— Я тебе позже скажу, что я думаю, — Ольга, задержавшись у люка в тех отсек, хитренько улыбнулась. — Давай сначала доберемся до нашей каюты.

— Она здесь, ваше сиятельство! Сразу за люком во второй технический! — с готовностью отозвался мичман Ленский. — Прошу сюда.

Пол под нами вздрогнул, тело налилось незначительной тяжестью. Лязгнули замки выдвижных опор. Я услышал нарастающий вой генераторов вихревого поля. Скоро он перешел в негромкий визг — корвет взлетал, быстро набирая высоту.

— Ранее утро, а у нас уже важные гости! Здравия вам, госпожа Ковалевская… — сказал мужчина в синей форме капитан-лейтенанта. Взгляд карих, внимательных глаз от Ольги перенесся ко мне: — … господин Елецкий, добро пожаловать на борт «Ориса»! Столь уважаемых персон доставим в пункт назначения за два часа пятьдесят минут. Уже легли на расчетный курс. Извиняюсь, не смог встретить вас лично — пришло сообщение с базы.

— А вы… — я с интересом разглядывал невысокого, седоватого висками мужчину, приветствовавшего нас.

— А я еще раз извиняюсь, не представился сразу: капитан-лейтенант военно-воздушного флота Лосев. Он же командир корвета «Орис». Он же виконт Лосев Тихон Семенович. Кстати, Александр Петрович, я хорошо знал вашего отца. Он часто заглядывал в нашу эскадру. Вмесите с инженерами Старцева сделал много полезнейших улучшений для наших виман. А вас помню еще мальчишкой, и я очень рад, что вы пошли по стопам Петра Александровича. Прошу, господа, вот ваша каюта, — проводив нас вперед, Лосев указал на дверь с небольшой табличкой с имперским гербом и двумя буквами жирными буквами «ВГ». Нажав на ручку, виконт открыл дверь и сказал: — Прошу, располагайтесь. Моя каюта слева ровно через дверь от вашей. Если в каюте меня нет, ищите в рубке — она прямо по коридору. Кают-компания тоже рядом, левее. Буду рад видеть вас шесть тридцать к завтраку. И… — его карие внимательные глаза остановились на мне. — Александр Петрович, очень бы хотелось пообщаться с вами по этой хитрой системе «Одиссей». Работает она великолепно, но у меня накопилось много вопросов, большей частью продиктованных любопытством и некоторыми наблюдениями. Кстати, благодаря «Одиссею» наша вимана самая быстра в имперском флоте.

— И, полагаю, во всем мире, — не без удовольствия заметил я, пропуская Ольгу в каюту. — Насколько я знаю, «Одиссей» ставили еще на четыре корвета, фрегаты и крейсер. Разве ни один из этих боевых красавцев не сравнялся с вашим «Орисом»?

— А вот так вышло, что мы по-прежнему самый быстрый корвет. Фрегаты и крейсер — пока там идут технические работы, но и не могут они сравниться с нашим «Орисом», — отозвался Лосев, жестом руки отослав мичмана и следовавшего за ним квартирмейстера. — Вы располагайтесь, я не буду мешать. Если угодно, завтрак можем подать позже. Можно прямо в сюда.

— Нет, нас все устраивает, — я мельком глянул на княгиню, та кивнула, оглядывая небольшую каюту с тесноватой кроватью и диваном, стенами, убранными деревянными панелями, местами с незатейливой резьбой. — Насчет системы «Одиссей» обязательно поговорим, — заверил я любезного командира «Ориса». — Смею заверить, для меня это очень важно и интересно.

Хотя я читал отчеты о тестах боевых виман на моем устройстве сквозного согласования, вникал в них и имел понимание, как работает «Одиссей» в реальных условиях, для меня интереснее сухих справок было мнение пилотов и самого Лосева.

Когда мы остались с Ольгой наедине, я бросил рюкзак возле тумбочки, подошел к иллюминатору, отодвинув шторку, поглядывая на проплывавший внизу поселок и изгиб реки, красной от утреннего солнца. Затем повернулся к Ольге и сказал:

— Ну, говори. Что ты такое хотела сказать про Ленскую?

— Не терпится, да? — Ольга Борисовна, открыла дверь, рядом со шкафом — она вела в санузел.

— Оль, ну говори. Ты же знаешь, мне это важно, — не сводя с нее глаз, я сел в кресло.

— Ой, Елецкий, извини, тебе это, конечно, важно! А я, наверное, неосторожно задела твои чувства! Чувства к другой женщине! Ведь я всего лишь какая-то там твоя невеста!

— Оль… — я вскочил и подошел к ней. — Ну, Оль… — обнял ее, стараясь улыбнуться. — Ты же знаешь, тебя я люблю больше всех. Ты же у меня самая добрая, самая заботливая, самая всепонимающая.

— Да, да! В том-то и дело, что я всепонимающая, всепрощающая, и стерпеть я могу все, лишь бы тебе было хорошо. Такой же ты меня хочешь видеть? — княгиня не сопротивлялась моим ласкам и позволяла себя целовать.

— И еще ты бываешь капризной и вредной, — заметил я, завершая нарисованный Ольгой образ.

— И это моя единственная слабость против сотни твоих! — заметила Ольга. — Хорошо. Если так интересно по Ленской, то расслабься — я не открою тебе никаких новых фактов. Так что ты зря начал слишком волноваться и что-то додумывать. Но поделюсь своим пониманием госпожи актрисы. По моему мнению, для Светы все что происходит вокруг — это игра. Продолжение игры в театре, которой она во многом живет. Знаю, что и к учебе в школе она относилась как к игре. Для нее понимание таких вещей как «надо», «важно», были смазаны или вовсе не существовали. Ленской гораздо важнее другие категории. Например, «мне нравится», «хочу». Понимаешь меня?

— Вполне. Я тоже ее вижу такой, — согласился я, отпустив Ольгу.

— Да ты сам такой, Саш. Вы вообще с ней во многом похожи. Вот теперь мучайся, столкнувшись со своим отражением. Хотя для нее все вокруг игра, к игре она относится очень серьезно, — продолжила Ковалевская. — В моем понимании, она тебя на самом деле любит. Нет в этом ни капли притворства. Но как бы тебе объяснить яснее… Для нее это все равно игра, очень серьезная с самыми настоящими чувствами. Вот как настоящая актриса может вживаться в образ и со всей глубиной переживать происходящее на сцене, так она со всей глубиной переживает свой спектакль отношений с тобой. И все бы хорошо, только есть одна возможная неприятность для тебя: в один день без всяких видимых причин она может решить, что этот спектакль закончился. Закончился лишь потому, что она решила, что так хочет. И ты будешь недоумевать, что с ней случилось, почему она себя так ведет. Я не говорю, что это произошло, но это может случиться очень неожиданно для тебя. И ей может захотеться играть в каком-то другом, выдуманном спектакле. Она воспринимает это все, не так как большинство людей. Вот, например, я: если мое отношение к тебе когда-то поменяется, то это не может случиться без веских на то причин. Чтобы я к тебе стала относиться прохладнее мне нужны веские основания. А у Ленской может это случится сразу и без явных причин.

Я пару минут молча думал над ее словами. В общем, Ольга мне ничего нового не открыла. Она любит ковыряться во всякой психологии, и просто по-своему показала то, что я и так видел. При этом неспециально, но очень неприятно нажала на том, что Светлана может остыть ко мне. В чем безусловно Ольга Борисовна права, так это в том, что я с Ленской во многом похож. Ведь для меня эта жизнь в самом широком смысле — игра. Очень большая игра. Но при этом я так же, как Светлана, отдаюсь этой игре целиком. Неужели я тоже актер? Актер, для которого сценой и декорациями стал весь мир. Множество миров! Такая мысль мне раньше не приходила, но вот благодаря моей невесте…

— Расстроился? — вывела меня из задумчивости Ольга. — Не переживай слишком. Я лишь сказала о возможном неприятном, чтобы ты был к такому готов, но этого может не случиться за всю нашу долгую жизнь.

Боги! Она меня, Астерия, уговаривала как неразумного мальчишку! Ольга Борисовна в самом деле золотой человек! Когда я говорю ей, что она для меня самая-самая и я ее люблю больше всех, то я ни капли не кривлю душой. Я люблю Ковалевскую!

— Нет. Но переживаю, — я даже тихо рассмеялся. — Пойдешь на экскурсию по корвету?

— Сам сходи. Я разберу свои вещи. Взяла кое-что из одежды, хотя, наверное, зря. Мы же там не задержимся больше чем на день-два. А потом, — она подняла рюкзак, — потом можешь меня проводить к пункту управления ракетным вооружением.

— Это еще зачем? — не понял я.

— Затем, Елецкий. Не только ты такой весь полезный и занятый. Мне профессор Белкин на днях скинул первое задание: продумать как можно усовершенствовать логическую систему наведения ракет. У меня уже есть кое-какие мысли, но сначала я хочу видеть своими глазами, как это устроено на боевом корабле, а не на экране коммуникатора. Да, кстати… насчет экрана коммуникатора. Вчера под вечер я видела кое-что на нем. И это касается твоих божественных подруг.

— Да, ты же хотела об этом сказать что-то важное, — вспомнил я. — Что там с моими небесными девочками?

— Чтобы проверить что, нужен коммуникатор. Я от папы слышала, что возле статуи Артемиды собралось много людей. Как я поняла, из-за того, что закрыли ее храмы, народ начал собираться у статуй и открытых алтарей. Потом, уже перед сном я включила коммуникатор и посмотрела новости по этой теме. Видела несколько фотографий, где сквер Небесной Охотницы и площадь возле Восточных Механиков заполнены людьми, — пояснила Ковалевская.

— Отлично! Мы же этого и добивались! Значит, наши статьи в газетах работают! — возрадовался я, теперь еще более ясно понимая силу волнений Перуна. Великий метатель молний сам виноват: сглупил — принял непопулярное решение. На его месте куда разумнее было не наказывать Арти, а поддержать ее, выразить сожаление, что не помог ей в сражении на острове ацтеков.

— Знаешь, что мне в тебе, Елецкий, нравится? — спросила Ольга, прищурив левый глаз, и заняв дразнящую позу — это она делать умела.

— Ну-ка открой. А то гораздо чаще приходится слышать, что тебе не нравится во мне, — я, подражая ей, тоже прищурился.

— Нравится то, что ты сейчас сказал «наши» статьи, хотя они почти целиком твои. Я в их написании почти не участвовала. И так ты делаешь часто: на словах и в делах прочно связываешь меня с собой. Мне это приятно, — сказала княгиня, вернувшись к открытому рюкзаку.

Коммуникатор нам любезно предоставил виконт Лосев Тихон Семенович, и я еще раз убедился, что наши статьи точно попали в цель: статуи Артемиды, как и ее алтари стали объектами поклонений и местом выражения благодарности Небесной Охотнице. Мне захотелось ментально обратиться к Арти, узнать, как у нее теперь складываются отношения с Перуном, этот вопрос я решил отложить до возвращения в Москву. Уже вернувшись домой, в нашем родовом зале богов, я обязательно обращусь к ней, попрошу явиться и попытаюсь уговорить мою возлюбленную остаться у меня на ночь. Вряд ли она согласится на всю ночь прервать божественную связь, но я попробую. Потому как знаю: все эти божественные связи, которыми так дорожат боги, на самом деле не имеют большого практического смысла. Все это — просто ритуальные шаблоны, и их значение излишне переоценено самими богами. Как люди порою слишком связаны всякими верованиями, которые не имеют реальной силы, так и боги страдают подобными глупостями, только на ином, более высоком уровне. Именно это не дает им в достатке свободы и заставляет скорее спешить в свой мир, едва появившись в нашем.

Перед завтраком я вместе с мичманом Ленским прошелся по «Орису», оглядев и даже пощупав все интересующее меня устройство корвета. Поделился с мичманом впечатлениями о вимане, а потом невзначай спросил, не является ли он отпрыском рода виконтов Ленских. Назвал имена отца и матери своей возлюбленной актрисы. Однако, мичман оказался всего лишь однофамильцем и даже не дворянином. Предки его служили в имперском военно-морском флоте, а вот он пожелал подняться повыше — подался во флот воздушный.

После завтрака, когда мы уже подлетали к Тюмени, Ольга вновь вернулась к разговору о Глории. Случилось это неожиданно, когда мы вернулись в нашу каюту и стали возле иллюминатора. Ковалевская делилась своими соображениями по системе наведения ракет, которую ей показывал капитан-лейтенант Лосев, говорила о том, что эффективность ее можно повысить раза в полтора, если задействовать дискретно-когнитивный подход, а потом этак неожиданно, повернулась ко мне и спросила:

— Так что у тебя с Глорией? Давай, рассказывай. Я — догадливая девочка, Саш. И знаю, что ты не просто так к ней ходишь. И не просто так стараешься уйти от этого разговора.

* * *

Если бы господин Терри начал бы говорить это чуть раньше, то он, возможно, успел бы в полной мере насладиться игрой эмоций на лице Майкла. А так, у него просто не хватило на это времени. Все же столь важные слова Брайн успел сказать:

— Обмена не будет, барон! Потому, что вы сегодня умрете! — после этого он точно посланник сил зла выпустил изо рта густые клубы табачного дыма. Пыхнул сигаретой, несколько мгновений любуясь, как бледнеет, вытягивается в изумлении лицо Майкла Милтона.

А следующий миг упал на пол от сильного удара бронзового светильника по затылку.

— Синди, ты убила его! — бледнея проговорил Майкл, совершенно не понимая происходящего. Слова, сказанные господином Брайном Терри, еще не дошли до него в полной мере. Возможно, он даже не слышал их, глядя, как мисс Стефанс вместо того, чтобы взять мусорную корзину, подняла высоко над головой тяжелый светильник и потом обрушила его на голову Брайна, стоявшего к ней спиной.

— Надеюсь, что да! Потому, что он хотел убить тебя! — с недоброй ухмылкой отозвалась Синди. — Майкл, дорогой, не стой так! Там подъехал негодяй Эндрю, он как раз и должен был лишить тебя жизни! Я слышала разговор этого негодяя. Давай, бери ключи! Нужно бежать отсюда!

— Но как, Синди?.. — Майкл так и стоял неподвижно с открытым ртом, не в силах так быстро оценить сказанное мисс Стефанс.

— Ключи, Майкл! — сжав кулачки, пискнула Синди. Тут же поняла, что барон Милтон сейчас ей не помощник. Сама наклонилась, перевернула тяжелое тело Брайна на бок.

Связка ключей, должна быть прикреплена к ремню Терри кожаным шнуром — это мисс Стефанс точно знала, наблюдая за ним, когда он открывал двери. А то, что кожаный шнурок так просто не порвать — для этого надо было приготовить нож — Синди не подумала. Ей ничего не оставалось, как схватиться за связку с ключами и изо всех сил потянуть.

— Майк, помоги! Дорогой, скорее! Скорее! Скорее же! — взмолилась она, понимая, что счет идет на секунды. Если Эндрю поднимется сюда раньше, чем они сбегут, то он убьет вовсе не Майкла, а ее.

— Да, мисс Стефанс. Чем я могу помочь? — Майкл никак не мог справиться с потрясением.

— Ну, Майкл! — пискнула Синди и, упираясь каблучком правой ноги в полный живот Брайна, потянула изо всех сил связку ключей.

Тонкая полоска кожи лопнула или вырвалась из крепления. Теперь ключи были в руках Синди.

Однако добавилась новая неприятность: оказалось, что Брайн еще жив. Открыв глаза, он оторвал от пола мокрую от крови голову, зарычал и успел схватить Синди за ногу. Сдавив ее с остервенением, господин Терри зарычал. Одновременно со стороны столовой послышались тяжелые удары в дверь — ломились Мишель и Джозеф. Синди заперла дверь в столовую и подперла ее тумбочкой, затем еще закрыла дверь в коридор, сунув в ручки швабру. Но такое препятствие вряд ли бы задержало их на долго.

— Майкл! — тоненьким голоском пропищала мисс Стефанс, понимая, что ее сейчас просто убьют. И для этого даже не нужен Эндрю: Брайн Терри задушит ее, как только дотянется до ее горла.

Брайн дернул уборщицу на себя. Тонкая кость ее голени едва не сломалась в его сильных пальцах. Второй рукой он успел схватить Синди за юбку, потянул, разрывая ее. Платье треснуло по шву, так что худенькая грудь мисс Стефанс оказалась на свободе.

Синди от ужаса даже забыла о бароне Милтоне, но он наконец вышел из оцепенения. Подбежал к ней, схватил ее, стараясь вырвать и рук господина Терри. Между тем удары в дверь столовой стали сокрушительными. Послышалась гневная ругань Джозефа.

— Ударь его! Ударь! — взмолилась Синди, подумав, что Майкл делает сейчас совсем не то, что требовалось. Вместо того чтобы ей помочь, он скорее помогает Брайну разорвать ее на куски.

— Чем, мисс Стефанс? — спросил барон Милтон. Не дожидаясь ответа, схватил со стола бутылку виски и ударил ей Брайна по голове вскрикнув: — Немедленно отпустите ее, негодяй!

— Табуреткой! — подсказала Синди, видя, что разлетевшаяся о лоб бутылка виски, лишь поцарапала крепкую голову Брайна, который, к счастью, не имел сил встать.

— Но, мисс!.. — попытался возразить барон Милтон. Однако, то ли увидев в глазах Синди холодный, беспощадный блеск, то ли услышав звук ломающейся двери и матерную ругань Джозефа, схватил табурет и опустил его на голову Брайна.

Вместе со звуком удара, послышался хруст черепа или досок табурета.

— Я убил его! — испуганно вскрикнул Майкл.

— Очень на это надеюсь! — Синди вцепилась в его руку и поволокла за собой.

Для нее оставалось загадкой, почему в дом до сих пор не зашел Эндрю. Да, он говорил с кем-то на улице возле своего эрмимобиля, но он же должен был услышать шум и крики в доме.

— Сюда! — мисс Стефанс, не стесняясь разорванного платья, потянула барона к выходу во двор. То, что он был захламлен и там давно перегорела лампочка, это было им на руку. Синди каждый день выносила мусор через эту дверь, которую открывал Брайн или Мишель, но теперь ей предстояло открыть ее самой.

Вот только мисс Стефанс могла не успеть это сделать: в тяжелой связке ключей имелось не менее десятка — попробуй, подбери нужный сразу! А дверь в столовую уже вынесли. Послышался грохот упавшей тумбочки.

Синди поняла, что не успеет найти нужный ключ. Даже если бы боги сами вложили ей этот ключ в руку, Синди бы просто не успела вставить его в замочную скважину.

Боги, как я не люблю некоторые вопросы от женщин!

Тем более своих, самых любимых женщин! Уж тем более вопросы заданные невовремя! Полагаю, я не один такой, и со мной в этом солидарны почти все мужчины.

Итак, Ольга Борисовна меня прижала. Она долго ходила вокруг да около, и вот спросила почти напрямую.

— Оль, дорогая, ну что за вопрос? Конечно, я хожу к ней не просто так — она же императрица. К ней никто не ходит просто так, чайку попить, — ответил я, бросив взгляд на часы и подумав, что мы подлетаем. Скорая посадка могла бы спасти меня от разговора — разговора ненужного ни мне, ни самой Ковалевской. Ну зачем мой невесте неприятные эмоции?

— Елецкий, не валяй дурака! Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. У тебя с ней уже сложились тепленькие отношения? Или очень-очень тепленькие? Знаешь, как выдают тебя глаза, когда речь заходит о Глории? — княгиня с хитроватым и в то же время недобрым прищуром смотрела на меня. Этакий пронзительный, испытывающий взгляд. Мне даже вспомнилось: в одной из детективных историй подозреваемому светили в глаза синим туэрлиновым светильником, пытаясь узнать правду.

— Мне даже интересно было наблюдать за тобой, — продолжила Ольга. — Спрошу о ней и смотрю, как ты пытаешься замять разговор, а глазки твои сразу становятся беспокойными и виноватыми. Ты ведь прекрасно понимаешь, что герцогиня Ричмонд вовсе не миссис Барнс, отношения с которой меня не слишком волнуют. Может даже хорошо, что Элизабет есть с тобой. Глория это совсем другое. Она — злая волшебница из моего детства! Тогда я очень переживала за своего папу и за всю нашу семью, пока за нас не вступился сам император! А теперь оказывается, что эта злая волшебница может завладеть сердцем моего жениха. Или уже завладела? Ты понимаешь, что для меня это значит?

— Очень понимаю. Оль, — я взял ее руку, сразу пуская «Капли Дождя» — насылая на княгиню покой и налаживая ментальный контакт. Ковалевская не сопротивлялась, и это было добрым знаком: она не встала в капризную позу, как иногда это бывало, а была готова к пониманию. — Пожалуйста, взгляни на все сказанное по-другому. Ведь ты сейчас сама сказала, что Глория для тебя злая волшебница из твоего детства. Но ты давно повзрослела и теперь прекрасно понимаешь, те детские сказки — не важно добрые или злые — детские страхи и фантазии — все это давно осталось в прошлом. Настоящая жизнь — она другая, не такая, как раньше казалась. И люди в ней другие. Я тебе рассказывал о другой Глории, у которой тоже есть правда, своя правда. И ты это поняла, просто не желаешь принять. Ты упорно держишься за то понимание, оставшееся с детства, будто она — заклятый враг или вовсе злая волшебница, которая только и думает, как всех погубить. Заметь, цесаревич, у которого отношения с Глорией в прошлом были намного острее чем твои, готов принять примирение с ней и даже очень рад такому повороту. И твой отец счел это полезным для всех нас, для нашей империи. И Денис Филофеевич, и Борис Егорович лучше тебя помнят и знают то время, потому как ты тогда была совсем девчонкой. А значит их выводы более верные. Просто перестань видеть в Глории заклятого врага на все времена! — призвал я, продолжая мягко сживать руку моей возлюбленной.

Ольга успокаивалась, но вряд ли в ее сознании могло поменяться что-то так быстро и основательно, как мне того хотелось. Я видел напряжение и несогласие на ее лице.

— Такой пример, — продолжил я, — Родерик изначально был моим врагом, выполнявшим заказ банды Лешего и готовым меня убить. Теперь друг мне и возлюбленный Талии, в судьбе которой едва ли не сыграл роковую роль. О примере с Сухровым я уже говорил. Ты прекрасно знаешь, насколько недобрые отношения у меня с ним были и знаешь, как поменялся этот человек и его отношение ко мне. Оль, прошу, не надо цепляться за прошлое. Тем более за его темную сторону. Ты хотя бы просто попробуй понять Глорию — поставь себя на ее место. Место юной жены императора, прибывшую из другой страны, которая одинока во дворце и которую многие не любят и даже ненавидят.

— Хватит, Елецкий, меня уговаривать! Я бы никогда не оказалась на ее месте! И никогда бы не поступила так, как поступала она — уже говорила об этом! Я бы не окружила себя такими негодяями, как князь Козельский и подобными ему! — ответила Ольга Борисовна, но по ее взгляду я догадался, что в княгине больше нет прежнего яростного сопротивления по примирению с Глорией хотя бы в мыслях. — Зачем ты пытаешься меня уговорить? Хочешь, чтоб я позволила тебе сделать еще одной твоей женщиной? Говори прямо!

Прямо я предпочел не говорить. Во-первых, я сам пока не понимал, какие сложатся отношения между мной и императрицей. А во-вторых, не хотел делать Ольге больно своей прямотой. Пусть она сначала свыкнется с мыслью, что Глория больше не враг. Пусть Ковалевская поймет, что все то, что она вынесла из детства относительно образа Глории, во многом плод детских фантазий и страхов. Я сказал:

— Оль, как она может стать еще одной моей женщиной? Подумай сама. Она императрица, да еще при живом муже! Мои женщины — это Ленская и Стрельцова. И в самую первую очередь — ты. С вами я провожу время так часто, как только могу. Поэтому не досаждай себе этой мыслью. Не скрою, Глория, несмотря на возраст, меня привлекает. И у меня с ней действительно теплые отношения. Как-то вышло так, что мы с ней сблизились. Явление Геры многое поменяло между нами. И ты, пожалуйста, пойми, что иметь с Глорией личные отношения мне очень полезно. Полезно не для меня: а для нашего общего дела. Ведь именно так мы можем снять и уже сняли напряжение в самом верху имперской власти, — конечно, говоря это, я несколько кривил душой. Ведь всего названного можно было добиться вовсе не переступая порог спальни императрицы.

— Еще что важно: у Глории очень тесные отношения с маркизом Луисом Этвудом, — продолжил я. — Я уже говорил, что она, после смерти Филофея, может переехать в Британию, где разворачивается борьба за престол. У Этвуда неплохие шансы стать императором, и Глория может стать его женой. Оль, подумай сама, разве нам не нужны добрые и тем более личные отношения с императрицей Британии? Я говорю о всей России.

— Ты целовался с ней? Отвечай, Елецкий! И не пытайся меня увести в сторону! — неожиданно вспыхнула Ольга Борисовна.

— Да… — нехотя признал я, ожидая еще более тяжкого вопроса.

— Саша, сука! Проститутка! Если угодно, политическая блядь! — она ударила меня кулачком в грудь, потом прижалась к тому же самому месту щекой и заплакала.

— Оль, ну, пожалуйста… Не плачь, — я обнял княгиню, глядя ее золотистые, самые роскошные в этом мире волосы.

— Ненавижу тебя! — всхлипывая произнесла она. — И люблю! Как же трудно с тобой!.. Как ты меня злишь!.. Ты меня просто убиваешь!

Я молчал, позволяя ей все это пережить и хоть как-то смягчить своим теплом.

— Моей лицензии уже все, да⁈ Новую хочешь⁈ Во имя интересов Отечества⁈ — Ковалевская вскинула голову, глядя мокрыми, синими глазами на меня. И, не дожидаясь моего ответа, сердито продолжила: — Как ты мог⁈ Она старше тебя в два раза! Она просто старая сука! Ее сын даже старше тебя! Боги, ну почему ты такая шлюха⁈ Надеюсь, тебя Артемида за это накажет!

— Оль, дорогая, ничего же плохого не случилось, — произнес я, понимая, как глупо звучат мои слова.

— Пусти! Пойду умоюсь. Уже скоро посадка, — она вырвалась из моих рук и направилась санузел.

«Орис» приземлился примерно на том месте, где прошлый раз сажал виману Борис Егорович, и выходя из корвета вместе с Ковалевской я вспомнил, как нас здесь же у изгиба дороги атаковал боевой робот «Кребб-20–14». Тогда нам довелось пережить несколько сумасшедших по нервному напряжению минут. Ольга, наверное, тоже вспомнила именно этот случай — ее пальцы вцепились в меня в тот момент, когда княгиня смотрела на проплешину в траве, оставшуюся после той схватки. А я подумал, что до настоящей минуты тот случай как-то забылся, и мне даже неизвестна причина столь необычного поведения машины. Докопались ли инженеры до проблемы или она осталась нерешенной, я не знал.

Когда мы сошли по трапу, я смог осмотреть край посадочной площадки, примыкавший к тайге и отделенный от нее лишь заграждениями из бетонных столбиков и колючей проволоки. Там по-прежнему несли патрулирование «Креббы», но более новой модели. И там же, тускло поблескивая броней стояло два корвета и эсминец имперских военно-воздушных сил. Я был почти уверен, что все они оборудованы моей системой «Одиссей». Такие виманы в первую очередь передавали в «Сириус». Скорее всего, только в «Сириус», где помимо наземных сил создавался боевой воздушный кулак.

— Ваше сиятельство! Здравия вам! — раздался добрый басок со стороны темно-зеленых армейских эрмимобилей.

Я тут же обернулся, узнавая голос полковника Стародолцева, того самого, который встречал нас, когда мы прилетали сюда с Ольгиным отцом.

— Вам здравия, Сергей Семенович! — отозвался я. — Чего так скучно сегодня? Ваши «Креббы» бегают в сторонке и даже не пытаются нас убить. Я-то надеялся проявить хоть немного героизма перед моей невестой, а вот нет никакой возможности.

— Ольга Борисовна… — Стаородольцев слегка коснулся руки княгини. При его огромном росте и немалой силе в теле, скованной полевой формой, Ольга казалась вовсе маленькой и хрупкой. — Вам очень рад. Вы точно богиня и свет в нашем слишком мужском месте.

— Я видела у вас немало светлейших красавиц, — отозвалась Ковалевская. — Вот, к примеру, кое-то из «Грифона». Мне даже боязно передавать вам Александра Петровича.

— Насколько я слышал… — полковник Стародольцев, поздоровавшись с Лосевым, отвел нас в сторону, — нам Александра Петровича никто не отдает. По этому случаю весьма возмущался Бердский и даже сам генерал. Или что-то поменялось? — он вопросительно глянул на меня.

— Я — человек подневольный. Как решили в самых верхах, так тому и быть, — отозвался я, намекая на решение цесаревича. — Но насколько мне известно, я все равно ваш. Сюда приписан.

— Формально! — заметил Стародольцев погрозив мне пальцем. — Ладно, раз сегодня «Креббы» не желают буянить, давайте я вас сразу до штаба. Или есть желание сразу в расположение Бердского? Да, кстати, — спохватился он, — та комната во втором доме спец состава по-прежнему за вами, граф. Могу и туда подбросить, — он кивнул на армейский эрмик с огромными ребристыми колесами. Такие называли «болотниками», потому как они вполне ходили по таежному бездорожью и даже по местным болотам, что тянулись перед Ирстимским кряжем.

— Если насчет нас никаких распоряжений свыше нет, то давайте туда, — согласился я, только сейчас догадавшись забрать у Ковалевской ее рюкзак.

— Распоряжение одно: организовать вашу явку к одиннадцати на штабную площадь. Именно вашу явку, Александр Петрович. И это обязательно, — уже строго сказал Стародольцев, дав знак поручику и несколькими бойцами, грузиться во второй эрмимобиль. Повернувшись ко мне, добавил: — Вы тоже располагайтесь. Ольгу Борисовну на мягкое — он указал на кресло рядом с местом извозчика, — Я минутку переговорю с Лосевым.

— Так из-за кого тебе боязно передавать меня в «Грифон»? — полюбопытствовал я у Ковалевской, когда Стародольцев отошел к команде корвета.

* * *

— Сюда! — решила мисс Стефанс, открывая дверку в старый, объемистый шкаф без полок, где она хранила поломойные принадлежности и тряпье.

— Но мисс Стефанс!.. — воспротивился Майкл, не совсем понимая, что она от него хочет. Если эта взбалмошная дама действительно желала, чтобы он залез в шкаф, то… Это же просто глупо! Его все равно найдут люди господина Терри. И тогда они его наверняка убьют. И еще вопрос: сама Синди что собирается делать? Где спрячется она?

— Сюда! — теряя терпение, прошипела уборщица. — Нет времени на споры!

Синди, хотя и была дамой хрупкой, но вдруг воспряла силами и едва ли не затолкала барона Милтона в шкаф. Затем, каким-то невероятным образом поместилась там же сама. Поймала пальцем шнурок, свисавший с ручки двери, и притянула ее, плотно закрыв шкаф. Они вдвоем с Майклом остались в полной темноте, тесно прижавшись друг к другу.

— Нас убьют. Двоих… — обреченно прошептал барон Милтон. — Эти страшные люди такого не простят!

— Помолчи! — прошептала в ответ Синди, касаясь губами его подбородка.

В следующий миг Майкл почувствовал ее поцелуй. Тоже в подбородок. Потом в щеку и в губы. Барон Милтон хотел было возразить, но гнусавый голос Джозефа зазвучал рядом, шагах в десяти. Ему ответил Мишель. Послышались торопливые шаги на лестнице. Звук распахнувшейся двери и изумленный вскрик Мишеля. Позже к нему добавился голос Эндрю, переходящий на возмущенный крик.

— Жалкие ублюдки! Сопляки! Где были вы! — орал Эндрю Аддерди.

Оправдания Мишеля были почти не слышны. Послышался грохот чего-то тяжелого и звон разбитой посуды.

— Все хорошо, дорогой! Не бойся! Я спасу тебя! Немного потерпи, мы убежим отсюда, — прошептала Синди снова целуя Майкла в губы.

— Мисс Синди… — простонал Майкл. — Это все бессмысленно… — он не сазу понял, что его рука лежит на талии уборщицы, при чем на оголенном участке тела, каким-то образом проникнув под разорванную ткань платья.

Именно в этот момент, когда мысли разрывали голову Майкла от страха за собственную жизнь; Синди вдруг сказала:

— Я тебя люблю, Майкл! С первого дня, как только увидела! Я люблю тебя!

То ли Майклу показалось, то ли на самом деле она сказала это слишком громко. Настолько, что барон Милтон содрогнулся. От людей Брайна Терри она ни раз слышал, что мисс Стефанс — дама с большими странностями, и сейчас он в этом убедился сполна. Оба они были обречены, оставался лишь вопрос, как быстро их найдут в старом шкафу, а она спрашивает такие крайние глупости!

— А ты любишь меня? — прошептала мисс Стефанс, прижимаясь к нему своей маленькой, но твердой грудью.

Из-за ее вопроса, из-за страха, сковавшего так, что Майкл не мог даже пошевелить рукой на ее голом боку. Эндрю Аддерли, продолжал орать на Мишеля и Джозефа, барон Милтон уже не слышал его слов. Крики, ругань сместились в коридор, ведущий к столовой, затем к лестнице на третий этаж.

— Он не мог уйти! Я стоял у входа, говорил с Крысенышем! — негодовал Аддерли. — Не хотите ли вы сказать, что я идиот и он проскользнул мимо меня⁈

— Может ему помогла эта шлюха Синди? — предположил Джозеф. Его шаги раздались рядом со шкафом, где прятался барон Милтон и мисс Стефанс. — Она могла открыть черный ход! Кстати, где она⁈

— Конечно бежала с ним! — решил Мишель, додумывая картину произошедшего. — Сука! Уж не подослали ли ее? Может ее наняли русские? Ее вообще проверял кто-то? Кто эта сука на самом деле⁈

— Дверь закрыта! — прорычал Аддерли из-за всей силы рванув ручку двери, ведущую во двор.

— Они могли ее закрыть с той стороны! — предположил Джозеф. Тут же послышался грохот перевернутого ведра и звучные маты.

— Бегом на улицу! Может они еще во дворе! — распорядился Эндрю Аддерли. — Бегом! Я сообщу Батлеру и гляну третий этаж!

Когда шаги стихли, Майкл, почти не дышавший, позволил себе один глубокий вдох, и снова задержал дыхание.

— Не бойся, дорогой, — прошептала мисс Стефанс. — Я же сказала, спасу тебя! Эти негодяи собирались сегодня убить тебя — я подслушала.

— Спасибо, — еле слышно произнес барон Милтон. Его ладонь, неясно каким образом пробравшаяся в разрыв платья, сползла почти на ягодицу Синди.

— Ты не сказал мне, — прошептала уборщица, настаивая на недавнем вопросе. — Мне это очень важно знать! Говори!

— Что сказать? — не понял барон.

— Ну как же? Ты меня любишь? — прошептала мисс Стефанс, слегка потираясь о него.

— Да, — отозвался Милтон.

Он сам не знал, почему так сказал. Наверное, потому что не хотел обидеть ее в этот момент. Еще потому, что не задумывался над ответом. Ведь смерть по-прежнему грозила им. Даже казалась неотвратимой. Разве не глупо ли в такие минуты говорить о любви?

— Я знала, Майкл! Я видела, как ты смотришь на меня! Ведь я каждый день убирала твою комнату, хотя Брайн запрещал мне это делать. Я так рада, что мы убили его! Этого негодяя! Жирного ублюдка! Теперь от его крови полы будет трудно отмыть! — она тихонько хохотнула. — Дорогой мой, сейчас мы выберемся отсюда. Пока не вернулся Джозеф с Мишелем… — Синди осторожно приоткрыла дверь шкафа и зазвенела ключами, которые сжимала в кулачке.

— Здесь же Эндрю! — испуганным до хрипоты шепотом произнес Майкл. — Он сейчас спустится с третьего этажа!

— Ничего. Надеюсь, успею открыть! — отозвалась Синди, еще громче зазвенев связкой ключей и сделав шаг в темноту.

«А если не успеешь?», — пронеслось в голове Майкла, и от этой мысли на сердце стало холодно, словно его сжала ледяная лапа смерти. — «Даже если она успеет, то дальше что?», — лихорадочно рассуждал барон Милтон. — «Мне некуда бежать! Люди Уэйна очень быстро найдут меня в Лондоне! Говорят, у них даже есть такие маги, которые находят людей быстрее, чем сотня собак-ищеек!».

Синди звенела ключами все громче и громче, словно собираясь убить барона Милтона одним этим звоном. Через минуту-другую послышались решительные шаги — Андрю спускался по лестнице с третьего этажа. И хотя здесь, перед дверью в черный ход, был густой полумрак, господин Аддерли должен был сразу заметить Синди, пытавшуюся подобрать ключ от замка.

— Синди, тише! Тише! — сдавленно, шепотом взмолился Майкл.

Замок щелкнул, и дверь с жутким скрипом приоткрылась.

— Бежим, дорогой! — взвизгнула Синди так громко, что ее наверняка слышал не только Эндрю, но и Джозеф с Мишелем, выбежавшие на улицу.

Майкл замер в нерешительности. Он бы предпочел затаиться и молиться богам. Молиться, в надежде, что его жизнь не оборвется сегодня! Но мисс Стефанс уже выдала их своим визгом. Она же и вывела барона Милтона из оцепенения, схватив за руку и выдернув из шкафа.

Едва они вбежали в темный коридорчик, Синди щелкнула задвижкой. Она успела запереть дверь перед самым носом Андрю Аддерли. Спасительный лязг железа, продолжили громовые удары в дверь и маты. Удары были такой силы, что Майкл побоялся, что дверь не продержится и минуты.

— Сюда! Бегом! — не отпуская руки Майкла, Синди поспешила к лестнице. Крутые, выщербленные ступени сходили к выходу во двор. Он должен был заперт на задвижку. Обычно было так, но иногда Брайн использовал навесной замок. Замок мог стать серьезным препятствием, цена которому, возможно будет равна их жизням.

В темноте, едва разбавленной светом крошечного окна, барон Милтон налетел на фанерный ящик с хламом. Отскочил к стене, его ноги запутались в тряпье. В этот момент удары в дверь прекратились, тут же раздались пистолетные выстрелы.

Две пули выбили штукатурку левее головы Майкла. А вот третья… От боли, обжегшей плечо, Майкл вскрикнул и упал, едва не скатившись вниз по ступеням.

— В меня попали, мисс! Бегите! Бегите без меня! — простонал барон Милтон. — Все это было зря! Плохая затея!

— Вставай, дорогой! Вставай! — Синди снова вцепилась в его руку. Если бы она только могла, то понесла бы его на руках, но для этого слишком малы были ее силы. — Пожалуйста!

Грянуло еще два выстрела и снова раздались удары в дверь. За ней раздались чьи-то голоса. Возможно, вернулся Мишель и Джозеф. Сидни понимала, что сейчас решали все минуты или даже секунды. Все зависело только от Майкла: найдет ли он в себе волю встать и как можно скорее переставлять ноги. Ведь пройти-то до выхода во двор нужно всего шагов тридцать!

— Умоляю, вставай! — изо всех сил она потянула его за руку. Как раз ту, которую прошил выстрел Эндрю Аддерли. Вскрик Майкла слился с громовым ударом в дверь — отлетела доска.

Барон Милтон все-таки встал и поспешил за Синди. Через несколько секунд они выбежали во двор, общий для особнячка, где держали Майкла и двух соседних домов.

— Сюда! — мисс Стефанс побежала к мусорным контейнерам. Она знала, что там, за не слишком густыми зарослями есть дыра в заборе и за ней имеется узкий проход на Клинтон стрит и оттуда между сараями можно пробежать аж до Мэйсон-авеню — там много людей, и там их уже никто не догонит.

Слава богам, ее возлюбленный больше не сопротивлялся собственному спасению: безропотно, даже довольно быстро следовал за ней. Правда, прихрамывал и постанывал от боли в руке. Синди успела мельком оглядеть его рану. Скорее всего пуля лишь задела плечо, порвав кожу и слой мышц.

— Терпи, мой герой! — приговаривала Синди. — Больше ничего не бойся! Больше никто не обидит тебя!

Майкл снова вскрикнул, когда спасительница потянула его через кусты. Заорал так, что кошки, сидевшие возле мусорника, с диким шипением бросились в рассыпную.

Беглецы пробрались к пролому в заборе как раз вовремя: в этот момент Мишель выбежал во двор и, ни на миг не задумываясь, бросился к подворотне, что вела на Хэрш-стрит. Если бы он не спешил и был чуть внимательнее, то успел бы заметить фигуру Майкла Милтона, мелькнувшую за густой листвой. Следом за Мишелем во двор выбежал Джозеф, с озверелым видом озираясь по сторонам и сжимая рукоять остробоя. Бежать за Мишелем он не спешил, некоторое время прислушивался, потом тоже направился к подворотне.

— Мисс Стефанс, я больше не могу! Прошу, оставьте меня, не рискуйте собой! — простонал Майкл не в силах бежать за ней по длинному, узкому проходу, замусоренному и жутко вонявшему. Перед глазами барона Милтона то и дело расходились черные круги. Голова кружилась так, что он едва держал равновесие, даже дважды падал, оступившись на битом кирпиче. Там он разодрал руку и сильно ударился коленом. Вдобавок рана в плече — она болела так, что хотелось выть. Рубашка прилипла к телу от крови. Если в этом мире существовал ад, как считали последователи некоторых религий, то, наверное, мучения в нем были именно такими.

— Майкл! Ты должен! Ради меня! Ради нашей любви! — Синди остановилась, повернулась к нему, заглядывая в безумно красивые дымчато-голубые глаза своего возлюбленного. Ей показалось, что в страдании они еще очаровательнее, чем казались прежде. — Майкл… — Синди с нежностью погладила его по щеке, затем прижалась к нему, обняла худенькими, но сильными руками.

Майкл снова вскрикнул — уж слишком неосторожна была мисс Стефанс.

— Плохая Синди сделала тебе больно? Прости, мой дорогой! — она разжала руки и, приподнявшись на цыпочках, принялась покрывать его лицо поцелуями.

Барон Милтон очередной раз убедился, что госпожа Стефанс — дама с большими странностями. С чего она вообще взяла, что между ними существует какая-то любовь? Да, он проявлял к ней внимание, когда она заходила убирать комнату, где его содержали. Он отпускал ей частые комплименты, надо заметить комплименты незаслуженные. Но все это было не более, чем появления этакого дежурного внимания по отношению к женщине, которым отличается джентльмен от человека невоспитанного. И еще: золотое кольцо с крупным изумрудом и колье с непростыми камешками — в этих украшениях Синди приходила вчера… Откуда они у обычной поломойки? Как справедливо заметил Брайн Терри, если бы она продала свои побрякушки, то могла бы жить безбедно много лет и не заниматься столь непочетной работой.

— Что с тобой, Майкл? — Синди показалось, что ее возлюбленный как-то странно смотрит на нее. — Разве тебе неприятны мои поцелуи?

— Приятны, мисс Стефанс, — нехотя отозвался барон Милтон. И мысленно добавил: «Все-таки это намного приятнее чем пули из пистолета господина Аддерли. Может быть в самом деле, она спасет меня, и я смогу затеряться где-нибудь так, что эти опасные люди меня не найдут. Но это имеет смысл только в том случае, если они действительно хотели меня убить. А если господин Терри пошутил? Ведь он смеялся, когда произносил, будто минуты моей жизни сочтены!».

Больше всего на свете Майкл Милтон хотел, чтобы все это стало сном. Очень дурным сном, за которым наступит пробуждение. И он, Майкл, снова окажется на диване, рядом с журналами «Historical chronicles of Lodoss» и собственной недописанной статьей, в той самой комнате, где он убил табуреткой Брайна Терри. И ради всех богов, пусть господин Терри окажется жив и невредим! И пусть поскорее передаст его в качестве обмена графу Елецкому! Но теперь все это стало невозможной сказкой. Реальность была слишком жестока: перед ним стояла Синди; сам он едва держался на ногах; вероятно, он был тяжело ранен; а вокруг были мусорные кучи, полные крыс.

— Идем, мой дорогой! Здесь совсем рядом выход на Мэйсон-авеню. Сядем там на эрмидилижанс и поедем ко мне! — Синди потянула его дальше, к забору, где была оторвана доска. Сама она ни раз пользовалась этим проходом.

Меньше, чем через пять минут они выбрались на Мэйсон-авеню, пройдя через задний двор какого-то старого кафе.

— Здесь недалеко, — приободрила возлюбленного Синди. — Нам на Чиксан-стрит, — шепнула ему на ухо. — Там у меня уютная квартирка.

Барон Милтон не ответил ничего, но воззвал к богам. Чиксан-стрит — это же в Уайтчепеле — самом гадком районе этого гадкого города! Уайтчепеле даже Элизабет не выдержала двух месяцев, хотя снимала хорошую квартиру и поначалу радовалась, что близко ходить в колледж. В этом районе, где полно пришлых ацтеков, индийцев и египтян Майкла трижды грабили и избивали. Однажды, под угрозой изнасилования раздели догола и заставили в таком виде идти через сквер Геры! Боги, какой это был позор! Боль от унижения была сильнее боли от синяков!

— Синди, дорогая… — последнее слово барон Милтон произнес с необычной нежностью. Вовсе не потому, что он был полон этим чувством к мисс Стефанс, но потому, что очень не хотел снова оказаться в месте своих юношеских кошмаров, — нас же будут искать люди Уэйна! — продолжил он. — Без сомнений уже ищут. Ищет полиция и головорезы Батлера. Ты же понимаешь, что в первую очередь они нагрянут в твою квартиру? Нам ни в коем случае нельзя Уайтчепеле!

— Нам обязательно надо в Уайтчепеле! Я не глупа, господин Милтон. У меня две квартиры. Об одной в Ньюхэме господин Батлер знает. Но об этой никто не может знать. Не переживай, нас там никто не найдет. Дилижанс! — неожиданно взвизгнула Синди. И потянула Майкла за руку с таким рвением, что он снова едва не заорал от боли.

Прохожие, которых здесь, к счастью, сейчас было немного, смотрели на них опаской. Странного вида молодой человек в рубашке, пропитанной кровью, и необычно крикливая девица могли насторожить кого угодно.

Откуда ни возьмись так некстати появился констебль. Сурово глядя из-под опущенной до бровей фуражки, сказал:

— Эй, господин, с вами явно не все хорошо! Следуйте за мной!

* * *

Возможно, все прошло вполне пристойно, но, как говорится, осадочек остался. Я терпеть не могу подобные церемонии. Примерно минут пятнадцать мне пришлось стоять на штабной площади перед строем подразделения «Грифон» в то время, как капитан Гаврилов зачитывал перечень моих заслуг. Причем не по-военному сухо, а этак подробно, живописно, что я иной раз удивлялся и думал: «А правда ли это про меня? Неужели все это сделал я⁈ Охуеть, какой я молодец!». При чем последнее я уже говорил себе со стебом, от которого не было весело.

Признаюсь, когда меня в одной из самых первых жизней стыдили за непристойное поведение и нерадивое отношение к учебе, за прогулы и прочие вольности, я чувствовал себя с куда приятнее. Вот так неожиданно вспомнилось давнее. Все это происходило на площади магической школы «Эрсант Ту Рао» — это в Лемурии, в эпоху третьей династии Алмазных Тигров. Я даже улыбался и подмигивал приятелям, тогда меня за мои прегрешения даже тешила некая гордость, а здесь… В общем, улыбку пришлось натянуть, бледненькую, чисто дежурную. И мысли при этом были не во всем приятные. Ведь многие на базе «Сириус» понимают, что все это устроено вовсе не по величине моих заслуг, а по негласному распоряжению цесаревича. Наверное, многие недовольны, что мне, выскочке, служащему пока только на бумаге, дают сразу звание корнета, в то время как каждый дворянин до первого повышения в звании должен отходить не менее трех месяцев рядовым, лишь потом жалуют приказного или при определенных заслугах фельдфебеля. А я, извините за наглость, уже офицер, с двумя сверкающими перунами* на погоне.

(*Перуны — в данном случае знаки различия в виде маленьких серебряных молний).

И три ордена мне вручили в коробочках со всей мыслимой торжественностью Ах, да еще медальку. Но ладно, об орденах речь шла давно. Первыми ее начал еще граф Голицын за мое радикальное улучшение скоростных характеристик виман хлопотал для меня об ордене «Святого Озарения». Потом князь Ковалевские решил, что мне не лишним будет «Звезда Имперского Мага». К ней за наши с Ольгой шалости на землях ацтеков решили добавить орден «Небесный Ратник» первой степени — это уже было решение самого цесаревича.

Теперь я не просто корнет, а трижды высоконагражденный, что важный шаг, чтобы получить титул князя. Только я не хотел, чтобы все это произошло при построении на штабной площади с торжественными речами и оркестром. Было бы достаточно, если бы в кабинете у Трубецкого или полковника Бердского просто с теплым рукопожатием и желательно шутками — я никогда не относился к наградам серьезно.

— Елецкий, ну ты чего⁈ Ну-ка посмотри на меня! — Ольга дернула меня за рукав в коридоре, когда шел вместе с ней возвращался в свою комнату.

— Давай, ты еще меня похвали, — я остановился.

— Саш, тебе форма очень идет! Правда. Ты в ней такой… — Ольга Борисовна мечтательно подкатила глаза к потолку и шепнула: — Привлекательный. Статный. И совсем взрослый.

Вот последнее для Астерия как бы не слишком комплимент. Но сейчас на мои губы вернулась самая искренняя улыбка. Ольга перестала злиться после нашего разговора о Глории. Высказала мне еще немного неприятного, когда Стародольцев подвез нас ко второму дому спецсостава и оставил наедине. Когда же принесли парадную форму, Ольга Борисовна мигом преобразилась, заставила меня поскорее ее примерять, разглаживала на мне ладонью небольшие примятости, поправляла аксельбанты, прилаживала погоны. Проявила себя не как капризная княгиня, а точно заботливая и любящая жена — вот это было очень душевно.

— Тебе виднее, Оль. Если я тебе таким нравлюсь, то мне это особо приятно. Неприятно было лишь награждение. Перед толпой народа, на еще с такими речами, шумихой. С оркестром! Это вообще нахрена было нужно⁈ — возмутился я, снова переживая недавние эмоции.

— Елецкий, с каких пор ты стал скромником? Ну-ка смотри на меня! Ты шутишь или в самом деле этим расстроен? — Ковалевская нахмурилась, при этом губы ее по-прежнему улыбались.

— Не шучу. Ты же знаешь, я не люблю быть на виду. Только и всего. И еще неловко как-то, что сразу корнета. Ведь я рядовым успел побывать лишь несколько дней и то лишь в табеле. Я не люблю, когда кто-то свыше двигает так называемых своих людей. В данном случае меня двигает твой отец и сам цесаревич, — я сделал шаг к нашей комнате. Хотя она была моей. Ольги здесь по распорядку не должно быть, но мы, отмахиваясь от распорядков, эту комнату считали нашей.

— Все в порядке, Саш. Ты же знаешь, в отношении тебя я скупа на похвалы, но ты все это действительно заслужил. Это, во-первых. А во-вторых, тебя не должно смущать, что церемония была по распоряжению Дениса. Ведь ты служишь теперь непосредственно ему, поэтому для начала корнет, что вовсе не высоко для человека, который в личном распоряжении его императорского высочества. И еще… — Ольга остановилась, ожидая, пока я открою дверь.

— Что еще? — я протянул ей коробки с орденами, тубус с грамотами и распоряжением: они мне мешали справиться с моей вечной проблемой — дверным замком.

— Я люблю тебя независимо от титула, звания, наград. Но если все это будет выше и больше, то мне от этого вдвойне приятно. Ты же знаешь, княгиня Ковалевская немного тщеславна. Возвышение своего жениха я принимаю как свое собственное, — она прижала к груди коробочки с наградами.

— Повтори самое первое, что ты сказала, — я щелкнул замком.

— Я тебя люблю, — тихо сказала княгиня.

— Докажешь? — я открыл дверь. — Сейчас! В постели!

Ольга Борисовна молчала, хитро поглядывая на меня.

— Оля! — я ждал ответа. Хотя знал, что будет дальше, мне хотелось, чтобы она сказала «да». Всякий раз она говорила это слово по-разному, иногда не говорила вовсе, но меня всегда безумно дразнило как ее молчание, так и ее ответ. — Оля! — повторил я и задрал ее юбку, просовывая ладонь между бедер, таких нежных, трепетных от моих прикосновений.

Ковалевская упорно молчала, закрыв глаза и прижимая к груди коробочки с орденами. Лишь когда я подхватил ее на руки, она сказала:

— Не забудь, тебе к половине третьего в «Грифон». Тебе ждет не только Бердский, но и сама госпожа Бондарева. Ты же с нее на построении глаз не сводил, чертов бабник!

Несмотря на то, что кровать в моей комнате была узенькой, вплотную придвинутой к стене, Ольга Борисовна свою любовь доказала мне сполна. Я шепнул ей, когда она кончила и обессиленно уронила голову мне на грудь:

— Зачет…

— Что? — не поняла Ковалевская.

— Зачет, Оль. Прочувствовал, проникся. Ты меня на самом деле любишь, — посмеиваясь отозвался.

— Елецкий! Ты вообще совесть потерял⁈ — она набросилась на меня. Сдавила горло, пытаясь задушить самого корнета спец подразделения «Грифон». Имеющего, между прочим, три высоких имперских ордена и медаль.

В этой беспощадной борьбе снова победил я. Перевернул ее ничком и притянул к себе так, что ее румяные ягодицы прижались к моему животу. Скоро княгиня жалобно застонала, раскаиваясь за ничтожную попытку свести со мной счеты.

На обед мы не попали: когда мы с Ольгой вышли из душа, исполнилось четырнадцать ноль семь, а до расположения «Грифона» было не так близко и надевать форму за уставных сорок пять секунд я еще не приловчился.

— Саш, я буду у инженеров Белкина, — сказала Ковалевская. — Есть идеи насчет управления новой схемой наведения ракет. Нужна консультация по механологике. Зайдешь за мной, как освободишься?

— Да. Ключи тогда не сдавай, пусть будут у тебя, — решил я, застегивая китель перед зеркалом, маленьким и мутным.

Ольга повернула меня к себе, поправила воротник и сказала:

— Бегом. Уже восемнадцать минут. Опаздывать нехорошо даже важным корнетам.

Когда я открыл дверь, она добавила:

— И имей в виду, шатабс-капитан Бондарева замужем. Причем за очень непростым человеком. Не наделай с ней глупостей!

Мне хотелось обернуться и спросить: «А за каким таким непростым человеком она замужем?». Оля, она книжки по психологии читает и в управления мной весьма умна, но здесь Ольга Борисовна допустила большой просчет. Ее предостережение лишь подогрело мой интерес. О Бондаревой Наталье Петровне я ни раз вспоминал, после первого посещения базы «Сириуса». Все-таки она — мой непосредственный командир, штабс-капитан и просто красивая женщина, кажется, двадцати семи лет.

Иногда у меня возникали сожаления, что я никак не могу вернуться в расположение подразделения, к которому приписан. Вернуться и от души предаться службе. Если угодно, это шутка. Службой очень серьезно грезил прежний Елецкий. Поскольку он в значительной мере часть меня, то такой настрой нет-нет возникал и у меня. Но я как Астерий, человек очень далекий от служебного усердия, и всякое начальство, казармы и уставы — это для меня как игра в солдатиков. Когда это перестает быть игрой, то мигом навевает на скуку. Только это вовсе не значит, что мне в один миг все надоест и я выйду из игры. Начатое я всегда довожу до конца, если это только возможно, и очень стараюсь не разочаровать доверившихся мне людей.

Обо всем этом я размышлял, направляясь к казарме «Грифона». Там же располагалась большая тренировочная площадка, полоса препятствий и сооружения для практических занятий магов — бетонные блоки с различными типами мишеней. По пути меня обогнали два эрмимобиля-болотника. Из одного кто-то в полевой форме приветливо помахал рукой. Вот так, я теперь узнаваем, популярен даже в сибирской глуши.

На лавочке перед входом в казарму сидел сам полковник Бердский и двое неизвестных мне старших офицеров. Еще издали завидев меня, Платон Захарович встал, направился мне навстречу. Я было отдал ему честь, попытался приветствовать по уставу, который я толком не знал, но Бердский махнул рукой, мол, не дури. Заулыбался и, поравнявшись со мной, спросил:

— Александр Петрович, как службу будем нести?

— Не знаю, Платон Захарович, — чистосердечно признал я. — Я же…

— Вот именно. Ты же как бы наш, но не наш, — прервал он меня. — И знаешь, я не люблю неопределенности. Да никто ее здесь особо не любит. Но тебе малость завидую. Потому как твоя неопределенность замешана на свободе вместе с очень интересным будущим. Может я заблуждаюсь, но пока это представляю себе так. Кстати, хоть ты и не совсем наш человек, жалование будешь получать у нас. Это я на таком настоял. Чтобы была у тебя причина хотя бы раз в месяц нас навещать. Вообще, жалко, что так вышло. Я планировал тебя с нашими в Луксор. Там обещает быть жарко, не столько от южного солнышка, сколько от бритишей.

— Если жарко, то цесаревич для такого дела меня к вам откомандирует, — предположил я, направляясь следом за Бердским к тренировочной площадке. — Вы, Платон Захарович, если от меня что-то нужно, уж не стеснитесь запрашивать мою важную персону через Трубецкого. Не грех и к самому Денису Филофеевичу обратиться. Он — человек на редкость внимательный, отнесется с пониманием.

— Я вот что хотел попросить, — полковник расстегнул нагрудный карман кителя и достал сложенный вчетверо листок. — Трубецкой сказал, чтоб я посодействовал тебе при выборе людей под британскую миссию. Самое забавное, что мы все толком не знаем какие стоят задачи и какого характера миссия. Слух прошел, мол, там тоже будет очень жарко. Так это… — Платон Захарович завернул листок. — Вот этих попрошу не трогай, — он провел пальцем по списку из семи фамилий. — Эти люди мне важны здесь, заняты они в важной спецподготовкой для эффективных действий при некоторых условий. Можешь взять этих, — он стукнул пальцем по ряду других фамилий. — А вот эти трое с тобой особо готовы и даже очень просились, — он опустил палец, указывая на три фамилии, обведенный карандашом.

Список был исполнен неразборчивым почерком, и мне как бы неважно было кто есть в этом списке, ведь я не хотел брать с собой в Лондон никого кроме Элизабет. Явился в «Грифон» по этому вопросу лишь по настоянию цесаревичу, не совсем понимая, зачем ему это нужно. Однако одну из фамилий я разобрал сразу и на мое лицо накатилась довольная улыбка.

— Видишь в этом что-то забавное, Александр Петрович? — поглядывая на меня, спросил Бердский. — Догадываюсь. Шатабс-капитан Бондарева, командир отделения, в котором ты пока еще числишься. Да, представь себе, она сама попросилась. Если интересны причины, то у нее уточнишь сам. Я думаю, дело в Египте. Список на миссию в Луксор утвердили без нее, вот это что-то вроде выражения протеста. И если честно, Бондарева — барышня непоседливая и строптивая. Не любит сидеть на одном месте, может повозмущаться. Как-то выражала мне сожаление, что работы мало и приходится долго сидеть на базе.

— Понимаете, Платон Захарович, идея насчет того, что в Лондон я должен подобрать себе команду вовсе не моя — цесаревич так пожелал. Он страхуется, опасается, что малыми силами мы не справимся. Я не стал с ним спорить. Но по моему мнению, в этой миссии, чем меньше будет задействовано людей, тем лучше. Я делаю ставку на незаметность и неожиданность. Вы лучше меня понимаете: на территории врага не стоит играть мышцами без особых причин. Правильнее бить точно, в цель и без лишнего шума. Поэтому… — я задумался, все еще глядя на список Бердского, в котором для меня была лишь одна знакомая фамилия.

— Ну так, бери этих троих, — он ткнул пальцем в строки, обведенные карандашом. — и Обязательно Бондареву. Она — очень хороший маг-менталист. В дополнение учится первой базе атакующей магии.

— Платон Захарович, без обид, но я вообще-то никого не собирался брать, — мне захотелось курить, и я, все еще держа список в руке, сунул свободную руку в карман за «Никольскими». — Хотел просто в гости к вам, с грифоновцами пообщаться, заодно получить форму. Мне же пока только парадную выдали.

— Александр Петрович!.. — разочаровано произнес Бердский. — Чего ты так? У нас очень умелые специалисты. Давай, прямо сейчас продемонстрируют свои возможности. Только обозначь кто нужен: маги или бойцы Ерохина? Магов обязательно бери! Опыт в миссии с тобой будет для «Грифона» бесценным.

Вот тут я начал понимать, почему сам цесаревич настаивал на том, чтобы я взял с собой в поддержку людей из «Грифона». Проверяя свою версию, я обвел пальцем три последних фамилии в списке и спросил:

— Все трое маги?

— Да. Причем очень высокого уровня, — отозвался полковник.

Ясно. В общем они надеялись, что в миссии со мной эти люди получат мой опыт и непонятные им мои магические хитрости. Не знаю, кто был вдохновителем этой бессмысленной затеи. Вряд ли сам Бердский — другой он человек, и уж тем более вряд ли сам цесаревич. Скорее всего им эту мысль как-то хитро подбросили. Если бы кто-то из них, то проще было меня прямо попросить поделиться магическими приемами для спецсостава «Грифона». Правда, проблема в том, что мои шаблоны воздействия будут недоступны для подавляющего большинства магов. Некоторыми я мог бы поделиться, но для этого мне нужно видеть тонкие тела каждого мага отдельно, разобраться в его способностях и особенностях. Тут у меня закралась нехорошая мысль, уж нет ли в «Грифоне» кого-то этакого, который внедрен в подразделение силами нам недружественными?

— Хорошо, Платон Захарович. Давайте так, чтобы никому особо обидно не было и в то же время мне было достаточно комфортно в Лондоне, я возьму… — здесь я выдержал паузу, привлекая интуицию. Только краешком, чтобы затяжка времени не показалась странной. — Возьму поручика Бабского.

— Что ж, он вполне себе приличный маг-менталист. Почти уровня нашей милейшей Натальи Петровны. Кого еще? — Бердский, разглаживая усы, тоже достал сигареты.

— Платон Захарович, а этот поручик Бабский, он сам изъявил желание попасть в список рекомендованных мне людей? — полюбопытствовал я, думая, что ситуация с навязыванием мне помощников теперь выглядит не столь странно и начинает играть другими красками. Если мои предположения верны, то получается кто-то из наших недругов знает о подготовке миссии на земли Коварного Альбиона. Раз так, дело принимает скверный поворот. Хорошо, если сюда проникли люди Глории. А если герцога Уэйна? Или еще какие-то недобрые к нам силы. В общем прибавилось у меня вопросов, после созерцания списка, исполненного чьей-то небрежной рукой.

— Нет, не сам. Кажется, не сам, — командир «Грифона» в раздумьях сжал зубами кончик сигареты. — Я не помню, как было. Просто зашел разговор, что ты будешь выбирать людей, выполняя особое поручение цесаревича за Ла-Маншем. Поскольку после Ор-Ксиппила ты — личность очень видная, сразу образовалось много желающих. Большинству я отказал — они нужны для работы по Луксору и в Сирии.

Открывать Платону Захаровичу свои свежие домыслы я не стал. Прикурил, в то время как глаза зацепились за строку с фамилией «Бондарева». Конечно, ее я бы включил в свою маленькую группу с гораздо большим желанием, чем какого-то Бабского, но я был уверен, что это заденет Ольгу. Очень не хотелось снова расстраивать мою невесту после того, что всплыло с Глорией.

— Так, Александр Петрович, только Бабского, что ли? Даже Бондареву не возьмешь? Ей было бы очень полезно: менталист она сильный, а вот со стихиями пока не очень. С твоей бы помощью поднять ее уровень, — он прикурил.

— Господин полковник, вы же понимаете, что направляемся не на курорт. Такие миссии не для передачи опыта, а лишь для реализации опыта имеющегося. И есть еще одно обстоятельство. Позвольте о нем умолчать, — я тоже прикурил.

— Эх, корнет, взрослый ты не по годам. Говорю я с тобой и диву даюсь, будто тебе этак лет этак далеко за сорок. Давай сюда, — он взял список, свернул его вчетверо и сказал. — Ладно, ступай форму получать. Потом еще потолкуем. Может заглянешь на тренировочную площадку, покажешь чего полезное ребятам?

— Обязательно загляну, — пообещал и, покуривая на ходу, направился к двери в казарму.

В казарме спокойной жизни мне не дали. Сразу вокруг собралось десятка два грифоновцев. Некоторых я знал по прошлому посещению, помнил еще, наблюдая за тренировками; некоторых видел впервые. Поздравляли со званием и наградами, громко требовали проставиться. Вот странность: в разных, казалось бы, очень непохожих мирах, на этот счет залипла одна очень похожая традиция. Даже в подразделениях, где алкоголь не в почете, требуют хоть чай со сладостями. И я бы не без удовольствия провел вечер с ребятами и дамами с «Грифона», но в наших с Ольгой планах было сегодня же вернуться в Москву.

В общем, пришлось отшутиться, сослаться, что срочно нужен в столице. Задержался с ними на полчаса, познакомился с еще незнакомыми, ответил на кучу вопросов по вояжу на Ор-Ксиппил, а вот насчет отношений с богами, пришлось отшучиваться, и ловко шутить у меня, увы, не получалось. Ну что я скажу о своих отношениях с Артемидой. Если сказать правду — покрутят пальцем у виска или сочтут лжецом с излишне задранным самомнением. Наконец, вырвался я из плена сослуживцев и пошел к складским за формой.

— Корнет Елецкий! — услышал я приятный и уже знакомый голос, когда выходил с двумя огромными пакетами.

— Я! — ответил я не совсем по принятому уставу.

Вытянувшись, повернулся. Передо мной стояла штабс-капитан Наталья Петровна Бондарева.

— Вы мою просьбу проигнорировали? — на ее лице появилась улыбка, выражавшая вовсе не радость, а заметное сожаление. — Мне очень интересно по какой причине.

Вот такой поворот. Даже не знаю, приятный или неприятный.

— Наталья Петровна… — я вдохнул, собираясь мыслями. Вопрос ее был тяжелым: не говорить же моему почти боевому командиру (пока еще так, по бумагам), что я пытаюсь угодить своей невесте. Хотя и без этого имелось несколько причин.

— Вы так вздыхаете, вам тяжело, корнет? Давайте я помогу донести вещи, — она с полной серьезностью протянула руку, чтобы взять у меня пакет, и добавила: — До своего кабинета. Кстати, вас еще не вывели из штата моего подразделения.

В общем, сбила она меня, Астерия, с толка. Мне даже стало смешно.

— Бумажные коллизии, — рассмеялся я. — Раз начальство требует, разве смеет юный корнет отказать.

Ради забавы я вручил ей пакет, к которому она тянулась. Отчего глаза баронессы округлились от изумления. Она рассчитывала, что ее слова насчет помочь с вещами, будут лишь подковыркой, но я не стал скромничать и сказал:

— Со вторым пакетом тоже поможете? Правда, тяжелый для моих неокрепших в тренировках мышц.

— Послушайте, Наглецкий, я вообще-то штабс-капитан, а не ваш носильщик! Шагом марш за мной! — резко скомандовала она, и я почувствовал укол средней силы. Ментальный.

* * *

— Позвольте! — вмешалась Синди.

От ее резкого и высокого голоса констебль вздрогнул. Майклу показалось, что фуражка с бронзовой кокардой приподнялась на его голове. Вокруг них начали собираться зеваки.

— Вы не видите, этот господин ранен! Ему срочно нужен лекарь! — продолжила атаку мисс Стефанс. — Или вы желаете, чтобы он истек кровью лишь для того, чтобы удовлетворить ваше любопытство⁈

— Я должен выяснить кто этот господин и все детали происшествия, — как можно спокойнее проговорил страж порядка. — После чего мы отвезем его в лечебницу.

— Что здесь выяснять⁈ За этим кафе, на нас напали! Его ударили ножом и отобрали деньги! Вот, полюбуйтесь! — Синди неожиданно вцепилась в рукав рубашки барона рядом с пулевым отверстием и, резко дернув ткань, разорвала ее.

Майкл в очередной раз вскрикнул от боли. Полицейский с изумлением уставился на окровавленную руку и рану, которая вряд ли была от ножа: скорее пулевой или от дротика остробоя. Хотя стилеты, модные у распоясавшихся юнцов, оставляли похожие ранения.

— Прости, дорогой! Пожалуйста, прости! — мисс Стефанс искренне сожалела, что снова доставила боль господину Милтону. Затем резко повернулась к полицейскому и, указывая на руку Майкла, продолжила: — Вот что происходит на вверенном вам участке! Вместо того чтобы навести порядок с преступниками, вы задерживаете людей, пострадавших от преступников.

В толпе, собравшейся вокруг них, зароптали. Какая-то женщина выкрикнула:

— Порядка нет! Среди дня нападают!

— Спокойнее, мисс… — хмуро проговорил констебль. — Кто вы и кем ему приходитесь?

— Кто я? Разве не видно, кто я⁈ Я — баронесса Синди Милтон! А это мой муж — Майкл Милтон! — тряхнув рыжими волосами выпалила мисс Стефанс. — И очень не советую с нами связываться, иначе вылетите со службы!

— Вы подтверждаете это, господин? — сняв фуражку, под которой проступила испарина, констебль перевел взгляд на Майкла.

Майкл испугался. Зря все это сказала Синди! Ну зачем ей потребовалось называть его имя, в то время ищут люди Батлера и скоро начнет искать вся полиция Лондона за убийство Брайна Терри! И зачем она называла его титул? От этого не будет никакого прока, только проблемы! Констебль сейчас потребует дворянский жетон, которого у него нет, и дальше все станет намного хуже для них двоих!

— Что подтверждаю? — тихо спросил барон Милтон.

— Разумеется, не то, что меня вышвырнут со службы! — прорычал страж порядка. — Кто эта женщина, рядом с вами? Вы сам кто?

— Да, подтверждаю. Это моя жена, Синди, — скорбно отозвался Майкл. — Я — барон Майкл Милтон, — еще более неохотно добавил он и уронил взгляд на брусчатку.

— Поспешите в лечебницу со своей раной и не ходите по этим трущобам! — констебль махнул фуражкой в сторону кафе, на которое указывала Синди — за ним начинался неблагополучный район.

— Вот мы и поженились! — рассмеялась мисс Стефанс, уводя Майкла в сторону газетного киоска. — Я — баронесса Милтон! Пока только перед констеблем, но у нас все впереди. Да, дорогой?

Сказать Синди «нет», Майкл не мог. Поэтому он, морщась от боли в плече процедил:

— Да… Только не надо в лечебницу. Меня там сразу передадут в полицию.

— Майкл, ну что ты как ребенок? Милый, наивный, ребенок. Ты мой хороший! — Синди, глядя с улыбкой на него, провела кончиками пальцев по слегка колючей щеке барона. — Мы же договорились: едем ко мне. Я перевяжу тебе рану и буду тебя лечить. Сказать кое-что по секрету?

— Скажи… — простонал Майкл, думая, что кроме жуткой боли в руке все сильнее добавляется другая боль — боль от понимания, что он попал в очень скверную ситуацию. Ведь он преступник, которого рано или поздно найдут. Теперь обмен с графом Елецким состоятся просто не может. Майкл никогда больше не увидит Елену Викторовну, и закончит свою жизнь в тюрьме, где уже сидит Элизабет. Бедная Элиз! Она так плакала в последнем сообщении, просила его помочь, повлиять как-то на Елецкого! Согласиться на все условия! Если плачет даже Элиз, то точно ее дела плохи.

На миг мелькнула мысль, что он, Майкл, убил господина Брайна лишь потому, что защищал Синди. И вообще, его насильно удерживали в этом странном доме. Только все это глупости. Эти аргументы вообще никак не могли его защитить. Тем более над всем этим стоял герцог Энтони Уэйна. А он сейчас так возвысился, что законы Британской империи на него не распространяются.

— Дилижанс! — Синди схватила Майкла за руку, поволокла его к остановке, так и не сказав «по секрету» то, что собиралась.

Окровавленная рука Майкла отогнала часть пассажиров с прохода — никто не желал быть измазанным кровью. Синди, достав несколько монет из маленького кармана, передала их кондуктору за проезд.

Через шесть остановок Майкл и мисс Стефанс покинули салон самоходного дилижанса и свернули на Чиксан-стрит. Сейчас больше всего на свете Майкл не хотел оказаться в этом жутком районе, с которым у него связаны самый скверные воспоминания.

Уже вечерело. Из грязных, обшарпанных домов появлялись люди, встреча с которыми особо пугала барона Милтона.

Они прошли мимо лавки старьевщика, над дверью которой виднелась выцветшая надпись «Stefan’s kind things». В свете архаичных ламп Майкл разглядел на витрине две больших керамический вазы, стол с выложенными в ряд книгами, рядом в кресле сидел старый, поломанный робот, одетый в кожаный сюртук с наклеенным на рукав ценником. Здесь мисс Стефанс остановилась и сказала:

— Думала купить его, мой дорогой. Хоть он неживой, но у него такие же красивые, печальные глаза, как у тебя. Мне его так жалко! Но теперь, я буду редко смотреть в его сторону, ведь у меня есть ты.

На самом деле глазами робота были отверстия с комбинацией кристаллов реута и желтого туэрлина. Ни красоты, ни печали Майкл в них не заметил — только ржавчину, проступившую по ободку.

— Синди! — дверь в лавку приоткрылась, из нее выглянул пожилой мужчина в вельветовом костюме. — Не надумала продавать сервиз? Решайся, детка! Пока у меня есть на него хороший покупатель!

— Пока нет, господин Флетчер. Но все может быть, — отозвалась Синди, рассудив, что теперь с ней Майкл, а значит потребуется больше денег. Возможно, возникнет необходимость что-то продать из дорогих вещей ее сестры. Все равно Рут на небесах, и они ей не нужны. А самой Синди: она уже показала и колье, и то дорогое кольцо всем, кому хотела. Майкл, увы не оценил, хотя она надевала эти дорогие вещицы специально для него.

Они пошли дальше. Уже возле угла дома мисс Стефанс, Майкл вдруг остановился и даже сделал пару шагов назад.

— Что с тобой, дорогой? — не поняла происходящего с ее возлюбленным Синди.

— Мы можем пройти другой дорогой? — с трепетом в голосе спросил барон Милтон.

Впереди, возле угла краснокирпичного дома стояло трое молодых людей, грязных, небрежно одетых. И Майклу показалось, что один из них ему уже знаком. Милтон не мог сказать это наверняка, но тот, что стоял слева, потягивая пиво прямо из горлышка бутылки, очень напоминал одного из парней, которые напали на него в этом районе, когда он еще учился в колледже. Сколько лет прошло? Шесть или семь? Но память о жутком эпизоде была так свежа до сих пор, что барон узнал своего обидчика в сумерках сквозь эти годы.

— Майкл, ну что еще с тобой? Вот мой дом, — Синди указала за среднюю дверь четырехэтажки с обшарпанной стеной. — Идем же!

— Мисс Стефанс, может лучше в отель? Я не смею вас стеснять. Я вполне могу пожить в ночлежке, если вы займете немного денег, — засопротивлялся Майкл. Сейчас он был на грани того, чтобы повернуться и просто убежать. Однако на бегство по этому району тем более вечером тоже требовалось немало решимости.

— Майкл, какой же ты смешной! — воскликнула Синди. — Как же ты меня стеснишь? Ровным счетом никак! Потому, что ты нужен мне. Мы же любим друг друга! Так же? — она стала перед ним и с улыбкой предвкушая ее ответ, очень приятный для нее ответ.

Барону Милтону очень хотелось сказать «нет». И добавить: «Простите, мисс Стефанс, вы — милая девушка, но я люблю другую! Я не могу принять ваше предложение! Пожалуйста, отпустите меня!». Но Майкл подумал, если он это скажет сейчас, то Сидни может отреагировать очень нервно. Ведь она уже выжала из него это крайне неуместное «люблю». Судя по ее необычному характеру и большим странностям, она может накричать на него, что привлечет внимание тех троих парней, встречи с которыми Майкл особо опасался. Барону Милтону ничего не оставалось, как тихо произнести:

— Да, Синди.

— Скажи это громче! Скажи, что любишь так, чтобы слышали Белз и Костлявый! — радостно потребовала мисс Стефанс, покосившись на тех парней, которых опасался Майкл. — Хочу, чтобы слышали все мои соседи!

— Да, люблю! — чуть громче произнес барон.

— Громче! — рассмеялась Синди, поворачиваясь к Белзу, Хорасу и Костлявому.

— Люблю тебя! — простонал Майкл, так громко, как позволило его сдавленное спазмом горло.

— О, Синди, у тебя новый котенок! — расхохотался Белз, наблюдавших за соседкой и незнакомцем.

Вместе с Костлявым он направился к мисс Стефанс. Хорас не торопился. Он сделал еще несколько глотков из бутылки. Пиво я ней кончилось, осталась лишь пена, и он, метнув ее в стену соседнего дома поспешил за друзьями.

— Это мой Майкл! — не без гордости отозвалась Синди, беря своего возлюбленного под руку.

— Какой важный джентльмен! Красавчик! — Костлявый осклабился, разглядывая Майкла, хотя в свет фонаря, висевшего на углу дома, бил прямо в глаза.

— Синди, детка, ты ему тоже готовишь вечную жизнь? — весело полюбопытствовал, подоспевший Хорас.

Этот вопрос, смысла которого барон Милтон пока не мог понять, мисс Стефанс не понравился. Она занервничала и потянула возлюбленного за собой:

— Идем, Майкл!

— Синди, постой! Я хочу тоже поучаствовать! Обещай, что позовешь нас, когда начнешь его потрошить. Ради такого я даже дам тебе свой острый нож! — заверил Костлявый, остальные залились хохотом.

* * *

Видимо, Наталья Петровна решила покомандовать мной. И верно, чего время терять, пока я еще числюсь в ее подразделении. Я решил ей подыграть. Подыгрывать женщинам, тем более столь красивым, хочется почти всегда. Я щелкнул каблуками, выпалил:

— Есть шагом марш за вами, госпожа штабс-капитан! — направился за ней, неся один из пакетов, с которым она отказалась мне помочь.

Разумеется, все это было картинно, но отчего не повеселиться.

До кабинета штабс-капитана меня сопровождало множество любопытных глаз. Приказный Куницын подмигнул мне. Васильев, отвернулся, сдерживая смех.

Когда мы вошли, Бондарева подошла к окну, сдвинула штору, поглядывая в сторону площадки у входа в казарму — там до сих пор стоял полковник Бердский и несколько офицеров. Затем сказала, неожиданно резко повернувшись ко мне:

— Так объясните мне, корнет, почему! Кстати, вы угадали: я на самом деле хотела вами покомандовать. Хотя бы день. Мне это доставило каплю удовольствия и немного сожаления, что вы так быстро выходите из моего подчинения.

— Вы, Наталья Петровна, действительно хороший менталист. Это очень чувствуется, — отозвался я, поставив на пол пакет с армейской одеждой. В прошлом я знал менталистов, которые в самом деле могли читать мысли. Но то были действительно одаренные маги с большим опытом. Бондарева, конечно, не читала мои мысли в прямом смысле, но угадывала их эмоциональную форму и примерное содержание.

— Вот и хорошо. Раз так, то объясните, почему вам вдруг оказался лишним действительно хороший менталист. Можете присесть, — она указала на стул, сама устроилась на старом диване.

— Хорошо. Объясню. Только я рассчитываю, что вы тоже кое-что объясните мне относительно вашего стремления, — любезным позволением штабс-капитана я воспользовался — присел напротив нее. — Наталья Петровна, с моим отказом просто — не стоит там искать каких-то странностей, тем более неприязни к вам. Вы мне как раз очень приятны и очень сожалею, что, покидая в ближайшее время базу, вряд ли скоро увижу вас. Причина отказа такая: в моей миссии будут лишними совершенно все люди, независимо от их профессиональных качеств. Если у вас есть на этот счет какие-то обиды, то уверяю: они беспочвенны. Вы мне очень симпатичны как маг высокого уровня — я это успел почувствовать еще при первой встрече, и… не буду скрывать как женщина. Но я — одиночка. Я не люблю работать в команде. А если уж в команде, то очень ограниченной числом. И там, где мне предстоит работать в этот раз, нежелательно светиться большой группой. Два, ну три человека — это оптимально.

— Два человека, это: вы и поручик Бабский? Вы вообще откуда его знаете? — штабс-капитан смотрела на меня своими очаровательно-красивыми, зелеными глазами. Смотрела проницательно и с едва скрытым недоверием, будто ожидая, что у меня есть основания не говорить ей правду.

— В том-то и дело, что я его вообще не знаю. Даже никогда не видел. Полковник Бердский показал мне список, в котором были фамилии служащих в «Грифоне». Верхняя часть списка — люди, которых я как-бы не должен включать в готовящуюся операцию, а в нижней части, те, кого я как-бы должен был включить. И я, не горя желанием брать вообще кого-либо, ткнул в фамилию этого поручика, — говоря это я немного соврал, потому как у меня были подозрения, что здесь велась какая-то игра и Бабский был выбран неслучайно. Говорить об этом Бондаревой я не стал, так как она сама могла быть в этой игре и даже занимать в ней одно из важных мест. Мне даже вспомнился недавний случай на Карибах с Дашей. Ведь тоже менталист. Причем выдающийся. Не знаю, почувствовал ли Наталья Петровна, что я сейчас хитрю, но ментальную защиту я поставил еще в начале разговора. Очень мягкую, чтобы не было у нее оснований думать, будто я что-то старательно скрываю.

Штабс-капитан молчала, будто ожидая продолжения моих откровений. Я же решил, что сказал вполне достаточно и пришла пора ей прояснить кое-что. Откинувшись на спинку стула, я спросил:

— А вы, ваша милость, по какой причине с таким усердием желали попасть в эту операцию?

— Это личное. Вообще-то вас это, корнет, не касается, — с раздражением отозвалась она.

С этой минуты, прочувствовав ее подлинные эмоции, я понял, что Бондарева вряд ли может быть частью той игры, суть которой пристроить в мою миссию человека с пока неясными мне целями. Скорее всего, у Наташи — так я позволил ее называть себе пока мысленно — имелась какая-то обида и ее желание отправиться в Лондон было чем-то вроде выражения протеста.

— Ошибаетесь, госпожа штабс-капитан. Вы же знаете, что это моя миссия, а значит я отвечаю за ее успешность. Поэтому меня очень даже касаются мотивы каждого, кто присоединился ко мне или того, кто желает это сделать, — возразил я.

— Но вы мне отказали, корнет. Так что нет смысла говорить о моих мотивах. И ответьте мне на вопрос: вас кто-то просил об этом? Просил, не включать меня в вашу группу? — хотя Наталья отвернулась к окну, ее внимание по-прежнему было направленно на меня.

— Нет. Со мной вообще никто не говорил на эту тему кроме полковника Бердского и цесаревича. Цесаревич лишь настаивал на том, что мне нужны помощники и для этого мне следовало прибыть в расположение «Грифона», а Бердский точно не отговаривал вас взять, наоборот предлагал, потому как вы были в списки рекомендуемых им людей, — пояснил я, переведя взгляд на простенок над диваном — там висел плакат со схемой энергетических каналов, которые используются магами.

— Даже так? Меня он предлагал, — Бондарева усмехнулась. — Хорошо, граф, я раскрою свои мотивы, хотя о таких вещах не хотела бы распространяться. Я не в ладах с мужем. Он пытается ограничить мою свободу. Гермеса смог устроить так, что мне даже отказали в экспедиции в Кашмир. Затем отказали в поездке Луксор. Но я очень настойчива и умею добиваться своего.

— Гермес? Немного не понимаю, о ком вы и кто ваш муж? — мне вспомнилось, что Ковалевская что-то говорила о ее супруге, представляя его каким-то важным особо важным лицом.

— А вы не знаете? — ее бровь в недоумении надломилась. — Мой муж — человек, которого многие побаиваются. Барон Рыков Гермес Степанович.

— Сожалею, но мне это ни о чем не говорит, — в памяти шевельнулось что-то связанное с Рыковым, но как-то смутно — я не стараюсь запоминать то, что мне не нужно. — Барон Рыков… — повторил я. — У вас с ним даже фамилии разные. Но мне этот господин точно не знаком.

— Значит вы не слишком интересуетесь жизнью Верховной коллегии магов, — она усмехалась. Пожалуй, это была первая улыбка Бондаревой, которую я видел. — Под его началом отбирались маги для «Грифона». Хотя мой муж никаким образом не числится в штате «Сириуса», он имеет здесь значительное влияние. Сам он практически третье лицо в Верховной коллегии имперских магов. Входит в Совет Семи, часто председательствует в нем. Если интересно, то я оказалась в «Грифоне» вовсе не благодаря ему, а скорее вопреки. Теперь он требует моего возвращения в Москву и перевода из «Сириуса» в коллегию. Но я этого не желаю по многим причинам, о которых предпочитаю не говорить. Гермес Степанович считает, что имеет права не только на меня, но и на мою жизнь. Считает, что он может обустроить ее так, как этого он желает, не считаясь с моим мнением. Но…

Она замолчала.

— Но вы самостоятельная, своевольная женщина, которая умеет добиваться своего и не потерпите диктата мужа, — как бы продолжил я ее мысль. — Вы настолько любите самостоятельность, что даже не пожелали брать фамилию супруга при замужестве. Так?

— Так. Я дорожу своей фамилией и горжусь своим родом, — ответила она, убрав движением руки свои роскошные каштановые волосы.

— Я в самом деле никак не интересуюсь делами Верховной коллегии, как и жизнью иных сообществ магов. Зачем мне это? Попросту некогда. В моей жизни есть вещи намного более интересные, чем магистры и всякие академические склоки. Кстати, сколько вашему мужу лет? — спросил я, уловив некоторое несоответствие. — Вы очень молоды, трудно поверить, что барон Рыков вашего возраста, иначе бы он вряд ли оказался на вершине имперской магической пирамиды.

— Да, он старше меня. Ему сорок пять. Так вышло, — отозвалась она, явно не желая погружаться в эту тему. — А вы, ваше сиятельство, теперь побаиваетесь его, да? Ведь взять меня в эту операцию могло бы означать, что барон Рыков может очень рассердиться, в том числе и на вас. Не боится его только наш бравый полковник — господин Бердский. Хотя я очень удивлена, что оказалась в его списке, так сказать, рекомендованных.

Я, конечно, не такой великий психолог, как Ольга Ковалевская, но хитрый нажим штабс-капитана мигом раскусил: решила подцепить меня за мою мужскую отвагу, этак взять на слабо.

— Вы, ваша милость, случайно не читали мои статьи в газетах за прошедшую субботу. Эти статьи могли бы показать в каком я страхе перед самим Перуном. Полагаю, ваш муж — явление еще более грозное, чем Громовержец? — полюбопытствовал я.

— Не читала. Мой интерес газетам примерно такой же как у вас к жизни Верховной коллегии имперских магов. Хотя мнение об этих статьях слышала. Александр Петрович, может быть вы все-таки рассмотрите мою персону для британской операции? Понимаете, для меня это важно. Я не терплю быть проигравшей, а Рыков старательно делает меня таковой. Он унижает меня, указывая, что я без него ничто из себя не представляю. И прошу, независимо от вашего решения на мой счет, не распространяйтесь о том, что я сказала.

Знаете, как трудно устоять против просьбы красивой женщины? И я на самом деле начал рассматривать ее, как она выразилась, персону.

— Вместо поручика Бабского, если у вам так важно, чтобы группа была малочисленной, — добавила она, нарушая паузу в нашем разговоре. — Я слышала, с вами кроме наших, грифоновских, будет кто-то еще?

Вот откуда она это могла слышать? О том, что со мной будет Элизабет знал только цесаревич. Хотя, когда он, отдавая распоряжения Трубецкому или прямо Бердскому насчет содействия мне, мог обмолвиться, что я буду не один. Я пока проигнорировал ее вопрос, и Бондарева сказала:

— У меня есть еще кое-какая причина присоединиться к вам.

— Ну-ка, просветите, — меня стало еще более интересно.

— Одна из причин моего конфликта с мужем в том, что я собиралась помимо специализации мага-менталиста научится эффективной атакующей магии — это стало бы очень полезным дополнением при службе в «Грифоне». Гермес же настаивал, чтобы я перевелась из «Сириуса» в Верховную коллегию и вообще уволилась со службы. Я, разумеется, его не послушала и хотела пройти курсы по магии Стихий в академии в Тюмени. Бердский это одобрил, даже сделал временное назначение на мое место, однако, благодаря стараниям моего супруга мне по обучению в академии было отказано. И я решила учиться сама по методике Павлова и Лейбцера. Все-таки база у меня есть и хорошая. Без серьезной практики и наставлений магистров это сделать непросто, но возможно. Тем более мне нужен не диплом, а реальные навыки. Так вот… — она замолчала и неожиданно спросила: — Хотите чай?

— Нет, спасибо, Наталья Петровна. И далее? Вы решили, что эти реальные навыки вы можете получить в британской операции? — догадался я, понимая, что она сейчас повторит мысль Бердского. — Ведь у вас же в группе и в подчинении аж семеро атакующих магов.

— Да, но им очень далеко до вашего уровня. Наслышана, что вы обладаете атакующей магией такой, которой мало кто обладает в столице. И не забывайте я — менталист. У меня хорошо развита интуиция. Она мне подсказывает, что именно вы могли бы оказать значительную помощь в моем обучении дополнительной специализации. Я не слишком склонна верить слухам, но о вас, Александр Петрович ходят легенды, и я сама кое-что чувствую, — она улыбнулась.

— Ваша милость, вы же понимаете, что миссия в Британии это не расслабленная прогулка, где много пустого времени. Это одно. Второе — я не магистр, вряд ли я смогу передать вам даже малую часть своих навыков, — сказал я, думая, что в прошлых жизнях у меня было немало учеников, но всякий раз я брал их очень неохотно.

— Все-таки мне отказываете? — Бондарева встала с дивана.

Я тоже встал, подумав о Ковалевской и понимая, что мне надо принять решение, которое будет по душе не всем.

— Наталья Петровна, вы — хороший маг-менталист. Возможно, даже очень хороший… — произнес я, поглядывая на ее красивое лицо, во многом напоминавшее лик Афины. Даже цветом волос и прической штабс-капитан напоминала мне Светлоокую. Однако сейчас был тот редкий случай, когда я, глядя на молодую женщину, откровенно, даже несколько нагловато любуясь ей, думал о другой. А именно об Ольге Ковалевской. О недовольстве моей возлюбленной княгини и возможном неприятном разговоре, если я сейчас включу в свою группу эту неотразимую баронессу-волшебницу. И все бы ничего, насколько я знал Ковалевскую, она бы приняла мой очередной каприз без особых волнений, но ведь совсем недавно был душещипательный разговор о Глории! Если бы я только мог развести эти два события во времени хотя бы на пару недель, все стало бы много проще.

— Дальше, корнет! — потребовала Бондарева. — Если вы мне отказываете, так и скажите. Или вы сейчас озабочены, как бы преподнести мне это помягче? Не напрягайтесь слишком: я — имперский офицер и не нуждаюсь в мягком обращении!

— Вы мне не дали закончить одну мысль, госпожа Бондарева. Замечу, у хорошего мага должна быть хорошая выдержка, — сказав это, я подумал, что в обычной жизни, не касаемой магии, моя выдержка очень далека от совершенства: я тороплив, нетерпелив. — Дайте руку, — попросил я, протянув свою.

— Зачем? — бровь баронессы удивленно надломилась. Наталия Петровна умела играть бровками так, что залюбуешься.

— Продемонстрирую немного моей ментальной магии через тактильный контакт. Смелее, — я взял ее ладонь и тут же пустил «Капли Дождя». В полную силу, не сомневаясь в основательности ее защиты, но подозревая, что она не будет ее ставить сейчас, хотя между нами нет и пока не может быть достаточного доверия. — Прислушайтесь к себе. Что ощущаете?

— Расслабление. Покой со смещением в теплую зону. Странная смесь тепла с красным оттенком и небесной безмятежности в соотношении шестьдесят на сорок. Вы будто уговариваете меня, господин Елецкий, только при этом нет ни единой мысли. Уговариваете пустотой? Это оригинально! Воздействие такое, будто я должна с вами соглашаться — именно такой отклик в ментальном теле, — ее ладонь в моей руке вдруг напряглась. — Ах, вы даже при этом еще пытаетесь меня соблазнить! — Бондарева тут же убрала свою руку. — Это у вас, граф, точно не выйдет! Не тратьте силы зря! И еще…

— Я лишь показал одну простую, но очень полезную ментальную магию, у которой много назначений. Одно из главных — расположить к себе человека. Работает очень хорошо — проверено веками, даже тысячелетиями, — я улыбнулся, понимая, что мои слова вызывают в ней не только смесь удивления с недоверием, но еще и множество вопросов. Ничего, магу-менталисту будет положено над этим подумать.

— Уверен, сейчас мы стали на шаг ближе друг к другу и между нами больше понимания. Я беру вас, Наталья Петровна, — заключил я. — Если вы, конечно, не передумали. Замечу, со мной будет очень непросто. Я не обещаю, что вы после этой поездки получите хоть какую-то пользу для себя, как маг, но обещаю, что постараюсь поделиться некоторыми атакующими техниками. И если согласны, то вы поступаете в прямое подчинение мне. Вы больше не штабс-капитан, разумеется, на время операции. Я для вас больше не корнет. Для простоты: я — Саша. А ты — Наташа.

— Вот так все просто, граф? Вы уверены, что столь спешные метаморфозы полезны для дела? — она глянула на меня так, что я почувствовал холодок, затем отошла к письменному столу.

— Уверен. Попробую это объяснить. Миссия в Лондон будет очень серьезной, поэтому для меня очень важно не отвлекаться на пустые мелочи. Я люблю простоту во всем. Тем более в отношениях с близкими людьми и теми людьми, в которыми мы делаем сложную работу, возможно смертельную. Поэтому любые формальности я считаю вредными. А полезными, считаю только простые и честные отношения, — сказал я, наблюдая, как она, будто не слушая меня, переворачивает листы в сером разграфленном на несколько колонок журнале. — Теперь уже я жду ваш ответ. Не передумали?

— Не передумала, Саша, — мое имя она произнесла с этакой насмешкой, будто намекая, что принимает мои условия без особого желания.

— Хорошо. Тогда первое поручение для тебя, Наташа. Собери мне информацию о поручике Бабском. А то я человека в группу включил, но не знаю о нем ничего. Меня интересует его прошлое, его способности, главное, мотивы, по которым он так страстно желает оказаться в нашей операции. Это первое. Второе: на сборы вам двоим один день. В понедельник и ты, и он должны быть в Москве — это я сейчас доведу до Бердского. Лучше, если к Платону Захаровичу мы подойдем вместе. По прилету в Москву связь через эйхос. Да, запиши мой номер и давай свой, — я отстегнул свой АУС от крепления на ремне, нажал боковую пластину, оживляя экран. — По эйхосу никаких разговоров, касающийся операции. Гостиницу снимайте не на свои имена — как-то решите этот вопрос с Бердским.

— Хорошо. Во вторник, как прибудем сразу скину сообщение и буду ждать распоряжений, — штабс-капитан сделала пометки в блокноте. — Как быть с оружием? — сейчас она была по-военному строгой, сосредоточенной, что придавало ее красивому лицу еще больше очарования.

— Пока не знаю. Пока даже не знаю, как нас собираются переправить к бритишам. Все это решится чуть позже. И ни в коем случае ни слова своему мужу о предстоящей операции. Если так важно этим щелкнуть его по носу, скажешь, когда вернемся, — произнес я, глянув на часы и прикидывая во сколько мы сегодня вернемся в Москву, если вылетим через час-полтора — этого времени должно было хватить, чтобы решить оставшиеся в «Сириусе» мелкие вопросы.

— Александр Петрович, вы сегодня вряд ли попадете в столицу, — Бондарева, глянула в окно, и пока, не желая переходить на «ты», отдарила меня слегка насмешливой улыбкой.

Неужели она все-таки читает мысли? Все — точно нет, но без сомнений, в некоторых случаях Бондарева схватывала часть их содержания. Да, я не ставил жесткую защиту. Защита перед магом-менталистом — это прямое указание на серьезное недоверие.

— Почему вы так думаете? — спросил я.

— Подойдите сюда! Скорее! — поторопила она, и когда я подошел к окну, указала в небо, на удалявшееся серебристое пятнышко. — Вы же, ваше сиятельство, прибыли на «Орисе»? Кстати, кстати, хороший корвет. Говорят самый быстрый в воздушном флоте. Мы с него отрабатывали высадку в Алтае.

— Ух ты, черт дери! — я с недоумением смотрел на удалявшийся на запад «Орис» и не мог понять в чем дело. Вроде, мы так с капитан-лейтенантом Лосевым не договаривались! И кто ему мог дать такую команду?

— Александр Петрович, чего вы разволновались? У хорошего мага должна быть хорошая выдержка, — баронесса с улыбкой вернула мне мою же недавнюю мудрость.

— Наташенька, ты что-то знаешь, да? Относительно меня знаешь такое, во что не посвятили даже меня? — корвет скрылся за облаками, и я повернулся к штабс-капитану.

Ее зеленые глаза хитро поблескивали. Заглядывая в них, я понял, что моя уловка с «Каплями Дождя» не прошла для этого без сомнений хорошего менталиста бесследно. Сама того, не желая и пока не понимая, она приняла мою игру в соблазнение. В то же время я понимал, что она очень непроста и если Ольга позволит мне еще одну шалость, то с Наташей просто не будет. Возможно даже вообще ничего не будет кроме флирта и взаимной игры на чувствах. Все эти мысли промелькнули в моем сознании за один миг. Я снова мысленно вернулся к корвету «Орис», улетевшему без меня по неясным причиним.

— Я знаю, что у вас есть причины задержаться на базе. Кто это устроил, не могу сказать. Возможно, так распорядился его высокопревосходительство генерал Трубецкой. Еще я знаю, что вам приготовили еще какую-то награду помимо орденов и медали, но о ней не стали говорить на плацу при построении, — сказала она, прислонившись бедром к подоконнику. — Не знаю, почему не стали. Может быть, чтобы не вызывать лишнюю зависть. По мнению некоторых в «Сириусе» вас и без того излишне вознесли.

Вопросы зависти, всякой недоброй молвы, сейчас меня не интересовали. Беспокоил лишь неожиданно улетевший корвет, и я как бы дополнил слова баронессы:

— И это, конечно, не могло быть без ведома Дениса Филофеевича.

— Конечно. Вы же, ваше сиятельство, его особый любимчик. Такой, что он даже простил вам отнятую у него невесту. Сразу скажу, это не мои мысли — я лишь делюсь слухами. Странно, да? В боевом подразделении слухи гуляют, будто на рыночной площади, — отойдя от меня Наталья Петровна, взяла эйхос, лежавший на столе и начала вводить мой номер.

— Не знаешь, какое еще там награждение и когда оно состоится? — спросил я, думая о том, как я буду теперь выбираться из сибирской глубинки в столицу. Если вернуть срочно «Орис» было распоряжением цесаревича, то мне не верилось, чтобы Денис Филофеевич попутно не решил вопрос с моим возвращением.

— Спросите у Бердского. Или просто ступайте во второй корпус размещения спец состава и дожидайтесь в своей комнате, — холодно ответила Бондарева, недавняя игривость и даже тепло в ее глазах растворились без следа.

— Наташ… — я взял ее руку в этот раз самовольно, снова пуская «Капли Дождя». — А что вообще происходит?

Штабс-капитан не пыталась освободить свою ладонь, легко принимая мою ментальную волну. При этом она умудрялась безмятежно, почти без эмоций смотреть на меня.

— Происходит вот что: вы, корнет, пытаетесь играть мной, но это зря, — все так же холодно сказала Бондарева. — Знаете сколько бравых офицеров здесь, в «Сириусе» пытались это делать? И все они потом оказались очень разочарованы. Даже ведьмой меня называли, а я всего лишь маг-менталист. Зачем эти игры, Александр Петрович? Ведь вы, так молоды. Насколько моложе меня? Лет на пять или шесть? В вашем возрасте сердце особо ранимо. Ну к чему вам лишние разочарования? Тем более при такой красавице-невесте, как княгиня Ковалевская! Ступайте, она ждет вас!

— Вы правы, Наталья Петровна — Ольга меня ждет, — я вернулся к стулу, возле которого лежал один из пакетов с моей формой.

— Не забудьте второй пакет. Если в самом деле тяжело нести, могу позвать кого-нибудь из наших бойцов. Например, поручика Бабского, — вот сейчас холодок в ее голосе исчез, и штабс-капитан позволила себе улыбку.

— Наталья Петровна, чего вы меня на словах уже исключаете из ваших бойцов? Ведь я еще в списках. И я же в какой-то степени маг. Не менталист, конечно. Но… — с этими словами я перекинул поднятый пакет в левую руку, активировал кинетику, меняя направление воздействия на обратное. Второй пакет, тот, что сюда принесла Бондарева, тут же оторвался от дивана и медленно поплыл ко мне. Сделать это было очень непросто.

В кинетике гораздо легче дается ударное воздействие, а вот превращать его в мягкую, точно акцентированную силу, к тому же силу обратной направленности — это очень трудно. И вряд ли в этом мире на такое способен кто-то кроме меня. В общем, покрасовался я своим умением перед Бондаревой. Хотя она сделала вид, будто мой фокус ее не слишком впечатлил, я почувствовал, что вполне впечатлил.

— Знаю, вы, корнет, беспокоитесь, насчет того, что скажет ваша невеста о нашем совместном путешествии. Я ее очень понимаю, женская ревность, конечно не такая острая как мужская, но она все равно имеет место в наших сердцах. Поэтому, предлагаю вам помочь, — баронесса вернула штору на прежнее место и отошла от окна. — Могу пойти вместе с вами и заверить Ольгу Борисовну, что между мной и вами не возникнет никаких иных отношений кроме служебных или товарищеских. Ни во время этой операции и никогда позже.

Я так и стал в двух шагах от двери, повернулся к Бондаревой и сказал:

— Наташ, никогда не говори «никогда»!

Конечно, в этой фразе было называние синимации из иного мира, но эти слова были кстати: они отражали мое настроение, и летели мы ведь именно в то место, где был снят данный фильм — в чертову Британию.

— Что ж с вами делать, пожелать успеха в пустых стараниях? — она сдержанно улыбнулась — госпожа-менталист умела играть в холодно-горячо. — А мне нравится ваше высказывание — афористично, — добавила она. — Итак, во вторник утром я буду в Москве. С Бабским, сведениями о нем и пока без оружия. Ждите!

* * *

— Сюда, дорогой, — Синди потянула его в темный подъезд. — Осторожно, здесь нет ступеньки! И выше тоже! Как-то здесь упала миссис Миллз, и лежала два дня. Бедненькая, ведь она была еще не слишком старой!

— Вы не помогли ей подняться? — спросил Майкл, хотя судьба неизвестной госпожи волновала его в последнюю очередь, на фоне того, что происходило сейчас лично с ним.

— Я предлагала ей дважды. Но она мне ничего не ответила. Но потом она начала дурно пахнуть, примерно, как Рут. Не отпускай мою руку, Майкл! Никогда не отпускай мою руку! Я должна чувствовать, что нужна тебе! — ее маленькая, необычно сильная ладошка сжала руку барона. — Вот, кстати шапочка миссис Миллз, — Синди пнула ногой что-то мягкое.

— Кто такая Рут? — Майкл уже слышал это имя от мисс Стефанс несколько раз.

— Майкл, дорогой мой, я же говорила: Рут — моя сестра. Она уже, к счастью, на небесах — там ей гораздо лучше, чем с Кайлом. Кайл ее мучил. Он всех мучает. Похоронить ее сразу не получилось, поэтому от нее был нехороший запах. Мне даже кажется, что в квартире до сих пор ей воняет. Подожди, я достану ключ, — остановившись у двери, едва различимой в густом сумраке, Синди полезла в карман платья. Звякнули мелкие монеты, потом послышался звук ключа, пытавшегося попасть в замочную скважину.

Барону Милтону снова пришла та же самая мысль: побежать. Сбежать вниз, перепрыгивая ступени, которых почти не было видно, выскочить на улицу и бежать, бежать! И, пожалуй, это надо было сделать раньше, сразу после того, как они с мисс Стефанс сошли с самоходного дилижанса. Теперь уже поздно: слишком ничтожны шансы, что он выберется из Уайтчепеле — скверного района в столь скверное время. Гораздо вероятнее, что он, споткнувшись, упадет на темной, поломанной лестнице, разобьет голову, и тело его будет лежать здесь много дней и вонять.

Дверь с нервным скрипом открылась. Там, где-то впереди тускло светили туэрлиновые кристаллы под стеклянным колпаком. Видно, они давно отжили свой век, но хозяйка не спешила их заменить.

— Сюда, Майкл, иди вперед. Прямо, сразу на кухню. Можешь не разуваться — я давно не мыла полы, — Синди, почувствовав робость своего возлюбленного, подтолкнула его в спину.

Пошла за ним и обогнала у приоткрытой двери в спальню. На буфетной полочке нащупала зажигалку и, щелкнув ей, разожгла свечи в железном подсвечнике. Чтобы было ярче, специально для Майкла мисс Стефанс разожгла еще старинный светильник, который она давно не заправляла. Под мутным стеклом заплясал оранжевый огонек. Потом зажгла свечи на другом подсвечнике.

— Надо было зайти в магазин, — спохватилась Синди. — Совсем забыла, у меня нет еды. Не хочешь сходить в магазин, Майкл?

Этот вопрос застал барона Милтона врасплох. С одной стороны, это хороший шанс сбежать. Разве не об этом он мечтал с того момента, как они сошли с дилижанса? А с другой… Вечером идти через Уайтчепеле⁈ По слухам здесь стало еще хуже, чем было в его юности.

— Не знаю, мисс Стефанс. Может… — Майкл хотел сказать: «Может, лучше я схожу утром», но его перебил смех Синди.

— Майкл, ну какой же ты смешной! Лавка господина Макбретни уже закрылась! Она всегда закрывается, как только начинает темнеть. Ну, ничего! У меня есть немного риса. И еще картошка и немного сала. Мы сейчас ее пожарим — так делают русские. Между прочим, это вкусно. Но сначала я покажу нашу спальню! Идем! — Синди взяла его за руку и решительно потянула в коридор к приоткрытой двери.

— Здесь стой, — распорядилась она, когда вошла в комнату. Ее темный силуэт мелькнул на фоне окна, завешенного тонкой шторой. Раздался щелчок выключателя на стене вспыхнул светильник с большой лампой накаливания, убранной под толстое стекло. — Здесь мы будем спать, — Синди указала на кровать, застеленную покрывалом, серым с темно-красными ромбами. — Нравится?

Сказать «нет», Майкл не посмел, и выдавил:

— Довольно мило.

— Романтично, дорогой! Очень романтично! Теперь идем чистить картошку!

Барон Милтон было повернулся, чтобы направиться на кухню, но тут его взгляд зацепился за… Он даже сначала не понял, что это чучело: с низкого комода на него смотрели стеклянные глаза собаки с оскалившейся пастью. И дальше было еще что-то. Майкл разглядел там второе чучело, тоже собаки. Потом чучела трех котов.

— Это мой Джек, — не скрывая удовольствия, сказала мисс Стефанс. — Идем, познакомлю.

— Что с ним случилось? — чувствуя нарастающую тревогу, спросил Майкл.

— С Джеком? — Синди потянула руку Майкла к голове первого чучела. — Он часто выбегал на Бакс-роуд, и я боялась, что его собьет дилижанс. Я очень боялась за него. И вот — дала ему вечную жизнь. Теперь он всегда со мной, и с ним ничего плохого не может случиться.

— Боги! — невольно произнес барон Милтон, переведя взгляд на стоявшее рядом чучело котенка.

— А это Чиби. Такой хорошенький! Но он меня не слушал, царапал подлокотник кресла, — пояснила Синди.

— И что ты с ним сделала? — дрогнувшим голосом спросил Майкл.

— Как что? Как обычно… — Синди не любила вдаваться в подробности.

Длинную четырехэтажку, носившее гордое название «второй дом спец состава», я начал называть для простоты «общежитием». Да и как иначе его назовешь, с этими более чем скромными условиями и небольшими комнатками? Тем более довольно жестким распорядком, не позволявшим хождения по этажам после одиннадцати, запрещающим дружеские посиделки и визиты женщин, кроме как жены. Это лично мне сделали какое-то послабление: стоявший на вахте фельдфебель Ольгу пропустил без всяких разговоров — кто ему дал такое распоряжение, я не знал. И был этим несколько удивлен, потому как в прошлой жизни я сполна хватил прелести подобных жилищ, пока Родина не наградила меня квартирой. Между прочим, в Крыму и всего за полтора года до моей великолепной кончины при взятии Киева.

Когда я уже подходил к своей общаге, справа от меня остановился закрытый «Медведь У-12», бронированная дверь отворилась, и я увидел довольную физиономию полковника Стародольцева.

— Здравия, Александр Петрович! — огласил он своим громовым баском, открыл дверь шире, и вылез из эрмимобиля.

— Вам здравия, Григорий Сократович! — отозвался я, поспешив к нему.

Мы пожали друг другу руки. Он широкоплечий, рослый, возвышался надо мной более чем на полголовы и отчего-то улыбался.

— Ну, как у нас обустроился уже не спрашиваю: знаю, будешь заглядывать сюда не часто. Ты же, Сань, смотри, к шестнадцати часам чтоб был в точности в штабе. Хотя… — он глянул на часы, потом отстегнул эйхос и посмотрел сообщения на экране. — Хотя можешь ноги не топтать. Время у меня будет — сам за тобой заеду. Ты же теперь личность особо известная. Так сказать, легендарный герой, и мне подвезти тебя будет просто приятно.

— Не совсем понимаю, ваше высокоблагородие, меня в штаб зачем, если не секрет? — мое непонимание, начавшееся с улетом «Ориса» и какими-то недосказанностями со стороны Бондаревой, начало перерастать в подозрение, что за моей спиной зреет заговор. Причем добрый такой, заговор, который будет мне на большую, но непонятную пользу. В этом я утвердился, глядя на улыбку Стародольцева.

— Как не понимаешь? Ты в свой эйхос заглядывал? — Григорий Сократович даже нахмурился, глядя сверху на меня.

— Извиняюсь, но нет, — в самом деле, я был так поглощен общением с госпожой Бондаревой, что не придал значение писком эйхоса. — Был поглощен набором людей в свою группу, — пояснил я, полагая, что Стародольцев посвящен в некоторые негласные вопросы вокруг меня.

— Тогда позже глянь. Или просто на словах: без десяти четыре чтоб стоял у двери дома спец состава — заеду, — известил полковник.

— А что меня такое страшное ожидает, Григорий Сократович? — полюбопытствовал я, освободив от пакета левую руку.

— Страшного⁈ Так тебя, господин Елецкий, ничем не испугаешь, хотя мы долго думали, но так особо страшного ничего на ум не пришло. В общем, приходи, не дрейфь. Думаю, в итоге будешь доволен. Но подробности не раскрою — можешь не спрашивать. Потому как это для тебя сюрприз, — он снова широко заулыбался, показывая белые крупные зубы.

— А то, что «Орест» улетел без меня, это тоже такой сюрприз, и как бы ничего страшного? — я тоже заулыбался, хотя эта ирония меня не слишком веселила.

— Да. Это тоже часть сюрприза. В общем, давай, Сань, а то мне надо на склады, потом бегом к Трубецкому. Потом еще в лавку за вишняком — есть повод сегодня немного выпить, — рассмеявшись, он вернулся к «Медведю», влезая в кабину, добавил: — А эйхос держи поближе и под контролем! Важная штука на службе! Вот мне за невнимание к сему прибору генерал крепкую клизму вставил. Теперь я эту штуку, — он похлопал себя по ремню, — редко выпускаю из рук.

Наверное, это дельное замечание — Ольга Борисовна уже ни раз отчитывала меня за невнимание к эйхосу. Когда у меня его не было, то в тишине, свободной от писка беспокойной штуковины, я ощущал много приятной свободы. Громко шурша шинами по дороге, «Медведь» удалился, я же продолжил путь к общаге, отстегнул эйхос, нажал боковую пластину.

Вот тебе на: сразу три сообщения. Извиняюсь, четыре — четверное не поместилось на экранчик. От Ольги, полковника Стародольцева, самой императрицы и Ленской. Последнее меня заинтриговало и разволновало больше всего, еще до прослушивания. Уж такой я человек: могу при желании быть безмятежным как сама Вечность, а могу с волнением думать о своей невесте или задевшей меня госпоже Бондаревой, и конечно о Ленской, которая жутко дразнит своими причудами и метаниями то от меня, то ко мне.

Первым я прослушал менее важное сообщение — от Стародольцева. Не сказал ничего нового: к 16 часам что-то намечается и мое присутствие обязательно. Кстати, не только мое, но и Ольги Борисовны — так обозначено громким баском Григория Сократовича.

Оля известила, что уже получила консультации по механологике, вся в мыслях по новой системе наведения ракет, но при этом помнит даже обо мне и с нетерпением ждет.

Глория… Глория меня также ожидает, к счастью, не прямо сейчас, как это у нее бывает, а завтра. На минуту-другую, опустив эйхос, я задумался об императрице. Вспомнил нашу последнюю встречу, яркую не только явлением Перуна, и не только тем, что случилось в ее спальне, но и нашим разговором, во многом неожиданным и откровенным. Я бы тоже хотел видеть ее. Если честно, она меня увлекла как женщина: ведь в огромном сердце Астерия всегда есть свободное место. Я даже подумал, что начинаю немного ревновать госпожу Ричмонд к маркизу Этвуду. Это при всем том, что так много важных событий вертелось вокруг меня оттеняя менее важные мысли и переживания!

И Ленская… Ее сообщение, я включил последним, испытывая легкий трепет. Включил, поднес к уху и услышал:

«Саш, целую тебя, мой дорогой», — сразу послышался звук ее поцелуев, особенный такой, за которым я приставлял мягкие, теплые и умелые губы моей актрисы, потом ее тело в моих объятьях. — «Мы здесь с Элиз вспоминаем о тебе и ждем с нетерпением, когда ты вернешься. Я по-прежнему расстроена, что вы со Стрельцовой уедете. Успокаивает лишь то, что с понедельника буду очень занята, не смогу даже как следует поскучать. У меня первые пробы в императорском театре, знакомства с режиссерами и труппой. И, конечно, синемация, Саш! Твоя с Денисом идея великолепна! Боги, я представляю, как это все может быть! Да еще когда не картонные декорации, а естественный задний фон! До сих пор не могу успокоиться, представляя все это! Еще Стрельцова меня накручивает, говорит, что я стану всемирно известной. Хотя это вовсе не важно. Саш, я тебя люблю! Я очень благодарна, что ты придумал такое с Денисом! Да, кстати, я ему пока ничего не говорила о нас. Пожалуйста, не сердись. Просто было как-то неуместно. Знаю, что я ему очень нравлюсь, но пока эту тему не трогаю. Скажу это потом. И не переживай за мои отношения с Романовым. Мой самый главный мужчина — это ты. Целую, Саш и жду! Элизабет присоединяется!».

«Пожалуйста, не сердись…» — повторил я. И как я могу не сердится⁈ Неужели она за это короткое время так сблизилась с цесаревичем, что его называет просто Денисом. До сих пор на такую вольность имела право только Ковалевская. Но Ольга знает Дениса Филофеевича с детских лет. Пожалуй, Ольга знает его больше, чем меня.

Нет, я не сердился. Я злился! Поставив пакеты на лавку под молодой сосенкой, достал коробочку «Никольских», хотел было закурить и ответить Светлане, снова выражая свое недовольство. Потом подумал, что если впущу в себя все эти неприятные мысли, то вернусь к Ольге не таким, каким она меня ждет. Волей мага, отогнал их. Ленской отвечать вообще не стал — поговорю потом, как увидимся. Пусть гадает теперь, сержусь я или нет! Требовалось что-то ответить Глории, только вот что? Говорить, что я не в Москве, мне бы не следовало. И обещать, что я завтра буду к одиннадцати, я тоже не мог, потому как неизвестно, насколько я здесь застряну и какой сюрприз мне приготовило руководство «Сириуса».

Подняв пакеты, я направился к общаге. Зашел, добродушно кивнув фельдфебелю на посту, и поднялся к себе на второй этаж. Шагая по длинному коридору, отсчитал восьмую дверь слева, поскольку все они были совершенно одинаковыми и без номерков. Ольгу я застал за письменным столом, склонившейся над листками бумаги с карандашом в руке.

— Докладывай, Елецкий, — потребовала она, не отрывая взгляда от исписанных листков, — как там у тебя с баронессой Бондаревой? Надеюсь, она отказала тебе в совместном романтическом путешествии в Лондон?

Вот так вот, с порога в лоб!

— Ваше сиятельство, не забывайтесь, среди нас двоих офицер только я! А вы вообще без звания! — заметил я, в то же время понимая, что шутками я сейчас не отделаюсь.

— Господин корнет, вы не юлите! Отвечайте на поставленный вопрос! — княгиня бросила карандаш и встала из-за стола.

* * *

Майклу казалось, что нож, которым пришлось чистить картошку, испачкан кровью. Он дважды мыл его, вызывая удивление Синди, но даже после второй мойки с кусочком старого мыла, все равно оставалось ощущение, что деревянная ручка липнет к руке. Липнет от крови. Это ощущение появилось сразу после рассказа мисс Стефанс о том, как она перерезала спящему Джеку горло. И хотя Синди утверждала, что псу не было больно, потому как он съел с котлетой десяток таблеток снотворного, все равно барон Милтон не мог прийти в себя после этого рассказа. Он представлял ручейки крови, стекавшие с рук Синди на собачий коврик, и Майклу казалось, что эта кровь теперь повсюду. Даже в постели, где ему теперь предстояло спать. Спать вместе с хозяйкой покойного Джека! О том, что случилось с другими животными, чучела которых стояли в спальне, чеширский барон благоразумно предпочел не спрашивать.

— Майкл, ну что ты такой? Расстроился из-за Джека? — Синди, бросив в кастрюлю очищенную картошку, взяла за руку своего возлюбленного. — Я тоже очень расстроилась. Ведь я много раз говорила Джеку, что не надо бегать на Бакс-роуд! Не знаю, чего его туда несло. Я предупреждала несколько раз — он не слушал. И вот результат! Да, он умер. К нашему огромному сожалению, Джек больше не с нами, но душа его сейчас на небесах и ему там очень хорошо. Ведь я провела над его телом ритуал вечной жизни. Я знаю, как это делать — прочитала в одной египетской книге. Тебе, как ученому, наверное, это интересно?

— Нет, — сказал барон Милтон, но тут же спохватился: — То есть, да. Очень интересно!

За эти часы, проведенные с Синди, он понял, что ей лучше не перечить: она — девушка с большими странностями, и трудно предсказать, как поведет себя, если ей что-то не понравится. Главное сейчас было как-то продержаться до утра, пусть даже во всем соглашаясь с ней. Клясться ей в вечной любви, если она потребует и спать с ней, хотя это станет самой бессовестной изменой Елене Викторовне, которую можно представить! Но что ему оставалось делать? А если погрузиться глубже в ту ситуацию, в которой он оказался, то скорее всего, для него больше никогда не будет графини Елецкой, и вряд ли кто-нибудь узнает, как он погиб.

Майкл лишь на миг представил, что его могут убить в проклятом Уайтчепеле по пути в магазин или хуже того, его чучело может оказаться рядом с чучелом Джека. Ах, да, из людей не делают чучело, но из людей делают мумии. А Синди только что сказала о египетской книге и ритуале над телом для вечной жизни. Уж ему ли, Майклу, не знать, как вершатся эти ритуалы во славу Тота⁈ Ему ли не знать о силе Анкха и том, что по этим верованиям для вечной жизни должно быть сохранено земное тело⁈ От мысли, что его сморщенная мумия может занять место в спальне Синди, барон слишком сильно нажал на нож — лезвие сняло не только кожуру с картошки, но и кожу с его пальца.

Майкл вскрикнул. Картофельные очистки обагрили капли святой крови чеширского барона.

— Какой же ты неосторожный, дорогой! — Синди вскочила, выронив нож и чуть не перевернув кастрюлю. — Ты должен беречь себя для меня! Понимаешь?

— Да, мисс Стефанс! — Майкл тоже вскочил, глядя на частые ярко-красные капли, стекающие из пореза.

— Ладно, у меня есть немного виски. Стой здесь и не вздумай разгуливать по кухне, пока я не вернусь. Не испачкай пол! Держи руку так! — она направила его руку, чтобы кровь стекала на картофельные очистки, сама поспешила в спальню, где осталось недопитая бутылка «Merlin’s Laugh».

Майкл оказался послушнее чем Джек, тем более, чем проказник Сандерс. Когда Синди вернулась, он стоял все в той же позе, зажмурив глаза с выражением жутких страданий на лице. Надо признать, очень красивом лице. Сидни, пожалуй, никогда прежде не видела таких красивых лиц, полных безграничных мучений. В какой-то миг ей даже захотелось вылить в чашку остаток виски и предложить Майклу выпить. Она знала, что «Merlin’s Laugh» неплохо помогает, когда на душе скверно. Однако, виски осталось чуть более трети бутылки — вряд ли бы это слишком помогло ее возлюбленному. Синди, взяла его порезанную руку, смочила в виски обрывок платка и принялась протирать им рану своего возлюбленного.

Майкл застонал, едва ли не скрипел зубами. Неужели она не понимала, что ему больно! Зачем тереть рану⁈

— Пожалуйста, Синди, я сам! — взмолился он.

— Но ты же не доктор? Я, между прочим, проработала в клинике Гектора Стона и делала перевязки, — мисс Стафанс со странным любопытством глянула на него.

— Я — доктор, — соврал барон Милтон. — Учился сразу на врача и историка.

— Ладно, на дорогой, — мисс Стефанс отчего-то засмеялась и поставила рядом с ним бутылку «Merlin’s Laugh» и положила на нее платок. — Делай сам, я займусь ужином. Очень хочется есть.

Кое-как Майкл смог перевязать левую руку сам, хотя повязка вышла рыхлой и быстро пропиталась кровью. Он подумал, что кровь может не остановиться и измажет постель Синди, но прежнее волнение и страхи начали отступать. Наверное, их было слишком много. Так много, что они больше не помещались в него. Постепенно на барона Милтона начало накатывать то необычное состояние, при котором все становится не слишком важным, даже собственная жизнь. Конечно, жаль, если она оборвется. Но он уже устал бороться за нее, устал думать о том, что может с ним случиться.

По кухне, освещенной свечами, поплыл запах жареной картошки. Майкл так и стоял, держа перевязанную руку зачем-то над картофельными очистками, в другой руке сжимая бутылку виски и безрадостно наблюдая за Синди. Она будто забыла о нем и увлеченно жарила картофель, не отходя от плиты и бормоча себе под нос то ли какие-то стихи, то ли какое-то заклинание. В дрожащем и слабом свете свечей мисс Стефанс в самом деле была похожа на ведьму. Худую, рыжую ведьму от которой не стоило ждать ничего хорошего.

Вспомнив о бутылке виски в руке, барон Милтон вдруг подумал, что если он выпьет оставшееся в бутылке, то жизнь ему перестанет казаться столь скверной хоть на какое-то время. В какой-то миг мелькнула мысль, что хозяйке квартиры его вольность может не понравится и тогда… Он не хотел думать, что будет тогда. Майкл просто устал находиться в постоянном страхе. Поднеся «Merlin’s Laugh» ко рту, барон забулькал, вливая содержимое бутылки себе в рот.

— Майкл! — мисс Стефанс повернулась к нему. Ее глаза были полны ужаса. — Что ты делаешь, Майкл⁈

— Пью виски, — отозвался барон Милтон, на миг оторвавшись от бутылки, икнул и вылил в рот два последних глотка.

— Майкл! Как ты мог! — и без того тонкий голосок Синди превратился в визг. — Ты что, алкоголик? Ты уже пил сегодня виски вместе с господином Терри, прежде чем его убить и снова пьешь без моего разрешения⁈

— Извините, мисс Стефанс, так вышло. Мне плохо. Мне больно, — пояснил Майкл, положив пустую бутылку в пакет с очистками.

— Ты знаешь, я не люблю алкоголиков! Вот, к примеру Куртис или Хорас, которого мы сегодня встретили он постоянно пьяный! Я его за это не люблю! Ты хочешь, чтобы я тебя перестала любить, Майкл? — Синди двинулась к нему, держа в руке лопатку, на которую налипло жареное сало.

— Нет, мисс Стефанс. И я не алкоголик, — Майкл попятился.

Если они молча. Лишь под конец ужина, не слишком романтичного, хотя при свечах, Сидни улыбнулась и сказала:

— Майкл, дорогой, ну что ты такой снова хмурый? Улыбнись!

Чеширский барон улыбнулся, хотя это вряд ли походило на улыбку.

После ужина мисс Стефанс не стала убирать посуду, все равно теперь ей не требовалось появляться на работе. Она взяла Майкла за руку и потянула в спальню. Разделась перед ним до нижнего белья и, видя смущение, странную нерешительность своего избранника, принялась раздевать его сама. Стянула с него даже трусики.

Майкл стоял неподвижно, точно статуя, поглядывая на блестящие глаза Джека, сделанные из черного стекла. Когда Синди коснулась ладошкой его члена, барон Милтон вздрогнул, мысленно извиняясь перед Еленой Викторовной и богами. Он продолжал смотреть в черные глаза Джека даже тогда, когда его член, согретый ладошкой мисс Стефанс, вырос и окончательно отвердел.

— Майкл, — нежно прошептала Синди, — почему ты смотришь на Джека, а не на меня? Он приходит по ночам. Почти каждую ночь. Но ты же любишь меня, а не его. Иди ко мне…

Они легли, и Майкл целовал ее губы, плечи. А когда барон Милтон вошел в Синди, случилось то, чего он никак не ожидал и очень напугало его. От проникновения члена, мисс Стефанс завизжала, тонко, прерывисто, точно свинка в последний миг жизни. Майкл тоже едва не закричал от испуга, и член его мигом обмяк.

Прежде чем ответить княгине на столь каверзный вопрос, я поставил пакеты с формой на пол и дружелюбно, даже влюбленно улыбнулся ей.

— Понимаете, Ольга Борисовна, — я продолжил игру в почтительность, обращаясь к ней на «вы». Любая игра сейчас была уместна и способствовала подать Ольге итоги визита в казарму «Грифона» в правильном тоне. — Нет вы, не понимаете! Вы сам вопрос ставите неправильно. Бондарева не могла мне отказать, потому что я ее об этом не просил.

— Право странно, Александр Петрович. А почему так? Неужели она напугала вас чем-то? Или напугало мое предупреждение о ее муже? Или… — Ковалевская с язвительной улыбкой прошлась по комнате. — Или в вас проснулась совесть, обычно спящая так крепко, что мне ее редко удается пробудить?

Боги, как мне это напоминало милейший семейный разговор! Да, я Ольгу уже воспринимал как свою жену, и она меня вполне как мужа. Эти покусывания, воззвания к совести были по-своему приятны. Не поверите, но мне стало тепло от них.

— Вы меня неправильно поняли, ваше сиятельство. В моей отважной душе нет и не может быть страхов, — не громко, но со смелой уверенностью ответил я. — Не просил я госпожу Бондареву по иной причине. Полковник Бердский предъявил мне список, в котором были обозначены лица как нежелательные для данной операции, так и крайне рекомендованные. Так вот, по неведомым для меня стечениям обстоятельств, штабс-капитан Бондарева была в числе особо рекомендованных. После долгих уговоров, мне все-таки пришлось принять ее в мою маленькую группу паломников в стольный град Лондон.

— Великолепно! Просто нет слов! — княгиня заходила по комнате быстрее. — Самого Елецкого долго уговаривают принять в его маленькую группу штабс-капитана Бондареву, на которую он поглядывает так, что искры летят из глаз! Его долго-долго уговаривают, и он этак нехотя соглашается! Какие чудесные дела творятся в «Грифоне»! Уж, верно, не без магии все это! Чья магия? Твоя? Отвечай, Елецкий!

— Оль, ну правда, так и было! Честное слово, — я поймал ее за руку и притянул к себе. — И со списком, и с Бондаревой. Бердский показал мне список, и знаешь, что странно… У меня возникло ощущение, что список этот не просто так: мне в группу хотят внедрить кого-то со стороны. Особо странно, что инициатива изначально исходила от цесаревича. Направляя меня сюда, он первый заговорил, чтобы я взял кого-то из «Грифона». Но Денис Филофеевич, разумеется, вне подозрений. Ему могли просто подбросить эту мысль. Или он действительно обеспокоен сложностью задач в Лондоне и просто решил перестраховаться, что тоже вполне вероятно. Но эти списки… В них что-то не так. Как ты знаешь, я собирался взять только Элиз. Два человека — это самое простое, удобное, незаметное — я об этом уже говорил. Но мне мягко навязывают взять хоть кого-то из списка рекомендованных. Там было всего, кажется, четыре фамилии. И я изначально отклонил Бондареву. Взял некого неизвестного мне поручика Бабского. Позволь закурить?

— Кури, — Ольга тоже стала серьезной. — Между прочим, я тоже не хотела, чтобы ты летел в Лондон только с Элизабет. Безусловно, вы вдвоем очень сильны. Великолепная боевая пара, но мне все равно боязно. Я бы тоже хотела, чтобы с тобой были самые надежные специалисты «Грифона». Возможно, я все это неправильно понимаю, ведь я мало смыслю в подобных операциях. Как и Денис. Но мое мнение именно такое. Но окончательное решение должно быть только за тобой. Я не сомневаюсь, что во всем этом ты разбираешься лучше любого из нас. Даже лучше «грифоновцев», которые живут этим.

Такая оценка моих способностей Ольгой мне очень льстила. Наверное, самое приятное в этом мире, когда твоя самая любимая женщина признает твои заслуги и восторгается тобой. Мне захотелось обнять ее, но в этот момент Ковалевская спросила:

— Что там этот Бабский? Кто он такой?

— Пока не знаю, кто он. У меня звоночек интуиции сработал. Я почувствовал, что с Бабским что-то не так. Заподозрил, что именно он в списке для внедрения в мою группу. Кто-то очень рассчитывал, что я приму помощь «Грифона» с радостью, приму всех из списка рекомендованных с распростертыми объятиями. Но Бабского как-то выделился для меня особо. Вот я и решил его взять. Буду с ним осторожен, посмотрим, что это за фрукт. Кстати, он тоже менталист, как и Бондарева. Наталье Петровне я сначала отказал. Честно отказал, — я встретился взглядом с Ольгой — она кивнула. Достав коробочку «Никольских», вытянул сигарету, размял ее, похрустывая сухим табаком. — Отказал к удивлению полковника Бердского. Потом пошел поболтал с ребятами. Многие ждали моего появления, прямо засыпали вопросами по нашей эпопее на Ор-Ксиппил и по статье в прессе. Особенно этим интересовались маги из бывшего моего отделения и третьего. Отчасти удовлетворил их любопытство, отчасти нет и пошел получать форму. А потом штабс-капитан встречает меня в коридоре и просит, даже требует объяснить причины отказа. Тебя в качестве причины я не упомянул, лишь сказал, что мне нужна очень маленькая, группа: чем больше людей, тем больше заметность и больше шансов на неудачу — поэтому хотел вообще обойтись двумя. И задал ей встречный вопрос, какие у нее мотивы проситься в нашу миссию. Вот все что она сказала, для меня звучит крайне неубедительно. Мотивы такие: у нее разногласия с мужем, он требует от нее покинуть «Сириус» и перевестись в Москву в Верховную коллегию. Наталья Петровна желает оставаться на военной службе и быть независимой, в том числе и от его капризов.

— И говорю вам, живущим в суете земной: жена должна во всем слушать мужа! Иначе не будет доброго уклада, а мир будет полон распрей и губительных устремлений! — процитировала Ольга Борисовна одну их заповедей Перуна.

— Золотые слова! Запомни их и всякий раз в отношениях со мной всегда опирайся на мудрость Громовержца, — рассмеялся я от столь неожиданного отступления Ковалевской.

— Успокойся, Елецкий, меня это не касается. Я — женщина новой формации. Давай дальше. Мне интересно, что заставило тебя все-таки включить Наталью Петровну в свою очень маленькую группу, — Ольга подняла с пола пакет с формой и начала вытаскивать мои вещи.

— Так вот, благодаря стараниям ее мужа, Наталье Петровне отказывают в основных операциях «Грифона». Не знаю, какое у ее супруга здесь влияние и на кого, ведь полковника Бердского очень сложно заподозрить в покорности тем более людям со стороны, — я щелкнул зажигалкой, прикурил.

— Ее муж, если ты еще не знаешь, архимаг, третье лицо в Верховной коллегии — Рыков Гермес Степанович. Хотя он всего лишь барон, но человек он влиятельный даже далеко за пределами коллегии. Влиятельный даже во Всеимперском Совете. У него отличные отношения с Филофеем Алексеевичем, князем Молчановым и нашей военной верхушкой. Он может попросить, кого надо. Это я так додумываю, — Ольга вытащила китель моей полевой формы и бережно повесила на спинку стула. — И есть еще нюанс: Рыков не в ладах с моим отцом. Кстати, когда папа хлопотал насчет второй награды для тебя — «Звезде Имперского Мага». Барон Рыков был категорически против, и папе пришлось очень сильно надавить на него, ведь награды в сфере магических заслуг утверждаются через коллегию.

— Оль, да оставь все как есть, — я махнул рукой на пакеты с формой, — все равно все это полетит в Москву. Кстати, интересные вещи о Рыкове ты открыла. Буду иметь в виду. Так, вот возвращаюсь к его супруге, госпоже Бондаревой. Ее мотив, как она сказала, все-таки утереть нос мужу. Она желает, доказать ему, что как бы он ни старался, но она будет служить дальше в «Грифоне», при чем полноценно, участвовать в самых важных операциях, а не безвылазно сидеть на базе. Разумеется, о содержании и целях нашего визита в Лондон мало кто знает, тем более Рыков. Не знает и сама Бондарева, но она догадывается, что если после моей, уж, извини свежей славы, меня куда-то направляют и приказ идет из самого Багряного дворца, то это нечто особенное. Вот поэтому, как она объяснила, ей хочется быть с нами. Второй ее мотив — это мои способности. Понятно, что я для нее, как для мага, большая загадка. Мои умения не укладываются в ее понимание, поэтому ей как бы хочется меня раскусить. Но все равно, все это мне кажется каким-то недостаточно убедительным. Ведь доказывать свою самостоятельность перед Рыковым она могла бы каким-то другим способом. Раскусывать меня… Можно было придумать что-то попроще, без участия в опасной операции в логове наших недругов. Да, она еще начала изучать основы атакующей магии. При чем самостоятельно. Не без влияния ее мужа Наталье отказали в обучении в Томске или… не помню, где-то она хотела пройти курсы при магической академии. В общем, она наговорила мне как бы много причин, но по моим ощущениям все это как-то сомнительно. И, прости, ослушался тебя — ее взял. Потому что она, как и Бабский, может оказаться ключиком к каким-то тайным играм в верхах. Это важно. Вдобавок мне интересно.

— Елецкий, не надо мне объяснять, что именно тебе интересно. Я тебя еще раз предупреждаю: ее муж — Рыков, и будет очень нехорошо, если твое очередное покорение женщины превратится в скандал с очень влиятельным человеком. Тогда о карьере имперского мага ты можешь забыть навсегда, — Ковалевская все-таки продолжила разбирать мою форму, выкладывать ее на диване.

— Оль, ты, безусловно, умная девушка — самая умная из всех мне известных, но сейчас сказала ерунду. Ну какая нахрен, — из меня так и вырвалось слово, так я был удивлен, — карьера мага⁈ Разве я когда-то собирался хоть как-то участвовать в делах Верховной коллегии или каких-то академиях? Для меня, извини за самомнение, все эти архимаги, магистры и прочие человечки в мантиях — клоуны ряженые. Нет, я несколько погорячился, многие из них достойны уважения, но это не моя стихия! Как ты можешь это не понимать⁈ Ты же знаешь, я никогда не планировал получать никаких магических регалий и санов! Мне даже эти ордена не нужны, — я указал коробочки с наградами, разложенные моей невестой на столе, — они лишь полезны, как важное условия получения титула князя. И сам этот титул мне нужен исключительно для того, чтобы ты — в скором времени моя любимая жена осталась княгиней.

— Ладно, Елецкий, я знаю, что ты не карьерист. Ты вообще не от мира сего. Оставим вопросы карьеры — они и вправду неуместны. Но, кроме этого, есть достаточно много других причин не ссориться с бароном Рыковым на почве интрижек с его женой, — отозвалась княгиня. — Вот лично мне все это беспокойно. Если с Глорией мне было крайне неприятно, и ты меня разозлил, то сейчас беспокойно. Я не знаю, чем это может повернуться. Просто предупреждаю тебя.

— Оль, ты просто ревнуешь к ней. Да? — я отошел к окну, открыл шире створку.

— Я не хочу для нас с тобой дурной славы. Если бы эта Наташа не была замужем, то был бы чуть другой вопрос. А у меня такое предчувствие, что она… — Ольга замолчала, держа в руках мое нижнее белье из служебного комплекта. И когда пауза затянулась, продолжила, — предчувствие, что будут у тебя с ней проблемы. Неужели тебе мало Ленской?

— Вот так хватает, — я провел ладонью над макушкой. — Оль, ну я такой… Вот просто такой, как есть. Ты же меня любишь именно таким.

Между нами повисло молчание. Сизый табачный дым плыл к приоткрытому окну.

— Люблю… — наконец сказала княгиня. — Как ни странно, ты раньше никогда таким не был. Да, я все понимаю, почему так, Астерий и всякое влияние иной души, но ты прав, я люблю тебя таким. Но не будем отклоняться от госпожи Бондаревой. Елецкий, я вижу ты уже принял решение на ее счет. Так? Что ты от меня хочешь? Лицензию? Говори прямо!

Вот теперь мне только оставалось сказать «да». Странно как-то вышел разговор. Это при всем том, что я пока не знаю, как у меня сложатся отношения со штабс-капитаном Бондаревой — некогда было думать об этом. И лицензия мне была нужна вовсе не на Наташеньку, а на Глорию, которая меня ждет завтра, хотя я завтра вряд ли к ней попаду. Ведь если беседа с императрицей переместиться в ее роскошную спальню, мне будет очень сложно объяснить Глории, что Ольга Борисовна не подписала разрешение на постельные забавы. Вы представляете выражение лица ее величества при этом?

— Оль, я не хотел так ставить вопрос, но он сам ставится, — я скромно улыбнулся.

— Да, он ставится! Топырится! Торчит колом! При чем всякий раз, когда ты видишь очередную красотку! И не дыми в мою сторону! — она замахала рукой, хотя дым почти весь вытягивало в окно.

— Ты не понимаешь, лицензия нужна мне на всякий случай. Взамен старой. Оль, я тебя очень люблю, и ты знаешь, что я тебя не обманываю. Но мне иногда это нужно. Такова, увы, трудная мужская участь, — я старательно выпустил струйку дыма прямо в приоткрытое окно. — Ты же очень добрая. Самая-самая!

— Чертов подхалим! Ты плохо просишь. Давай, старайся, уговаривай меня! И сначала выброси сигарету, — Ковалевская стала посреди комнаты в позе капризной принцессы.

Ради лицензии я вполне был готов выбросить сигарету — пульнул ее в окно сильным щелчком пальцев. Промазал. Она ударилась в оконную раму, посыпались искры.

— Не сожги нашу комнату! — с возмущением произнесла княгиня.

— Я же маг. И маг огня в том числе, — резонно заметил я, подходя к ней и думая, с какой стороны лучше подступить с уговорами. Решил действовать прямо с максимальным подхалимством. Ковалевская такое любит. Я припал на правое колено, взял ее ручку и глядя на нее глазами преданного пса, едва сдерживая смех, произнес: — Оль, пожалуйста! Те самая добрая, самая красивая, самая любимая! Очень прошу, не откажи! Мне это надо как воздух! Как Ленской театральная сцена! Как тебе новые платья! Ну что здесь такого, если я удовлетворю свою мужскую природу? Я же не виноват, что боги сделали меня таким?

— Надо работать над своими желаниями. Не давать свободы желаниям вредным и поощрять приносящие пользу, — прикрыв глаза, холодным голосом богини отозвалась Ковалевская. — А ты не работаешь! Ты весь пропитан похотью!

— Оль, ну, пожалуйста, смилуйся! Я же тебя люблю! — взгляд пса в моих глазах стал еще более преданным.

— Любишь, но хочешь дрыгнуть другую, — Ольга Борисовна подняла взгляд к потолку, словно ища ответа там на эти странные коллизии. — И вообще, как-то ты сухо просишь, Елецкий. Давай, увлажняй свое прошение — целуй руку! — повелела она.

И я безропотно повиновался, начал чмокать ее изящные пальчики, каждый по отдельности, лизнул ладонь.

— Теперь колено! — она чуть приподняла край юбки. — Влажнее! Еще влажнее! Больше страсти! — ее зацелованные пальчики взъерошили мои волосы, притянули меня к ноге, нажав на затылок. — И поднимайся выше! Еще выше!

Следуя ее пожеланиям, я уперся носом в ложбинку ее под ее белыми трусиками.

— Пока достаточно — ночью это продолжим, — она небрежно оттолкнула мою голову.

— Оля! Ты же обещала! — я вскочил на ноги, чувствуя себя обманутым. Я был готов повалить ее на диван и там отыграться за все недавние мучения.

— Это что так срочно? Вечером напишу, — она отошла к столу и пояснила: — Теперь лицензия будет не устной, а письменной.

— Напиши сейчас, чтоб я был спокоен. Оль! Дело одной минуты! — попросил я, следуя за ней. На глаза попали записи на разбросанных по столу листках, сделанные ее красивым почерком. На одном из них крупными буками значилось: «Религия. Бог Елецкий». В скобках: «или Астерий — додумать». Ниже: «Цель жизни — посмертное вознесение души в небесный храм Елецкого». От моего имени стояли стрелки с какими-то пояснениями, написанными помельче.

— Оль, а что это такое? — спросил я, повернув лис бумаги к себе.

— Сейчас узнаешь… — она села за стол и начала писать на чистом листке. Сначала вывела крупными буквами: «Лицензия». Ниже помельче: «Выдала подхалиму и развратнику графу Елецкому, как мое добрейшее позволение на греховную связь для удовлетворения его низменных потребностей…».

Я рассмеялся. На лицо Ольги Борисовны тоже наползла улыбка, но княгиня продолжила писать дальше и когда поставила письмо и свою подпись, тогда подняла ко мне взгляд и, посерьезнев, сказала:

— Знаешь, почему я такая добрая? Есть на это причины. Между прочим серьезные. Вот одна из них: я больше всего не хотела бы, чтоб ты в постели со мной, представлял вместо меня другую. Знаю, что так часто бывает у мужчин: нереализованные желания мучают. И тогда даже отношения в постели становятся ненастоящими. Я, Саш, не хочу ненастоящего. Я не хочу тебя держать насильно, не хочу ни в чем ущемлять. Но взамен очень хочу, чтобы ты в своих поступках был не только мальчиком, который во главу угла ставит свое «хочу», но и ответственным мужчиной. Обещай мне, что если между нами будет что-то не так, то ты со мной честно об этом поговоришь. Сразу, чтобы ни случилось.

— Оль, обещаю. И ты сейчас несколько несправедлива, — не согласился я. — Да у меня есть грех в плане «хочу», но ты же знаешь, я всегда отвечаю за свои поступки и если возникают какие-то проблемы, то сам решаю их. И всегда советуюсь с тобой. Если это, конечно, уместно.

— Знаю. Просто напоминаю, чтобы ты всегда оставался тем мужчиной, которого я люблю. И тогда я буду прощать некоторые твои слабости. Пусть, между нами, все будет по-честному, — она пододвинула ко мне новоявленную лицензию.

Я взял ручку из ее пальцев и после слов «удовлетворения его низменных потребностей» размашисто вписал: «Пять Раз!».

— Елецкий! Ты вообще обнаглел⁈ — Ольга вскочила с места, стараясь выхватить у меня листок.

Но разве княгиня может поспорить в ловкости и быстроте с самим Астерием? Лицензию я сохранил в том виде, который устраивал меня. Ольгу Борисовну повалил на диван, и скоро ее голые ягодицы примяли мою служебную форму.

Когда мы нежились, ласкали после страсти, так неожиданно обуявшей нас, я повернул Ольгу к себе и спросил: — Что такое ты писала, когда я зашел? Я не понимаю, о чем речь. Елецкий — бог? Ты уже возвела меня в сонм Небесных?

— В некотором смысле. У меня есть идея новой, очень полезной религии, — ответила княгиня с загадочной улыбкой.

— Оля! — я потребовал ответа.

— Что «Оля»? — Ольга Борисовна, потянулась не скрывая удовольствия, не только телесного, после того, что случилось между нами, но и душевного.

— Скажи! Что за привычка меня интриговать и потом увиливать от ответа? Это повторяется из раза в раз! — я попытался заглянуть в ее глаза, но она вывернулась из моих рук и демонстративно отвернулась.

— Терпи, Елецкий. Я многое от тебя терплю. Вот, например, только что ты вероломно исказил содержание выданной тебе лицензии. А потом… — княгиня встала с кровати, поправляя измятую юбку, — потом еще овладел мной. Кстати, тоже вероломно и даже без предварительной ласки! За это сегодня ночью поплатишься!

— Можно подумать, ты этого не хотела. Ты на это напрашивалась! Кстати, напрашивалась с утра! — я тоже встал с кровати. Вернее, вскочил и потребовал ответ: — Ну, говори! Что значит: Елецкий — бог? Собираешься поклоняться мне? Я не против, — от представления, как это может происходить, мне стало вовсе весело.

— Дурак еще! Размечтался! Я еще не додумала свою свежую идею. В сыром виде делиться не хотела, но ладно, снова уступлю тебе, — она направилась к санузлу, уже войдя, обернулась и сказала: — Жди! — и захлопнула дверь.

Я поспешил к столу, начал читать ее записи. Как ни странно, сами записи и логические построения касались управления ракетным вооружением и систем наведения ракет. Да, я знал, что Ольга работала над этим — моей невесте такое поручил профессор Белкин, и тема была без сомнений важной в ожидании большой войны с Британией. Вот только какая связь между ракетным вооружением и листком с надписью «Религия. Бог Елецкий» я не успел понять — дверь открылась, вышла княгиня, мокрая, плотно завернувшись в полотенце.

— Ладно, говорю тебе по секрету. Может подскажешь, что-то полезное, — сказала Ковалевская, вытирая вторым полотенцем длинные волосы. — Как ты знаешь, на больших расстояниях современные системы наведения ракет недостаточно эффективны. Нет надежного способа удерживать цель. Вражеская вимана, успевает уклониться от поражения посредством противоракетного маневра. Конечно, успевает далеко не всегда, но по статистике в 36 процентах случаев при дистанции в 10 километров. Чем больше дистанция, тем выше процент уклонений.

— Ну и? — это я, разумеется, знал не хуже Ольги Борисовны.

— Есть разработки Спивакова и Разина, в которых в системе управления ракетой и удержания цели используется интеллектуальные блоки на основе мозга птиц или рептилий, — продолжила она.

И я добавил:

— Все верно, например, ракеты семейства «РСТ-03» последних модификаций. Я смотрю, ты очень быстро научилась разбираться в этих вовсе не женских штучках.

— Мозг женщины далеко не всегда уступает мужскому, иногда превосходит. Что ты, Елецкий, можешь видеть на моем примере, — княгиня, отвернувшись к своим записям, разбросанным на столе, рассмеялась. — Извини за нескромность, но я же не виновата, что мои когнитивные функции на высоте. Дальше… интеллектуальные блоки на основе мозга живых существ имеют свои недостатки. Если система устроена на мозге рептилий, то возникают проблемы с управлением ракеты, ее позиционированием. Эффективных нейронных цепей не хватает, чтобы контролировать все параметры — мы же пока не научились задействовать весь мозг целиком. Системы на мозге птиц более совершенны, но они слишком умны и при приближении к цели понимают, что дальше случится столкновение, что может повлечь их смерть — ведь мозг живого существа даже в составе элетро-логического блока продолжает воспринимать себя как живое существо. Проще говоря, живое содержимое такой ракеты начинает испытывать тревогу перед столкновением на огромной скорости и ожидаемой гибелью. Есть некоторые уловки снять эту тревогу, но они недостаточно эффективны, отсюда недостаточный процент поражения цели.

Ольга взяла один из своих листков со схемами, показывая мне, продолжила:

— И теперь к моей идее. Она в религии. Изначально в мозг живого существа — возьмем для примера мозг попугайчика — вносится идея бога, посмертного существования и рая — рая для существ прошедших праведный путь. Из истории культуры и религий таких концепций несколько — ты знаешь. Тогда что мы имеем? При верных установках этот несчастный попугайчик, ставший ракетой типа той же «РСТ», теряет страх смерти. Его беспокойство перед встречей с целью сменятся мыслями о близком рае. Страх в его сознании сменит жажда скорее совершить «праведный поступок» и он изо всех сил будет стараться привести ракету к цели. Кстати, еще есть мысли добавить в обучающую программу для этих несчастных попугайчиков наиболее уязвимые места британских виман, и не только британских. С этим ты мне поможешь?

Я кивнул, пока еще осмысляя идею княгини, но уже понимая ее огромную полезность. Если ракеты будут бить с высоким процентом попаданий, да еще не просто в корпус, а в уязвимые места, то это станет революцией в воздушном бое.

— Уязвимые места можно обозначить как наиболее удобные точки для вхождения в рай и получения особых привилегий от бога, что может еще более повысить эффективность новых ракет. Раздачей привилегий займешься ты, когда к тебе во сне будут прилетать души невинно убиенных попугайчиков, — госпожа Ковалевская едва сдержала смех, прикрыв рот ладошкой. — В общем, идея в начальном виде такая, но нужно многое додумать. Сам понимаешь, как много предстоит технической работы. И это, Елецкий, одна из причин почему я к тебе сегодня добра. Неохота обсуждать твои бессовестные поступки и планы на Бондареву: есть вещи поважнее — я окрыленная новой идеей и работой. Что скажешь? — она повернулась ко мне в ожидании ответа.

— Оль, великолепно! Честно. Даже гениально! — я обнял невесту, случайно освободив ее от полотенца, целуя в щеку, потом в губы. — Ты моя самая умная, самая красивая и любимая девочка!

— И самая добрая! — добавила Ковалевская. — Но помни, что я могу твою лицензию отозвать, если ты заиграешься в свои порочные игры. Все, пусти, оденусь, — Оля направилась к своей дорожной сумке. — Меня только беспокоит кое-что… Даже тихонько мучает.

— Что именно? — я последовал за ней.

— Моя идея построена на лжи, Саш. А на лжи нельзя построить ничего хорошего, — Ковалевская вытащила пакет с другим платьем. — Моя идея в обмане несчастных попугайчиков, скворцов или лягушек — в зависимости чей мозг будет браться за основу. Не будет для них никакого рая, и бог Елецкий не встретит их, не покормит вкусными семечками с ладони. Не уверена, что продолжу работу именно над этой идеей, может буду искать что-то другое. Хоть я и шутила, только что смеялась, но все это грустно, потому как в основе моих логических построений лежит обман и чья-то гибель.

— Здесь я тебя успокою. Во-первых, что касается гибели: подумай, если дело дойдет до войны с Британий, то сколько жизней наших военных, да и гражданских спасет высокая эффективность ракет с новой системой наведения? Сбить вражескую виману на подлете, до того, как она нанесет удар по нашим военным базам, тем более городам — дорого стоит. Уж точно это цена несопоставима с жизнью одного существа и его иллюзорным восприятием жизни. Во-вторых, не так уж ты обманываешь. Смерть освобождает душу — она есть у каждого живого существа. В данном случае смерть действительно становится освобождением от привязки сознания того же попугайчика к электрологической системе. Поверь, в этом я вполне разбираюсь — сам прочувствовал. Или возьми, к примеру, Родерика, — я с вожделением смотрел как она одевается. — И еще: сама знаешь, что бывает ложь во благо. Таким видом лжи иногда приходится пользоваться. Например, в некоторых случаях я не говорю правду маме — для ее спокойствия. Еще рассмотри вопрос так: в системах управления того же Спивакова, в большинстве случаев ракеты достигают цели, несмотря на тревогу и страх, которые испытывает мозг лягушки, встроенный в них. Разве не гуманнее в данном случае воспользоваться обманом — той же религией? Ведь итог для крошечного, но живого сознания в ракете один — смерть. Не лучше ли ее принять без ужаса предстоящего и с верой в посмертную жизнь?

— Наверное ты прав. Я подумаю над этим, — придерживая платье, Ковалевская направляясь к зеркалу.

— Оль, мне по-прежнему непонятно, почему в этой забавной религии меня ты назначила богом, подозреваю, верховным, — полюбопытствовал я, борясь с искушением снова прижать ее себе, пока княгиня не успела одеться.

— Радуйся, Елецкий. Это же приятнее, чем быть демоном, которым тебя называет Элизабет. У нее душа темная. Подсознательно мисс Барнс… Ой, прости, прости, конечно, конечно, госпожа Стрельцова! Она, может быть неосознанно, поклоняется темным силам, с коими ассоциирует тебя. А моя душенька наполнена светом, поэтому так я тебя определила, — отбросив полотенце, Ольга стала неторопливо одеваться. — Но ты особо не обольщайся, что я возвела тебя в сонм небожителей. У меня даже был соблазн сделать верховной богиней себя. Но позже я подумала, что души мертвых попугайчиков, будут глубоко возмущены, когда после героической смерти не увидят никакого рая. Вот пусть все возмущение они на тебя направят, а я буду в сторонке.

— Какое коварство! — я рассмеялся. — И это говорит человек с якобы светлой душой⁈

— Смотри сюда, в этом платье мне хорошо будет? — Ольга Борисовна, расправив синий шелк, повернулась ко мне. — Мне нужно выглядеть простенько, но прилично. Как я поняла, нас поведут к генералу Трубецкому.

— Что ни надень, Ты всегда выглядишь великолепно, — честно говоря, мне было все равно, в каком платье будет моя невеста — я любил ее саму, а не княжеский гардероб. — Почему к генералу? Ты что-то знаешь о предстоящем?

— Не более чем ты. Знаю только, что и меня зачем-то туда приглашают, хотя я могла вообще не прилететь с тобой на базу «Сириуса». Есть подозрения, что здесь, как всегда, замешан Денис. Вот он неугомонный у него до всего есть дело и на все это он еще успевает найти время, — Ольга украсила волосы заколкой с лазуритом, уперла руку в бок и победно взглянула на свое отражение.

К шестнадцати часам мы были в штабе. В самом деле Стародольцев сразу повел нас к генералу первого имперского табеля Трубецкому. Когда мы вошли, и князь увидел Ольгу, его суровое лицо сразу потеплело — Трубецкой знает Ольгу с детства и очень дружен с Борисом Егоровичем. Мне же в ответ на приветствие генерал крепко пожал руку и объяснил гулким баском:

— Не мог я, Александр Петрович, при награждении быть. Поднимешь ли, неотложные дела за территорией базы, — Трубецкой с недовольством махнул рукой куда-то в сторону Ирстимского кряжа. — А не поздравить тебя как бы нехорошо. Тут сами боги велели. Все-таки ордена твои серьезные. Если учесть, как ты провернул с Козельским, то награды заслуженные — я поддержал перед коллегией. Ваша с Ольгой эпопея на островах — это отдельная тема. И о ней мы попозже поговорим. Хочу все до мелочей знать от тебя. Страшно было, Ольга Борисовна?

— Ну как вам сказать, Сергей Семенович. Я ни на миг не сомневалась в главном — в том, что Саша меня в любом случае вытащит. Но было страшно, — признала Ковалевская.

— Вот! — Трубецкой поднял указательный палец. — Это ты верно подметила: такое знание самое главное. Особенно когда дело принимает столь серьезный оборот, то нет ничего важнее в веры самых близких тебе людей и боевых товарищей. Хочу, чтобы наш «Сириус» именно на этом строился, а также на вере каждого в нашу Отчизну. Вы присаживайтесь. Хотя я вас надолго не задержу, чего лишний раз ноги испытывать, — генерал махнул на диван, а сам подошел к столу и взял какой-то документ, прочитал что-то в нем, щурясь, и посмотрел на меня. — Корнет Елецкий, скажи мне, как большой специалист без диплома, вимана марки «Эверест» — хорошая техника? — он отчего-то загадочно улыбнулся.

Вообще Трубецкого, всегда серьезного, даже сурового, было непривычно видеть таким. С Ольгой-то понятно, он всегда приветлив и даже мил, насколько возможно приложить это слово к его внешне грубоватой природе. Да, я видел генерала не часто, но знаю, что добрячком его никто не назовет, и улыбка на его лице при общении с подчиненным появляется лишь в редких случаях.

— Великолепные виманы производства «Казанского электро-механический завод Юсупова», правда эта техника рассчитана на людей с особо толстым кошельком. Не знаю о какой модели речь, но все «Эвересты» второго размерного класса, с двумя генераторами вихревого поля — не хуже, чем средний боевой катер, — пояснил я, думая, что Трубецкому ближе сравнение с боевыми виманами. Тут же начал вспоминать технические характеристики этих серьезных машин. — А модель какая, ваше высокопревосходительство? Наверное, себе присматриваете?

— Не себе. Модель… — он снова опустил взгляд к документу, что держал в руке и прочитал: — «Эверест МТ-8».

— Таких вроде нет. Знаю, самый свежий «Эверест» был у князя Козельского — «Эверест-7» разработки 4 342 года, — сообщил я, хотя не особо уверенный в своих словах: это прежний Елецкий следил за каждой статьей о виманах и каждой новой разработкой. Мне летающие машины остались так же интересны, но не настолько, чтобы тратить драгоценное время, которого очень не хватает.

— Как не бывает, вот у меня так записано. Подавали запрос на лучшую машину казанцам, те прислали такой ответ. Вот, — князь вытянул руку, приблизив мне листок

На документе действительно значилось: «Эверест МТ-8», второй размерный класс, длинный столбик с характеристиками и всякими техническими деталями. Глаза особо зацепились за строку «- три генератора вихревого поля с независимой энергонакачкой и дискретным управлением…» — вот тут я особо удивился. Получалось, что вимана эта даже посерьезнее, чем я мог предположить. Потому как три генератора прежде на «Эвересты» не ставили. Такое вообще редкость для гражданских виман.

— Тогда извиняйте, ваше высокопревосходительство, не уследил! За последними веяньями в виманостроении не слишком приглядываю — не хватает на это времени, — оправдался я, испытывая меленький стыд: ведь обо мне ходила молва как о едва ли не самом серьезном знатоке как современных виман, так и их древних прототипов. — Хотя из меня теперь эксперт ни самого высокого уровня, ответственно заявляю: техника очень хорошая. Превосходная. Лучше могут быть только «Эльбрусы», — мне вспомнилась вимана Глории, на которой мы летели с атлантических островов. — Но «Эльбрусы» лучше лишь в некотором смысле: роскошнее внутри, намного крупнее, что далеко не всегда плюс, тем более с нашими небольшими посадочными площадками, я бы однозначно рекомендовал «Эверест», если кому-то по карману. Насколько я помню, цена на модель, которая у князя Козельского была в районе 150 тысяч.

— В общем так, корнет Елецкий, в таких вопросах я сюрпризы делать не умею, и скажу просто: эта вимана должна быть передана сегодня тебе в дар. Неважно от кого, считай, что от нашего Отечества, от «Сириуса» и некоторых добрых людей, как признание твоих заслуг. В общем, не орденами едиными. На, изучай, — князь сунул мне тот самый листок, который до сих пор вертел в руках. — И особо не обольщайся, здесь не только твоя заслуга, но и Ольги Борисовны, потому что она с тобой рядом. А если такая дама рядом, то это очень много значит! Цени это!

— Есть, ваше высокопревосходительство! Стараюсь! Служу! Отечеству служу! — я даже растерялся, не в силах вспомнить, что говорится в таких случаях. Ну не военный я все-таки в душе человек: я — Астерий.

— Хотелось тебе эту технику передать торжественно на нашей посадочной площадке, но, увы, не вышло у нас с сюрпризом, не вышло, как задумывалось. Вимана только что с завода, ее вроде собирали под тебя и сделали там все как надо, но она до сих пор не вылетела — какие-то там задержки. Поругал я их, ну а что толку: все равно подарок для тебя пока в Казани. Надеюсь, хотя бы к утру прилетит, — пояснил генерал, вернувшись за стол и опустившись в кресло. — Так, что наберись терпения, погости у нас еще. Часикам к семи ужин у меня будет, так что тебя с Ольгой Борисовной жду. Заодно введешь меня в курс дела по вашим карибским приключениям и расскажешь кое-что по Козельскому. По Козельскому расскажешь в первую очередь Бердскому — он все недоумевал, как ты пробрался на территорию.

Мы с Ольгой задержались у генерала еще минут на пятнадцать, при чем говорил он большей частью с Ковалевской, решив основной разговор со мной перенести на вечер. Расспрашивал ее об отце, обучении у профессора Белкина и всяких вопросах, от которых я был далек к своему стыду, ведь они касались самого близкого мне, любимого человека.

Когда мы вышли от него, первой не сдержалась княгиня.

— Надо же как ты взлетел, Елецкий! Тебе уже виманы дарят, да непростые! — розовея щеками, воскликнула она.

— Оль, не мне, а нам. Это наша вимана. И генерал вполне прав. Твоя заслуга здесь не меньше моей, — ответил я, беря ее за руку. Ответил, наверное, излишне громко и радостно, нарушая покой штабных коридоров.

— Да, точно, если бы меня не украли из «Садов Атлантиды», то не было никаких подвигов на Ор-Ксиппил! — рассмеялась она. — А в самом деле, Елецкий, который раз ловлю себя на мысли, что даже самые жуткие события по пришествию времени оборачиваются событиями благостными. Знаешь, о чем я подумала? Из этой истории вышла самой пострадавшей Артемида, но может быть все не так плохо для нее в том числе. Благодаря твоим стараниям, статьям в газетах и разговору с Перуном, может и для нее произошедшее превратится в благо?

И хотел я сейчас ей сказать, мол, дорогая, ты во всем права, оно так часто случается в жизни. По крайней мере в моей. Поэтому, не спеши делать выводы из моих отношений с Глорией. То, что тебе кажется чем-то неприемлемым, скверным, позже может обернуться благом, если не для нас двоих, то для многих других людей, может даже для всей империи. Однако, это я не сказал Ольге, так как понимал, что упоминание о Глории мигом изменить ее прекрасное настроение.

Тем не менее сообщение от императрицы, на которое я до сих пор не ответил, было для меня проблемой. Конечно, Глория уже начала злиться. И по-хорошему, нужно было ответить ей давно, сообщить, что я не в Москве, сказать, что все объяснения потом, при встрече.

Ровно в этот момент, пискнул мой эйхос в унисон его сигналу раздался звоночек интуиции: «Глория!». У меня так часто бывает, когда мысли о каком-то человеке становятся предвестниками его появления: его самого или вестей от него.

— Ответь, Елецкий. Наверное, что-то важное, — княгиня остановилась, давай понять, что желает, чтобы я это сделал сейчас и при ней.

Глории я не стал отвечать при Ковалевской. Я просто отключил звук на эйхосе, не снимая его с пояса. Ольга Борисовна, конечно, все поняла. Она не могла знать от кого сообщение, но сам факт, что я не захотел отвечать при ней, говорил яснее всяких слов.

Дальше, до выхода из штаба мы шли молча, и это молчание было особо неприятным. Когда вышли на площадь, Ольга сказала:

— Елецкий, совсем недавно я говорила, что мы должны быть во всем честны друг перед другом. Для меня это важно, Саш!

— Я помню. И ты знаешь, что я тебе говорю всегда правду. Так же ты знаешь, что иногда я пытаюсь уклониться от ответа. Уклониться и соврать — это разные вещи. Оль, дорогая, если я чего-то не договариваю, то лишь потому, что я забочусь о тебе и не хочу лишний раз расстраивать, — мои пальцы торопливо вытянули из кармана коробочку «Никольских». Попутно я кивнул на приветствие какого-то незнакомого корнета.

— А еще недавно ты говорил о лжи во благо. Саш, если продолжить твое «уклоняюсь от ответа», то до этой самой «лжи во благо» остается один маленький шаг. Не делай его. Иначе мы начнем терять доверие друг к другу, а доверие, лично для меня, это самое главное в отношениях, — она смотрела как я прикуриваю.

— Хорошо, — вернув коробочку с сигаретами в карман, я отстегнул эйхос. — Я не знаю от кого прошло сообщение, но интуиция мне подсказывает, что от Глории. Она присылала мне сообщение несколько часов назад, когда я был в «Грифоне». На него я не ответил. Сначала было некогда, потом забыл. Вот, наверное, злится за невнимание. При тебе я не захотел слушать присланное ей, тем более отвечать. Я не хочу, чтобы ты нервничала. Это по-честному или нет?

— По-честному, — нехотя ответила Ковалевская. — Как же ты меня мучаешь, Елецкий! — на ее глаза навернулись слезы, она шмыгнула носиком и положила мне голову на грудь.

С минуту мы стояли молча. Я не курил, просто гладил ее волосы и спину.

— Ты знаешь, что для меня ты самая любимая. Тебе же прежде хватало ощущать себя самой первой. Вспомни, как Ленская появилась рядом со мной? Ты приняла ее на своих условиях, что ты для меня будешь самой-самой. С тех пор ничего не поменялось. Я держу свое слово: ты есть и будешь для меня самой-самой, как никто другой, — пообещал я.

— Ничего не поменялось, если не считать, что кроме Ленской появилась Элизабет, потом Глория, на горизонте Бондарева, — начала она, я попытался возразить, но Ольга закрыла мне рот ладонью и продолжила: — Помолчи! Я знаю, что Элиз появилась с моего согласия, и против нее ничего не имею — пусть будет. Думаю, она даже очень полезна, хотя бы тем, что Элиз почти прямая противоположность мне. Контрасты нужны, для отдыха, для разгрузки. Я хочу, чтобы тебе было легче и лучше. Я понимаю, как важна разрядка для тебя, ведь ты делаешь для всех нас то, что никто другой во всем мире не может сделать. Я это ценю. Я все понимаю. Но Глорию…

— Оль! — я слегка встряхнул ее. — Я же все объяснил, как с ней вышло.

— Помолчи! — настояла она. — Да, ты все объяснил. И ты, отчасти прав, но мне все равно тяжело. Ладно, просто это во мне собралось, захотелось выплеснуть. Я с этим справлюсь. Пройдет несколько дней, как-то приму. Мне нужно время. Главное, мне трудно принять, что Глория не враг. А это очень трудно, когда я с самого детства именно так видела ее. В меня это знание просто въелось. Ты раньше не замечал и знать не мог, потому что не было повода, а меня всегда злили мысли о ней, — Ковалевская взяла мою руку с сигаретой и сделала затяжку. Закашлялась.

— Не кури. Тебе нельзя, — я взял ее ладошку и пустил «Капли Дождя», Ольга сразу обмякла, еще больше прижалась ко мне. Мы стояли прямо напротив штаба, под окнами кабинета Трубецкого. Наверное, со стороны эта сцена выглядела трогательно и слишком не по-военному.

— Ладно, давай, отвечай ей. Нельзя так с императрицей, — сказала Ольга Борисовна, отступив на шаг, давая мне возможность включить эйхос. — Если хочешь, отойду в сторону, пока будешь наговаривать все, что нужно.

— Я даже не знаю точно от кого сообщение. Что от Глории — это догадка, — экран моего АУСа вспыхнул бледно желтым, мерцало лишь одно сообщение. Я не ошибся — от Глории. — Будешь слушать? — спросил я Ковалевскую.

Она кивнула, и я включил прослушку:

«Елецкий! Я много раз говорила, что ты наглец и у тебя нет совести! Но сейчас ты переходишь все границы! Я жду твоего ответа полдня! Причем ты мое сообщение прослушал! Я не слепая — метка стоит! И ты до сих пор не соизволил ответить! Знаешь, как мне хочется тебя убить!».

— Вот так! Как замечательно! В общем-то она права, — на лицо Ольги наползла улыбка. — Тебя точно когда-нибудь убьет одна из твоих женщин: я или еще кто-то. Давай, отвечай. Как бы я ее не воспринимала, она — императрица. Я отойду.

— Оль, я скажу при тебе, — попытался я ее остановить.

Однако княгиня неторопливо двинулась в сторону нашей общаги.

Я нажал боковую пластину эйхоса, поднес его ко рту и сказал:

«Ну, прости! Прости, пожалуйста, я очень виноват. Не было возможности ответить сразу. Я не в Москве — выехал, исполняя поручения Дениса Филофеевича. Вернусь только завтра, поэтому, пожалуйста, без обид. Сама понимаешь, завтра вряд ли смогу прийти. Давай послезавтра? Целую. Не сердись»,

«Эверест МТ-8» прибыл лишь часам к девяти утра — об этом меня известил адъютант Трубецкого сообщением на эйхос. Мы еще нежились с Ольгой в постели, и от того, что кровать была непривычно узкой, нам было еще приятнее, как приятна и та простая обстановка в этой маленькой комнате.

— Елецкий, мне здесь нравится, — сказала княгиня, целуя меня в плечо. — Не знаю, как это объяснить, но мне здесь хорошо. Хорошо, что ты рядом. Хорошо, что комната небольшая и нет в ней ничего лишнего. Такая милая простота, а рядом тайга, сосны, кедры. Здесь такой воздух. Жаль, что сегодня нам улетать.

— Тебе нравилось и на необитаемом острове. Помнишь? Сожалела, что нас забрали так быстро, — вспоминая это, я подумал, что тогда тоже был не против застрять на том островке хотя бы на неделю-другую.

— Очень-очень помню. Такое я никогда не забуду. Еще помню, как ты соврал в шутку, что мы на том острове навсегда, будем там жить и там родятся наши дети, — я понимала, что ты шутишь, но эти мысли были так трогательны, что мне отчасти хотелось, чтобы они стали правдой.

— Но пора вставать. Нужно возвращаться, — с легкой грустью сказал я.

— И главная причина… — Ковалевская привстала, покрывало сползло, освобождая ее голую грудь. — Назови главную причину, почему пора? Я хочу слышать от тебя.

— Да, мне не терпится видеть нашу виману. Оль, Нашу Виману! — произнес это с особой торжественностью, наверное, у меня даже засветились глаза. — Ты же знаешь, любопытство — это мой главный недостаток.

— Один из главных, — она рассмеялась. — Ты, Елецкий, не работаешь над собой! Ты ничего не хочешь в себе менять — вот твой самый главный недостаток!

Ее слова выглядели так смешно, если учесть, что в теле Елецкого правит бал Астерий! Ну что я должен изменить в себе? И зачем? Если все в моей душе, в моих повадках, привычках и принципах сложилось за тысячи лет именно так. Такие энтузиасты саморазвития как Ольга Борисовна тратят время и силы, стараясь сделать лучше себя и мир вокруг. Однако, если смотреть сквозь призму времени, их старания не важны и больше похожи на строительство песчаного замка, который смоет волной времени.

— Нет, Оль, — не согласился я, однако опровергать ее не стал, лишь дополнил тем, что мой интерес не только в вимане: — Помимо «Эвереста» я хочу скорее добраться до коммуникатора — он без сомнений там есть. Да, я нетерпелив и мне не терпится знать, что в Москве с прихожанами Артемиды; как там обстановка вокруг ее алтарей и статуй. Ты же понимаешь, насколько это важно. Мы поглощены делами земными, нашими человеческими интересами и хлопотами, но при этом забываем, как мы зависимы от Небесных. Ровно как они зависимы от нас. Вот Громовержец забылся, зазнался и только теперь с опозданием осознает, что он не такой уж пуп земли и его позиции пошатнулись. Надеюсь, что он это понимает — когда он уходил, несмотря на насмешку в его глазах, видел, что он задумался. Поэтому мне важно знать свежие новости о всем, что связанно с Артемидой. Сегодня понедельник и их может быть много.

— Ты можешь воспользоваться коммуникатором в штабе или у грифоновцев, заодно увидишься с Бондаревой, — подковырнула она.

— Оль, давай без вот этого. В штаб я перед вылетом зайду, как и в казарму «Грифона», но лишь чтобы попрощаться. В общем, подъем! — я встал и поспешил к своей форме, аккуратно сложенной Ольгой Борисовной.

Вылетели мы с базы «Сириуса» лишь около полудня. Слишком затянулось мое прощание в казарме «Грифона», это в то время, как я изо всех сил старался поскорее добраться до «Эвереста». Когда я выходил из казармы, подошел Бабский и неожиданно попросился, чтобы я взял его с собой в Москву. Как пассажир мне он был совсем нежелателен. На «Эвересте» достаточно свободного места и две каюты на верхней палубе, но я хотел побыть с Ольгой наедине — это главное. И второй немаловажный момент: поскольку этот товарищ был под подозрением, его желание лететь со мной не только в Лондон, но и моей виманой в Москву, лишь усилилось. Возникли опасения, что этот веселый, кучерявый парень — он на самом деле был таким — подсунет мне на виману какую-то нежелательную штучку: магическую или техническую. Не стану перечислять, что это может быть: начиная от системы прослушки, до передачи местоположения или, как крайность, нарушения работы жизненно важных функций виманы.

Бабского я взял. Дал согласие как раз при стоявшей рядом госпоже Бондаревой. Встретившись со мной взглядом, она мило улыбнулась и сказала:

— За меня, корнет, можете не беспокоиться. Доберусь сама в точности к назначенному сроку.

И я при этом испытал некоторое разочарование. Мне хотелось, чтобы она попросилась с нами. Возможно, это стало бы полезным: Ольга, пообщавшись с ней, стала бы добрее в том остром вопросе, который мы обсуждали вчера. А еще полезно тем, что Наталья Петровна могла бы приглядеть за поручиком Бабским, хотя я ей тоже не слишком доверял.

Теперь несколько слов об «Эверест МТ-8»: он был прекрасен. Я не слишком слукавлю, если скажу: это самая лучшая летающая машина, с которой я познакомился в этом мире. Лучшая она именно для меня. Она в самом деле имеет три вихревых генератора с независимой энергонакачкой и дискретным управлением, что при массе в 55 тонн позволяет ей развивать скорость в 360 километров в час. Разумеется, сейчас 360 — максимум, но после установки на нее «Одиссея» я надеялся, что мой «Эверест» сможет разгонять выше 650. Напомню, что очень добротная и быстрая вимана Бориса Егоровича, после переделки у графа Голицына, разгоняется всего до 580. Но это пока разговоры о будущем. А сейчас… Я прошелся по рубке, поднялся на верхнюю палубу и понял, что мне нравится здесь совершенно все: и сама планировка; и отделка, не броская, но очень добротная теплым деревом, изящными обрамлениями из бронзы, местами пластиком, похожим на слоновую кость. Еще больше меня радовала техническая часть, но разобраться с ней досконально я решил потом, во время полета. Ведь мой «Эверест» не мог соперничать в скорости с корветом «Орис» я пока не мог, и до Москвы у нас часов 6–7 полета. У меня были кое-какие идеи по переделке не только устройства согласования, но и замены кристаллов гривиса на более мощные и вот тогда… Тогда посмотрим, как поведет себя мой уже любимый «Эверест».

Устроившись в кресле пилота, я повернулся к Ольге и попросил:

— Оль, ты выбери какая из трех кают будет нашей. Я хочу, чтобы ты продумала, как ее можно обустроить так, чтобы тебе в ней нравилось и было во всем удобно.

— Есть, господин капитан! — шутливо отозвалась она.

— Ваше сиятельство, прошу, выделите место мне на время перелета. Не выспался в связи со сборами, — сказал Бабский все время вертевшийся за моей спиной. — Для меня это было так неожиданно, продолжил он. — Не думал, что вы остановите свой выбор на мне. Говорят, вы даже саму Бондареву не сразу взяли.

Я почувствовал, что он ждет ответа именно по штабс-капитану, и его каким-то образом эта тема волнует.

— Алексей Давыдович, а давай сразу на «ты»? Так проще, когда работаешь в одной команде, — я резко развернулся в пилотском кресле к нему, задержал взгляд на его больших, чуть выпученных глазах.

— Согласен! Там намного приятнее! Быть на «ты» с человеком, о котором ходят легенды, это почти самому стать легендой, — он как бы невпопад рассмеялся. — С Бондаревой вы тоже на «ты».

— А разве она особенная? Если не считать, что до последнего времени Наташа мой непосредственный начальник, то быть на «ты» мне с ней приятно. А начет места на вимане подойди к Ольге Борисовны — сейчас этим распоряжается она, — направил я и повернулся к коммуникатору. Пора было узнать последние новости по ситуации с храмами Артемиды и ее алтарями.

* * *

Опрос хозяйки кафе, где работала прежде Синди дал кое-какие результаты. Синди приезжала из района Уайтчепеле. Миссис Салливан это усвоила точно, потому как сокрушалась, что ее поломойка живет в том ужасном месте, которое любой приличный человек обходит стороной. Ни улицы, ни номера дома старуха, к сожалению, не знала, но одна из ее поварих призналась, будто слышала от самой Синди, что та говорила о лавке господина Макбретни, где Синди покупает продукты. И была вероятность, что эта лавка находится где-то поблизости от жилища этой шлюхи.

В отличие от Мишеля, Джозеф не сомневался, что их босса — господина Брайна Терри — убила именно Синди. Майкл на такое не способен, потому как он трус и слабак. Он относится к тому никчемному типу людей, которые не в состоянии постоять за свою жизнь, даже если у них в кармане будет «Cobra Willie» с полной обоймой, и будет грозить смерть, если немедленно не воспользоваться пистолетом, стреляя во врагов. А вот Сиди, хоть она конченая шлюха и мразь, вполне за себя способна постоять. Оставалось непонятным одно: почему она постояла за барона. Что у нее за интерес к нему и зачем ей такие большие проблемы? По глупости? Очень возможно. То, что Синди немного не в себе — это ни для кого ни секрет. Первоначальную мысль о ее связи с русскими сразу отклонил сам господин Батлер. Что в общем-то и правильно: русские не так глупы, чтобы связываться с подобной идиоткой.

Устроившись за рулем своего «Percheron», Джозеф Тайрон направился сразу к Уайтчепеле, тем более это было совсем недалеко и почти по пути к его дому, куда он собирался заехать на обед. Свернув на Ханз-роуд и промчавшись мимо Римских башен, он попытался сложить воедино ту информацию, что имел. Искать следовало прежде всего Синди: барон Милтон должен быть с ней — это ясно как день. Но личность этой шлюхи за сегодняшнее утро для него не только не прояснилась, но и обросла дополнительными загадками. Через приятеля из сыска Джозеф нарыл кое-какую информацию о Синди Стефанс. Оказывается, были подозрения, что она убила собственную сестру и ее мужа — людей довольно зажиточных. Это вполне могло объяснить происхождение тех дорогих побрякушек на Синди. Полиция рыться в этом деле особо не стала, потому как было мало улик, лишь смутные подозрения, и сама Синди куда-то исчезла, оставив свою жалкую квартиру под прохудившейся крышей на Листан-Стоун. Теперь проясняется, что мисс Стефанс обитает где-то Уайтчепеле — небольшом и очень гадком районе, где ее найти будет непросто, но зацепки уже есть. И он, Джозеф Тайрон, сможет выйти на след — не зря он отдал сыскному отделу семь лучших лет своей жизни.

Обо всем прояснившемся на данный момент Джозеф решил пока не сообщать Эндрю. Разумнее было попытаться самому найти эту суку и, конечно, Милтона. Если сможет, тогда это станет его личной большой заслугой, которую отметит господин Батлер. И поскольку после смерти Терри в темных кругах зрели перестановки, Джозеф вполне сможет рассчитывать на повышение.

В сам Уайтчепеле он заезжать не стал, подумав, что пока он будет бродить там и общаться с местными мерзавцами в поисках Синди, его новенький «Percheron» могут поцарапать, даже побить камнями ацтеки или индусы, которых здесь водилось немало. Он припарковал эрмимобиль у банка «Firm Confidence», кряхтя выполз из салона, застегнул сюртук на своем большом животе и направился в переулок, выходивший к первым грязовато-красным домам Уайтчепеле.

Следовало начать с простого — с поисков лавки Макбретни. Такая несложная задача в этом скверном месте решилась не сразу. Он опросил четверых, лишь потом какая-то старуха указала ему направо и сказала:

— Ищи Чиксан-стрит. Тут рядом. Как дойдешь, сворачивай направо и смотри на вывески. Или спроси там.

Джозеф направился в указанном направлении. Вскоре вышел на Чиксан-стрит и там едва не столкнувшись с каким-то местным мерзавцем, спросил:

— Эй, подскажи, где-тут лавка господина Макбретни?

Парень, окинув его недобрым, насмешливым взглядом, указал вперед, на серый трехэтажный дом.

— А ты, случаем, не знаешь такую… Синди Стефанс? Худая, лет двадцати пяти, шустренькая, — начал описывать Джозеф, подумав, что местный мерзавец примерно ее возраста и вполне может быть знаком с ней. — Если подскажешь как найти, заплачу, — добавил он.

— Допустим, знаю, — ответил Хорас. Он никогда не отказывался от денег, если их раздавали почти просто так.

— Ты чего такой грустный? — мисс Стефанс провела ладошкой по его щеке. Синди любила так делать: щека барона Милтона была приятно-колючей. Легкая небритость шла Майклу, и Синди подумала, что если он отпустит бороду, то его лицо может стать еще интереснее. Она даже попыталась представить, как будет выглядеть ее возлюбленный; представить его новый облик через некоторое время, и то, как будут смотреться его большие серые глаза на обрамленном бородой лице. Глаза… ведь скрытая в них печаль так умиляли Синди с первого дня, как только она увидела Майкла в особняке господина Батлера.

Майкл долго не отвечал, он даже перестал жевать вчерашнюю картошку — ее разогрели на завтрак. Очень поздний завтрак, ведь время перевалило за одиннадцать часов. Поскольку Майкл не отвечал, Синди выразила догадку:

— Переживаешь, что у тебя не получилось это со мной первый раз? Майкл, ну какой ты смешной! Я знаю, знаю, с мужчинами иногда такое бывает. Но потом же у тебя все получилось. Не расстраивайся, — наклонившись над столом, она прошептала: — У нас впереди еще много прекрасных ночей, — и подмигнула ему. — Каждую ночь ты будешь показывать, как меня любишь.

В ответ Майкл моргнул левым глазом, все-таки проглотил картошку и попытался улыбнуться. Вспомнилось, когда-то Элизабет, которая в юности считала себя намного старше и умнее его, поучала, что во всем нужно видеть хоть что-то хорошее. По ее мнению, в любой ситуации можно найти это хорошее, мысленно схватиться за него, и если держаться достаточно крепко, то можно будет вылезти из дерьма, в которое тебя окунула жизнь. Только как найти что-то хорошее в ситуации, в которой он оказался? Как ни поверни, сплошное дерьмо — схватиться не за что. На ум даже приходят слова самые скверные, которые ему были известны. Вот, например, Синди сказала, что у них впереди еще много «прекрасных» ночей. Что хорошего в сказанном ей? Хотя… Милтон отодвинул тарелку с остывшей, невкусной картошкой и подумал: «Если у нас много ночей, то в ее планах пока нет сделать из меня чучело. Да, это условно можно считать хорошим».

— Синди, дорогая, — Майкл улыбнулся еще шире, — я вот что думаю… Может, мне стоит сходить в лавку к старьевщику? Ту, мимо которой мы проходили вчера.

Барон Милтон сам не понял, как дались ему эти слова и такая теплая улыбка при столь беспросветной ситуации. Он начинал становиться лжецом. Впрочем, почему начал? В детстве ему ни раз приходилось обманывать родителей по просьбе Элизабет, иногда по острой личной необходимости.

— Зачем? — удивилась мисс Стефанс.

— У меня есть часы, — он засучил рукав, показывая весьма недешевые наручные часы российской марки «Слава», которыми он обзавелся до знакомства с Еленой Викторовной. Эти часы с прекрасной механикой и туэрлиновой подсветкой стоили дорого — четыреста шестьдесят рублей. Их он купил за гонорар с одной из своих самых известных статей в «World History». Это случилось менее полугода назад, как раз перед памятной вечеринкой у барона Евстафьева. Странно, что эти часы ему все-таки вернули люди господина Батлера. — Их можно продать хотя бы за двести, пусть даже за сто фунтов! Продам их и куплю что-то из еды, — продолжил он. — От старьевщика сразу зайду в лавку господина Макбретни. Возьму для нас сыр, может быть, курицу или кусок ветчины и хороший чай, — Майкл сделал глоток из чашки и демонстративно поморщился, хотя чай у Синди не был таким уж скверным. — Куплю тебе что-нибудь сладкое, — добавил Майкл, всеми силами старясь заинтересовать своей идеей мисс Стефанс.

— Нет, Майкл. Я не хочу, чтобы ты продавал такие красивые часы. У меня есть для этого кое-что другое, — она снова наклонилась к нему и доверительно произнесла: — Золотишко… Очень хорошее золотишко с камешками. Или можно продать сервиз. Хотя, сервиз — нет. Не буду его продавать. Он красивый и будет украшать наши романтические ужины. Но насчет продуктов ты прав, нужно купить что-то вкусное. Вместе сходим.

— Синди, моя дорогая, — Майкл поманил ее пальцем и, когда она наклонилась, поцеловал в губы. — Позволь я схожу сам. Я очень хочу быть хоть чем-то полезен. И хочу быть самостоятельным, каким должен быть твой мужчина. Еще я пройдусь к доске объявлений возле «Rupert’s Chambers» и посмотрю, какую там работу предлагают — может найду что-то для себя. Это необходимо, чтобы у нас появились деньги.

— Ну, какой ты смешной! У тебя же нет паспорта! Хотя… Да, там бывают частные предложения по подработке, где можно без документов. Ладно, сходи в лавку Макбретни. Если не знаешь, она здесь рядом, сразу на углу перекрестка с Джулиан-стрит. Деньги я дам. Купишь, сыр, что-то из овощей и яйца. Ах, да, еще маленькую бутылку масла. Но не вздумай продавать свои часы! — Синди встала из-за стола и направилась к комоду, где у нее было припрятано около сотни фунтов. — Тем более не ходи к «Rupert’s Chambers»! Слышал⁈ Не вздумай ослушаться! — она резко повернулась и погрозила пальцем, ее взгляд стал строгим.

Майкл покорно кивнул, хотя в его мыслях уже не было прежней покорности. Вчерашний день, едва не убивший его, остался в прошлом, господин Милтон постепенно приходил в себя. Нельзя сказать, что он вовсе потерял робость перед Синди, но все же где-то глубоко, может даже очень глубоко, а ней начали шевелиться зачатки мужественности.

— «Rupert’s Chambers» далеко, а район у нас неспокойный. Здесь не любят чужаков, — пояснила мисс Стефанс. — Если кто-то к тебе пристанет, то скажи, что ты — парень Синди… Синди Шухер, — последнее слово она произнесла с неохотой. — Запомнил, мой котенок?

— Да, моя любовь, — Майкл отвел взгляд в сторону, чувствуя себя большим мерзавцем: увы, ему приходилось врать, притворяться для этой странной девушки тем, кого она хотела бы видеть. То, что Синди сказала ему последним, действительно могло оказаться полезным. Барон Мильтон мысленно повторил: «Синди Шухер», пока не совсем понимая, как связана мисс Стефанс с местной гопотой. Но раз у нее есть даже известное в Уайтчепеле прозвище, то это обо многом говорило. И очень возможно это поможет ему выбраться живым из самого гадкого района Лондона.

Примерно через полчаса Майкл вышел из квартирки мисс Стефанс, по прозвищу Шухер, держа в кулаке две купюры по десять фунтов. Слова Синди, о том, чтобы он купил еще пару бутылок пива к ужину и не смел брать ничего лишнего, барон даже не услышал. Сейчас его ум занимала только одна мысль, как ему побыстрее выбраться из Уайтчепеле и куда направиться потом. Но когда он спустился на первый этаж и вышел на улицу, барона Милтона все сильнее начала грызть совесть. Только мерзавец мог забрать двадцать фунтов у доверившейся ему девушки, девушки, которая, возможно, спасла его жизнь!

— Нет, это будет свинством! Я не могу так поступить! — вслух произнес он, подняв взгляд к серому небу Лондона, словно ожидая увидеть там хоть какой-то знак богов.

Майкл дошел до двери во второй подъезд и остановился, натужно размышляя как ему быть. Может, в самом деле пожить некоторое время у Синди? Ведь если он вернется сейчас, в точности выполнив ее поручение, то мисс Стефанс следующий раз без опасений отпустит его. Сбежать он сможет позже, не забирая у деньги и как следует продумав, куда ему податься потом, чтоб его не нашла ни полиция, ни вездесущие люди герцога Уэйна.

С опаской поглядывая по сторонам, барон Милтон направился к пересечению Чиксан и Джулиан стрит — туда, где располагалась лавка господина Макбретни. Он решил, что пока не стоит торопиться со столь серьезными решениями. Нужно осмотреться здесь. Пусть первая его вылазка будет очень короткой — быстро в лавку и бегом назад. Еще на ум пришла мысль, которую он вынашивал не один день: ему очень был нужен эйхос. В памяти Майкла хранилось много важных для него контактов. Если бы Элизабет не упрятали в тюрьму, то он связался бы в первую очередь с ней — Элиз обязательно что-то бы придумала. Просто приехала и забрала бы его у Синди. Но увы… При мыслях о сестре на глаза навернулись слезы. Еще Майкл подумал о графине Елецкой, но посылать сообщение ей, как и Александру Петровичу и вообще кому-либо в России, было опасно.

Когда Майкл прошел мимо ржавого мусорного бака, что стоял у фонарного столба, из проулка справа послышались чья-то громкая ругань. Тут же раздались пистолетные выстрелы. Милтон вздрогнул, хотел было повернуть назад, но, когда обернулся, увидел одного из тех парней, которых повстречал вчера вместе с Синди у ее дома. Встречаться с ним второй раз не хотелось. Майкл продолжил путь к лавке господина Макбретни. Прошел сотню шагов и вдруг услышал топот ног. Кто-то догонял его. А через минуту тяжелая рука легла на плечо барона Милтона.

— Ну, здравствуй, Майкл, — услышал он очень знакомый голос. — Не боязно гулять здесь одному?

Барон обернулся и увидел, ухмыляющуюся физиономию Джозефа Тайрона. Его широкий лоб лоснился от пота, в правой руке он держал пистолет, который еще дымился.

* * *

Не зря моя самая любимая женщина говорит, что я крайне нетерпелив и до опасного любопытен. Она ни раз потешалась над моей слабостью и устраивала всякого рода провокации. Вот и сегодня мне очень хотелось сразу после вылета с базы «Сириуса» ускорить стремительного красавца — «Эверест-8». Поскольку генератора вихревого поля у него три, то без устройства сквозного согласования это практически сделать невозможно. Однако, можно было поэкспериментировать, поиграть с дополнительным эрминговым потоком. Можно, но от этого соблазна я устоял, и летели мы до столицы в самом штатном, прописном в технической рекомендации: режиме с крейсерской скоростью 300 километров в час, чтобы не давать полную нагрузку энегоузлам. Такое решение: отчасти следствие моей несгибаемой воли (шутка, если кто не понял), отчасти в том, что на новой вимане тьма иных областей, куда меня влекло любопытство.

Большую часть полета я провел то открывая люки технического обслуживания на нижней палубе, то непосредственно в техотсеке. Старался сложить наиболее полную картину об особенностях устройства нового воздушного судне, которое я не без гордости мог назвать своим. В общем-то мне нравилось все — добротно сделан «Эверест», как и все виманы, что производят на заводе Юсупова. Оставшись без моего внимания, Оля тоже быстро нашла занятие по душе — пошла изучать интеллектуально-логическое устройство «Эвереста», пообщалась с автопилотом и сервисной системой. А наш пассажир — Бабский Алексей Давыдович, который оказался вдобавок дворянином, между прочим, виконтом, хвостом ходил за мной. Ходил, везде совал нос и все расспрашивал по технической части, задавая неумные вопросы, заглядывал в распахнутые люки техобслуживания. Это казалось странным. Ведь едва мы поднялись на борт «Эвереста», он сказал, что не выспался и просил выделить место в каюте для отдыха, а тут у него вдруг сон как рукой сняло и проснулась в поручике неуемная энергия познания малопонятной ему техники.

В общем, напряг он меня. Когда мы прилетели в столицу и опустились на посадочной площадке рядом с особняком Ковалевских, я ему сразу заявил:

— На этом все, ваша милость, дальше ножками или вызывайте какой-то иной транспорт. Наше судно устало и решило здесь отдохнуть. В общем, стали до утра на якорь.

На что он рассмеялся, как-то невпопад и ответил:

— Ваше сиятельство, вы восхищаете меня своим юмором и глубочайшим умом! В Лондоне точно сработаемся! Буду с нетерпением ждать начало операции, — и побежал наверх за вещмешком. Уже выходя их виманы, известил: — Кстати, с английским у меня очень хорошо. Лопочу на ихнем практически без акцента. Надеюсь, я вам буду очень полезен, — он снова рассмеялся, поправил левой рукой свои каштановые кудри и вышел. Вдруг, спохватился, вернулся, чтобы попрощаться с княгиней. Наговорил комплиментов, раза три поклонился и, наконец, его форменные ботинки застучали по стальным ступеням трапа.

— Надеюсь, он совсем ушел? — спросила Ольга, с опаской глянула в иллюминатор на фигурку Бабского, направившегося к лавочке, что была в тени берез.

— После таких как этот виконт надобно всю виману святой водой окроплять и то вряд ли поможет. Что же он здесь хотел, черт кудрявый? — задался я вопросом и нажал кнопку управления люком — загудел закрывающий механизм.

— Саш, я боюсь. В самом деле боюсь. Он маг, и мог здесь сделать, что-то этакое… а ты его еще с собой берешь в такую серьезную операцию! — поделилась страхами Ольга Борисовна. — Мне было бы спокойнее, если бы с тобой вместо него было две или даже пять Наташ Бондаревых!

— Вот! Золотые слова! — я рассмеялся и обнял княгиню. — Как приятно это слышать! Пять Наташ!

— Елецкий! Ты меня неправильно понял! Не за ту ты мысль пытаешься уцепиться! — вспыхнула Ковалевская.

— Очень даже за ту! — я прижал ее к стене рядом с иллюминатором и начал целовать. И все это кончилось тем, что нам пришлось подняться в каюту и испытать упругость матраса новой кровати.

Уже после этого, я обследовал все помещения «Эвереста» в поисках оставленной Бабским неприятности, магической или технической. Старательно искал, сканировал и обращался к интуиции — она подло молчала, и я не нашел ничего. Однако, ничего не нашел и точно ничего нет — это разные вещи.

Первый день после возвращения в Москву пролетел стремительно. Едва мы с Ольгой покинули нашу виману и начали прощаться, как рядом опустился «Орион» Бориса Егоровича. Князь меня просто так отпускать не пожелал — пришлось зайти в гости к Ковалевским. Кстати, скажу с небольшим хвастовством: «Эверест-8» выглядит даже солиднее, чем княжеский «Орион», и без сомнений «Эверест» более технически совершенный. От Ковалевских я побежал домой, по пути отвечая на сообщения Элизабет, мамы и Талии. Весточки от Ленской не было, она молчала как бы в ответ на мое полное недовольства молчание, и меня это цепляло, этак неприятно покалывало. В один миг я был близок к тому, чтобы отстегнуть эйхос и сказать в него, все что я думаю по ее флирту с цесаревичем. Конечно, это желание исходило именно от прежнего Елецкого, однако я живу им — тем самым Сашей. Ранимым, где-то капризным, обидчивым в некоторых вопросах. Я полон по макушку его эмоциями, его настроениями и вкусами жизни — я хочу все пережить. Эта жизнь бывает ему чрезвычайно горькой, но что поделаешь — так должно быть, и в этом есть своя прелесть. Ведь, как Астерий, я знаю, что и горькое, и сладкое, и холодное, и горячее, и всякое прочее разное — все это понятия, очень зависимые от нашего восприятия. Да, именно восприятия. А его хозяин по большому счету я.

Вернувшись домой и пообщавшись с мамой, снова одолевавшей меня вопросами о Майкле, я заверил ее, что в ближайшие дни мы займемся спасением ее любимого котенка. Не знаю, отчего мне на ум пришло именно такая метафора, но, по моему разумению, она вполне подходила барону Милтону.

Я понимал, что главным в нашей миссии на земли Коварного Альбиона является вовсе не Майкл, хотя нехорошо так думать о судьбе, тем более жизни другого человека. Главным является Ключ Кайрен Туам и таблички Святой Истории Панди, хотя без последних я вполне могу обойтись. Ведь я нашел способ как вытянуть информацию из Свидетельств Лагура Бархума, даже переплавленных Гефестом в кинжалы. Названые предметы, важнее судьбы Майкла потому, что от того, кто первый доберется до таинственной Комнаты Знаний зависят судьбы миллионов людей и нашего Отечества. Но, размышляя над тем, как будет проходить наша операция — а я уже строил для себя некоторый предварительный план — я понимал, что, скорее всего, мы сначала займемся спасением Майкла. На это имелось две важных причины. Первая — это Элизабет. Я не хотел, чтобы она чувствовала себя некомфортно, думая, что вопрос с ее братом второстепенный. Эмоциональное состояние Элиз очень важно для нашего успеха. И второе: как только герцог Уэйн поймет, что мы на его территории и собираемся решить вопрос силой, то он отдаст приказ убить Майкла. Я не утверждаю, что будет именно так, но слишком велика вероятность такого поворота.

Войдя в свою комнату, я сразу включил коммуникатор. После рассказанного мамой и Борисом Егоровичем: о возмущениях у закрытых храмов Артемиды и стычками со жрецами Громовержца, мне хотелось знать больше подробностей о происходящем. Теперь даже без моего горячего общения с Перуном было ясно, что замысел со статьями в прессе достиг цели. Однако меня кое-что беспокоило: почему не отвечала Небесная Охотница. За последние два дня я взывал к ней много раз. Обычно, я очень хорошо ее чувствую. Но теперь вопреки моим сосредоточенным стараниями в ответ была лишь тишина. Я спустился в наш зал богов и попробовал воззвать к ней там, сосредоточившись, положив руки на ее статую — она снова не ответила.

Спать я лег поздно: после выяснения ситуации с храмами Артемиды, я еще немного поискал информацию по «Эвересту МТ-8» — нашел немного полезного. Затем продолжил работу над переводом Свидетельств Лагура Бархума, достав из сейфа оба кинжала и логические таблицы. Лишь далеко за полночь добрался до постели. Перед сном подумал, что снова забыл про свой эйхос. Наверняка там были сообщения от Ольги, от Элизабет и, может быть, от Глории. Мои мысли обратились к императрице, предстоящей завтра встрече с ней.

Тогда я еще не мог предположить, какой будет эта встреча и что я переживу завтра в Багряном дворце.

Сердце бешено заколотилось в груди барона Милтона. Стучало так, что он положил руку на грудь, опасаясь, что его сердечко немедленно лопнет. Наверное, вопрос Джозефа не требовал ответа, но Майкл Милтон все равно сказал. Сказал полную глупость, потому как в голове его был хаос:

— Господин Тайрон, вы не могли бы меня отпустить?

От этих слов Джозеф едва устоял на ногах от хохота. Может быть поэтому, он не услышал, как из-за угла с Дюрти-стрит появилось трое местных парней. Он даже не обратил внимание, как в очередной раз изменилось лицо Майкла, выражая еще больше страха и изумления.

— Отпустить, да, Майкл? — вопросил он, убирая в кобуру пистолет и не переставая смеяться.

— Да, господин Тайрон. Я дам вам все деньги! Вот: двадцать фунтов! У меня больше нет! Дам вам свои часы! Очень дорогие часы! Русские! — Майкл засучил рукав, показывая свой хронометр, и тут же, увидев нож в руке одного из подходивших сзади к Джозефу парней, воскликнул: — Господин Джозеф!..

Лишь через несколько секунд Джозеф Тайрон почуял неладное. Он резко повернулся и увидел в шагах в десяти того самого подонка, в которого только что стрелял для острастки. За ним шло еще двое, в руке одно появился остробой. Выхватить свой семизарядный «Thomson» Джозеф не успел. Два дротика тихими шлепками вошли в его тело. Один в живот, погружаясь в огромный слой подкожного жира, второй в правую сторону груди — красное пятно тут же расплылось по белой рубашке.

— Вот так, карапуз! Не надо стрелять в Хораса, тем более в нашем районе! — с полным удовлетворением произнес парень в черных джанах и сдвинутой на бок кепке.

Его, как и еще одного, тоже державшего нож, Майкл видел еще вчера, возле дома мисс Стефанс.

Джозеф, рыча от боли, все-таки попытался вытащить пистолет, но его усилия тут же прервал чернявый — ацтек или полукровка, с желтоватыми, злыми глазами. Бесшумно как тень, он вырос из-за спины барона Милтона, в миг подскочил к Джозефу и наступил ему на руку. Затем сам неторопливо вытащил из кобуры «Thomson».

— Что он от тебя хотел, котенок? — обратился к Майклу, высокий худой, который стрелял с остробоя.

— Хотел… Хотел меня забрать… — Майкл заикался. Ему было очень трудно объяснить, что на самом деле от него хотел человек господина Батлера. Не пересказывать же сейчас всю жуткую историю его похищения из России!

— Это мы поняли! — рассмеялся Хорас.

— Я — парень Синди Шухер! — произнес Майкл, надеясь, что эти волшебные слова в самом деле спасут его от той участи, которая постигла господина Тайрона.

— Мы знаем. Ты — котенок Синди. Это мы поняли еще вчера. Ты нас боишься, что ли? — худощавый убрал за пояс остробой.

— Да, — дрогнувшим голосом признал барон Милтон.

— Это правильно. Нас здесь все боятся, — с сильным акцентом произнес длинноволосый парень с суровым лицом ацтека.

— Так зачем ты ему был нужен? — продолжил расспросы Хорас, с беспокойством поглядывая на распростертого на земле чужака. — Я бы подумал, что кроме Синди ты мало кому можешь потребоваться.

Все четверо разразились хохотом.

— Мы с Синди убили человека. Их человека, — Майкл кивнул на господина Тайрона, сам не понимая зачем он это сейчас сказал. Может от того, что в голове мелькнула и угасла глупая мысль, будто его слова произведут полезное для него впечатление. Может тогда эти крайне недобрые ребята примут его за своего.

— Врешь! — хохотнул Белз, до сих пор молчавший и потягивающий пиво из бутылки.

— Честно! Клянусь вам! Сама Синди Шухер подтвердит! — выпалил Майкл.

То ли от его слов, то ли от боли господин Тайрон зарычал. Зарычал так громко, что, пожалуй, его можно было услышать у лавки Макбретни.

— Эй, не надо здесь стоять! — решил Костлявый, закинул за ухо длинную прядь волос и распорядился: — Волоките его за забор.

— Волоки! — услышал Майкл голос за спиной, потом толчок в спину.

Барону пришлось подчиниться, взять господина Тайрона за левую ногу, кто-то взял за правую. Вместе они потянули в проулок, к дыре в заборе. Джозеф заорал. Заорал громко, понимая, что его вряд ли оставят в живых.

— Заткни этого ублюдка! — прикрикнул Костлявый на Чикуту, и ацтек со всей силы пнул пузатого ногой в бок.

Когда господина Тайрона затянули в кусты, положив прямо на кучку со свежим дерьмом, Костлявый достал нож, протянул Майклу и сказал с усмешкой:

— Перережь ему горло!

— Нет! Пожалуйста, господин! Нет! — барон Милтон попятился, обернувшись, готовый бежать.

— Давай, докажи, что ты не врешь! Ты же сказал, что убил человека! — настоял Хорас, вцепившись в сюртук Майкла. — Убей еще раз! Иначе мы тебе не поверим!

— Иначе мы перережем горло тебе! — ацтек тоже достал нож, холодно и зло сверкнул глазами.

Костлявый вложил нож в дрожащую руку Майкла.

* * *

Своя вимана, тем более такая, как «Эверест-8» имеет не только плюсы, но и минусы. Чтобы отправится на ней к Багряному дворцу мне пришлось ехать к посадочной площадке, что перед домом Ковалевских — «Эверест» дожидался там. Можно было бы его оставить на площадке, что на Родниковом съезде — идти до нее от моего дома всего 5 минут, но там места гораздо меньше для такой громады, как «Эверест». Поместиться то он поместится, однако будет сложно сесть виманам моих соседей. И наша стоянка, в отличие от той, что возле Ковалевских, неохраняемая.

Когда я взлетел, то тут же получил сообщение от Ольги:

«Елецкий, в чем дело⁈ Почему ты ко мне не зашел? И почему ты вообще тайком угнал нашу виману? Сам сказал, что она наша! Может я собиралась на ней лететь за новыми платьями к Демидовскому».

Конечно, последние слова Ольги Борисовны — это что-то вроде ее юмора, не всем понятного — у людей очень умных, таких как моя невеста юмор свой. И я ответил княгине в ее же духе:

«Ольга Борисовна, вас не учили правилам хорошего тона? Прежде, чем начать общение следует поздороваться», — мне стало смешно. Знаю, что эта подковырка ее точно заденет. Но разве слегка кусать друг друга — это не любовь? Скажу вам, это и есть самая настоящая любовь: поцелуи обязательно должны чередоваться укусами. И во время секса укусы тоже важны. Лично я от них ярче кончаю. — «А не зашел я по тем же очевидным причинам: побоялся, что вы заставите меня лететь в Демидовский за новыми платьями. Вот как чувствовал, что в вашем светлом уме смерчем гуляет такая идея. Поэтому поспешил занять виману — мне надо во дворец. Я и так припозднился, собирался к цесаревичу еще до обеда…» — тут я немного приврал, вернее недоговорил. Умолчал о том, что главная цель моего визита во дворец, вовсе не цесаревич, а ее императорское величество Глория. Чтобы увести внимание Ковалевской в нужную сторону, напомнил о предстоящем вояже в Лондон и консультациях с Денисом Филофеевичем. Консультации с ним меня действительно ожидали, но не раньше, чем придет последняя информация от наших агентов в Британии.

Когда я уже подлетал к центру столицы, эйхос призывно запищал. Я включил его и обнаружил сразу два сообщения. Одно от Ольги, которая после моего ответа так мило возмущалась, что я расхохотался. Мне даже стало жаль, что я не зашел к ней перед вылетом. Тут же поднес эйхос ко рту и сказал:

«Оль, я тебя люблю. Давай в самом деле вечером за платьями. И мерить ты их будешь в нашей каюте на 'Эвересте», — какое будет продолжение уже не сложно догадаться.

Второе сообщение оказалось от штабс-капитана Бондаревой, по-военному лаконичное, хотя озвученное ее приятным, чуть нежным голосом: «Здравия вам, ваше сиятельство. Прибыла. Жду дальнейших распоряжений». От меня не ускользнула важная деталь: Наташа заговорила со мной, как с графом, а не как с корнетом. Вот так, значит, я в ее глазах уже вырос.

Дворцовая посадочная площадка — вот где размах и удобство. Я мигом нашел удобное место для «Эвереста», плавно посадил виману и открыл люк. У трапа меня с почтением встретило двое смотрителей в малиновой форме. Я показал дворянский жетон и в шутку сказал им:

— Глаз не сводить с этой техники, черти! Это аж «Эверест МТ-8»! Внимание к нему должно быть ничуть не меньше, чем суденышку императрицы Глории! — я кивнул на уже знакомую мне виману, которой мы добирались с безымянного атлантического острова.

— Есть, ваше сиятельство! — выпалил один и вытянулся передо мной, с таким старанием, что я побоялся, как бы не устремился он ракетой в небо.

— Да, шучу. Прикалуюсь, — сказал я, рассмеявшись и похлопав его по плечу. Смысл последнего слова он явно не понял, но немного обмяк, умерил служебный пыл.

Я еще больше почувствовал себя очень важным человеком, этакой огромной имперской величиной. Прежний Елецкий это чувство любил. Почему бы не потешить его подобной глупостью.

Быстрым шагом я направился по зеленой лужайке к главному входу во дворец, щурясь от солнца, которое так ярко отражалось от Второй Имперской и Китай-Городской башни — они поднимались невдалеке справа. Кивнув на приветствие гвардейцев с золочеными ливреями, я взбежал по ступеням и в уже в фойе повстречался с камергером императрицы — Эрестом Павловичем. Конечно, он меня сразу узнал. Узнал, засиял ярче, чем его собственная лысина, тепло приветствовал, справился о здоровье.

— Эрест Павлович, мне ли в мои годы, обращать на такую пустяковую штуку как здоровье? — ответил я. — Оно просто есть. Есть в самом полном объеме. Ведь мы, люди, устроены как: начинаем заботиться о чем-либо лишь тогда, когда этого «чего-либо» нет или его слишком мало.

— А вы, ваше сиятельство, правы. Вот я о своей шевелюре в молодые годы не слишком заботился, — он, улыбаясь еще шире, провел рукой по лишенной волос макушке.

— Ее величество у себя? — я указал взглядом на коридор к покоям Глории.

— У себя. Вы к ней? — он поймал мой кивок и добавил: — Я только от нее. Немного обеспокоена непонятно чем, но настроение неплохое, так что ступайте смело.

И я пошел. Смело. Приняла меня ее величество практически без ожидания под дверью.

В первом зале Глории не оказалось. Я остановился, оглядывая сверкающий позолотой интерьер, поглядывая на потолок, с которого на меня с суровым укором смотрели нарисованные боги: Перун, Гера и Крылатый Вестник, парящий над небесным садом.

— Сюда иди, Елецкий! — услышал я голос императрицы из приоткрытой двери.

Я вошел в ее рабочий кабинет, тот самый, где прошлый раз имел честь пообщаться с Громовержцем.

— Почему ты такой, объясни мне? — спросила Глория, вставая из-за стола и не обращая внимания на мое приветствие.

— Какой, ваше величество? — не понял я, разглядывая императрицу и откровенно любуясь ей. Она всегда выглядела великолепно, но сегодня постаралась особо: я разглядел даже подведенные тени под ее глазами легкие, повторявшие цвет ее глаз.

— Не притворяйся. Когда от тебя не ждешь, ты наглый, самоуверенный тип, ведешь себя так, будто я тебе не императрица. А сейчас, видите ли, сама обходительность и почтение, — она подошла вплотную и протянула мне руку.

Я сразу не понял ее жеста. В самом деле не понял, и ее ладонь приветственно пожал.

— Целуй руку, Елецкий! — едва ли не прошипела Глория.

— Ну прости. Я просто сбит с толка. Правда. Думаешь так легко почти невинному юноше, когда перед ним такая… — я поднес ее руку к губам, поцеловал пальчики, не прекращая смотреть в ее красивые глаза. Поцеловал с большим теплом, потом обнял Глорию, притянул ее к себе.

— Невинному юноше? Мне не первый раз кажется, что ты издеваешься надо мной. Так со мной не вел никто, никогда! Даже когда я была всего лишь герцогиней, — она тоже обвила мой торс руками, прижимаясь своей полной, манящей грудью. — Меня это бесит, Елецкий. Ты меня бесишь!

Я не ответил, поцеловал ее в губы.

— Признавайся, невинный мальчик, думал обо мне? Или думал только о Ковалевской, о своих сучках: той актрисе и англичанке? — спросила она, облизнув губы после поцелуя.

Я ответил не сразу, лаская ее тело и думая, что ее величество очень много знает обо мне. Разумеется, у нее есть свои осведомители, но, чтобы знать о моих отношениях с Ленской и Элизабет, надо очень плотно мной интересоваться.

— А ты ревнуешь? — я медленно отпустил ее.

— Отвечай на мой вопрос. Я хочу знать правду, как ты относишься ко мне. Не к императрице в моем лице, но ко мне. Это для меня важно, — строго сказала Глория.

— Да, вспоминал и вспоминал много раз. Был момент, когда не мог ответить на твое сообщение. Ольга была рядом, при ней не хотел. Ее очень сердит мое общение с тобой, она догадывается или уже знает, что между нами, — пояснил я. — Если хочешь еще более честно, то думал не только о тебе, но и о маркизе Этвуде. Я начинаю считать тебя своей женщиной и меня злят мысли о том, что между ним и тобой.

— Это не твое дело, Елецкий! — резко сказала она, отошла к письменному столу подняла два листка, исписанные от руки и убрала их в выдвижной ящик.

Скорее всего это было письмо, написанное на английском, и у меня возникло ощущение, почти уверенность, что это письмо от Луиса Этвуда.

— Или дело все-таки твое? Тебя это сильно беспокоит? — она вернулась ко мне. — Тогда скажи, что ты любишь меня.

Я молчал, слишком неожиданным был поворот в нашем разговоре. Ведь если говорить о Глории, только как о женщине, то… Она была очень мне приятна. Наша страсть, случившаяся лишь один раз, успела оставить во мне след. Причем очень заметный след. Я не слишком думал о нем из-за суеты последних дней, множества иных эмоций. Но этот след явно был, и я ее — эту женщину, бывшую почти вдвое старше меня — на самом деле ревновал к маркизу Этвуду. Я даже вспомнил о том, что ходили слухи, будто Глория часто летает на Кипр без Филофея, и подумал, что влечет ее туда не что иное, как встречи с тем высокородным англичанином. Однако, сказать ей, будто я ее люблю так сразу, лишь после одной жаркой вспышки между нами, я не мог.

— Не хочешь врать? Это хорошо, граф Елецкий. Не люблю, когда мне врут. Тем более в очень личных вопросах. Вот если ты когда-то будешь готов сказать мне это. Когда ты при встрече будешь сам хотеть целовать мою руку, а не пожимать ее, тогда, может быть, я признаю, что мои отношения с Луисом тебя тоже касаются, — сказала она, и между нами повисла пауза. Долгая такая, напряженная.

— Мне очень не нравится, что Ковалевская знает о наших отношениях. Как ты это допустил? Ты же умный, на редкость сообразительный мальчик. Разве не понимаешь, что может случиться, если это дойдет до кого-то из вхожих во дворец, тем более людей, близких Денису? — прервала она молчание.

— Прости, но я Ольге не вру, а она очень чувствительна и сообразительна. Но обещаю, дальше нее это точно не пойдет. Прежде всего самой Ольге это не нужно. Сама понимаешь, почему. Прости, — еще раз повторил, шагнул к ней и обнял ее, стараясь изгнать неприятное напряжение между нами.

— Мой мальчик, — Глория улыбнулась и погладила меня по щеке. — Мне нравится, что ты ревнуешь к Луису. Правда, очень нравится. Я тоже о тебе думала. Даже очень много думала. Так сильно хочешь меня? — императрица почувствовала напряжение в моих брюках от близости с ней.

— Да, дорогая. Хочу, — признал я, положив ладони на ее ягодицы. — Очень!

— И готов отнести меня в спальню, как тот раз? — Глория прикрыла глаза.

Вместо ответа, я подхватил ее на руки. Поднял высоко и закружил, так что императрица задела ногами стол — слетела ее туфелька. Голова моя тоже пошла кругом, и я слегка пошатнулся.

— Елецкий! Безумец! Пусти меня! — вскрикнула она, крепко схватившись за мою шею. — Или неси в спальню! Дорогу знаешь!

Я, конечно же, выбрал второе. По пути императрица потеряла вторую туфельку и уже на кровати платье.

Ее цепкие пальчики тоже начали избавлять меня от одежды. Но вдруг остановились.

Я так был увлечен ей, что сразу не понял, в чем дело. Ровно посреди просторной спальни заметались золотисто-жемчужные всполохи. Когда я повернулся, там обозначилось сразу два божественных портала.

— Что это значит, Елецкий⁈ — Глория вскочила, пытаясь спешно надеть платье. — Боги! Во что ты превратил мой дворец! Боги!!! — простонала Глория. В спешке у нее никак не получалось надеть юбку. В этот раз испуга на лице императрицы не было, взамен появилось раздражение, даже злость.

— Дорогая, но это не от меня зависит! Уж прости еще раз! — сказал я, не спеша застегнуть рубашку. В общем-то, у меня не имелось причин стесняться богов, но, как ни странно, до самого последнего момента я не мог понять, кто в этот раз решил почтить покои императрицы своим небесным явлением.

Лишь когда левый портал раскрылся шире, я догадался по очень знакомой фигуре — она проступила из золотистого свечения: Афина! Вот это сюрприз! Я был бы ему рад сто раз, только если бы он случился не в столь неподходящий момент! И когда полностью раскрылся второй портал, я уже не сомневался, что там будет Небесная Охотница. Тут же вскочил главный вопрос: она снова пришла с глубокой обидой, как в тот раз в подвале с Элизабет? Но мы же объяснились. Мы поняли друг друга, Арти согласилась: земные отношения не касаются нашей с ней любви!

— Елецкий! Помоги! — сердито позвала Глория, повернувшись спиной и давая понять, что в спешке не может справиться с замочками платья на спине.

— Астерий! Мы как раз по твою душу! — Афина улыбнулась, выражая божественное удовольствие, пока не понятно чем.

— На выход, Астерий! Бегом к моему храму на Гончарной! Мы тебя ждем! — Охотница к моему удивлению тоже была весела, даже игрива, несмотря на свойственную ей ревнивость.

— Желаете, чтобы я погонял там жрецов Перуна? — полюбопытствовал я, пятясь все перевести в шутку, одновременно помогая с платьем императрице.

— Астерий! Поторопись! Оставь эту бессовестную женщину! — Артемида будто сердито топнула ножкой, но я видел веселую искру в ее глазах.

— А то мы сейчас ее мужа позовем! Пусть он застегивает на ней платье и подносит разбросанные туфли! На выход, Астерий! Немедленно! — Афина тоже притопнула, едва сдерживая смех. — Не заставляй ждать небесных цариц!

— Бегом в мой храм! Как всегда, обратишься к Антее! — добавила Артемида, явно ожидая, когда я отойду от Глории.

— Прости, — я поцеловал императрицу в щеку — неуместно было в губы при богинях. — Так вышло. Не смею ослушаться богинь.

— Ты хоть считал, сколько раз тебе пришлось сегодня извиняться? Граф, ты очень виноват передо мной! Очень! — сердито произнесла Глория. — Теперь у него богини!

Похоже, она перестала бояться небесных гостей и даже поглядывала на Афину дерзко, с вызовом.

— Давай! Если ты парень Синди, ты должен быть с нами! — Костлявый подтолкнул барона Милтона вперед.

— Или ты не с нами? Хочешь быть с ним? — насмешливо спросил Белз, носком ноги указав на раненого толстяка.

— Не вздумай барон! Не бери грех на душу! — простонал Джозеф, старясь отползти, и понимая, что уже при любом раскладе он покойник. Эти отморозки не оставят его живым. Ведь они ясно понимают, что если отпустят его, то им самим, всем до единого придет конец. Как же опрометчиво он повел себя, сунувшись в Уайтчепеле без поддержки! Ведь надо было взять с собой хотя бы Мишеля!

— Эй, котенок, так и будешь стоять столбом? Будь мужчиной! Докажи на что ты способен! — глядя на трясущегося Майкла, Костлявый начал злиться. — Белз, Хорас, придержите жирную свинью! — распорядился он, опасаясь, что раненый толстяк в отчаянье может выкинуть какой-нибудь опасный трюк.

— Простите, господин Тайрон, но у меня нет выбора… — Майкл опустился перед Джозефом Тайроном на корточки и поднес нож к его горлу. На глаза барона Милтона навернулись слезы. Рука с ножом жутко дрожала, и он никак не мог унять эту дрожь, становившуюся с каждой секундой все сильнее. На миг перед глазами всплыло тело господина Терри с размозженной головой. Неужели ему, барону Милтону, предстояло снова убить человека⁈ Снова убить! Если он сам выйдет живым из этой истории, то в кого он превратится⁈

Неожиданно Джозеф Тайрон начал смеяться. Смеялся так, что из груди его, пробитой дротиком, брызнула кровь, а Хорас вместе с индусом едва смогли удержать дергающегося от хохота толстяка.

— Майкл! — хрипло выдохнул он и плюнул кровью. — Сукин ублюдок! Жалкий гаденыш! Недоделанный баронишка! Как же глупо получается! — он оторвал голову от кучи дерьма, налипшего на его затылок, уставившись безумными бледно-голубыми глазами на барона Милтона: — Ты же должен был умереть еще вчера! Сечешь⁈ Ты должен! Знаешь, что Брайн приказал убить тебя⁈ Не знаешь? Он собирался поручить это Эндрю! Но Эндрю стал слишком ленив и поручил бы это мне! И вместо этого, ты, сученок, убиваешь Брайна и меня! Не мы тебя, а ты нас! Так не бывает! О, боги! Это очень смешно, боги! — глядя в небо он снова затрясся от смеха.

Его слова и все происходящее было столь идиотским, что засмеялся даже Костлявый, хотя он не слишком понимал, о чем речь и кто такой Брайн и Эндрю. Улыбки появились у всех. Хорас тоже хохотнул. Только Майкл стал еще бледнее. Ему казалось, что от смеха господина Тайрона он сойдет с ума.

— Режь, сученок! — Джозеф перестал смеяться также неожиданно как начал. Его бледные глаза полыхнули ожесточением. — Режь! Я буду приходить к тебе во сне! Каждую ночь! Клянусь, я утяну тебя в могилу с собой! Моя душа с острыми зубами — она перегрызет тебе горло!

— Режь! — сердито потребовал Чикуту. Острие его клинка уперлось под лопатку барона Милтона.

Майкл вздрогнул, прижал лезвие к толстому горлу Джозефа и медленно провел им, оставляя тонкий красный порез.

— Идиот! Сильнее режь! Мы не собираемся торчать тут до вечера! — разозлился Костлявый.

Майкл провел ножом по горлу господина Тайрона еще раз. Тот заорал, кровь обильно потекла из разреза.

— Тупой ублюдок! — выругался Чикуту. Схватил Майкла за запястье, и, управляя его рукой, заставил Майкла резко и сильно провести лезвием по горлу толстяка. Кровь хлынула во все стороны, забулькала от выводящего горлом воздуха. Джозеф Тайрон судорожно забился, захрипел, но тут же ослаб.

Наступила тишина. Она длилась секунд десять, но казалось целую вечность.

— Обыщи его, Чику, — распорядился Костлявый, кивнул на толстяка. Потом положил ладонь на плечо Милтона и спросил: — Так тебя звать Майкл и ты даже барон? Барон Майкл…

— Да, — сдавленно ответил тот, стараясь не смотреть на Джозефа, не смотреть на собственные руки, липкие от крови.

— Мы будем звать тебя Котенок. Котенок Майкл. А бароном пусть тебя величает Шухер. Считай, что ты принят в «Черные Кости». Ну, что там? — Костлявый повернулся к ацтеку, вытащившего из карманов их жертвы бумажник, блокнот и два запасных магазина к «Thomson».

— Да, вот… — Чикуту встал, морща нос от вони, раскрыл бумажник и протянул Костлявому.

— Я думал, он побогаче, — с разочарованием заметил Белз, когда Костявый извлек тонкую пачку купюр и начал делить. Каждому досталось по 220 фунтов.

— Это тебе. Ты же теперь наш и тоже в деле, — Костлявый протянул Майклу стофунтовку с ликом императора Чарльза. — И идемте отсюда — воняет.

— Это дело надо отметить. Котенок, ты слишком легко отделался. Ведь, согласись, если бы не мы, тебе конец, — выбравшись в проулок, Хорас повернулся к Майклу. — Ты знаешь, что толстяк искал Синди? Мне деньги предлагал, чтобы я сдал, где она живет! Думаю, искал он ее из-за тебя. Верно?

— Верно, — отозвался Майкл, его руки по-прежнему дрожали. Вдобавок, он не мог убрать их в карманы, потому как они были измазаны кровью.

— С тебя виски, Майкл! Три пузыря! Идем прямо сейчас к Макбретни! — предложил Белз.

— Лучше к Сезарии. Посидим нормально за столом. Денежки теперь же есть, — Чику глянул на Костлявого. Тот согласно кивнул.

— Парни, я не могу — меня Синди ждет. Синди Шухер, — произнес Майкл, едва ворочая языком. На него начала накатывать какая-то необъяснимая слабость. Хотелось сесть прямо здесь наземь и закрыть глаза, погружаясь в сон. Уснуть и проснуться в другом мире, где не было бы этого ужаса, в котором он оказался.

На его слова о Синди кто-то рассмеялся. Хорас толкнул его в плечо:

— Идем, идем. Или тебе жалко купить нам виски?

— Идем, — настоятельно сказал Костлявый, — доставая коробочку с сигаретами. Неторопливо прикурил и добавил. — Потом мы тебя отведем к мисс Шухер. Расскажем о твоем подвиге — пусть гордится.

* * *

Боги… они, конечно, подождут. Я не бросился сломя голову к храму на Гончарной, но неторопливо направился по длинному дворцовому коридору. Было даже искушение вернуться к Глории и объясниться с ней. Увы, нехорошо вышло, хотя в произошедшем не имелось ни капли моей вины. Ясно, что Арти со Светлоокой подстроили все это намеренно, это я понял по их довольным лицам. Не могу сказать, что небесные красавицы испортили мне настроение, но я чувствовал себя неловко.

Ладно, посмотрим, какой они мне сюрприз приготовили и зачем так срочно выдернули из покоев императрицы. А главное, как решился вопрос Артемиды с Перуном. Уж если храм на Гончарной снова принадлежит ей, то надо понимать, решился очень хорошо. Очень надеюсь, что Громовержец вернет моей возлюбленной все ее храмы, все до единого и больше никогда ему не придет на ум подобная глупость: пытаться сводить счеты с моей женщиной!

Когда я сбежал по ступеням дворца и направился к ожидавшему меня «Эвересту», запищал эйхос. Кто-то настойчиво добивался меня. Настойчиво, потому как я слышал звук пришедшего сообщения пару минут назад. Глория желает выразить свое возмущение?

Я отстегнул прибор, включил. Сообщение от мамы и Глории. Сначала включил первое. Раздался голос Елены Викторовны:

«Саш, мне боязно. Боязно за Майкла. Я уже говорила тебе, что вторую ночь толком не сплю. А сейчас в голове такие жуткие мысли ходят. Саш, вдруг его там убьют? Мне так страшно, что я даже Элизабет отправила сообщение. Спросила, нет ли у нее каких новостей. Элизабет молчит. Не соизволила со мной разговаривать. Саш, сделай же что-нибудь! Ты же все можешь! Пожалуйста, Сашенька!».

Вот так, наконец мама начала понимать, что я не маленький мальчик и все могу. Скажем так, почти все. Хотя это она понимает лишь сейчас, а когда все успокоится, я снова стану для нее маленьким мальчиком, о которого она будет мучить ненужной заботой. Вопрос с Майклом придется решать в первую очередь. Я даже подумал, не вылететь ли нам в Лондон раньше, чем придет информация о нахождении Ключа Кайрен Туам и прочих важных для нас прелестей. Наверное, так и придется сделать. Я набрал на эйхосе номер Дениса Филофеевича и сказал:

«Здравия, ваше высочество, вам и всему имперскому дому. Только что вышел из дворца и не зашел к вам, за что прошу прощения. Причина несколько необычна: две богини срочно потребовали явиться к храму Небесной Охотницы. Полагаю, будет разговор о статьях в субботней прессе, Перуне и соответствующих потрясениях. Поэтому еще раз нижайше прошу извинить меня. Так же извиняюсь, что не отчитался за визит на базу» — какую базу я произносить не стал, потому как «Сириус» в подобных сообщениях не упоминался. Я продолжил: — «Моя группа собрана и ждет распоряжение на выдвижение на территорию проведения операции. Есть у меня пожелание: пожалуйста, рассмотрите возможность нашего вылета до появления информации, которую мы все ждем. Есть для этого кое-какие важные предпосылки».

Отправил, остановившись у открывшегося люка «Эвереста». Уже поднявшись по трапу, включил сообщение императрицы:

«Елецкий! Какой же ты мерзавец! Ну почему ты меня так злишь⁈ Чтобы был у меня немедленно! Как только выйдешь из этого храма! Зачем ты им нужен⁈ Поясни, зачем ты им нужен? Что вообще происходит вокруг тебя?».

Я ответил сразу: «Дорогая, так вышло. Ты же понимаешь, это не от меня зависит. Уж, извини, я же не виноват, что я такой популярный даже на Небесах», — я улыбнулся, возможно, этого не стоило мне говорить, но мне хотелось подразнить Глорию. Она привыкла чувствовать себя самой первой величиной, но немного приземлить ее будет полезным: она начнет понимать, что я не тот человек, которого можно призвать лишь по щелчку ее пальцев. В то же время я понимал всю величину ее обиды и постарался это смягчить: — «Пожалуйста, не сердись. Я сообщу, как буду свободен. Хочешь, скажу, что люблю тебя? Это может быть не совсем правда, но меня в самом деле сильно влечет к тебе, и расстроен, что пришлось так спешно бежать из дворца. Целую тебя и буду думать о тебе перед сном».

Возможно, в последнем я соврал, но от этой маленькой фальши ей будет приятно.

«Эверест» крупнее почти всех гражданских виман — все-таки второй размерный класс. Он лишь на полметра короче «Ориона» князя Ковалевского. Однако большие размеры, это всегда сложности с посадкой. Вот и на посадочной площадке рядом с храмом мне пришлось немного помудрить, прежде чем опоры виманы коснулись земли. Вышло так, что левой опорой «Эверест» оказался на клумбе. Ну и ладно. Причина уважительная: я спешу к аж к двум богиням.

В самом храме меня ждала небольшая неприятность: он был заполнен прихожанами так, что многие не поместились в центральном зале и стояли под портиком. Как я понял из разговоров, храм открыли только сегодня к полудню, с этим и было связано столпотворение. Пришлось пробиваться от главного входа через весь огромный зал к алтарной части. Пробиваться нахально, иногда помогая себе локтями, иногда крепким словцом. Вот такая божественная несправедливость: сам возлюбленный богини, отец ее будущего ребенка здесь как-то не слишком в почете. Лишь когда я протиснулся к статуе Небесной Охотницы и с абсолютной наглостью влез на пьедестал, схватившись сначала за ногу Артемиды, потом за ее руку, я почувствовал себя намного свободнее и даже счастливее. Под возмущенные голоса прихожан да сердитые возгласы жриц я прижался щекой к мраморной груди, с вожделением вздохнул и полез дальше. Спрыгнул по другую сторону статуи уже за алтарями — там открывался простор и начинался коридор, ведущий к заветной комнате.

Старшая жрица Антея хотела было наброситься на меня и огреть тяжелым посохом, но разглядев кто устроил все эти бесчинства тут же стала мила и обходительна. Видимо о моем визите она была предупреждена свыше, да и знала она меня с некоторых пор хорошо. Поэтому без лишних слов Антея проводила мою важную персону к двери, за которой открывался портал.

В темноте я пробыл недолго, даже не успел прослушать до конца сообщение от цесаревича. У дальнего простенка заметался свет, и каменная кладка растворилась, открывая путь в небесные владения Артемиды. После того как я сделал первые шаги по тропе, ведущей по берегу реки мимо водопадов, меня начала наполнять радость. Она пришла как-то неожиданно и, казалось бы, беспричинно, ее стало так много, что сердцу едва находилось место в груди. С этой радостью и божественным вдохновением я пересек речку по мосту, любуясь чистейшей водой горных потоков. Поспешил по знакомой тропе вверх. Лишь на миг оглянулся на величественные водопады. В лучах опускавшегося солнца водная пыль, обильно висевшая над ними, казалась золотой.

Белый тигр, охранявший проход, пропустил меня, даже не посмев зарычать. Оставшиеся три этапа лестницы я одолел почти бегом. Поднялся на площадку перед колоннадой и увидел Афину. Наверное, она все это время стояла и смотрела, как я спешно взбираюсь в гору.

— Что так долго, Астерий? — Светлоокая нахмурилась, однако на ее губах играла улыбка. Мне кажется, она улыбается даже когда всерьез злится. — Никак не мог расстаться со своей старухой?

— Никак не мог пробиться через переполненный храм. Уж могли бы позаботиться о моем пути сюда, — я поспешил к ней, бросив взгляд на колоннаду и дворец Охотницы — ее самой пока не было видно. — И кстати, если речь о Глории, то моя старуха младше тебя на много-много тысячелетний.

— Да как ты смеешь! Астерий! Ты сравниваешь мою вечную юность с этой увядающей красоткой⁈ — Афина приоткрыла ротик, будто от возмущения, но клянусь, она была готова рассмеяться. — Немедленно, поцелуй меня, чтобы я простила!

— Дорогая, я бы с удовольствием, но здесь Арти, — искушение выполнить требование богини было огромным. Я даже сделал два шага вперед, разделявших нас, но остановился и добавил: — Даже если бы она не была здесь, у меня перед ней обязательства.

— Правда, что ли? Но ты же меня целовал там, в храме Яотла. И это было при Арти. Астерий, неужели ты стал таким трусливым? — Афина подалась вперед, касаясь меня грудью и заглядывая в глаза.

В глаза Светлоокой смотреть долго невозможно — уносит. И сейчас она меня серьезно сбила с толка. Да, Воительница играла мной, я это знал, но разве от этого легче: когда она так близко и ее губы сами тянуться к моим, то… Так и вышло: она сама меня поцеловала. Ох, эта божественная сладость губ небесных. Их поцелуи совсем другие. Помимо физического единения, происходит еще единение ментальное, и ощущения трудно передать словами.

— Не бойся, Астерий, я решу этот опасный вопрос с Арти, — Воительница рассмеялась, слегка и шутливо оттолкнув меня. — Идем, она, наверное, уже вышла. Знаю, долго выбирала платье специально для тебя. Идем же! — она взяла меня за руку и потянула к дворцу. — Догадываешься, зачем мы позвали тебя?

— Как я понял, противоречия с Перуном разрешились. Наверное, поэтому. Или остались какие-то серьезные разногласия? — спросил я, поднимаясь радом с ней по белым ступеням к портику.

— Мы позвали тебя, чтобы выразить благодарность и немного побаловать. Ужин под хорошее вино и потом сюрприз от благодарных богинь, — перешагнув последнюю ступеньку, Афина остановилась, вслушиваясь в звуки приятной музыки, доносившейся с галереи. — Арти там, — решила она.

— Ты мне главное скажи: с Перуном совсем все решили? Моей Охотнице вернули все храмы? — я задержал ее руку. Для меня это действительно было важно понять, потому в вопросах, когда отбирают твое, важна полная и безоговорочная победа, а не компромиссы.

— Более того, Арти передают еще четыре храма: строящийся в Москве, Киеве, Тифлисе и Твери. Если угодно, чтобы умилостивить ее и тебя. Астерий, то, что сделал ты, это великолепно! Это очень умно, смело и сильно! Я не хотела говорить эти слова до того, как мы доберемся до стола. Хотела немного торжественности, но уже из меня вырвалось! — выдохнула Афина.

— Подруга, где твоя сдержанность⁈ — раздался голос Небесной Охотницы. Она появилась из приоткрытых дверей в полупрозрачных одеждах, сияющих золотом и серебром. Сияющей так, точно ее восторженные глаза. — Уж если сказала, то и от меня несколько слов признания: я восхищена Астерий! Знаю, ты злился, что я два дня молчала. Злился и, конечно, переживал. Но окончательно вопрос с Перуном решился лишь под вечер. Он окончательно сдался, уступил! Я очень, очень благодарна тебе! Даже мыслей не было, что ты можешь так повлиять на верховного бога! И я очень горда, что ты — мой мужчина! Это мой ответ Лето и многим, почему я отдаю свое сердце смертному! Смертному с бессмертной, великой душой, которому должны завидовать боги! А Перун сдался! Окончательно!

— Мы его победили! Но без сомнений, здесь самая важная заслуга здесь твоя! Я тебя обожаю, Астерий! — Афина обняла меня, поцеловала, легко, мимолетно, но в губы, и как я понял Артемида не имела против этого возражении. — Это еще не все, — продолжила Афина. — Прихожане возле алтарей требуют возможности поклоняться мне тоже! Ты представляешь, Астерий? Ведь это ты меня прославил и возвысил среди Небесных. Теперь мне тоже передается три московских храма — это так, лишь для начала!

— Эй, подруга! Не забудь, что два из них мои, дарованы тебе моей щедростью! — рассмеялась Артемида. — И немедленно отпусти моего мужчину! Я пока не давала согласие на такие бессовестные объятия с ним!

— Арти, не будь жадной! У нас же впереди очень приятный вечер, а мужчина всего лишь один! — рассмеялась Воительница.

— Астерий, она тебе уже проболталась о нашем сюрпризе? — Артемида подошла, оттесняя Афину и теперь я смог обнять ее, почувствовать вкус божественных губ.

— Сказала, — соврал я. — Да, все рассказала, пока мы сюда шли. А в чем собственно сюрприз?

— Врет! — вспыхнула Афина. — Клянусь тебе, Астерий сейчас врет! Я не говорила! Ни слова не говорила, что мы будем плавать в твоем бассейне втроем раздетыми.

— Хорошо, что ты удержалась не сообщать ему это, — лукаво глянув на меня, Артемида повернулась к подруге. — Тогда прошу к столу.

Майкла не было слишком долго, и Синди начала волноваться. Сначала она просто сидела и пила чай. Пила уже третью чашку, поглядывая то на часы, то в окно. Потом мисс Стефанс начала беспокойно расхаживать по кухне и коридору, пытаясь отогнать дурные мысли, однако они лезли в голову с невыносимым усердием. Заблудиться в их небольшом районе Майкл не мог, ведь лавка господина Макбретни всего в 5 минутах ходьбы. Пусть десяти, если идти неторопливо. А вот повстречаться с Костлявым и его парнями Майкл — такое вполне могло случиться. Приятели Костлявого могли обидеть ее возлюбленного как чужака или даже убить, если окажутся слишком злые, и что-то между Майклом и бандой «Черные Кости» пойдет не так. Синди надеялась, что если Майкл нарвался на кого-то из ее бывших друзей, то не забыл сообщить им, что он здесь не чужой, а ее парень. Хотя, после того как в драке погиб Бомбей, «кости» перестали считать Синди своей. Но все равно и Хорас, и Чику, и сам Костлявый уважают ее, и не должны обидеть Майкла. Так рассуждала Синди, расхаживая по своей квартирке.

В волнении она зашла в спальню, погладила Джека, который смотрел на нее такими милыми, стеклянными глазами, что ей захотелось заплакать. И тут Синди пришла в голову жуткая мысль: а что, если Майкл на самом деле не любит ее⁈ Ведь мужчины — они такие лжецы! Например, тот же Чику. После того как она переспала с ним, он не перестал ходить к Лисе, хотя Синди очень злилась и просила его это не делать. А через пару недель Чику и вовсе забыл о ней, будто между ними никогда ничего не было.

И что если Майкл окажется хуже, чем Чику? Что если все это время он врал, будто любит ее⁈ Ведь он мог пойти вовсе не в лавку за продуктами, а просто уйти⁈ От этой мысли на сердце стало холодно, по позвоночнику пошли крошечные ледяные колючки.

— Нет, Майкл не может так со мной поступить! — произнесла Сидни вслух. — Он же барон! Бароны, они благородные, не то, что Чику или Хорас! Бароны так не поступают! — сердито произнесла она, сжав маленькие, но крепкие кулачки.

Мисс Стефанс наспех оделась, понимая, что больше не может ждать, просто расхаживая по комнате. Его нужно было обязательно найти Майкла, и поскорее! В первую очередь она решила направиться в лавку господина Макбретни, жутко сожалея, что не сделала этого раньше. И еще больше сожалея, что отпустила Майкла одного.

Выбежав на улицу, Синди направилась быстрым шагом по Чиксан-стрит, свернула в проулок и там недалеко от мусорного бака увидела Костлявого, Хораса, Чику и… Майкл был с ними! Взвизгнув от радости, мисс Стефанс побежала к нему, постепенно замедляя шаг и понимая, что с ее бароном что-то не так.

Барон Милтон едва стоял на ногах, схватившись за край мусорного контейнера и что-то увлеченно говорил Чику, размахивая свободной рукой. Сначала Сидни подумала, что барон выглядит столь странно, потому что его избил кто-то из «Черных Костей», но подбегая ближе, поняла: Майкл был пьян! Пьян настолько, что упал бы, если б не держался за контейнер.

— … и я вообще из России. Я русский, если вы не поняли. В душе самый что ни есть русский! Вы хоть знаете кто такой граф Елецкий? О-о-о!.. Он великий маг!

— Великий маг… как ты сказал? Елисцки? — потешаясь переспросил Хорас.

— Великий маг Елисцки! — Белз вскинул руку и расхохотался.

— Он самый великий из известных магов! — не унимался барон Милтон, не понимая, почему его слова вызывают лишь смех. — И он мой друг! Клянусь! Он скоро придет за мной сюда! — Майкл снова икнул и только сейчас увидел, что рядом с ним стоит Синди Шухер. Он тут же замолчал. Потом пошатнулся и произнес: — Шухер!

Вот теперь смехом разразился даже Костлявый.

— Шухер, ты же снова с нами? — потешаясь, полюбопытствовал Чику. Подошел и положил руку ей на плечо.

— Мы приняли Котенка. Теперь он тоже «черная кость». Кстати, он не такой уж плохой парень, — Костлявый достал из кармана помятую сигарету. — Завтра дай ему свой нож, пока он не обзаведется своим. С утра Котенок идет с нами на дело.

— Зачем вы его так напоили! Мой Майкл не пьет! — Синди поджала губы — ей хотелось заплакать, глядя на жалкий вид ее возлюбленного.

— Мы напоили⁈ — удивился Хорас. — Он сам купил нам виски. Три бутылки и еще пиво!

— Успокойся, детка, Котенок теперь наш. Кстати, он сегодня убил какого-то толстяка, который ваш общий враг. Толстяк искал тебя, Синди, но встретил свою смерть — Котенок перерезал ему горло, — сказав это, Костлявый сделал шаг к барону Милтону, взял его руку и поднес ее ближе к лицу мисс Стефанс: — Смотри, видишь засохшую кровь? Котенок убил этого ублюдка!

— Синди, дорогая, я убил его… Убил господина Тайрона, — произнес Майкл, голос его дрогнул, будто барон испугался собственных слов.

— Убил Джозефа Тайрона? — недоверчиво переспросила Синди. — Откуда он взялся здесь?

— Я не знаю, — Майкл дернул плечами и пошатнулся, хотя появление Синди слегка отрезвило его. — Он у Хораса спрашивал тебя. Искал, где ты живешь.

— Эй, детка, а правда, что твой парень убил еще кого-то там вчера табуреткой? — полюбопытствовал Белз и глотнул из бутылки пиво.

— Правда. Убил одну сволочь — Брайна Терри. Защищал меня, и расколол его тупую голову, — Сидни еще больше помрачнела. Как-то вся эта история нравилась ей все меньше. — Я не хочу, чтобы мой Майкл был с вами! Завтра он никуда не пойдет и нож я не дам! — решила она. — Майкл, быстро домой! — она схватила его за край сюртука и потянула за собой.

— Эй, не шухери! Котенок теперь наш — он «черная кость»! — Чику преградил ей путь.

— Отойди! Не зли меня, Чику! — отпустив Майкла, Синди сжала маленькие кулачки.

— Детка, так не пойдет. Во-первых, ты задолжала за квартиру аж за три месяца! Господин Кирк очень недоволен. Пока ты под нашей крышей, тебе ничего не грозит. Но я же могу рассердиться. Ты, Шухер, знаешь как всем плохо, когда я злюсь, — Костлявый выпустил струйку дыма в сторону Сидни и прищурился. — А, во-вторых, Котенок тоже задолжал нам. Ведь мы помогли ему с толстяком. Если бы не наша помощь, то неизвестно кому перерезали бы горло: тому толстопузу или тебе с твоим Котенком. Поэтому я решил, что твой парень должен все это отработать. Отдаст нам десять тысяч фунтов, и тогда можешь пользоваться им сама по своему усмотрению.

— Как вы хотите, чтобы он отрабатывал? — мисс Стефанс поняла, что сейчас с Костлявым лучше не спорить. Она бы не побоялась, если была бы одна, но Майкл… Они посадили его на крючок. Такое уже было с бывшим парнем Лисы — заставляли его лезть в самые скверные дела, пока того не убили какие-то сволочи из банды Тротэка.

— Очень просто, будет отбирать у прохожих бумажники. Район мы определим и дадим ему в помощь твоего Чику или Белза, — с улыбкой решил Костлявый.

— Я вообще-то не ее, — с недовольством возразил ацтек.

— Но ты же ее дрыгал последним после Бомбея, значит ее, — рассмеялся Хорас. — Сам же хвалился, что она верещит как умалишенная.

— Эй, это вообще не твое дело! Понял! — глаза Синди злобно сузились, она двинулась на Хораса. Казалось, прямо сейчас мисс Стефанс готова вцепиться ему в горло.

— Ладно, успокойся. Мне дела нет до твоей постели, — Хорас сделал пару шагов назад, зная, мисс Шухер серьезно помешанная. Был не один случай, когда она без всяких на то причин хваталась за нож и ее не мог угомонить даже сам покойник-Бомбей. Вот и сейчас она вполне способна расцарапать ему лицо или потом устроить тайком какую-нибудь неприятность.

— Я забираю Майкла! Зайдете за ним завтра! — решила Сидни, бросив недовольный взгляд на Костлявого и продолжая злиться в душе. Все-таки когда был жив Бомбей все они были намного любезнее с ней.

— Вот… — Майкл вытащил из кармана несколько смятых купюр.

— Что это? — не поняла мисс Стефанс, вспоминая, что она давала ему на покупку продуктов двадцать фунтов, я здесь явно было больше пятидесяти.

— Это я заработал! Мы… — барон Милтон икнул, мотнул головой и продолжил, — мы ограбили господина Тайрона.

— Все, идем домой! — Синди подтолкнула его к повороту на Чиксан-стрит.

* * *

Что может быть божественнее, чем ужин с богинями? Если бы за нашим нескромным столом помимо Афины и Артемиды оказалась еще и Афродита, то это были бы все те небесные красавицы, которых я хотел видеть. Ах, да, еще Гера. Но Гера и Артемида — дамы несовместимые, тихонько враждующие с самых давних пор. Тех самых пор как Арти появилась на свет, у них всегда были разногласия.

Я ел мясо — жареный окорок лани. Мясо за столом Артемиды редкость — видно, что богиня постаралась именно для меня. Охотница и Светлоокая довольствовались только фруктами. За то они пили много вина из золотых чаш, и, кажется, слегка опьянели. Не могу сказать, что волшебный напиток из угодий Артемиды вовсе не вскружил мне голову, но я чувствовал себя намного трезвее моих подруг. Они часто шутили, смеялись и льнули ко мне сразу с двух сторон: справа сидела на подушках Артемида, слева Афина. Сначала было много воспоминаний наших совместных подвигов в храме Яотла. Воительница даже высказала мысль, что не против пожаловать туда еще раз. Ведь повод имелся — копье, которым Афина разрушила перекрытия, чтобы завалить обломками камня проход. Но я-то знаю, что ее божественное копье само всякий раз появляется в ее руке, и возвращаться за ним на Ор-Ксиппил нет надобности.

— Астерий, посмотри на меня, — двумя пальчиками Воительница повернула мое лицо к себе. — Ты знаешь, что ты мне очень нравишься? — неожиданно спросила она, заглядывая мне в глаза. — Ну почему нас не соединила любовь тогда… Когда Одиссей ушел к своей… Пенелопе.

— Подруга! Вот это не надо сейчас притягивать! Мы так не договаривались! — возмутилась Арти слегка толкнув меня локтем в бок.

— А что здесь такого? Мы же начали с воспоминаний. Я вернулась лишь на четыре тысячи лет назад. И мне действительно обидно, что вышло так, — Светлоокая потянулась к своей чаше с вином.

— Мне остается только вспомнить Ориона. Но я этого не сделаю. Потому что, если есть желание вспоминать что-то, то давайте будем вспоминать лишь то, что связывает нас троих, — Артемида встала, нечаянно плеснув вином на свою одежду и на фрукты в вазе. — Я иду в бассейн. Пора, — огласила она начала раздеваться, сбрасывая с себя полупрозрачные, расшитые золотом и серебром одежды.

Раздевалась она намеренно медленно. В свете заходящего солнца это представление было воистину волшебным, и я хотел бы наслаждаться им как можно дольше.

Оставив лишь шелковую повязку на бедрах, Разящая в Сердце хитровато глянула на меня:

— Идете? Ты стесняешься, Астерий? Конечно, не меня — Афину.

— Я не стесняюсь никого из женщин, — ответил я, вставая.

Обе богини рассмеялись. Афина проворно вскочила и тоже начала освобождаться от одежды. Наблюдая за ней, то поглядывая на Арти, я даже притормозил собственное раздевание. И когда Воительница сняла с себя все, совсем все, я замер, так и не стянув полностью джаны.

— Астерий! Ты на меня смотри! — шутливо возмутилась Арти, а Светлоокая чуть порозовела, отвернулась и рассмеялась.

Однако смущение воительницы исчезло так же быстро, как и появилось. Возможно, оно не приходило и вовсе, и ее румянец был лишь игрой.

— Поторопись, Астерий! Или тебе помочь, — Афина подошла ко мне и, делая вид, что чем-то помогает, положила ладонь на мой голый живот, медленно двинула ей вниз.

Вы знаете, что такое ласка богини? От этого прикосновения, я перестал дышать, мурашки поползли по спине. Затем по всему телу, особенно там, где я чувствовал нежное тепло ее руки. Тут же мой воин отреагировал несгибаемой стойкой, потянулся к ее ладошке.

— Ты такой чувствительный, — Афина наклонилась ко мне и произнесла тихо и вкрадчиво. — И такой интересный. Очень хочу знать, на что ты способен еще.

— Подруга, я жду! Он без нас найдет дорогу к бассейну, — позвала ее Артемида.

Обе они, призывно покачивая бедрами, направились к мраморной лесенке. Я стоял еще пару минут зачарованный, ожидая, когда спадет мое возмущение, и думая, что предстоящее купание может стать для меня непреодолимо серьезным испытанием. При этом я задавался вопросом: что затеяли две подруги? Какие игры они готовы со мной допустить?

Полностью раздевшись, я допил вино в своей чаше и поспешил к бассейну.

— Астерий! Бессовестный, заставляешь богинь ждать! — шутливо возмутилась Артемида, подплывая к краю огромной мраморной чаши.

— Мы возмущены! — вторила ей воительница и обдала меня фонтаном брызг.

Я бросился в воду. Нырнул, доставая руками дна и отплыл к тому месту, где бассейн питала водная струя. Арти и Афина плавали вокруг меня, часто прикасаясь ко мне голыми, такими манящими телами — это дразнило невыносимо. Мой воин снова пришел в боевое положение, и Охотница, заметив это, сжала его ладошкой. Пронзительно глядя мне в глаза, усмехнулась и тут же отплыла в сторону.

Я хотел было схватить ее, но она слишком быстро ускользнула. Тут же слева от меня появилась Светлоокая. Если бы мы были наедине, я бы, наверное, съел ее лишь одним взглядом. Мне было бы очень трудно или даже невозможно сдержать обещание, данное Артемиде. Очень тяжелое в исполнении обещание: что только она одна будет моей женщиной среди Небесных.

Афина коснулась меня голой грудью, совсем смело прижалась ко мне и оплела мою шею руками. При этом мой жезл, раздразненный до совершенно дикого состояния, уперся в ее животик.

— Тебе нравится играть с нами? — спросила Светлоокая, тут же легко оттолкнула меня и отплыла в сторону. — Догони, Астерий! Меня или Арти. Кого ты больше хочешь?

Боги! Вернее, богини! Какой провокационный вопрос! Я больше хочу и ее, и тебя! При чем много-много раз! Афина тоже ускользнула от меня. Небесные дамы очень рискованно играли со мной. Пожалуй, никто и никогда не дразнил меня так.

Все же мне удалось прижать Артемиду у края мраморной чаши. Я властно схватил, отплыл со своей добычей туда, где смог дотянуться ногами до дна. Охотница смеялась, пытаясь вырваться, но ей это не удалось. Мои губы дотянулись до ее губ, и, пожалуй, этот поцелуй получил бы сейчас очень нескромное продолжение, но Арти уперлась ладонями мне в грудь и сказала:

— Моя подруга скучает. Может поцеловать ее тоже. Я не против.

— Как пожелает моя возлюбленная богиня, — отпустив Охотницу, я нырнул и после нескольких попыток, все же смог поймать Афину.

Мне даже показалось, что под конец, она сама с большим желанием отдалась в плен моих рук.

— Арти хочет, чтобы я тебя поцеловал, — сказал я, прижимая ее к себе.

— Арти? Астерий, я хочу, чтобы это было твоим желанием, — обняв меня и слегка потираясь отвердевшими сосками, Воительница перешла на шепот: — Я помню, как это было там, в храме Яотла. Мне было очень приятно.

Я подхватил ее под ягодицы и потянулся к приоткрытому ротику богини. О, эта божественная сладость! Она тут же разлилась по моему телу. Мой член и без того до предела напряженный дернулся. Нетерпеливым и тугим кончиком я ощутил близость лона Афины.

— Так сильно хочешь меня? — Светлоокая развела бедра шире. И в следующий миг я почувствовал, как она сама нашла своим лоном мою твердь. Тут же Афина шумно выдохнула и оттолкнула меня. — Арти! Он ко мне пристает! Как ты ему такое позволяешь⁈

Афина рассмеялась, окатила меня фонтаном брызг и отплыла в сторону.

— Астерий! Как ты смеешь! — воскликнула Артемида. Ее серебряные глаза смеялись.

Я был уверен, что все это, или почти все было подстроено.

В несколько сильных гребков я нагнал Артемиду и прижал ее к округлому бортику бассейна. Но она тут же вывернулась и отплыла к своей подруге. Я вернулся нависавшей над бассейном мраморной раковине, из которой стекала вода, прислонился подножью статуи Амфитриона и повернулся остывающему за горами закату. У противоположного края неба уже появлялись первые звезды.

Подразнили они меня, конечно, слов нет… И стало обидно, где-то там, на уровне прежнего Елецкого. Я не стал отказываться от его эмоций — их тоже надо испить.

— Ты обиделся? — Артемида подплыла ко мне.

Воительница вынырнула с другой стороны, подошла, едва доставая ногами дно, прислонилась ко мне голой грудью.

— Астерий, не сердись. У нас впереди целая ночь. Мы просто пошутили, поиграли с тобой. Было же весело? — продолжила Небесная Охотница, прильнув ко мне, поцеловала меня в плечо.

— Вы знаете каково оно нам, мужчинам? Арти, такие игры веселят лишь по началу. А потом… — попытался объяснить я.

— Потом все будет как ты хочешь, — пообещала Артемида.

— Ты думаешь, нас такие игры не дразнят. Астерий, ты хоть раз перерождался женщиной? — Воительница лукаво прищурилась.

— Боги миловали, — отозвался я. Представил себя женщиной, вообразил кое-что непристойное и меня начинает пробирать смех. Было испорченное настроение, снова исправилось.

— А ты попробуй. Обязательно, попробуй! — Афина направилась к лесенке из бассейна, взойдя на мраморные ступени, обернулась. — Идемте, скоро стемнеет. Выпьем еще немного вина, и я вас даже провожу до спальни. Даже поцелую каждого перед сном.

— Идемте, — согласился я, подхватил Артемиду на руки и понес к колоннаде.

Наверное, шутку двух подруг я оценю по достоинству только завтра. А сегодня…

Сегодня я точно знал, что Артемида поплатится за такую затею. Обязательно поплатится, как только мы доберемся до ее спальни!

Не могу сказать, что я не выспался, но в эту ночь мы с Артемидой уделили не так много внимания сну. Хвала ее божественной кровати — она быстро сняла усталость и напряжение ушедшего дня. Помимо наших приятных и бессовестных игр в постели мы с Арти дважды выходили на галерею, прямо из ее спальни, целовались, смотрели на звезды и луну. Здесь они не такие, как на земле: в божественных пределах они особо крупные, такие, что кажется, можно до них дотянуться, если подняться немного выше. Поглядывая с верхней галереи на бассейн, я видел Афину — она не спала, хотя было уже за полночь.

— Тебе она так сильно нравится? — спросила Арти, заметив, что мой взгляд тянется к ее подруге.

Какой коварный вопрос! Ведь Артемида знает ответ и без моих разъяснений. Я схитрил, положил руку на ее живот и спросил:

— Как наш ребенок? Когда я смогу услышать его шевеление?

— Не раньше, чем к началу зимы. Зимы у вас, — добавила она, хотя я и без этой подсказки знал, что во владениях Небесной Охотницы холодного времени года не бывает, и время здесь редко делят по месяцам. — Я не могу определиться, кого я хочу, — продолжила Арти. — Сначала была уверена, что это будет дочь. А теперь, смотрю на тебя, и думаю, что я не против мальчика, если он будет таким, как ты. Мне нужно сделать выбор хотя бы в течении двух месяцев — не хочу растягивать беременность на три года.

— Арти, знаешь, что мне не нравится? То, что ты рассуждаешь так, будто этот ребенок только твой. Разве в этом… — я обнял ее и погладил живот, — нет моей заслуги?

— Пожалуйста, не сердись, — она повернулась ко мне, поцеловала долго и нежно. Так что закружилась голова и исчезли все мысли.

Богини умеют делать так — это происходит на ментальном уровне. Иногда мне кажется, что поцелуй небесной может надолго лишить рассудка.

— Я рассуждаю так потому, что ты рано или поздно исчезнешь, — продолжила она. — Ты уйдешь в другую жизнь и неизвестно, когда снова появишься в жизни моей. Поэтому…

— Поэтому ты все-таки отделяешь себя с нашим ребенком от меня, — от такого несправедливого разделения меня покусывала обида, но если обиду отбросить, то Артемида была во многом права. Увы, жизнь богов и людей слишком разная, и течение времени для нас разное.

— Астерий, ну что ты так? — она погладила меня по щеке, нежно, кончиками пальцев. — Хочешь, я ради тебя рожу мальчика? Хочешь ты сам дашь ему имя?

— Пусть все идет так, как должно быть. Это вы боги, боитесь неопределенности. Мне же неопределенность лишь дает больше вкуса жизни, — я знал, что Арти не поймет меня, мы уже говорили раньше на эту тему. Поэтому не стал спорить с ней, подхватил на руки и понес в спальню. При этом успел бросить взгляд на Воительницу, одиноко сидевшую у края бассейна под луной.

Утром, когда я проснулся, то сразу почувствовал взгляд Артемиды. Разящая в Сердце уже не спала и повернувшись на бок, поглядывала на меня.

— Хайре, дорогая, — приветствовал я, сладко потянувшись, поцеловал богиню в губы, которые были так близко: — Как тебе спалось?

— У меня все болит, Астерий. Это было слишком. Ты понимаешь? — простонала она, прикрыв глаза и поворачиваясь на спину.

— Очень понимаю. У меня тоже кое-что болит. И ты же сама виновата. Вместе с Афиной. Зачем было меня так провоцировать? Вы дразнили весь вечер. Вы даже издевались надо мной, — я повернул Охотницу к себе, заглядывая в ее серебряные глаза. — Знаешь, как это называется в одном из чудных миров? Найти на жопу приключений. Вот ты нашла, — я рассмеялся, шлепнув ее по ягодицам.

— Ты невыносим. И шуток ты не понимаешь, — простонала она.

— Точно! У людей нет чувства юмора. Не знала? Столь важным чувством нас не наделили боги — все забрали себе, — я рассмеялся и сунул ладонь ей между бедер. Палец тут же нашел ее щелочку, снова очень мокрую.

— Астерий, пожалуйста, не надо. Пощади меня. Правда, все болит. Я хочу просто поваляться, даже не пойду тебя провожать, — на ее божественном лице отразилось милое страдание.

— Вот как? А вчера тебе все это очень нравилось, — напомнил я, лаская ее тело.

— Не все. Вот самое последнее было лишним. Ты редкий развратник, — Артемида отвернулась, пряча свой смех в подушку.

— Будь честна с собой. Тебе понравилось совершенно все. И последнее тоже, — я шлепнул ее по упругим ягодицам. — Крики твоего восторга наверняка мешали спать Афине. Спроси у нее, как ей спалось.

— Она тебя проводит, если ты не передумал. Разве так обязательно убегать от меня сразу утром? Останься до обеда, лучше до вечера? А я скажу Ковалевской, что ты у меня и маме твоей скажу, чтобы они не волновались, — она повела своими невыносимо аппетитными ягодицами и снова застонала.

— Арти, прости, но нет. Не могу. Может случиться так, что в Британию придется вылетать завтра, и цесаревич будет меня искать, — я отбросил покрывало и сел на кровать.

— Я и ему скажу… — произнесла она в подушку. — Хочешь? Пусть он знает, что на тебя распространяется мое особое покровительство.

«Ага, еще скажи Глории, и Элизабет. Не забудь сообщить шатбс-капитану Бондаревой, что начало операции задерживается по божественным обстоятельствам. Ах, да, еще Ленской…» — подумал я, но мысль о моей актрисе стала для меня болезненной. Все-таки Александр Петрович Елецкий чрезвычайно ревнив. Пожалуй, никогда прежде мне не попадалось такое подвластное любовным страданиям тело.

— Вставай. Арти, вставай, — я потянул с нее покрывало.

Хотя богиня сопротивлялась, я легко ее победил. Потом подхватил ее на руки и поставил перед собой, любуясь совершенным, нестерпимо манящим телом.

Завтрак наш состоял из кофе — представьте есть на Небесах и такое — несоленого сыра, оливок и вяленых томатов. Так себе завтрак. Возмущаться я не стал, но твердо решил, что завтрака у меня будет два. Второй уже дома или на «Эвересте». На моей вимане имелась небольшая автоматическая кухня: интересно было бы получить от нее добрую яичницу с беконом. Ведь я маг и меня не интересует уровень холестерина, никотина, сахара и прочих глупостей в организме.

— Вообще, Астерий, мы с Афиной не только полны благодарности тебе, но и немного сердиты. Особенно Светлоокая, — заметила Артемида, прощаясь со мной возле лестницы.

— Я знаю, что у тебя там, где-то что-то болит. Но, Арти, это же было неизбежно. Даже не буду извиняться. А в чем я еще виноват? — полюбопытствовал я, щурясь от утреннего солнца.

— В том, что у меня и у Афины теперь еще будет болеть голова насчет наших новых храмов, — рассмеялась Охотница. — Правда, с этим столько хлопот! Работы у нас становится намного больше! И все из-за тебя, Астерий!

— Но вы обе скромно умалчиваете о своей огромной выгоде. Божественная сила, влияние — все это у вас пошло в рост. Того и глядишь, скоро потесните Громовержца, заведете свои Небесные правила, — хотя я шутил, мои слова во многом могли стать правдой.

— Ой, ладно тебе, Астерий. Мы с Арти не тщеславны, — Воительница хитровато переглянулась со своей подругой.

— Но, если вдруг такое случится… Ну мало ли, — Артемида подмигнула Афине в ответ. — То первое, что мы сделаем — отменим многоженство! А так, ты нам только добавил хлопот и очень усложнил жизнь.

— В самом деле, жила я себе спокойно, лишь небольшие храмы на юге, а теперь, — Афина молитвенно сложила руки на груди. И я оценил — ее в театр, к Ленской. — Теперь столько дел в Москве. Совсем ты не жалеешь нас, Астерий! Ладно, пойдем я тебя провожу, чтобы тигры Арти тебя не съели, — она улыбнулась мне с божественным кокетством и направилась к лестнице.

Я попрощался с Охотницей, еще раз. С теплом, даже жаром, памятуя прошедшую ночь.

Светлоокая ждала меня у поворота, и я не совсем понимал, зачем ей потребовалось меня провожать. Дорогу я знал. Маг Астерий как бы не маленький мальчик, о котором следует заботиться. Но забота эта была приятной. Правда было подозрение, что за этой заботой что-то кроется. Ведь хитрости богов они намного более простые, чем наши, человеческие. Тысячелетия Небесные, особенно олимпийцы остаются наивны как дети, в то время как наш человеческий ум становится все более изощренным, особенно во всяких уловках.

Мы мило болтали, пока не спустились к водопадам. Вспоминали далекое прошлое, Троянскую войну и мои скитания с Одиссеем. А потом как-то наш разговор сместился к событиям вчерашнего вечера, и Афина спросила:

— Тебе понравилось то, что случилось вчера между нами? — она остановилась, взяла меня за руку и будто стесняясь своих слов добавила: — Случилось в воде. Ведь я тебя оттолкнула.

— Понравилось ли мне? — я воздал взгляд к грохочущим радом водопадам, выше, к небу. Боги! Каков вопрос! Я ответил: — Мне не понравилось, что ты меня оттолкнула. Но рядом была Арти, и ты поступила совершенно правильно.

— Но сейчас же ее нет, — Воительница отвела в сторону лукавый взгляд.

Афина умеет хитрить. Пожалуй, больше всех известных мне богинь в этом мире.

— Перенеси меня через речку, — попросила она. — Я не хочу по мосту, и не хочу мочить ноги.

— Разве я могу отказать богине? — я медлил и в то же время мне было интересно, к чему она желает подвести меня своей игрой. — Но имей в виду, у меня ноги подкашиваются, когда рядом такая красавица как ты.

— Не надо меня пугать, Астерий! Делай! Считай, что я тебе повелела! — она сделала решительный шаг ко мне.

Отчего самые красивые женщины этого мира желают мной повелевать? Например, Ковалевская. Она моя первая повелительница! И, конечно, Артемида, хотя ее повеления чаще прикрыты просьбой. И Глория!.. Сколько ее сообщений упадет в мой эйхос, когда я вернусь в земной мир? Вот теперь Афина.

Я подхватил ее на руки и ступил на берег, задержавшись у самой кромки журчащей в камнях воды. Первые шаги со столь бесценной ношей дались нелегко: в ледяной воде, да еще на скользких камнях я пошатнулся.

— Осторожнее, Астерий! Или ты хочешь продолжить вчерашнее купание? — Воительница крепче обвила меня руками. — Только в этот раз не будет рядом Артемиды, — она рассмеялась, и конечно от ее близости, от ее смеха и взгляда меня охватило возбуждение такой же силы как вчера в бассейне.

— Артемида всегда со мной. Даже если ее рядом нет, — я улыбнулся, заглядывая в ее глаза — в них отражалось небо.

Все же я перенес ее на другой берег, не дав богине промокнуть. Бережно поставил на траву, глянув на то самое место под скалой, где открывался портал в земной мир.

— Жаль, что ты так спешишь. Арти сожалела об этом, теперь я сожалею, — все еще держа меня за руку, Афина несколько мгновений помолчала. Потом попросила: — Поцелуй меня. Я хочу почувствовать все то, что было между нами вчера.

Я повиновался, понимая, что так как вчера сегодня не получится. Хотя бы по той причине, что рядом нет Арти и я помню обещание, данное ей. Признаться, оно меня мучает. Так жить я не привык. Да, в прошлых жизнях я иногда связывал себя подобными обещаниями и не могу сказать, что сожалею о них, но иногда так хочется вырваться из наложенных на тебя ограничений. Вырваться, почувствовать полностью свободным, принадлежащим только себе.

Я поцеловал Афину. Поцеловал в щеку.

— Астерий… Разве это то, чего я ждала? — она отвела взгляд в сторону.

Какой-то миг мы оба испытывали неловкость.

— Ты, наверное, знаешь о моем обещании Разящей в Сердце? — спросил я, понимая, что Арти ближайшая подруга Афины и Афина вряд ли этого не знает.

— Знаю, — Воительница грустно улыбнулась. — Значит никак?

— В этой жизни, наверное, никак, — я тоже улыбнулся с куда большей грустью. — Да, я умею врать и хитрить, но если есть столь серьезное обязательство, то буду его держаться.

Справа от меня золотисто-жемчужными бликами заиграло свечение. Портал открылся неожиданно быстро. Пожаловала Артемида в доспехах, со своим луком.

— Арти, ну зачем ты мучаешь его? Он для нас единственный самый надежный, самый верный мужчина! — Воительница повернулась к подруге.

— Верный? А я уже собиралась его убить! — на лице Артемиды появилась улыбка, взамен лук и колчан со стрелами исчезли за ее спиной.

— Божественные дамы развлекаются! Надо понимать, вчерашний вечер продлился сегодня утром. Арти, ведь ты рискуешь… — я подошел к ней. — Рискуешь, тем что может повториться прошедшая ночь.

— Не пугай меня так! — Охотница обняла меня и поцеловала. — Я подумаю, как быть с тобой дальше. Мы подумаем вместе со Светлоокой. Но сразу говорю, такой доброй как Ковалевская я не буду. Цени и люби свою невесту. Быть может на земле больше таких нет.

— Спасибо! — я прижал Артемиду к себе. Не знаю, что меня больше тронуло в сказанном ей, наверное, ее слова о Ковалевской. Я был благодарен Артемиде, что именно она привела меня в этот мир и в это тело.

Стоило мне лишь выйти из божественных пределов, как эйхос тут же ожил, запищал бесконечной трелью. Однако сейчас, помимо прослушивания и осмысления прилетевших сообщений, меня беспокоила не менее насущная проблема: как выйти из храма так, чтобы мне не сломали ребра. Ведь главный зал был полон прихожан не меньше, чем вчера — это понял, едва выйдя в коридор и услышав гул множества голосов.

К счастью, обошлось без неприятных приключений. Помогла мне Антея. Она любезно проводила к двери, выходящий в крошечный сад, что при святилище и уже оттуда я направился к посадочной площадке. По пути, конечно, проверил сообщения на эйхосе: два от Ольги, одно от мамы, три от Глории и даже одно от Ленской. Ах, вот ниже еще: от цесаревича. И весточку от Романова я решил прослушать первой. Она была короткой, строго по делу. В этом огромное преимущество общения с мужчинами.

«Очень хорошо, Александр Петрович. Думаю, четырнадцатого вы можете отправиться. Но сегодня, пожалуйста навестите меня часам к восемнадцати».

И в ответ я был не менее лаконичен: «Будет исполнено, ваше императорское высочество».

Глория… Конечно, она начала со слов, которыми совершенно всегда начинала наши беседы: с указания на то, что у меня нет совести. Злилась, что я за вечер так и не ответил ей и даже не прослушал сообщения. Вот что мне ей ответить сейчас? Что на Небесах проблемы со связью, по крайней мере земной? Такой ответ повлечет еще больше вопросов. Впрочем, меня это не сильно смущало, и я сказал: «Извини, был в гостях у Артемиды — богини проставлялись за новые храмы и решения проблем с Громовержцем, а там, в божественных хорах, сама понимаешь, эйхосы не в моде». Вряд ли императрица правильно истолкует слово «проставлялись», но уже сказал. Потом смягчился, произнес для нее несколько приятных слов, которые любят слышать женщины, пообещал зайти, как буду во дворце.

Лишь после того, как отправил сообщение, понял, что сглупил: ведь во дворце я буду сегодня — Филофеевич вызвал. Но на сегодня у меня иные планы: встретиться с Ольгой; согласовать с Элизабет вопросы по нашей предстоящей прогулке на ее родину, после Дениса Филофеевича, если информация от него будет важной, переговорить с Бондаревой. Еще бы найти время на перевод Свидетельств Лагура Бархума, ведь я уже подобрался к той самой важной части, где должна открыться указания о месте нахождения Комнаты Знаний. Эти сведенья хотелось бы получить пораньше — до вояжа на земли Коварного Альбиона. Ведь если я буду уверен, что место расположения тайника Харвида Панадаприя мне известно, то тогда индийские свитки, те, до которых люди Уэйна добрались раньше Глории, мне станут не нужны, что во многом упростить наши задачи в Британии.

Пока я отвечал Глории, пришло сообщение от Талии. Она делилась радостью, что ее князю все лучше, он уже почти владеет правой рукой и даже пытался встать, но она ему не позволила. Я обнял ее мысленно, ответил теплыми словами, пообещав, что как будет время, обязательно навещу их. Талия очень изменилась. Так иногда бывает, что большая беда в корне меняет нас. Меняет не только мысли, отношение к жизни, но даже душу. В душе начинает отмирать старое и прорастать то, чего прежде никогда не было.

Уже поднявшись на борт «Эвереста» и сев в пилотское кресло, я добрался до десерта: сообщений он ее сиятельства княгини Ковалевской. Пару минут медлил, прежде чем включить прослушку. Сам не знаю, почему медлил. В предвкушении ее голоса на мое лицо наползла улыбка. И пришел на ум забавный вопрос: мог ли тот, прежний Саша Елецкий, представить, что в его жизни будет так. Нет, я не говорю о визитах к богиням и даже к императрице. Я лишь об его отношениях с Ольгой. Я не хочу сказать, что безмерно горд, ведь я этакий всемогущий. Если смотреть на происходящее глазами Астерия, то все это просто игра. И человеческие судьбы, и судьбы империй и даже богов — все игра. Но игра очень интересная, которой живешь с огромным удовольствием. Я осуществил мечты того парня, которым стал. Я живу его жизнью, сделав ее своей. Или он живет во мне? Это сложный философский вопрос, о котором я думам много раз, и буду думать еще тысячи раз.

«Елецкий! Ты совсем обнаглел!», — обычно так начинает общение императрица, но сейчас я слышал голос Ольги Борисовны. — «Где наша вимана⁈ Куда ты на ней умотал без меня⁈ Я знаю, ты был во дворце и заходил к Глории! Но потом куда ты делся⁈ Я ждала тебя! Ждала, когда ты исполнишь свое обещание, и мы полетим за платьями! Я даже маме сказала, что проведу сегодня вечер с тобой и, наверное, буду ночевать на „Эвересте“! Даю тебе пять минут на объяснения! Только попробуй не заметить мое сообщение!».

Открывать второе сообщение моей невесты стало боязно. Шучу, конечно, но мне захотелось услышать следующие возмущения Ольги чуть позже. Действительно я виноват. Ну почему не сказал ей, что вимана стоит у храма на Гончарной, а я сам у Артемиды. С моей стороны это преступная невнимательность и надо исправляться.

Хотя руки сейчас тянулись к штурвалу, я сказал роботу-пилоту:

— Взлет. Набрать высоту 1500. Набрать и зависнуть.

Затем достал коробочку «Никольских» и прикурил, глядя в боковой иллюминатор, как уплывает вниз храм Артемиды Берегущей. Потом мой взгляд вернулся к экрану эйхоса. Помимо пока еще неоткрытого сообщения Ольги Борисовны там мерцало еще одно — от Ленской. Я выпустил струйку дыма. Ее я тоже хотел слышать. Очень.

Да, именно так, я хотел Ленскую слышать. Прежде, чем нажать кнопку на эйхосе, я еще раз вдохнул табачный дым, представил, как актриса сейчас скажет своим красивым, сексапильным голосом: «Здравствуй дорогой! Будь спокоен, я решила вопрос с Денисом Филофеевичем. Все сказала ему о нас, сказала, что я — твоя девушка. Он, конечно, расстроился, но пусть знает: я твоя и только твоя. Я тебя люблю» — завершит она это приятнейший монолог звуком своего поцелуя, который может делать так только Ленская.

Однако я этого не услышал. Я вообще не услышал ни единого слова. Из эйхоса исходила лишь тишина, иногда прерываемая вздохами. Они были похожи на вздохи мучения и одновременно на вздохи сексуального удовольствия. Скорее всего они исходили от Ленской, если не предположить, что ее эйхос попал в чужие руки.

Я прослушал сообщение еще раз. Еще две с половиной минуты тишины и странных вздохов. Даже возникла мысль, что Ленская дразнит меня, играясь при этом с дилдо и держа эйхос второй рукой возле рта. Было искушение немедленно ответить ей, быть может даже тем же самым. Ведь начав играть в «молчанку» в ответ на ее прошлое сообщение, я хотел показать свое недовольство, что Светлана до сих пор не сообщила цесаревичу о наших с ней отношениях. Ленская — дама достаточно догадливая, искушенная в подобных играх. Она должна была понять почему я проигнорировал ее предпоследнее послание. Однако, отвечать ей тем же самым: тишиной и вздохами с моей стороны стало бы глупым. Скажем так, не по-мужски. Я нажал кнопку и сказал:

«Свет, привет. Что там у тебя такое стряслось, что ты вдруг потеряла дар речи? Если не можешь сказать, напиши хотя бы. К чему это пустое молчание?» — вот так, в меру сухо, не пускаясь в пространные речи, без проявлений тепла.

После чего включил второе сообщение от Ковалевской:

«Я обиделась, Елецкий. Ты не ответил ни через пять минут, ни до глубокой ночи. В связи с этим — а может и не в связи — улетаю с родителями в Крым. В общем, пока. Завтра утром меня в Москве уже не будет», — Ковалевская, как и я может быть немногословной.

Мне захотелось выругаться. Впрочем, кого винить кроме себя самого? Я поднес свой АУС ближе к губам и сказал:

«Оль, ну извини. Так вышло. Причем очень неожиданно для меня. Да, я действительно заходил к Глории, но у нее пробыл всего минут пять или десять. Можешь смеяться, но и в этот раз покои императрицы стали местом божественных явлений. Пожаловали сразу две богини: Афина и Артемидой. Заставили меня немедленно бежать в храм на Гончарной. Дальше сама понимаешь, очутился во владениях Охотницы, провел ночь с ней. Ты, наверное, уже слышала: Артемиде вернули все ее храмы. На Гончарной такое столпотворение! Никогда такого не было! Я едва протолкался к алтарям. У меня ощущение, что число прихожан в храмах Арти выросло этак раза в два, если не в три. И вероятно, за счет прихожан в храмы Перуна. А это очень серьезно. Я же тебе говорил, что сила богов складывается из нашего внимания к ним и числа людей, обращающихся с молитвами, приходящих к алтарям. Так что наша Артемида после всех этих потрясений не сдала позиции, а напротив очень много выиграла. Ей даже добавилось несколько храмов в Москве, кажется Твери и Киеве. Но это еще не все: теперь и у Светлоокой появились свои святилища в Москве. Быть может она станет также почитаема, как в древние времена. Народ тоже почитает теперь Воительницу с большой охотой, в ее храмах ожидается большой приход. Оль, мы с тобой большие молодцы, что смогли все так повернуть. И Арти, и Афина меня благодарили, хотя там со мной рядом должна была находиться ты. И очень виноват, что не сообщил тебе, что отправляюсь в гости к Арти — прости. Все вышло на эмоциях, очень спешил, а там, на Небесах, сама знаешь, эйхосы не работают», — надеюсь, мои слова умилостивили обиженную Ольгу Борисовну.

Потом я спросил: — «Ты надолго в Крым? Если надолго, то можем не увидеться перед моим вылетом, сама понимаешь куда. Я могу отбыть в ближайшие два-три дня. Надеюсь, поскорее закончить там и вернуться к тебе. Знаешь какая у меня мысль? Мы могли бы с тобой пожить некоторое время на нашей вимане. Я еще не обвыкся, но здесь вполне удобно, есть все необходимое, кроме твоих платьев — их мы обязательно купим. Много и самых красивых. Оль, целую тебя. Не сердись», — закончил я сообщение звуком поцелуя — перенял у Ленской.

Снова Ленская — она как заноза в моей голове. Иногда даже появляется желание привлечь волю Астерия и освободить себя от этих душевных и, надо признать, очень эгоистических трепыханий, которые во мне от прежнего графа Елецкого. Но я этого не сделаю, я буду жить выбранной жизнью, испытывая всю полноту ее вкусов. В том числе и обиды, и злость, и глупую ревность, царапающую мое сердце.

«Эверест» так и висел над центром столицы на высоте полутора километров, в той зоне, где допустимо длительное зависание. Я поднялся на верхнюю палубу, желая испытать кухню виманы, заодно исправить божественную оплошность: ведь Артемида меня лишь напоила кофе. Оливки и вяленые томаты — это вообще не еда, тем более если учесть сколько калорий потратило мое юное тело, кувыркаясь с Арти в постели. У меня даже был соблазн сказать Охотнице: еще один такой завтрак, и я на тебе не женюсь. Шутка, конечно, потому как у богов со смертными брак не в моде. Хотя, кто знает, как оно сложится дальше. Если Арти возвысится, начнет продвигать свои законы, то все может быть. А у Артемиды такие замашки есть: сама сказала, что хотела бы отменить многомужество. Там того и гляди случится на Небесах жуткая феминистическая революция. Думать об этом, конечно, смешно, но до тех пор, пока такие порядки кажутся невозможными.

Я открыл холодильник, зная, что нам еще на базе «Сириуса» в него кое-что положили, так сказать, на дорожку. Нашел приличный кусок сыра в упаковке Ивановских сыроварен, ломоть ветчины по-ростовски, какие-то консервы, склянки с соусами и перепелиные яйца. Вот спрашивается, нахрена перепелиные? Впрочем, не мне в ними мучится, а моему автоматическому повару. Я выложил на столике коробочку с этими самыми яйцами, ветчину, сыр и, нажав большую синюю кнопку, дал команду:

— Ну-ка, друг, замути яичницу с ветчиной. Сыр просто порезать. Порезать тонко. Кофе сделать черный, крепкий. Две ложки сахара. Подать с улыбкой.

Раздалось жужжание и… Ничего не произошло. И когда я хотел возмутиться, раздался кроткий женский голосок:

— Что такое «замутить», ваше сиятельство?

Ну, вот хоть с половыми особенностями этого повара прояснилось — баба.

— «Замутить», значит «приготовить», — пояснил я. — А у тебя мозги вообще чьи?

— Производства «Камские сервисные машины». Сделано в городе Усолье, — пояснил мне тот же милый голосок.

Вообще-то я имел в виду другое. Какие именно мозги встроили в логический блок: мозг попугая, кролика или какого-нибудь опоссума. Но, ладно, это совсем не важно. Этими глупостями пусть Ковалевская занимается — она такое любит. Я смотрел как манипулятор аккуратно извлек два яйца из коробочки, одновременно второй поднял крышку стола и вытянул оттуда пластиковую емкость с оливковым маслом. Настороженный голосок спросил меня:

— Вам, ваше сиятельство, яичницу из двух или трех яиц? Желтки размешивать?

— Из десяти, дорогая! Разве я похож на младенца?

— Нет, не похожи. Вам примерно лет двадцати, и по моим данным вы родились…

— Стоп! — прервал я повариху. — Не надо мне рассказывать мою автобиографию. Запомни главное: у меня все в порядке с аппетитом. И эти крошечные перепелиные яйца мне надо в количестве не менее десяти. Кстати… — тут мне на ум пришла оригинальная идея и я просил: — А у тебя когда-нибудь были свои яйца? В смысле, несла ты яички?

Повисла тишина… Причем тишина этакая трагическая. В глубине механизма, скрытого алюминиевой панелью, что-то заскрипело, затрещало, потом послышались всхлипы, похожие на плачь девушки.

— Зачем вы это спросили, Александр Петрович? — тоненький голосок дрогнул и снова наступила тишина. Теперь уже мертвая.

На панели мигал красный индикатор, сигнализируя о выходе из строя блока когнитивных функций. Вот так, наелись перепелиных яичек. Жаль… Теперь это уже проблема Ольга Борисовны — пусть разбирается с ранимой душой кухонного робота. Но при всем этом хоть одну пользу я извлек. Даже две. Первое: я понял, что в глубине этого автомата, скрыт мозг какой-то птицы. Иначе от чего такая реакция на вопрос о яйцах при приготовлении яичницы? И второе: страсть к гениальным идеям от Талии Евклидовны передалась мне. Это закономерно: я же ее ближайший друг, если не считать Родерика.

Я вытащил из шкафа новую сковороду, поставил на электроплиту и налил немного масла. Со вторым завтраком пришлось справляться своими силами. Конечно, я мог отправиться домой и пожаловаться на то, какой я голодный Ксюше или Надежде Дмитриевне, но маг Астерий не привык отступать. Скоро на сковороде зашкворчали кусочки ветчины, рядом появились желтые глазки перепелиных яиц числом десять. Пока я занимался готовкой, втягивая носом аппетитнейший запах, пришло сообщение от Ленской. Я включил его и услышал голос Элизабет:

«Демон мой, здравствуй! Чего ты такой суровый? Случилось что-то? Света даже боится с тобой говорить. Пожалуйста, будь мягче с ней. Сейчас верну ей эйхос», — с минуту длилось молчание, кажется, дамы перешептывались. Видимо, Ленская чувствовала, что между нами что-то не так, чувствовала мой настрой и хитро заручилась поддержкой Элизабет. Расчет верный, потому как с Элиз с недавних пор очень хорошие отношения. Мы научились понимать друг друга. У нас с ней этакое ментальное единение, почти гармония.

Наконец что-то зашелестело и послышался голос Ленской, чуть приглушенный:

«Саш, почему ты такой холодный со мной. Ты таким никогда не был. Пойми, я это все очень хорошо чувствую. Мне кажется, даже когда ты молчишь, я все равно чувствую, что ты хочешь сказать. И когда тебя нет рядом тоже… Саш, я же люблю тебя. Ты не ответил на мое предыдущее сообщение. Я очень ждала. Даже когда была в театре, все равно заглядывала в эйхос. Тебе так не понравилось, что я прислала пустое сообщение? Оно не пустое, Саш. Я вздыхала, давала понять, что мне тяжело и я жду тебя. Ведь, чтобы передать свое состояние, не всегда нужны слова. Иногда достаточно взгляда или вздоха. Я думала, ты поймешь меня. Пожалуйста, поговори со мной. А лучше приезжай к нам с Элиз, если сможешь сегодня. Я с опасением жду дня, когда вы со Стрельцовой уедите. Понимаю, что это необходимо и это надолго. Понимаю, что со мной остается театр, новый спектакль и Денис, но все равно, мне так грустно. Мне уже сейчас становится тоскливо. Ты не говорил со мной четыре дня. А когда заговорил, голос у тебя стал будто чужим. Я сейчас заплачу, Саш… Все, не могу… Целую…» — в этот раз она закончила сообщение не как обычно — звуком поцелуя, а всхлипом. И отчего-то мне показалось, что он не совсем настоящий. Уж кто-кто, а Ленская может это разыграть. Актриса…

Однако, не ее всхлип запомнился мне больше всего в этом сообщении, а слова «мной остается театр, новый спектакль и Денис». Великолепно! Она мне говорила это⁈ Мол, ты с Элизабет уедешь, но со мной останется Денис⁈ Мне не верится, что Ленская — дама, очень искушенная в подобных вопросах и в игре на чувствах — обронила эти слова случайно. У меня даже аппетит пропал, когда я задумался о сказанном ей. Тарелку брать не стал — решил есть прямо со сковороды. Не по-графски, за то меньше возни. Отнес сковороду вместе с ломтиком хлеба в рубку, поставил на откидной столик возле иллюминатора. Вместо вилки взял ложку — так даже удобнее. Был порыв взять эйхос и сказать актрисе: «Оставайся тогда с Денисом. Как я понял, ты уже сделала выбор. Не стоит ждать моего возращения».

Я может быть так и сделал бы, зная сколько потом будет слез с ее стороны, да и сам… Чего говорить — достаточно вспомнить, как я себя чувствовал перед вылетом на Карибы и там, когда мы как бы порвали отношения с виконтессой. Мне очень не хотелось пережить все это вновь. Но порыв произнести такие слова был самым серьезным. Я сдержался, помня просьбу Элизабет, сдержался как Астерий, зная, что решать сгоряча такие вопросы не следует.

Лишь после того, как я расправился с яичницей, взял эйхос и наговорил ответное сообщение Светлане Игоревне. Наговорил спокойно, даже с некоторым теплом:

«Свет, я не холодный. Правильнее сказать, я чуть напряженный. Во-первых, у меня, как всегда, много дел. Недавно с Ольгой вылетали по делам моей службы. Да, кстати, я уже с офицерским званием — корнет. И там, в моем подразделении попутно меня наградили: ордена, медаль. Все это, как мне кажется, не без указания Дениса Филофеевича. В, во-вторых, меня как раз и напрягают твои отношения с Денисом Филофеевичем. Я ждал, когда ты поставишь его в известность о том, что ты — моя девушка. Я бы это мог сделать сам, но ты же просила не вмешиваться. Вот я покорно и молчаливо жду. Я исполняю твою просьбу, а ты как бы не спешишь исполнить мою. Вместо того чтобы успокоить меня, что решила вопрос с цесаревичем, ты, наоборот, заявляешь, что пока мы с Элиз будем в отъезде, утешишь себя театром и отношениями с Денисом Филофеевичем, который для тебя уже стал просто Денисом. Мне это, мягко говоря, не нравится. Элиз попросила меня быть с тобой теплее, но я не актер — мне трудно играть роль, будто ничего не произошло и между нами все хорошо. В общем, я жду, когда ты исполнишь мою просьбу. К вам может заеду или залечу — у нас с Ольгой теперь своя вимана. Привет баронессе Стрельцовой».

Пару минут с полуторакилометровой высоты я смотрел в иллюминатор на Багряный дворец, где мне сегодня предстояло появиться. Перевел взгляд на башни Басманного, так ярко сверкающие в лучах летнего солнца. От Седьмой Имперской только отошел «Западный Экспресс-4» — огромный дирижабль с синей полосой. На таком же я недавно отправлял Элизабет и Майкла в Лондон. Сколько событий случилось после этого! Казалось, пролетела целая жизнь. Время было столь плотным что, когда оглядываешься назад, захватывает дух. За это время Элизабет успела, по сути, умереть, и заново родиться другим человеком. Другой стала баронесса Евстафьева. Люди меняются вокруг меня — я привык к этому за многие жизни. Хотя нет, не привык. Такие перемены всегда будут вызывать у меня восхищение. Меняются даже боги. Только я, Астерий, остаюсь почти неизменным тысячи лет. Меняется моя телесная оболочка и роли, которые я играю в разных мирах.

Когда я вернулся домой, над продолжением перевода Свидетельств долго мне поработать не удалось. Я добрался до самого главного: до места, в котором появилось первое указание, где принца Харвид собирался сделать тайник — в горах острова Шри-Ланка. Что Тайная комната, находится на Шри-Ланке — этом я не сомневался. Но Шри-Ланка — очень большой остров. Чтобы говорить о поисках, нужны более точные подсказки — их очень скоро должен был открыть мне ближайший перевод. Может быть с переводом я успел продвинуться дальше, но мне помешала Элизабет. Она прислала сообщение:

«Саш, зачем ты так с ней? Она же тебя любит. Сидела у окна и плакала. Только что уехала на репетицию во дворец. И не поехала бы, если бы цесаревич не прислал за ней свой эрмимобиль».

«Элиз, а в чем я не прав?», — тут же отозвался я. — «Ей трудно сказать цесаревичу всего три слова: „Я женщина Елецкого“? Все! Больше ничего не требуется. Денис очень понятливый человек — после этого строить на нее никаких планов не будет. Да, ему не понравится, но он это примет и от этого никто не пострадает. Но Света, не хочет ставить столь важный вопрос так. А не знаешь почему? Может ей хочется, чтобы Денис строил на нее планы? Хочется поиграть и Денисом, и мной? У меня нет иных объяснений. Так что извини, но я желаю добиться, чтобы она исполнила мою просьбу. Причем поскорее, пока не поздно. Ведь если она заиграется с цесаревичем, то потом все станет намного сложнее», — ответил я и пошел в ванную, чтобы привести себя в порядок перед появлением во дворце. Ведь в моих обязательствах было сегодня появиться не только у Дениса Филофеевича, но и у Глории — сам заверил ее по неосторожности, что зайду, как только буду во дворце.

И оделся я в этот раз не как обычно. Простенький свой костюм сменил на что-то весьма нарядное из гардероба прежнего Елецкого. Я бы сказал даже очень нарядное. А почему бы и нет? Даже интересно, как отреагирует на столь эффектное явление императрица. Разглядывая себя в зеркале в коричневом, роскошном наряде, отделанном изящными вензелями, я подумал: «Так ли я уж не хочу заходить к Глории? Пожалуй, очень даже хочу».

В завершении я убрал со стола кинжалы Гермеса, логические таблицы и листки с последним переводом — все запер в сейфе. И пошел сообщить маме, что отправляюсь в Багряный дворец на встречу с цесаревичем. Знаю, что ее это очень обрадует. Может не так, как мое офицерское звание и награды, которые она так долго и с любовью рассматривала, но все же. Елена Викторовна гордится мной — пусть у нее будет больше этих приятных эмоций.

И уже когда я подходил к покоям графини, ко мне пришла мысль: а не встречу ли я у Дениса Филофеевича Ленскую? Если это случится, наверное, встреча не будет приятной.

— Давай, Котенок, поторопись — идем на дело! — не закрывая входной двери, Чикуту прошел дальше по коридору.

— Я еще не завтракал, господин Чику, — отозвался Майкл, в спешке застегивая брюки.

— Ну-ка повтори это еще! — ацтек затрясся от смеха, рассмеялась даже Синди, выглянувшая из кухни.

— Я еще не завтракал, — нехотя повторил барон Милтон.

— Нет, не это. Повтори, то, что ты сказал потом! — едва прервав смех, настоял Чикуту.

— Потом я сказал: «господин Чику», — покорно повторил Майкл, не совсем понимая причины хохота ацтека. Да, ему выросшему не в лучших кругах этого общества, в столь жутком районе, непривычно такое уважительное обращение. Но что в этом смешного?

— Ты мне нравишься, Котенок! Определенно нравишься! Клянусь Сиуакоатль, я начинаю понимать, что нашла в тебе Шухер. Простите, леди Шухер! — он раззявил рот в сторону Синди, являя редкие желтые зубы. — Но позавтракаешь потом! Давай, Котенок! Говорю же, Костлявый ждет!

— Пусть чай хоть попьет. И ему плохо после вчерашнего, — улыбка сошла с лица мисс Стефанс. — Не вздумайте его еще сегодня напоить.

— На все воля богов, — ацтек, шутливо воздал руки к потолку и направился на кухню. — Мне тоже чай налей, — сказал он хозяйке, обернулся на дверь в спальню, за которой скрылся Майкл и, убедившись, что она плотно закрыта, обнял мисс Стефанс: — Ты мне все-таки, гадюка, тоже нравишься. По-прежнему. Давай, как-нибудь встретимся? Я тебя дерну, — шепнул он ей на ухо. — Помнишь, как было прошлый раз?

— Руки убрал! — змеей прошипела Сидни. В этот миг она в самом деле была похожа на гадюку: маленькую, худенькую, но от чего-то очень опасную. — Я не для таких уродов как ты! — она резко оттолкнула его.

Из спальни вышел Майкл, застегивая верх рубашки и с опаской поглядывая на ацтека. Майкл и прежде относился к гостям, нахлынувшим из-за Атлантики, с недоверием и неприязнью. Барон не понаслышке знал, что большинство из них пополняет из без того полный криминальный мир Коварного Альбиона, в лучшем случае просто отбирает работу у простых англичан.

Прямо на тарелке Синди порезала кусок говяжьей колбасы — вчера сама купила ее у Макбретни. Гремя старым чайником, налила чай в три чашки и устроилась за столом.

— Давай, Котенок, по-быстрому, — подогнал барона Чикуту, хватая с тарелки хлеб, с другой кусок колбасы покрупнее.

— Есть не буду. Только чай, — решил барон Милтон и плюхнулся на табурет.

— А что так? — Чикуту, смахнув с лица длинные, смолисто-черные волосы, усмехнулся, — хереновенько после вчерашнего?

— Да, — выдавил Майкл, придвинув дрожащей рукой чашку. Он даже не был уверен, что сможет выпить чай. С утра выпил два стакана воды, теперь его тошнило. И голова казалась тяжелой чугунной болванкой. Сейчас ему даже не хотелось думать о предстоящем сегодня. Что это будет за «дело»? Как он будет отрабатывать деньги, которые якобы задолжала за квартиру Синди, да и он? Мысль о том, что теперь ему нужно отсюда сбежать, регулярно приходила ему на ум. Но вот как теперь бежать? Оставить этим парням, которые могут запросто убить человека Синди на растерзание? Да, она как бы не его подруга, и несмотря на то, что он спит с ней вторую ночь подряд и несмотря на его признания в любви, мисс Стефанс для него никто. Просто девушка, которая убирала в особняке, где его недавно держали. А признания в любви она из него выдавила — ну не мог быть с ней Майкл честным при тех обстоятельствах и в том состоянии, в котором он оказался. И несмотря на это все, Синди спасла ему жизнь. Если бы ни она, то его бы точно убили или Эндрю, или господин Тайрон — в чем и признался перед собственной смертью. После этого, Майкл больше не сомневался, что этой хрупкой и очень странной девушке он обязан жизнью. И приютила его она, иначе неизвестно, что с ним стало бы. Вот так ее бросить после всего этого?

Майкл прекрасно понимал, что он большой трус и слабак — в этом его Элизабет упрекала много раз, но при всем этом он никогда не был мерзавцем. На душе было по-прежнему горько после тяжких мыслей — им не было конца. Особенно после того, что случилось вчера. Ведь вчера он перерезал горло человеку. Наверное, эта кровь, хлещущая из рассеченного горла господина Тайрона, его хрип и остывающие глаза всю жизнь будут преследовать барона Милтона. Не вспоминал он о случившемся в эту ночь, лишь потому что был слишком пьян.

— Все, давай, пошли! — Чикуту вскочил со стула, дожевывая кусок колбасы. — Костлявый разозлится! Шухер, нож ему дала? Дай нормальный!

Синди без слов открыла нижний ящик, загремела какими-то банками, потом достала довольно большой складной нож с костяной рукоятью, инкрустированной серебром.

— Ого! Сука, это же нож Бомбея! — черные глаза ацтека полыхнули изумлением.

— Был Бомбея. Мне он его завещал, и он по праву мой. Держи, Майкл! — Синди ловки движением пальцев откинула начищенное до блеска лезвие. — И смотри, не потеряй! Это очень важный нож — нож Бомбея! Не опозорь его!

Когда они вышли из подъезда, Чикуту сразу направился к углу Элвис-стрит и уже подходя к перекрестку сказал:

— Котенок, давай договоримся, при всех ты меня будешь звать господин Чикуту. Тебе все равно, а мне приятно. Мне нравится такое обращение. Чем я хуже тех мерзавцев, что ездят на собственных эрмимобилях. Может и у меня будет свой тарантас на электрической тяге или даже вимана.

— Хорошо, господин Чикуту, — отозвался барон Милтон. Ему было все равно, как называть ацтека. Майкл прекрасно понимал, что он таким обращением как бы принижает себя перед другими парнями из банды «Черные Кости», но после вчерашней попойки он чувствовал себя так скверно, что был готов на что угодно, лишь бы его оставили в покое. Да и задерживаться надолго с головорезами Костлявого Майкл не собирался. Он надеялся, что скоро придумает способ, как вырваться из Уайтчепеле. Перебраться в какой-нибудь другой район, вытянув отсюда Синди. Потом он, конечно, расстанется с ней и будет искать способ связаться с графом Елецким, но пока следовало подчиниться обстоятельствам.

— Чего ты такой? — Чику неожиданно остановился и повернулся к барону Милтону. — Так сильно похмелюга мучает? Вроде немного же вчера выпили.

— Мне нельзя пить много. Меня всегда сильно развозит. А сейчас да, плохо мне, — признал Майкл, чувствуя, как голова начинает раскалываться с новой силой.

— Котенок, ну ты слабак. Ты самый большой слабак, которых я знаю. Знаешь что? — ацтек смахнул с глаз черные волосы.

— Что, господин Чику? — тяжко произнес Майкл.

— Ты мне все равно нравишься. Я сделаю из тебя настоящего бойца — грозу Уайтчепеле! Твоим именем будут пугать владельцев толстых кошельков! Идем, полечим твою голову. Деньги есть? — Чику прищурился.

— Четыре фунта и мелочь, — дрожащей рукой барон Милтон вытянул из кармана, несколько монет, оставшихся после вчерашнего.

— У меня тоже полтора фунта. Идем в лавку к Сэму. Выпьем по две бутылки пива, и пройдет твоя голова, — решил Чику.

— Но, господин Чикуту, а как же Костлявый? Он же ждет! — засопротивлялся барон Милтон, понимая, что похмеляться ему никак нельзя, ведь Синди предупреждала.

— Идем, идем. Подождет Костлявый, — ацтек вцепился в край его сюртука и решительно потянул к лавке Сэма.

* * *

В этот раз у дверей приемной цесаревича мне пришлось застрять надолго. К нему по приглашению камергера дважды входили и выходили незнакомые мне люди. Чувствовалась непонятная суета и напряжение. Я же — пожалуй, это был тот редкий случай — не выпускал из рук эйхос. Я все ждал, что мне ответит Ленская. Виконтесса молчала, а Елецкого во мне это молчание жутко раздражало. На какой-то момент я даже отстранился от всего этого, взглянул на ситуацию глазами Астерия и едва не расхохотался. Но быть самой вечностью не так интересно, и я снова в полной мере поддался эмоциям.

Если еще час назад, я не хотел встретить во дворце Ленскую, и думал, что подобная встреча будет крайне нежелательной, то сейчас я хотел видеть свою актрису — пока еще свою. Я поглядывал на коридор, который стерегли розово-мраморные статуи, и надеялся, что услышу шаги Светланы, затем увижу ее саму, идущую из императорского театра.

— Прошу вас, ваше сиятельство. Его императорское высочество готов вас принять, — прервал мое ожидание камергер.

— Да, иду, — я встал, вытряхивая из головы все дразнящие мысли, и направился к высокой, покрытой позолоченной резьбой двери.

Я приветствовал цесаревича, как положено по дворцовому этикету, он же, в этот раз лишь кивнул, не встал мне навстречу — продолжил что-то сосредоточено писать на листке бумаги. Лишь когда закончил, убрал этот лист в папку, и сказал:

— Прошу прощения, Александр Петрович. День такой выдался, что весь в неотложных делах, — затем нажал на кнопку говорителя, наклонившись вперед, произнес: — Игорь Семенович, Варшавского срочно ко мне! — что-то еще пробормотал полушепотом и перевел на меня взгляд внимательных карих глаз: — Ну-с, как там в Сибири? Знаю, все прошло вполне хорошо. Знаю, вы очень сопротивлялись, насчет расширить свою группу для предстоящей миссии. Сопротивлялись, но все же взяли кого-то?

— Так точно, ваше высочество: поручика Бабского Алексея Давыдовича и штабс-капитана Бондареву Наталью Петровну — оба мага-менталиста, — сообщил я, хотя он скорее всего это знал. — Как я уже говорил и пояснял полковнику Бердскому, мне чем меньше группа, тем лучше, — продолжил я. — В чем Платон Захарович со мной вполне согласился, правда с некоторыми оговорками. Маг-менталист действительно может быть полезен. И я взял из списка рекомендованных одного. Правда потом добавилась штабс-капитан Бондарева.

— Ну и вы чем-то недовольны? Вас не устраивает такой выбор? — Романов откинулся на спинку кресла и скрестил на груди руки.

— Нет, выбор мой. Он вполне осознанный и устраивает. Но есть один важный момент. Зыбкий такой момент, я им пока не делился ни с кем, кроме… — я ослабил узел галстука на шее.

— Кроме Ольги Борисовны, — догадался цесаревич. — Пожалуйста, дальше, Александр Петрович. Заинтриговали. Жду.

— А дальше так: все это очень подозрительно. Подозрительно то, что кто-то изо всех сил старается мне навязать людей в группу. Даже списки рекомендуемых подсовывает, да так, чтобы выбора у меня особого не было — фамилии этих особо рекомендуемых лишь четыре и обведены жирной линией. Иначе говоря, есть подозрение, что кто-то усиленно желает внедрить в мою группу своего человека. Сейчас я скажу такое, что вам может не понравиться, но все же должен сказать, — я замолчал, ожидая реакции Романова.

— Ну, говорите, говорите, — цесаревич, улыбаясь, наклонился над столом.

— Дело в том, что именно вы настояли, чтобы я отправился в «Сириус» и набрал в группу помощников. Ваше высочество, я же не смею думать, будто вы желаете внедрить состав нашей группы какого-то человека. Это было бы как бы нелогично, — я обернулся, на отворившуюся дверь.

— Проходите, проходите, Елисей Иванович, — Романов встал ему навстречу и повернувшись ко мне сказал: — Знакомьтесь, Александр Петрович: граф Варшавский Елисей Иванович, императорский конфидент по особым поручениям. Ну а вам, Елисей Иванович, — Романов коротко взглянул на Варшавского, — этого человека особо представлять не надо.

— Не надо, — согласился Варшавский и протянул мне руку. — Заочно, но очень хорошо знаком.

Я догадался, что этот императорский конфидент, да еще по особым поручениям сам лично или кто-то из его подчиненных имел нахальство прежде приглядывать за мной и осведомлять Романова. Самого императора вряд ли, поскольку тот практически отошел от дел, а вот Дениса Филофеевича — это точно.

— Александр Петрович, вы номерами эйхосов обменяйтесь с этим человеком. Ввиду моей растущей занятости, вам предстоит большей частью работать с ним. Когда нет возможности встретиться с вами, я буду передавать поручения через его сиятельство графа Варшавского, — сказал цесаревич, возвращаясь на место. — Прошу доверять ему во всем ровно как мне. Ах, да, вы же мне теперь не доверяете, — Денис Филофеевич рассмеялся. — Так что там у вас? Рассказывайте дальше о своих подозрениях.

— Ваше высочество, ну как я могу вам не доверять? Это было бы глупо, крайне нелогично, — возразил я и указав взглядом на Варшавского, замолчал.

— Смело говорите при Елисее Ивановиче — он полностью наш человек, — заверил цесаревич. — И давай сразу объясню: на базу «Сириуса» я вас посылал так настойчиво потому, что было запланировано ваше награждение. А вот насчет добавления людей в вашу группу. Мы обсуждали это и с господином Варшавским, и с Дубовым и кое-кем из «Сириуса» все сходятся на том, что… Александр Петрович, не в обиду будет сказано, но опытные люди, говорят, что вы очень молоды. Никто не сомневается в ваших талантах, потрясающих возможностях и значении связей… — Романов указал пальцем вверх, — но поймите и нас. Слишком это необычно. Хочется перестраховаться.

Ну, польстил мне, его высочество, не знаю даже, плакать или смеяться. Это я, Астерий, по их авторитетному мнению молод, неопытен — этакий желторотый птенец! Бить себя кулаком в грудь и утверждать, что прожил я поболее, чем все бойцы «Сириуса» вместе взятые, я не стал. Лишь снисходительно улыбнулся таким выводам. Впрочем, понять этих людей: и Дубова, и Трубецкого и самого цесаревича — можно, потому как для их глаз все выглядит так, как он сказал. А то, что я вытянул Ольгу Борисовну из очень непростой ситуации на Ор-Ксиппил и так легко решил вопрос с князем Козельским, им представляется сказкой, хоть и случившейся вполне реально, но их инертное сознание пока отказывается брать ее в расчет в полной мере.

— Скажу вам по секрету, в эту миссию рвался сам полковник Бердский. При чем он хотел ее возглавить, сам выбрать людей и, разумеется, включить в группу вас. Даже Трубецкой склонялся к такому решению, правда с большими оговорками. Но я настоял на том решении, которое мы имеем сегодня. Именно вы, Александр Петрович, определяете состав и численность группы, вы решаете, как будет проходить операция, — добавил Романов. — Ваше пожелание, вылететь в западном направлении пораньше учтено. Завтра к вечеру «Орис» прибудет к точке сбора. Корвет полностью в вашем распоряжении. Капитан-лейтенанта Лосева вы уже хорошо знаете и вам проще будет решить все детали высадки. Что касается собранной информации касательно Ключа Кайрен Туам, табличек Панди и других важных деталей — все это вам сейчас расскажет граф Варшавский. Прошу, Елисей Иванович, можете начинать.

— Александр Петрович, вся информация в этой папке, — императорский конфидент, положил на стол передо мной кожаную папку с теснением российского герба. — Вам следует изучить ее содержимое перед вылетом. Информации там не слишком много, думаю не составит труда все запомнить. Кроме того, все, что имеется здесь, он постучал пальцем по папке, — я расскажу вам прямо сейчас. Это на случай, если возникнет какое-то непонимание и его потребуется сразу решить… — он замолчал и проворно встал с дивана.

В кабинет цесаревича вошел император.

Я тоже бодренько поднялся, и мы с Варшавским оба почти синхронно выпалили положенное приветствие.

Филофей Алексеевич поморщился, глядя на Варшавского, отчего-то махнул на него сухонькой ручкой и повернулся ко мне. Смотрел молча с полминуты.

Возникшую паузу нарушил цесаревич. Он сказал с укоризной:

— Пап, я же просил, не ходи так много по дворцу! Если я нужен, просто позови.

Император не обратил внимания на его слова, с полминуты внимательно разглядывал меня, потом спросил чуть дребезжащим голосом:

— Это кто у нас тут такой?

Я уже набрал воздух в грудь, чтобы браво представиться, но Денис Филофеевич сказал:

— Я тебе уже рассказывал. Тот самый граф Елецкий Александр Петрович. Вот совещаемся по предстоящим делам.

— Граф… Это который с богами почти в друзьях? — на желтом лице императора, рассеченном глубокими морщинами, проступила улыбка. — Эх молодой человек! — он вдруг погрозил мне пальцем. — Вы тут магией особо не шалите! А то я слышал императрице божественные видения начали являться. Знаю, не без вашей помощи.

— Пап, давай я провожу тебя в покои. Ты очень много сегодня ходил. Азизов не позволяет — он очень озабочен твоим здоровьем и тем, что ты не выполняешь его назначения. Идем, — цесаревич поспешил к отцу и взял его под руку.

— Дениска! Ну-ка оставь меня! — Филофей Алексеевич оттолкнул его руку. — Хочу здесь побыть! Вот при мне решайте свои важные дела!

Отходя от императора, цесаревич на миг повернулся ко мне и приложил палец к губам. Я понял, что при старике предстоящую операцию обсуждать не следует.

— Я вам скажу, Елисей Иванович, ваши крымские вина нечета тем, что идут последние три года с критских виноделен, — сказал цесаревич с некоторым раздражением, словно продолжая эмоциональный разговор, которого на самом деле не было.

— Обижаете, Денис Филофеевич, вот если брать крымские с виноградников Астафьева, то очень хороши они. Не хуже, чем ваши средиземноморские, — отозвался граф Варшавский, покосившись на меня.

Я поддержал разговор, сказав о виноградниках нашего поместья. Потом как-то тема сместилась к морской торговле и извечной проблеме Гибралтарского пролива, который мы никак не поделим с Британцами. Император тоже участвовал в никому не нужном из нас разговоре и несмотря на старания Дениса Филофеевича никак не желал уходить.

В какой-то момент этого пустого для всех разговора мне пришла на ум идея. Как выразилась бы Талия, гениальная идея. Пришла она, наверное, от скуки. Я взял и активировал «Лорепалх Куил», что, как вы уже знаете, в переводе с лемурийского означает «Маска Лжеца». Ту самую магию, благодаря которой, в нужный момент я превратился в князя Козельского, а прежде превращался старичка, похожего на нашего дворецкого, а еще раньше в мертвого мага из банды «Стальных Волков». Поскольку время у меня имелось в распоряжении много, я тихонько и тщательно срисовал образ императора. Этот шаблон назвал «Филофей». Глупо, конечно. Глупо и опасно — ведь такими вещами не шутят. Ну уверен, что та, прежняя Талия Евклидовна рискнула бы сыграть в подобную игру. Но меня чего-то понесло — захотелось остренького. И в мыслях было именно в таком облике навестить Глорию.

Зря Денис Филофеевич поднял тему проблем морских торговых путей и качества средиземноморских вин. Император здесь оказался большим знатоком и очень словоохотливым до этого разговора. Задержался он у цесаревича не менее чем на час. Даже потребовал подать прямо в кабинет несколько образцов вина с кипрских виноделен, затем сказал Варшавскому:

— Пей это и это! — пододвинул к нему серебряный поднос. — Пей, пока не поймешь, что эти вина намного лучше твоих крымских! Особо я ценю семилетнее «Амантус Славия». Только Глория не позволяла мне в полной мере удовольствоваться.

— Как же так, — фальшиво возмутился Варшавский, держа в руке бокал. — Что эти женщины возомнили о себе, чтобы лишать самого императора таких удовольствий!

— Ты тоже пей! — Филофей вытянул в мою сторону кривой палец. — Маг, видите ли, он! Слишком молод еще! А насчет женщин, я вам, так скажу: хороши они только поначалу. Как становятся женами, то превращаются в нашу беду. И неважно кто эта жена: императрица или какая-нибудь бабенка без важного титула.

Мне пить тоже пришлось. Пить и вдобавок врать. Потому как все мы дружно поняли, что Филофей Алексеевич еще тот заядлый спорщик и не уйдет, пока не получит в этом совершенно пустом споре удовлетворения.

Когда все образцы принесенных вин были выпиты, и граф Варшавский третий раз признал правоту императора, тот удалился, довольно улыбаясь и опираясь на руку кого-то из дворцовой прислуги. Мы с цесаревичем и Елисеем Ивановичем смогли вернуться к делу более важному, чем винопитие и разговоры о женщинах да прочих мужских удовольствиях.

— Не хотел я при нем о лондонской операции, — пояснил Романов, когда старик вышел. — Отец стал слишком болтлив, может начать обсуждать это с кем-нибудь из посторонних и Глории обязательно донесет. У него от англичанки все меньше секретов. Как малый ребенок ей все рассказывает.

— Она не знает о моей предстоящей миссии в Британии? — полюбопытствовал я, хотя понимал, что знает, в том числе и от меня — я касался этой темы в разговоре с ней, но преподнес так, чтобы императрица не могла знать ни сроков, ни важных деталей.

— Полагаю, знает или догадывается. У Глории всегда очень хорошо с осведомленностью. Тем более вы же сам говорили с ней о вероятной попытке вырвать таблички Святой Истории Панди из рук герцога Уэйна, — цесаревич вернулся за свой рабочий стол. — При всех моих неприятностях отношений с ней, она — умная женщина, и должна понимать, что вы в Лондоне непременно появитесь, но сроки и детали этого визита будут тайной даже для нее.

— Увы, то, что вы, Александр Петрович, собираетесь в Лондон, полагаю, знают даже в Лондоне. Знают, конечно, на уровне догадок и понимания, что это случится, если вам не удастся договориться по вопросам обмена ключа. Кстати, мы продолжили игру, которую вы затеяли с господином Тороповым против людей Уэйна, — сообщил граф Варшавский, что для меня стало большой неожиданностью. — Уж извините, ваше сиятельство, при всем моем уважении к Геннадию Степановичу и его людям, то что случилось в стенах его, так сказать, сыскного агентства — это огромный провал. Понятно, что британцы — еще те лисы, матерые, коварные, но быть такими беспечными в вопросах собственной безопасности!.. — Елисей Иванович многозначительно развел руками. — Вам же просто скажу, что мы, прикрывая вашу предстоящую операцию, снова вышли на людей Уэйна. Кстати, подобрались к нему аж через самого графа Чарльза Бекера — смогли заинтересовать его важными египетскими артефактами. В доказательство, что это не игра, пришлось пожертвовать одним — хеджетом Нармера-Озириса. Продали ему так сказать весьма недорого.

— А пожертвовал ее сам князь Трубецкой, выкупив у одних малоизвестных людей, — заметил цесаревич. — И дело здесь вовсе не в деньгах. Сами понимаете, здесь деньги никто не считает.

— Пока, как мне представляется из сообщений моих источников, сам граф Бекер склоняется считать, что это не игра с вашей стороны — а мы, уж извините, Алесандр Петрович, — выступили как бы от вашей стороны, но без вашего согласия. Попросту не было времени на всякие согласования, — пояснил Варшавский, лицо его слегка порозовело, но явно не от стыда, а от выпитого вина. — Наша задача убедить Бекера, а следовательно, и герцога Уэйна, что вы на самом деле надеетесь решить вопросы переговорами и обменом. Я слышал, что у вас готов перевод большей части Свидетельств Лагура Бархума. Вот если бы вы предложили им ключи к этому древнему языку, и их специалисты убедились, что эти ключи на самом деле рабочие, а не обман, то…

— Елисей Иванович, на это просто нет времени, — перебил его цесаревич. — В этот раз, увы, мы не будет играть в долгую. Вполне достаточно, что ваши люди отвлекли внимание герцога Уэйна от мысли, что Александр Петрович в скором времени самолично появится на их территории. Они уже поверили, что мы пытаемся решить вопрос обменом.

— И, кстати, заказали копию Ключа Кайрен Туам. Если я не ошибаюсь, уже третью по счету, — улыбнулся Варшавский. — Все вынашивают мысль облапошить нас. Вернее, вас, Александр Петрович.

— Три копии Ключа! Будто у них есть в дополнение в этом фальшивом обмене имеется три барона Милтона, — в улыбке Денис Филофеевич явил ровные белые зубы. — Уж, не серчайте за подобные шутки, Александр Петрович, я прекрасно понимаю, что жизнь человека нельзя ставить на один уровень с вещью, пусть даже очень ценной. Но вот что я бы вам предложил, — Романов на миг задумался, вертя в пальцах маленькую яшмовую статуэтку Гермеса. — Поскольку у вас с Глорией, скажем так, особые отношения, было бы хорошо, если бы вы ее попросили содействия. А именно: чтобы она поучаствовала в решении судьбы Майкла Милтона, обратившись к своему другу и воздыхателю — маркизу Луису Этвуду.

— Именно! Это было бы очень кстати! — кивнул граф Варшавский, он встал, скрипя кожей дивана и подошел к окну. — Мы даем понять графу Бекеру, что очень спешим и будем готовы к обмену двадцать второго июня, то есть девять дней. Причем согласны провести обмен практически на их территории — в Париже. А вы попросите содействия императрицы, быть может маркиз Этвуд скажет свое веское слово и повернет дело так, чтобы обмен состоялся тайно в Лондоне, числа двадцатого. То есть, мы введем их в заблуждение. Герцог Уэйн поймет, что договоренность насчет обмена в Париже — это лишь наша подстраховка, на случай провала двадцатого с Лондоном. А раз так, раз мы страхуемся и взываем к самому маркизу Этвуду, то они подумают, что мы по-прежнему рассчитываем на обмен.

— То есть вы старательно делаете для них картинку, что мы пока отодвинули силовой вариант решение данной проблемы. Что ж, это достаточно хитро и возможно мне очень поможет, — согласился я, чувствуя нарастающее желание закурить, пришедшее после дегустации императорских вин. — Я обязательно поговорю на этот счет с Глорией. Сегодня же.

— Поговорите. Скажите, это срочно, — рекомендовал Варшавский, переглянувшись с цесаревичем. — У нее есть способы срочной связи с Лондоном вне системы эйхосов. Это будет очень полезно для вас. Мы сделали два комплекта паспортов с разными фамилиями для вас и Элизабет, сегодня же добавятся паспорта для штабс-капитана Бондаревой и поручика Бабского — все документы будут у командира «Ориса». Да кстати, желаете улыбнуться еще раз? — его глаза большую часть беседы строги и сосредоточенные, сейчас стали веселы: — Люди Уэйна, а именно некий Джоил Батлер, должны были донести до Майкла, что Элизабет так же схвачена, вывезена из России и находится в тюрьме в Бирмингеме. Этим и объясняется его предыдущее сообщение вам. У них несколько магов, которые могут подделывать голос. Образцы голоса баронессы Стрельцовой могли быть получены из ее общения в системе эйхосов. Так, теперь давайте я вас ознакомлю с содержимым папки и деталями операции, — граф Варшавский вернулся к столу и развязал тесемку на папке.

Минут сорок он знакомил меня информацией, что удалось собрать по местонахождению Ключа Кайрен Туам, табличкам Истории Панди и предполагаемому месту, где удерживали Майкла Милтона. Рассказал о многих сопутствующих вопросах, местах, где мы могли бы укрыться, если операция пойдет не совсем по моему сценарию. Потом мы поговорили еще около часа, обсуждая наиболее сложные вопросы предстоящего.

Я вышел от Дениса Филофеевича до краев полный новыми сведениями, которые предстояло осмыслить в ближайший день, поскольку вылет я наметил на вечер грядущего дня. А сейчас… Сейчас мне предстояло заглянуть к императрице и немного пошалить. Желание воплотить мою «гениальную идею» не то, что не улетучилось, оно даже окрепло, возможно под влиянием нескольких сортов средиземноморских вин. Ведь их пришлось пить при императоре вовсе не так, как это делается на дегустации — я влил в себя по трети бокала на каждый образец. Направляясь к покоям Глории я свернул в малолюдный коридорчик, где находился туалет и уже там решил провести свое перевоплощение в старичка Филофея.

Самым неприятным в моей шалости было то, что отсюда до покоев Глории не так близко, и по пути я мог встретить кого угодно. Даже цесаревича и самого императора. Вот если последнего, то… От мысли, что старика, при виде себя самого может хватить приступ, улыбка тут же слетела с моего лица. В какой-то момент я хотел было отказаться от перевоплощения — не уподобляться своей подруге, Талии Евклидовне. Ведь свежи воспоминания, сколько неприятностей принесли ее безбашенные шалости. Однако искушение подурачиться было велико. Я решил сыграть, соблюдая осторожность. Постараться избежать встречи с нежелательными людьми. В крайнем случае придется вернуться в свой настоящий облик, мол, померещилось все вам, господа и госпожи.

Зайдя в туалет, я стал возле зеркала. Минуту другую сосредотачивался, глядя на свое отражение. Затем активировал «Маску Лжеца» и надел на себя образ императора. Древнейшая лемуриская магия «Лорепалх Куил» работала безупречно. Меня даже согнуло, повторяя старческую осанку Филофея Алексеевича. Я провел рукой по морщинистой щеке, подмигнул себе и сказал: «Здравия вам, ваше императорское величество!» — убедился, что голос в достаточной мере похож на тембр, с которым общается император. Постоял еще минуту, предвкушая встречу с Глорией и одновременно испытывая страхи и значительное волнение. Вернее сказать, все это испытывала та часть меня, которая была Елецким, я же просто наблюдал за этими сильными чувствами, похожими на тревожные токи в ментальном теле.

Прежде чем выйти из туалета я просканировал коридор из тонкого плана. В доступной мне сфере внимания поблизости не было никого, если не считать людей за стеной, которые не могли видеть меня. Я вышел, приноравливаясь к походке Романова, слегка шаркая левой ногой, направился к пересечению дворцовых коридоров. Шагов через пятьдесят мое сердце затрепетало от волнения: мне навстречу шел князь Обухов с двумя незнакомыми мужчинами явно дворянского рода.

— Здравия вам, ваше императорское величество! — Обухов отвесил чинный поклон, в глазах мелькнуло изумление и даже испуг.

Его спутники, так и согнулись в приветствии.

— Отлично выглядите, ваше величество! Явно посвежели! — известил меня незнакомец в черно-бархатном сюртуке, сминая в руке шляпу.

Ну, и комплимент — точно для стареющей дамы! Я улыбнулся, подавляя неуместное волнение Елецкого. Он во мне явно паниковал. В этот момент у меня впервые возникла мысль, что эмоции прежнего Саши занимают слишком много места в моей жизни. Не буду отрицать: они очень интересны, я ими живу, в них и есть вкус. Много вкуса. Но когда это слишком мешает, то есть смысл их несколько прикрутить. Вот, например с Ленской: ну чего так Сашенька во мне бесится? Опять же, эмоции, ревность в том числе — это интересно, но до тех пор, пока с такими треволнениями не наступает явный перебор. Подобное я испытываю не первый раз: во многих других жизнях мне попадались личности еще более подверженные страстям, чем господин Елецкий, и когда я понимал, что со страстями заходит слишком далеко, примерно как с лишней солью или перцем во изысканном блюде, мне приходилось накладывать эмоциональные ограничения.

— Экий вы проказник, — я погрозил пальцем неизвестному господину точно так, как мне недавно грозил настоящий император. — Я же вовсе не молодею. Льстите мне, сударь, — затем подошел ближе к князю Обухову, похлопал его по плечу, хотя был у меня соблазн дать ему пощечину за те неприятные ситуации, которые случились с моим отцом из-за этого князя. Похлопал и сказал: — Герман Степанович, все интриги плетете? Поосторожнее с этим. А то слухи о вас ходят очень дурные аж до дворца. А может не слухи? — я хитровато прищурился и похлопал ладошкой уже не его плечу, а по щеке — этак слегка, назидательно.

— Ваше величество, помилуйте, какие ж слухи⁈ Если что-то дурное, то наговаривают. Знаете, сколько развелось завистников. Особенно когда дела идут в гору, тут же… — начал оправдываться.

— Молчи, Герман. И помни, что я сказал! — не задерживаясь возле князя, я пошел дальше.

Дамы в зале Киприды присели в реверансе. Елецкий паниковал во мне, но уже меньше. Кажется, ему нравилось чувствовать себя императором. Послышались приветствия, удивленный шепот, и вдруг я замер на миг. Рядом со Степаном Бариновым — сыном того самого графа Баринова, который по слухам должен вскоре возглавить Верховную Коллегию Магов стояла сама виконтесса Ленская. Причем молодой граф весьма вольно держал ее за руку. В этот момент мне стоило немалых усилий, чтобы унять волнение, и я еще раз убедился: чем больше я даю воли Елецкому, тем больше понимаю, он нуждается в магической терапии — ну не тянет он острых переживаний.

Я направился прямо к Светлане, сдерживая улыбку и волнение Елецкого.

— Здравия вам, ваше императорское величество! Вам и императорскому дому! — оставаясь в глубоком книксене и не поднимая глаз, произнесла актриса.

Я остановился в двух шагах от нее, глядя снисходительно как на шаловливую девочку. Потом, взял ее руку, ту самую, которую до последнего момента удерживал граф Баринов и сказал:

— А вот и будущая звезда синемации, сама виконтесса Ленская! — произнес я это намерено громко, чтобы слышали все, кто находился в зале Киприды. Потом, наклонившись к ней, тихо спросил: — Этот молодой человек, если я не ошибаюсь, граф Баринов, ухаживает за вами, милейшая госпожа?

Вот тут Светлана замялась. Прежде чем ответить, она успела покраснеть, потом побледнеть. И лишь проявив сполна все это многоцветие, ответила:

— Ваше величество, мы недавно познакомились. Я… в общем, мы друзья.

— Друзья они, видите ли! Знаю, милая, я эту дружбу в вашем сочном возрасте, — еще тише произнес я, удерживая ее руку. — Вот скажу я про вас своему Дениске. Ведь знаю, что он к вам очень расположен, а тут у вас, видите ли, друзья, — сказал это. И был у меня огромный соблазн поговорить с ней подольше, упомянут графа Елецкого, ее дружбу с ним. Однако такие речи от императора, да еще в зале при посторонних были крайне неуместны. Я отпустил несколько шуток в адрес Баринова и всей магической коллегии. Затем под смешки, раздававшиеся за спиной, пошел дальше.

В покои Глории я вошел без стука и ожиданий приглашения. Гвардейцы у ее дверей, приветствовали меня вытянувшись по струнке. Боги, как же хорошо быть император! Кстати, за множество своих жизней, бесчисленное количество раз я примерял на себя образы императоров, королей и равных им особ, но ни разу не проживал их жизнь во всей полноте. Наверное, это упущение. Хотя меня давно не привлекает власть, личное могущество и богатство, вкусить прелести и тяготы жизни монаршей особы было бы интересно.

Императрицы я не нашел ни в ее кабинете, где она принимала первый раз, ни в других комнатах, ни в спальне. Где-то рядом журчала вода. По ее звуку я вышел к ванной. Дверь не была заперта, и лже-император имел достаточно наглости, чтобы зайти.

Глория, одетая в темно-шоколадный халат с золотым шитьем, стояла ко мне полубоком и поначалу не видела меня, потому как дверь открылась беззвучно. Несколько сладких мгновений я любовался ею: обводами тела, едва прикрытого халатом, профилем ее лица — лица не по годам молодого и красивого. Потом дверь закрылась с щелчком. Императрица вздрогнула, что-то выронила из рук и резко повернулась. Испуг на ее лице быстро улегся, сменяясь раздражением.

— Какого черта, Филофей! Почему ты врываешься без стука! Да еще в это время!

— Какое «это» время? — полюбопытствовал я, подходя к ней.

— В это время! Сказано же, прогулки тебе ограничены! Ты должен быть в постели и ждать Аристарха! Он обеспокоен твоим состоянием! — она запахнула халат, постаралась его торопливо завязать. — Боги, да ты еще пьян⁈ Я же предупреждала тебя, не смей больше пить! Ни глотка! Тебе запретили!

— Дорогая, ну зачем говорить об этих глупостях? Ну зачем мне этот Аристарх с его снадобьями и запретами? Я пришел по важному делу, — я прищурился и прошептал: — Хочу провести эту ночь с тобой. Только ты, я и наша любовь. Помнишь, как это было? — сделав еще один решительный шаг, я жадно обнял ее и поцеловал в губы.

— Ты сошел с ума! Филофей! Пусти немедленно! — она попыталась вырваться. — Что за дурь на тебя нашла⁈

— Милая моя, с каких пор желание тебя дрыгнуть стало «дурью»? — я попытался сорвать еще один поцелуй, прижал ее раковине под зеркалом. И тут мне на ум пришла убойная провокация. Пуская ее в ход, я произнес: — Хочу тебя, Глория. Сил нет терпеть. Или это можно только твоему любовнику — графу Елецкому?

Глория тот же обмякла и слегка побледнела. Ее глаза заметались, в поисках ответа.

Хотя Майкл выпил две бутылки крепкого ноттингемского пива, руки все равно подрагивали. Скорее всего эта мерзкая дрожь была от волнения, а вовсе не последствий вчерашней пьянки с Костлявым и его приятелями. Барон Милтон поругивал себя, едва ли не дословно повторяя сказанное Синди: «Майкл, не пей больше так! Не смей мне! В кого ты превратился⁈ Ты жутко выглядишь и вообще теряешь голову!». Но как было не выпить после того, как он сам своей тогда еще более дрожащей рукой перерезал горло господину Тайрону⁈ Вчерашнее виски хоть немного помогло унять беззвучный и дикий вопль в его душе и позволило забыться в объятиях мисс Стефанс. Чтобы не говорили о ней парни из «Черных Костей», Синди оказалась не такой уж скверной девушкой. Да, у нее были большие странности, но назвать ее умалишенной, как считал Хорас точно нельзя. А чучела ее домашних животных в спальне… Ведь если так разобраться, то лучше убить кошку, чем человека. Хотя и то, и другое крайне недопустимо.

— Давай, пошевеливайся, Котенок! — поторопил Чику. — Нужно вернуться хотя бы к обеду. Нянчится с тобой целый день не в моих планах, — ацтек часто повторял эти слова, считая Майкла обузой, свалившейся на его голову.

— Да, господин Чику, — отозвался барон Милтон, видя, как это пустое обращение отражается довольной улыбкой на лице его спутника. — Только один вопрос: куда мы идем?

Майкл понимал, что они уже на границе Уайтчепеле и если перейдут дорогу, то окажутся в Бетнал-Грин рядом с полицейским участком.

— Пойдем к Грей-Хайт, поработаем рядом со сквером, — Чикуту натянул на голову капюшон. Опускался туман и несмотря на июнь потянуло сыростью и вовсе не летним холодом.

— Но там же рядом полицейский участок! — напомнил Милтон, понимая, что пересекаться с полицией — это самое последнее, чего бы ему хотелось.

— В том-то и дело, Котенок. Там народ расслаблен. У нас кроме местных мало кто ходит. Разве какие залетные вроде твоего вчерашнего друга, — Чику хохотнул, поглядывая барона. — Народ возле Грей-Хайт глуп и расслаблен, — продолжил он. — И рыбка там пожирнее. Кстати, ну-ка стой!

Майкл остановился. Ацтек упер палец в его подбородок, оглядел словно видит первый раз и рассмеялся:

— Котенок, у тебя такой умный вид! Нет, если тебя приодеть поприличнее, то ты будешь выглядеть не как барон, а как целый профессор! Мы этим можем очень полезно воспользоваться. Может тебя переименовать в Профессора? Давай так, если сегодня сработаешь нормально и возьмем хорошую дичь, я перед Костлявым поставлю вопрос звать тебя Профессором! Ведь звучит же! Представляешь, как тебя зауважают?

Майкл кивнул, хотя, если бы ему дали такую кличку, это вряд ли бы добавило барону радости. Рука его нервно сжимала складной нож, который почему-то представлял особую ценность для Синди.

— И главное, — выглядывая из-под низко опущенного капюшона, Чику тише произнес, — в глазах Синди ты приобретешь больший вес. Ты же хочешь ей понравится? Хочешь, чтобы она восхищалась тобой, как когда-то Бомбеем?

— Да, — соврал Майкл.

— Вот и подумай, теперь. Тебе остается лишь очень постараться, напрячь свою жопу. Кстати, Шухер визжит, когда ты ее дрыгаешь? — он осклабился, даже зачем-то скривил лицо.

— Есть такое, — нехотя согласился барон Милтон, вспоминая, как ее неожиданный визг очень напугал его в первую ночь.

— То-то! Когда мне об этом сказал Зерхан, я поверить не мог, пока сам не услышал. Она еще та визгливая свинка — полная идиотка. Но с ней интересно. Мой совет: дрыгни ее в жопу. Вот попробуй — будет здорово! Потом меня благодарить будешь за дельный совет. Все, идем, — ацтек махнул рукой и направился к переходу.

Хотя опустился густой туман, эрмимобили неслись по Эссекс-роуд, почти не сбавляя хода. Чикуту выждал удобный момент и перебежал на другую сторону к пабу — его вывеска «Three Old Barrels» светилась призывно-красным шагах в полустах. Майкл же проявил нерасторопность и пришлось ждать, когда в длинной вереницы эрмиков будет приемлемый разрыв. Барону Милтону вдруг подумалось, что сейчас выпал удобный случай покинуть Уайтчепеле навсегда. Навсегда забыть о банде «Черные Кости» и мисс Стефанс — стоило лишь броситься со всех ног вправо и затеряться в торговом центре.

Он может быть так бы и сделал, если бы в противовес этой простой идее, его не донимала иная мысль: куда он пойдет потом? Ведь без всяких сомнений его ищет полиция, наверное, фото Майкла Милтона есть у половины констеблей. С еще больше рвением его ищут люди Джоила Батлера, да и самого герцога Уэйна. И опять же, вот так бессовестно оставить Синди он не мог: все-таки Майкл Милтон был джентльменом, правда очень трусливым. Причем он прекрасно осознавал, что его трусость худшая из его черт, которая сильно мешает жить. С детства он завидовал и восхищался Элизабет. Если бы этот мир был справедливее и распределил отвагу Элиз между ними пополам, то Майкл, наверное, мог бы стать большим человеком. Майкл много раз пытался воспитать в себе смелость, но это было не так просто даже если следовать советам книг Тома Эриксона. Именно в этот момент, барон Милтон решил, что сейчас жизнь, загнавшая его в весь этот ужас последних дней, дает ему великолепный шанс наконец переступить через себя, и обрести те качества, которых он был лишен с детства.

Выждав еще с полминуты, Майкл побежал через дорогу. Когда уже до тротуара оставалось меньше десяти шагов из тумана вынырнул черный как смерть «Eicher Glory». Эрмимобиль отчаянно завизжал тормозами. Чтобы избежать встречи «Эйчером» Майклу не хватило всего одного шага. Яркой искрой в сознании барона мелькнула мысли: если он выживет, то в больницу пожалует полиция. Там непременно выяснится его личность, и тогда на свободе ему больше не быть.

* * *

— Что ты такое говоришь⁈ Я графу Елецкому? — растерянно произнесла императрица. Она явно пыталась разыграть непонимание, но испуг делал из нее плохую актрису.

— Да, графу Елецкому, — повторил я, умиляясь ее растерянностью. — Давай, рассказывай, дорогая. Тебе нравится с ним? Я слишком стар для тебя? Ну, отвечай! — я встряхнул ее.

— С чего ты это вообще взял? — Глория быстро взяла себя в руки и перешла в наступление: — И как ты вообще мог такое подумать⁈ Обо мне! Я ему в матери гожусь возрастом! Катись к черту со своими неуместными подозрениями! А Елецкий… Знаешь, мне нравится общаться с ним! И что дальше⁈

— Дальше вот что! — я оторвал ее он пола и усадил на малахитовое обрамление раковины.

Халат развязал одним движением пальцев. На миг дольше провозился с застежкой на брюках. Подвел ладони под ягодицы Глории и притянул ее к себе. Она сопротивлялась не слишком уверенно, но все же: уперлась мне в грудь руками, сжимала бедра.

— Ты — Елецкий… — глаза императрицы резко расширились от догадки, ротик приоткрылся, и она с уверенностью выдохнула: — Ты — Елецкий! — тут же ее сильные руки схватили меня за горло так, что я едва не захрипел от удушья.

Мой член сам нашел вход в нее или Глория нашла мой член — не знаю, кто из нас виноват в случившемся больше. Императрица вскрикнула, впуская в себя горячую твердь сразу глубоко и резко. Я прижал ее к себе, целуя в шею, губы.

— Коварный лицедей! Немедленно стань собой! — потребовала она. — Не хочу отдаваться старику!

Разве я мог не подчиниться воле самой императрице в тот момент, когда мой крепкий и жадный воин терзал ее глубины? Облик Филофея быстро слетел с меня. Глория крепче оплела меня ногами, застонала от блаженства. Потом приказала:

— Неси меня в спальню! Хочу там! — потом добавила: — Хочу тебя там!

Идти с такой аппетитной ношей по просторным покоям — еще то невыносимое испытание. Едва я вышел с Глорией в коридор, как ее поцелуи превратились частые укусы. Она резко сжимала меня бедрами и отпускала, чтобы снова впустить меня поглубже. Я же целовал ее в шею, в подбородок в полном восторге от ощущений ее тела, божественном ощущении себя в ней.

С отчаянными выдохами из нее дважды вырвалось мое имя, известное лишь посвященным: «Астерий».

Неожиданно моя любовница застонала, сжала меня, словно собиралась сломать мои кости и затряслась от оргазма. Не отпуская ее, я остановился у двери в спальню, по-прежнему держа императрицу на весу, входя в нее с еще большей страстью, в то время как она постепенно остывала от недавнего приятнейшего безумия.

— Надеюсь, боги не пожалуют в этот раз? — спросила она, по-прежнему крепко держа меня.

Я тоже жаждал удовлетворения. Немедленного! И кровать в ее спальне, до которой было десятка два шагов, казалась так далека!

В этот момент раздался звук распахнувшейся двери и раздался голос Филофея:

— Глория!

* * *

Майкл инстинктивно выставил руки вперед. Он сам не понял как в один миг оказался на капоте, ударился плечом в лобовое стекло, потом в него же щекой. На один миг перед глазами возникло испуганное лицо мужчины за рулем: смуглого, в черной кожаной куртке с южными чертами лица, наверное, египтянина. Тут же Майкл перевернулся на бок и свалился наземь. Раздался испуганный вскрик какой-то женщины, визг тормозов соседнего эрмимобиля. Долгий паровой гудок старого «Хариса», обошедшего «Эйчер» справа. Все множество этих звуков стали фоном какой-то необычной тишины, возникшей в голове и продлившейся неизвестно сколько. Продлившейся до того момента, пока барон Милтон не понял, что он совершенно жив и может быть отделался лишь несколькими ушибами. От осознания этого пришла радость. Огромная радость — подобную Майкл не испытывал очень давно, разве что в России при знакомстве с графиней Елецкой. Он привстал, опираясь на руку. И когда окончательно убедился, что вполне себе цел, то проворно вскочил на ноги.

— Ты идиот⁈ Чего бросаешься под колеса⁈ — заорал на него драйвер, вылезая из черного «Эйчера Глори».

Первый порыв — извиниться и скорее покинуть это место — барон Милтон отверг крепким усилием воли. Не для этого он столь рискованно и решительно переходил дорогу, чтобы при малейшей неприятности снова спрятаться в собственной трусости.

— Ты еще меня обвиняешь? Мне кости переломал и виноватым делаешь? — поначалу неуверенно произнес Майкл и сделал пару шагов в сторону драйвера в черной кожаной куртке. И когда тот попятился к барону пришло гораздо больше уверенности. Столько, что он сказал: — Может тебе в морду дать?

— Эй, ты чо такой глупый или сильно смелый⁈ — вопросил Чику, подбегая к египтянину с другой стороны. — Ты хоть понимаешь на кого наехал? Сука, ты знаешь, кто перед тобой⁈ Ты Профессора чуть не убил! Ты ему ноги и ребра сломал! Он едва живой, бля!

— Деньги давай! — Майкл сам не понял, как вырвалась из него эта фраза, но с появлением рядом ацтека, смелости стало столько, что барон и в самом деле был готов пустить в ход кулаки. — Деньги давай! — настойчиво повторил барон Милтон. — Мне на целителей теперь надо!

— Давай деньги! — охотливо поддержал Чикуту. — Или тебя сейчас самого в клинику увезут! Туман, сука, блядь, а ты, мудило, несешься прямо на пешеходов!

— Сука! Урод ебаный! — прорычал Майкл слова, которые он, пожалуй, никогда прежде не произносил вслух. — В общем, уебок, деньги, если хочешь остаться здоровым!

Вокруг них собиралась толпа. Со стороны сквера показалась фуражка констебля, за ним еще одного, и это могло стать серьезной неприятностью.

— Живее! Живее! — потребовал Майкл, видя, что драйвер совсем скис, расстегнул верх куртки, чтобы достать бумажник.

— Еще живее! — поддержал Чикуту, поднеся кулак к испуганной физиономии египтянина.

Тот бумажник достал, раскрыл, и вытянул пятидесятифунтовую купюру.

— Э, ты чо, жизнь Профессора ценишь в какие-то пятьдесят елизоветок⁈ — Чику выхватил у него купюру и с возмущением смял ее в кулаке.

— Сколько надо? — голос драйвера жалобно дрогнул.

Из толпы донесся голос:

— Да ничего с этим не случилось! Притворяется больше!

— Все давай! — решил Майкл и выхватил из его рук бумажник.

— Если какие-то претензии, приходи к нам на Чиксан-стрит — там разберемся. Спросишь Эекатлля! — сурово сказал ацтек и поспешил за бароном Милтоном.

Едва Майкл вышел из полукруга толпы, собравшейся возле «Eicher Glory», как его начало немного потряхивать — наверное, сдавали нервы. Но при этом, как бы не было происходящее в душе барона странным, он ощущал необычайный подъем: он, Майкл Милтон, жалкий трус и слабак, сделал то, чего не мог даже представить еще полчаса назад! Майкл слышал, что Чикуту несколько раз крикнул что-то сердитое людям из толпы, потом уже ему:

— Эй, Профессор, тормози! Куда бежишь⁈

Барон остановился лишь тогда, когда зашел за угол паба.

— Майкл! Ты это сильно придумал! Ты в самом деле Профессор! — нагнав его, Чику расхохотался. — Слушай, это здорово! Я скажу Костлявому! Так можно вытряхивать из тех жирных идиотов! Всех, что имеют эрмики!

Майкл тоже рассмеялся. Его так и распирало от радости. Только причины ее были совсем иными: он, Майкл Милтон, смог переступить через себя! Он, Майкл Милтон сделал сейчас такое, что дух захватывало! Быть может скоро он перестанет быть трусливым ничтожеством! Если бы только Элизабет могла видеть это, чтобы сказала она⁈ А вот мысль об Элиз, которая была в тюрьме, весьма подпортила его настроение. Барон Милтон подумал, что если только он сможет выйти на связь с графом Елецким, то обязательно будет просить его как-то помочь с освобождением своей сестры. Впрочем, и без этой просьбы Александр Петрович должен знать об их несчастном положении. Он не тот человек, который способен оставить их в беде.

— Показывай, много в его бумажнике, — продолжил Чику, отводя барона к ящикам, что стояли у боковой двери паба.

Все еще оставаясь в своих мыслях, Майкл выглянул из-за угла, толпа почти разошлась, черный «Eicher Glory» уехал и, главное, те два констебля, что шли со стороны сквера у места происшествия не появились. Успокоившись, барон Милтон достал бумажник, поддел пальцем застежку и протянул ацтеку:

— Считайте, господин Чику. Кстати, сколько положено отдавать Костлявому?

— Кто как дает. Если нормальный улов, то даем больше. Вон, Танос всегда дает больше, потому что хочет понравиться. Потому, что он новенький. Он думает, что от Костлявого много зависит, но Костлявый — это не Бомбей, — Чикуту вытянул все купюры, примерно штук двадцать и начал считать. — Если будет серьезная проблема, Костлявый не поможет.

— Чего мне ему нравиться? Я же не девочка. И я вообще не стремлюсь никому нравиться, — сказал Майкл Милтон, при этом подумав, что это не совсем так. Еще недавно, он весьма заискивал перед этими парнями, потому что до дрожи боялся их. И если быть честным, боится сейчас, однако этот страх поутих.

— Это правильно, — отозвался ацтек, прервав шепот при подсчете денег. — Надо быть мужиком. А ты молодец, Котенок. Ты мне все больше нравишься. В общем, здесь прилично — четыреста тридцать. Давай так: Костлявому пятьдесят и нам по сто девяносто?

— Давай, — согласился барон. — А пойдем выпьем? Зайдем прямо в этот паб — угощаю.

— Ты же ломался с утра? — Чику усмехнулся, откинув со лба длинные черные волосы. — Но я всегда за — идем. И не забудь, ты пока еще должен всем нам за то, что мы решили твой хреновый вопрос с тем толстяком. Но, если будем вместе нормально работать, то…

Ацтек замер, глядя на двух парней, идущих со стороны Денни-Тауэр. Затем сделать несколько шагов за ящики и надвинул на лоб капюшон.

— Ты чего, господин Чику? — Майкл догадался, что причина такого поведения Чикуту — те двое: один полноватый в коротких с бахромой джанах, второй в темно-синем, похожий на индуса.

— Если будем работать вместе по-нормальному, долги все прощаются. И за квартиру с Шухер ничего не возьмем, — закончил прерванную мысль ацтек. — Это я обещаю. Клянусь перед Эекатллем! Сам поговорю с Костлявым, — его желтоватые глаза снова вернулись к парням, шедшим к двери паба «Three Old Barrels», затем сказал: — У нас еще одно дело, Профессор. Видел того ублюдка в подрезанных джанах?

Майкл кивнул, бросив взгляд на угол, за которым скрылось двое парней. Они наверняка зашли в паб.

— Вот он должен мне кое-что. Облапошил, сука, продал поломанный остробой. Брал у него за восемь сотен, а там механизма не оказалось вообще — подменил при продаже. Сам он не из Уайтчепеле, иначе я его давно бы нашел. Он вроде как с Марселя и звать его Пижон — не знаю имя это или так кличут. В общем так сейчас сделаем: идем в паб — он там. Если он сразу меня не заметит, то сядем тихо в темном углу, будем пить пиво — я угощаю. Когда он пойдет поссать, в сортире его прижмем. Все что при нем отберем и набьем ебало. Идем, Профессор. У нас сейчас будет очень интересная математика.

Новое дело было Майклу не по душе и даже в эту самую душу проникло ощущение, что затея ацтека кончится скверно, но барон направился следом за Чикуту к входу в «Three Old Barrels».

Не знаю, проходил ли кто-либо из вас столь интересный опыт, но скажу: когда ты стоишь со спущенными наполовину штанами, твой член по-прежнему яростно дыбится, а позади тебя этак шагах в тридцати император, то испуг может случиться даже у Астерия. Этакий мимолетный испуг и обалдение. Я не знал, что на уме у Филофея и что его привело сюда в самое неподходящее время. Очень бы не хотелось, чтобы он явился сюда потому, что кто-то донес ему, будто в покои императрицы он сам как бы вошел, в то время как он туда пока еще не заходил.

— Да, дорогой! — сдавленно ответила Глория, указав мне на дверь спальни и пытаясь быстро спрятать свое тело в халате.

Я бросился в спальню. Бросился — не совсем подходящее слово, но все же я попытался оказаться там как можно скорее. В спешке едва не растянулся на пороге из-за сдерживавших ноги брюк. Судя по голосу, Филофей зашел в комнату ровно в тот момент, когда я нырнул в спальню. Быть может он даже успел увидеть мою спину.

— Глория, дошли до меня слухи… — продолжил Филофей, судя по шаркающим шагам он приближался к жене. — Очень интересные и тревожные слухи…

Император замолчал, и я застыл, стараясь беззвучно натянуть на себя брюки. Одновременно представляя Глорию, которая сейчас очень напряглась: все-таки ее муж-старичок умел держать интригу высокого градуса, явно неполезного для сердечно-сосудистой системы.

— Как какие слухи, дорогой? Ты говоришь загадками, — с придыханием произнесла императрица. Я же в этот момент обнаружил, что мое левое бедро мокро от ее интимных соков, и я с содроганием представлял, каково сейчас Глории перед Филофеем. Ведь он, как ни странно, последние дни был вовсе не похож на того немощного старика, который не вставал с постели и спешил передать престол сыну. Я слышал, что он резко пошел на поправку. Кто-то даже высказывал мысль, что его хворь была лишь надуманной и нужной лишь для того, чтобы скорее передать престол сыну.

— Ты сегодня так мила. Как-то непохоже на тебя, — раздался сухой кашель Филофея Алексеевича. — Какой же странный сегодня день, моя дорогая. Мне вот что только что сказал Бурмистров. Говорит, что только что видел меня в зале Киприды. Это в то время, как я туда еще не зашел! Представляешь какая глупость⁈

Я насторожился: разговор шел не в очень здоровое русло. Бросил взгляд на платяной шкаф, предчувствуя, что император может заглянуть сюда. Умудренный опытом прошлых жизней, я тут же подумал, насколько смазаны петли дверки этого шкафа, потому как даже у монархов, мебель не всегда в идеальном состоянии, и дверка может открыться с возмутительным скрипом. Тут же глянул на приоткрытое окно, как на возможный вариант отступления.

— Но это же невозможно! — наигранно рассмеялась Глория. — Бурмистров⁈ Как такое он мог сказать⁈

— В том-то и дело, что это глупость. Я не настолько стар и не настолько пьян, чтобы не помнить куда я заходил и где сегодня еще не бывал. И, чтоб ты не думала, выпили мы всего по половинке бокала «Амантус Славия», — сообщил император. — Доказывал этому дураку Варшавскому, что его крымские вина ни чета нашим.

Вот насчет количества выпитого соврал, старый прохвост: ведь он спаивал меня с Денисом и Варшавским всеми принесенными по его приказу образцами, при этом пил больше всех нас. Успокаивало то, что Филофей оправдывается сейчас перед Глорией, а значит ничего этакого, способного его рассердить, старику не донесли.

— Кстати, выпили вместе с твоим этим самым магом, как его, — было слышно, как он щелкнул пальцем. — Елецким. Молодой он, но такой ранний! Еще тот редкий прохвост, и с богами какими-то знается, и с Дениской едва ли не друзьях. Говорят, и к тебе он часто захаживает. В общем, надо приглядывать за ним. И за тобой, — после этих слов Филофей рассмеялся, потом его смех перешел в кашель. Снова послышались, его шаркающий, хромоватый шаг.

Я воспользовался моментом: тихо подошел к огромному платяному шкафу и приоткрыл ближнюю дверь. Скрипа не было, однако полки не позволили бы мне спрятаться здесь даже в случае острой необходимости.

— Ты чего еще удумал⁈ Это за тобой следует смотреть, чтобы ты выполнял назначения, не разгуливал без сопровождения по дворцу! Слышишь ты меня⁈ И не смей мне пить ни глотка! Я уже говорила тебе много раз! — сердито произнесла Глория. Вот это у не всегда получалось. Вряд ли она сейчас сердилась всерьез, но даже это не настоящее возмущение превращало ее в истинную львицу.

— Ты дальше слушай! — перебил ее Филофей. — С Бурмистровым это еще не все! То же самое мне сказал Шамсутдинов, который из твоих, как их там… И еще кто-то видел, как я сам общался и заигрывал с дамами в зале Киприды. Может себе представить? Я сам, хотя это был не я! И потом этот мнимый «я» направился прямиком к тебе. Понимаешь?

Ответа от Глории я не услышал. Филофей Алексеевич продолжил:

— Более того, у двери твои гренадеры сильно удивились, увидев меня. И когда я их, посмеиваясь, спросил не входил ли я в эти двери, ответили, что входил и теперь они в полном непонимании, как я мог незамеченным выйти. Вот я пришел, дорогая, спросить у тебя, где я?

— Филофей, ты вообще в своем уме? — после долгой паузы отозвалась императрица. — Что ты такое сейчас несешь? Где ты⁈ Стоишь передо мной? Если ты снова ублажал себя своими кипрскими винами, то имей в виду: я трезвая и у меня все в порядке с памятью и с головой! — сердито ответила Глория, хотя ее дрогнувший несколько раз голос выдавал волнение.

— Я не пьян, милая моя. Всего два, вернее половинка бокала не может мне настолько вскружить голову. И у меня тоже не так скверно с памятью. Может кто-то зашел сюда очень похожий на меня, а ты не заметила. Ты же с ванной вышла, — предположил император, — могла не заметить.

Послышались шаги Филофея, затем звук открывшейся двери в одну из комнат. Снова его шаги, приближающиеся к спальне. Я бросил взгляд на дверь в гардероб: он располагался в противоположном конце спальни — слишком далеко. Поспешил открыть вторую дверку платяного шкафа — она, сука, предательски скрипнула! Оставив ее приоткрытой, я метнулся к кровати, лег на пол, прячась за ней. Тихо, увы, не вышло!

— Дорогая, кто у тебя⁈ — раздался голос Филофея на пороге спальни.

Через миг я увидел его ноги. Попытался залезть глубже под кровать, однако ее боковина слишком близко располагалась к полу — я практически застрял. Положение было смешным и отчаянным. Елецкого во мне скручивало от ужаса, сейчас он больше всего на свете желал появление богов, наивно полагая, что при появлении, скажем, Геры или Громовержца император тут же ретировался из спальни. Мне же наблюдать все это было смешно. Лишь одного очень не хотелось: последствий для ее величества Глории. Ведь даже в преклонном возрасте Филофею Алексеевичу станет ясно по каким причинам за кроватью его супруги прячется мужчина. Тем более, если этот мужчина — граф Елецкий.

— Видишь, никого нет… — неуверенно произнесла Глория. И тут же пошла в наступление: — Мне сейчас вот что непонятно, Филофей, ты мне что, не доверяешь⁈

Повисла пауза, император оглядывал спальню.

— Отвечай! — призвала его Глория.

— Я думаю… Ты могла не заметить, что кто-то вошел сюда под моим видом. Пока ты была в ванной, кто-то сюда зашел. Тебе доверяю, но извини, глазам наших бравых гвардейцев я тоже вполне доверяю. Тем более их двое — им не могло померещиться, — император подошел к платяному шкафу и распахнул приоткрытую дверку.

— Филофей! Хватит рыться в моих одеждах! Я сказала, здесь никого нет! — прикрикнула на него Глория. Сделала еще три шага и увидела меня, лежащего на полу за кроватью. Лицо императрицы вздрогнула, она показала мне кулак.

Мне ничего не оставалось, как умиротворенно сложить руки на груди и притвориться мертвым. Было еще мысль снова активировать шаблон «Маска Лжеца» и надеть на себя образ Филофея. Да, это было бы смешно: в спальне императрицы одновременно как бы мертвый император, и вполне живой, очень озабоченный событиями сегодняшнего вечера.

— Меня все это беспокоит, дорогая. Здесь вполне может кто-то прятаться. Помнишь, мы вместе читали «Следы в твоей спальне» Эшли Готье? Тот мрачный детектив с убийствами, от которого холодок по коже. И весь этот ужас устроил маг, мстивший герцогу за своих близких. Тебе эта книга даже нравилась. Вот мне отчего-то вспомнилось… — он открыл еще одну дверку, зашуршал платьями. — Послушай, может это проделки того хитреца… как его, Елецкого? Он же какой-то особый маг — всякое от него можно ожидать, — Филофей Алексеевич повернулся к супруге — она старательно пыталась заслонить меня.

— Знаешь, что, если это был бы Елецкий, то мне бы доложили о его прибытии. Ему бы в голову не пришло врываться без позволения в покои императрицы. И уж тем более, что бы он делал в моей спальне⁈ — привела убойный довод Глория — довод, от которого трудно было сдержать смех.

Честное слово, я люблю жизнь! Я люблю ее вкусы! А такие, остренькие, люблю особо!

— Вот именно: в твоей спальне. Ну знаешь ли… Мужчин… — Филофей Алексеевич замялся, сделал пару шагов к окну и отодвинул штору.

— Мужчин всегда тянет в женскую спальню! Это ты хотел сказать⁈ За кого ты меня принимаешь, Филофей⁈ — голос императрицы был сердитым. Все-таки надо отдать ей должное, в такой ситуации Глория смогла не растеряться и даже почувствовала хозяйкой положения.

— А знаешь, что? Черт! — выругался Филофей Алексеевич. Раздался звон упавшей со столика вазы. Осколки прекрасной арабской керамики рассыпались у ног императрицы — их я видел особо хорошо.

— Я буду спать сегодня у тебя, — решил Филофей. — На всякий случай! Прикажу, чтобы принесли мой пистолет. Я буду охранять твой сон, моя дорогая!

Вот этого поворота мне бы хотелось меньше всего. Если Филофей не заметит меня раньше, то пролежать рядом с кроватью, на которой будет спать императрица и ее старенький супруг — так себе привилегия.

— Все, хватит! Хватит, Филофей! — раздался раздраженный голос Глории. Судя по положению ног императора, он стоял вплотную к ней и, наверное, обнимал ее, лез с поцелуями. — Ты сегодня будешь спать у себя. Сейчас позову Денисенко, пусть он тебя проводит.

— Нет! Я кто здесь! Я!.. — попытался возразить Филофей Алексеевич, но его слова прервал звук поцелуя.

— Дорогой, пожалей меня. У меня был трудный день. Ты же знаешь, я готовлюсь к поездке. И готовлю нашего Эдуарда к академии. И еще столько беспокойных новостей из Британии, с которыми нужно разбираться. Давай сделаем так… — Глория взяла его под руку и увлекла в другую часть спальни. — Мы вместе выпьем по половинке бокала твоего любимого «Амантус Славия» — у меня как раз осталось немного и потом ты к себе, а я немного поработаю за коммуникатором и тоже лягу спать. — Пожалуйста! — я услышал звук ее поцелуя.

Следом умиротворенный голос императора, легко сдавшегося ее чарам:

— Да, дорогая. Разве я могу тебе отказать? Даже если ты хочешь меня выпроводить, мне придется смириться. Я же всегда сдаюсь тебе.

— Не сдаешься, а идешь навстречу. Я тебя за это особо люблю и буду ждать тебя завтра — обещаю. А сегодня я устала. Пойдем по глотку вина, может это в самом деле меня расслабит, — императрица взяла его за руку, увлекая за собой. — Хочешь, будем пить из одно бокала? С того места, где будет след наших губ, — шаги Глории и Филофея удалялись.

Императорская чета вышла из спальни, а я лежал, борясь с огромным желанием рассмеяться. И думал: какая же все-таки сука, эта госпожа Ричмонд! Надо же так ловко водить за нос Филофея Алексеевича! Ведь он далеко не дурак, хотя возраст немного накладывает свое!

Я приподнялся, огляделся. Окно было приоткрыто, но первую пришедшую на ум мысль: тихонько уйти через него, я отверг, хотя прежний Елецкий умолял меня об этом. Отверг вовсе не потому, что здесь второй высокий этаж и внизу сад патрулируют гвардейцы третьего особого императорского полка, но потому… Потому, что негоже уходить от моей венценосной любовницы не попрощавшись. И еще потому, что я неудовлетворен как мужчина. С долгим ожиданием мне пришлось смириться. Глория выпроваживала супруга, наверное, с полчаса. Лишь когда я услышал звук открывшейся двери, отдаленный голос императрицы, потом еще какие-то мужские голоса, среди которых не звучала мягкого баритона императора, я понял, что Глория передала своего ненаглядного в надежные руки. Следом послышались ее быстрые шаги, приближавшиеся к спальне:

— Елецкий! Вот что с тобой сделать⁈ — воскликнула она, ворвавшись в спальню.

— Только не надо отправлять меня в ссылку в Северно-островную губернию, — шутливо попросил я, вспоминая ее прошлые угрозы: — Тебе будет очень неудобно летать туда ко мне на свидания.

— Как это остроумно, граф! Ты знаешь, что я пережила за этот вечер⁈ — ее глаза искрились, казалось, в них мечутся синие молнии. — Ты хоть понимаешь, чем это могло кончиться⁈ В первую очередь для тебя! Ведь я могла сказать, что понятия не имею, откуда он тут взялся! Я вообще была в ванной, в тот момент, когда граф Елецкий магией и обманом проник ко мне! И объяснял бы потом, какого черта ты сюда проник, да еще в облике императора!

— Накажи меня в ванной! Это будет справедливо, поскольку в ней все началось! Мне надо помыться! Нам надо помыться! — я подхватил ее на руки. — И там я тебя трахну! Сил нет, как хочется это сделать!

— Трахну? — не понял императрица, уже смирившись с моим вольным обращением с ней.

— Дрыгну, если так яснее! Видел у тебя огромная ванна, вернее небольшой бассейн! В нем меня накажешь! — в предвкушении водных процедур, я поспешил к знакомой двери.

Было около одиннадцати, а мы все еще наслаждались друг другом в постели. Приглушенный красноватый свет туэрлиновых светильников наполнял спальню императрицы приятным теплом.

— Елецкий, ты слишком много хочешь. Откуда в тебе такая наглость? — Глория приподнялась, поглядывая на меня.

— Ты не умеешь это делать? — погладил ее волосы.

— А как ты, мальчишка, думаешь? Не много ли тебе будет чести? — она пыталась быть сейчас строгой, даже возмущенной, но ее глаза были игривы.

— Ну, пожалуйста! — я нажал на ее затылок так, что мой усталый, но обретший новую силу воин, оказался возле ее губ. — Сделай это как императрица!

Не сводя с меня глаз, Глория наклонилась и провела кончиком языка по моей тверди.

— Волшебно, — я прикрыл глаза, подавшись ей навстречу. Через миг почувствовал, как губы императрицы ласкают головку моего члена. Делают это неспеша и очень умело. Ее ротик принял его еще глубже.

Мне пришлось немного изловчиться, чтобы дотянуться до ее живота, лаская его, добраться до треугольника коротко подстриженных волос. И когда мои пальцы погрузились в ее теплую пещерку, Глория зачмокала с нарастающей жадностью. Она кончила, как всегда, раньше, протяжно застонав, поджав ноги и сладко подрагивая. Потом вернулась к моему бойцу, втягивая его глубоко и сильно, так, что я очень быстро взорвался.

Мы лежали, обнявшись под простыней молча, чувствуя теплую негу, разлившуюся по нашим телам.

— Хочу, чтобы мы проснулись вместе. Останься, — шепнула она.

— Нет. Не могу. Мне край как нужно заняться подготовкой к операции, — о том, что я собираюсь в Лондон я не скрывал. Лишь намеренно исказил сроки. — У меня к тебе просьба… Серьезная такая просьба.

Она приподнялась на локте, внимательно глядя мне в глаза.

— Ты же знаешь о моей заинтересованности в некотором бароне Майкле Милтоне? — продолжил я.

— Как же не знать о любовнике твоей матери, — в глазах Глории появилась усмешка. — Трудно ему теперь. И, наверное, ей.

— Можешь попросить кое о чем своего Этвуда, — я не стал нажимать на то, что Луис Этвуд ее любовник, и эта мысль, кстати мне не особо приятна. — Попросить, чтобы он посодействовал его вызволению. Суть в том, что люди цесаревича ведут переговоры насчет обмена в Париже. Обмена перевода Свидетельств Лагура Бархума, самих пластин на Ключ Кайрен Туам и как бы попутно Майкла Милтона. Однако, я буду в Лондоне тайно двадцатого. Об этом никто из людей герцога Уэйна не должен знать. Вот если бы твой маркиз Этвуд каким-то образом посодействовал освобождению барона Милтона, то это было бы очень полезным делом. Ведь, по сути, Милтон им не нужен. Они должны были давно понять, что переводчик он никакой. От Майкла вообще нет им пользы. Ты же понимаешь, что Майкл Милтон или мелкая монетка в этой игре, Уэйн должен его уступить. Нужно лишь немного на него нажать. Думаю, хотя маркиз Этвуд, во вражде с Уэйном, но это тот случай, когда он смог бы сделать что-нибудь для освобождения Майкла. На каких-либо условиях получить его и через своих людей тайком передать его мне в Лондоне.

— Это не так просто, граф, — Глория откинула простынь и села на край кровати. — Зачем ты мне врешь, что отправишься туда двадцатого? Уверена, ты будешь там раньше.

— Ну, что ты… — я обнял ее сзади.

— Ладно, хитри дальше. Хорошо, свяжусь с Этвудом. Сегодня же. Только еще раз мне обо всем этом мне подробно, — она встала и взяла с кресла халат.

Я прощался с императрицей возле окна, разумеется, зашторенного. После долгого поцелуя она сказала:

— Спасибо. У меня никогда не было таких сильных впечатлений. Ты меня вернул в юность. Хотя и в ней я такого не переживала.

— Тебе спасибо! — я обнял ее. — Чудесный вечер и очень жаль, что не могу его продлить до завтрашнего дня.

Отодвинув край шторы, я оглядел обозримую часть сада. Хотя здесь, под окнами покоев императрицы не должно быть патрулей, я все же закрыл глаза, входя во второе внимание, просканировал близлежащий участок сада. Потом еще раз поцеловал Глорию и вылез в окно. Ползти по карнизу и лезть по водосточной трубе — не выбор мага. Я воспользовался «Лепестками Виолы», активируя магию сразу в две руки. При касании с землей едва не вывихнул правое плечо, но обошлось, и выглядело это перед моей любовницей лихо. Прячась за кустами, я отошел немного от дворца, поднял голову, сразу найдя окна Глории. Откинув штору, она стояла там, тускло освещенная светом красных туэрлиновых светильников. Потом послала мне воздушный поцелуй, помахала рукой и отошла от окна.

Прячась за клумбой, я кое-как обошел не слишком внимательный патруль, выбрался на аллею и направился к дворцовой стоянке. Когда уже подходил к вимане, запищал эйхос. Не было сомнений, что прилетело сообщение от Глории. Я торопливо отстегнул свой АУС и нажал боковую пластину. Еще не прослушанные посланий от Элизабет и Ленской я оставил на потом. Сразу включил самое свежее. Раздался негромкий голос Глории:

«Я тебя люблю!..» — затем пауза. И дальше: «Приходи почаще! Пожалуйста!»

Вот так! Я остановился, оглядываясь на дворец. Захотелось курить. Конечно, она сказала это на эмоциях. Безумный ветер страсти, захвативший нас в этот вечер, еще кружил ей голову, но это последнее слово «Пожалуйста!», сказанное с придыханием самой императрицей, стоило очень многого. Я прослушал ее сообщение еще раз. Мне хотелось ответить: «Я тебя тоже люблю». И в этом было бы достаточно много правды и примерно столько же лжи. Знаю, другим трудно понять меня. Трудно понять, как такое может быть. Я объясню, хотя это не будет объяснением: это сразу и правда и ложь, примерно так же, как во мне кроме Астерия есть еще и граф Елецкий, и след огромного числа людей, чьи жизни я прожил. Это примерно так же, как я люблю Ковалевскую, но при этом в моем сердце очень много Элизабет и виконтессы Ленской, которая скоро может не стать моей. Без всяких сомнений Ольга есть и будет для меня самой первой, самой важной женщиной в этой жизни, однако постепенно в мое сердце входила еще одна, имя которой Глория. Я не знаю, какое она займет там место, но точно знаю, что ее имя для меня уже кое-что значит.

Утром я проснулся поздно — часы показывали 9:12. Странно, что Елена Викторовна не позаботилась разбудить меня к завтраку. А есть мне страшно хотелось, ведь вчера мой молодой организм вместо ужина получил изрядную долю стресса. Да, я про императора. Филофея Алексеевича, который так не вовремя ворвался в покои Глории, и рылся в шкафах ее спальни, едва не наступив на меня, пока я прятался за кроватью.

Потянувшись, перевернувшись на бок, я взял эйхос. Экран ожил от касания боковой пластины и обнаружил два новых сообщения: от Глории и Оли Ковалевской. Я медлил, чтобы нажать кнопку и услышать голос своей возлюбленной княгини. Перед мысленным взором предстало ее лицо, которое я любил с первого класса школы второго круга — утверждая это я говорю не совсем об Астерии. Затем шевельнул указательным пальцем и услышал ее голос.

Ольга была в отличном настроении, рассказала мне о первом дне на крымском побережье, о планах на предстоящую неделю, немного шутила, рассуждала о новой системе наведения ракет. Ясно, даже на отдыхе ее пытливый ум работал в важном для нашего Отечества направлении. В ответ я сказал моей милой княгине, что люблю ее и очень бы хотел оказаться сейчас рядом, но… Намекнул, что скорее всего сегодня вечером буду уже на пути к берегам Коварного Альбиона и вряд ли в ближайшие дни мы сможем пообщаться даже через эйхосы.

Глория… Речь ее сегодня оказалась простой, сдержанной, будто между нами вчера ничего не произошло, и не было ее ночного сообщения — того самого короткого и полного эмоций.

«Елецкий, в ближайшие дни меня в Багряном не будет. Должна вернуться в понедельник. Не забудь ко мне зайти сразу, как я вернусь» — и голос императрицы показался мне даже прохладным. Это, конечно, задело прежнего Елецкого — он всегда ведется на недостаточное внимание к собственной персоне. Этаких холодок, после тепла для его нежных чувств кажется нестерпимым контрастом температур. Несчастный, как он страдал в прежние времена из-за Ольги Ковалевской! Обращаясь к его памяти, не могу сказать, что Ольга Борисовна играла им. Нет, просто она не задумывалась, что доставляет ему много душевной боли своим невниманием и капризами. Но поскольку я принял вынужденное решение, и эмоции Саши прикрутил почти до нуля, то сейчас мне оставалось улыбнуться услышанному и сказать:

«Да, дорогая. Знаю — ты в Крым. Приятного отдыха. А у меня в эти дни будет очень много дел. Тоже готовлюсь к поездке, но отнюдь не на отдых», — сказав это я подумал: как странно получается и Ольга, и Глория в Крыму в одно и то же время. Разумеется, это не значило вообще нечего — просто так легли карты судьбы.

На миг мысли вернулись к Ленской. Было искушение прослушать еще раз вчерашнее сообщение, в котором виконтесса все пыталась мне объяснить, что она пока не может сказать Денису Филофеевичу о наших отношениях. Впрочем, каких отношениях? Они как-то незаметно стали растворяться, по крайней мере в моем сознании. Упрямство Светланы играло против нее самой. Я, отодвинув в сторону восприятие прежнего Елецкого, относился к ней с прежним теплом, но в этом чувстве не было той трепетной любви, не было ни капли страха ее потерять, которым болел Александр Петрович. В последнем сообщении актриса все пыталась мне второй или уже третий раз объяснить, что с ее стороны к цесаревичу может быть лишь легкий флирт, который ей обязательно нужен, мол, без него ей трудно жить и он будет полезен в ее предстоящей театральной карьере. Ну, раз нужен, раз флирт так полезен, то вперед — флиртуй. Только потом не удивляйся, что меня в твоей жизни становится все меньше.

Я не стал ей говорить этого в ответ: не маленькая девочка — сама должна понимать. Было искушение спросить ее насчет сына графа Баринова, с которым я ее встретил вчера, находясь в облике Филофея. Но не стал портить Светлане нервы этой подковыркой. Может быть задам вопрос о Баринове-младшем, но как-нибудь позже, уже после Британии.

Откинув покрывало, я встал, сунул ноги в тапки и направился к сейфу. Идти на завтрак решил с папкой императорского конфидента графа Варшавского. Судя по времени, мама вряд ли будет в столовой, и я, в ожидании завтрака, потрачу время с пользой, изучая важные материалы по предстоящей операции. Материалов там имелось не много — я успел их пролистать перед сном, но день мой обещал быть загруженным, и следовало рационально использовать каждую минуту. Ведь уже к вечеру я планировал вылет. Да, это слишком поспешно. Знаю, что столь серьезные операции не проводятся вот так, стихийно, по щелчку пальцев. Если по уму, то группу надо готовить, отрабатывать детали операции, плотно заниматься с каждым участником, проводить боевое слаживание, продумывать запасные планы по реализации наших целей. В этих вопросах я имею достаточный опыт — уж как-то накопился за прошлые жизни. Но, все сказанное выше — не мои методы. Во-первых, я — Астерий, и мой любимый метод — это импровизация, которая — штука стихийная. И самая эффективная импровизация это, что делается без особых расчетов, на кураже. Только это не значит, что я как идиот сразу бросаюсь в бой. Я умею взвешивать, думать и разыгрывать карты так, что получаю нужный результат, но при этом не трачу много времени на подготовку. А во-вторых, у нас действительно не было времени на все эти глупости, написанные людьми в погонах.

Примерно минут через двадцать я сидел в столовой, поедал великолепный ростбиф и жирными пальцами листал материалы, предоставленные мне Варшавским. Да, с моей стороны неаккуратно, не по-графски, но все равно эти бумаги вряд ли кто увидит кроме меня. Когда Надежда Дмитриевна подала кофе, я набрал номер Бондаревой и сказал в эйхос:

«Доброго дня, Наташ. В ближайшие два часа не отлучайся из номера — я подъеду. И просьба, господин Бабский, пусть тоже меня дожидается».

Я намеренно не стал употреблять звания — они сейчас неполезны. Тем более в предстоящей операции, нам важнее чувствовать себя людьми гражданскими. Дело в том, что воинские звания и связанные с ними отношения задают определенные рамки, а нам важна не косность, а гибкость и изобретательность.

Затем я набрал Элизабет и попросил ее через сорок минут быть на углу переулка Верещагина рядом с газетным киоском. Решил, что сегодня разумнее мне воспользоваться «Гепардом» — вимана пусть отдохнет.

Потянуло сквозняком, открылась дверь и вошла мама.

— Саш… — она как-то особо грустно посмотрела на меня и села напротив. — Я сегодня опять плохо спала. Опять… — она положила на стол коробочку «Госпожа Алои», взяла сигарету и прикурила. — Надежда Дмитриевна, подайте кофе, — обернувшись, распорядилась она.

— Майкл? — догадался я.

Графиня кивнула, выпуская легкое облачно дыма.

— Мам, — я поманил ее пальцем, словно хотел сказать что-то ей на ухо. Когда Елена Викторовна наклонилась, то поцеловал ее в щеку. — Обещаю, вопрос с Майклом мы начнем решать в самую первую очередь, как только окажемся в Лондоне. Это случится очень скоро.

Она тяжело вздохнула, поднесла к губам сигарету, и сказала:

— Теперь мне добавится новый страх. Страх за тебя. Когда ты туда? — она затянулась табачным дымом и, выдыхая его, поспешно сказала: — Лучше не говори. Лучше я не буду пока этого знать.

Я и не сказал, лишь допивая кофе сообщил, что Ольга в Крыму и как бы намекнул, что мне хочется скорее к ней. Пусть думает, что ближайшие ночи и дни, которые я буду отсутствовать, я провожу с Ковалевской.

Уходя, я положил на тумбочку Антоном Максимовичем две сторублевки — хотелось, чтобы старик порадовался, купил себе, к чему тянется душа.

— Ох, барин! Александр Петрович! Да полюбят вас боги, так как люблю я! — запричитал дворецкий.

— Богини! — обернувшись, сказал я. — Богини, Антон Максимович! И представьте себе, любят!

Вышел, сел в «Гепард» и помчался в Хамовники, разбивая частые лужи — ночью был сильный дождь. Поначалу я хотел зайти к Стрельцовой, посмотреть квартиру, в которой она обустроилась с Ленской, но подумал, что могу застрять там надолго. Ведь Элизабет умеет повести себя так, что ее сразу хочется.

Когда я подъехал к месту встречи, то понял: госпожа Стрельцова умет себя не только так вести, но и одеться. Она стояла в пяти шагах от газетного киоска, одетая в серый со стальным отблеском плащ и шляпу, почти мужскую, но не лишенную особой элегантности. Не знаю какими волшебными токами, но этот образ меня пронял до самого корня. На плече ее висела новая кожаная сумочка, конечно с «Cobra Willie-VV», может быть даже в союзе с гранатой. Я люблю опасных женщин. Милые и умные, такие как Ольга — это одно, а такие, как Элизабет, это совсем иные ощущения.

Я лихо остановил перед ней «Гепард», позволив эрмимобилю заскочить передним колесом на бордюр. В том мире, который моя душа не так давно оставила, это называется «понты». Да, понты, как вы знаете я не люблю их, но иногда позволяю для эмоций. В данном случае этими пустыми понтами я раззадорил баронессу.

— Демон мой, ты меня всегда радуешь! — Элиз открыла дверь, с быстротой и грацией дикой кошки устроилась рядом со мной. Успела при этом снять шляпу и отправить ее на задний диван.

Я не стал ее спрашивать, чем обрадовал ее в этот раз. Мы поцеловались, страстно и долго, ее рука как бы случайно оказалась у меня между ног.

— Чувствую ты так напряжен. Может поднимемся ко мне? — шепнула она мне на ухо, касаясь мочки губами.

— Элиз… — я расслабился, везде, кроме одно места, которого касались ее пальчики. — У нас нет времени, — с сожалением сказал я.

— Хорошо, но у меня оно же будет в пути, — она игриво прищурилась. — Кстати, далеко ехать?

— Нет, до Четвертой Имперской. Гостиница «Крит». Там к нам присоединятся двое. Двое, которые станут нашей командой на время миссии на твоей родине. И начинается она уже сегодня. Вылет вечером, — по мере того как я это говорил, на лице баронессы проступало больше изумления. — Так что мы сделаем это вечером на вимане. Кстати, сегодня ты впервые познакомишься с боевой виманой изнутри.

— Чего же ты не сказал раньше? Мне нужно взять вещи! — спохватилась Стрельцова.

— Перед вылетом у тебя будет два часа, — пообещал я, трогая эрмимобиль к Северному проспекту.

Элизабет начала сыпать вопросами о предстоящем, но я остановил ее:

— Дорогая, все расскажу, когда мы соберемся вчетвером. Если так мучает любопытство, то… — я притормозил, готовясь встроиться в поток машин, въезжавших на мост, — … сзади папка с документами. Информация скудная, но какая есть. Кстати, в этом моя вина. Не стал ждать, пока для нас соберут больше данных. Знаю, ты очень переживаешь за Майкла, и мама переживает. Поэтому решил, сначала Майкл, потом все остальное. Пока будем решать вопрос с Майклом, постараемся собрать недостающую информацию о Ключе Кайрен Туам. С нами будет два мага-менталиста — надеюсь на их помощь в этом вопросе. Один из этой пары точно сильный менталист — девушка. А второй… Второй интересный субъект — некий виконт Бабский Алексей Давыдович. Тебе нужно будет за ним приглядывать, особо в мое отсутствие. Я ему не доверяю. Даже более того, я почти уверен, что к нам его кто-то подослал. Только мы… Кстати, минуту… — я отстегнул эйхос, удерживая руль левой рукой, набрал номер Бондаревой и сказал: «Наташ, выходите. Подъеду к центральному входу в вашу гостиницу через минут пятнадцать. Я на „Гепарде-12-КС“ — темно-серый, почти черный с дымчатыми стеклами».

— Дальше, Саш, — с Элизабет мигом слетела прежняя игривость, она была сосредоточена.

— Дальше. Просто приглядывай за ним, не доверяй ему ни в чем, но при этом веди себя так, будто я тебе этого не говорил. Веди себя так, чтобы у него не возникло мыслей, будто мы его в чем-то подозреваем, — хотя съезд на Коломенскую был свободен и дальше было не так много эрмимобилей, я не стал ускоряться, чтобы успеть поговорить со Стрельцовой до того, как здесь появится Бабский.

— А той девушке менталисту ты доверяешь? — спросила Элиз.

— Ее имя Наташа. Точнее баронесса Бондарева Наталья Петровна. И, представь себе, я ей тоже не доверяю. Странно, да? — рассмеялся, поглядывая через боковое стекло на Четвертую Имперскую башню, стальной стрелой уходившей в дождливое небо. К ее верхнему причалу в этот момент подходил зелено-красный дирижабль трансазиатских линий. — Но ей не доверяю в гораздо меньшей степени. Она вообще — отдельная тема.

— Зачем же ты их тогда взял? Мы с тобой вдвоем разве не справились бы? Тем более за тебя боги, — последние слова Элиз произнесла мне почти на ухо и было в них что-то возбуждающее.

— А для того и взял, чтобы вывести на чистую воду этого Бабского. Что касается Наташи, как я уже сказал, она — тема отдельная, и почему я ее взял — сложный вопрос. В общем, взял, чтобы нам не было скучно, — я улыбнулся, сворачивая влево и оттесняя слишком наглый «Буцефал».

— Она тебе нравится, да? — догадалась Элизабет.

— Да. Если честно, хочу ее трахнуть, — я знал, что такие откровения говорить Элизабет можно — ее это точно не заденет. Элиз любила меня той редкой любовью, в которой нет ревности. Ей вообще почти не свойственно это мучительное чувство.

— Ты говоришь так, будто в этом какая-то труднодостижимая цель. Демон мой, разве для тебя может быть какая-то женщина труднодоступна? — Элиз подалась вперед, стараясь заглянуть мне в глаза.

— Когда все просто, тогда не так интересно, — я на миг отвлекся от дороги и коротко поцеловал ее в губы. — Она замужем. К тому же упряма. Дама с характером. А еще в недавнем прошлом она была моим прямым начальником. Теперь уже наоборот.

— Трахнуть начальницу — это очень интересно! — Элизабет рассмеялась.

Мы подъезжали. У центрального входа в отель не разрешалось стоять больше двух минут — за этим следил робот регулировщик. Оставалось надеяться, что госпожа Бондарева исправно выполнила мою просьбу, вернее, команду.

Я намеренно медленно поднимал «Гепард» по пандусу к широким ступеням и искал взглядом Наталью. Над нами величественно возвышалась Четвертая Имперская, к стрелам причалов плавно подходили крупные пассажирские виманы.

Ни Бондаревой, ни Бабского я не видел, хотя они могли стоять между колонн перед входом. Я глянул на часы: с момента отправки сообщения Бондаревой прошла двадцать одна минута, а я давал им пятнадцать.

Лишь когда мой «Гепард» остановился сразу за оранжевым «Арчером» службы извоза, я увидел Наталю Петровну, быстро бегущую к нам.

— Элиз, открой ей дверь, — попросил я.

Госпожа штабс-капитан задержалась лишь на миг, быстро, но внимательно оглядывая Стрельцову, салон «Гепарда», скользнула взглядом по мне и устроилась на заднем диване рядом со шляпой Элизабет.

— Привет, — со всей простотой сказал я и улыбнулся Наташе, поглядывая на нее в зеркало. — А где наш Бабский?

— Я не знаю, куда он делся. Мои извинения, Александр Петрович, но его нет. Понимаю, виновата — обязана была обеспечить его присутствие в точке сбора. Сказала ему быть у главного входа в десять пятьдесят. Обещал быть, но его нет! — с раздражением сказала штабс-капитан, наблюдая за выходом из «Крита». — Мы очень спешим? Если позволите, побегу его искать.

— Не надо искать, Наташ, — я плавно тронул «Гепард» вперед. — Если он так рвался в нашу группу, то в его интересах быть вовремя в назначенном месте. Будем считать, что это был тест на надежность.

— Вы хотите исключить его из группы? — Бондарева переложила шляпу Элизабет дальше и подалась вперед.

Я не ответил на ее вопрос, и спросил:

— Этот Бабский был же в твоем подразделении? Что можешь вообще сказать о нем? Насколько он исполнительный? Насколько надежный? В самом ли деле он — хороший менталист?

— Был он у меня недолго. Почти сразу его перевели к Самгину. Месяца три он отсутствовал, говорят, проходил курсы повышения мс-чувствительности при коллегии в Челябинске. Я бы сказала, поручик Бабский у нас… — видя меня в зеркало, Наташа указала взглядом нам Элизабет и продолжила. — В общем, он как бы не совсем наш человек. Он не похож на других из нашего подразделения, и вообще ребят с базы. Есть у него странности. Необязательность тоже есть. Но чтобы так, как сегодня!

— Ясно, — сворачивая к стоянке, я прицелился взглядом на свободное место между старой «Электрой» и «Буцефалом». — Наташ, о нем поговорим отдельно и чуть позже. Я собираю вас, чтобы ознакомить с некоторыми материалами предстоящей операции. Материалов немного, нам хватит двух-трех часов, чтобы все обсудить. Кстати, для начала познакомься с Элизабет. Дама рядом со мной — баронесса Стрельцова Елизавета Борисовна, но лучше ее называть просто Элиз. И еще я хотел сообщить, что уже этой ночью мы будем в точке назначения.

— То есть вылет сегодня? — Бондарева глянула на меня в зеркало даже с каким-то испугом.

Запищал ее эйхос. Я догадался, что на связь вышел Бабский.

В «Three Old Barrels» по узким, крутым ступеням Майкл спустился следом за Чикуту. В полумраке, разбавленном оранжевым светом старых ламп, было хорошо видно только барную стойку с рядами бутылок, бронзовыми пивными кранами и хлопотавшим там черноусым барменом.

— Сюда, — сказал Чику, направляясь к утопленному в нишу столику. — Давай, здесь нормально. Они сели дальше, меня вроде не видели. Эй, ты пока не садись, — ацтек придержал барона за рукав. — Иди пиво возьми. Мы че, зря пришли? Возьми по два бокала. Мне «Золотой Джонни». И конской колбасы.

— Ты же, господин Чику, сказал, что угощаешь, — напомнил Майкл.

— Мне там светиться нельзя. Пижон увидит меня и все сломается. Давай, Профессор, не жмись. Потом отдам, — ацтек слегка подтолкнул его к стойке.

Не то чтобы Майкл жадничал, но деньги ему были очень нужны. Во-первых, рассчитаться с Костлявым — это на случай, если он не сможет сбежать с Уайтчепеле в ближайшее время. А во-вторых, ему требовалось иметь хоть какие-то сбережения, чтобы найти в Лондоне пристанище, где его не могла бы найти полиция и люди Джоила Батлера.

— Котенок, виски угостишь? — раздался справа от барона Милтона нежный женский голосок, когда он уже сделал заказ и отсчитывал восемнадцать с половиной фунтов.

Майкл повернулся и увидел блондинку примерно его возраста, с ярко накрашенными губами в золотистой, явно дешевой шали.

— Откуда вы меня знаете? — настороженно спросил он, глянул в сторону прохода и входной двери, ожидая какого-нибудь подвоха.

— Я тебя пока не знаю. Но это же можно исправить? Я хочу тебя узнать, — блондинка подмигнула ему и, мило улыбаясь, представилась: — Элиз. Еще меня называют Проказницей. И я пью «Winston House».

— Рюмку «Winston House», — попросил бармена Майкл, тут же вспомнив о другой Элиз — своей дорогой сестре. На душе сразу стало больно, будто кто-то задел ее чем-то острым. Больно настолько, что барон хотел было заказать двойной виски и для себя. Так бы и поступил, если бы два бокала пива не были уже куплены.

— Ты очень милый, котенок. И мне кажется, очень добрый, — сказала Элизабет и поцеловала Майкла в щеку, оставляя след яркой помады.

В этот момент барон Милтон понял, что блондинка его вовсе не знала, а слово «котенок» было лишь обращением, а не кличкой, которая к нему прилипла от парней из «Черной Кости». В том, что Проказница — обычная проститутка Майкл не сомневался. Он никогда не имел дело с проститутками. В прошлом сторонился их, но с Элиз, как-то уже заговорили, прогнать ее было бы невежливым. Она же, опустив какую-то глупую шутку, увязалась за ним, пошла следом к столику, где сидел Чику.

— На кой хрен ты ее приволок⁈ — возмутился ацтек, когда Элиз присела рядом с Майклом. — Эй, Профессор, не будь дураком: это же шлюха с Кэрролл-стрит! Тебе Шухер даст бесплатно, сколько захочешь!

— Не твое дело, Чику. Я дам ему бесплатно. Он мне нравится. Ясно? — Элизабет поднесла рюмку к губам и искоса глянула на Майкла.

— Слушай сюда, — ацтек притянул к себе барона за отворот его сюртука и тихо, но со злостью сказал: — Запомни, мы на деле! И когда мы на деле, рядом не может быть никаких блядей!

— Котенок, мне уйти? — Элизабет с сожалением глянула на Майкла и сделала крошечный глоток «Winston House».

В этот момент Майкл увидел, что тот, которого Чику называл Пижоном, встал из-за стола и направился в коридорчик к туалетным комнатам.

— Сука! Сука! Как же не вовремя! — Чикуту в сердцах ударил кулаком по столу, так что зазвенели бокалы. Через миг решил, что на присутствие рядом этой шлюхи в общем-то плевать. Ведь он просто собирается взять свое. А если Свое, то это уже по закону. По крайней мере, боги будут на его стороне. — Давай, Майкл, иди. Нож приготовь, сразу достанешь, припугнешь.

— Но, господин Чику, я же с ним дел не имел. Может лучше ты? — засопротивлялся Майкл, сделав два нервных глотка из бокала.

— Сначала ты! Так надо! Если я, он сразу поймет, в чем дело — может заорать, раньше, чем я подойду, — пояснил ацтек, хотя сам понимал, что сказал полную ерунду. — Давай, Профессор, докажи, на что ты способен!

Майкл медлил. Сделал еще несколько глотков ледяного пива, не чувствуя его вкус. Он был уже готов отказаться, но вспомнил о собственных мыслях, перед тем как на него налетел черный «Eicher Glory». Тогда он решил, что обратного пути нет: он, барон Майкл Милтон, больше не может позволить быть себе быть трусом. Он обязан научиться переступать через свои страхи и самого себя. Полчаса назад он смог это сделать и даже вышел из ситуации с триумфом и деньгами. А значит, это он может сделать сейчас.

— Черт с тобой, Чику, — произнес Майкл, глотнув еще из бокала и скрипнув зубами по стеклу. — Что ему говорить?

— Поторопись, пока он там один. Подойдешь и скажешь: «За тобой должок! Должок перед Чику! Как будешь рассчитываться, сука!». Нож сразу к брюху поставь, — напутствовал Чикуту, не обращая внимания на прилипшую к Майклу шлюху. — Давай! Я пока за его дружком приглядываю. Подойду за тобой через пару минут. И не ссы — все нормально будет!

— Я не ссу. Пусть он ссыт — я иду, — вдохновленный собственными словами, как бы не были они глупы, барон Милтон встал, сделал несколько жадных глотков из запотевшего бокала и направился в другой конец зала.

— А что вы хотите? Котенок, я пойду с тобой! — Элизабет тоже хотела встать, но Чику грубо ее остановил.

— Сиди, сука! — ацтек дернул ее за руку, возвращая на место.

Не доставая с кармана нож, Майкл взял его покрепче. Крупная, тяжелая рукоять удобно легла в ладонь. Большой палец нащупал ребристую кнопку. Стоило ее нажать, как тугая пружина выбрасывала вперед длинное лезвие с зазубринами с одной стороны.

Приближаясь к коридору, ведущему к туалетам, Майкл мысленно повторил слова, которые должен произнести. Однако эти слова показались ему недостаточно убедительными. Нужно было придумать что-то более жесткое, чтобы сразу испугать Пижона и почувствовать ту самую уверенность, которую он ощутил в склоке с драйвером из «Eicher Glory». Пока на ум приходили только ругательства, на которые были богаты некоторые парни в колледже.

В мужском туалете имелось две кабины, и оказалось, что они обе заняты — это был дурной знак. Очень дурной. Значит, помимо Пижона, здесь справлял нужду кто-то еще. Майкл подумал, что если Пижон выйдет первый, то тогда тот, неизвестный станет нежелательным свидетелем их разговора. И может быть разумнее было отступить, вернуться к Чику. Та часть барона Милтона, в которой жил страх, настаивала на этом. Она буквально кричала: «Майкл, не будь дураком! Куда ты лезешь! У тебя есть повод не участвовать в этом!».

Милтон с трудом унял пробиравшую дрожь. Сжал крепче рукоять ножа, такую тяжёлую, огромную, длинной, намного превосходящую ширину его ладони. Большой палец едва ли сам не нажал на ребристую кнопку. Тогда бы лезвие мигом выскочило из рукояти и разорвало карман.

Дверь открылась, из кабинки вышел незнакомец в старомодном клетчатом сюртуке, шагнул к раковине и начал мыть руки. Казалось, что моет он их невыносимо долго, и чем дольше он мыл их, а затем вытирал полотенцем, свисавшим из щели автомата, тем чаще стучало сердце барона Милтона. Ладонь его вспотела, рукоять ножа стала скользкой.

Едва мужчина в клетчатом сюртуке ушел, как распахнулась дверь другой кабины и вышел тот самый, которого Чику назвал Пижоном.

— Эй, милейший господин, — произнес Майкл, понимая, как глупо звучит подобное обращение. — Дело есть!

— Чего тебе? — почти не глядя на Майкла, тот шагнул к рукомойнику. — Я на пиво не подаю.

— На пиво? Вы, сука, кое-что задолжали господину Чику! — дрогнувшим голосом произнес барон, рукоять ножа странным образом зацепилась за складки в кармане.

— Чего⁈ — на физиономии Пижона отразилось изумление.

— Ты ублюдок, сукин сын, блядь! — процедил Майкл, стараясь вернуть себе то состояние уверенности, которое у него было после столкновения с эрмимобилем. Рука с ножом все-таки вырвалась из кармана, барон приставил ее к животу Пижона. — Ты задолжал, сука! Понял⁈ Ты, сука, кинул Чику на остробой! Деньги давай! Деньги! Сейчас кишки выпущу! — последние слова дались с куда большей уверенностью, даже злостью. Однако, Майкл только сейчас понял, что забыл нажать на кнопку ножа и эффектно выпустить лезвие, так чтобы оно сверкнуло перед физиономией его оппонента.

— Эй, эй! Не пори горячку! Давай разберемся… — Пижон опешил, не совсем понимая происходящее. Поначалу этот странный субъект показался ему запуганным интеллигентным. Но его слова о Чику что-то смутно напомнили из недавнего прошлого, кажется, связанное с мелкой бандой отморозков из Уайтчепеле. И этот идиот, стоявший сейчас перед ним с подрагивающими руками и лихорадочно блестящими глазами, прижимавший к его животу что-то твердое, теперь казался пациентом психлечебницы. — Спокойно, парень. Деньги… Сейчас я дам тебе деньги, — стараясь сохранить хладнокровие, сказал Пижон и медленно сунул руку под полу расстегнутой куртки. Нащупал там рукоять «Karakurt». Сейчас он сожалел, что взял с собой пистолет, а не бесшумный остробой — можно было бы в этом идиоте наделать дырок без лишнего шума. Он осторожно снял «Karakurt» с предохранителя. Вытащил оружие, направляя ствол на ненормального незнакомца.

От резкого движения Пижона, вида черного металла вместо бумажника, палец Майкла нервно нажал кнопку ножа. Щелкнула тугая пружина, выбрасывая лезвие. Острая сталь вошла под нижнее левое ребро Пижона. Одновременно с диким криком боли прогремел выстрел.

* * *

— Бабский? — полюбопытствовал я, когда Бондарева включила эйхос.

— Так точно, поручик Бабский, — штабс-капитан добавила громкости и включила сообщение.

«Наталья Петровна! Где вы? Я возле входа! Бегаю, вас ищу! Где мне стоять, чтобы не потеряться?» — раздался знакомый голос, чуть искаженный эйхосом.

— Что ему сказать? — Бондарева вопросительно глянула на меня.

— Скажи, что мы ждем на стоянке. Ждем 15 минут — не более. Не успеет — уедем, — я резко повернул руль вправо, съезжая под арку и направляясь к свободному месту рядом с красным «Катраном».

— Здесь две стоянки и много эрмимобилей, — заметила штабс-капитан.

— Верно, но здесь же мага-менталиста тоже два. Пусть один из них, а именно этот Бабский, как его, Алексей Давыдович, проявит свои профессиональные качества. Заодно проверим, на что он пригоден, — я повернул еще раз вправо и стал впритык с «Катраном». — И ни слова ему, где мы, — подчеркнул я. — Пусть ищет на стоянке. Можешь помочь ему ментально.

— Но чтобы искать ментально, нужны исходные данные и больше времени! — возразила Бондарева.

— Наташ, разве с боевым командиром спорят? — упираясь в подлокотник кресла, я с улыбкой повернулся к ней. — Я-то думал, что у полковника Бердского решения старшего группы никто не оспаривает.

— Простите, ваше сиятельство. Я не права, — отозвалась она, но я видел, как ее красивые зеленые глаза выразили несогласие. — Ищите нас на стоянке, поручик. В одном из эрмимобилей. Подсказок, где именно не будет. Примените свои ментальные способности. Времени у вас 15 минут, — она убрала эйхос и отвернулась к окну, потом сказала: — Сложный вы человек, Александр Петрович. Если хотели проверить, могли бы это сделать еще вчера.

— Я сложный? — я переглянулся с Элизабет — та усмехнулась. — Наташ, я очень простой. Говорил же тебе еще в твоем кабинете: я во всем люблю простоту. Особенно в рабочих отношениях. В чем сложность для хорошего менталиста найти нужных людей в небольшой, ясно обозначенной локации? Такое смог бы даже я, хотя я не менталист.

— Вы менталист. Я это поняла с первой минуты. Просто вы другой. Мне пока непонятны ваши методы, — отозвалась Наталья Петровна.

— Наташ, о фундаментальном разделении принципов магии мы поговорим позже — будет время. С Бабским так: если тебе так сильно хочется взять его, помоги ему ментально. Я даже сделаю вид, что ничего не заметил, — когда я произносил это, то почувствовал ее углубленное внимание на своем ментальном теле. Закрываться не стал — пусть девочка поразвлекается.

— Почему я должна это хотеть? Я лишь хочу, чтобы в нашей группе все было слажено, и мы не создавали друг другу лишних проблем, — произнесла она, снова отвернувшись к окну. — А Бабский… — она выдержала паузу, глядя в сторону эстакады к гостинице, — я вообще не понимаю, почему вы выбрали именно его, если у нас в подразделении имеются намного более опытные маги. И, кстати, надежные. Ведь операция будет очень непростой. Делаю вывод лишь из того, что я знаю.

Я подумал, что по большому счету она была права: одной из моих задач было устроить все так, чтобы в нашей маленькой группе не было никаких трений и этих лишних напряжений в отношениях. С Бабским я мог бы разобраться потом, а то, что я делал сейчас, так это повыпендривался. Я чувствовал, что Элиз хочет высказаться, но она благоразумно молчала.

— Наташ, я тебе уже дал понять, что Бабскому я не доверяю. Тебе покажется странным, но именно поэтому я решил его взять в группу, — сказал я и достал коробочку «Никольских».

— Но это же… — Бондарева я недоумением уставилась на меня.

— Ну, договаривай. Хотела сказать «это же глупо»? Нет, это не глупо. Если бы я его не взял, то, возможно, так и не узнал бы кто и с какой целью так старательно желает подсунуть своего человека нам в британский вояж. То, что я его взял в группу, пока рисков не несет: он не информирован о наших планах и предстоящих передвижениях. В первый день-два мы будем заниматься вопросами, не имеющими отношения главной цели миссии. А дальше, — я открыл коробочку «Никольских», — дальше будет видно. Как для меня проясниться сущность и цели Бабского, то я приму соответствующее решение.

— Я не знаю, откуда у вас подозрения относительно Бабского, но вы же понимаете, что к нам, туда, на базу просто так не попадают. Все люди, которые там служат, проходят несколько проверок, в том числе и в особом отделе Верховной Коллегии Магов, — заметила штабс-капитан. — Не проще было бы высказать эти подозрения нашему генералу?

— Не проще. Сначала я должен понять, кто стоит за Бабским, а потом выскажу подозрения кому следует. Выскажу тогда, когда они будут достаточно весомы. Дамы, позволите закурить? — мой вопрос был обращен к Бондаревой.

— Курите, — с безразличием отозвалась она. — У нас в казарме почти половина состава курит. Уже надоело с этим бороться.

— Так вот, насчет вашего многократно проверенного Бабского, — продолжил я, вытягивая сигарету. — Ты же понимаешь, насколько это серьезно? Это дело имперской важности. Я не знаю, кто стоит за ним. Быть может даже британская разведка.

— А вы, Александр Петрович, всех подозреваете? Всех, кто был в том списке, что вам показывал Бердский? Наверное, и меня, да? — со скрытым ехидством поинтересовалась штабс-капитан. — Моя же фамилия в том списке даже в жирной рамке была рядом с Бабским. Хотя мы уже говорили на эту тему, все равно хочется ее тронуть.

— И тебя, Наташ. Только на твой счет у меня чуть иные подозрения, — я усмехнулся, вспоминая свои мысли по этому вопросу, те, что возникли еще в «Сириусе», и, предвосхищая ее вопрос, сказал: — Почему из того списка в подозрении именно Бабский? Потому. На этот счет не буду объяснять, но, когда что-то настораживает, у меня есть свои методы проверки сомнительных вопросов.

— Как интересно, — она обиженно поджала губы.

Это я видел в зеркало, но еще я чувствовал, что обида ее наигранная и эта милая менталистка очень осторожно пытается коснуться моего ментального тела.

— Наташ… — я повернулся к ней, так и не прикурив. — Не надо. Потрать свое внимание на виконта Бабского. А то парень заблудится.

— Кстати, время уже истекает, — заметила Элизабет, постучав пальцем по часам на приборной панели.

— Он уже подходит. Два менталиста достаточно, чтобы найти эрмимобиль даже на двух парковках, — съязвила Бондарева.

В самом деле, меньше чем через минуту я увидел виконта, идущего от съезда прямиком к нам.

— Наташ, надеюсь, тебе не надо объяснять, как вести себя с ним. В первую очередь не подавать виду, что мы его в чем-то подозреваем, — я выпустил струйку дыма в окно. — А, во-вторых, я тебя попрошу, приглядывай за ним. Сама понимаешь, при некоторых условиях там, в Лондоне от нашей внимательности по отношению к нему может зависеть наша жизнь. И, в-третьих, не пытайся его щупать, как ты только что пыталась меня.

— Александр Петрович! — взгляд Бондаревой стал пронзительным, я чувствовал его затылком. На этом возмущение баронессы иссякло. Бабский был уже рядом, и Бондарева открыла ему дверь.

— Я извиняюсь, ваше сиятельство! Очень, очень извиняюсь! — начал поручик, сунув свою кудрявую голову в салон.

— В чем причина задержки? — полюбопытствовал я, повернувшись к нему.

— Ну, знаете… — он тяжко вздохнул, огляделся, словно опасаясь, что на стоянке кто-то его услышит.

— Не знаем, поэтому спрашиваем, — подала голос Элизабет.

— Можно я не буду говорить? — Бабский со страдальческим видом смотрел на меня, однако натолкнувшись на мой строгий взгляд сдался и признал: — Живот прихватило. Не знаю, чего… Ел на завтрак только кашу. В общем, в самый неподходящий момент.

— Засранец! — констатировала Стрельцова и рассмеялась.

Барон Милтон сразу не понял, что пуля вошла в его плечо, и боль он почувствовал намного позже. Звук выстрела был оглушительным: зазвенело в ушах и в сознании что-то словно перевернулось, сломалось.

Резко и сильно Майкл дернул ножом вверх. Лишь тогда пришла боль, пока еще притупленная яростным выбросом адреналина. За ней вспыхнула злость и понимание, что он ранен. Как ни странно, ожидаемого трепета при этом не было. Даже тот страх, что настойчиво цеплялся за него несколько минут назад, исчез без следа, будто явление сейчас совершенно неуместное.

— Сука, бядь! — процедил Майкл, ругаясь уже по инерции. Лезвие ножа уперлось во что-то твердое — наверное, ребро.

Сквозь звон в ушах пробился крик Пижона. Тот выстрелил еще раз — пуля ушла вверх, разбила плафон над головой барона, посыпались осколки стекла. Стало темно. К туалетным кабинам проникал лишь свет из коридора, в котором появилось две или три фигуры. В следующий миг Майкл успел оттолкнуть руку своего противника свободной левой. Затем отпустил нож и вцепился правой, понимая, что очередной грохот выстрела может стать последним в его жизни. Вцепился изо всех сил, отвел его напряженную конечность в сторону, кое-как разжал слабеющие пальцы Пижона и вырвал пистолет.

— Эй Кэрби! Кэрби! — крикнул кто-то из коридора. — Артюра режут!

— Эй! Ах, ты ублюдок! — вторил ему еще один, басовитый.

Раздался выстрел. И еще один. По разлетевшемуся кафелю над головой Майкл понял, что стреляют в него. Возможно, в этот раз Милтона спасла темнота перед туалетными кабинами. Барон упал на пол, отполз за рукомойник. Трясущейся от напряжения рукой поднял пистолет и, почти не целясь, нажал на спусковой крючок. Нажал еще, еще и еще. Тяжёлое оружие дергалось в его руке, с жутким грохотом выбрасывая в темноте снопы искр.

Те двое, что спешили на помощь Пижону, упали точно сбитые кегли. Один, корчился, дергался у самой двери. Сам Пижон уже не орал — лишь все тише рычал и скреб ногтями пол. На всякий случай Майк выстрелил еще дважды, теперь уже целясь в лежачих.

— Профессор! Эй, сука, Профессор! — раздался голос Чикуту. — Ты живой?

Прижимаясь всем телом к тумбе рукомойника, барон Милтон увидел ацтека, выглядывавшего из-за поворота к женскому туалету.

Только теперь Майкл почувствовал боль в плече в полной мере. Тупую и горячую, все сильнее разливавшуюся от плеча по руке. Захотелось завыть.

— Живой, — прохрипел Майкл, бросив взгляд на Пижона, потом на тех двоих, что на полу — один из них был точно живой, второй лежал неподвижно.

— Майкл! Не стреляй, это я! — снова подал голос Чику, с опаской выходя в коридор.

Барон Милтон встал, тихо замычав от боли, но не опуская пистолета. Сердце стучало бешено: от потрясения, от страха, который вроде исчез, но как-то не совсем — он все равно цеплял его своими липкими щупальцами. Одновременно его сердце стучало от радости: он выжил! Он выжил, против троих, хотя до смерти был один шаг! Все пули обошли его, кроме первой, и та вероятно ранила несерьезно. Причем в столь смертельной передряге Майкл не просто выжил, но проявил себя как настоящий мужчина. О, если бы Элиз могла узнать обо всем этом, она бы больше никогда не посмеивалась над ним!

— Эй, Чику! — хрипло сказал Майкл, отойдя на шаг от распростертого на полу Пижона. — Больше не называй меня Котенком! Понял!

— Ты чего, Профессор? Мы же договорились! Давай, выходи скорее! Надо бежать! — Чикуту с опаской вертел головой то поглядывал на тех двоих, лежавших в коридоре, то в сторону зала: с Пижоном было вроде всего двое, но мало ли кто мог быть еще в баре. — Скорее!

Скрипя зубами от боли, Майкл сделал несколько шагов в сторону коридора.

— Бежим, Профессор! Давай! — нервно поторопил ацтек, держа наготове нож и поглядывая на лежавшего в коридоре здоровяка — тот шевелился и мог быть опасен.

— Жди! — сказал Майкл и, пожалуй, вопреки здравому смыслу вернулся к Пижону. Барон Милтон вспомнил про нож. Этим ножом очень дорожила Синди и требовала его не потерять. Наклонившись, Майкл с трудом выдернул лезвие, хищно зазубренное со стороны обуха. Провозился с минуту, испачкав руку и одежду липкой, до омерзения густой кровью.

Под курткой стонущего Пижона, чуть выше его живота левая рука барона нащупала что-то… Наверное, бумажник, ключи, небольшой пакет. Майкл решил обчистить карманы своей неожиданной жертвы. Нет это была не жадность. Просто Милтону очень нужны были деньги. Деньги — это обязательное условие, чтобы вырваться из этой проклятой истории и затаиться в каком-нибудь тихом местечке Лондона, а лучше перебраться в Бирмингем.

— Бежим, Профессор! — раздался голос Чикуту. — Давай! Иначе нам пиздец! Все, я побежал, догоняй!

Каждое движение левой рукой отдавало тупой болью. Временно Майкл засунул пистолет за пояс, сложил нож и начал торопливо осматривать карманы Пижона. Тот завыл, приподнял голову и попытался задержать его руку, но тут же судорожно дернулся и затылок его со стуком ударился о кафель. Возможно, он умер.

«Боги, за что⁈ Эта грязь, боль и смерть вокруг! Столько смертей, причина которым я! Я не хочу этого! Боги!» — мысленно повторил Майкл, прекратив несколько секунд рыться в чужих карманах. И тут же подумал, что может было бы справедливее умереть ему самому, чтобы прекратить этот ужас. Как бы в успокоение себе, барон Милтон подумал, что все пострадавшие от его рук, были мерзавцами: и толстопузый Брайн Терри, и этот Пижон, который торговал оружием, если верить Чику, и верно приятели Пижона, лежавшие в коридоре.

Из карманов Пижона Майкл извлек коробочку сигарет, которую тут же отбросил в сторону. Затем вытянул бумажник, ключи, свернутый в четверо листок бумаги, перетянутый резинкой тугой рулончик, еще что-то и два магазина к пистолету. Все это барон Милтон неторопливо рассовал по своим карманам. Встал, чувствуя новый прилив боли.

Здравый смысл подсказывал ему, что нужно поскорее бежать отсюда: рядом полицейский участок и бармен или кто-то в зале мог набрать тревожный номер на эйхосе. Несмотря на это ясное понимание Майклу вдруг стало все равно что будет дальше. Исчезла та радость от собственной победы, которая трепала его сердце несколько минут назад. Отчаяние от происходящего с ним, резко сменившее радость тоже исчезло. Исчез даже страх, что был его неизменным спутником все эти дни или даже всю жизнь.

Сделав два шага к свету, Майкл бегло осмотрел «Каракурт», выщелкнул магазин и вставил новый. Держа оружие наготове, прошел мимо здоровяка, лежавшего на полу, выглянул в зал и пошел через него к входной двери. Краем глаза увидел Проказницу — ту шлюху, которой покупал виски. Она, испуганно поглядывая на него, вся сжалась, попыталась забиться в угол, говоря своим видом: умоляю, не подходи!

«Ну и дела!», — мелькнуло в сознании Майкла. — «Теперь люди до ужаса боятся меня! Кем ты стал, барон Милтон⁈».

Когда он поднимался по крутым ступеням, пришла еще одна мысль. Мысль на удивление глупая: пойти в полицейский участок и сдаться. Так на самом деле было проще: его бы просто посадили в тюрьму, как Элизабет. Навсегда решили бы его судьбу, и все эти проклятые мучения, страхи последних дней, сменились бы определенностью — определенностью серой стены и решетки на маленьком окне. Но барон тут же отверг эту мысль, потому что она была очередным проявлением трусости. А он не имел права быть малодушным. Быть может сами боги, к которым он взывал там, возле истекающего кровью Пижона, снова и снова ставят его в такие условия, чтобы он нащупал в себе тот мужской стержень. Тот самый стержень, о котором несколько раз говорил граф Елецкий. И эту твердость в себе самом, которая определяет его место в жизни, барон Милтон, кажется, нащупал сегодня.

Пока Майкл находился в «Three Old Barrels» туман загустел еще больше. Теперь даже не было видно Эссекс-роуд — только мутный свет фар проезжавших эрмимобилей. Поправив пистолет, который он сунул за пояс, Майкл пошел к пешеходному переходу. Справа замигали красные огни, раздался вой полицейской сирены. К нему добавились прерывистые звуки еще одной. Возможно полицейские эрмики спешили к бару, откуда только что вышел Милтон.

— Эй, Профессор! Эй! — из тумана словно призрак появился Чикуту с натянутым почти до самых глаз капюшоном. — Давай, бегом отсюда! Ты хоть понимаешь, куда мы влезли⁈

Майкл молча пожал плечами и поспешил за ним.

Когда они пересекли Эссекс-роуд перед носом визжащего тормозами «Моргана», ацтек пояснил:

— Эти уроды, которых ты пострелял, из людей Сладкого Хариса. Тот здоровый вроде как его доверенный. Видел я его морду на сходке под Dolly’s Tower. Сечешь, чем пахнет? Это дерьмо даже не пахнет, а воняет на весь Лондон!

— Не знаю о чем ты, — отозвался Милтон, чувствуя лишь боль в плече и нежелание ни о чем говорить.

— Как не знаешь? Харис! Сладкий Харис — он торгует наркотой. Он первый в Уайтчепеле и Майл-Энд! Он, вроде как собирается подмять Шордитч. Сечешь? Если я морду того не перепутал, то дела наши хуже, чем дерьмо в подъезде! И эта сука-Проказница!.. — Чику обернулся на «Three Old Barrels», красная вывеска которого едва виделась в тумане. — Она меня знает, и их знает! Она же шлюха — она нас точно предаст. Понимаешь? Ее даже уговаривать не надо — сама побежит к Харису, чтобы ему услужить. Надо было ее кончить там же! Всех надо было кончить!

— Итак много смертей, — угрюмо произнес Майкл. И что он должен был понять, из сказанного Чикуту? Сейчас барон Милтон понимал лишь боль в плече и желание, скорее добраться до дома Синди.

— Они убьют нас, Профессор! Тупо расстреляют прямо на Чиксан, как уже было с Дарсоном. Здесь Костлявый не поможет! Даже Бомбей здесь бы не помог! Нахуя ты начал стрелять⁈ — с горечью вопросил Чикуту, сворачивая в проулок и сам понимая глупость своего вопроса.

— Потому, что они начали стрелять в меня, — Майкл замедлил шаг и тяжко вздохнул.

— Ты Пижона обчистил? У тебя же не было ствола. Ствол его? — ацтек дерганым шагом обошел перевернутый мусорник.

— Да, — Майкл поправил «Karakurt», который норовил выползти из-за пояса.

— Покажи, что еще взял? — Чикуту остановился, затем сделал пару шагов к ящикам у стены какой-то лавки.

Барон Милтон хотел было сказать, что покажет потом, когда доберутся до дома Синди, но интерес, сколько денег было в бумажнике Пижона, и что там за пакет и рулончик с чем-то, оказался выше. Он тоже шагнул к ящикам, держа навису левую руку, правой начал выкладывать добычу из карманов.

Едва он выложил первый предмет — небольшой шелестящий пакет, Чикуту схватился за голову и возвопил молитву своим недобрым богам.

* * *

За время, которое мы провели за столиком в обособленной кабинке ресторана «Сент-Джеймс», я понял: Бабский не такой уж плохой менталист. У парня имелся талант, не выдающийся, но заметный. Стоянку и мой «Гепард» он нашел не без помощи Наташи Бондаревой — я чувствовал, как она настойчиво посылала ему ментальный сигнал. Не могу сказать, что этот факт усилил мои подозрения относительно милейшей Натали Петровны, ведь связь между членами группы в «Грифоне» — штука совершенно обыденная, даже обязательная во время боевых операций. Но, с другой стороны, наша миссия на землях Коварного Альбиона еще не началась, а значит по внутреннему уставу подразделения «Грифон», Бондарева не была обязана помогать Бабскому. Да, я ей это позволил, оставляя заботу о запоздавшем члене нашей команды на ее усмотрение. Однако от того, что она оказала ему помощь, не стоило делать вывод, будто штабс-капитан каким-то особым образом связана с поручиком Бабским.

Когда мы собрались в кабинке ресторана, и я начал знакомить их с задачами предстоящей операции. Наталья Петровна была совершенно собрана, достав блокнот, часто делала записи, даже рисовала какую-то схему, несколько раз переспрашивала меня о кое-каких моментах по ближайшему окружению герцога Уэйна и магам его охранения. Раз даже закрыла глаза и подняла руку, призывая помолчать. Затем, назвала какую-то английскую фамилию и тоже записала ее в блокнот.

Бабский в отличие от нее был расслаблен, часто шутил, смеялся, пытался заигрывать с Элизабет. Вел себя так, словно предстоящая операция — для него лишь беззаботная прогулка.

В этой беседе я несколько исказил основную цели нашей миссии: и Бабский, и Бондарева сделали вывод, что мы будем охотиться за табличками Святой Истории Панди, хотя эта цель была лишь второстепенной. Мне таблички нужны лишь для того, чтобы соотнести перевод Свидетельств Лагура Бархума, к финалу которого я был близок и тестами на этих табличках. Они могли быть полезны, лишь как необязательное дополнение на случай, если у меня возникнут сложности с переводом обратной стороны пятой пластины Свидетельств. Ах, да, еще я обещал Глории постараться раздобыть их для нее — но это уже как получится.

Главная наша цель была, конечно же, Ключ Кайрен Туам, и о нем я сказал лишь то, что некоторые люди работают над вопросами его обмена, и если у них не получится тогда, возможно, придется вступить в дело нам — особым специалистам по извлечению всякого важного, того, что враги нашей империи не желают отдавать по-хорошему.

Если Бабский в самом деле как-то связан с разведкой британцев, то пусть сольет им эту информацию. В таком виде слив даже будет полезен.

Часть материалов из папки, предоставленной графом Варшавским, я скрыл — ознакомил с ними чуть позже только Элизабет. Бондарева и Бабский довольствовались лишь тем, что я счел уместным показать до начала операции.

А потом мы обедали, наслаждаюсь простыми, но вкусными блюдами английской кухни. Рецепты этих блюд были древними — их до сих пор не пробовала даже баронесса Стрельцова, до последнего времени проживавшая в Англии. Когда нам подали йоркширский пудинг, виконт Бабский спросил:

— Вы, ваше сиятельство, перед нашей поездкой выбрали именно это ресторан со значением? Любите символизм?

— Ты сейчас о названии ресторана? А в чем собственно символизм «Сент-Джеймс»? — спросил я, не совсем понимая его вопроса.

— Ну как же в замке Сент-Джеймс наши агенты убили будущего наследника престола — принца Генриха Бофорта. В Сент-Джемсе была отравлена герцогиня Анна Вудвилл — и снова не без русского следа, — блеснул знанием новейшей истории Бабский и пригубил бокал с вином.

Мне так и хотелось сказать сейчас: «А еще наши агенты Петров и Баширов отравили негодяя Сережу Скрипаля». Однако это была история из другого мира, и виконт не оценил бы мою шутку. Вместо этого я спросил его:

— Ты, Алексей Давыдович, исторические сведения где черпаешь? В британской прессе? Так там и сейчас пытаются провести мысль, будто в резко пошатнувшемся здоровье наследника тоже виноваты агенты Российской Империи. Веришь больше прессе наших врагов или все же отечественные источники информации имеют значение? Что касается названия этого ресторана, то… — я отодвинул тарелку с недоеденным ростбифом. — Нет никакого символизма в том, что я привел вас в ресторан «Сент-Джеймс». Как нет правды в том, что принца Генриха убили наши люди. Он стал жертвой борьбы за престол высшей британской аристократии, которой выгодно валить все беды на Россию и тайком, иной раз открыто гадить нашему Отечеству. Я очень не люблю наглую ложь, тем более на государственном уровне. Ресторан «Сент-Джеймс» я выбрал лишь потому, что мне его рекомендовала моя невеста. Здесь качественная английская кухня, и нам полезно приобщиться к культуре той страны, где нам предстоит работать.

— Я прожил в Лондоне почти всю свою юность, — как бы оправдался Бабский. — Мой отец руководил представительством нашей торговой палаты. Приходилось читать их прессу.

— Вы, ваше сиятельство, большой патриот. Прямо глубоко прочувствовала это по вашим ярким эмоциям, — с улыбкой сказала Бондарева. — Важный вопрос: как мы будем добираться?

— Потерпи немного, Наташ, очень скоро узнаешь, — ответил я, сделав глоток из бокала с пивом.

— Не доверяете, Александр Петрович? — разочаровано сказала штабс-капитан, пристально глядя на меня.

— Просто сохраняю интригу. И мы давно на «ты», Наташ. Не забывай. И ты, Алексей Давыдович, в обращении ко мне постарайся быть проще, — порекомендовал я Бабскому. — На этом все. Сейчас я отвожу вас в гостиницу. После того как подъедем ко входу в «Крит», на сборы вам ровно два часа — все проблемы, включая сортирный вопрос вы обязаны успеть решить за это время. Через два часа я заеду, и мы отправимся к точке, с которой стартует наша миссия.

К месту посадки «Ориса» мы добирались на бронированном «Буцефале-111», выделенном по распоряжению цесаревича из спец гаража. Когда уже проехали Чапрыгино, справа над лесом появился корвет, идущий на малой высоте на безумной скорости. Я даже улыбнулся: оказывается, Тихон Семенович лихач. Не ожидал от него, с виду строго, уравновешенного в эмоциях и поступках капитана.

Когда наш эрмимобиль запрыгал на колдобинах проселочной дороги, а корвет завис над местом посадки, Бондарева оживилась:

— Так мы все-таки летим на «Орисе»! — лицо ее отчего-то просияло.

— Тебя это радует, дорогая? — я обернулся к штабс-капитану.

Слово «дорогая», Наталья Петровна восприняла нервно, тут же забыв о корвете, и выражая милое возмущение взглядом зеленых, невыносимо притягательных глаз.

— Я понимаю, ваше сиятельство, что вы за простоту в отношениях, но не следует со мной все слишком упрощать, — сказала она, отчего моя улыбка стала лишь шире.

Корвет выпустил посадочные опоры, сел на поляну в густую траву. Нам осталось проехать с полкилометра, когда Элиз оповестила:

— За нами хвост, — ее правая рука расстегнула куртку, тихо щелкнул предохранитель «Гаранта».

Теперь и я видел в зеркало заднего вида, что за нами на высокой скорости несется черный «Елисей-8».

— Все ясно! — прорычал Чикуту. — Этот точно люди Сладкого Хариса! Блядь! Точнее быть не может! Ты хоть понимаешь, что это? — ацтек выхватил из руки Майкла пакет с желтоватым порошком. — Это Сладость, Котенок! Это не просто Сладость — это много Сладости, наверное, тысяч на пятьдесят, если тихонько сбывать в Шордитче! Ты не только убил их людей, ты взял их товар! А к этому Харис относится очень серьезно! Серьезнее, чем к своим людям!

— Вот еще, — Майкл выложил на доску перетянутый резинкой рулон и ключи со стальным брелоком, на котором был выбит номер. В рулоне оказались купюры. Морщась от боли в плече, барон стянул резинку и начал считать.

Чику прекратил возмущенную болтовню, следя за его руками, тоже начал шепотом счет.

Купюры в рулончике имелись разные: и синие стофунтовки с изображением Чарльза, и старые, коричневые пятисотки, и несколько важный тысячефунтовых банкнот. Общей суммой вышло на 12 700 — приличные деньги! Очень приличные, если учесть недавнюю темную нищету! На какое-то время Майкл даже забыл о раненом плече, прикидывая, первоочередные траты.

— Сколько надо дать Костлявому? — спросил он и тут же вспомнил, что помимо этой опасной добычи забрал у Пижона бумажник. Вытащил его, открыл, начал пересчитывать деньги. С теми, что в бумажнике вышло 14 350. Мелочь уже считать не стал.

— Не знаю… Блядь! Блядь! Не знаю!.. — взвыл ацтек, морщась, словно ранение схлопотал не барон Милтон, а он сам. — Понимаешь, эти день нам могут не потребоваться! Зачем деньги покойникам? Вот нахуя⁈ Тут надо думать, не сколько ему отдать, а как живыми остаться. Костлявому придется признаваться во всем — такое, сука, не скроешь! — он достал помятую пачку сигарет, сунул кончик одной в рот, долго прикуривал, чмокая, зыркая по сторонам. — А ты ранен, да? — Чику только сейчас заметил пятно крови, выступившее вокруг крошечного отверстия в левом плече барона.

Майкл кивнул, сунув в карман почти пустой бумажник, в котором осталось лишь немного мелочи.

— Странно, что не орал. Терпеливый, — хмыкнул Чикуту. — В меня тоже раз попадали. Больно, сука! Эт, ничего. Отведу к Саймону он такое быстро лечит. Дашь ему сто фунтов и дело с концом. Я вот что думаю: у нас два хуевых варианта. Один хуевее другого. Можно, пойти к прямо к Харису, все это ему отдать и просить, чтобы пощадил. Списать, мол, не знали, что Пижон на него работает. Так я и не знал! Клянусь перед Эекатллем, я не знал! Думал он сам по себе имеет бизнес со стволами. А ты тем более не мог знать! Харис может простить, он бывает добрый — так говорят. Но если простит, заставит на него работать.

— Второй какой вариант? — Майкл сунул ключи с брелоком в карман. Начал делить деньги, отсчитывая долю Чику.

— Второй — бежать! Бежать из Уайтчепеле! Лучше вообще из Лондона. При чем так, чтобы никому ни слова! Просто исчезнуть, спрятаться на месяц другой. Но это дерьмовый вариант. Мне здесь нравится. Только не хочется быть мертвым, — ацтек усмехнулся, прищурив свои желтые глаза, которые всегда казались злыми.

— Мне второй вариант нравится гораздо больше. Бежать из Уайтчепеле, найти где-то тихое место чтобы не разыскал твой Харис, полиция и еще кое-то — те, что ищут меня. Если так, то зачем давать деньги Костлявому? — Милтон убрал свою долю в карман.

Теперь он был богат: денег хватало на новую одежду, эйхос и оплату недорогого жилья на много месяцев. При этом барон подумал, что этот Чикуту не такой скверный парень. Он может быть полезным, если решится бежать из Уайтчепеле. С другой стороны, нужен ли Майклу такой хвост, который сложно назвать спокойным. Ясно же, что ацтек не сделает его жизнь тихой, втянет в какие-нибудь злоключения вроде сегодняшних.

— Надо подумать, Профессор, — Чику кашлянул, с хрипом выдохнул облако табачного дыма. — Давай я отнесу Костлявому сто фунтов, чтобы не думал, будто от тебя совсем нет толку. Там прикину, как быть. Вечером решим. Или завтра. Есть у меня человечек в окружении Сладкого, попробую через него узнать, чего нам ждать. Кстати, ключи, что ты вытаскивал, их тоже у Пижона забрал?

— Да. Все, что было в карманах забрал. Как найти твоего Саймана? Рана очень болит. Может быть заражение, — Майкл надеялся, что пуля прошла на вылет и ему не потребуется операция. По ощущениям кровь остановилась. Рубашка мерзко липла к руке до самого локтя.

— Я отведу. Это недалеко от твоей Шухер. Ну-ка покажи ключи, — ацтек, прищурившись, выпустил струйку густого дыма и снова закашлялся.

Барон Милтон снова полез в карман, извлек ключи — их было два совершенно одинаковых на кольце вместе со стальным диском, на котором выбито в ряд пять цифр.

Чикуту с минуту разглядывал их, вертя в руке. Затем заключил:

— Такие ключи могут быть от камеры хранения. Понимаешь, что это значит?

— Не совсем, — Майкл было пожал плечами и чуть не вскрикнул от боли в левом.

— Наркоту иногда оставляют в камерах хранения. Там может быть даже оружие и патроны — этим же приторговывал Пижон. Если не идти на поклон к Харису и найти ячейку, от которой ключики, то мы можем очень разбогатеть! — говоря это, ацтек так вдохновился, что капюшон слетел с его головы. — Понимаешь, Профессор⁈ Вопрос в том, сможем ли мы найти эту гребаную камеру хранения! Надо думать, где она может быть! Давай, Профессор, напряги свою голову! Ты же похож на умного! Если найдем схрон Пижона, то можем сказочно разбогатеть! Тогда я точно соглашусь на второй вариант! С большой наркотой или большими деньгами убежим отсюда подальше!

Майкл кивнул, хотя слова ацтека его вовсе не вдохновляли. Затем вспомнил, что в бумажнике лежал свернутый листок с неровным краем, видимо вырванный из блокнота. Кажется, на нем были написаны цифры. Обычно камеры хранения кроме ключа запираются еще на цифровой код. Если версия ацтека верна, то на клочке бумаги мог быть написан тот самый код. А камеры хранения… Они бывают на вокзалах, портах, под башнями воздушных сообщений, иногда торговых центрах. Если ограничить круг поиска близлежащими районами, то выбор не так велик — можно все обойти за два-три дня.

* * *

— Элиз, не беспокойся, стрелять не придется, — сказал я баронессе, поглядывавшей в зеркало заднего вида.

Бондарева закрыла глаза, приложила ладони к вискам, как это она иногда делала, когда пыталась сосредоточиться. Бабский все так же улыбался, вертел головой, казалось, он сейчас выдаст очередной несмешной анекдот, о несущемся на огромной скорости «Енисее». Между нами и преследователями оставалось не более трехсот метров.

— В эрмимобиле двое. Оба не опасны, — сказала штабс-капитан. — Скорее всего, какая-то срочная новость от людей, которые вас, Александр Петрович, хорошо знают.

— Зачет, Наташ. Я тоже так думаю, что никому в голову не придет нападать на нас рядом с корветом «Орис» и тем более, когда в салоне нашего транспортного средства сама баронесса Стрельцова, — пошутил я и подсказал извозчику. — Семенович, вы с дороги не съезжайте. Остановите примерно там, — я указал пальцем на изгиб дороги, от которого до трапа «Ориса» было метров двести.

— Есть, ваше сиятельство! — браво отозвался извозчик, все время поглядывавший на стальную громаду виманы. Наверное, он никогда не видел боевых корветов.

Черный «Енисей» обгонять нас не стал, лишь пристроился сзади. Так и доехал за нами до изгиба дороги.

Когда я вышел из эрмимобиля, поблагодарив Семеновича за приятную езду, Элиз тут же поспешила за мной. Чувствую по англичанке: вся такая собранная, особо внимательная — истинный телохранитель. Ожидая, пока из «Енисея» выйдет какой-то господин и развеет интригу этой гонки, я наклонился к Стрельцовой и сказал:

— Если будешь так близко тереться возле меня, я тебя трахну.

— Это у моего демона такое наказание? — полюбопытствовала она.

— Да. Считай уже напросилась. Полет к берегам Альбиона — дело не быстрое, и будет у нас отдельная каюта, — добавил я, вспоминая наше путешествие на базу «Сириуса» с Ковалевской.

— Я очень напугана, ваше сиятельство, — прошептала она. — Даже трусики намокли. Желаете проверить?

Полюбезничать мне с баронессой помешал важный господин, вышедший из задней двери «Енисея». Одетый в строгий черный костюм, с тростью в правой руке и чуть надменной улыбкой, он сделал несколько шагов в нашу сторону и еще издали произнес:

— Ваше сиятельство, граф Елецкий! Извиняюсь, за столь неожиданное появление и, пожалуй… — он повернулся в сторону «Ориса» — в этот момент, на трапе появился капитан-лейтенант Лосев. — И, пожалуй, вмешательство в ваши планы! Нам нужно срочно переговорить, Александр Петрович! Вот не терпится! Нам с вами и с Тихоном Семеновичем! И я бы хотел это сделать так, чтобы в нашем разговоре больше никто не участвовал, — незнакомец покосился на Элизабет.

— Где вы желаете осуществить столь непростой замысел? В вашем «Енисее»? — полюбопытствовал я, видя, что капитан «Ориса» направляется к нам.

— Не имеет значения. Пожалуй, лучше на свежем воздухе. Вы курите, и я тоже. Давайте отойдем немного. Туда, — он неопределенно махнул рукой в сторону близкого леса и, повысив голос, обратился к виконту Лосеву: — Тихон Семенович! Ваше внимание тоже требуется! Вы же знаете, я просто так не появляюсь!

— Иду, иду, Марк Ильич! — отозвался командир корвета. — Как чувствовал, что без вас здесь не обойдется!

Мы отошли от эрмимобилей примерно на сотню шагов, и уже там, незнакомец достал дворянский жетон и представился:

— Барон Шульгин Марк Иванович — специальный помощник графа Варшавского, сам понимаете по каким вопросам. Горячо приветствую, Тихон Семенович! — он пожал руку подошедшему Лосеву. — Спешил, думал, не успею к отлету! Сообщение с просьбой по задержке вылета я вам присылал, должно быть вахтенный принял.

— Да, было такое, полчаса назад, — кивнул Лосев, после того как мы взаимно приветствовали друг друга.

— Так вот, по нашим свежим сведеньям нельзя вам сегодня к Альбиону. Прямо совсем нельзя, — барон Шульгин будто сокрушенно покачал головой. Достал коробочку «Аполло» и вытянул сигарету. Молчал, явно ожидая, когда мы начнем задавать вопросы.

Лосев первый не выдержал его медлительности:

— А чего так прям нельзя, Марк Иванович? Что вы с Варшавским удумали?

— Мы ничего не удумали, поступили неприятные сведенья. Наши люди передали по срочной связи, что сегодня в двадцать один по московскому вводят они там, — Шульгин прикурил и указал кончиком горящей сигареты в сторону заходящего солнца, — особый режим охраны восточного побережья. Просто так, Тихон Семенович, такое не делается. У Варшавского возникли справедливые подозрения, что была утечка о цели сегодняшнего полета «Ориса». Такое маловероятно, но всякое может быть. В общем, не полетите вы как прошлый раз. Денису Филофеевичу доложили, он сказал на ваше усмотрение, но всякий риск исключить — любит Денис Филофеевич играть в противоречия.

— По активности их граничных сил нехорошая информация. Ладно, учтем. И распоряжение цесаревича обязательно учтем, — я тоже достал коробочку «Никольских», после слов Шульгина быстро прикидывая возможные варианты.

— Вот если утечка, есть версии, через кого? — Марк Иванович вопросительно глянул на Лосева.

— Через моих людей исключено, — нахмурился тот. — Тем более я почти никого не посвящал. А кто был осведомлен, тот пока ни с кем посторонним не контактировал. У моих даже эйхосы выключены, как положено, сданы Лановому.

— А как у вас с этим вопросом, Александр Петрович? С вами два менталиста — такой народ меня всегда настораживал, — Шульгин оперся на трость и чуть наклонился ко мне.

— С моими так: я никого по вылету на «Орисе» не посвящал. До самого последнего времени, когда и как будем добираться, знал только я, — размаяв сигарету, я прикурил и, предвосхищая вопрос о менталистах, ответил, постукивая себя пальцем по лбу: — Здесь у меня надежнее, чем в сейфе. С чего вы вообще взяли, что утечка? Быть может у них плановая проверка готовности пограничных сил. Или внеплановая, но никак не связанная с нашим визитом.

— Может. Но как-то все слишком странно складывается. Те люди с их стороны, с которыми мы ведем переговоры по обмену в Париже… Якобы обмену! — подчеркнул помощник Варшавского. — Они не вышли вчера на связь, словно потеряли интерес к предложению. Хотя это тоже может быть совпадением. Может взяли паузу, чтобы что-то обдумать. И сегодня в Лондоне убили нашего агента. Это тоже может быть совпадением. Ладно, не будем мучить себя догадками. Поскольку решения принимать вам, то более подробная информация в этом пакете, — он достал из внутреннего кармана толстый конверт, запечатанный сургучом. — Здесь ключики и код от ячейки в камере хранения. Там для вас эйхосы британской системы, инструкция к ним, оружие.

— Так оружие у меня в сейфе, — вмешался Лосев. — Все, что заказывали индивидуально для каждого члена группы.

— У вас — это у вас, Тихон Семенович. В сейфе подстраховка, — пояснил барон Шульгин. — И главное, эйхос с красной наклейкой — его не активировать до самого последнего момента. В контактах там только два номера: основной и резервный. На любой из них пошлете сигнал, когда решите все вопросы операции или на случай, если вас потребуется срочно эвакуировать. Подробнее обо всем в пакете. Вообще, Александр Петрович, настоятельно вас прошу: изучите содержимое пакета, прежде чем принимать какие-то решения. А то мы, русские люди, как… — он выпустил струйку дыма, — инструкции читать не любим. Нам важно сначала смелое действие. А здесь, — он потряс пакетом, — самая свежая информация, собранная практически к последнему часу. Да, кстати, ваш Майкл сбежал из-под опеки людей Уэйна. До последнего времени мы думали, что это лишь преднамеренно пущенный слух. Но вот перепроверили: подтверждается. Господин Милтон каким-то непостижимым образом сбежал, убив одного из опытных людей охранения. При чем сбежал со своей якобы любовницей, которая работала уборщицей в особняке, где его содержали.

— Прямо вот так? Убил и сбежал? С любовницей⁈ — я очень засомневался в сказанном Шульгиным. Майкл, кроткий, нерешительный Майкл не мог такого сделать! И изменить Елене Викторовне… это как бы тоже не в его стиле.

— Вы сомневаетесь? — помощник императорского конфидента тверже оперся на трость.

— Есть такое. Я слишком хорошо знаю барона Милтона. Возможно, в этом — слухах о его бегстве, да еще с убийством охранника — не что иное, как продолжение игры людей герцога Уэйна. Причем этакое неумелое продолжение, — сказал я, поглядывая на сестру Майкла. Она стояла у трапа «Ориса», окруженная вниманием нескольких членов команды корвета и поручика Бабского. Бондарева расположилась чуть поодаль, рядом с дорожными сумками.

— Уж извините, Александр Петрович, делюсь тем, что имеем. Истину можно будет узнать только на месте. Очень надеюсь, что вы доберетесь до нее легко и столь же легко решите все задачи вашей непростой операции. Мы верим в вашу группу и особенно в вас! — сказал Шульгин, стряхивая пепел. — На этом все. Как быть с сегодняшним вылетом, принимайте решение совместно с Тихоном Семеновичем! «Орис» в ближайшие сутки, если потребуется двое в вашем распоряжении. Но при этом цесаревич требует осторожности, и мы бы не рекомендовали лететь сегодня. До момента, пока не прояснится причина активности граничных сил.

— Я обязательно прислушаюсь, Марк Иванович, — заверил я, переглянувшись с Лосевым.

— Тогда на этом расстанемся. Желаю удачи! Да помогут вам боги! — он приложил левую руку к груди, затем зашагал в сторону черного «Енисея».

— Вот так… Все наши планы подпортили, — глядя ему в след, с улыбкой сказал капитан-лейтенант Лосев. — Как поступим, Александр Петрович.

— Вот не знаю! В раздумьях я. Особо после того, как ваш «Орис» сбежал прошлый раз от меня. Заставили тогда поволноваться, — я примял пальцами пакет из плотной серой бумаги, нащупав в нем ключи. — У вас есть карта их локаторных станций? Имею в виду станций на восточном побережье этих чертовых земель за Ла-Маншем.

— Как же без такой карты — это наше все. Есть карты станций по всей Европе. Только у них помимо стационарных станций есть еще воздушного базирования — на дирижаблях, — командир «Ориса» неторопливо пошел за мной к вимане.

— Очень хорошо. Тогда есть о чем подумать. Полагаю, мы не будем откладывать вылет, — решил я, убирая пакет во внутренний карман. — Элиз! Наташенька! Грузимся! Сумочки с косметикой и пистолетами не забудьте! — полушутя сказал я еще издали своим боевым дамам.

— Меня ж не оставите? — вопросил Бабский и расхохотался. Надо понимать, такова была его очередная шутка.

* * *

Конец 10-й книги

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Ваше Сиятельство 10 (+иллюстрации)