она ни за что не сделает первый шаг, просто потому, что упертая. И я подозреваю, что она давно не таит ту обиду, что была когда-то. Она давно остыла, но не может найти причину пойти навстречу. У книгоманов все должно быть как в книге.

Искра. Безумие. Страсть.

Спасти другу жизнь, отдать почку или литр крови. Воздев руки к небу, толкнуть речь на обрыве – или после расставания навек броситься друг к другу под дождем. Я все это прекрасно вижу по ее кривляниям и раздражительности.

– Аня, пожалуйста, если ты не хочешь видеть два балла из шести в третьем раунде, не будешь ли ты столь любезна засунуть свои обиды в задницу? Встреться с Лискиной и выпей с ней вина. Пожалуйста. Спасибо, – откуда-то сверху звучит голос Жени.

Я задираю голову и ловлю взгляд его ярко-голубых глаз в обрамлении рыжих ресниц.

Аня дергается, но, видимо, не знает, что делать дальше.

– А что, так можно было? – шепчу я Жене.

– Надеюсь, ты этого заслуживаешь, – шепчет он в ответ. – По крайней мере, мне нравится твой Костров. Если он что-то в тебе нашел, значит, что-то стоящее в тебе есть.

Я пихаю Аню в бок, она закатывает глаза и уперто смотрит на доску. А щеки блестят от слез.

– Да моя ты хорошая! – всхлипываю и обхватываю ее руку своими, пока она отчаянно сопротивляется, пытаясь вырваться. Женя с тихим смехом удерживает ее на месте. – Ничего страшного, ты мне еще поддашься, – шепчу в ее плечо и слышу смех пополам со всхлипами.

Последняя лекция у Ливанова – сущий ад. Сейчас будет гундосо диктовать английский текст, пародируя британский акцент. Мало того что это будет скучно, так еще и невероятно сложно. Зато всего полтора часа, и свобода. Библиотека, кафе или офис Кострова – все, что он скажет. Я подготовилась, чтобы ждать его и делать домашнее задание, а потом мы поедем домой, и он может даже не пытаться отвертеться: я его не оставлю в покое. По плану еще к Старушке заскочить. Я ей обещала.

Тимур уже в кабинете. Я почувствовала, когда он вошел, как настоящий экстрасенс. Однако не стала смотреть в его сторону. Егор появляется следом. Его Компашка проходит мимо меня, проигнорировав, то же самое делают «курочки». Кто-то пинает сумку Кострова, тот спокойно встает и начинает собирать рассыпавшиеся вещи.

– Ой, Леш, ну ты и слон! – восклицает Мари в спину парню Оли, а потом начинает помогать с вещами.

Я чувствую взгляд Егора, который ждет от меня хоть какой-то реакции. У меня нет желания обращать внимание на этот цирк. Достаю тетрадь, ручку и телефон, смотрю на экран, гипнотизирую его. Тимур возвращается на место, спокойно расставляет на парте вещи, а потом загорается значок входящего сообщения. Ищу взглядом отправителя – Костров сидит в соседнем среднем ряду, как всегда за первой партой. Я в первом, тоже за первой партой, и нас разделяет едва ли метр.

«Без тебя тут скучно. Может, присоединишься?»

Сердце замирает, а потом быстро набирает темп. Даже ладони потеют.

«Жаль, что нам нельзя», – пишу я ему, кусаю губу и отправляю сообщение.

Он улыбается.

«Быть может, тебе не видно доску? Не слышно? Дует из окна?»

Это точно Костров пишет? Я перечитываю сообщение трижды и кусаю ногти, не зная, что ему ответить. Только что ему весьма грубо намекнули, что нужно сидеть тише воды ниже травы, а он собрался провоцировать агрессоров?

«Ты что, флиртуешь?»

«У меня практическое занятие, не мешай».

Ливанов заходит и садится за стол, достает из чемоданчика проектор, и лицо Кострова мигом оживает.

– Костров, двигайтесь, – устало вздыхает Ливанов.

Проектор всегда ставят на первую парту среднего ряда. Тимур вежливо улыбается, собирает вещи и, совершенно не привлекая внимания, пересаживается ко мне. Будто других мест нет.

Я отодвигаюсь чуть дальше, давая понять, что мне не особенно приятно это вторжение в личное пространство, а он устраивается удобнее и садится на самый край лавки, якобы тоже не стремится к контакту со мной.

Все максимально обоснованно. Но его колено касается моего.

Замечательно!

– Так, студенты, – громко говорит Ливанов. – Аудирования не будет. Вчера был веселый праздник, и мне нужно допить этот кофе. – Он ставит на стол пол-литровый стакан и вожделенно на него смотрит. – Так что смотрим фильм. Без субтитров, без перевода. В конце тест. Викторина, я бы даже сказал. Все всё поняли?

– Ну вот, считай, что я сводил тебя и на квиз, и на свидание в кинотеатр, – шепчет Костров.

Я вздрагиваю и кошусь на него. Оказывается, он умудрился сесть ко мне еще ближе.

– Жаль, не на последний ряд.

– Всегда было интересно, чем так хороши последние ряды. Неужели мы бы целовались, вместо того чтобы смотреть фильм?

Я сдерживаю улыбку и невидящим взглядом наблюдаю за тем, как меняются титры.

– Это что… «Бесславные ублюдки»? – хохочу я.

На меня косятся одногруппники, а потом все начинают гудеть:

– Эй, это же старье!

– Ну что же вы, Лискина, убили всю интригу, – вздыхает преподаватель, делает большой глоток кофе и морщится. – Поверить не могу, что кто-то считает этот фильм старьем. Смотрите-ка молча!

– Ты уже видела? – тихо спрашивает Тимур.

– Сто тысяч миллионов раз.

– Значит, тебя можно отвлекать. – Он вздыхает, словно это срывает его планы.

Я недоверчиво кошусь на Кострова:

– Что с тобой?

– Ничего особенного. – Он ухмыляется. – Смотри фильм, иначе все поймут, что я тебе интереснее. Мы же этого не хотим.

И с последним словом он кладет руку на мое колено.

– Играешь с огнем, – шепчу я ему.

Костров будто переродился – видимо, как раз в ту ночь, когда мы перешли от стадии «кто мы друг другу» к стадии «мы определенно будем встречаться».

– Я в курсе, – шепчет он. – А теперь помолчи.

Не хочу молчать. И быть здесь тоже не хочу. Нет ни единого шанса, что Костров сможет гладить мою коленку так, чтобы никто этого не увидел. Я боюсь смотреть назад, но очень хочу проверить, кто сидит за мной.

Сделав вид, что собираюсь убрать телефон в рюкзак, я разворачиваюсь и свожу бедра – ладонь Кострова оказывается зажата. Он улыбается. Я спокойно шарю в рюкзаке, отключаю звук, нарочито медленно прячу телефон и застегиваю замок. В это время Тимур уверенно сжимает мое бедро, и это слишком приятно, чтобы я могла промолчать. Приходится все-таки глянуть назад, сжав зубы.

Почти все студенты смотрят на экран. Никого, кто потенциально опасен, на нашем ряду нет. Колчин и его Компашка сидят на первом, Маша и Оля на втором. С нами три калеки, никому из них я не интересна. Надеюсь.

С соседних рядов нас тоже может быть видно. Это напрягает, но мысли очень быстро меняют направление, когда пальцы Кострова то поднимаются выше к внутренней стороне бедер, то возвращаются к почти приличному положению.

– Увидят, – всхлипываю я, когда он как-то особенно нежно проводит по обтянутой в нейлон, но все равно чувствительной коже.

– Да, – соглашается он. – У меня новый эксперимент.

– М-м? – Говорить как-то не получается. Получается мычать.

– Хочу проверить, насколько более остро ощущается происходящее, когда ситуация не располагает. – Он замолкает, потому что в фильме немая пауза. Нас легко могут услышать. – Мне просто всегда было интересно, как это работает. Никогда не понимал…

– М-м. – Я согласно киваю, а сама ни черта не понимаю. Щеки пылают, бедра, которых касается Костров, – тоже.

– У-ви-дят! – выдыхаю в который раз.

И прямо-таки вижу, как Костров закатывает глаза. Мне хочется потянуться к нему и шепнуть на ухо: «Обожаю тебя, подлец!» Я сижу смирно и делаю вид, что смотрю кино. Интересно, со стороны видно, где его рука?

Костров наваливается на парту, упирается подбородком в кулак, а локтем в стол. Меж бровей залегла морщинка, глаза прикованы к экрану. Черный пиджак закрывает обзор тем, кто сбоку. Остаются только те, кто сверху.

Он с ума сошел – я явно сломала ботаника. В программе конкретный баг.

– Может, напросимся на…

– Тш-ш, смотри фильм. Если тебя выставят за дверь, мне будет нечего делать.

Его пальцы медленно поднимаются выше – или глубже, это уж как посмотреть. Юбка легко собирается и ничуть не ограничивает движений.

Я резко разворачиваюсь и опять лезу в рюкзак. Рука Кострова снова зажата между бедер, но на этот раз гораздо выше и касается мест гораздо более интимных. Я слышу его выдох и кашляю, чтобы скрыть всхлип. Костров шевелит пальцами, а я ощущаю, как к вискам подступает что-то раскаленно-белое и яркое.

– Лискина, что вы там крутитесь? – интересуется преподаватель, и все смотрят на меня. – Вы другим мешаете.

– Простите, замерзла, хочу кофту достать. – Стараюсь говорить вежливо.

– Так пересядьте где потеплее.

– Все нормально.

О, мне вполне тепло, даже жарко!

Достав кофту, я кутаюсь в нее и прикрываю бедра. Скатываюсь пониже под парту так, что одна макушка торчит. В целом все уже приготовились к тому, чтобы смотреть с комфортом, и как попало развалились на лавках, я не исключение.

Кострову явно нравится новая поза, он практически без ограничений может гладить бедра и касаться меня так, как захочет.

– Это «да»? – ухмыляется он.

– Это «ну попробуй», – хриплю я, а потом вцепляюсь в парту обеими руками.

Пара будет долгой.

Невыносимый. Невыносимый. Невыносимый.

Откуда он такой взялся?

Его пальцы уже измучили мою кожу, колготки откровенно бесят. Хочу остаться с ним наедине и выбить из него всю дурь. Настоящий извращенец, но такой удивительный, такой прекрасный. Он деликатно и искусно доводит меня до безумия. При этом смотрит на экран так, будто «Бесславные ублюдки» его сейчас интересуют больше всего на свете.

Я вижу, что он просто застыл в одной позе, а мыслями улетел уже очень далеко. Но брови все еще сведены на переносице, дыхание учащенное, щеки алеют. Кажется.

Мои – точно.

Он давит на какую-то точку, очевидно случайно. По крайней мере, когда я реагирую, улыбается и начинает активно ее терзать. Ну как активно… Мучительно медленно. Я хочу свести ноги и не дать ему пальцем пошевелить, но вместо этого цепляюсь за лавку уже онемевшими руками и терплю. Терплю. Терплю. Вот бы все испарились из аудитории.

– Скажи… – Он чуть наклоняется ко мне и шепчет на ухо: – А вот так можно кончить?

Этот наивный вопрос вызывает у меня маленький, но смертоносный инсульт. Как можно быть… таким?

– Просто если я верно понимаю женскую физиологию, то можно. Но это же несколько индивидуально?

– М-м. – Я сжимаю губы и неопределенно машу головой. Нашел время для теории, когда у нас вовсю практика.

– Интересно. Продолжаю наблюдение, – усмехается этот дьявол и откидывается на спинку.

Я закутываюсь в кофту сильнее, откашливаюсь и поворачиваюсь к Кострову боком. Так виднее экран и меньший обзор для окружающих.

Половина спит, половина сидит, вытаращив глаза, – преимущественно те, кто лучше знают английский. Преподаватель вырубился на двадцатой минуте.

Я бегло оглядываю аудиторию и замираю.

Колчин. Смотрит. На меня.

Я не хочу, чтобы он видел, как я сижу раскрасневшаяся и почти мать его удовлетворенная. Резко закидываю ногу на ногу и отворачиваюсь.

– Что-то не так?

– Хочу уйти. Сейчас.

– Одна?

– Нет.

– А как же…

– Я готова экспериментировать с тобой. Хоть каждый день, но сейчас…

Не могу объяснить. Внутри борются два демона, и у них настолько весомые аргументы, что выбрать я не могу. С одной стороны, Костров своими пальцами творит какую-то магию. Он так долго пробирался к цели, так аккуратно, без лишней спешки и самоуверенности, что я чисто на силе фантазии и недоступности желаемого распалилась. С другой стороны – Колчин и его мерзейшая улыбочка. Не хочу. Просто из-за внутреннего протеста. Не хочу, чтобы хоть что-то в моей жизни доставляло боль Егору. Тем более что-то настолько интимное, как оргазм в аудитории. Это уже будет месть, а я не ощущаю в ней потребности.

Костров убирает руку.

Я беру рюкзак и медленно двигаюсь к краю лавки. Просто жду момента, когда можно будет сбежать или отпроситься, но преподаватель спит, а студенты пялятся в экран. Не спорю, фильм увлекательный. Дайана Крюгер выше всяких похвал, и… Давай, родная, отвлеки их.

Встаю, быстро ухожу из аудитории, прижимаюсь спиной к стене и жду.

Давай, Костров. Придумай что-нибудь.

«Позвони мне».

Мгновенно выполняю просьбу Тимура.

– Кто не выключил звук? – доносится голос преподавателя.

– Простите, это важно.

– Можете выйти, раз важно. Энку я вам с радостью поставлю, – недовольно ворчит преподаватель, а я радостно пищу.

– Разумеется, – отвечает Костров, пока я считаю секунды.

Раз, два, три…

Я срываюсь с места, зная, что он пойдет следом.

Костров нагоняет в коридоре, переплетает со мной пальцы, другой рукой держит за талию.

– Палишься. – Я усмехаюсь совершенно ровно.

– М-м-р! – Он что-то бормочет, но почти не разобрать.

– Поняла.

Мы синхронно сворачиваем в приоткрытую дверь комнатушки под одной из аудиторий. Там скошен потолок как раз под амфитеатр над ней. Пол заставлен старыми стульями и партами, дверь хлипкая, стены обиты чем-то мягким.

– Это… – выдыхаю я.

– Понятия не имею, – хрипит в ответ Костров, хватает меня за шею и разворачивает к себе лицом.

Мы задыхаемся, мы целуемся. Низ живота ноет, я невероятно сильно хочу, чтобы Костров продолжал, – слишком долго терпела. Он скользит руками по моему телу, поднимает тонкий шифон, тянет вниз резинку колготок, и я радостно помогаю: слишком давно думала о том, что они тут совсем лишние. Так же быстро избавляю его от джинсов и пячусь назад к одной из ветхих парт.

– Так будет всегда? – шепчет он, а сам тянется и оставляет поцелуи за ухом, на шее, плече.

Он расстегивает единственную пуговицу у меня на спине и тянет юбку вниз, а футболку вверх.

Костров усаживает меня на стол и делает шаг назад, а потом с хищной улыбкой возвращается и вгрызается в шею. Спускается к груди, целует. Не знает, что делать, но все делает правильно, прислушивается к моей реакции. Ему нужен один урок, чтобы усвоить материал. Он запомнил, что мне нравится, и пользуется всем арсеналом, всякий раз оттачивая новые и новые способы выбить из меня дух. Тянет на себя, прижимается всем телом. Белья я лишилась вместе с колготками, ему ничего не мешает.

– Мне кое-что интересно, – бормочет он.

– Давай не все в один день, а? – Это звучит как чертово отчаяние.

Его губы блуждают по моей шее, потом спускаются на грудь, на живот, и – мать твою! – я чуть не умираю, увидев его растрепанную макушку между своих ног.

– Ты же не…

– Заткнись.

Его язык – гибкий, прохладный – скользит по клитору, кажется, или что-то в этом духе, но определенно так, как нужно. Наверное. Я не знаю. Откидываюсь назад на парту и просто жду, когда погаснут звезды.

– В общем-то, это все, что мне было интересно, – слышу я сквозь вату в ушах, и через секунду он уже входит в меня одним движением.

Я слишком готова, он слишком возбужден. Это происходит легко, как будто мы уже сегодня занимались сексом на этом самом столе. Я выгибаюсь, вцепляюсь в край парты.

Дух захватывает. Стон вырывается сам собой, и мне даже плевать на студентов, которые буквально в полуметре от меня ждут звонка, чтобы уйти со скучной лекции. Почему я должна думать о ком-то, когда Костров – мой Костров – выбивает из меня душу?

Раз, два, три – он просто вдавливает меня в парту, удерживая под коленками. Его хриплые стоны круче любых слов и заводят так, что я не продержусь долго.

Я. Занимаюсь сексом. В институте. С ботаником Костровым. На старой парте. Там, где нас могут услышать. Слышат.

Не могу больше. Я кончаю так быстро, что Тимур не успевает сориентироваться, подхватывает меня под спину и прижимает к себе, а я вгрызаюсь в его плечо зубами и что-то мычу. Голова начинает кружиться. Идеально.

Тело сотрясается, и единственное материальное для меня – это плечи Кострова, которые я сжимаю слабеющими пальцами.

– Все хорошо? – Он целует меня в щеки, скулы, лоб.

– М-м. – Я опять потеряла дар речи.

Все меняется. Он становится медленным и глубоким, каждым движением будто заставляет сердце повышать температуру крови на пару градусов, пока она не закипает. И может, по этой причине тело покрыто испариной, а кожа пылает. Всякий толчок в груди отдается яркой вспышкой сумасшедшей нежности, чего-то на грани с влюбленностью.

Я еще чувствую остатки напряжения, еще не уверена, что дышу, а он уже продолжает, и это мигом захватывает все внимание. Медленно и четко.

Раз, два, три…

Костров смотрит мне в глаза. И это чистый кайф. Я вижу его расширившиеся зрачки. Его азарт, наслаждение и удовлетворение.

Один сильный толчок – я откидываю голову назад. Второй – выгибаюсь в спине. Третий – все-таки снова падаю на парту.

Руки Кострова гладят мой живот, притягивают все ближе, будто это вообще возможно.

Четвертый – и мир снова рассыпается.

Пятый – рассыпается его мир.

Мы лежим спустя минуту рядом на парте. В страшно неудобной позе, в страшно душной комнатке. Дышим, как будто убегали от диких собак.

– Ты жива?

– Не-а.

– До дома доедем?

– Хотелось бы.

– А мне на работу надо.

– Уже?

– Раньше уеду – раньше закончу. Если мой водитель поторопится, то я его даже ужином угощу.

Костров склоняется надо мной, смотрит в глаза, а его губы растягиваются в улыбке. Он, кажется, умиляется моему виду, и хочется спросить, почему так, но нет сил. Слова как-то не подбираются.

Он убирает волосы с моего лица, касается моего носа своим, потом щеки и скулы. После целует. Его язык сталкивается с моим в неравной, заведомо проигранной схватке.

Припарковавшись у бизнес-центра, я смотрю вслед Кострову, который на ходу здоровается с выходящими оттуда людьми. Некоторые останавливаются и что-то спрашивают. Симпатичная девушка хихикает и бьет Тимура по плечу, а я закатываю глаза.

Интересно, он сам-то понимает, что с ним флиртуют? Или уверен, что это все просто дружеская болтовня? Так, может, я не первая, просто он раньше не понимал, что происходит? Ну мало ли! С ним флиртовали, мосты налаживали, а он просто не врубался. Я оказалась самой упертой.

В планах поболтаться пару часов и пообедать. Потом завалиться на диван в офисе Тимура, когда оттуда уйдет весь народ.

Костров скрывается в здании «Голда», а я выхожу из машины и бреду к кафешке. У меня есть «суточные» на кофе и булочку, так что я смело толкаю стеклянные двери и улыбаюсь официанту.

– Ася-я, ты тут какими судьбами?

Ну конечно – Рита, Маша, Оля.

– Работаю неподалеку. Зашла кофе выпить.

– Выглядишь супер, – хищно улыбается Рита и двигается на диванчике, будто я выказала желание сесть рядом.

Я не успеваю ничего сказать: официант уже ставит на столик девочек мой кофе и десерт.

– Я ей то же самое сегодня сказала, – поддерживает Оля.

– А вы тут зачем?

Вообще это место далековато от их района. Все друзья Колчина живут в современных стекляшках в новом центре города. У них свои кафе, рестораны и бары. Свои магазины. Тут же так – бизнес-центр, где кипит дорогая, но не роскошная жизнь.

– Машка взялась за Кострова, он тут работает. – Рита беззастенчиво хлопает глазами. – Мы ей говорим: на черта тебе сдался этот девственник? Но сама ее знаешь.

– Блин, девки, я без ума просто! Вы видели его в черном?

Она пищит, Рита и Оля закатывают глаза, но на их лицах читается абсолютное понимание.

– Правда? – ухмыляюсь я, а бровь сама собой дергается, и я знаю, что, скорее всего, выгляжу так, словно насмехаюсь над бедняжкой Мари.

– Ты же тусишь с ним! – Она хватает мою руку.

– Водитель. Я его водитель.

– Расскажи о нем! – Машка, кажется, даже ноги скрещивает под столом, не может на месте усидеть и вертится как юла.

– Кхм… Я не знаю. Он все время молчит. Молчун страшный.

– Вы не говорите? Совсем?

– Нет. Он педант. Не тратит время впустую.

– И что, ты просто сидишь и…

– Если нужно его ждать – книжку читаю.

– Что?

– Книжку.

– Книжку?

– Да. «Анну Каренину». Мне очень нравится.

– Погоди. Ты. Читаешь. Книжку?

– Да. – Я закатываю глаза и откидываюсь на спинку стула.

– Ой, не могу! – Маша жмурится и мечтательно вздыхает.

– Ну ты, конечно, не перестаешь удивлять, – тянет Рита. – Мы как-то сначала решили, что, ну… Ты в себя там приходишь, молчишь все лето. Потом ты имидж сменила. А теперь вон Костров, книжки. Блин, реально…

– Реально. – Оля активно кивает. – Ты такая крутая.

– Реально, я прослезилась. – Маша тянется и царапает мою руку длинными ногтями-стилетами. – Как будто прежняя Ася. Ты была такая… другая.

– Крутая. – Оля судорожно вздыхает.

– Вас Колчин послал? – Вопрос озадачивает девочек, и они переглядываются.

– Не совсем. Слушай, он нам как-то не нравится… Мне кажется, с ним что-то не то, – таинственно шепчет Рита и наваливается на стол. – И парни заметили. – Она активно артикулирует, пучит глаза, хотя пока ничего толком не сказала. – Без вина, конечно, рассказ не клеится.

– А ты попробуй.

Я смотрю на Риту так строго, насколько могу, и она робеет, кивает.

– Ну, в общем, парни думают, что ему нужно куда-то обратиться. Он, кажется, не в себе. Понимаешь?

– Не понимаю.

– Он не пьет, не употребляет…

– Вроде, – поддакивает Маша.

– Но его бросает то в одно состояние, то в другое. – Рита явно это где-то услышала и теперь повторяет.

Она неглупая девчонка, добрая, но слишком уж увлекающаяся. То Таро, то натальные карты, то турецкие сериалы.

– Он иногда приходит в бешенство, и… В общем, тут была небольшая сходочка. – Она косится на девочек, и они кивают.

Рита мгновенно набирается уверенности и начинает тараторить:

– Он пришел странный – немного побитый и помятый.

– Когда?

– Да, в общем-то, на днях. Вчера? Или позавчера? Он пришел и орал, прям орал, что, ну…

– Погоди, он разве не с парнями был? Я знаю, о каком вы дне, и знаю, что тогда было. Но он там был в компании…

– В том-то и дело. Наши парни уже не поддерживают его самодеятельность. Он вредит себе. Соня к нам подходила, говорила, что реально переживает. Он таскается всюду с Олежкой и Антохой. Наши мужики вообще его не видят неделями. Так вот, приходила Соня…

– Она говорила со мной.

– В общем, тогда он пришел и долго кричал. Мы написали Соне, и она его забрала. Он был не в себе. Говорил, что ты подстилка, что ты его, что он… Что он убьет его!

– Он сказал кого?

Мое сердце сжимается.

– Нет. Но Соня знает. – Рита многозначительно на меня смотрит. – И он говорит, что поверить не может, что ты с ним. И что это какой-то бред и страшный сон. Он так красиво говорил, как будто из фильма, да?

Маша и Оля кивают. Им Колчин всегда казался страшно романтичным.

– Жалко так его… Он правда все, уже совсем поехал, – вздыхает Рита и затягивается электронкой. В воздухе приторно пахнет манго.

– Вы преувеличиваете. – Я говорю это, но нисколько не сомневаюсь в правдивости «курочкиных» слов.

– Нет. – Они качают головой.

Я пожимаю плечами. Становится не по себе. Егор терроризировал меня несколько недель, а потом вдруг пропал. Совсем. Меня никто не трогает в институте, Олежка и Антошка не смотрят в мою сторону, и парни девочек молчат. Я почти расслабилась, но потом Тимура избили. При этом Егор не подошел ко мне ни разу, будто меня и нет. Новая информация пугает.

Целую минуту мы молча пьем кофе, и я пытаюсь понять, замечала ли раньше в Колчине что-то такое. Сумасшедшее. Потом Мари вдруг взвизгивает:

– Это он! Это он! Это он.

И бьет нас всех по ладоням, опрокидывает чашку Риты, а потом и свой френч-пресс с мятой. Горячая вода бежит по столу, все хватают свои телефоны, а я с криком отскакиваю и опрокидываю стул, чувствуя невероятную боль. Мятный кипяток легко пропитывает шифон, добираясь до обнаженных ног – колготки так и остались где-то в каморке под аудиторией.

– Мари, блин! – Мой вопль вводит бедолагу в ступор, она теряется и, кажется, вот-вот начнет плакать.

– Ты в норме? – Руки Кострова оказываются на моей талии быстрее, чем я успеваю его остановить.

Он хмурым взглядом оглядывает меня с головы до ног, ведет подбородком – мол, ответь уже. А я стою вылупившись и соображаю, как выйти из ситуации. Если Егор и правда не в себе, эта троица знать о нас с Костровым точно не должна. Так же как делились сплетнями со мной, они пойдут делиться ими и дальше.

– Да, все окей. Поехали? – Я смотрю ему в глаза, умоляя держать себя в руках.

Хорошо, что Костров – это Костров, и он не стал бы меня прилюдно обнимать или целовать.

– Да, конечно.

Его улыбка кажется совершенно дежурной. Мари, вся раскрасневшаяся, скачет где-то на фоне, и мне приходится приложить усилие, чтобы оторвать взгляд от Тимура и посмотреть на нее.

– Ладно, пока, мы поехали.

– Ой, а нас не подкинете? – пыхтит Машка.

– Нет, я на работе.

И прежде чем Тимур что-то скажет, иду к выходу. Он уж точно не решит никого приглашать в машину. Я-то могу и пожалеть несчастную плачущую Мари.

Несусь к парковке, а сердце колотится, тошнота подкатывает к горлу.

– Ты чего? Эй! – Тимур пытается поймать мою руку, но я уворачиваюсь. – Мы в офис не вернемся?

– Не здесь.

Я прячусь в машине.

– Ты даже дверь мне не открыла, – ехидничает он.

– Простите, Тимур Валентинович, – вздыхаю я и утыкаюсь лбом в руль, но потом все-таки завожу машину.

– Что с тобой?

– Можно нам домой?

– Можно. Ноут с собой. Ты чего?

– Ничего, ничего такого. Просто… Девочки, они могут что-то, ну…

– И что? – усмехается он.

– Я переживаю за…

– За кого?

– Ой, брось. Слушай, они сказали странную вещь, и это меня тревожит. Вот и все. Колчин, кажется, не в себе, и… Он говорил, с кем был вчера? Олег, Антон? Слышал такие имена?

– Нет. Не знаю.

Краем глаза я вижу, что мне приходят сообщения. На светофоре открываю чат с девочками, а там уже шесть вопросов, почему Костров выглядит помятым: это связано с Егором и моим плохим вождением?

Загорается красный, и я отбрасываю телефон. Смотрю на дорогу в упор, стараюсь отключиться от всего, потому что в висках стучит.

– Они поймут, что это ты.

– И что? – повторяет Тимур.

– Не знаю. Просто будь осторожен, и все. Мне не по себе от их подозрений по поводу Егора. Я боюсь нестабильных людей.

– Он был стабилен два года, а теперь стал нестабилен?

– Он… был, да. Я не помню, чтобы что-то такое было, но… Знаешь, его отец, кажется, совершенно невменяемый. И я стала думать, что это генетическое. – У меня вырывается нервный смешок.

– Ты расслабишься?

– Да.

– Ты перестанешь бояться?

– Да.

– Что для этого нужно?

– Не знаю. – Я говорю отрывисто, ищу взглядом на пешеходном переходе зайцев, жаждущих выпрыгнуть из-за куста. – Обниматься. Наверное.

– Наверное? – Он тихо смеется.

– И возможно, мне нужно чем-то обработать кожу на ногах, потому что, если честно, я обожглась, и это больно.

– Ты почему сразу-то не сказала?

Тимур тянется к моим коленям и приподнимает подол юбки, но я качаю головой – раздеваться на рабочем месте мне начальство не позволяет.

– Дома посмотрим. Эй, будь со мной, ладно? – Его пальцы сжимают мое колено.

– Я…

– Мыслями, пожалуйста.

– Я с тобой, – шепчу ему еле слышно. На самом деле будто впервые замечаю, какой он помятый, вижу чертовы ссадины. И снова все мысли о Колчине. Гребаном уроде Колчине, который, даже не находясь рядом, пролез в голову. – Если он что-то…

– Хватит. Я хотел бы быть здесь с тобой. Не втроем.

Я киваю и молчу до самого дома.

Кострову звонят, и он уходит выполнять срочную работу, едва мы переступаем порог его квартиры. Меня он отправляет в ванную комнату с баллоном пантенола. Хотя на самом деле на бедрах даже нет покраснений. Все прошло еще в машине; кажется, я больше испугалась. Так что раздеваюсь до белья и просто сажусь на теплый пол с телефоном и прислоняюсь к стене – жду, пока впитается пена.

Не успеваю прочитать переписку «курятника» до середины – там какая-то прорва сообщений после месяца тишины, как оживает контакт Колчина.

Фу.

Просто кидаю телефон экраном вниз, перед этим отключив уведомления. Убираю баллон в аптечку. После рассматриваю остальное содержимое шкафчика: запасы шампуня, геля для душа, капсул для стирки. Все стоит ровненькими рядами. Кондиционер для белья с запахом миндаля и яблока. Так вот откуда этот запах! У самой стенки коробка в подарочной упаковке.

– А что за подарок в шкафу?

– От бухгалтерии на двадцать третье! – кричит из комнаты Костров. – Можешь посмотреть. Я не открывал.

А я могу. Разрываю прозрачную упаковку и изучаю подарочный набор. На карточке кокетливые завитушки: «Чтобы наши мальчики стали еще нежнее». И подпись: «Для Тимура Валентиновича».

В наборе четыре дорогущих на вид бомбочки с натуральными маслами, концентрат для ванны «Супер-пена» и набор тканевых масок. Что ж, креативный подход. За такое впору дарить пену для бритья на Восьмое марта.

Но мне на руку «нежные» подарки, так что я не задумываясь выливаю в ванну лавандовый концентрат. Пока набирается «Суперпена», слушаю голосовые от «курочек» и игнорирую всплывающие сообщения от Колчина. Там уже пошли какие-то фотографии, но, честно говоря, это даже не трогает. Пусть хоть весь интернет завалит – кто и чего там не видел в век купальников бикини и «Онлифанс».

Поставив телефон на беззвучный режим, читаю сообщения девочек. Маша пишет, что была рада снова увидеться и очень скучала, а потом опять вздыхает, как хорош Костров. Да уж, знала бы Маша, где и в каком виде я сейчас стою, практически полностью голая, и жду, когда наберется ванна.

Оля просит быть осторожнее и обещает следить за Колчиным в оба. Не хочу о нем. Ни одной мысли больше сегодня не позволю.

Уношу из ванной телефон и ставлю на зарядку. Вячеслав тоскливо наблюдает за моими передвижениями по дому в ожидании прогулки.

– Прости, но это не ко мне. Я отдыхать.

Пес переворачивается на спину, намекая, что самое время чесать его пузо.

– Я в ванную. – Заглядываю в гостиную, где у окна стоит столик Кострова.

Он кивает, на меня не смотрит.

– Ты еще долго?

– Закончу, погуляю с Вячеславом, и свободен. Это быстро.

– Ты не смотришь на меня. Почему?

Он не отрывается от монитора, но пальцы как зависли над клавиатурой, так и не шевелятся.

– Потому что если посмотрю, то брошу работать, а это деструктивно.

Логично. Мне нравится, что он увлеченный. Любит свою работу. Я не центр его мира, он не центр моего. А ему нравится это же во мне, я точно знаю. Но, когда мы вместе, все крутится только вокруг нас. Это имеет особенную ценность, пожалуй.

«Суперпена» поднимается над водой огромной шапкой. Я спешно закрываю кран, чтобы ее остановить, и наконец ложусь в лавандовую ванну. И если мой ботаник прямо сейчас не бросит работу и не пойдет меня искать, пусть пеняет на себя. Я просто накупаюсь и усну.

Хлопает дверь, в квартире воцаряется абсолютная тишина, я остаюсь наедине с собой. Это все чаще доставляет мне удовольствие – вечера в гараже, за машинкой, книгой, домашними заданиями. Я начинаю себя любить.

Открываю глаза и улыбаюсь. Я себя люблю.

Когда меньше всего жду, вдруг меняется освещение – вместо яркого дневного белого загорается красно-лиловое, безумно красивое.

– Костров, ты романтик? – Смеюсь и слышу из-за двери его голос.

– Я однозначно романтик.

Он улыбается, я это слышу и бью под водой ногами от восторга. Даже сажусь на дно в нетерпении: расслабиться уже не могу.

Костров заходит в ванную, снимает футболку. Внутри меня все ликует, внизу живота теплеет от одного этого вида. Похоже, я заполучила самого красивого парня в мире, от которого подкашиваются коленки.

Он садится рядом с ванной, упирается в бортик подбородком и смотрит на меня.

– Что? Ты не ко мне?

– Места мало, – улыбается Тимур.

Эта подсветка делает его космически красивым, аж дух захватывает. Я протягиваю руку и, кажется, впервые без опасений, что он отстранится, свободно глажу его лицо.

Довольно скоро мне становится мало одной руки, и я достаю из воды вторую. Массирую Кострову виски, голову. Разглаживаю морщинки на лбу, напряженную переносицу. Он закрывает глаза, затаив дыхание, и просто ждет, когда я сделаю следующий шаг, без всякой спешки, будто у нас еще очень-очень много времени.

– Эй! – зову я его.

Губы зудят от фантомного ощущения прикосновения. Мне очень сильно хочется целоваться с ним так, чтобы челюсть болела.

– Ты все выбросила из головы?

– Да.

– Значит, я могу приступать к практическим занятиям? – Он шепчет это где-то у моего уха, и его дыхание колышет волосы. Тимур касается их кончиком носа.

– Значит, теория изучена? – Я почти не дышу.

– Да, усвоил некоторое количество информации.

– По методичкам?

– Само собой. В библиотеке. Там все есть, я же говорил.

Он не целует меня, но очень к этому близок, сердце рвется из груди, перекрывая доступ кислорода в легкие, и кажется, что бьется уже где-то в горле.

– Ты присоединишься или как? – нетерпеливо спрашиваю я.

Он толкает меня и заставляет лечь в ванну.

– Или как. Не мешай, – менторским голосом произносит Костров и грозит пальцем.

Он смотрит мне в глаза, и это завораживает настолько, что я не замечаю его рук, а они уже касаются моего тела. Проходят по ребрам, к бедрам и ныряют под коленки. Он раздвигает мои ноги так, как удобно ему, нависает над ванной и коротко, нежно целует, в то время как пальцы описывают совершенно непростительный круг по клитору.

Теорию он выучил однозначно на пятерку.

– Иди ко мне! – Я отрываю пальцы от бортика ванной буквально через силу и тянусь, чтобы затащить Тимура к себе, а он смеется и качает головой.

– Нет, нет, нет, – шепчет он где-то у виска, оставляет там поцелуй, потом крадется к губам и целует мучительно медленно.

У меня голова кружится и все тело сладко ноет – поет, пока на нем играет Костров.

Тимур целует снова и снова. Не понимаю, за что такие пытки, если можно просто раздеться и залезть в ванну! Но в этом что-то есть.

– Я… не… понимаю. – Ловлю губами воздух и всякий раз получаю поцелуй от довольного собой отличника.

– Убью… тебя… Костров…

Я выгибаюсь, хватаю ртом воздух и вцепляюсь в его руку, сжав при этом бедра. Это еще не конец, но очень возможно, что он не за горами. Никогда не пробовала так, даже наедине с собой. Думала, это невозможно, и на лекции Ливанова лукавила, что могу кончить. На деле я сама не знаю.

– Черт! – бормочет Костров и поднимается.

Что-то происходит вокруг меня, но я ничего не вижу. Тимур оказывается за моей спиной, прижимает к себе, целует плечи, шею. Его бедра касаются моих, его ступни не дают моим соскользнуть. Его свободная рука сжимает мою грудь, а я не успеваю даже понять, что из происходящего мне нравится больше.

– Н… н… – Это я говорю?

– М? – Он вопросительно мычит.

Я трясу головой – то ли отрицая, то ли соглашаясь.

Костров мучает мое тело так, будто оно ему что-то должно. Чувствую его поцелуи на шее, за ухом. Его руки, его дыхание в волосах. Он становится единственным существующим веществом на свете, которое строит вокруг меня и небо, и землю, и воздух, – это потрясно.

Проглотив воздух, я откидываю голову на плечо Кострова, а тело делает все само – бедра сжимаются сильнее, неторопливые пальцы двигаются внутри все медленнее, но глубже. Я выгибаюсь, и – да. Это то, чего я ждала. Болезненно пульсирующее по всему телу ощущение – вспышки на одной пылающей огнем точке.

– Да не может быть, чтобы этому… в библиотеке…

– Я тебе говорил, студенты не используют и тридцати процентов возможностей вуза.

Лежу, откинувшись Кострову на грудь, и пытаюсь считать мерцающие перед глазами звезды.

– Ну, как практическое занятие?

– Подожди, это не все, что мне интересно.

– Я живая отсюда выйду?

– Почти уверен, что да. На всякий случай можем надеть тебе на руку пульсометр. Так, ну что, в сознании? Выходим?

– Сейчас? А…

– Куча дел, Ася, давай шевелись!

И он резко встает, заливая пол водой, стекающей со штанов. Снимает их и бросает в раковину. Туда же летят трусы. Я любуюсь им и улыбаюсь. Костров будто не понимает, что только что сделал, – это очаровывает не меньше, чем только что полученный оргазм.

– Тебя что, на руках нести?

– Пожалуй. – Улыбаюсь ему, а он просто подхватывает меня под мышки и вытаскивает из воды. Тело тут же покрывается мурашками.

– Холодно! – визжу я и обхватываю Тимура ногами. Он обнимает крепче и открывает дверь ванной, но становится еще хуже. – Эй, тут же окно панорамное!

– Кроме тебя, я никому не нужен. – Он смеется, уносит меня в спальню, бросает на кровать и нависает сверху. – Готова?

– К чему?

– Вторая глава методички. Лискина, у меня очень много работы, говорил же! Я намерен изучить вопрос со всех сторон!

– Ты куда?

– Воды попить.

– Я принесу, тоже хочу. – Встаю с кровати и иду на кухню.

Ася валяется, раскинув руки и ноги на смятой простыне. Волосы всклокочены, губы припухли, лицо в красных пятнах, испарина на лбу, но она улыбается так широко, будто спать сегодня совсем не планирует.

Лискина вскочила час назад не то от плохого сна, не то просто так, и тут же проснулся я. Почему-то довольный. Почему-то, несмотря на усталость, сразу захотелось Лискину зацеловать, и после первого же поцелуя все стремительно закрутилось, переходя в очередное сражение.

По итогу она распласталась на кровати и выглядит удовлетворенной, но еле живой, а я готов пробежать марафон, несмотря на то что солнце еще не встало. Я решительно не готов оторваться от девушки, лежащей в моей постели. Как же хорошо, что она не попалась мне в восемнадцать, тогда, на первом курсе! Я бы ни за что не начал работать и даже, скорее всего, учиться.

Смотрю на нее из коридора уже со стаканом воды в руке, а она разглядывает тени на потолке и то и дело смеется сама с собой как безумная.

Она в моей постели.

Она в моей постели, и ей это чертовски нравится. Она и не думает сбегать. Она сама меня целует – просто от скуки, словно вспоминает, что давно этого не делала. Она позволяет делать с ее телом что угодно, радуется любой инициативе. Сама соблазняет, причем всякий раз приходит в восторг, что меня удалось втянуть в очередной поединок, будто я ее самый большой и желанный трофей.

Я отвлекаюсь от Лискиной на жужжание.

– У тебя тут телефон разрывается. – Смотрю на экран и не могу сдержать эмоции: там фото Колчина и вместо имени три точки.

– И ты…

– Что?

Она удивлена, что молча не скинул? Не скрыл, что кто-то звонил?

Ася тут же смущенно опускает голову и тянется за телефоном. Нажимает на зеленую трубку, потом на громкую связь, чтобы я слышал голос с той стороны. В квартире слишком тихо, а динамик слишком громкий.

– Да?

– Ась…

– Колчин, четыре утра. Что тебе надо?

– Ты не читала, да?

– Что не читала? Сообщения? Нет, мне не до того.

– Ась, я больше не могу…

– Что не можешь?

– Жить.

– М-м, окей. Ты где?

– Приедешь?

– Говори, где ты?

– Дома.

– Дверь открыта?

– Открою.

– Жди.

– Спасибо, я так тебя люблю.

– Ага.

Она отключается и закатывает глаза. С раздражением смотрит на экран. Морщит нос, что-то бормочет. Не выглядит обеспокоенной, скорее ее неимоверно бесит происходящее.

– Он не хочет жить и ждет меня, – говорит.

Меня это злит. Низкий и банальный прием, чтобы привлечь внимание, но, к сожалению, часто работает. Кто в здравом уме бросит человека умирать?

– И ты…

Поедет к нему? Пошлет к черту? Или поедет? Или пошлет?

Мне кажется, я пойму, если поедет. Это выглядит логично, когда звонят и пишут такие суицидники, – я даже могу оправдать ее. В конце концов, Ася будет чувствовать вину, если с Колчиным что-то случится.

Но вместо того чтобы уйти, она закутывается в одеяло, откидывается на спинку и молча набирает чей-то номер. Ждет, когда ответят, нервно сжимая и разжимая пальцы на ногах. Ставит на громкую связь, устало уронив руки, даже прижимать трубку к уху ей, кажется, чертовски лень.

– Соня? Ау-у!

– Чего тебе, трусиха? – ворчит на том конце сестра Колчина.

– Егор не хочет жить, он дома, в ванной. Дверь откроет. Не звони ему, он меня ждет, а не тебя.

– Поняла.

Ася с каким-то облегчением выдыхает и даже перестает изображать спокойствие. Она все это время крепко сжимала простыню, комкала ее так, что чуть не сломала ногти, и теперь рассматривает покрасневшие подушечки пальцев, как будто с ними это сделал другой человек.

– Переживаешь? – спрашиваю я.

– Нет. – Лицо трогает легкая улыбка. – Вовсе нет. Расстроена, что он вмешался в мою идеальную ночь. Ты в порядке? – тихо спрашивает Ася, протягивает руку и касается моих губ.

– Не могу представить, что ты сейчас чувствуешь. И как быстро тебе надоест мое занудство и спокойствие.

– Ты думаешь, ты спокойный? Или что любовь как на пороховой бочке сильнее спокойной любви?

Я молчу в ответ, выискивая на лице подсказки. Правда в том, что ни черта я не понимаю. Просто никогда и никто, кроме Вячеслава, не был со мной достаточно долго на одной территории. А теперь Ася. И она спокойно говорит слово «любовь», будто оно есть в ее жизни давно. И относится почему-то ко мне.

– Нет, – шепчет в ответ Ася и, задумавшись, смотрит вверх, прикусив губу. – Ты просто вызываешь эти эмоции по-другому. Они естественные, что ли. Мне интересно рядом с тобой не потому, что бушуют гормоны, а просто потому, что, сколько бы я ни разгадывала эту теорему Кострова, она все не разгадывается – никак.

– Теоремы не разгадывают. Их доказывают.

Она в ответ улыбается и беззаботно пожимает плечами, посылая к черту все словари математических терминов.

– Мне нравится, что в нашей паре я чувствую себя всесильной. Могу изучать мир, быть его центром, а не вращаться по чьей-то орбите. Конечно, я могла бы быть самодостаточной, любить только себя и с радостью стать центром своего мира. Без помощи всяких ботаников, но… Никогда еще я не чувствовала себя настолько собой.

– Почему?

Она знает ответ, но не может найти повод сказать. Я это давно чувствую и хочу услышать, чтобы и самому доказать теорему Лискиной.

– Мне кажется, что полюбить себя – это не покрасить волосы и нарядиться в платье, – шепчет Ася, глядя мне в глаза. Мир вокруг нее выцветает, превращаясь в серое полотно. – Это заглянуть в глаза своим страхам. Ты меня заставляешь делать это. Не словами. А тем, что, даже если я все сделаю неправильно, мне кажется, будешь рядом. Будешь вечен. При взгляде на тебя у меня будут появляться силы. Желание становиться лучше. Потому что ты как будто выше всех. Любить тебя естественно, как дышать. Меня иногда удивляет, что тебя не любят вообще все на этом свете. Но при этом я себя не чувствую ничтожной. Ты смотришь на меня так, словно я такая же, как ты. А если ты великий, то и я великая. И я начинаю себя любить. И уважать. Поэтому мой мир вращается теперь вокруг… меня. И поэтому рядом с тобой я чувствую себя более значимой, чем когда-либо.

У меня сбившееся дыхание и путаница в голове. Кажется, пока Лискина «становится центром своего мира», у меня напрочь сбиваются ориентиры.

– Порой хочу всем об этом рассказать, – шепчет она, прижавшись к моему лбу.

Я представляю себе день, когда не нужно будет что-то скрывать, и улыбаюсь.

– М-м… Я смог бы подойти к тебе в коридоре или просто по дороге на лекцию. Обнять и сделать так. – Целую ее в кончик носа. – И потом до последней пары ты бы думала, где же там пропадает мой ботаник, о чем думает, – смеюсь я, а она прячет лицо у меня на плече.

Ее очень легко рассмешить, притянуть к себе, заставить покраснеть. Это настолько приятно и настолько затягивает, что хочется постоянно что-то такое делать. Пусть улыбается, краснеет, виснет на шее, забирается на коленки, трется носом о плечо, кусается, целует. Кажется, до появления Лискиной я был уверен, что все это глупости и я на такое не способен.

– Я и так об этом все время думаю.

Сердце от ее слов вздрагивает, и это вызывает у меня очередную неконтролируемую улыбку.

– А еще что?

– Ну, мы бы сидели рядом на парах Ливанова, и я бы гладил твою коленку.

– И отвлекал.

– Ничего не потеряешь. В конце концов, это просто рука на коленке. Что тут особенного?

– Может, для тебя и ничего, а у меня в ушах сразу белый шум. – Она толкает носом мое плечо, ведет им до уха и кусает мочку.

Ровно то, что мне нужно, чтобы захотеть кинуть ее на кровать и замучить поцелуями.

– Что еще?

Будто не было только что разговоров с Колчиными. Будто мы так и были тут одни.

– Я бы ходил в библиотеку, ты со мной. Лежала бы на диванчике и читала книжку, пока я работаю.

– Я и так могу это делать.

– И я бы мог подходить каждые пятнадцать минут, чтобы тебя целовать.

– Я думаю, что ни один из моих знакомых не знает, где библиотека, так что можешь целовать сколько вздумается.

Она садится ко мне на колени, гладит щеки дрожащими пальцами, а потом долго и медленно целует. Так, что дыхание останавливается, что-то невыносимо сладкое разливается внутри и кружится голова. Страннейшие химические реакции в организме. Совершенно удивительно, что все это и правда существует. Не выдуманное, не написанное в фантастических книгах. А вот сидит напротив человек и своими прикосновениями плавит все внутри, доводит мозг до размягчения.

Я отстраняюсь и смотрю в ее небесно-голубые глаза. Ловлю себя на мысли, что в этот момент мир окрашивается им под стать. Мир застывает. Мир звенит, а я хочу сказать что-то важное, чтобы стало полегче, потому что от напряжения начинают болеть грудь и голова.

Так быть не должно.

– Ты хочешь рассказать о нас всему миру? – шепчет она.

– Я хочу, чтобы ты не боялась того, что тебя кто-то любит. – Я смотрю ей в глаза уже без всякой улыбки.

Она будто задерживает дыхание и до боли царапает мне бедро ногтями. И становится легче. Воздух начинает входить в легкие без преград, шум в голове стихает. Это ощущение непередаваемой легкости, словно с плеч спал тяжелейший груз.

– Что? Я ведь тебе даже не нравлюсь…

– Не нравишься. – Приближаюсь, наклоняюсь к ней и убираю с лица волосы, еле касаясь скул. – Я в тебя влюблен, – говорю я, а она стекленеет. Было бы смешно, если бы оказалось, что я Лискину просто выдумал и волшебные слова разрушат чары. – Довольно давно.

– Костров! – Она прижимает пальцы к губам, смотрит то на мое лицо, то на фитнес-браслет. Затем тянется к нему, чтобы оживить, следит за моим зашкаливающим пульсом, за глазами и губами. – Костров, ты с ума сошел…

По ее щекам бегут слезы, губы дрожат и кривятся.

– Эм-м, это нормально? Ты плачешь после моего признания. Так и надо? Мне погуглить?

– Костров! – Она несильно бьет меня в плечо и в грудь.

– Теперь ты меня бьешь, Ась. Я тебя сломал?

– Костров, блин! – И снова удар. – Я…

– Не отвечай пока ничего, я не хочу.

– Эй, я…

– Тише. Не торопись. У меня было очень много времени, чтобы это понять, и я просто подумал, что… Почему бы тебе не знать. Время не лучшее, но ты так красиво тут рассуждала, что я уже должен был сказать. Я не знаю, как это работает, но вот интересное наблюдение: в какой-то момент это уже невозможно удержать в голове. Как-то так.

– Костров, послушай меня…

– Я долгое время был уверен, что не нужен тебе и все такое, но сегодня почему-то решил, что мне, во-первых, плевать, а во-вторых, ты в моей постели. Я просыпаюсь, и ты тут. Ты меня постоянно обнимаешь, целуешь, трогаешь. Честно, у меня уже мозоль на ладони – ты ее сжимаешь без остановки. Я явно тебе нравлюсь. Нужно быть полным болваном, чтобы это не понять.

– За что мне столько откровений в один день? – еле слышно вздыхает она и закрывает ладонями лицо: всхлипывает и шепчет что-то невнятное.

– Ну все, успокойся. Я. Тебя. Люблю.

Она громко визжит и машет на меня руками. Это очень смешно и даже удивительно, слова-то простые. Десять букв, три слова, два пробела. А сколько эмоций!

– Эй, А-а-а-ася, тише! Смотри на меня. Хочу в глаза твои бесстыжие посмотреть. Ну не смейся, эй! Я тебя люблю, – говорю тише.

Возникает желание повторить это еще раз двести: разными способами, с разной интонацией, в разное время. Потрясающий эффект всего-то от десяти букв, трех слов и двух пробелов.

– Я люблю тебя. – В другом порядке слова вроде такие же, но немного другой тон, и у Аси новый приступ.

– Люблю тебя, – говорю, и она виснет у меня на шее, целует в плечо и выше, за ухом, ерошит волосы, обнимает ногами за талию так крепко, что сильно колотит пятками где-то у копчика.

– Костров… – Она опять шепчет мне на ухо, но договорить не успевает, так как в дверь звонят.

В четыре утра. Даже не в домофон. В дверь.

Ася тут же замирает и начинает дрожать, ее глаза прикованы к выходу из спальни. В них отражаются огни лиловой подсветки из ванной, которую мы так и не выключили.

– Кто это? – испуганно спрашивает она.

– Я посмотрю.

И конечно, Ася вскакивает с постели вместе со мной.

Мы быстро надеваем первое, что попадается под руку. Она – ту майку, что я ей давал в первую ночь. Бежит к двери и, привстав на цыпочки, смотрит в глазок.

– Соня?

– Открывай уже, Джульетта, – звучит за дверью недовольный голос Колчиной.

Соня стоит на пороге усталая и злая, сверлит нас взглядом и оценивающе разглядывает Кострова.

– Мамочки! Да вы тут, никак, кувыркаетесь? Какой сюрприз, а я и не знала, что так бывает! – тянет она. – Собирайся.

– Куда? – Я отступаю в глубь квартиры, но Соня заходит следом. Бесцеремонно вваливается в коридор и морщит нос.

Мгновенно выбегает лающий Вячеслав, но, увидев, что это не Маша, уходит к себе. Странная особенность этого пса – лаять только на собственную хозяйку.

– Фу! – комментирует Соня, глядя вслед удаляющемуся Славе. – Если ты думала, что избавилась от проблемы, скинув ее на меня, то это не так. Собирайся, ты едешь со мной к Егору. О-очень жаль отвлекать от постельных утех, но давай в другой раз, а?

Я определенно ненавижу ее в эту минуту. Только что я была совершенно счастлива. Только что я услышала от Кострова, что он меня, блин, любит! И вот момент испорчен благодаря Соне Колчиной.

– Ты с ума сошла? Разбирайтесь сами!

– Нет уж, ты пойдешь, или я прямо сейчас говорю Егору, где я и с кем. Хочешь? Он тут же бросит то, чем там занимается, и примчится сюда. Надо?

– Ась, – слышу я за спиной голос Кострова и даже боюсь обернуться, – поезжай. Ничего страшного.

– Тимур…

– Я знаю, чего ты хочешь на самом деле. Поезжай.

Понятия не имею, что он имеет в виду, но надеюсь, это не очередные сомнения в моих чувствах. И все-таки уходить из уютной квартиры нет совершенно никакого желания, а Соня все топчется и недовольно стучит носком ботинка, будто подгоняет.

– Минуту. Подожди в подъезде.

Я даже открываю для нее дверь, но выталкивать приходится чуть ли не силой.

– Тимур…

– Ась, я понимаю, что ты бы хотела остаться тут, но, наверное, нужно ехать туда.

– Не хочу…

– Я бы поехал с тобой, но, боюсь, ты откажешь, а значит, ни к чему сотрясать воздух. Я приеду сам, буду ждать внизу, хорошо? Отправь адрес.

– Я хотела сказать…

– Не сейчас и не в спешке. Поезжай.

Он улыбается – ужасно горд собой. Будто с момента, как сказал мне чертовы три слова, стал властелином и меня, и мира. От одного воспоминания все внутри содрогается, скручивается, стонет. А Тимур наваливается на стену, сложив на груди руки, и глупо улыбается, словно знает великую тайну. И он не боится меня отпускать, он мне верит. Вот так запросто.

– Ты мне веришь, да?

– Было бы глупо не верить после того, как ты провела со мной как минимум две ночи, вообще не отлипая. Я полагаю, что не избавлюсь от тебя, даже если захочу.

– Не избавишься.

Я выхожу из квартиры, словно из самолета, который взлетал в жаркой стране, а приземлился на Севере. Соня ворчит, что моя минутка длилась дольше, но слушать ее неинтересно. Она очень странно косится на меня все время, пока мы спускаемся в лифте. Молча ждет, когда сяду на пассажирское сиденье, и так же молча выезжает со двора.

– Как ты узнала, где я? И так быстро доехала.

– Следила за тобой, – кривится она.

– А серьезно?

– Я снимаю квартиру недалеко. Когда ты позвонила, как раз ехала из круглосуточного магаза, заехала к тебе, не достучалась, зато достучалась случайно до бабки из соседней квартиры.

– Чего?

– Она вышла на шум и начала крыть меня матом. Я покрыла ее матом в ответ.

– И?

– И она сказала, что ты таскаешься к кому-то из элитки. Фу, она за вами следит, чтоб ты знала, и рассмотрела все подробности, какие могла.

– М-м. – Мне остается только радоваться тому, что, если меня будут убивать, скорее всего, добрые соседи в точности подскажут, куда убежал убийца и где его найти. – Расскажешь Колчину?

Она молчит. Долго. Мы успеваем постоять на двух светофорах и пропустить пешехода, выскочившего на дорогу. Соня прикуривает сигарету, открывает окна и только потом вздыхает:

– Я никогда не желала тебе зла. – Ее пальцы крепко сжимают руль, костяшки белеют, ногти впиваются в кожаную оплетку.

– Мне кажется, ты ничего не желала. Мы жили в параллельных вселенных. – Я смеюсь, но это звучит неловко, потому что Соня улыбается.

– Ты ошибаешься. – И снова какое-то время молчит.

Она для меня сплошная загадка. Я толком ничего не знаю о ней, не видела никогда ее парней, ее подруг – никого. Всегда одна: злая и мрачная.

– Ты с ним счастлива? – вдруг спрашивает Соня.

– Очень. Очень. – Я набираю в грудь воздуха, а Колчина кривится.

– Только без подробностей. О том, как он носит тебя по квартире на руках, мне уже рассказали.

– Господи, и это… Я больше не смогу смотреть в глаза Тамаре Семеновне.

– И не смотри. Эта бабка – старая сплетница. Если бы она ничего не увидела, то все бы придумала. – Соня в последний раз затягивается и выбрасывает сигарету в окно. – Что будет с Егором?

– Я не понимаю, почему я должна нести за него ответственность? Мы расстались, все закончилось. Он переживет. Должен пережить! На мне свет клином не сошелся…

– Вот сама и спросишь.

Соня едет очень быстро. Город пустой, и мы добираемся до знакомого мне района, не успев переругаться или даже толком поговорить. Я смотрю на двор, который всегда казался родным, но меня даже не тянет идти в подъезд.

– Чего ждешь? – вздыхает она.

– Знака.

– Проваливай – вот тебе знак.

– Ты не со мной?

Она долго смотрит перед собой на пустую парковку магазина, у которого мы остановились, потом закатывает глаза и глушит мотор.

Мы вместе заходим в подъезд, поднимаемся на лифте, и с каждым этажом сердце все больше сжимается, пока не превращается в крошечный безжизненный комочек, забравшийся куда-то в горло.

– Ты его любишь, да? – Ее вопрос звучит тихо и безразлично, будто ответ не очень-то интересен.

– Кострова?

Она вскидывает бровь и жмет плечами.

– Ну, видимо, Кострова.

– Люблю.

– Больше, чем Егора?

– Я никогда Егора так не любила, это совсем другое. Не больше и не меньше.

– Он знает?

– Нет.

– Не говори Егору. Его это убьет. Наверное. Хотя… Может, быстрее придет в себя?

– Ты правда думаешь, что он может что-то с ним сделать? С Тимуром.

Она долго смотрит себе под ноги, потом разворачивается к кнопкам и останавливает лифт.

– Однажды наша мама решила уйти. – Соня складывает на груди руки. – Она вообще никогда отца особо не слушалась. Мне кажется, специально бесила и доводила до неконтролируемой ярости. Он слетал с катушек, она от него убегала, пряталась в ванной, в детской. Один раз папа кинул в нее ключами и попал мне в голову. – Соня отводит в сторону волосы и показывает крошечный шрам на виске. – Сколько от него Егор получал – это просто что-то! А в остальное время папа был ангелом. Дарил подарки, любил, уважал. На маму никто не мог голос повысить. Но вот однажды она пришла и сказала, что уходит. К другому. Папа сел в тачку, дал по газам и угрожал, что въедет в стену дома, разобьется к чертям собачьим. А его соперник стоял тут же, держал маму, чтобы она не бросилась спасать нашего полудурка отца. Фишка у нее была такая: она молча смотрела, как он бухает, дерется, разбивает ради нее руки в кровь. Он делал вещи все хуже и хуже, вот прям на разрыв аорты, чтобы с корнем вырывать из нее жалость. В общем, он все-таки въехал в стену, а в нее прилетел кусок бампера. Пока оба лежали в больнице, помирились. И с тех пор она совсем на себя перестала быть похожа, а он окончательно поехал кукушкой, потому что понял, что она не просто может уйти, а уйти к другому. Он орал на весь двор. Оскорблял ее. Ну так вот. Когда Егор это все слушал, он мне сказал, что нет у него больше матери. Слабоумный. А в итоге он нашел тебя. И все один в один как там… Ему неинтересно с теми, кто не заставляет страдать. Ты – его идеальный мучитель. Не бегаешь за ним, не лебезишь, выполняешь норму по скандалам в неделю. У него все время чем-то была занята голова. Ты красивая, не тупая. Тебя трудно пронять, я всегда это видела. Точнее, он видел и прожужжал мне все уши. Говорил, что ты кричишь, кричишь, но близко к сердцу как будто не принимаешь, а у него мир рушится. Он хотел тебя додавить. Как папа додавил маму. А ты сильнее, намного сильнее, чем она. Ты ушла. Не стала сначала рожать детей и жить с ним тридцать лет. Он не понимает почему, ясно? Он уверен, что нашел ту самую, единственную. Он не понимает, почему его единственная не с ним. Мой отец чуть было не убил того мужика, к которому хотела свалить мама, но она выбрала отца. Егор хуже него. Егор видел, что быть психом – нормально, орать – нормально, бить детей – нормально. Отец выбивал из него дурь так, что я реально боялась, что он его убьет. Егор уверен, что то, как папа любил маму, – чертова сказка. Ненавижу мужиков. – Соня шарит по карманам будто в поисках сигарет, а потом запускает лифт.

– Прямо всех? – Я тупо посмеиваюсь, а она смотрит на меня как на дуру.

– А ты меня хоть раз с мужиками видела? – очень медленно и вкрадчиво интересуется она.

– Нет. – Я пытаюсь вспомнить ее парней – всегда думала, что они были. Она сама говорила, что не святая.

– Ну и о чем речь? – Она усмехается. – Егор – псих. Я не шучу.

– И что мне делать?

– Мне-то почем знать? У меня в жизни не было хорошего примера. Кто знает? Может, он все забудет. Но в день, когда ты его выбрала, удача от тебя явно отвернулась.

– Почему я раньше этого не видела?

– Ты давала ему то, что он хотел. Ты была рядом. Он окружил тебя всем для этого. Больными на голову болтливыми подружками, своими припадочными друзьями, полным комфортом. Он лишил тебя работы, индивидуальности – всего. Это было аккуратно, ты даже не заметила. Ты была другой…

– А стала?

Лифт останавливается, двери открываются, а Соня долго на меня смотрит.

– Не буду отвечать на твой вопрос. Пошли.

Я ее не понимаю, и мне это не нравится. Иду за ней в квартиру, где прожила так долго, и впервые чувствую, что мне до жути страшно потерять себя. Снова. Слова Сони пульсируют, окрашиваются в разные цвета.

…Ты давала ему то, что он хотел. Ты была рядом. Он окружил тебя всем для этого. Больными на голову болтливыми подружками, своими припадочными друзьями, полным комфортом. Он лишил тебя работы, индивидуальности – всего…

– Ася…

Он сидит на полу ванной комнаты, прислонившись к кафелю, и улыбается. Волосы мокрые, лицо измученное, серое. Он много курил, судя по запаху. Вероятно, много спал. Его организм всегда реагировал на стресс сном, а я не понимала, как так. На стиральной машинке две порванные пачки таблеток от мигрени. Две упаковки, за сколько он их выпил?

Егор кажется слишком бледным и очень красивым, на лоб падает пара кудрявых прядей. Глаза при виде меня блестят, загораются чем-то живым и теплым. Даже не хочется верить, что этот же человек создает столько проблем своим одержимым поведением.

Я не могу справиться со спазмом в груди. Отвлекаюсь, но он настолько незначительный, что даже не стоит заморачиваться. Просто острый укол в сердце и очередной приступ ностальгии – не более. Я даже пытаюсь представить нас в этой квартире, в этой ванной, в постели, но это кажется искусственным, как старое, заигранное кино. Очень красивое. Однако я уже не маленькая, чтобы верить в происходящее. И это радует почти до приступа смеха, будто после затяжной болезни получила хорошие результаты анализов. Свобода! Самая настоящая.

– Привет.

Я захожу, сажусь напротив. Соня уходит, шумит чайником и курит. Егор ее даже не замечает.

– Сколько суматриптана выпил? – киваю на пачки, потом тянусь и беру обе.

В одной пустой блистер, во второй вскрыта только одна ячейка из двух. Три таблетки – это очень много, обычно одной хватало для очень острого, сильного приступа.

– Ты думаешь, я хотел того… Уж точно не этой гадостью. – Он трет лоб. – Ни черта не помогло. И мерзкий привкус крови во рту. – Он подтягивается на руках за край ванны и сплевывает в нее. Он всегда на это жаловался.

– Егор, сколько таблеток ты выпил?

– Брось. Всего одну. Пачка в ящике лежала пустая, пришлось вскрыть новую, – ворчит он и кивает на открытый шкафчик.

Там ровненький ряд одинаковых коробочек, еще я выстраивала, заранее покупала на случай, если придется искать таблетку среди ночи, а они закончатся.

– Ась… Не волнуйся за меня.

Егор тянется и хочет коснуться моего лица, но я отхожу и качаю головой.

– Ты пришла. – Он кивает – мол, понимаю. Не имею права трогать, а сам продолжает ломать комедию и страдать. – Я тебя люблю. Правда, Ась. Я не понимаю, почему ты не тут. Это же наша квартира.

– Твоя квартира.

– Ась! Ты все тут делала. Мы это зеркало вместе выбирали… и плитку. Помнишь?

– Помню.

Я смотрю на облезлый маникюр и чувствую странное тепло при мысли, что на днях закончила красить стены на кухне. Там теперь всегда закат – я разорилась на вишневый колер.

А при взгляде на черную матовую плитку, которой облицована ванна Колчина, только гора воспоминаний: хороших и плохих. Но однозначно не тех, что хочется вернуть. Все это делалось без нас командой рабочих. Когда я приехала, были куплены даже стильные каменные мыльницы, и мне оставалось только вздохнуть, что я бы лучше не смогла.

Но мне даже уютно и как будто приятно сидеть на полу напротив Егора. Мы с ним словно стали откровеннее после расставания: я не притворяюсь, что мне нравится быть больной им, он не притворяется здоровым.

– Ась…

– Давай к делу.

– Я без тебя не мо-гу…

– Можешь.

– Нет.

– Да. Егор, я тебе не подхожу.

– Подходишь.

– Я себя рядом с тобой не люблю.

– А меня любила? – Он ловит мои руки и пытается прижать их к своей груди.

– Любила, конечно. – Честные слова даже не застревают в горле, но должна продолжить. – Но сейчас – нет. Это прошло. И никто не виноват. Все случилось так, как должно, и ты найдешь ту, кто будет тебя понимать, любить, заслуживать…

Я хочу, чтобы Егор знал: все эти два года проблема была не во мне и не в нем, проблема в нас. В том, что отношения не могут строиться на сексе, ссорах и вспышках отчаянной, удушающей страсти после примирения. Не может на долгую перспективу любовь быть такой.

И он достоин лучшего. Огромного. Излечивающего, а не разрушающего.

– Я тоже тебя убивала…

– М-м-м. – Он трет глаза так, будто собирается их выдавить.

– Егор…

– Что?

– Я не подхожу тебе.

– С чего ты решила?

– Просто давай честно. Ты с чего решил, что ты меня любишь?

– С того, что я жить без тебя не могу.

– А я не могу с тобой. Мы губим друг друга. Ну? Зачем тебе это?

– Прости меня, – шепчет он, хватает за руки, сжимает пальцы. – Прости меня, а? Прости! Я исправлюсь. Хочешь? Хочешь, с додиком своим дружи, а? Я не мешаю, вот! Нисколько. Прости, что думал о вас там… Смешно, да? Ты и он… Смешно. Ну что у тебя может с ним быть, да? После меня какой еще додик? Если я не смог, то он-то куда!

Опять внутри гложет обида. Я молчу.

– Да?

У Егора, кажется, от напряжения лопаются капилляры в глазах. Он смотрит и ждет, что я отвечу: «Да». Я чувствую себя предательницей. Скажу «да» – и не смогу признать, что я и Тимур – это не просто возможно, это более чем реально. Скажу «нет» – и все рухнет, Егор погубит и себя, и нас.

– Да?

Не могу врать – нет сил. Вспоминаю моего ботана, который одновременно такой сильный и такой безобидный. Он не хочет прятаться, не хочет скрываться. Не боится ничего, а я трусиха. Только что говорила, что благодаря Тимуру готова смотреть страху в глаза, а теперь сижу перед моим страхом и трясусь как дурочка.

Но я только что получила моего Кострова. Он только что признался мне в любви. Только что признал, что хочет проводить рядом все ночи напролет. И держать меня за руку в коридорах института. По щекам уже давно льются слезы, как будто мир с Костровым, что я себе уже представила, – это сказка, несбыточная мечта, как письмо из Хогвартса. Я как одиннадцатилетка, которая в день рождения сидит у окна и ждет сову. Час, второй, третий – уже видит себя настоящей волшебницей, а к вечеру понимает, что все это только выдумки.

Я всхлипываю. Егор протягивает руки и сжимает пальцами мои щеки так, что губы вытягиваются в трубочку.

– Да, – шепчу я, чувствуя дрожь во всем теле.

Егор притягивает меня к себе, наши лбы сталкиваются, в нос бьет запах сигарет и алкоголя.

– А че ревешь тогда? – Он отстраняется, дергает подбородком. Голос становится жестким, злым. – Че ревешь?

Все резко меняется. Из умоляющего он превращается в злобного.

– Испугалась тебя.

– Ты? Меня? – Он хохочет. – Ты? Ты же ничего не боишься. Да? Как навалить двести на моцике по трассе – не боишься. Остаться одна не боишься. Бросать меня не боялась. А теперь что?

– Теперь боюсь.

Я должна его успокоить, убедить. Должна успокоить. Должна успокоить.

Но вот проблема – не хочу. Слезы катятся и катятся, ничего не получается.

– Ничего, конечно, – всхлипываю я от своего вранья, оно душу рвет на куски. – Он мой друг и пострадал от тебя. Конечно, я боюсь. – Чувствую, что совершаю прямо сейчас ошибку. – Ты… – Слезы бегут таким потоком, что я больше не могу говорить.

Ощущение, будто только сейчас мне становится ясно, что я пропала совсем. Я страшно, до ужаса люблю Кострова. Я при одной мысли о нем сразу переношусь туда, где чертовски тепло. Представляю, что он сейчас там, сидит где-то на лавочке, ждет меня, скроллит ленту в телефоне, волнуется, смотрит по сторонам и разминает шею.

Колчин тянется ко мне, берет за плечи и крепко обнимает. Гладит по голове так, что больно тянет волосы.

– Тс-с, – шепчет он.

Помимо дыма и алкоголя узнаю запах туалетной воды Егора, это и успокаивает, и заставляет содрогнуться.

– Хочешь, извинюсь перед ним?

Он лжет. Что-то не так.

– Ну, если вы такие хорошие друзья. Хочешь? Завтра же.

Колчин отстраняется, продолжает при этом с силой давить мне на макушку, гладить так, что волосы, кажется, с корнями вырвет.

– Извинюсь. Прилюдно. Я могу, ты же знаешь. Ты только тоже поклянись, что вы друзья. Что сплетни врут. Сможешь?

Он говорит какие-то безумные вещи, как тогда, в машине. И я боюсь, что вторая волна после затишья страшнее предыдущей. И каждая следующая будет все хуже, и хуже, и хуже.

– Егор, что ты несешь? Почему ты просто не оставишь меня в покое?

– Потому что ты ошибаешься. – Он прижимается лбом к моему лбу и даже тянется ко мне губами, которые до сих пор кажутся родными. Он прикасается ко мне совсем невесомо.

Но я успеваю отвернуться.

– Егор, это моя жизнь и мое дело.

– Ты ошибаешься, я знаю. Я не могу тебя потерять. Потом будет поздно, ясно? Я извинюсь. А ты пообещай мне. Поклянись, что будешь держаться от него подальше. Пожалуйста, держись от него подальше. Иначе я не ручаюсь, правда. Только не он.

– Ты же сказал, можно дружить.

– Дружи… Нет. Передумал. Нет…

– Егор!

– Ты ошибаешься. Ты во всем ошибаешься!

– Я приведу Соню, ладно? И она за тобой присмотрит.

– Соня тут?

– Она меня привезла.

– Соня-я-я! – ревет он и, вскочив на ноги, мчится в глубь квартиры, а я за ним.

Он уже схватил сестру за руку и прижал к холодильнику спиной.

– Ты ополоумел? – ворчит она. – Успокойся и не позорься. На, выпей кофе.

Соня совершенно спокойна. Егор ее слушается, тут же затихает и падает за кухонный островок, обняв подрагивающими пальцами кружку с кофе.

– Ты не в себе, псих, – продолжает Колчина. – Ты ее хотел – она тут. Говори что планировал, и мы уедем.

– Ты и она… – выдыхает Егор.

– Закрой рот. Ну? Чего тебе от нее надо?

– Вернуть.

– Ты вернешься? – поворачивается она ко мне.

– Нет.

– Все, – говорит брату Соня. – Вопрос закрыт! Егорушка, возвращают не силой. Она не верит тебе, и она не вернется.

– Но она с…

– Ты веришь сплетням? Даже если она с кем-то снюхалась – это не твое дело, понял? Она не должна ничего тебе обещать.

– Д…

– Не должна.

Он падает лицом в раскрытые ладони, а потом стучится пару раз лбом о столешницу.

– Ненавижу тебя!

– Кого из? – усмехается Соня.

– Ненавижу тебя, Ася. Ненавижу!

– Хорошо. – Я вздыхаю и проверяю ключи и телефон в карманах. – Может, я тогда пойду? Вообще не понимаю, зачем я тут, он даже не был при смерти. Сонь, в следующий раз можно без меня?

Она не успевает ответить.

– Иди! Проваливай! – стонет Егор.

– Окей. И больше не пиши мне, ладно?

– Ладно!

– И не преследуй…

– УБИРАЙСЯ! – кричит он, и кружка с кофе летит в стену и разбивается справа от меня. – Уходи, пошла вон! Не хочу больше тебя видеть! Преследовать ее не надо, писать ей не надо! ДА КОМУ ТЫ НУЖНА?

Это слишком легко слышать, так что я еле сдерживаю улыбку. Смотрю в последний раз на Соню, на лице которой будто на мгновение промелькнул испуг, а потом иду к выходу.

Слышу бормотание Егора за спиной:

– Кем она себя возомнила, а? «Не пиши мне больше, не преследуй…» Да пошла она на хер! Пошла она… Куда хочет!

– Егор, пообещай, что так и есть, что не наделаешь глупостей. – Тон Сони совсем другой – мягкий и ласковый, как у матери, успокаивающей ребенка.

Я смотрю на огромное зеркало во всю стену, в нем отражаются и кухня, и коридор. Там можно рассмотреть Колчиных, вцепившихся друг в друга. Лицо Егора искажено, он, кажется, рыдает, а Соня гладит его по голове и укачивает, как младенца.

Мне тут точно нечего делать.

– Она не пообещала! – ревет Егор. – Не пообещала, что не будет с ним!.. Не пообещала.

– Я знаю, родной, – шепчет Соня, ловит мой взгляд и кивает в сторону выхода, намекая, что мне уже точно пора.

Выйдя на улицу, я иду к парковке магазина, где Соня бросила машину, и останавливаюсь, увидев Тимура, который сидит на лавочке с телефоном в руках и периодически смотрит на часы.

– Тимур…

– Привет, – улыбается он. – Поехали домой?

– Поехали, – отвечаю я и бросаюсь ему на шею.

Он так крепко меня обнимает, что кости трещат. Я опять струсила. Мир опять не крутится вокруг меня, он крутится вокруг моих чертовых страхов.

«Опять подошла эта Мария и попросила, чтобы я заменил ей в ноутбуке термопасту. Я дал номер мастера, а она обиделась. В чем дело?»

«Мария уронила передо мной стопку книг и долго их собирала. Я спросил, нужна ли помощь, она отказалась. Я обошел ее и хотел уже уйти, а она сделала вид, что подвернула ногу. Это неправда, я это ей сказал, и она обиделась».

«Эм… Зачем Мария пыталась трогать меня под столом ногой и зачем она села со мной на паре китайского? Она же ходит на французский».

«Помоги. Это выше моих сил».

Я посмеиваюсь над сообщениями Кострова, а «курочки» недовольно на меня косятся.

– Что?

– Ничего… Ты покраснела, – говорит Ритка сдавленным голосом.

Маша сидит, мечтательно накручивает на палец локон и вздыхает в сторону Тимура.

– У тебя кто-то есть, – авторитетно заявляет Оля. – Колись.

– Не-а, вы все выдумали.

И от этих слов меня саму коробит. Я до жути хочу растрепать всем, что Костров – лучший парень на планете. Что он целуется как дьявол (по моему скромному мнению, дьявол целуется что надо) и сводит с ума своим странным инопланетным флиртом. У меня опять болит все тело, зацелованное и истощенное. Мышцы дрожат под действием чар Кострова. Улыбка не сходит с искусанных губ.

Он тоже хорош. Прячет под воротом засосы на шее, постоянно косится. Я клянусь – одно мое движение в его сторону, и он утащит меня в какую-нибудь пустую аудиторию.

Костров неутомим. Будто за пару лишних лет без секса он накопил переизбыток энергии и вся она досталась мне. Тимуру интересно все. Он может часами изучать мое тело, целоваться, делать массаж, обнимать, проводить опыты в стиле «сколько раз Лискина может кончить за вечер». И все это с таким серьезным видом, что я таю. Есть подозрение, что у меня кинк на мозги. Или на ботаников. Или на эксперименты.

Мне все труднее держаться, он все больше провоцирует. И порой мне кажется, что Кострову вот-вот осточертеют наши тайные отношения. Он, получив дважды по лицу, не считает Егора опасным. И мне уже стыдно, что я так осторожничаю.

– Блин! У него что… засос? – возмущенно тянет Маша.

Сижу за единственной свободной партой в крошечной аудитории и жду, когда «курочки» пойдут на свое место. С тех пор как Машу заинтересовал Костров, они все время ошиваются рядом со мной, чем вызывают у Ани наигранное равнодушие по отношению ко мне. Кажется, Олю больше не смущает мой внешний вид. Она стала говорить: «Все это очень кэжуал, а с Егором вам и правда было не по пути».

Его агрессия остудила пыл девочек и желание свести нас снова. Да и парней он уже, кажется, пугает.

– Да быть не может! Показалось… Говорят, этот горячий ботан ходит на бокс, – говорит Рита.

– Реально? Поэтому он был помятый? – Оля садится на край моей парты, прямо на тетрадку, и приходится ее согнать.

– Вы видели, Егор какой стал? Я слышала, он сходил к врачу и пьет теперь какие-то колеса. – Рита даже не понижает голос до шепота.

– Серьезно? Колеса?

– Да-а. Ась, ты знала, что он того… поехавший?

– Нет. – В горле тут же пересыхает, а в груди сердце замирает, словно я оступилась на ровном месте.

Вообще-то Егор стал спокойнее. Мы опять здороваемся в коридорах, он извинился, его друзья меня демонстративно игнорируют. Все как будто хорошо. Соня постоянно крутится рядом с ним и то и дело подначивает меня, но Егор уже сам стал ее одергивать, чтобы закрыла рот.

– Он на тебя смотрит.

– Кто?

– Костров.

– Эм-м, наверное, что-то по работе прислал, а я не прочитала, – безбожно вру я и открываю сообщения.

«Я забыл сказать».

«Что?»

«Я тебя люблю».

Сердце сжимается, барахлит, рвется из груди, и я еле сдерживаю визг. Он делает это все время вот уже неделю. Просто бросает: «Я тебя люблю», а меня парализует. Ему нравится признаваться, он может шептать это, просто лежа рядом и обнимая, и попутно покрывать поцелуями шею, щеки, волосы.

«Издеваешься?»

«Возможно».

«Увидимся вечером?»

«Кажется, ты хотела сходить на квиз?»

«А ты?»

«Не переживай, работы полно, ты меня страшно отвлекаешь. Не закрывай шторы».

«Будешь пялиться, шпион?»

«Буду. Ты сегодня чертовски красивая».

«ИЗДЕВАЕШЬСЯ?»

«Что? Я не могу написать девушке, что она красивая?»

«Я краснею?»

«Очень».

«Они поймут».

«Плевать».

«Тимур!»

«А-а-а-ася!»

«Невыносимый».

«Я люблю тебя».

«Пиши лекцию!»

«Приходи ночью».

«Как только освобожусь».

«Буду ждать».

«Не усни».

«Еще чего!»

Я выныриваю из потока сообщений и сталкиваюсь с взглядами девочек. Они виновато на меня смотрят, а потом идут в сторону Компашки Колчина, которая только что всем составом ввалилась в кабинет, тут же ставший невероятно тесным.

Егор идет первым, выглядит адекватным, даже улыбается мне и занимает место за последней партой как ни в чем не бывало. Он спокоен, обычен, не кажется опасным.

Место возле меня свободно, но мы договорились, что Тимур не будет его занимать. Так что рядом садится Яна и радостно рассказывает, как предвкушает вечер в баре.

– Может, после пойти ко мне? – несмело предлагаю ей, периферийным зрением следя за Егором и Тимуром, будто они два агрессивных пса без поводков и намордников.

Егор то и дело бросает на меня взгляды, полные подозрения. Кажется, он за мной следит – я никак не могу избавиться от этого чувства.

– Да-а, я за. И я Ане скажу и Лене.

– Аня согласится?

– Почти уверена, что да. – Яна скромно улыбается – мол, ты же понимаешь, как все сложно.

Понимаю.

Поглядываю на Олю, которая, кажется, с каплей сожаления смотрит на меня и Яну. Мне иногда кажется, что «курочкам» я и правда была нужна, но, к сожалению, только кажется. Рита на меня уже не смотрит, слышу, как они с Машей на всю аудиторию обсуждают Кострова. Маше я нужна только как повод, чтобы пошпионить и пособирать сплетен, – она этого даже не скрывает. Оля как будто немного другая.

«Есть разговор», – пишу ей сообщение и прячу телефон, пока не передумала.

– Все в норме? – Яна косится на меня.

– Да. Волнуюсь перед игрой.

Костров уезжает после пар на такси, а я стою на крыльце и с тоской смотрю вслед удаляющейся машине. Быть его водителем, кажется, мое призвание.

Я привыкла находиться наедине с собой после пар или на диване в его офисе. К поездкам в магазин, к тому, что постоянно делаю домашку, или смотрю сериалы, или читаю очередную книгу. Сейчас это «Поклонники Сильвии», и, прочитав лишь одну десятую, я стала задумываться, с той ли книги я начала погружаться в английскую классическую литературу.

Достаю наушники и собираюсь медленно в одиночестве идти домой. Может, даже куплю себе кофе.

Стало так много новых развлечений «для себя». Наушники, старые плейлисты, удобная обувь и долгие прогулки. Я делаю пару кругов по району, потому что снова размечталась, заслушавшись песен из прошлого. Я когда-то любила Mando Diao и Panic! At the disco и сейчас под голос Брендона Ури как будто готова пройти еще километров двадцать, чтобы просто помечтать.

Я так влюблена, что, когда слушаю музыку, все мысли только о Кострове. Он везде, как воздух. Мне кажется, я им пахну. Тело напоминает об очередной бессонной ночи каждым движением: глаза сами собой закрываются. Тут же в мыслях возникают дурацкие красивые губы Кострова. И внезапно щетина. Он на выходных не брился, и я увидела, что из этого получается: она ему так идет, что у меня в голове он отныне всегда с ней. И волосы торчком. И красивый прямой нос. И шея, когда он запрокидывает назад голову. И руки. И плечи. И то, как он шепчет ерунду, гладя при этом мою спину. И голос. И сообщения. И признания.

Споткнувшись на ровном месте, я смотрю под ноги. Прямо на тротуаре, согнувшись и прижавшись грудью к асфальту, лежит Колчин.

– Егор?

– Тш-ш, там котенок, – бормочет он, будто это обычное дело.

Егор и правда выуживает что-то из-под погнутой мусорной корзины на остановке.

– Что?

– Быстрее, придержи!

Я сажусь на корточки и держу на весу корзину, пока Егор достает оттуда пищащий, крепко завязанный пакет.

– Представь, какие-то уроды выкинули.

– А как ты…

– Да мне из-за колес нельзя за руль. Осваиваю общественный транспорт, – говорит он с таким видом, словно это в порядке вещей.

Егор развязывает пакет, и мы оба заглядываем в него, чуть не стукнувшись макушками. Там одинединственный, совсем хилый черный котенок.

– И куда его? – спрашиваю я.

Колчин умильно смотрит в желтые глаза облезлого зверька, улыбается, спрятав его под куртку.

– Заберу себе.

Сидящие на лавочке остановки девочки восхищенно смотрят на красавчика Колчина с облезлым котенком за пазухой. Он нарочито не обращает на них внимания.

– Могу я назвать его Персиком? Помнишь, мы мечтали завести кота. Персика.

– Да. Конечно, да.

Я никогда не забывала про нашего гипотетического кота. Если он станет настоящим, мне будет, пожалуй, не по себе. Но не могу лишить Егора этого, даже мысли такой не возникает.

Колчин выглядит так, будто ему это нужно. Кто-то живой, кого можно будет душить заботой.

– Круто! – Егор улыбается коту. – Я лечусь.

– Ага.

– Соня настояла, мы купили там… всякое. Стабилизаторы настроения или типа того.

– М-м, ясно. Я пошла.

Я встаю слишком резко – голова кружится.

Не хочу слушать. Не от неприязни, просто зачем давать ему шанс? Ведь он может начать на что-то надеяться. Кажется, Егору не много нужно. Сейчас он кажется почти прежним – очень милым и беззаботным.

– Ась! Могу я тебя проводить?

– Нет, не думаю.

Девочки сидят навострив уши, а я стремительно ухожу. И Егор не идет следом. Наконец-то, даже дышать стало легче.

Когда он вот такой понятливый, все воспринимается проще, и он кажется более знакомым. Такого человека я хорошо помню.

Дойдя до перекрестка, я стою на светофоре и невольно оборачиваюсь. Егор стоит, подставив лицо последнему осеннему солнцу, держит котенка под курткой и ждет автобуса. Какой-то сюр.

Меня тревожит ностальгия и странное чувство дисгармонии. Егор – не про котят, автобусы и спокойствие.

Я невольно дергаюсь. Мне кажется, что Колчин должен сейчас, как обычно, начать терроризировать сообщениями, но телефон молчит. Даже проверяю, не остался ли Егор в ЧС.

По дороге я не выдерживаю и набираю Соню, которая после третьего гудка отвечает недовольным «Че?».

– Как Егор?

– Норм.

– Расскажешь, что было в итоге?

Она замолкает, вздыхает.

– Ну, мы не обращались к психологам, психиатрам или типа того. Он не хочет афишировать, но мой невролог прописал ему колеса. Все. Он их пьет, вроде как за неделю очухался, жить будет.

– Точно все хорошо?

– Переживаешь о бывшем?

– Нет, просто опасно звучит как-то. Лечение без врача – это точно…

– Все нормально. Что-то еще?

– Могу я перестать прятаться?

– Ой, сама решай, а? Я что тебе, мамка?

– Ты лучше его знаешь… Сейчас.

– Он пьет колеса, и это все, что я знаю. А еще знаю, что неделю назад он орал и кидал в меня стаканы. Зеркало разбил.

– Он подозревает, что…

– Он считает, что такого просто не может быть. И всех кругом в этом убедил. Они смеются, что такому, как Костров, ничего никогда с тобой не светит. Поздравляю, ты больше не подстилка. Ты теперь святая золотая девочка, которая непременно будет с Егором – нужно только подождать.

– Какая-то биполярка, ей-богу. Ладно, поняла.

– Если честно, я думаю, что Егор уже не ревнует, но я боюсь, что он теперь не совсем понимает, что происходит. Я не знаю. И я не знаю, что должно случиться, чтобы мы отвезли его в больничку. – Ее голос становится чуть более взволнованным.

А потом Соня, не договорив, сбрасывает вызов, и я иду домой уже без нее.

В квартире с облегчением выдыхаю и прогуливаюсь по своим новым комнатам, будто желая убедиться, что все готово для приема первых гостей. На кухне теперь бордовые стены и черный гарнитур. На полу валяются подушки и стоит низкий кофейный столик, как в китайском ресторанчике.

В спальне синие стены и кровать с кованой спинкой – тут, наоборот, белая мебель. Скрипучее основание удалось пристроить за самовывоз, зато на замену нашлось подержанное. Кровать больше не издает раздражающих звуков и не мешает спать. Вместо шкафа из коробок – комод, урвала на гаражной распродаже, которую устроили съезжающие соседи. Пятнадцать ящиков, как в старом архиве. Я все покрыла своей коронной белой водоэмульсионкой и начистила латунные ручки.

Тут же поставила штангу для одежды. Деревянные советские плечики из бабушкиного гаража тоже реставрировала этой краской. Для синей стены нашлась большая картина в белом паспарту и тонкой черной рамке. И фонарики над кроватью.

Все чаще хочу остаться дома, тут стало уютнее и появилось слишком много дел. Я так долго боялась одиночества, что теперь удивляюсь сама себе, когда задергиваю шторы, отрезая от себя даже соседа из дома напротив.

«Что делаешь?»

«Собираюсь на квиз».

«Не страшно?»

«Немного».

«Я приду, как только попросишь».

Кидаю Кострову фотографию наряда. Я сшила практически идеальное платье из коричневого легкого батиста в мелкий цветочек. Не особенно по-осеннему, но с теплыми колготками и огромным бабушкиным свитером поверх – самое то.

Тимур молчит, а потом присылает свое фото. Хочу раздобыть маховик времени и переместиться с его помощью вперед, в ночь, когда я провожу друзей и придет Тимур. На фото он скучающе уткнулся щекой в кулак на фоне каких-то графиков. Из-под манжеты выглядывают мои обожаемые часы. На них можно рассмотреть завышенный пульс.

«Ждать вечера и спокойно работать стало сложнее. Я вычту свой непродуктивно отработанный день из твоей ЗП».

Не отвечаю ему, чтобы не увлечься диалогом, и, взяв пальто, бегу на улицу. Мне кажется, что я уже не волнуюсь. Почти уверена в этом, но все равно в нерешительности торможу у входа, пока со спины на меня не набрасываются Женя и Яна.

– А вот и она! – Женя обхватывает меня за талию и поднимает вверх. – А где Костров?

– Пусти! – хохочу я в ответ. – Он не фанат кино.

– А отвечал неплохо, – бурчит кто-то.

Я оборачиваюсь, выпутываюсь из рук Женьки и сталкиваюсь взглядом с Аней.

– Ну, ты просто меня не слушала, вот он и помог.

– Не очень похоже на извинения.

– Ань. – Я хочу ей много всего сказать, но не уверена, что это подходящий момент. – Ты же придешь ко мне вечером после игры?

Она мнется, переглядывается с Яной, потом с Леной.

– А что ж ты «курочек» не позвала на новоселье? Или они уже были?

– Ревнуешь?

Она краснеет и отворачивается. Ее черное каре уже через секунду мелькает за стеклянной дверью бара и смешивается с толпой.

– Ну не дразни ее! – умоляющим тоном просит Яна.

– Знаешь, ей тоже пора немного повзрослеть. – Я поджимаю губы и иду вслед убежавшей Ане.

Мне легче. Я не чувствую себя настолько чужой и, кажется, с каждым раундом принимаю происходящее как часть новой жизни. Я боялась, что уже не вольюсь в старую команду, как не влезают люди в любимые прошлогодние джинсы, но она мне впору. Ребята выросли, изменились. Слушаю их в перерывах и жадно впитываю все, что пропустила. Они интересные, и я им во многом проигрываю, хотя когда-то казалась чуть опытнее и старше, пусть мы и одногодки. Я жила одна, они с родителями. Я приезжала на игры на мотоцикле, они на трамвае. Я работала, и у меня в речи были крутые слова вроде «зарплата», «начальник», «коллеги». Это делало меня очень важной и осознанной. Теперь они важные и осознанные.

Яна и Женя перешли от дружбы к любви и кажутся очаровательно милыми. Делают все правильно, не хотят жить вместе до свадьбы и много говорят о планах на будущее. Они видятся мне недосягаемыми. Яна – очень счастливой, с искренней любовью в глазах.

Аня, кажется, собирается продолжать учебу в магистратуре. За эти два года она продвинулась куда дальше меня, я чуть меньше начинаю гордиться своим новым умением смотреть сериалы с субтитрами.

Лена нашла работу переводчика для какого-то иностранного сайта и зарабатывает больше, чем все мои знакомые. Самая тихая и скромная девчонка, которая никогда не выказывала особого интереса к наукам.

Я боюсь момента, когда меня спросят о планах на жизнь. Мои планы – это шить юбки, смотреть много фильмов и возить Кострова по его делам. Я законсервировалась, пока они развивались, и мне не по себе.

– А что у тебя нового? – улыбается Яна. – Расскажи уже!

Мы только что отыграли седьмой раунд и уже знаем, что заняли далеко не первое место.

– Восьмое, как всегда, – ворчит Женя, глядя на появляющуюся на экране турнирную таблицу.

На минуту обо мне забывают, и я успеваю придумать речь.

Шить юбки. Смотреть фильмы. Возить Кострова. Разговаривать с неодушевленными друзьями, Старушкой и Персиком.

– Ну что? Что нового, рассказывай, мы столько пропустили! – Яна вспоминает обо мне в очереди в гардероб. Аня прислушивается – впервые за вечер.

– Быть может, пойду на курсы. Усовершенствую английский. Кажется, он мне нравится.

– Только сейчас поняла? – Брови Ани ползут вверх.

Нет, просто хочу стать еще круче?

Да, потому что мне стало недостаточно моего уровня?

Нет, просто хочу освоить новое направление?

– Да. Я забила на учебу. Все меня успели догнать и обогнать. А последний месяц я так много работала, что, кажется, возвращаюсь в строй.

– Что еще? Ты вроде работаешь с нашим Тимуром Валентиновичем?

Мы выходим на улицу, я делаю глубокий вдох.

Я могла бы сколько угодно делать вид, что крутая, эрудированная и знающая, чего хочу от жизни. Эти ребята совсем не такие, они больше похожи на Тимура. За ними нужно тянуться, развиваться вместе с ними, иначе никак.

– Да. Вожу его… Личный водитель.

– Вы встречаетесь? – шепчет Яна.

– Нет. Просто дружим.

Она мигом сникает и бормочет, что мы были бы красивой парой.

Женя говорит, что не будет мешать девичнику, и сажает нас в такси. Всю дорогу я чувствую напряжение со стороны Ани и слежу за тем, как Яна тоскливо на нас косится.

Я понимаю, насколько скучала, подавляя неловкость внутри, пока мы молча едем по городу, каждый в своих мыслях. Мне должно быть не по себе, но я ощущаю только одну потребность: вернуть все как было. Снова найти людей, которые были мне не просто приятелями, а настоящими друзьями.

– Ян, вы идите, – шепчу я, как только мы выходим из такси, и отдаю ей ключи.

Она, не задавая вопросов, подхватывает Лену и убегает в подъезд, а Аня садится на лавочку и молча ждет, когда я заговорю.

– У нас есть шанс? – спрашиваю ее, садясь рядом. – Ань, я знаю, что ты ждешь извинений, но не понимаю, за что именно? За то, что я стала дружить с Олей?

Она резко поворачивает ко мне голову с полными слез глазами и сжимает в тонкую линию губы.

– Если я была с Егором, значит, должна была быть с его компанией. Я бы не смогла их игнорировать, а ты никогда не смогла бы к нам присоединиться. И не потому, что ты не такая, как они. А потому, что ты этого не хот…

– Не такая! – выдыхает Аня еще более обиженно, чем раньше. – Конечно, я не такая. Не такая красивая, не такая тощая, не такая глупая, как Оля.

– Но ты красивая.

Я знаю, о чем Аня говорит, но не знаю, как объяснить ей, что это неправда. Ей больно. И она от боли на меня срывается. На пять кило полнее сестры, в очках, странных платьях и лаковых ботинках. Всегда в кино, музыке, книгах и учебе. Аня делала все, чтобы не быть такой, как Оля. Не красилась, не покупала кремов для лица. Надевала самую несуразную одежду, какую находила. Я так и не смогла ее убедить, что это неправильно.

– Это ты всегда была красивая. И яркая. Крутая, – с обидой говорит Аня. – А я была как некрасивая подружка. Потом в тебя влюбился самый популярный парень. Потом с тобой стали дружить самые популярные девчонки. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я поверила, будто королева опять снизошла до нас?

– А чего ты хочешь от меня? Чтобы я перестала быть какой? Красивой, яркой или крутой?

Мне больно это говорить, но, кажется, Аня ничего другого не услышит. По крайней мере, она меняется в лице – злится и морщит нос, мол, да-да, рассказывай дальше, как ты хороша.

– Ань, честно, тебе я чем мешаю? Я отказывала тебе в помощи, унижала тебя? Я просто отказалась в какой-то момент вместе с тобой ненавидеть Олю. Мы с ней разные. Мы с ней не стали близки. Но она не демон. И ты не поверишь, но, если придешь к ней и попросишь пройтись с тобой по магазинам, она от счастья слюной подавится.

– Ой, вы что, прям по душам с ней говорили? – Аня опять пытается взорваться.

Но я не даю:

– Ты не веришь мне?

– Ты не знаешь, о чем говоришь!

– Знаю. Потому что если ты считаешь себя дурнушкой сейчас, то я считала себя дурнушкой тогда, оказавшись среди них, модных и красивых. Мне до них далеко. Было. И знаешь, стать такой, как они, легче, чем прочитать от корки до корки хорошую книгу. Были бы деньги и желание. А знаешь что? Когда я сюда вернулась, меньшее, о чем жалела, – это потеря вещей и компании, в которой меня не понимают.

– И что ж ты с ними тогда…

– Был Егор. Мне жаль, что любовь к нему была больше, чем наша дружба. И еще больнее, что твоя нелюбовь к Оле сильнее, чем наша с тобой дружба.

Аня кривит губы и отворачивается.

– Ты не веришь мне?

Встаю с лавочки и сажусь перед Аней на корточки, так чтобы мы оказались лицом к лицу. Ловлю ее руки и крепко сжимаю.

– Я ушла не за красивой жизнью. Я ушла из-за большой любви. И я не хотела тебя бросать и не бросила. Просто моя жизнь изменилась, как изменилась бы и твоя, встреть ты кого-то и полюби так же сильно. Ань, это было неправильно – заменять человеком целый мир. Но и ты живешь неправильно, все силы направив на то, чтобы презирать родную сестру.

– Не лезь в наши от…

– А мне можно лезть?

Тонкий голос Оли вызывает у меня улыбку – она приехала. А я почти не надеялась.

– Что ты тут делаешь?

Аня гневно на меня смотрит, а Оля как будто никого не замечает, кроме сестры. У меня чувство, что это не девочки встретились лицом к лицу, а две Аси из прошлого. Ася-«курочка» и Ася-капитан.

– Ань! Это правда, если ты подойдешь ко мне…

– Да не нужна мне твоя помощь!

Аня выпускает иголки, как обычно, но я за этим уже не наблюдаю.

– Удачи, – шепчу Оле и иду в квартиру, где ждут подруги.

Лена и Яна сидят на кухонном подоконнике, болтают с бокалами вина в руках. Кажется, что они уже не первый и не десятый раз у меня в гостях.

– Сбежала? – Яна тут же вскакивает. – Аня… все? Не придет?

– Все зависит от Оли, – отвечаю.

Яна тут же прижимает руки к губам:

– Что ты наделала…

– Исправила кое-что, не более того. Думаю, что, если бы я тогда не ушла от одной сестры к другой, у них мог бы появиться шанс. Вот сейчас у них он, быть может, и появится.

– Да нет!

– Оля два года провела, слушая мои проповеди про кино, важность женской дружбы, про наши тусовки на первом курсе, квизы. И знаете, что я вам скажу? Оля всю жизнь завидовала Ане не меньше, чем Аня – Оле.

– У соседа всегда трава зеленее, – философски подмечает молчаливая Лена, которая никогда не проронит лишнего слова. – А у тебя хороший вид из окна.

Она кивает на квартиру Кострова, где горит свет. Он в одних пижамных штанах перетягивает веревку с Вячеславом.

– Вы вот прям точно просто друзья? – шепчет Яна, глядя в окно.

– Ну вот если прям точно… – нерешительно начинаю я.

Оля и Аня заваливаются спустя три часа, чтобы попрощаться и поехать домой. Они обе заплаканные, но уже совсем не злые. Аня смотрит на меня почти с сожалением. Хоть что-то новое. Мне кажется, что лед тронулся наконец. И становится тепло на душе.

То, чего мне так не хватало. Три часа с Яной и Леной в разговорах взахлеб выворачивают наизнанку, и я честно делюсь тем, что у меня внутри, и говорю о многих вещах. Так странно обсуждать свои страхи прилюдно, разбирать каждый из них на детали. Проговаривать и слышать в ответ, что я не одна такая. Что никто ничего о своей жизни на самом деле не знает. Я говорю: кажется, единственное, что я люблю, – это кино и швейная машинка. Старушка и гипсовый кот Персик. А слышу, что Яна до чертиков боится брака и совсем к нему не готова. Лена мучается от синдрома самозванца и смелая только в сети – в жизни же двух слов связать не может и вот-вот погрузится в депрессию: последние полгода боится выходить из дома.

Проблемы, оказывается, есть у всех.

И я нормальная. Вообще-то даже не самая потерянная. У меня есть не так уж и мало – Костров, например. Вспоминаю про это и зависаю у окна, глядя, как он там сидит за столом с ноутбуком, то и дело поглядывая на мои окна.

– Ась! – Аня заставляет к ней обернуться.

– М-м?

– Мы пошли.

Вижу, что девочки уже оделись, как будто я выпала не на минуту, а на целый час.

– Нас Оля развезет по домам.

Как только про нее заходит разговор, Оля машет ключами и улыбается мне:

– Посидим завтра в обед в кафе?

Я смеюсь, а потом начинаю плакать, как настоящая истеричка, и Аня делает то же самое, прежде чем меня обнять.

Нам еще говорить и говорить, но я уже верю, что только о хорошем. Девочки уходят, я бросаюсь к кухонному окну и вижу, что жалюзи закрыты, свет выключен. Полночь, Тимур мог лечь спать, хоть и обещал, что дождется. А я слишком переполнена счастьем, чтобы им не поделиться.

«Ау, ты где?»

«Работал».

«А сейчас?»

«А сейчас шнурую кроссовки».

Он скидывает фото кроссовок, отчего у меня сердце стремится к черной дыре, недавно открытой одним талантливым астрономом Костровым.

«Открыто, я в ду́ше».

Костров читает сообщение, но не отвечает. Я ставлю телефон на зарядку, открываю дверь и скрываюсь в ванной комнате. Стою, вцепившись в раковину, и вспоминаю, как когда-то вот так же стояла и казалась сама себе жалкой. А теперь наоборот – радуюсь отражению.

Кострову идти до меня ровно четыре минуты и тридцать секунд. Он ни разу не оставался в моей квартире на ночь, и это что-то новенькое. Я волнуюсь, как в первый раз, теряю счет времени и, когда слышу открывающуюся дверь, еще стою с мочалкой в руках, активно натирая уже раскрасневшуюся кожу.

– Ау! – Голос Тимура заставляет все внутри ликовать.

– Ау! – кричу ему в ответ, услышав, как щелкают замки.-

– Бу! – Он заглядывает в ванную и бормочет, что надо заменить тусклые лампочки. – Я к тебе не пойду, можешь даже не соблазнять, – бурчит Костров за шторкой, а потом холодные – с улицы – пальцы касаются горячей кожи на моей талии.

Костров вытаскивает меня из ванны. Я визжу и брыкаюсь. Заливаю все водой, стекающей с волос, и роняю пену на его футболку.

– Ты чего? – хохочу я, пока он тянет меня в холодную квартиру, целуя мокрую кожу на шее и груди.

– Соскучился жуть, ты представляешь? – Он разворачивает меня к себе лицом, заставляет обхватить ногами его талию и уткнуться носом в плечо. – Слушай, весь день тут думал…

– Костров!

– …ты меня прям не отпускаешь. Это законно?

– Костро-ов…

– Я вообще нормально работать перестал.

– Я тебя люблю, Костров…

– А еще сегодня Димас говорил что-то…

– Костров! Слышишь?

– …а я сижу, его не слушаю, весь в своих мыслях…

– Костров, я тебя люблю!

– …это так странно, меня ничто не могло отвлечь, и я…

– Костров!

– Да помолчи ты! – тихо обрывает он и начинает с остервенением меня целовать.

Его сердце под моей рукой лихорадочно колотится, будто сейчас остановится и больше не заведется. Руки нещадно шарят по моему телу.

– Помолчи, – шепчет он мне в губы. – А то как-то… сильно много. – Он не договаривает, усмехается и снова на меня набрасывается.

– Ты как? – спрашиваю его тихо, когда мы замедляемся и соприкасаемся кончиками носов.

– Я теперь не уникален и не единственный могу ошеломить тебя признаниями. Конечно, я зол.

Его голос хрипит, кажется сорванным. Но таким кайфовым.

– И куда мы едем?

– Отдыхать. Общаться с природой.

– На нем? – Костров кивает на мою Старушку, стоящую в гараже.

– Нет, на машине, – тихо отвечаю, представив, что вообще-то я могла бы прокатить Тимура на Старушке, но что-то пока не готова. Не знаю, когда буду, но точно не сейчас. – Я просто тут на минутку. У меня… ритуал.

Поджимаю губы и прошу подождать. Костров наблюдает за тем, как я ставлю заряженный аккумулятор, завожу, потом глушу двигатель, проверяю уровень масла. Напоследок протираю красные бока и безмолвно обещаю малышке, что мы с ней обязательно куда-нибудь поедем, но не сегодня.

Сегодня наш транспорт – машина. Тем более что на заднем сиденье трется Вячеслав, который, кажется, предвкушает веселое приключение.

– И куда едем? Там будет еда?

– Нет. Мы просто погуляем. Проветрим эту лохматую морду на свежем воздухе.

Вячеслав просовывает голову между сидений и пускает слюни на подлокотник.

– Что? Удивлены, Вячеслав? – интересуется у него Костров. – Закончилась ваша спокойная жизнь: в нашем доме появилась безумная женщина. А еще мой водитель немного своевольничает и не говорит, куда меня везет, а это ее оплачиваемый рабочий день.

– Вообще-то выходной, – хохочу я в ответ и выезжаю на улицу.

Из нашего района до выезда из города совсем недалеко. Через пару минут мы без пробок уже приближаемся к окраине, машин становится меньше, вдалеке можно рассмотреть крыши дачных поселков. Пахнет дымом от костров и печных труб.

Я открываю со своей стороны окно и наслаждаюсь этим пьянящим осенним запахом жженого дерева, прелых листьев и свежести первых заморозков. Небо стеклянное, как елочная игрушка, идеально голубое.

Когда мы заезжаем на территорию заброшенного исследовательского института, за которым простираются засыхающие и гибнущие сады, на меня накатывает волна ностальгии. Это место всегда навевает тоску, а я все равно сюда упорно еду.

Мне нравится, как природа берет свое. Трава будто хочет уподобиться деревьям и тянется ввысь, хмель пророс в старинной побитой чаше фонтана и даже пытается сменить облицовку – на дне валяются оторванные плитки. У входа высоченная мемориальная стена с героями труда и бывшими директорами.

– Ася! – тихо зовет Костров.

– М-м?

– Давно тут была?

– Прошлой осенью. – Я пытаюсь отобрать резиновое колечко у Вячеслава, предоставив Тимуру возможность самостоятельно погрузиться в атмосферу этого всеобщего запустения.

– Смотри. – Он кивает на мемориальную доску, выглядящую как погребальная плита кого-то очень важного, и я тут же застываю.

Черной краской поверх старых фотографий и вошедших в историю фамилий написано: «Пошла ты к черту, Ася Лискина».

– Это он, – шепчу я стене.

– Ты в порядке?

– Нет, но это совсем не важно. Я устала, что Егор повсюду. Я не помню ни одного дня, чтобы он не путался под ногами. Неужели это не закончится?

– Поставь сама точку. Скажи ему все.

Для Тимура это так просто. Просто прийти и сказать, что с другим. Просто признаться хозяину, что временно послужу другому. Просто сказать «Все кончено» с каких-то пор недостаточно. Моя жизнь как будто принадлежит Колчину.

– Видеть это не хочу. Пошли уже.

Призрак Егора снова со мной, кто бы сомневался. Даже поездка за город ничего не изменила.

Мы идем к обрыву и старой беседке, садимся на лавку и долго безмолвно смотрим на обмелевшую реку, перебирая пальцы друг друга, соприкасаясь плечами и руками. Вячеслав носится то в одну сторону, то в другую, приносит нам шишки и ветки, чтобы мы сторожили. В итоге на лавочке накапливается целая гора всяческих сокровищ.

– Расскажешь, что у тебя с мотоциклом? Я помню, что на первом курсе он все время стоял на парковке.

– Я где-то год назад попала в аварию. – Невольно тру плечо. – Не могу сказать, что меня собирали по кусочкам, это не так. Даже шрама не осталось. Но было сильное сотрясение, а потом головная боль и бессонница.

– Как так вышло?

– Мы с Егором в очередной раз поссорились. Я сказала, что уеду. Он забрал кошелек и телефон. Дал мне полтинник и посмеялся, что я не пересяду на маршрутку, после того как почувствовала вкус хорошей жизни. Я, разумеется, ушла. И села за руль, хотя знала, что не стоит. И он знал, что отпускать меня не нужно. Он видел, что я взяла ключи.

– Как это случилось?

– Была зла, невнимательна, не увидела пешехода. Не могла уйти влево на встречку из-за потока машин, зато могла вправо в кювет. Просто влетела туда, и все: скорость была небольшой, но пришлось чинить мотоцикл. И немного меня.

– Испугалась?

– Не особо.

– У тебя какие-то проблемы с плечом? Ты часто его трешь.

– Нет, ничего такого. Привыкла просто. Оно сильно болело какое-то время, и я привыкла его трогать, а теперь вспоминаю, и руки сами тянутся.

– Не стала бояться мотоцикла?

– Это не совсем страх. Старушка мне нравится. Как будто это мой питомец. Я к ней хожу, но нет… сесть не готова.

– Ты объясняла себе это, как…

– Мне стало неинтересно. И страшно, конечно, но не это главное. Мотоцикл – крутое средство передвижения, удобное в определенных ситуациях, но не более. Я была им одержима какое-то время. Представь. Всю жизнь я – тихая девочка, которой ничего не разрешают. Смотрю кино, вижу там крутых героев – обожаю эстетику плохих парней и дерзких героинь. Кожаные куртки, мотоциклы, панки, ночная жизнь. Девочка выросла, переехала от родителей, сменила стиль, сдала на права. Не хватало вишенки на торте – мотоцикла. И тут дед говорит, что уже не будет водить машину, продает ее и на все деньги предлагает внучке купить новую машину или… Разумеется, мотоцикл! Тот год на первом курсе… Точнее, то лето было правда очень счастливым. Я свободная, живая. На мотоцикле, в крутой куртке. Это была воплотившаяся мечта восемнадцатилетней девочки.

– И что не так?

– Я всегда знала, что не так, но никогда себе в этом не признавалась. Сейчас скажу это впервые вслух. Готов?

Смотрю Кострову в глаза, он кивает.

– Я на самом деле никогда это не любила. Просто очень хорошо притворялась, – шепчу я и ощущаю облегчение, будто сердце постепенно освобождается от хватки стальных пальцев. – Я хотела быть крутой. Хотела, чтобы меня уважали и любили за что-то невероятное. Самое необычное. Что может быть круче девчонки с розовыми волосами верхом на байке? Я не знала, за что меня можно иначе полюбить. У всех было что-то крутое, а я была просто гиком, который мог неделю не вставать с дивана, пока не досмотрит все девять сезонов «Холма одного дерева». Я стеснялась этого. Аня была умнее, Яна – добрее, Лена – скромнее. Женя – парнем, а парням все можно. – Мы с Тимуром смеемся, и он обнимает меня за плечи, укрывая от порывов холодного ветра. – А я никакая… И нашла себе вот такое увлечение. Мне нравилось, конечно. Очень быстро адреналин и скорость начали кружить голову. Потом эти функции стал выполнять Егор, и я остыла к езде. Потом авария забрала у меня желание кататься, а Егор – желание любить только на адреналине и страхе расставания. Вот и все.

– Мне кажется, ты крутая, – улыбается Тимур. – Или ты тоже больше не думаешь, что «никакая»?

– Не думаю. Мне кажется, я меняюсь. Когда я говорю тебе про то, что люблю кино, у тебя такие глаза, будто я заговорила на клингонском. Когда я сшила тебе футболку, ты час ходил в ней и удивлялся, что она настоящая и не из магазина. Мне казалось, что я не пару кусков ткани сшила, а покорила Эверест. Но ты не зазнавайся! – Я наблюдаю за его лицом – он смеется. – На самом деле в тот момент, когда я ушла и осталась одна, мне было так страшно! А стоило этот страх победить, и жизнь вдруг оказалась чуть проще и светлее. Я себя начала уважать. Потом стала искать новые поводы, чтобы себя ценить. Вот, нашла смелость с Аней наладить отношения. Не знаю, что из этого выйдет, но надеюсь, что-то хорошее. Если сяду на мотоцикл или продам его, наверное, мне станет еще лучше.

– Ты давно поняла все, что только что мне рассказала?

– Это приходило постепенно.

– А если продашь Старушку, что сделаешь? Есть план?

– Чертов английский язык. Я тупая как пробка.

Тимур хохочет.

– Что смеешься? Это правда! Какой мне диплом, если я ни черта не знаю! Вложусь в образование. И в новую швейную машинку. Буду шить, пока руки не отвалятся. Как же я это люблю! – Вздыхаю и кладу голову Кострову на плечо. – Почти как тебя, но чуть больше. И проектор хочу. Правда, опять придется перекрасить стену в зале, но ничего.

Мы почти час торчим на обрыве и к закату едем домой. Проходя мимо мемориальной доски, обращаю на нее внимание. С горечью замечаю, что она была красивой без этой надписи. Быть может, дождь и ветер сотрут все, что сделал Егор?

По дороге снова открываю окна. Вечер аномально теплый, ветер ласковый. На заднем сиденье Вячеслав, счастливый, подставляет морду сквозняку. Я чувствую себя в своей тарелке, чувствую любовь, умиротворенность, осеннюю нереальную атмосферу, по которой буду скучать весь год – да начну сразу после первых заморозков. Когда грязь покроется корочкой льда и захрустит под каблуками.

– Эй, Ась!

Я долго сижу без движения, уже остановившись у гаража. Замечательный был день. А мне даже не с кем им поделиться толком.

– М-м?

– О чем думаешь?

– О нас.

– Что случилось? – Он хмурится, но я не вижу тревоги.

– Я, наверное… Мне до тошноты страшно, и я очень устала.

– Ты все решишь, когда будешь готова. – Тимур улыбается и сжимает мои пальцы. – А теперь ты необходима мне в качестве водителя, потому что мне нужно в магазин – пополнить запасы, а потом в офис, так что бери книгу, и пошли.

Я думаю о словах Кострова и о Егоре, который сидел со своим котенком на остановке. Если тот пьет таблетки, быть может, уже нечего бояться? Он адекватнее, чем когда-либо. Стрессанул, ушел в депрессию, и прошло.

«Ой, прикиньте, у Егора котенок появился, так ми-ило! Видели пост его?!»

Девочки болтают в «курином» чате, а я слежу одним глазом, пока иду между витринами магазина вслед за Костровым и пока стоим на светофорах. Колчин вернулся. Он снова собирает у себя Компашку, девочки пищат, кидают фото нарядов, собираясь через неделю на вечеринку. И мне приходит приглашение, практически официальное, да еще и на две персоны:

«Асе и ее лучшему другу».

Сердце раскаляется и от каждого удара с шипением обжигается о грудную клетку. Колчин все знает. И он зол – я читаю это между строк там, где все видят хороший знак и скорое примирение. Дружеское, разумеется.

Мне эти новости не нравятся. Настоящее затишье перед бурей. Я. Жду. Подвоха.

– Ты чего?

– Ничего.

– Ко мне?

– Да.

– Все в порядке?

– Да.

– Уверена?

– Да, блин!

Костров хмурится на мое восклицание, а потом щурит глаза:

– Прости…

– Ничего, все в порядке.

– Я к себе, наверное. К ночи приду, ладно?

Он кивает, и я рада, что могу остаться с собой наедине, не наломав дров. Месяц назад не поверила бы, что смогу закрыть шторы и даже Персика оставить в другой комнате. Сижу на диване. Ноги утопают в ворсе нового дешевого ковра. Дышу и слушаю себя. В окне напротив сидит за ноутбуком Костров с чашкой кофе. Я представляю, как могла бы подойти к нему с сэндвичем на тарелке. Лежать, дочитывая «Поклонников Сильвии» в уютном кресле напротив. Без страха каждый день идти в его квартиру при свете дня.

И дышу.

Вдох-выдох.

Я будто смотрю кино, невероятный фильм об идеальной любви.

Вдох-выдох.

В нем нет Колчина, который придет пьяный и устроит скандал.

Вдох-выдох.

В нем нет его сестрицы, которая заявится среди ночи и попросит спасти брата.

Вдох-выдох.

Нет страха, что все закончится катастрофой и кто-то пострадает.

Вдох-выдох.

Меня бесит, что я чувствую себя под прицелом, но не знаю наверняка, сидит ли снайпер на соседней крыше.

– Ненавижу тебя, Колчин! Ненавижу!

Иду в спальню, чтобы переодеться, и на автомате пишу Кострову, чтобы закрыл жалюзи. Я не сидела напротив этих панорамных окон с книжкой никогда, потому что страшно быть увиденной. Всегда вечный гребаный полумрак, будто мы в картонной коробке.

От мысли «Что он мне сделает?» до «Да что угодно!» один крошечный шаг. Я так боюсь его сделать, что готова от бессилия рыдать.

Я не хочу, чтобы пострадал Тимур. Но еще больше я не хочу, чтобы Егор совсем упал. Мне кажется, что он на последней ступеньке. Лишь крошечный шаг отделяет его от пропасти.

Я устала делить с ним свою жизнь даже сейчас, когда, кажется, все уже хорошо. Хочу, чтобы все закончилось, и поскорее.

– Как же ты меня достал…

Сажусь на корточки перед кроватью и утыкаюсь лбом в покрывало, а потом дергаюсь от нового сообщения. Это Колчин-мать-его-опять.

«Смотри какой!» – пишет он мне, и ниже тошнотворно милое фото с котенком.

Сколько можно?

«Егор, не пиши мне больше. Правда. Ты обещал».

«Ты мне тоже кое-что обещала».

«Ну мы же можем дружить?»

«НЕ МОЖЕМ!»

Хочется швырнуть телефон в стену. Мне душно от Колчина. Он талантливый стратег и талантливый манипулятор, который умело втирается в доверие и в чужую жизнь.

Что мне сделать, чтобы ты оставил меня в покое?

«Я всегда буду рядом, дурочка. Я же говорил».

«Я всегда буду рядом, дурочка. Я же говорил».

Перечитываю это сообщение снова и снова. Чувство, будто опять я в машине Егора и она мчится по дороге, уже потеряв управление. Он всегда будет рядом.

В лекционной шумиха, все обсуждают вечеринку у Егора в субботу. Он хвастается своим котом. Кажется, половина потока вовлечена в обсуждение.

Стою у преподавательского стола и смотрю на Компашку, сидящую на последнем ряду. По центру Егор, как глава этого маленького клана, «курочки» сидят чуть в стороне, с подозрением косятся на меня. «А я говорила» полным составом заняли целый ряд, и рядом свободное место. Видимо, для меня.

И еще пустуют места на лавке рядом с Тимуром, его пальцы уже стучат по клавиатуре.

Ловлю взгляд Егора. Пока какая-то девчонка с потока завладела его телефоном и пищит, глядя на фото котенка, пока Олег и Влад эмоционально что-то рассказывают, Колчин смотрит на меня.

Что ты выберешь?

Налево Тимур, направо «А я говорила». Аня, кажется, понимает, что происходит, и поглядывает то на меня, то на Колчина. Я могу просто сесть рядом с ней, и все, – легкий выбор. Егор победоносно улыбнется, бросит в сторону Тимура какую-то гадость, пришлет мне очередное СМС «Я всегда буду рядом». Интересно, как долго его мнение будет так много значить? Как долго он будет говорить что-то пугающее, а я от страха делать все, чтобы избежать конфликта? Как его мать – всю жизнь? И зачем тогда было уходить?

Опять смотрю на экран смартфона.

«Я всегда буду рядом, дурочка. Я же говорил».

– Лискина, долго будете тут стоять? Сядьте уже! – подгоняет меня в спину Ливанов.

Егора, кажется, трясет. Он сидит, сжав в руке карандаш, который крутил все это время между пальцев. Я могу поклясться, что, если подойду ближе, увижу капли пота на лбу.

– Ну!

Разворачиваюсь на пятках и иду налево, к Кострову, не глядя ни на какого Егора.

– Что ты делаешь?

– Заявление, – шепчу в ответ, бросая сумку на стол так, что все на меня оборачиваются.

– Ася, что происходит?

– Ничего, просто делаю что хочу.

– Выглядишь неважно.

Он ловит мои руки и качает головой, чтобы прекратила шуметь.

Я могла бы сейчас сорваться и прилюдно поцеловать Тимура, расставив все точки над «i». Или на весь поток прокричать, что люблю его. Но снова что-то делать назло Егору? Опять? И так до конца жизни?

Тимур поднимает мою руку. Я наблюдаю за нашими переплетающимися пальцами.

– Смотри.

– Что? – Кажется, он меня заколдовал, но я смотрю на пальцы.

На них падает луч света из окна, и это могут видеть все, желающие повернуть голову в нашу сторону.

– Смотри, мир не рушится, – шепчет он. – Успокойся. Все хорошо, ты не обязана ничего делать.

Я слежу за его большим пальцем, гладящим тыльную сторону моей ладони. Он скользит к тонкой коже запястья, щекотно проводит там и до самого мизинца – по кругу.

– Что ты улыбаешься?

– Если проследить по дневнику моих лабораторных исследований, больше всего повышают пульс именно соприкосновения наших рук.

Я смеюсь в ответ. Дневник исследований. В этом весь Костров.

Он тоже смеется.

Мы на паре Ливанова, сидим, переплетая пальцы и улыбаясь друг другу.

– Тш-ш… Дыши глубже. Ты чем-то напугана?

Я киваю.

– Тебе нужна моя помощь?

Я киваю снова.

– Мне отпустить твою руку, пока никто не заметил?

Я задумываюсь ровно на пару секунд, в очередной раз вставая перед выбором. Костров же ничего не боится. Держит мои пальцы, любуется ими. Были бы наедине, он бы уже их целовал.

Я отрицательно качаю головой.

– Лискина, Костров, я опять вас выставлю за дверь, имейте в виду!

Мы оба поднимаем голову на преподавателя, а потом на задние ряды, где с грохотом летит на пол чья-то сумка. Вещи рассыпаются по ступеням, мне под ноги летят ключи от квартиры. До боли знакомые, те самые, что когда-то я отдала Егору.

– Егор! Ты куда, Егор? – кричит кто-то.

– Колчин, стоять!

Я выныриваю из своего сладкого мира и моргаю, будто привыкая к свету. Колчина в аудитории уже нет.

– Ты чего трясешься? – шепчет Тимур.

На нас все смотрят – это непривычно. Мне кажется, что мы до сих пор не можем друг с другом разговаривать и даже переглядываться прилюдно, так что пытаюсь убрать руку, накрытую ладонью Кострова, а потом себя осекаю.

– Боюсь, что он что-то плохое сделает.

У меня с души свалился камень, но, кажется, ненадолго. Я просто надеюсь, что все закончится сегодня – не хорошо, так плохо.

Поворачиваю голову к Кострову, и оказывается, что он тоже смотрит на меня. Кончики наших носов соприкасаются, а на моих губах появляется улыбка – сама собой, я даже не заказывала.

– Все будет хорошо, – шепчет он, глядя при этом на мои губы.

Внутри все поет от этого голоса и от этого взгляда.

– Я люблю тебя, – шепчу я в ответ, а Костров тянется и целует меня в лоб, заставляя жмуриться от удовольствия.

– Так, пароч…

Преподаватель не успевает договорить, как у меня в кармане начинает неистово пищать иммобилайзер от машины Кострова.

– Ой, простите! Это машина. Кто-то…

Но все, уже забив на правила, бросаются к окнам аудитории.

– Твою ма-а-а-ать! Колчин, ты придурок! – вскрикивает кто-то из его друзей.

«Курочки» подбегают к окнам и почти синхронно прижимают руки к губам с громким «Ах!».

– Что за беспредел? – бормочет Ливанов.

Сначала я думаю, что он про покинувших места учеников. Но нет, преподаватель тоже наблюдает за чем-то в окне.

Мы с Костровым встаем, но бежим сразу на выход, и все друзья Колчина, да еще «курочки», за нами.

– Он какой-то конченый! – кричит кто-то из них.

– И надо было тебе с этим ботаном держаться за руки при всех? – бросает мне в спину Олег.

– А что, всю жизнь от этого психа скрываться? – вопит Машка.

Мы выходим на крыльцо, и я готова рыдать при взгляде на разбитую в хлам тачку Кострова. Всюду стекла, лобовое вывалилось прямо на сиденья, которые теперь усыпаны крошкой, как бриллиантами. Егор стоит с довольным лицом, потом открывает свою машину и улыбается мне.

– Ну что, Асечка, прокатимся, как в старые добрые?

Я мотаю головой из стороны в сторону, цепляюсь за руку Кострова и сама этого не замечаю.

– Значит, с ботаном, да? С этим хилым девственником?

– Тише, Егор! Давай поговорим. Давай позвоним Соне.

– Соне? Плевать! На меня! Соне! Она просто хочет запихнуть меня в психушку, и все! Ждет повода и что-то там трындит про то, что я стану как отец.

Мне кажется, что Егор плачет. По крайней мере, его тело подрагивает, а лицо мокрое от слез или пота. Он хорошенько поработал, разбивая домкратом окна машины.

– Что вылупилась? Сонечка у нас ненавидит мужиков, не слышала такого? Папочка Соню обижал. Братик Соню обижал. – Егор смеется.

Я чувствую знакомый запах духов и сигарет и оборачиваюсь, уже прекрасно зная, кого там увижу.

– Да она была бы рада запихнуть нас в дурку, в палату на двоих. Думаю, она уже даже денег отложила на ВИП-номер до конца нашей жизни!

Колчина стоит за моей спиной и в ужасе смотрит на брата.

– Ментов вызвали? – невнятно спрашивает она.

– Д-д-да, – всхлипывает Рита.

Соня спускается с крыльца, вскинув подбородок. Как Серсея, гордо шествующая мимо порицающей ее толпы.

– Сядь в мою машину, поехали, – сухо говорит Соня брату.

Он качает головой. Делает шаг, второй, а потом открывает дверь своей тачки и садится за руль.

– Егор, выходи немедленно! Тебе нельзя!

– Сюда доехал и обратно доеду. Че ты, Сонь, ну? Иди пока пожалуйся маме, что братик опять дерется. И пожалей Асечку, что ее обидел Егорка, а?

– Егор, пожалуйста! Не заводи мотор. Я прошу. – Соня не плачет, но слышать ее отчаянный голос больно. На последних словах он ломается.

– А я далеко не поеду, малыш.

Я слышу их разговор, потому что успела подойти ближе, оставив за спиной толпу зевак.

– Егор! Не надо… – Она начинает рыдать.

Я никогда не видела ее такой, да и никто, кажется, не видел.

Соня вцепляется в открытое окно, будто сможет, если что, удержать машину, а Егор как-то даже заботливо убирает ее руки и качает головой.

– Тс-с, – бормочет он, поджимая губы. – Не переживай, правда.

– Егор…

– Все будет хорошо. Но я так устал, представляешь?

– Егор! – Она шумно всхлипывает. – Ты не такой.

– О-о-о, я абсолютно точно такой, Сонь.

– Егор…

– Я смирился. Гены, знаешь ли. Ты же сама говорила. – Он гладит ее щеку и в эту секунду кажется мне неожиданно родным. Вот такой нежный, заботливый Егор, который так мог разговаривать с теми, кого любит. – Я знал, что так будет, я просто ждал повода.

– Егор!

– Думаешь, я не знал, с кем она? Думаешь, я сомневался, что они не друзья?.. Малыш! – Он тянется и целует Соню в лоб. – С меня хватит. Маме привет. – И дает по газам, а Соня падает спиной на разбитую машину Кострова.

– Быстрее за ним! – вопит Колчина.

Начинается паника, и мы с Тимуром запрыгиваем в Сонину машину еще раньше нее, как только она разблокирует двери.

Егор ведет неровно, пролетает на красный, чуть не задевает пару припаркованных на обочине машин. Мы легко его догоняем, но погоня оказывается недолгой. Всего-то до гаражного кооператива в моем дворе.

– Он сошел с ума, господи! – бормочет Соня. – Надеюсь, его заберут и полечат, когда все закончится. А ты… не провоцируй, – говорит она сквозь зубы.

Но я даже не слушаю. Странно, но своей вины в этом не чувствую. Егор в любом случае псих – что со мной, что без меня.

– Куда он…

– Зачем? – Я вылетаю из машины, и Соня с Тимуром вслед за мной.

– Егор, давай поговорим!

– Нет, Ась. Ты со мной больше никогда не будешь говорить, – вздыхает он, снова опустив стекло. Стоит напротив глухой стены кооператива, разрисованной героями «Ну, погоди!». – Я не вижу больше смысла. Ни в чем ни-ког-да, – нараспев говорит он и делает музыку громче. – Я псих, да? Ну вот пусть меня и полечат.

В голове живо рисуется картинка из рассказанного мне прошлого семейства Колчиных. Отец Егора, его мать и разбитая в хлам тачка.

Его друзья тоже приехали. Из машины Олега вываливаются все, даже «курочки». Видимо, сидели друг у друга на коленях, потому что их было там человек восемь.

– Бро, хватит. – К нему кто-то идет, пытается попасть в машину.

– Отойди, – вздыхает он. – Тох, отойди, хуже будет.

– Егор…

– От-хо-ди!

– Егор. – Обхожу его машину и встаю перед капотом. – Ты не твой отец, и тебе это все не нужно.

– А ты права. Чего это я так узко мыслю?

Его улыбка мне уже осточертела. Когда слышу рев машины, думаю, что сейчас она меня просто переедет. Но вместо этого разбегаются в стороны те, кто стоял сзади, – Егор разворачивается и выезжает на дорогу.

– Да твою ж ма-ать! – воет Соня. – Давайте по машинам, мы его теперь хрен догоним!

Пока все рассаживаются, я бегу к гаражу, подбирая трясущимися руками ключи.

– Ты-то куда?

– Я быстрее! – кричу Соне.

Я быстрее. Мне проще. Они не догонят, а я смогу.

Красный бок моей Старушки приветливо светится в темноте, а мне мешкать и здороваться некогда. Выкатываю ее на улицу, завожу и всем телом чувствую вибрацию. Почти забытую, но, оказывается, очень родную. Это проще, чем кажется. Некогда бояться.

Машина Сони к этому моменту едва успевает тронуться, а я уже вылетаю на дорогу. Мне не нужно знать, какой маршрут выберет Егор, главное – я знаю конечный пункт. Он мчит за город, к трассе. И он может быть сколь угодно безумным, но я его еще понимаю, еще могу мыслить, как он. За пару минут догоняю его машину и, даже не оглянувшись, обгоняю.

Город остается позади, виднеются старые серые коробки заводов и заброшенных дач.

Только на середине пути осознаю, что… еду. Я еду по дороге на мотоцикле спустя год после аварии. Еду. Я сама. Сама на него села. А думала, уже не смогу.

Дорога резко извивается то влево, то вправо. Становится пустынной. Вот здесь. Там, где никто не увидит. Я не дам Егору возможности для публичных выступлений.

Торможу, ставлю на подножку мотоцикл и выдыхаю, вцепившись обеими руками в сиденье. Вот сейчас он появится из-за поворота. Сейчас появится, он не может свернуть с пути. Без меня ему незачем устраивать шоу. Если бы хотел, все сделал бы молча, вместо того чтобы бить машину Тимура.

Чтобы вписаться в поворот, он сбавит скорость, а значит, если захочет, остановится. Я выхожу на дорогу, слушая не шум приближающихся машин, а собственное маленькое сердце трусихи, которая вроде бы начинает хоть что-то правильное делать. Неумело еще, но уверенно.

– Давай, Егор. Ты же ехал за мной, не мог не ехать.

Его машина мелькает впереди. Я вижу, как она делает один поворот. Второй. Он видит меня и уже должен останавливаться, если не хочет сбить. Или ждет, что это я уйду? Ну уж нет! Давай останавливайся, черт бы тебя побрал!

Я не испугана, я зла! У меня пара мгновений, чтобы убежать с дороги. Я не самоубийца, я уйду, успею, но пока даю Егору последний шанс. У меня на его благоразумие последняя надежда.

– Давай, милый, ты сможешь.

Последнее, что вижу, – его бледное лицо. И закрываю глаза.

– Ты сможешь. Ты – не твой отец. Ты же уже и сам от этого устал.

Три недели спустя

Оказывается, два года жизни могут поместиться в две спортивные сумки и превратить жилую красивую квартиру в место ограбления. Никаких фотографий на стенах, никаких статуэток. Кажется, это отправилось в мусор, – Соня безжалостна.

Она вынесла все, что могла, из квартиры Егора, оставив только одежду и кота. Ловлю крошечного черного малыша. Он мечется по голой комнате – кажется, не понимает, что происходит. Котенок испуганно сжимается. Он совсем не поправился и стал выглядеть даже хуже: ребра можно пересчитать, зато на шее тонкий кожаный ошейник. Его Егор купил когда-то для нашего будущего питомца, но не сложилось. Цепляю к ошейнику адресник.

– Носи с гордостью, Персик.

Котенок вякает в ответ, и я его отпускаю.

– Тебя отвезти? – Стою в дверях, смотрю на сидящую перед сумками Соню.

– Я на машине, – коротко отвечает она. – Думала, у него было больше вещей.

Сажусь рядом с ней и смотрю, как одна за другой отправляются в сумку футболки. Дверь в гардероб открыта. Там все еще висят мои вещи. Дорогие джинсы. Флисовые костюмы пастельных оттенков. Пальто, тренчи, пиджаки. В рядок стоят красивые туфли, кроссовки и ботинки. Мне не хочется прикасаться к ним, но, кажется, я испытываю теплые чувства, когда смотрю на одежду из прошлой жизни.

– Как ты догадалась, куда он поедет? – спрашиваю Колчину.

Нас нашла на трассе Соня минут через пятнадцать после того, как Егор свернул в кювет, проехав при этом по моему мотоциклу.

– Я его возила устраивать акт вандализма в этом твоем НИИ. У меня было чуть больше вариантов надписи, чем у Егора. – Она поднимает на меня взгляд, будто только что весело пошутила, но я не смеюсь.

Соня выглядит несчастной и нуждающейся в том, чтобы кто-то пообещал скорое избавление от всех бед. Я точно не смогу стать этим человеком.

– Я вспомнила эту мемориальную доску и решила, что он бы выбрал именно ее. Как твой байк?

– Сдала на запчасти.

– Страховка?

Качаю головой. Соня пожимает плечами:

– Ну, папа наверняка заплатит. Он до сих пор не верит, что все это с Егором случилось, и пытается ситуацию замять. Мама в гневе.

– Не уйдет от него?

– Не шути так. Мама никогда от него не уйдет.

– Я когда-то сказала, что ты терпеть меня не можешь, а ты ответила, что я ничего не понимаю. Что ты имела в виду?

Соня рассматривает меня с хмурым, сосредоточенным видом, потом поднимает плечи:

– Ты мне сильно напоминала лучшую версию мамы. Мамы из моих фантазий. В них она собрала вещи. Взяла меня, Егора и ушла. Она выглядела как ты, говорила как ты. И я ненавидела тебя за то, что ты бросила Егора, но при этом уважала. Ты бросила его – молодец. Только мне казалось, ты его последний шанс стать нормальным.

– Разве люди могут быть чьим-то шансом?

– Только не начинай. Мы уже проходили это на совместных сессиях у терапевта. Давай, тебе пора. Скоро тут будет людно.

Я ухожу из квартиры Егора, сделав то, что хотела. Думала, приеду, заберу кота, но, оказалось, Соня решила, что ей не помешает этот облезлый кусок шерсти по имени Персик.

Вижу, как у дома Колчина паркуется машина его отца. Взрослая версия Егора выходит на улицу, морщась от солнца. Следом ухоженная брюнетка лет сорока. Это мама Егора.

Хочется приоткрыть окно, чтобы услышать, о чем они спорят. Но нахожу в себе удивительное равнодушие к их жизни и выезжаю с парковки.

Я знаю, что они выставляют на продажу квартиру и хотят избавиться от машины, когда ее вернут из ремонта. Соня заявилась ко мне минувшим вечером, выдернула прямо из кровати Кострова и утащила в мою квартиру. Выяснилось, что ей не с кем обсуждать Егора. Это был монолог длиной в полтора часа, потом она оставила на кухонном столе вырванный с мясом видеорегистратор из машины Колчина и ушла.

– Ты обижена на него? – спросила Соня перед уходом.

Я не нашлась, что ответить. Нет, не обижена. Это правда. Сожалею ли обо всем? Нет. Я в гармонии с собой. Больно ли мне? Опять-таки нет – нечему болеть.

Раскаялся ли он? Да я этого и не ждала. Спрашивать не хочу. В клинику к нему не поеду. Хочу, чтобы он остался в моей памяти или новым, улучшенным, каким, быть может, однажды выйдет после терапии, или тем, с кем я сидела после аварии в машине. Он был искренним. Переживал свою боль и боялся ее. Мне казалось, что у него открылись глаза.

Я помню его заляпанную кровью футболку, слезы на щеках и шепот: «Я испугался. Я впервые в жизни испугался». Он сидел мертвенно-бледный на водительском сиденье в помятой машине, я села рядом. Пахло тиной, потому что пришлось войти по пояс в воду неожиданно глубокого узкого ручья, в котором застряла машина. Я больше всего запомнила запах крови и тины. Он настолько редко встречается в моей жизни, что трудно будет оживить в памяти тот день.

Егор плакал на моем плече, а из рассеченной брови, смешиваясь со слезами, на мою футболку капала кровь. Мне показалось, что в нем что-то надломилось, так же как когда-то во мне. Я дала ему шанс свернуть, не совершить ошибку, и он его использовал. Его последний шанс стать нормальным. Это точно не я, как сказала сегодня Соне. Люди – не способ вылезти из темноты. Они могут разве что подержать фонарь, пока ты ищешь дорогу.

Паркуюсь у дома Кострова, но бегу к себе. Не потому, что хочу или не хочу компании, просто у меня очень много своих дел. Наше с Тимуром время начинается после рабочего дня.

Моя гостиная превратилась в ателье. Я не швея, ничего такого, просто это по-прежнему успокаивает и к тому же крутое хобби. «Курочки» подарили онлайн-курсы кройки, чем вышибли из меня слезу.

У меня появился проектор. Его свет отражается от свежевыкрашенной стены. Пока шью себе первый в жизни комбинезон по дорогущему уроку из интернета, могу смотреть очередной испанский сериал.

Забегаю на кухню, бросаю вещи, и, как обычно, взгляд останавливается на соседнем доме. Тимур сидит перед ноутбуком, Вячеслав – у его ног. Костров будто чувствует мой взгляд и машет рукой. Машу в ответ, наливаю стакан воды, который попутно выпиваю, и кое-как спасаю от гибели видеорегистратор, оставленный Соней. События трехнедельной давности, несмотря на всю трагичность и опасность, – спасение. Мне не страшно включать видео.

Вижу свое лицо. Мотоцикл на обочине. Машина летит в кювет и дальше – длинный план на прижатые бампером камыши. Вдали можно рассмотреть улетевшие в ручей остатки моей Старушки.

И разговор на фоне. Вернее, там должен быть разговор, но у регистратора нет динамиков. Приходится вытащить флешку и вставить в проектор. Наши с Егором голоса заполняют комнату из колонок аудиосистемы.

– Привет.

– Привет.

– Зачем ты там стояла?

– Давала тебе последний шанс не стать таким же, как твой отец.

– А что в этом плохого? У папы есть семья. И мама. Мама никуда от него не уйдет.

– Пока жива?

– Пока жива.

– Ты же не хочешь быть таким, как он? Ты помнишь его? В детстве?

– Да. Я очень его боялся.

– И ты этого желаешь своим детям? Дочери, такой как Соня. Она же будет однажды. И будет страдать.

Пауза затягивается. Можно видеть, как ветер подхватывает длинные камышовые листья и как от очередного порыва заваливается мой мотоцикл.

– И куда мне теперь? – спрашивает тихим голосом Егор из видео.

– Лечиться. Пойдешь? Сам. Я не буду писать никаких заявлений, и Тимур тоже. Никто не пострадал, тебя никто не заставит идти к врачу. Только если ты пообещаешь мне, что пойдешь сам. Я дам тебе такую возможность. Егор, тише… Тш… Это не значит, что мы станем друзьями или снова будем вместе.

– Скажи честно. Я же верно понял? Ты с ним?

Этот вопрос я слышала от Егора дважды и оба раза давала неправильный, лживый ответ. Теперь я готова сказать уверенно:

– Да. Я с ним.