Оказавшись в пятницу на излете дня в метро, радуешься, если удается сохранить пространство толщиной с листок бумаги между телами соседей, практически слипшимися, прижатыми друг к другу, словно моллюски. Но все же испытываешь чувство облегчения посреди волн резких запахов мяса, чеснока и алкоголя, исходящих от соседей по вагону: ведь это означает, что наступил конец рабочей недели. И на мгновение отключается экзистенциальная тревога о том, будет ли у тебя через год, через месяц или даже через неделю повод снова спуститься в метро в час пик.

На очередной станции двери раздвинулись, выплеснув наружу поток трудящихся, и она вошла в вагон, влившись в общую усталость, суету и желание поскорей оказаться дома, где можно наконец бросить измученное тело на кровать.

Седые волосы женщины прикрывала фетровая шляпка цвета слоновой кости. Еще на ней были блузка с неброским цветочным узором, льняной плащ хаки классического покроя и черные брюки-дудочки. Облик завершала средних размеров коричневая сумочка. На вид женщине было лет шестьдесят пять, хотя, если судить по глубине и количеству морщин на лице, можно было дать и все восемьдесят.

Ни ее поведение, ни одежда не обращали на себя особого внимания. Если кто-нибудь на долю секунды и выделил бы ее в толпе таких же пожилых пассажиров метро, то только случайно. Например, нищий наткнулся бы на нее, оглядывая верхние полки в поисках старых газет, которые он собирал, переходя из одного вагона в другой. Или если бы она, облаченная в мешковатые фиолетовые штаны в горошек и резиновые тапки, плюхнула бы посреди прохода огромный мешок, воняющий имбирем и свежевыжатым кунжутным маслом, при этом громко заявив: «Ох, спина болит!», а потом заставила бы кого-нибудь подняться и уступить место, да еще и подтащить ее скарб к сиденью. Впрочем, причина могла быть и другой. Все бы наверняка уставились на нее и не отрывали взгляда, пока она не покинет вагон, будь у нее не аккуратная стрижка с завивкой, как подобает пожилой женщине, а седые распущенные патлы длиной до пояса, неумело запудренные пигментные пятна и подведенные нетвердой старческой рукой глаза. Или, что еще хуже, если бы она накрасилась ярко-красной помадой и нацепила костюм в пастельных тонах с мини-юбкой.

Само существование пожилых граждан первого типа вызывает в окружающих отвращение, но вот второй тип стариков настолько неуместен в приличном обществе, что попросту оскорбляет наблюдателей. Однако, к какому типу ни относится старик, особой разницы нет: люди попросту не желают о нем думать.

В этом смысле вошедшая в вагон женщина служила идеальным примером пожилого гражданина: она выглядела благонравно, достойно и почтенно. Вместо того чтобы с громкими стенаниями вцепиться в вертикальный поручень у дверей, скрючившись в три погибели, она сразу направилась в конец вагона к сиденьям, предназначенным для пожилых, хотя все места там и были заняты.

Она не стала жаловаться на грубые манеры нынешних юнцов и не возмущала молодых своим видом, будучи одета в полном соответствии с возрастом: от шляпки до обуви. Не слишком модная, но достойная одежда, которая могла быть куплена на рынке Тондэмун, в соседней лавке или на распродаже в супермаркете. Женщина не горланила песни с красным от выпивки лицом, сунув бутылку в карман походной куртки или спортивного рюкзака. Она, словно актер массовки, незаметно вписалась в картинку, будто всегда тут и была: заботливая пенсионерка, которая мечтает посвятить оставшиеся годы уходу за внуками, доживая свои век в соответствии с въевшейся в кости привычкой к экономии.

Окружающие продолжили сидеть, уставившись в экраны телефонов, отгородившись от происходящего наушниками и покачиваясь на бесконечной волне вместе с остальным человечеством. Они моментально забыли о том, что среди них появился человек преклонного возраста: они изъяли пассажирку из своего сознания как явление неважное, вторичное. А то и вовсе ее не заметили.

На очередной остановке сошел старик с палкой — он так кашлял, словно старался извергнуть наружу все внутренности, — и женщина села на освободившееся место. Она надвинула шляпку пониже и достала из сумочки карманную Библию в переплете из искусственной кожи. В вагоне метро никого не удивишь видом пожилой женщины, читающей Библию — слово за словом, водя по странице лупой. Пока старушка не начнет хватать пассажиров за рукава и причитать про Иисуса, Небеса, грешников и ад, никто на нее и не глянет. На исходе лет многие обращаются к религии. Как только смерть начинает маячить на горизонте, люди бросаются читать Библию или буддийские писания. Вот если бы пассажирка принялась читать цитатник Конфуция или Мэн-цзы, демонстрируя изощренное интеллектуальное любопытство, или, что еще более неожиданно, особенно для пожилой женщины, держала бы в руках труды Платона, Гегеля, Канта, Спинозы, а то и, упаси боже, «Капитал», это привлекло бы к ней удивленные взгляды. И многие задались бы вопросом, а действительно ли она понимает смысл написанного.

Но поскольку ни внешность, ни поведение пассажирки не выбивались за рамки базовых норм, следования которым от нее ожидали окружающие, женщина, не привлекая излишнего внимания, сидела, склонив голову, и читала Библию через увеличительное стекло. В какой-то момент она подняла взгляд, чтобы посмотреть на пассажиров, находившихся наискосок через проход.

Там спиной к ней стоял мужчина лет под шестьдесят. Он как будто задремал, держась за свисающий сверху ремень. Черные кончики его седых волос свидетельствовали о том, что ему, похоже, некогда покраситься заново. Мужчина был одет в темно-коричневую кожаную куртку, черные брюки-слаксы и потрепанные черные ботинки от Феррагамо. На ремешке вокруг запястья болталась кожаная папка — такие папки, набитые документами и счетами, обычно носят коллекторы, работающие на нелегальных ростовщиков. Некоторое время пассажирка не сводила глаз с мужчины, которого мотало взад-вперед вместе с поездом.

Тут задремавший внезапно очнулся. Похоже, от неловкости момента он вдруг уперся пальцем в лоб сидевшей напротив него девушки. Та ошеломленно взглянула на него, потом нахмурилась и вновь уставилась в телефон. Но мужчина второй раз ткнул ее в лоб пальцем, на сей раз с большей силой. Окружающие поначалу приняли девушку за его дочь или невестку, но скоро стало очевидно, что они не вместе.

— Что вы делаете, аджосси[1]? — обиженно спросила девушка.

В ответ мужчина возмутился:

— Аджосси? Да как ты смеешь так со мной разговаривать, когда сама расселась тут и уставилась в телефон, а пожилой человек должен перед тобой стоять?

Люди начали перешептываться.

— Я беременна, — спокойно возразила девушка. После этого все окружающие, включая женщину с Библией, невольно обратили взгляды на ее живот. Однако свободный наряд не позволял определить, говорит ли девушка правду, хотя вид у нее был усталый, а лицо отекло.

Мужчина не унимался и, прочистив горло, продолжил:

— Вы, молодые девицы, больше не желаете выполнять свой долг. Не выходите замуж, не рожаете детей, а только болтаете про беременность, когда вам это выгодно. Думаешь, я не отличу беременную от толстухи, разожравшейся на жареной курятине и свиных ножках? Да будь ты и вправду беременна, думаешь, ты первая? Будто кроме тебя никто никогда не рожал. — С каждой фразой скандалист тыкал девушку в лоб, игнорируя ее попытки отвести в сторону его указующий перст.

Девушка оглянулась вокруг в поисках поддержки, но все мужчины среднего и пожилого возраста, сидевшие поблизости, прикрыли глаза, притворяясь спящими.

Тогда она шлепнула мужчину по руке и закричала:

— Хватит ко мне придираться! Говорю же, я беременна! Лучше бы попросили одного из мужчин уступить вам место.

Скандалист огляделся и, убедившись, что никто не придет ей на помощь, стукнул девушку по голове.

— Как ты смеешь врать про беременность и так разговаривать со старшими?

Голова девушки отлетела назад, ударившись о стекло. Несчастная принялась хныкать, хотя ей, похоже, не было особенно больно. Наконец женщина лет пятидесяти, сидевшая через проход рядом с местами для матерей и беременных, поднялась и тронула мужчину за плечо:

— Вон там есть свободное место.

Мужчина заворчал, изображая снисходительность, потом уселся и, скрестив руки на своей папке, закрыл глаза. Женщина подошла к пострадавшей девушке и похлопала ее по плечу:

— Агасси[2], то есть мамочка, не плачь. Не стоит расстраиваться из-за ерунды, особенно теперь, когда у тебя скоро будет малыш. — Женщина понизила голос: — Не огорчайся, не все люди такие. Этот мужчина еще даже не старый, он просто хотел…

Как раз в тот момент, когда объявили, что поезд приближается к очередной остановке, девушка вскочила и принялась кричать:

— Но мне-то приходится иметь с ним дело! Пусть даже все остальные не такие!

Тот, о ком шла речь, не мог так стремительно заснуть, однако глаза его оставались закрытыми, словно он и не слышал ничего. А девушка, отмахнувшись от проявившей сострадание женщины, ринулась из вагона на платформу. Непонятно было, то ли это ее остановка, то ли бедняжка просто решила, что с нее хватит.

Двери закрылись; пятидесятилетняя женщина, пошатнувшись, заняла вновь освободившееся место. Окружающие, бросавшие неодобрительные взгляды на скандалиста, уже забыли об инциденте.

Пожилая пассажирка тоже возобновила чтение Библии. Поскольку она изо всех сил старалась не привлекать внимания, женщину не мучили угрызения совести из-за того, что она не вмешалась. Она не сдвинулась бы с места даже в том случае, если бы никто не вступился за беременную, а просто продолжила бы незаметно наблюдать за расстроенной, рыдающей девушкой и ее обидчиком.

Через пять остановок, когда объявили следующую станцию и сведения о пересадках, мужчина открыл глаза и встал. Пожилая женщина спрятала Библию обратно в сумочку, засунула лупу в рукав и тоже поднялась. Она пристроилась непосредственно за скандалистом — не слишком близко, но так, чтобы между ними никто не смог протиснуться.

Поезд остановился, двери с тихим шипением раздвинулись. Однако двери на платформе не совпали с выходом из вагона, и, как часто случается на пересадочных станциях, наступил хаос: распихивая друг друга и не дожидаясь, пока все желающие сойдут, тетки с баулами начали проталкиваться внутрь к свободным местам.

Мужчина неожиданно замер как вкопанный. Рука с папкой потянулась к груди. Поскольку он перекрыл проход, окружающие принялись пихать и толкать его. По инерции он дернулся туда-сюда, и наконец его вынесло на платформу.

— Прочь с дороги! — кричали другие пассажиры, пытаясь обойти его, но мужчина продолжал блокировать движение толпы. Молодой человек, спешивший на пересадку, извернулся, чтобы не задеть его длинной спортивной сумкой, висевшей на плече. Но поскольку парень оказался слишком крупным и высоким, край сумки все-таки шлепнул мужчину по голове.

— Ой, простите! — оглянулся парень, но мужчина уже лежал ничком на платформе, подмяв под себя папку. Побледнев, молодой человек с сумкой начал озираться по сторонам, всем своим видом показывая, что он тут ни при чем.

Однако люди с озабоченным видом продолжали свой путь, и даже те, кто остановился поглазеть издалека, не проявили никакого участия. Они лишь осуждающе смотрели на легкомысленного парня, давая ему понять, что он должен понести ответственность за случившееся. В итоге молодому человеку пришлось присесть рядом с жертвой и поинтересоваться:

— У вас все нормально?

Парень потряс упавшего за плечо, и только тут до него дошла вся тяжесть положения, в котором он оказался.

Подоспевшие социальный работник и служащий станции перевернули упавшего мужчину на спину. На фоне синюшного лица его застывшие распахнутые глаза напоминали бездонные туннели, вобравшие в себя темноту конца света. Поскольку теперь он лежал лицом вверх, никто еще не заметил сзади на кожаной куртке аккуратные линии разрезов.

На рассвете, когда Когти, облаченная в спортивный костюм, готовилась выйти на пробежку, проснулась Гиря и, виляя хвостом, подошла к ней. Поглаживая собаку по голове, Когти сообразила, что от усталости после вчерашней зачистки забыла налить в миску свежей воды и насыпать корм.

— Вот доживешь до моих лет, тоже будешь все забывать.

Воздух в квартире был сухим, и почти вся вода из собачьей миски испарилась, а несколько оставшихся кусочков корма окаменели: вся влага, которая в них когда-то была, давно высохла. Когти выкинула ошметки корма, поставила миску отмокать в раковину и снова посмотрела на Гирю:

— Хотя, пожалуй, по собачьим меркам мы с тобой ровесницы.

Когти вспомнила, как в последний визит ветеринар говорил, что собаке около двенадцати лет. Правда, она не могла сказать, когда именно и по какому поводу они ходили к ветеринару. Такие подробности быстро исчезали, выветриваясь из памяти. Когти даже точно не знала, сколько лет назад взяла собаку, где и почему. Может, это случилось дождливым днем, а она собиралась пройти мимо, прикрываясь зонтом, — так обычно разворачиваются события в журнальных рассказах про спасение животных, — но собачка взглянула на нее из брошенной посреди улицы коробки, и во влажных глазах бедняжки стояли печаль и боль страдающего живого существа.

Когти, скорее всего, возвращалась домой после задания. Хоть она и привыкла к специфике своей работы, но все же тогда она только что забрала чью-то жизнь. Возможно, хотя теперь она уже не помнила наверняка, в тот самый момент где-то в мозжечке вспыхнуло предчувствие: надо подобрать эту собаку, иначе будет беда. Одно Когти знала наверняка: она ни за что не купила бы щенка по Интернету или в ветклинике. И все же назвала собаку Гирей, чувствуя себя глупо от собственной сентиментальности.

— Пойдешь со мной? — спросила Когти, заранее зная ответ: Гиря уже давно перестала сопровождать ее на утренних пробежках, оставаясь нежиться и досыпать дома.

Когти заперла дверь и вышла на улицу. Оказавшись в квартале от своего дома, она вдруг засомневалась, наполнила ли собачьи миски водой и кормом. Она могла по рассеянности сунуть миску со свежей едой в холодильник. Но сейчас уже слишком далеко от дома, чтобы поворачивать назад. Порой ее преследовали подозрения, что она не отключила утюг или духовку, забыла закрутить кран в ванной. Когти спешила домой, и всякий раз тревога оказывалась ложной: уходя, она на автомате выключала и свет, и воду. Даже если сегодня она и забыла про миску, ничего страшного. Это же просто собачий корм, а она вышла всего лишь на пару часов, а не дней.

Это была регулярная проверка, не предусматривающая никакого сложного оборудования, способного просветить каждую клеточку организма. Диспансеризация для лиц старше сорока включала общий анализ крови и формальный осмотр с измерением давления и флюорографией.

Подобные обследования не выявляют проблем серьезнее повышенного давления или риска диабета. Но стоит только заказать снимки других частей тела или сдать кровь на восемнадцать различных показателей, и цены моментально взлетают. Кроме того, процесс сразу осложняется различными подготовительными процедурами вроде голодания или необходимости выпить контрастное вещество. А самое некомфортное исследование — эндоскопия. Государство покрывает все расходы, кроме седации, и очень неприятно глотать эндоскоп наживую. Хотя представить, как ты лежишь беспомощная, без сознания, совсем невыносимо.

И все же Когти никогда не пропускала ежемесячный осмотр, пусть это и была чистая формальность. Если она пренебрежет даже диспансеризацией, если не подтвердит, что давление у нее все еще в пределах нормы и никакого диабета нет, это будет равносильно тому, чтобы сдаться, разлениться. Как только примешь изменения в дряхлеющем теле, уступишь старости, следующее задание будет провалено. Потом провалишь еще одно, а в их деле провал часто означает смерть.

В клинике ей не пришлось называть свое имя, поскольку медсестра Пак сразу узнала ее и приветственно поклонилась. Вся приемная была заполнена утомленными родителями. Вид у них был такой, будто им все равно, даже если послезавтра наступит конец света, а детишки рыдали из-за высокой температуры или больных животов и сучили ножками. И все взгляды были устремлены в конец коридора на дверь смотрового кабинета номер три.

Когти специально пришла сегодня, а не в выходные и не в понедельник, чтобы избежать наплыва пациентов. Но их все равно оказалось много — и виной тому была холодная погода. Когти проверила имя доктора на акриловой табличке и уселась ждать.

Занимающая ветхое здание клиника работала без выходных, с девяти утра до одиннадцати вечера. Здесь поочередно принимали специалисты на контракте: терапевты, ортопеды, отоларингологи и педиатры. Жители соседних домов могли обратиться сюда со своими болячками даже поздним вечером, если поднялась температура или у ребенка заболел животик, — и не приходилось тащиться в университетскую больницу.

У здешних врачей не было четкого графика, поэтому и не существовало никакой гарантии, что принимавший вас вчера доктор сегодня окажется на месте. Дорогостоящего диагностического оборудования тоже не было, поэтому в серьезных случаях больных направляли в более крупные медицинские учреждения.

В теперешнее время, когда медицина все больше переходит в частные руки, государственная клиника теряет свою значимость и о ней вспоминают лишь в том случае, когда помощь требуется посреди ночи. Еще пять лет назад, как хорошо помнила Когти, в приемной не было ни одного свободного стула. Теперь же ее довольно скоро вызвали в смотровой кабинет.

Прослушав ее сердце, доктор Чан отложил стетоскоп и кивнул стоявшей рядом молодой медсестре Ким. Та немного помедлила, но потом вышла, прикрыв за собой дверь. Она работала здесь недавно, всего каких-то полгода. Поначалу, когда доктор Чан давал ей понять, что хочет остаться наедине с пациенткой, медсестра глядела на него озадаченно. Но сегодня, пусть девушку все еще смущала непонятная ситуация, она молча вышла: как и все начинающие ассистенты, она научилась не задавать лишних вопросов, когда доктор просил ее о чем-то.

Разумеется, медсестры обсуждали происходящее между собой, представляя всякие сценарии, среди которых самым популярным был мелодраматический: пожилая женщина приходит каждый месяц и неизменно просится на прием к доктору Чану. Как правило, она уходит без каких-либо направлений или рецептов, так зачем же она возвращается, рассуждали сплетницы, причем доктор Чан всякий раз отсылает медсестру из кабинета, после того как прослушает сердце пациентки. Все это очевидно свидетельствует о страстном романе, приключившемся на склоне лет. И хотя связь врача с пациенткой нельзя назвать изменой — она никогда не была замужем, а Чан в свои пятьдесят восемь разведен, — медсестрам нравилось описывать их роман солеными словечками. Возможно, причина крылась в том, что подобные отношения слишком сложно характеризовать в терминах обычной жизни.

— Если у вас были недомогания, следует мне об этом сообщить, — произнес доктор Чан. — Я должен знать о любых проблемах, даже если мы и не включим их в выписку.

— У меня боли в пояснице, но не очень сильные.

— Дать вам направление к ортопеду?

— Я не хочу, чтобы остались записи.

— Могу попросить устно. Скажу, что вам не помешал бы курс физиотерапии.

— Хватит и обезболивающего пластыря.

— Ну хорошо.

— Это не все на сегодня, — сказала Когти.

— Не все? Что вы имеете в виду? — Доктор Чан перечитал записи в ее карточке на экране компьютера на предмет того, что мог упустить.

Когти была поражена. Неужели он и правда не в курсе?

— Похоже, у вас нет никаких серьезных жалоб, — продолжал врач. — Разве что полгода назад была простуда с повышенной температурой. Если вас беспокоит, например, плотность костей или другие показатели, которые нельзя исследовать здесь, я могу дать направление к специалисту. Но если вас тревожит память, если вы, к примеру, обнаружили телефон в холодильнике или у вас в микроволновке взорвались часы, к несчастью, это время берет свое, тут я ничем не помогу. Мне неловко говорить вам такое, учитывая, что я на семь лет вас моложе, но я и сам уже не тот, что был раньше, хотя пока в состоянии о себе позаботиться. Но, по моему мнению, пока вы продолжаете работать, деменция вам не грозит. Разумеется, предрасположенность к болезни не зависит от профессии, так что в случае малейших сомнений можете сдать анализы. Но для вас, как я считаю, это будет пустой тратой времени.

Когти и в самом деле хотела бы проверить, насколько соответствует нормам и ухудшается ли ее память по мере старения. Но сегодня она совсем не это ожидала услышать от доктора Чана. Если он знал об инциденте месячной давности, но предпочел сделать вид, что пребывает в полном неведении, то надо отдать должное его способности сохранять лицо. С другой стороны, врач вынужден был соблюдать осмотрительность, ведь он сотрудничал с агентством уже почти пятнадцать лет — простой работяга-доктор, который обслуживал специалистов по борьбе с вредителями, исцелял их ранения и недомогания, снабжая разнообразными препаратами. Такое сотрудничество было возможным только потому, что доктор Чан сам руководил клиникой.

— Э-э… ну… Я говорю не об этом.

— Вас беспокоит что-то другое?

Похоже, доктору Чану и впрямь ничего не известно о том, что произошло месяц назад, в ту ночь, когда она совершила ошибку, которая чуть было не стоила ей жизни. Все случилось словно в насмешку за ее мечты о том, как она выйдет на пенсию, купит закусочную и будет готовить жареную курятину.

— …Нет. Спасибо. — Когти поднялась. Должно быть, доктор Чан действительно не знает про ту ночь или продолжает умело притворяться. В любом случае она была ему благодарна.

— Так я пошлю результаты в агентство, как обычно? Или напрямую вам? — деликатно поинтересовался доктор Чан. Принимая во внимание, что они оба немолоды, он уточнил, не лучше ли послать результаты к ней домой, если они окажутся плохими. Таким образом врач предупредит ее заранее, и она сможет подготовиться к пенсии на своих условиях. Но Когти лишь улыбнулась и покачала головой:

— Все в порядке. Можете послать их Решале.

— Я вижу, вы не теряете уверенности.

Однако дело было не в уверенности: Когти не хотела, чтобы в агентстве ее жалели. Если бы ее спросили, когда именно, в каком возрасте она согласится, что больше не приносит пользу агентству, — каков был бы ответ?

Но сейчас рано об этом думать. Она продержалась столько времени, потому что сумела избежать смерти. И вряд ли ей пора размышлять о будущем или планировать свою отставку. Она все еще в форме. Сердце стучит без сбоев, и, хотя порой начинаются спазмы в мышцах или сбивается дыхание, Когти ни разу не забывала, где находится, что делает и почему. Все составляющие ее личности пока что работали.

И все же, покидая клинику, она не испытывала облегчения. Если доктор Чан не прикидывался и вправду был в неведении относительно инцидента той ночью, это означало, что ее невольный союзник все-таки ничего никому не сообщил, сохранив происшествие в тайне. Но почему? Да, он дал обещание молчать, но события того дня действительно были из ряда вон выходящими.

Мальчик только что вернулся из школы после факультативных занятий. Он изучал логику и философию, практиковался в написании эссе — все это помогало ему выработать лидерские качества и другие важные способности. Он доставал ключи, когда внутри дома раздался звук упавшего на стальную входную дверь тяжелого предмета. Потом нечто соскользнуло и с глухим ударом рухнуло на пол.

Мать мальчика уехала за границу на двухнедельную научную конференцию. Дома могла быть только их временная домработница. До переезда оставалась еще неделя. Неужели уже явились перевозчики и принялись двигать мебель и коробки? Вечером? Озадаченный мальчик уронил ключи, разбив сверкающий брелок со своими инициалами. На новой квартире надо будет установить электронный замок, подумал мальчик, а потом отпер и распахнул дверь. Та поддалась с трудом, словно к ней приставили тяжелую кадку.

Створка открылась только наполовину, и мальчик чуть не споткнулся о мертвое тело. Он уставился на голову своего отца. Глаза у того были открыты, но со лба по переносице несколькими струйками стекала кровь, капая на ноги мальчика и растекаясь по коридору из образующейся лужицы. В нос мальчику ударил металлический запах, но, несмотря на мелькнувшую в мозгу мысль: «Это кровь», он почему-то представил стекающий с горячих пышных блинчиков кленовый сироп, а не тошнотворный аромат смерти, обычно сопровождающий кровавую баню. Из-за этой неуместной ассоциации мальчик не убежал, а продолжал смотреть на мертвую голову отца, упавшую ему на ноги, словно в аллегорическом натюрморте ванитас[6]. Реальность осыпалась, как отмершие клетки кожи, бросая вызов законам логики, которые он изучал на школьных факультативах.

Когда он наконец поднял голову, в квартире никого не было. Коридор в гостиную тянулся, словно язык мертвеца, а с противоположной стороны задувал вечерний ветерок. Тут мальчик услышал, как отодвигается дверь, ведущая из гостиной на террасу. Когда до него дошло, что открыл ее убийца отца, горячая струя мочи полилась вниз по брюкам мальчика в ботинки. Сообразив, что полиции может пригодиться, если он хотя бы издалека разглядит преступника, мальчик скинул голову отца с носка ботинка — чего не решался сделать до сих пор — и ринулся в гостиную.

Сначала он увидел голубовато-серую спину. И хотя сзади блузку прикрывал шарф, в свете луны можно было различить мускулистую спину и лопатки, выпирающие наподобие крыльев. Убийца присел на оконную раму террасы и спокойно оглянулся на мальчика. В ту же секунду тот узнал домработницу, которая приходила к ним последние шесть дней. Мальчик забыл все, что должен был бы помнить, — что ей немного за сорок, худая, маленького роста, с прямыми волосами до плеч — и поддался странной иллюзии, будто ветерок взметает вокруг нее цветочные лепестки. И тут мальчик удивился: как получилось, что на ней нет и капли крови, когда его отец так жестоко убит? Как она это сделала? Или виновен кто-то другой?

Прежде чем выпрыгнуть из окна, домработница вроде бы что-то сказала, но мальчик не расслышал. Ее тело как будто утянуло за собой прохладный воздух и завывающий ветер. Некоторое время спустя мальчик сообразил, что они находятся на четвертом этаже. Он с трудом дотащился до террасы и подошел к окну, со страхом ожидая, что снизу появится ее рука, схватит его за лодыжки и выдернет наружу. Прошло немало времени, прежде чем он осмелился высунуться. Там уже никого не было, виднелись только следы от цепей на торцевой стене.

В этот момент вернулась домой соседка. Когда двери лифта открылись, она увидела распростертое тело и лужу крови в коридоре. Женщина закричала, и тут двери лифта закрылись. А мальчик сидел на полу в гостиной и обдумывал последнюю фразу домработницы. Кажется, она сказала: «Забудь об этом». Приближающихся сирен мальчик не услышал.

Несколько полицейских, задерживая дыхание, с опаской вошли в квартиру, но при виде маленьких кровавых следов на полу, рванули в комнату с криками: «Не двигаться!» Однако вместо убийцы обнаружили мальчика, который сидел, уставившись в окно, в луже мочи и крови. Сообщив всем: «Здесь ребенок!», полицейские завернули его в бог весть откуда взявшееся колючее одеяло. Покрытая катышками ткань пахла затхлостью, и от нее поднялось облако пыли, смешавшееся с залетевшими с улицы белыми лепестками и пыльцой.

Прокуратура провела расследование деятельности жертвы. Отец мальчика занимался строительством, и следователи подняли всю документацию на его жилищный комплекс вплоть до разрешений на проект. Обнаружилось более семи нарушений, включающих неточности в масштабах стройки, незаконченные работы, проходившие под контролем различных агентств, и нелегально проведенные изменения зональности в самом начале строительства. Чиновники, нарушившие законы и получившие за это взятки, были уволены и посажены в тюрьму, что повысило престиж прокуратуры. Однако, хотя со временем судебная система и могла обрушиться на отца мальчика всей мощью, в логику событий никак не укладывалось, почему его действия привели к смерти. Следователи тщательнее проработали версию потенциальных конфликтов покойного: может, тот незаконно передавал контракты субподрядчикам, или нарушал договоры в одностороннем порядке, или, по сложившейся в строительстве практике, заключал нечестные сделки. Детективы изо всех сил пытались выяснить, чем убитый мог вызвать враждебность у тех, кто его заказал, но факты лишь подтверждали, что он с надлежащим подобострастием относился к властям предержащим и не злоупотреблял законами по отношению к более слабым.

Следуя логике, дальше надо было покопаться в его личной жизни. Никаких указаний на отношения на стороне не обнаружилось: разве что покойный несколько сотен раз оплатил секс на одну ночь в определенных барах. К моменту его убийства шестеро из опознанных следователями девушек скончались от болезней или передоза. Но, судя по всему, никто из них не был причастен к его гибели.

Позже в телепередаче о нераскрытых преступлениях выступил некий психиатр, настоявший, чтобы его голос и черты лица были изменены. Он привлек внимание к подозрительному спокойствию, отстраненной улыбке и бесстрастному поведению тринадцатилетнего сына жертвы. Однако его теорию встретило повсеместное осуждение со стороны общественности, озабоченной эмоциональным здоровьем мальчика.

Мама подростка, узнав о случившемся, немедленно вернулась с конференции и сообщила следователям информацию, из которой следовало, что главной подозреваемой является временная домработница. Однако никто не знал ни кто она такая, ни кто ее прислал. Супруга погибшего пользовалась услугами конкретного кадрового агентства, но, поскольку она обращалась туда лишь время от времени, по мере необходимости, всякий раз после звонка появлялась новая работница. На этот раз хозяйка в спешке даже не побеседовала с кандидаткой лично. Свидетельство о рождении и копия паспорта в личном деле оказались подделкой, а фото не совпадало с описанием мальчика. Главу кадрового агентства задержали, однако ни в каких связях с жертвой уличить не смогли. В результате на директора наложили крупный штраф, а само агентство закрыли за халатность.

Пока все это продолжалось, у следствия копились только догадки. Работа всех предприятий жертвы была приостановлена, и они ушли с молотка, а мальчика на полгода поместили в психиатрическую больницу. Постепенно о трагедии все забыли. Близкие отношения с вечно отсутствующей матерью у подростка так и не сложились, а вскоре родственники познакомили ее с будущим новым мужем, иностранцем-биологом.

Но одну вещь мальчик так никому и не сообщил. Помогая полиции составлять фоторобот домработницы, он заявил, что точно не помнит, как она выглядит и во что одевается, потому что сталкивался с ней лишь мельком по утрам и вечерам.

Однако правда состояла в том, что он много раз и близко рассматривал ее лицо. Его мать оставила письменные инструкции, следуя которым домработница должна была давать мальчику три препарата от аллергии — в разных дозах и с разными интервалами времени. Более того, в записке подчеркивалось: «Ребенок не может глотать таблетки, поэтому измельчайте их в ступке, которая лежит в буфете». Для человека, не обладающего опытом ухода за больными, задание было весьма обременительным, но домработница аккуратно отбирала лекарства и молча протягивала их мальчику. Запивая порошки, он подолгу смотрел женщине в лицо, борясь с желанием протянуть руку и потрогать ее мягкие прямые волосы, которые так отличались от идеально уложенных локонов его матери.

Так или иначе, независимо от силы пережитого шока, мальчик знал, что никогда не забудет лицо этой женщины. Поскольку паспорт был фальшивый и описания служащих агентства не совпадали с тем, что дала жена жертвы, настоящий облик домработницы знали только двое: покойный отец подростка и он сам.

Мальчик так и не выяснил, из-за кого и по чьему приказу отцу пришлось встретить такой ужасный конец. Однако с некоторых пор он знал, кто совершил это убийство.

Похоже, кто-то свел счеты с его отцом, который всего в жизни добился сам, без всякой помощи, постепенно выстроив мощную организацию и нацелившись на политическую карьеру. Мальчик теперь понимал, что фальшивая домработница лишь выполняла заказ, не выясняя, кто ее клиент и в чем он виноват. Детали исполнительницу не интересовали, и если сегодня спросить ее, зачем она убила его отца, ответа не будет. Даже получив тогда всю информацию и точное объяснение, почему ей дали этот заказ, сегодня, двадцать лет спустя, она вряд ли вообще вспомнит то задание. Ее когти разорвали слишком многих.

А мальчик тем временем превратился в тридцатитрехлетнего мужчину и теперь предпочитал термин «контроль над вредителями», а не «борьба с вредителями».

Подарки обычно доставляли в общую приемную. Прежде чем отнести их в кабинет директора, старший секретарь проверял содержимое. Внутри вскрытых посылок, как правило, находился запечатанный конверт. Если по виду в конверте лежала только бумага, его вместе с подарком немедленно несли в кабинет. Конечно, если речь шла о вознаграждении за услуги, заказчики редко присылали всего лишь жалкий конверт с деньгами. Как минимум к нему прилагалась корзинка с яблоками, а при более продуманном подходе — сумка «Самсонит».

Секретари открывали ее в том случае, если внутри прощупывалось нечто более крупное, чем стопка купюр. Обнаружив флешку, ее сначала вставляли в лэптоп старшего секретаря минут на десять, чтобы убедиться в отсутствии вирусов. Проверяя флешку, старший секретарь, естественно, попутно узнавал ее содержание, вот почему на этот пост обычно назначали одного из неразговорчивых родственников директора.

Из тех подарков, что заносили в кабинет начальства, большинство потом возвращалось на стол старшего секретаря, и сотрудники делили их между собой. Иногда им доставались даже брендовые вещи, которые не приглянулись директору. Доставка подарков была одним из любимых занятий секретарей.

— К вам пришли от председателя Ли из компании «Джей фармасьютикал».

— Пусть заходят.

Когда директор говорил: «Пусть заходят», а не «Пусть оставят посылку у вас», один из секретарей приглашал курьера зайти.

Сегодня курьер нес в руках большую корзину с фруктами, которые могли прикрывать пачку наличных или дорогие лекарственные препараты. Содержимое и темные стороны отношений между двумя компаниями находились вне компетенции секретаря, у него не было права возражать, даже если он видел посыльного впервые в жизни и точно знал, что это не сотрудник «Джей фармасьютикал».

Как бы то ни было, строго следуя протоколу, старший секретарь попросил курьера поднять руки для досмотра. Он прохлопал ладонями и провел рамкой металлодетектора от подмышек до коленей посетителя и проверил корзину с фруктами, хотя ему хорошо было известно, что все это уже проделали в приемной внизу. Потом секретарь поклонился:

— Извините за причиненное неудобство.

Курьер кивнул, великодушно улыбаясь в знак согласия с тем, что тот всего лишь делает свою работу. Ассистент проводил посетителя в кабинет директора Сона. Гость двигался изящно и уверенно, отчего секретарь испытал чувство неловкости за недавний обыск. Курьер был выше и симпатичнее старшего секретаря агентства, носил очки в роговой оправе от Пола Смита и костюм от Хьюго Босса. Он не озирался по сторонам и не бормотал несвязные фразы; по всему было видно, что для него подобные задания — обычное дело. Судя по прямой осанке и твердой походке посыльного, его не с улицы подобрали: для всяких сомнительных и потенциально опасных миссий компании частенько нанимали посторонних специалистов, чтобы их потом не могли застукать на месте преступления.

Примерно каждый месяц она получала новый заказ. Закончив приготовления перед выходом на задание, Когти опускалась на колени и притягивала к себе Гирю. Это напоминало религиозный ритуал.

Когти часто забывала накормить или выкупать собаку и совсем не баловала ее прогулками, но Гиря, похоже, не жаловалась на жизнь. Их отношения ничем не отличались от отношений между обычным хозяином и его собакой. Они встретились на закате жизни и поэтому не проявляли друг к другу особой привязанности.

Когда Когти возвращалась домой, Гиря бежала к входной двери и вежливо виляла хвостом. Она не напрыгивала на хозяйку и не терлась об нее. После сдержанного, сухого приветствия, которое собака, по-видимому, считала необходимым минимумом, ожидамым от нее при встрече, Гиря обнюхивала Когти, вбирая ноздрями запахи пороха или химикатов, но чаще крови. Химикаты пахли не слишком приятно, и было бы простительно, если бы собака принималась кружить возле хозяйки и лаять в замешательстве. Но Гиря, как всегда невозмутимая, спокойно отворачивалась и шла прочь. Когти частенько приходило в голову, что безразличие собаки делает их идеальной парой. Похоже, Когти дала ей не ту кличку, потому что Гиря знала, когда можно подойти, а когда лучше ретироваться, предугадывая состояние человека и сохраняя дистанцию. Для другого хозяина она станет еще более удобным компаньоном.

В начале ритуала Когти гладила Гирю по голове, уложив ее себе на колени, а потом направляла морду собаки на восток:

— Гляди. Я оставила окно открытым.

Гиря следила взглядом за пальцем хозяйки. Окно у раковины открывалось наружу, и щели хватило бы ровно для того, чтобы в случае надобности питомица смогла выбраться на улицу. Когда Когти привела собаку домой, она вызвала мастера и переделала окно так, чтобы оно открывалось при малейшем нажатии. Защелка никогда не запиралась. Прежде Когти распахивала окна только во время уборки или для проветривания. Она никогда не оставляла их незакрытыми. Как специалист по борьбе с вредителями на данном этапе своей карьеры она уже вышла в тираж, и было маловероятно, что кто-то вломится к ней с обыском или задумает устроить ловушку, но Когти продолжала проверять, насколько плотно закрыты окна и двери. Эта привычка осталась у нее с тех времен. когда ей чаше приходилось выходить на задания и менять место жительства.

Теперь же, когда они с собакой привыкли друг к другу, Когти всегда оставляла это окно открытым. В дождь или сильный холод она закрывала его на время, но никогда не запирала. Поначалу Когти вешала на холодильнике напоминалку, чтобы утром не забыть открыть окно, но это уже настолько вошло у нее в привычку, что стало рефлексом. Она множество раз показывала Гире, как открывается створка, повторяя: «Не забудь. Ты, наверное, считаешь меня назойливой старухой, но поверь, рано или поздно тебе это пригодится».

На Гирю ее слова впечатления не производили, она лишь теснее прижималась к хозяйке, не привыкшая к объятиям.

— Если я не вернусь, выходи через окно. Ты ведь знаешь, что оно открывается при малейшем усилии. Не надо умирать от голода, дожидаясь хозяйку, которая уже не придет. Ты должна выбраться на улицу и выжить. Тебя кто-нибудь подберет, или будешь кормиться на помойке. Только смотри не попадись живодерам.

Гиря смотрела на нее, и было непонятно, доходит ли до собаки смысл сказанного, или она просто улавливает интонации ее голоса.

— Может, тебе трудно понять, что однажды я могу покинуть этот мир. Давай я тебе так объясню. Слушай. Если утром ты проснешься, а я лежу и не пошевелюсь, даже когда ты начнешь тыкаться в меня мордой и лаять, тогда ты тоже должна вылезти в окно. Не надо искать помощь. Я буду мертва. А ты продолжай жить. Если не сможешь открыть это окно, будешь голодать и в конце концов начнешь есть меня. Мне все равно, если тебе это чем-то поможет. Но дальше мое тело начнет вонять, по трубам сюда сбегутся крысы. Потом придут люди, и тебя усыпят, поскольку решат, что нормальная собака не станет есть труп собственной хозяйки и что теперь тебя лучше уничтожить. А еще они подумают, что после тухлого мяса ты стала заразной и можешь переносить паразитов. Помимо всего прочего, ты слишком старая и тебе трудно будет найти новый дом.

Когти не первый раз произносила эту речь, ее слова обретали привычный ритм, и по телу, пока она гладила собаку по спине, разливалось умиротворение. Гиря уткнулась ей в подбородок своим влажным носом.

— Дело не в том, что ты собака. С людьми происходит так же. Считается, что пожилой человек не может доживать свою жизнь, сохраняя рассудок; что старики склонны к болезням и заражают окружающих. И никто не желает с ними возиться. Так в мире относятся ко всем. Я не очень-то хорошо о тебе заботилась, но все-таки не хочу, чтобы ты оказалась в таком положении. Мне будет не по себе от этой мысли, даже после смерти. Так что, когда придет время, выбирайся отсюда и беги куда хочешь. Поняла? Пока тебя не посчитали обузой при жизни.

И хотя Когти точно не помнила, когда именно привела собаку в дом и назвала ее Гирей, у нее сохранилось ощущение, что та не была миленьким щеночком, которого все только и мечтают забрать себе. Кажется, собака всегда выглядела как сейчас. Должно быть, Когти взяла ее к себе, когда стало ясно, что псина никому не нужна. И хотя мелкие детали стерлись из памяти, Когти хорошо помнила состояние шока, которое испытала, принеся домой живое существо: изумление, что она способна настолько растрогаться и совершить абсолютно нехарактерный для себя поступок.

Она беспрестанно инструктировала Гирю по поводу будущего: вероятность того, что она не вернется или скоропостижно умрет, была очень высока. Но пока этого не случилось, она будет всякий раз повторять свои приветствия: «Я дома. Как тебе спалось? Я вернусь».

За день Когти произносила в адрес собаки не более десятка фраз: «Иди делай свои дела в ванной. Вот, ешь. Попей водички. Пойдем гулять? Не надо лаять, это не враги. Это газовщики. Это курьер, он привез твой корм». Так она общалась с собакой. До появления Гири Когти даже не предполагала, что с ней будет жить другое существо, с которым можно разговаривать. Что она будет торопиться домой, потому что там ее кто-то ждет. И снова начнет переживать из-за того, что однажды может не вернуться.

В офисе Когти застала клиентку лет пятидесяти пяти. Та сидела напротив Решали, скрестив ноги и руки. На журнальном столике между ними лежал открытый дипломат. Его содержимое было выставлено на всеобщее обозрение: это, разумеется, были стопки пятидесятитысячных купюр. Взгляд Решалы, выражающий чрезвычайную душевную муку и страдания, перемещался с клиентки к кофейной чашке, стоявшей перед ней, словно бы его разрывало от желания схватить все эти воны и швырнуть их в лицо посетительницы. Решала кивнул вошедшей Когти и снова повернулся к расфуфыренной с головы до ног клиентке.

— Директор Сон пообещал мне всякое содействие, и поэтому я здесь. Такое обслуживание неприемлемо. Вы собираетесь выполнить заказ или нет? — Хотя клиентка вела себя требовательно и раздраженно, в голосе у нее проскальзывали нотки отчаяния.

То ли чувствуя это, то ли сообразив, что женщина побывала во всех агентствах, прежде чем прийти к ним, Решала ответил твердо:

— Если директор Сон пообещал вам, значит, дело будет сделано, даже не сомневайтесь. Но нам нужно все изучить и провести тщательное расследование, и только потом мы вам позвоним. Особенно учитывая тот факт, что мы пока не имели возможности обсудить это между собой.

— В таком случае действуйте. Я буду ждать от вас звонка сегодня. — Клиентка надела солнечные очки и встала, гремя ключами от машины. На Когти, стоявшую около стойки приемной, она посмотрела так, словно оценивала недвижимость.

Их взгляды на минуту встретились. Даже за темными стеклами клиентка не смогла скрыть удивление при виде пожилой женщины. Та не была похожа ни на заказчицу, ни на специалиста. Что она делает в этом, судя по репутации, эксклюзивном агентстве по борьбе с вредителями? Посмотри женщина на Когти с таким же неприкрытым изумлением лет десять назад, та бы выхватила нож и, открывая и закрывая лезвие, принялась бы раскручивать его в воздухе, словно продолжение руки, демонстрируя свои навыки. Даже если бы это был не ее заказ. Но со временем подобная реакция стала казаться ей смешной. Она еще помнила скептическое отношение, вызванное ее молодостью и полом, а теперь некоторые позволяли себе не обращать на нее внимания из-за солидного возраста, но ее это больше не трогало.

Каблуки клиентки застучали по лестнице. Решала прикрыл крышку дипломата.

— Плохо, когда люди считают, будто деньги решают все, — пробормотал он. — Но хуже всего те, кто хочет получить свое без денег. Эта женщина ворвалась сюда, не пожелала ответить на вопросы, а просто сунула под нос свой дипломат. И до самого конца не упомянула, что у нее есть договоренность с директором Соном. Она, должно быть, считает, будто мы ей обязаны, раз она осыпала нас бабками. Если бы она знала, какие люди к нам обращаются и сколько отваливают!

Когти усмехнулась:

— Ну да, выглядит она довольно глупо. Но я не в первый раз сталкиваюсь с такими клиентами.

— Вы ведь сразу поняли, что она занимается спекуляциями с недвижимостью? А все эти драгоценности у нее на шее и на руках! Неважно, сколько она накупит и нацепит на себя, на ней все равно ничего не смотрится.

— Полагаю, у Сона нынче не слишком ладится с сильными мира сего. Где он мог ее раскопать?

— А кто его знает, может, познакомился в баре. Но если нас теперь нанимают реже, то директор Сон тут ни при чем. Времена меняются… Люди стали умнее, любого можно отследить по социальным сетям. Я думаю, многие теперь считают, что традиционные методы больше не работают и вчерашние способы уже небезопасны.

Предполагаемый объект службы по борьбе с вредителями, молодой человек двадцати девяти лет, работал в хост-клубе и в течение четырех лет якобы домогался дочери клиентки. Узнав об этом, Когти поразилась: зачем ничтоже сумняшеся избавляться от человека из-за такой мелочи? Клиентка могла нанять любых профи, которые закопали бы юнца по горло в землю и заставили, пуская слезы и сопли, описаться от страха или потерять сознание. После чего парень сам с радостью оставил бы ее дочь в покое.

— Может, драгоценная дочурка объявила голодовку или что-нибудь в этом роде, — предположила Когти. — Таким клиентам наплевать, если кому-то другому приходится замарать руки. Не знаю, сколько она платит, но лучше посоветуй ей решать проблемы с помощью закона. Нам-то это ничего не стоит, мы и так по локоть в крови, да и работа несложная. Но даже я не взяла бы заказ у такой скандальной дамочки.

— Было бы идеально, если бы вы, Крестная, разобрались с ней, но это не вся история.

На первый взгляд дело сводилось к тому, что дочурка влюбилась в красавчика из хост-клуба и не желала с ним расставаться. Однако к тому времени, как мать обратилась в несколько агентств, специализирующихся на кризисных ситуациях, девица серьезно пристрастилась к наркотикам. И выяснилось, что сам злодей занимает некое положение в довольно крупном криминальном синдикате, подвизающемся в сфере развлечений и ресторанно-гостиничного бизнеса. Работа в хост-клубе служила ему лишь прикрытием, а на самом деле он возглавлял в синдикате целое отделение. Из-за этого три агентства одно за другим отказались принять заказ: никто не хотел связываться с опасной группировкой.

Если бы клиентка продолжила поиски и обратилась в другие места, может, ей и удалось бы найти тех, кто подпольно сотрудничал с синдикатом по схеме сдержек и противовесов. Но она не успела: дочь, которая лежала в больнице на детоксикации, впала в кому и умерла. Потеряв единственного ребенка, женщина поставила целью своей жизни месть человеку, который подсадил ее дочь на наркоту. На третьем круге поисков она познакомилась с директором Соном, который похвастался, что имеет связи в упомянутом синдикате.

Когти стоило бы воздержаться от дальнейших расспросов, но она внезапно вспомнила взгляд клиентки, спрятанный за большими темными очками, и представила обреченность и непреодолимую жажду мести в глазах несчастной женщины, у которой нет другого выхода.

Подумав о бахвальстве Сона, Когти усмехнулась. Какие еще связи? Чего только он не был готов наобещать, лишь бы заполучить клиента. Сам-то он ничего не сделал в этой жизни, получив агентство в наследство от отца.

— Скажи Сону вот что, — посоветовала Когти. — Я могу ошибаться, но у одного из боссов этого синдиката остался должок перед отцом Сона. Пусть Сон попросит его закрыть глаза, когда мы придем за парнем. Услуга за услугу. Мы позаботимся о том, чтобы все было сделано правильно. И добавь, что в противном случае у них возникнут проблемы с поставками наркотиков. Мы можем заблокировать парочку источников.

— Ну конечно, у вас был козырь в рукаве! Вы присоединитесь, когда директор будет встречаться с людьми из синдиката?

Когти увидела облегчение во взгляде Решалы. Разумеется, он заранее планировал попросить ее найти подходы к этому делу.

— Посмотри на меня. Что бы я на себя ни надела, с моим лицом и фигурой ничто не поможет. Когда-то мне доверяли и уважали меня, в основном потому, что я никогда не участвовала в таких встречах. Иногда лучше не оказываться лицом к лицу с посредниками. Сон справится без меня. Я не обязана вечно подтирать ему задницу.

— Понимаю. Но почему вы изменили свое отношение к этому заказу?

Когти не ответила. Она взяла оставленную клиенткой папку и помахала ею в сторону Решалы:

— Позвони мне, когда они договорятся. Мне надо будет подготовиться. Мальчишка за такое дело никогда не возьмется, а мне как раз подходит.

Решалу озадачило неожиданное упоминание молодого сотрудника, но потом он кивнул:

— Так и есть. У Быка сейчас много работы. Он занят надолго, на весь ближайший месяц.

— Разве я интересовалась подробностями?

Сперва она собиралась сказать, что не может удержать нож и он то и дело вываливается у нее из рук. Что сама мысль о приближении к объекту вызывает у нее ужас. Что время от времени, хоть и нечасто, она, упустив какую-нибудь ключевую деталь о месте или цели, оказывается на грани срыва задания. Что порой она сама не своя. Другими словами, Когти собиралась преувеличить свои страхи, чтобы добавить как можно больше драматизма. Однако, увидев доктора Кана, а не доктора Чана, дрогнула и принялась притворно жаловаться на простуду и боль в животе.

Без сомнений, доктор Кан сразу узнал ее. «Я никому не звонил. Здесь больше никого нет». Хоть он и пообещал все забыть, трудно не вспомнить старуху, которая посреди ночи размахивала горлышком от разбитого флакона из капельницы, или острые лезвия, запрятанные у нее в одежде. Но доктор сдержался, и его брови не успели поползти вверх. Он лишь бесстрастно кивнул и буднично улыбнулся пациентке. Когти подумала, что он наверняка догадался о ее профессии, а значит, написал бы ей необходимую справку безо всяких лишних объяснений.

Но вместо того, чтобы изложить детально подготовленную исповедь, Когти принялась врать, будто ей больно глотать. Даже если симптомы деменции у нее действительно присутствовали, она не собиралась сообщать о них молодому доктору. Какими словами ни описывай, они свидетельствовали бы о старости, а она не желала признаваться, что ей уже шестьдесят пять, — только не этому врачу.

Струйки белого дыма поднимались в воздух и переплетались друг с другом, словно руки матери, обнимающей ребенка. Рю взглянул на дым, потом на Чо и ребенка. Струи соединились в неразделимое облачко, а потом исчезали. Когти молча наблюдала за Рю. Его лицо выражало не столько горе и боль, сколько застарелое сожаление о неисполненном долге. В то время как Когти молилась сначала о прощении, а уж после — за упокой душ погибших: «Мне так больно смотреть на него, на его темный костюм и белую повязку на рукаве, на его напряженные плечи, прямую спину и ноги. Мне так хочется положить руку ему на плечо и прижаться щекой к его спине — прости меня не только за то, что хочу это сделать, но и за то, что думаю об этом».

Она не впервые видела Рю в официальном костюме. Обычно он надевал светлосерый или синий костюмы, но только в те дни, когда предстояла встреча с очень важными и влиятельными клиентами. На разные случаи у него был целый набор визиток: такая-то корпорация, такая-то сфера деятельности, такая-то продовольственная компания. На всех визитках он значился в статусе директора. Называл ли он себя директором малой семейной фирмы или подставной компании, меняющей вывески каждый день, стоило ему, облаченному в костюм, протянуть карточку, как люди начинали слушать его гораздо охотнее. Когти это казалось странным, ведь ни один из клиентов ни на секунду не верил, что Рю возглавляет какую-то корпорацию. Богатые и влиятельные люди обращались к нему, потому что не хотели сами марать руки. Те же, кто происходил из иных слоев общества, отдавали ему все, что имели, в отчаянии, умоляя и унижаясь.

В конце концов Рю заключил договор с посредником, который занимался импортом и военными поставками, и заполучил визитку, на которой в две строчки значилось: «Санэпидемконтроль» и «Уничтожение вредителей». Впрочем, те, кто к нему обращался, уже знали, чем он занимается и какие пожелания может реализовать, от каких проблем избавить и о чем позаботиться.

Его небрежное «неплохо» действовало на Когти как заклинание, хотя к тому времени она уже взяла на себя половину работы. Прошло четыре года с того дня, когда она вспорола горло американскому солдату, и Рю обучил ее всем известным ему премудростям ремесла.

Чо в работе не участвовала, даже не пыталась. Она была обычной домохозяйкой. Ее призвание состояло в том, чтобы рожать и воспитывать детей, не спрашивая мужа, где и как он зарабатывает деньги. Она была молчалива и бесконечно терпелива и не пыталась вникнуть во все подробности того, чем занимался Рю. Однако она знала достаточно, чтобы понять: работа у него не только нечистая, но и очень опасная. Чо безропотно приняла Когти в качестве помощницы Рю и не жаловалась на то, сколько времени ее муж и девочка, которую тот когда-то подобрал на улице, проводили вне дома. И даже когда девочка выросла и уже больше не была ребенком, Чо продолжала готовить ужин для них обоих, хотя никто не мог дать гарантию, что однажды они не вернутся домой как пара. Будучи глубоко беременной, Чо по-прежнему обстирывала их, но, глядя, как в тазу с водой переплетаются белье Рю и носки девочки, не могла не испытывать осуждения. И все же ради будущего ребенка заставляла себя улыбаться.

Однако Чо не всегда удавалось сохранять спокойствие. Когти видела, что порой уголки губ улыбающейся Чо дрожат от сдерживаемого гнева, и старалась пореже смотреть на Рю. Когда Когти наконец научилась работать в одиночку, она попросила отдельное жилье.

— Ты столько сделала для нашего бизнеса, и мне неловко, что я до сих пор не выделил тебе твою долю, — начал Рю. — Устроить тебя где-нибудь не составит труда. Но как и где молодая девушка сможет жить сама по себе? Если девушка твоего возраста будет жить одна, люди решат, что она легкого поведения. Да и свободно перемещаться будет труднее. В конечном итоге это может сказаться на бизнесе. Неужели тебе так неудобно жить с нами, даже в той большой комнате на втором этаже? Наверное, просто надоело слушать, как малыш кричит день и ночь.

«Дело не в этом, — могла бы сказать Когти. — Дело в тебе».

— Мне неудобно, что твоя жена…

Рю велел ей обращаться с Чо как с сестрой, поскольку разница в возрасте у них была всего пять лет. Но Когти все-таки держалась почтительно, чтобы создать внутренний барьер и не дать себе проникнуться чувствами к Рю.

— Сколько раз повторять, что отвечать надо прямо и по делу?

Когти вздрогнула от назидательно-строгого тона. Она подняла глаза и увидела, как Рю зажал между губ сигарету. Тогда Когти взяла коробок и чиркнула спичкой, надеясь, что рука дрожит не слишком заметно, и постаралась как можно убедительнее произнести:

— Мне неудобно быть для вас обузой.

Она подавила свои чувства и подобрала более приемлемое определение: обуза. Каждое проведенное рядом с Рю мгновение отпечаталось у нее в голове, в руках, конечностях, спине, шее. Запах травы и пороха в глухом лесу, где он учил ее стрелять. Его прикосновение, когда он, стоя позади, выправлял ей осанку и говорил: «Стой прямо, руку подними повыше». При этом он подталкивал ее голени мыском ботинка: «Расставь ноги, голову вверх». Ее осанка и телодвижения были вылеплены его руками. И хотя в реальной работе большинство навыков ей не пригодилось, она послушно пригибалась, или лежала плашмя, или висела вниз головой, непреложно исполняя все указания Рю.

И если иногда она все-таки нарушала эту непреложность, то в таких случаях, как сейчас: с помощью маленькой хладнокровной лжи.

— И всего-то? — отмахнулся Рю. — Положить на стол лишнюю ложку к обеду — это не обуза. Ты работаешь только на меня, и от тебя толку во много раз больше, чем затрат на твою кормежку. Так что не волнуйся.

Да ведь дело вовсе не в кормежке! Как он может не замечать страданий собственной жены? Или просто притворяется, что ничего не видит? Когти подавила желание тяжело вздохнуть.

— Мне будет сложнее, если ты будешь находиться в другом месте, — заявил Рю. — Так что прекрати дурить.

Когти понимала, что его серьезный тон и выражение лица продиктованы стремлением удержать не женщину, а лишь полезного работника, подручного. Но где-то в глубине ее сердца разлилось тепло.

— Я же не собираюсь уходить.

— Все равно. Ты будешь приезжать сюда? Ради такой работы? В этом нет смысла. Не заставляй меня пожалеть о том, что я потратил время на твое обучение.

— Не беспокойся, я не нанесу тебе удар в спину после всего того, что ты для меня сделал. Я не собираюсь открывать собственную компанию и уводить у тебя клиентов. Мы можем и дальше работать вместе…

— Об этом я не беспокоюсь. Я знаю, что ты ничего подобного не сделаешь. Потому что тебе…

— Потому что мне?.. — Когти поставила на стол стеклянную пепельницу, опасаясь услышать: «Потому что тебе нужен только я».

— Неважно. Но больше мы это обсуждать не будем. — И Рю в раздражении размял сигарету.

Вошла Чо с десятимесячным ребенком за спиной и поставила на столик рядом с ними тарелку с фруктами. Она двигалась бесшумно, и когда керамическая тарелка опустилась на стеклянную столешницу, не раздалось ни звука. Взгляд Чо, должно быть, выражал спокойствие и доброту, но Когти не посмела поднять голову и посмотреть на жену Рю. И в то же время она испытала облегчение, что в тот момент, когда Чо вошла, голос у Рю был таким суровым. «Ты все видела? Я не виновата. Это твой муж не отпускает меня. Так что не смотри на меня так, будто злодейка здесь я. Я никогда не произнесу вслух того, о чем не смею и мечтать… даже если тебя тут не будет».

Жалюзи были опущены, на дверях лавки висел замок, но не нашлось даже в спешке оставленной записки о том, что лавка сегодня не работает. Когти попыталась припомнить, зачем она пришла сюда. Сегодня ей следовало избегать встречи с объектом, так почему она здесь? Чтобы купить фруктов? Или она намеревалась во всем признаться, попросить супругов закрыть лавку и какое-то время не выходить из дому? Но старший Кан — председатель ассоциации малого бизнеса; закрыв лавку, он себя не спасет. А если он передаст свой пост кому-нибудь другому и заляжет на дно? Как бы ни старалась Когти, ее предупреждение возымеет действие только в том случае, если она откроется родителям доктора Кана и расскажет, кто она такая на самом деле. Да и маловероятно, что клиент вычеркнет имя старшего Кана из списка только потому, что тот оставит должность председателя ассоциации. Когти никак не могла повлиять на исход дела.

И все же она встревожилась, увидев, что лавка закрыта. Может, жена, почувствовав себя неважно, была вынуждена остаться в постели? Или спина у старика так разболелась, что он не в силах заниматься доставкой товара? Если жена сляжет и супругам придется нанять молодую помощницу, они окажутся в бедственном положении. Старушка еще в тот раз жаловалась, что народ больше не ходит на рынок, хотя Когти считала, что люди все равно будут приезжать сюда за свежей зеленью и овощами. Значит, Канам придется пойти на расходы, чтобы нанять кого-то посильнее хрупкой старушки, которой и дыню-то поднять уже не под силу, а вдобавок надо еще присматривать за внучкой.

И в этот момент кто-то толкнул Когти сзади в шею. Она рефлекторно отшатнулась, кулаком нанесла стоявшему сзади человеку удар в нос, ткнула локтем в грудь, развернулась и толкнула его к жалюзи, вцепившись в воротник сорочки. Только потом Когти пригляделась и поняла, что перед ней доктор Кан. Медицинского халата на нем не было. Что он делает у лавки родителей в такое время?

— Поймал… вас, — прохрипел он, хотя это она обездвижила и придавила его. Когти чуть не засмеялась, но потом обратила внимание на его осунувшееся небритое лицо и сбивчивый тон. — Это ведь все из-за вас? Другой причины я не вижу. Я знал, что рано или поздно вы сюда придете, поэтому наблюдал за лавкой.

— Что?.. — Когти разжала хватку, и доктор Кан сполз вниз, кашляя и отплевываясь. Одежда на нем вся перекосилась. Возможно, Когти выбила доктору зуб, потому что на земле пузырилась слюна вперемешку с кровью.

Она сунула руку в карман, чувствуя неловкость.

— У вас вроде кровь во рту. Может, вам показаться врачу? Я прошу прощения за резкость, но не стоило вам так подкрадываться. Что происходит? Почему вы здесь, а не в клинике?

— Это все из-за вас! Что вы наделали?

Он говорил отрывисто, грубо и весь трясся от ненависти и отвращения. Когти ни разу его таким не видела и не понимала, что могло ввергнуть его в такое состояние.

На минуту она почувствовала себя виноватой, решив, что доктор Кан узнал про ее план, но постаралась сохранить спокойствие. Она ведь еще ничего не сделала.

— Вы о чем? — спросила она. — Я просто пришла за фруктами и встревожилась, не случилось ли чего, поскольку лавка заперта.

Выхватив сложенный пополам листок, доктор Кан швырнул его прямо в лицо Когти. Она такого не ожидала, и плотная бумага угодила прямо ей в нос.

— И вы еще делаете вид, будто ничего не знаете?

Стараясь не обращать внимания на дрожь в руках, Когти развернула листок.

Доктор Кан поднялся с земли.

— Хэни пропала.

И он разрыдался.

Когти достала свой кольт сорок пятого калибра. Она давно им не пользовалась, но следила за его состоянием, держа оружие в боевой готовности. Максимально эффективная дальность выстрела составляла метров сорок. Когти все еще могла стрелять с одной руки, но не была уверена, что поразит цель даже с более близкого расстояния, скажем метров с двадцати. Но придется ли ей стрелять с сорока метров? Скорее всего, нет.

Семь патронов и еще один в патроннике. Она вдруг заволновалась, что пролежавшие лет пятнадцать заряды могли отсыреть. Но она хранила их в запечатанном виде, так что вряд ли среди патронов окажутся негодные.

Однако теперь Когти тревожили любые мелочи, из-за которых операция грозила сорваться. Даже тело могло ее подвести, пусть оно и было натренированным и крепким. Ничто в мире не способно избежать естественной эрозии, включая душу. Все на свете ветшает, и возможности сужаются, как у стареющего организма. Пушка еще пригодна, но ее уже пора заменить. Ей понадобится еще один пистолет, просто на всякий случай, да и старая кожаная наплечная кобура слишком тяжелая и громоздкая. Когти накапливала одно оправдание за другим и в итоге решила навестить подпольного торговца оружием.

Прихватив ключи от машины, на выходе из квартиры она привычно оглянулась на Гирю. Собака зевнула и не обратила на хозяйку внимания. Наверное, из-за сухости воздуха миска ее была пуста: собака даже вылизала пересохшее дно. Когти не рассчитывала скоро вернуться, она могла задержаться, проверяя новое снаряжение, поэтому развесила по квартире полдюжины мокрых полотенец и налила собаке щедрую порцию воды. Гиря тут же поспешила к миске и сунула в нее морду, словно умирала от жажды. Последнее время из-за чехарды событий Когти совсем не обращала внимания на собаку. Она и раньше-то не особо заботилась о питомице, а теперь и вовсе принимала ее как данность. Спасибо, что хоть не забывала кормить, насыпая корм на автопилоте.

Когти проверила, открыто ли окно, и заперла за собой входную дверь. Как только она закончит эту работу, в первые же теплые дни начнет выводить Гирю на прогулки. Она наденет на собаку ошейник с поводком, как обычная пожилая дама, и они зашагают в ногу, так что будет непонятно, это хозяйка ведет собаку или наоборот. Улыбаясь встречным собачникам, она позволит Гире познакомиться с другими псами и будет терпеливо ждать, пока те обнюхивают друг друга. Хотя, возможно, другие владельцы, озабоченные родословными своих питомцев, станут избегать ее.

Приходилось признать, что Бык — противник не из слабых, раз уж Когти дает себе обещание изменить повседневные привычки, словно на кону стоит ее жизнь.

Заброшенное серо-коричневое здание подпирало небо, которое в любой момент грозило извергнуться снегом.

Если мальчишка не собирался заставлять ее бессмысленно метаться по его указке, то и не было никакого резона назначать встречу посреди оживленной городской улицы. Так что Когти хорошо представляла, что это будет за место, хоть и не ожидала, что оно окажется настолько пустынным и неприглядным.

По означенному адресу находилось недостроенное здание. Судя по конструкции, оно задумывалось как жилой комплекс, но после возведения каркаса и внешних стен строительство заморозили, причем довольно давно. Видимо, идея построить жилой дом в такой глуши оказалась провальной или хозяин обанкротился. Но даже если бы здание достроили, владельца ждали серьезные проблемы: плоский участок, на котором стоял фундамент, окружали холмы, и во время проливных дождей тут было небезопасно.

В те дни, когда они с Рю работали в паре, вокруг центра города встречалась масса подобных развалин. Но Когти понятия не имела, как мальчишка отыскал такое место в теперешнее время. Тут не найдется свидетелей, даже если закапывать труп посреди бела дня. Вокруг только горы, замерзшие поля и рисовые участки. Ни деревца, ни бродячей собаки, ни случайного прохожего. Метрах в пятидесяти от холмов стояло похожее на фабрику небольшое одноэтажное здание, но двери его были наглухо закрыты. Ближайший работающий магазин находился на расстоянии получаса езды.

Когти отключила двигатель и осторожно приблизилась к заброшенному дому. Все вокруг заросло сорняками, от ее шагов поднималась пыль.

Табличка у входа заросла вьющимися лианами, и ей пришлось напрячься, чтобы прочитать:

Чтобы не стеснять движения, вместо пальто Когти надела плотную куртку, а под нее — только майку из хлопка. Ветер трепал ее сухую кожу. Когти еще ничего не сделала, а у нее уже скрипел каждый сустав; сердце словно закоченело. Сжав зубы, она молча вскарабкалась по бетонным ступенькам, преодолевая по одной ступеньке за раз.

Фундамент был залит бетоном и все это время страдал от ветров и дождей. Окружающие здание строительные леса, казалось, могли рассыпаться от малейшего прикосновения. Судя по отсутствующим тут и там доскам, рабочие не закончили разборку лесов, или отдельные части заржавели и отвалились от времени и воздействия сил природы. Внутри здания спрятаться было негде. Повсюду виднелись только несущие балки, которые поддерживали серые стены и потолок, да оконные проемы. И было совершенно непонятно, какое направление ведет в тупик, а какое — в открытое пространство.

У лестницы Когти на секунду прикрыла глаза, потом бесшумно двинулась дальше, стараясь не пропустить ни малейшего звука. Ее бросило в жар, на виске образовалась капля пота, которая скатилась по изгибу ушной раковины к мочке. Потом капля слегка задрожала, и в этот момент Когти почувствовала вибрацию воздуха от взведенного курка. Она рефлекторно отклонилась в сторону и увидела, как в то место, где она только что стояла, вонзилась пуля, подняв облачко пыли.

Когти бросилась обратно к лестнице, и позади раздалось еще два выстрела. От колонн разлетелась пыль. Странно: она не слышала, чтобы за ней кто-то шел. Стрелявший, должно быть, ожидал ее в засаде, хладнокровно планируя изрешетить ей голову пулями.

Значит, это не Бык. По каким-то своим причинам он предпочитал гордо красоваться на виду, и трудно было представить, что он станет прятаться, как снайпер. Мальчишка наверняка нанял специалистов, сидевших без работы в сезон затишья. И сколько их? Если по одному на этаж, то в общей сложности противников не больше пяти. Если быстро собрать группу из пяти или большего количества бойцов, не прошедших специальную подготовку, кто-нибудь из них обязательно начнет действовать невпопад. Даже если наемники объединены общей целью. Когда несколько человек вот так терпеливо лежат в засаде, они должны быть очень хорошо натренированы.

Откуда-то раздался крик ребенка. Должно быть, девочка испугалась выстрелов. Когти на цыпочках выскочила из здания. Оказавшись снаружи, она попыталась определить, с какого этажа доносился крик, но было тихо. Возможно, девочке зажали рот или вырубили ее. Но судя по всему, ребенок находился не выше седьмого этажа.

Держа кольт наготове, Когти забралась на большое высохшее дерево, стоявшее рядом со зданием. Каждая мышца ее тела работала на пределе. Голые ветви трещали и того и гляди грозили обломиться под ней. Из-за отсутствия листвы Когти не могла перемещаться по дереву бесшумно, но ей немного помогал ветер, раскачивающий ветви. На втором этаже кто-то был, и он, похоже, следил за центральной лестницей. Заглянув в окно третьего этажа, Когти увидела затылок мужчины, который расхаживал, ожидая ее появления.

Когти глубоко вдохнула и подняла руку. «У тебя все получится, — мысленно сказала она себе. — Положи указательный палец вот сюда. Серединой первой фаланги. Нет-нет, если нажимать второй фалангой, пуля улетит вверх или отклонится влево. Еще раз. Нет, всей первой фалангой, не только кончиком пальца, иначе он соскользнет. Точно посередине. Правильно, именно так».

Она прицелилась, когда мужчина, ни о чем не подозревая, проходил мимо окна. Потом боевик медленно вернулся назад и рассеянно глянул в проем. Их взгляды встретились, и Когти нажала на спусковой крючок, прежде чем противник успел поднять свою пушку. Патрон дернулся внутри ствола, и Когти почувствовала, как он вылетел наружу. Сила отдачи через кисть болью и давлением передалась к локтю и дальше. Плечо чуть не выбило из сустава. На голове боевика появилось красное пятно.

Когти забросила веревку на внешнюю колонну и быстро перелезла внутрь здания. Она слышала, как застонал подстреленный боевик и как всполошились остальные. Они, видимо, ожидали услышать женский крик и теперь принялись с шумом бегать по лестнице. Возможно, по отдельности наемники были далеко не любителями, но теперь стало понятно, что вместе они никогда не работали. Опытные бойцы в такой ситуации затаились бы, а тут один побежал наверх со второго этажа, а другой устремился вниз с четвертого. Судя по частоте шагов, на третьем этаже наемники должны были оказаться одновременно.

Она встала у лестницы, прижавшись к стене, достала второй пистолет из набедренной кобуры и выстрелила в обоих направлениях. Выстрелы прозвучали с разницей в долю секунды, и результаты получились разные. Того, что поднимался снизу, пуля только задела, и он выронил оружие. А второй, спускавшийся с четвертого этажа, словил пулю в живот и, разбрызгивая фонтаны крови, покатился по ступенькам прямо к ногам оперативницы. Нижний выхватил вторую пушку и выстрелил. Когти успела скинуть куртку и, отпрыгивая в сторону, швырнула ее в боевика. Куртка заслонила ему обзор, и Когти через куртку попала ему в голову.

Она подобрала куртку и снова ее надела. Потом посмотрела вниз: там валялся пистолет, который уронил первый боевик. Сам наемник без движения растянулся на полу. Второй с раной в животе продолжал извиваться, и она дважды выстрелила в него. Потом, перевернув тело ногой, забрала беретту, которую отправила в заплечную кобуру, а свой пистолет вернула в кобуру на бедре. Тащить на себе лишний груз — не самое лучшее решение, но она не знала, сколько еще оставалось наемников. Более сообразительные могли затаиться на своих этажах.

Когти лихорадочно просчитывала вероятности. Хотя место удаленное и заброшенное, здесь все-таки не охотничьи угодья, а выстрелов прозвучало уже довольно много. Где-нибудь среди холмов мог оказаться небольшой храм, где проводят службы, даже если Бык исследовал весь район на предмет постороннего присутствия, поблизости всегда могли бродить несколько охотников за женьшенем. Времени у Когти оставалось все меньше. Поскольку противник явно съехал с катушек, вряд ли его заботит, что стрельбу услышат в соседних округах: если появятся любопытные чужаки, Бык может забрать ребенка и уйти. Но и сейчас девочке грозит опасность в открытом всем ветрам бетонном здании. Считается, что дети лучше сохраняют тепло и тратят меньше энергии, чем взрослые, и поэтому шансы выжить, заблудившись в горах, у них выше. Но это не значит, что малышка будет меньше страдать. Должно быть, она сейчас связана или без сознания, поскольку не издает ни звука. Если Хэни слишком долго пролежит на таком холоде, температура тела у нее резко упадет. Надо добраться до девочки как можно скорее.

Однако выдать свое нетерпение Когти никак не могла: это повлияло бы на исход дела. Она не могла крикнуть и вызвать Быка, не могла потребовать, чтобы он вышел и они сразились в честном бою, иначе он сразу почует ее отчаяние и тревогу. А Когти совсем не желала показывать неуверенность, опасаясь, что Бык захочет поглумиться над ней и демонстративно свернет девочке шею.

Ухватившись за леса, стоявшие снаружи здания, Когти подтянулась наверх, по внешней стене заползла на четвертый этаж и быстро огляделась, но никого не обнаружила. Раньше тут дежурил боевик, которому она выстрелила в живот. Когти уже почти добралась до пятого этажа, но тут леса заскрипели и забренчали, и сверху высунулась рука с пистолетом. Пули угодили в непрочно скрепленные леса, но Когти успела запрыгнуть внутрь здания.

Последовало еще четыре выстрела, и Когти перекатилась за балку. Одна из пуль сорвала с оперативницы шапку, а другая пронзила левый рукав. Наемник ринулся было к Когти, но споткнулся о веревку, которую она в него кинула, и промазал: пуля угодила в стену. Чертыхаясь, боевик принялся выпутываться и пропустил момент, когда противница выскочила из-за балки. Его запоздалая пуля попала в капюшон ее куртки, а вот Когти положила свою прямиком ему в лоб.

Еще одна пробитая голова. Три выстрела в голову, четыре трупа. Она вовсе не зацикливалась на головах, но помнила заветы Рю. Эта тенденция все чаще обращаться к прошлому, возможно, свидетельствовала о приближении смерти.

«Всегда целься в голову, — говорил ей Рю. — Это лучше, чем стрелять в живот, который может быть прикрыт бронежилетом. Разумеется, если спинной мозг или ствол головного мозга не задет, жертва тоже умирает не сразу, но все же это лучший способ ее обездвижить. Стрелять в сердце или в живот менее эффективно, потому что тратятся лишние патроны. Трудно сразу попасть, и еще труднее сразу убить. Если бьешь с большого расстояния, целься в голову. Вблизи стреляй по конечностям. Представь себя на месте человека, которому отстрелили руку. Это сильнее травмирует психику, чем рана в животе. Даже если жертва не истечет кровью, она все равно умрет от шока».

Однако по мере того, как агентство приобретало известность и получало заказы в оживленных городах, оперативники все реже пользовались огнестрельным оружием. Клиенты предпочитали другие способы.

Сегодня Когти взяла в руки пистолет впервые лет за десять. За это время все изменилось, начиная с ее физической формы и до всего прочего. Она задыхалась, все тело болело, словно ее побили камнями. Из левой руки сочилась кровь, хотя на холоде боль не чувствовалась. И еще Когти очень не хватало сейчас Рю. Долгие годы она откладывала встречу с ним, так как не видела особого повода умирать, но сегодня почувствовала, что этот день настал.

Когти вытащила носовой платок из кармана брюк карго и перевязала руку. Тут послышались глухие удары, один за другим, все громче и громче. Они раздавались сверху.

Когти направила пистолет на лестницу, но тут же чуть не выронила его. Вниз по ступенькам катился мешок, который ногой подталкивал Бык. Она услышала приглушенные крики. Позади Быка шел последний оставшийся в живых наемник, направив пистолет на мешок, готовый выстрелить, едва Когти шевельнется.

— Не пихай ее! — закричала Когти. Она все еще целилась в противников из пистолета, но голос у нее дрогнул.

— А ты мне не указывай. — И Бык с силой пнул мешок, который прокатился по последним нескольким ступенькам прямо ей под ноги.

Чтобы смягчить удар, Когти упала назад, и мешок с ребенком врезался ей в колени. Времени нажать на курок у нее не было. Не успела она подняться, как наемник направил пушку ей в голову.

— Я чуть не умер со скуки, — заметил Бык. — Пришлось самому спуститься. Ты не заслуживаешь своего имени. Только озиралась по сторонам и ничего не предпринимала. Неужели этот ребенок для тебя так важен? Я ведь стоял перед тобой, безоружный, а ты даже не выстрелила. И смотри, куда тебя привела нерешительность.

— Так вот что ты хотел сделать? Преподать мне жалкий урок?

— Ну конечно нет. Я хотел встретить тебя с фанфарами, но у меня ограниченный бюджет. — В лучах полуденного солнца улыбка Быка выглядела диковато. — Да и какое мне удовольствие, если бы все вышло из-под контроля и ты умерла бы, так и не найдя меня. Итак. Ты разогрелась?

Наемник, которого явно раздражала болтливость заказчика, остановился и со злостью уставился на Быка:

— Ты серьезно, мужик? Разогрелась? После всего того, что она тут устроила? Ты кем себя возомнил?..

— Чем ты недоволен? Я тебе вперед заплатил.

Похоже, парень не на шутку разъярился от издевок Быка. Когти в нетерпении цокнула языком и принялась незаметно вытаскивать ноги из-под мешка. Как она и думала: это просто наемник.

— Так что? — огрызнулся боевик. — Все погибли из-за твоей глупой выходки. Если я выстрелю старухе в голову, отдашь мне долю остальных?

Бык глумливо ухмыльнулся.

— Ты столько денег от меня получил, но так и не понял, что пойдешь как пушечное мясо? Еще одно подтверждение, какие вы все, ребята, никудышные бойцы.

Внезапно наемник развернул пушку и наставил ее на Быка. Но пока он взводил курок, Когти прострелила ему кисть. Боевик выронил пистолет, и его пуля вместо головы Быка пронзила ступеньку. Наемник бросился на Когти с проклятиями, ударив ее коленом в плечо, вывернул руку, выхватил пистолет и стукнул рукояткой Когти в лоб. Она попыталась подняться, но перед глазами все поплыло. Парень замахнулся, чтобы пнуть ее в живот, но она успела откатиться в сторону. Через секунду пустоту бетонного здания огласили его истошные крики: это Когти в движении подрезала ему сухожилия на обеих лодыжках. С воем наемник ткнул пистолетом ей в лицо и нажал на спусковой крючок. Но выстрела не последовало.

— Твою мать!

Когти не дослала последний патрон в патронник.

Наемник отшвырнул пушку, а Бык прямо-таки сложился пополам от приступа безудержного смеха.

— Сколько раз тебе повторять? Она не так проста.

Теперь Бык смотрел на нее с некоторым восхищением. Когти, шатаясь, поднялась на ноги. Каким-то образом она умудрилась даже не выронить нож.

— Я знаю, ты выложился по полной, — обратился Бык к наемнику. — Когда вернемся в Сеул, я позабочусь, чтобы ты получил свою долю. Ты машину-то сможешь вести? На вот, держи ключи. Руки-ноги у тебя больше не работают, и стрелять ты уже не сможешь. Так какой мне от тебя толк? А эта бабуля не из тех, кто станет выслеживать и убивать тебя. Так что забирай ключи и вали, если жизнь дорога.

Похоже, у наемника не было запасного оружия, или он просто растерял боевой дух от боли и сильного кровотечения. Так что он взял ключи, которые Бык кинул на пол, и, метнув на Когти полный ненависти взгляд, пополз вниз по ступенькам. Его спуск с пятого этажа грозил растянуться на весь день.

Пока Когти приходила в себя, Бык успел развязать мешок и достать оттуда девочку. Когти прикинула, сможет ли, стиснув зубы, совершить молниеносный бросок и захватить Хэни, и пришла к выводу, что после удара по голове ей это не под силу.

Бык толкнул девочку прямо к ее ногам, но Когти не смогла воспользоваться преимуществом: когда наемник отшвырнул ее кольт, тот прогремел вниз по лестнице. Не выпуская из рук ножа, Когти выхватила подобранную внизу беретту и направила ее в грудь Быку. Но тут прямо перед ней возникло перепуганное лицо девочки. На Хэни была красная, по виду новая куртка, руки и ноги оставались связанными. Одной рукой Бык удерживал ребенка за шею, в другой зажал нож с кривым лезвием. Клинок был длиной всего сантиметров семь, но этого хватило бы, чтобы отрезать маленькое, посиневшее на холоде ухо малышки.

С такого расстояния Когти легко могла попасть противнику в голову, но тогда детское ухо сохранить не удастся. Стоило ли им пожертвовать, чтобы заполучить девочку? Будь речь о взрослом, Когти не сомневалась бы: она была убийцей, а не спасателем. Но где гарантии, что при выстреле ублюдок не отхватит что-нибудь еще? Когти постаралась подавить в себе сильнейший животный инстинкт, приказывающий броситься к нему, выстрелить, вмазать в челюсть этому грубияну и засранцу, не заботясь о том, что случится с Хэни. Оперативница смутно припомнила, как при схожих обстоятельствах, когда ситуация выходила из-под контроля, закрывала глаза на безопасность заложников и стремилась в первую очередь уничтожить врага, как учил ее Рю. Но потом она представила себе горе и слезы доктора Кана.

Когти и не подозревала, что способна так сопереживать, если бы не стала свидетелем реакции доктора Кана. После смерти Рю ей казалось, что чувства для нее больше не существуют. И тут ей вспомнилась тусклая шерсть Гири, ощущение холодного тела собаки под рукой.

Она отбросила беретту и нож.

— Отпусти ее.

— Значит, ты еще не выжила из ума, если способна осознать, что тут происходит. Выбрось пушку, которая в набедренной кобуре.

Когти сняла кобуру и откинула ее в сторону.

— Ну же, говори, что ты против меня имеешь.

— Если ты сама не догадалась, нет смысла объяснять. — Теперь Бык говорил серьезно.

Когти ухмыльнулась. Стоило ли искать резоны и логику в действиях этого разнузданного пацана?

— Ну и ладно. Что я должна сделать, чтобы ты отпустил девочку?

Она простодушно полагала, что Быку будет достаточно, если она признает поражение, хоть она и вывела из строя пятерых его людей. Пожалуй, лучше продемонстрировать полное подчинение: может, встать на колени или что-нибудь в этом роде. Похоже, его раздражает, что она женщина, к тому же пожилая, да еще и прославившаяся своими достижениями.

— А почему ты считаешь, что это зависит от меня? Проще будет, если ты меня одолеешь и просто заберешь ее.

Одолеть его?

Шансов практически не было, но Когти подняла нож с пола. Она по-прежнему не понимала, в чем причина ненависти мальчишки, но он, похоже, задумал более масштабную и серьезную игру. Хэни теперь сидела, прислонившись к колонне, руки и ноги у нее оставались связанными. Бык достал нож военного образца марки «Гербер». Кривой клинок исчез; возможно, мальчишка спрятал его.

— Не возражаешь, если я тебя убью?

Голос у Когти дрогнул. Это не ускользнуло от Быка, и он не сдержал улыбку.

— Разве ты не этого хотела с самого начала?

Неожиданно он оказался совсем рядом. Когти ощутила, как лезвие полоснуло по щеке, потекла кровь. Сама того не заметив, Когти рефлекторно отразила удар, изменив его направление. Бык метил ей в лоб, и если бы он преуспел, кровь из раны залила бы глаза.

Всхлипы Хэни, казалось, доносились не от ближней колонны, а откуда-то издалека. Когти попыталась нанести Быку удар под ребра, но не смогла до него дотянуться. Он треснул ее по спине рукояткой ножа и пнул под колени. Она вскрикнула и рухнула на землю, не в состоянии шевельнуться.

Бык посмотрел на нее и вздохнул.

— Из уважения к твоему возрасту даже не стал тебе подножку ставить. Ну чего ты так развопилась? Будто у тебя сухожилия порвались. — Он отступил назад и за волосы поднял девочку с пола. — Не доставишь мне удовольствия — выброшу ее в окошко.

Когти поцыталась встать, опираясь на здоровое колено, но тут же упала на пол от прогремевшего снаружи взрыва. За окном поплыли клубы черного дыма. Девочка проглотила слезы и закашлялась. Когти сообразила, что наемник взорвался в машине: как только двигатель прогрелся, сработала прикрепленная к нему бомба.

— Вот беда, — произнес Бык без всякого сожаления. — Из-за всей этой шумихи у нас осталось совсем мало времени.

— Что ты… Ты это с самого начал задумал? — Когти попыталась сплюнуть, так как едкий дым от горящего человеческого тела раздражал слизистую.

— Думаю, тот, кто выиграет, поедет на твоей машине, — как бы между прочим заметил Бык.

Он хотел было бросить девочку обратно к колонне, но прядь ее волос запуталась у него в браслете от часов, и он просто отхватил ее ножом. Хэни начала извиваться, пытаясь уползти, но Бык больше не обращал на нее внимания. Когда девочка стала потихоньку отодвигаться прочь, Когти испытала облегчение, увидев, что та еще способна шевелиться.

Тем временем Бык совершил новый бросок, и Когти попыталась кистью блокировать удар ножом. Из рассеченной руки брызнула кровь. Она увернулась от удара, направленного в сонную артерию, и пронзила противнику бедро, чувствуя, как сильные упругие мышцы сопротивляются лезвию. Развернувшись, противник ударил ее по лицу, и она упала, не успев вытащить из чужой плоти свой нож. Пока Когти приходила в себя от боли в глазах и ноге, мальчишка уже успел вынуть клинок, повредивший ему боковые мышцы бедра.

— Это мне подарочек? — поинтересовался Бык.

Наблюдая за тем, как он размахивает окровавленными лезвиями, словно легкими перьями, Когти достала из бокового кармана запасной нож. Это было ее последнее оружие — на треть короче армейского ножа Быка. Веревка и шумовая граната остались в выброшенной ею сумке, да и вряд ли они ей сейчас пригодились бы. Когти все еще шатало, но ее осанка говорила о полной готовности.

Бык приблизился, пытаясь определить слабое место противницы.

— Ну что, у меня преимущество. Может, избавиться от одного из ножей?

— Да пожалуйста. Хотя как бы тебе не пожалеть. — Она не успела договорить, как прямо в глаза полетел ее же складной нож. Когти отпрыгнула назад, надеясь, что ей удалось увернуться, но тут же поняла, что лезвие вошло в бедро.

— Вот так, — заключил Бык.

— Спасибо.

Ранения неизменно сопровождали их профессию, но от острой леденящей боли, разрывающей ногу, перехватывало дыхание. Заставляя себя привыкнуть, Когти сделала несколько глубоких вдохов, выдернула лезвие из раны и отбросила маленький клинок. Поскольку Бык метнул нож, а не воткнул со всей силы, рана получилась не такая глубокая, как у него самого.

Хэни тем временем добралась до лестницы. В связанном состоянии она могла преодолевать только по одной ступеньке за раз, но ей было невдомек, что здание стоит в такой глуши. И вдруг около лестницы девочка обнаружила мобильный телефон с расцарапанным и разбитым экраном. Должно быть, он выскользнул из кармана наемника, который сполз по ступенькам и потом взорвался в машине. Хэни губами нажала кнопку возврата и провела ими по экрану, чтобы включить телефон. Не зная пароля, она нажала на символ экстренного вызова.

На улице догорала машина, по ту сторону колонны сумасшедший мужик и еле живая старушка продолжали схватку, то и дело вскрикивая и полосуя друг друга ножами. Дозвонившись, Хэни наклонилась ухом к телефону. Когда на другом конце линии ответили, она, позабыв про слезы, спокойно объяснила, что происходит. Девочка сообщила о своем похищении и дала номер телефона отца, однако диспетчер никак не мог поверить, что ребенок говорит всерьез, и продолжал задавать одни и те же вопросы.

Тем временем Бык нанес Когти удар под ключицу, отчего она упала на пол. Заметив, что девочка разговаривает по телефону, Бык выхватил у нее мобильный и швырнул его об стену, но за долю секунды до того, как он занес нож над горлом малышки, Когти ударила его. Хэни с криком отпрянула и покатилась вниз по ступенькам. Бык бросился на Когти, но та скрутила и блокировала его, хотя он успел полоснуть ей лезвием по подбородку. Она и без того теряла кровь из-за раны на ключице, и перед глазами все начало расплываться.

После взрыва машины и звонка в службу спасения дела приняли не слишком хороший оборот, но Быка это, похоже, не очень-то беспокоило. Он с безумным видом самозабвенно продолжал гоняться за ней. Уворачиваясь от его точных и быстрых ударов и выпадов, Когти думала только о том, что случится с ребенком, если Бык убьет ее до приезда спасателей. Доктор Кан наверняка не вытерпит и кинется за дочерью, так что Хэни оставалось продержаться совсем немного, пока не прибудет полиция или отец. Но даже если вперед пошлют местную полицию, уйдет немало времени, прежде чем машины доберутся сюда.

Когти чувствовала, как тело с каждой минутой все больше и больше тяжелеет, словно перегруженная баржа. Она держалась только ради того, чтобы не дать Быку переключиться на девочку. «Скоро все кончится», — подумала она, и в тот самый миг лезвие Быка вошло ей глубоко под ребра.

— Ну чего ты застыла, как мумия? — Бык начал сердиться, разглядев в ее взгляде желание потянуть время, а не выиграть бой.

Он был уязвлен, но в то же время ощутил пустоту в душе. И пока эта пустота охватывала его, весь кураж ушел. От досады и злобы Бык решил поскорее убить Когти: слишком банально позволить ей умереть от потери крови из многочисленных мелких ран.

Он занес нож, но Когти отклонилась назад, упав на колени, и его лезвие рассекло воздух. Тут она воткнула ему в низ живота клинок и подтянула его вверх до печени. Бык потерял равновесие и рухнул прямо на нее. Со стороны это было похоже на любовные объятия, а не на агонию смертельной схватки.

Когти не могла пошевелить пальцем, но не хотела, чтобы ее нашли под трупом, да еще трупом коллеги. Из последних сил она напряглась и скинула с себя тело мальчишки. Из живота у него торчал коготь смерти, частично обнаживший залитые кровью внутренности. Она перевернула Быка на бок и подложила ему под голову свою куртку, чтобы он не захлебнулся собственной кровью, которая толчками вытекала из горла. Бессмысленно было предлагать ему вызвать скорую. Она ухватилась за торчавший из живота нож, чтобы закончить мучения мальчишки, но тут его окровавленная рука легла на ее кисть.

— Не надо. Оставь меня.

Она заколебалась, но потом убрала нож.

— Не волнуйся. Я скоро последую за тобой. — Это были те самые слова, которые она не сказала тогда Рю.

Глаза у Быка оставались полуоткрытыми, но дыхание уже стало поверхностным. Когти не могла точно сказать, улыбается он или это рефлекторная предсмертная гримаса. Впервые за все время она пригляделась к своему противнику. Но на его забрызганном кровью лице читалось лишь неизменное злорадство, а может, даже загадочное озорство. Пока Когти смотрела на него, в голове у нее промелькнула неуместная — особенно если учесть, что ей самой недолго осталось, — мысль: встреть она этого парня в другом месте, при других обстоятельствах и в другом обличье, они не бросились бы резать друг другу глотки, а обнялись.

Мягко, словно ступая по лесной траве, она пробормотала:

— Так это ты. — И увидела, что глаза мальчишки медленно открылись.

— Ты вспомнила?

Когти и сама не знала, почему так сказала, и не поняла, о чем говорит Бык, но воспоминания захватили ее. Легкая смутная тень легла ей на сердце, и бурлившие в голове сцены из прошлого выстроились в ряд, вызвав слова, томившиеся внутри.

Она давно потеряла счет убитым ею людям. Может, мальчишка был родственником одной из жертв, а может, ни к кому из них не имел отношения. По мере того, как Когти приближалась к миру Рю, отдельные всплески памяти теряли всякое значение. Отдаваться прошлому, переживать его или упиваться им она считала недостойным. Хотя для Быка память о давнем событии, каким бы оно ни было, оказалась настолько важной, что даже перед лицом разверзшейся смертной бездны он думал о том дне.

— Как ты узнала? — спросил он.

Когти не смогла заставить себя признаться, что говорила наугад.

— Ко мне пришла ясность. Знаешь, когда готовишься встретить конец, порой нисходит озарение.

По ее ответу Бык понял, что она ничего не вспомнила. Он так и остался для Когти одним из бесчисленных детей, жизнь которых она пустила под откос. Но он ничем не выдал своего разочарования.

— Вот и хорошо.

Хорошо — потому что никому из тех детей уже не придется искать ее, а тем более испустить дух рядом с ней. Бык постучал Когти по ноге.

— Голова.

Ему стало легче дышать, когда она положила его голову себе на колени. Бык понимал, что это кратковременное облегчение — лишь маленькая точка в безбрежном море его страданий, неизбежный этап перехода в иной мир. Какая часть жизни промелькнет сейчас у него перед глазами? Все, что с ним случалось, все решения, которые он успел принять, все жертвы, которых он лишил жизни, начали разворачиваться перед мысленным взором — словно кинопленка, откуда можно вырезать любой кадр. Но он смог удержать только одну сцену из своей памяти.

— Говоришь, в момент ухода на человека нисходит озарение? — Бык поджал губы и ухмыльнулся, отчего скопившаяся во рту кровь вылилась струйкой. — Значит, твое время еще не наступило.

Запах папоротника ослабел и потом вовсе исчез.

Когти закрыла парню глаза.

— А теперь ты сможешь проглотить таблетку? — рассеянно произнесла она.

Старик продолжал настаивать, что когда-то был директором школы и большинство его выпускников поступило в Сеульский университет (что само по себе невозможно для обычной школы); ни одно из обычных учебных заведений не побило его рекорда. Однако сидевший рядом мужчина не соглашался с бывшим директором, заявляя, что такое было лишь один год и что ему чертовски надоело в тысячный раз выслушивать бахвальство собеседника.

Эти двое не были друзьями; скорее, как и большинство стариков, просто случайно познакомились в этом парке. Люди тут говорили в основном о себе, при этом щедро соглашаясь со словами собеседников и даже нахваливая их, но обязательно попадался один упрямец, который хотел оставить последнее слово за собой.

Второй старик мог бы промолчать, как только бывший директор школы успокоился, но нет: он напомнил директору, что тот, выйдя на пенсию, был вынужден работать консьержем. Да и оттуда его уволили, после того как женская ассоциация пожаловалась на его бесконечное бахвальство и морализаторство. Второй мужчина, бывший морпех, гордился тем, как хорошо умеет устраиваться по жизни, и называл себя человеком непредвзятым. Но эта непредвзятость превращала его в одного из самых невыносимых зануд. Закончив службу в морской пехоте, он управлял крупной рыбной фермой, которую пришлось закрыть после двух пожаров и особенно холодной зимы, когда погибла почти вся рыба. И хотя непонятно, как были связаны служба в морской пехоте и неудавшийся бизнес, при каждом удобном случае мужчина подчеркивал, что во всех его начинаниях присутствует дух морской пехоты. И тон у него был такой же непреклонный, как у бывшего директора школы.

Сидевшие рядом со спорщиками старики участия в дискуссии не принимали. Тем временем бывший директор школы и бывший морпех вошли в раж, и в воздух взлетела бутылка местной водки соджу. Она упала и разбилась, рассыпав вокруг осколки, поблескивающие в лучах закатного солнца. Эти скучающие пенсионеры могли разругаться из-за клочка туалетной бумаги, да и спорили они не о фактах, а скорее о смутных воспоминаниях. Истории, в которых содержалась лишь чайная ложечка сахара, раздувались, как сладкая вата, а потом оседали в бесформенную липкую жижу.

Под деревом наблюдалась еще более живописная сцена. Двое стариков на скамейке склонились над доской для игры в го. Они стучали фишками и спорили, к кому из них в семьях сыновей, где они живут, относятся с меньшим уважением. Дальше разговор перекинулся на обсуждение правительства, которое разрушает пенсионную систему, потом перешли на политику. В конце концов, когда собеседники пришли к заключению, что молодые люди ни о чем не думают, пока земля под ногами не загорится, исход партии в го потерял всяческое значение.

На соседней скамейке пожилой мужчина в традиционном костюме читал через лупу газету. Он поглядывал на сидевшую напротив женщину в летах, которая одной рукой рылась в сумочке. На даме была расшитая шляпка, прикрывающая крашеные каштановые волосы, и мужчина не сразу определил возраст соседки. Судя по элегантному наряду, она могла оказаться одной из тех секс-работниц среднего возраста, которые знакомятся с пожилыми мужчинами под предлогом продажи оздоровительных напитков, только одета она была чуть скромнее. Старик встал и подсел к ней. Случайно задев локтем неожиданного соседа, женщина отскочила в сторону, и старик испытал неловкость.

— Вы что-то ищете? — поинтересовался он, уверенный, что сейчас дама извлечет из сумочки флакон с тоником. Все это время он не сводил рассеянного взгляда с игроков в карты, расположившихся чуть дальше.

Женщина подняла глаза, не уверенная, что вопрос обращен именно к ней, и ответила:

— Да, похоже, я забыла дома телефон.

— Кому понадобится срочно звонить таким старикам, как мы с вами?

— Пожалуй, вы правы. Но мне нужно отменить встречу. Всего хорошего.

Она поднялась и ушла. Ветер трепал края длинных рукавов ее темно-синей шифоновой блузки и шарфа с анималистическим рисунком. Старик от досады прищелкнул языком.

Уважительное обращение к старшему мужчине. — Здесь и далее примеч. пер.

Обращение к девушке.

Уважительное обращение к старшей женщине.

Законодательный орган Республики Корея.

Традиционный корейский праздник.

Жанр барочной живописи, призванный напомнить о неизбежности смерти.

Традиционный женский костюм из блузы и юбки.

Брат и сестра (кор.).

Тихо, полегче, девочка, я уже заплатил за тебя (англ.).

Я получу сполна за свои деньги. Дело решенное. Ладно? (англ.).

В корейской традиции — девушки для развлечения.