© Гладкий В.Д., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Виталий Дмитриевич Гладкий родился 26 апреля 1947 года в селе Ярошовка на Сумщине (Украина) в казачьей семье. Он прямой потомок последнего кошевого атамана Задунайской Сечи и наказного атамана Азовского казачества Йосипа Гладкого. Отец, Дмитрий Николаевич, прошел Великую Отечественную войну от ее начала и до Победы. Ранения и перенесенные им тяготы военного времени не дали ему дожить до своего века. Он умер в 1955 году, на тридцать восьмом году жизни, оставив на руках жены, Екатерины Григорьевны, восьмилетнего сына и двухмесячную дочь.

Война вообще оставила на семье В. Гладкого глубокие кровоточащие зарубки. И не только Вторая мировая, но и Первая, 1914 года. Перед самой революцией в разведывательном поиске погиб прадед, гренадер-пластун, георгиевский кавалер. А в 1945 году погиб дед по материнской линии.

К труду Виталий Дмитриевич приобщился рано. Сначала пас общественное стадо, затем колхозных лошадей, а в двенадцать лет уже работал наравне со взрослыми: косил сено, возил зерно телегами на ток, строил дом и даже был помощником комбайнера.

Учился в основном на «отлично». По окончании восьми классов (1961) поступил в Глинский индустриальный техникум, который окончил спустя пять лет с дипломом техника-горняка. Затем поступил на вечернее отделение Донецкого политехнического института. Защитив диплом, ушел в армию. Служил авиационным техником в Красноярском крае.

Отслужив свой срок, вернулся в Донецк. В 1973–1978 годах трудился на заводах Донбасса, пока не уехал на Колыму. Кто был на Крайнем Севере, тот никогда не забудет этот период своей жизни. Суровая природа не любит изнеженных обывателей. А Виталий Дмитриевич к таким и не принадлежал, поэтому прижился на Колыме легко и безболезненно. Работал газоэлектросварщиком на заводе по ремонту бульдозеров в городе Сусумане, штукатуром-маляром, плотником, бетонщиком, трудился в старательской артели, работал художником-оформителем и охотником-промысловиком. Строил мосты, промышлял белку и горностая, оформлял интерьеры ресторанов и кафе, мыл золото… Пробыл он в районах Крайнего Севера восемь с половиной лет.

Свою писательскую деятельность начал на Колыме в 1979 году. Первый его рассказ назывался «Колымская быль». Он был напечатан в районной газете «Горняк Севера». Позже, уже по приезде домой, в московском издательстве «Молодая гвардия» был издан сборник рассказов В. Гладкого о Крайнем Севере под названием «Жестокая охота». Большей частью это автобиографические повествования о его приключениях в колымской тайге, пропущенные через жернова писательского восприятия. У Виталия Дмитриевича трое детей – сын и две дочери.

В 1980 году в областной газете «Магаданский комсомолец» выходит первая повесть Виталия Дмитриевича под названием «Оборотни», через год там же публикуется повесть «По следу змеи», потом в течение последующих двух лет выходят в свет повести «Плацдарм», «Золотая паутина», роман «Архивных сведений не имеется». Все эти вещи печатались в периодике, в журналах «Искатель», «Советская милиция», в «Воениздате» (серия «Сокол»), в различных сборниках и в дальнем зарубежье. В своих произведениях Виталий Дмитриевич часто описывает единоборства и прочие штуки подобного рода. И это вовсе не случайно. Спорт в юности был частью его жизни. Он занимался боксом, вольной борьбой, каратэ, был хорошим стрелком. Острый, динамичный сюжет и тщательно выписанные характеры героев – главная отличительная черта романов В. Гладкого.

По возвращении из районов Крайнего Севера долгое время возглавлял издательство «Отечество». Виталий Дмитриевич основал всеукраинскую литературную премию имени М. Старицкого за лучший исторический роман. Он и сам лауреат премии имени В. Короленко. Издано свыше пятидесяти романов В. Гладкого, общий тираж которых вышел за пределы 8 миллионов.

Виталия Дмитриевича всегда привлекала историческая тематика. Он является автором трех энциклопедических словарей: «Древний мир» (1997), «Славянский мир» (2001) и «Словарь нумизмата» (2006). Кроме того, им написано девятнадцать исторических и историко-приключенческих романов. И первым из них был «Меч Вайу», роман о скифах, над которым, как ни удивительно, он начал работать в семнадцать лет.

Песчаный пляж был необъятным. Он тянулся вдоль побережья пролива из одного туманного конца в другой, растворяясь на оконечности мыса в золотистой дымке. Белый песок сверкал под ярким летним солнцем чистым серебром. Пляж был огражден скалами, которые далеко выдавались в пролив Па-де-Кале, – торчали из воды, как зубы огромного дракона, которого пронзил копьем святой Георгий Победоносец. Течения, достаточно сильные в Дуврском проливе, вблизи скалистых берегов ослабевали. Вода возле камней была гораздо прозрачней, нежели в других местах, здесь разрастались водоросли и обитало множество морской живности.

Эсташ Баскет, сын Бодуэна Баскета, многоуважаемого пэра Булони, со своим закадычным дружком Жоффруа де Люси собирали устриц. Они брели по песчаному берегу, на который сильный шторм выбросил много раковин. За пару часов корзина, которую носил на спине Жоффруа, изрядно потяжелела, и он простонал:

– Дружище, я изнемогаю от жары! Не пора ли нам отобедать? Отборных устриц в корзине хватит на четверых.

– Непременно! – охотно откликнулся Эсташ. – Согласен! Айда в тень! Порыбачим ближе к вечеру…

По годам он был младше Жоффруа на год, но в их маленькой компании Эсташ верховодил. В нем был очень силен бунтарский дух. Его дерзкие вспышки неповиновения следовали одна за другой, и благонравный отец уже не знал, что делать со своевольным пятнадцатилетним отпрыском.

Сеньор Бодуэн Баскет не без некоторых сомнений надумал пристроить Эсташа сначала на морскую службу, дабы тот освоил корабельное дело. Тем более, что так делали многие дворянские семейства графства. А как без этого в Ла-Манше? Ну а затем намеревался отправить его в славившийся своими школами Толедо, где сын должен был обучиться достойной для сына пэра и дворянина профессии. Какой именно, на семейном совете пока не определились. Но Эсташ точно знал, что никакие науки ему не нужны. Он буквально бредил морем.

В детстве Эсташ и Жоффруа соорудили плот и отправились в свободное плавание, – естественно, ничего не сообщив об этом родителям. Конечно же, мальчики не намеревались попасть на другой берег Па-де-Кале; просто они хотели поймать большого тунца – короля-рыбу, по понятиям булонских рыбаков (королевой считалась селедка). А тунец водился только на глубине, и достать его с берега, даже со скал, было невозможно. Но неожиданно разыгравшийся шторм начал сносить их в сторону коварных отмелей у побережья Англии, где погиб не один корабль.

Им здорово повезло в тот раз. Их подобрало небольшое, но очень быстроходное судно контрабандистов с треугольным косым – латинским – парусом. Такой парус был очень удобным для людей их профессии. Он позволял лавировать и неплохо ходить при боковых ветрах, что контрабандисты и оценили давным-давно.

Контрабандисты оказались людьми весьма сердобольными. Обычно люди их профессии опасаются брать на борт незнакомцев. Ведь уже случалось, что потерпевшими кораблекрушение притворялась береговая стража, которая так ловила контрабандистов с поличным – на «живца». Наверное, жалкие фигурки намокших мальцов не вызвали подозрений.

Став постарше, Эсташ повторил попытку. И опять вместе с Жоффруа. Они умыкнули лодку с парусом у местного рыбака и отправились покорять Дуврский пролив. Обошлось без штормов и иных приключений, юные авантюристы наловили много рыбы, но по возвращении домой их ждали большие неприятности.

Возмущенный рыбак, который уже не чаял увидеть свою лодку-кормилицу, пришел на суд к самому пэру Булони – сеньору Бодуэну Баскету. Пришлось старику раскошелиться, чтобы замять скандал с сыном, хотя дела в его поместьях шли неважно, и семья часто сидела без денег. Нужно сказать, что только благодаря успехам Эсташа в рыбной ловле семейство Баскетов (у Эсташа было еще два брата) не голодало…

Подростки расположились под скалистым козырьком, который давал превосходную тень. В каменистом обрыве природа создала небольшое углубление в виде пещерки, где у мальчиков находился тайник, а в нем железная оконная решетка из полуразваленной булонской капеллы, которую все собирались восстановить, да никак не получалось.

Богохульство, только не для Эсташа и Жоффруа. Нельзя сказать, что они были безбожниками, но святош недолюбливали и при случае высмеивали. Правда, втихомолку, между собой, – от греха подальше. На это у них ума хватало.

Решетка была прикрыта плавником и сухими водорослями (этого добра на пляжах побережья было полно), поэтому вскоре под скалами ярко и почти бездымно горел костер, а поверх него, на оконной решетке, аппетитно скворчали огромные раковины устриц – добытчики поднимали только самые крупные. Выбирать было из чего.

– А как тебе это? – не без торжества в голосе сказал Жоффруа, достав из сумки вместительный узкогорлый кувшин, плотно закрытый деревянной пробкой, которая была залита смолой.

– Это что, перри[1]? – с кислой миной спросил Эсташ.

– Обижаешь! Настоящее «бордо»! Выдержанное в отцовских подвалах восемь лет! Пришлось немного повалять дурака перед экономом, но он все же милостиво выделил мне это превосходное винцо, как я понял, из своих личных запасов. Старый лис хитрец еще тот.

– Превосходно! Обожаю это вино! А что касается эконома, то он прекрасно понимает, что скоро именно ты возглавишь семейство де Люси.

– Да, батюшка плох… Но видит Господь, мне совсем не хочется заниматься хозяйскими делами! Я в них дуб дубом. Сидеть днями в душном, пыльном кабинете, заваленном бумагами, и проверять отчеты управляющих поместьями… бр-р! Это ужасно! К тому же все они воруют и безбожно врут. А я не отец, который снисходителен к этим негодяям. И все им прощает. Неровен час, сорвусь, и полетит чья-нибудь башка на пол. Потащат меня к графу, на суд, а там, поди знай, как все обернется.

– И то правда, – согласился Эсташ. – Но у тебя есть братья. Они вполне могут управлять вашими поместьями.

– Есть. Как и у тебя. Но только у моих еще молоко на губах не обсохло. Наворотят таких дел… Все по миру пойдем. Их-то мне не жалко, а вот матушку и сестрицу…

– Да уж… Для тебя это весьма убедительный довод самому стать сеньором. Надеюсь, чаши ты не забыл?

– Да что ты! Можно, конечно, и из горлышка, но мы ведь дворяне… черт возьми! Неприлично.

Подростки расхохотались и принялись трапезничать, запивая восхитительно ароматное мясо печеных устриц красным кларетом с привкусом земляники…

Довольный отлично проведенным днем и немного навеселе, Эсташ шел по пыльной дороге, которая вела к загородному поместью семьи Баскетов. В одной руке он нес кукан, на который было нанизано несколько больших камбал и десяток морских петухов (их мясо считалось очень вкусным), а в другой – тяжелую сетку, в которой все еще трепыхались огромные креветки. Их любил отец, и Эсташ, несмотря на все разногласия, всегда старался угодить ему.

Особенно радовался Эсташ, что ему удалось наловить триглы – морских петухов. Эта рыба имела белое, плотное и жирное мясо, которое почти лишено костей, и его очень уважала матушка. Она говорила, что мясо триглы по вкусу похоже на нежную паровую курятину. Хотя Эсташу оно напоминало скумбрию, и он не был в особом восхищении от триглы.

Правда, из нее получалась вкусная уха, а уж марсельский суп буйабес был и вовсе выше всяческих похвал. Но о вкусах не спорят; главное, угодить матушке, пожалуй, единственному человеку из семьи Баскетов, который по-настоящему любил Эсташа и прощал ему все его проказы.

Встречные вилланы[2] кланялись сыну пэра – некоторые в пояс, а другие лишь изображали поклон и старались быстрее пройти мимо. Лицо Эсташа вдруг стало суровым и неприступным. И не потому, что он шибко гордился своим аристократическим происхождением и стоял гораздо выше на иерархической лестнице, нежели работники отцовских поместий. Отнюдь. В обхождении с простонародьем сын пэра был сам любезность. (Особенно с молодыми крестьянками.) Причина была в другом – Эсташ знал, какие разговоры ведутся за его спиной.

Он родился в пикардийском поместье отца, в двенадцати римских милях[3] от Булони. В ночь, когда Эсташ появился на свет, в проливе разыгрался страшный шторм, сопровождавшийся невиданной грозой.

Казалось, что толстые столбы синего пламени вырастают прямо из воды и достигают небес. Ураганный ветер срывал крыши крестьянских хижин, ломал и выворачивал с корнем деревья, утаскивал с берега лодки рыбаков в бушующие воды Па-де-Кале и отправлял их на дно или в щепки разбивал о камни. А под конец этой феерии ужасов молния ударила в капеллу главного города графства Булонь-сюр-Мер и подожгла ее, после чего она превратилась в кучу закопченных камней вперемешку с железными деталями.

Первый крик крохотного Эсташа совпал с грохотом, который потряс дом Баскетов до основания. Изрядно уставшая повитуха едва не уронила ребенка, но на помощь испуганной женщине подоспела старая служанка, которая впоследствии стала второй матерью старшего сына пэра. Роды были сложными, длительными, мать еле выжила после них, потому как Эсташ вышел чересчур крупным.

Но повитуху, весьма неглупую женщину, которую за глаза все называли ведьмой[4], так как она была еще и знахаркой, лечила крестьян травами и разными заговорами, потрясло не грозное природное явление, а родившийся мальчик. Его взгляд был чересчур смышленым для малыша, который только появился на свет, тельце новорожденного было не розовым, как обычно, а белым, крепким и упругим, и под левым сосцом находилось родимое пятно в виде осьминога.

Все бы ничего – булонские рыбаки, как велось издревле, отправляясь в море, брали с собой изображения с осьминогом, дабы получить от него защиту от дурного глаза и напастей, поджидающих отважных добытчиков в морских пучинах. Существовали предания, которые утверждали, что огромные осьминоги протягивали свои длинные щупальца на палубу судна, хватали не успевших спрятаться людей и утаскивали в мрачные глубины океана. Иногда большому спруту удавалось потопить целый корабль вместе с плывущей на нем командой. Мало того, некоторые рыбаки даже видели таких чудовищ. Поэтому изображения с осьминогом в первую голову должны были задобрить Кракена[5], короля подводного мира; он был размером с небольшой остров. Но главная проблема заключалась в том, что родимые пятна считались метками дьявола. И повитуха должна была сообщить священнику о необычном родимом пятне на теле первенца пэра. А уж там как решит церковный синклит.

Бодуэн Баскет, напуганный таким поворотом дела, – его первая жена умерла на сносях, и второй раз он женился уже изрядно в годах, – решил вопрос с повитухой в привычной ему манере. Он отсыпал ей приличное количество серебряных монет за молчание. Женщина просто не могла отказаться от денег; для нее сотня денье[6] была целым состоянием; пэр не поскупился, хотя и был не шибко богатым.

Но кому хочется, чтобы столь долгожданный ребенок попал в поле зрения святош. Это было чревато преследованиями со стороны Церкви до конца его жизни.

По настоянию императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы была разработана целая система розыска и выявления религиозных преступлений. Епископы, прибывавшие на новое место, подбирали людей из своей паствы, которые должны были открывать новому иерарху все преступления и злодеяния в этой местности, требовавшие церковного суда. В том числе они должны были доносить, кто из прихожан носит на теле «метки дьявола». Для этой процедуры был разработан опросный лист, в который в качестве доносителей попали лекари и повитухи.

Так вот, на следующий день после рождения Эсташа повитуха вдруг слегла в постель с неизвестной болезнью. Сильный жар туманил ей сознание и никакие ее снадобья – а они были очень сильными – не смогли спасти женщину от смерти. Скоропостижная кончина ведьмы поразила жителей Булонь-сюр-Мер и его окрестностей. Пошла молва, что это неспроста, что в смерти женщины как-то замешан новорожденный сын пэра.

Повитуха была небогатой, но когда ее хоронили, то обнаружили в узелке целое состояние – сотню серебряных денье. Постепенно странные обстоятельства кончины повитухи обросли слухами, домыслами, и в конечном итоге простодушные и обделенные большим умом вилланы и горожане Булони решили, что во всем виноват Эсташ.

Почему виноват, никто не знал, даже догадок на этот счет не строили, однако худая молва прилипла к нему с младенчества. А уж когда он подрос, начал шкодничать и устраивать разные каверзы, то все и вовсе утвердились в этом мнении.

Будь на его месте кто-то другой, не миновать бы ему допросов с пристрастием в епископском подвале за его проделки, которые нередко были несомненным святотатством. Но дворянин, сын пэра Болони, был даже для святых отцов недосягаем. Впрочем, никто и не стремился обвинить в чем-то отпрыска сеньора Бодуэна Баскета. Сам епископ находился с пэром в дружеских отношениях. А Эсташ своей резвостью и светлым умом ему даже нравился…

Оказавшись в поместье, первым делом Эсташ отправился на поварню. Она находилась за домом – в пристройке. Там среди котлов-мисок-поварешек священнодействовал Жак Бретонец, повар Божьей милостью. Он мог буквально из ничего состряпать превосходный обед или ужин.

Аппетитные запахи поварни разбудили у Эсташа зверский аппетит. Ведь устрицы уже давно переварились в желудке и даже успели его покинуть, поэтому живот подростка прилип к спине и настоятельно требовал наполнения.

– Ах, мсье, какая прелесть! – радостно воскликнул Жак, когда Эсташ выложил свой улов на кухонный стол. – Завтра у нас будет превосходный обед! Суп, поджарка… М-м… Пальчики оближете!

Жак Бретонец был еще тем живчиком; иногда казалось, что он находится в двух местах одновременно. Круглолицый, розовощекий, хорошо упитанный, он катался по поварне, словно колобок, притом с невообразимой для нормального человека скоростью.

– До завтра еще дожить нужно, – резонно заметил подросток. – А я хочу поесть сейчас. Очень хочу, Жак. Я голоден, как сам Кракен!

– Ваша милость, подождите до ужина! Уже недолго осталось. За семейным столом…

– К дьяволу семейный стол! Тащи мне, что уже готово. А за столом я обязательно посижу. Не хочу огорчать матушку.

– Это верно. Сеньора Маргрит вас любит, даже боготворит, и не стоит ее обижать. Что ж, коли вам, мсье Эсташ, захотелось чего-нибудь откушать, перебить голод, у меня для вас есть холодный «потжевлеш» из крольчатины в маринаде.

– А, давай «потжевлеш»! – махнул рукой Эситаш и вскоре уминал за обе щеки любимое блюдо фламандских крестьян.

– Ну как? – спросил Жак спустя некоторое время.

– Потрясающе! Ты маг и кухонный чародей! Ничего более вкусного я еще не едал. Как ты это готовишь?

– Да, в общем, просто. Беру мясо (можно любое), чеснок, морковь, чабрец, сельдерей, ягоды можжевельника, лавровый лист и пиво. Крольчатину режу на небольшие куски, затем мелко крошу сельдерей и чеснок, готовлю маринад, в который входят чеснок, пиво, чабрец, сельдерей, лавровый лист и ягоды можжевельника. Затем кладу мясо в горшок и заливаю его маринадом. В таком виде оно находилось сутки, после чего я переложил его в большую керамическую миску, залил мясо маринадом, уложил сверху кружочки нарезанной моркови и, плотно накрыв крышкой, поставил в хорошо разогретую печь. Крольчатина томилась со вчерашнего утра и до обеда. Достав мясо, я хорошенько остудил его и отнес в погреб. Вот и все. Ничего сложного. И теперь вы, сеньор, откушиваете его с огромным удовольствием.

– Не то слово! Я на верху блаженства! Особенно хороша подливка, которая превратилась в ароматное желе.

– В этом-то вся соль… Хе-хе… – довольно хохотнул Жак.

Он симпатизировал Эсташу. Хотя бы потому, что тот всегда был с ним вежлив и временами становился настоящим кормильцем семье, когда с деньгами у сеньора Бодуэна Баскета становилось туго. Это случалось нечасто, но все равно было неприятно. Хотя бы потому, что сам Жак любил хорошо поесть…

До ужина было еще много времени. Сеньор Бодуэн Баскет ужинал поздно, как было заведено в семье издавна (с той поры как его дед получил рыцарские шпоры), при свечах и зажженном камине. Эсташ отправился на поиски Большого Готье, нанятого пэром Булони для своих мальчиков в качестве учителя воинских искусств.

Большой Готье немало повоевал, когда началось восстание англо-нормандской знати против английского короля Генриха II Плантагенета в 1173–1174 годах, которое возглавили трое его сыновей и жена, Алиенора Аквитанская. Восстание было поддержано королями Франции и Шотландии, а также графами Фландрии и Булони.

В 1170 году король Генрих серьезно заболел. Полагая, что его дни сочтены, он составил завещание о разделе своих владений между четырьмя сыновьями.

Королем Генрих Плантагенет назначил старшего, Генриха, который должен был также унаследовать отцовские владения во Франции (Нормандию, Анжу, Мэн и Турень). Следующий сын, Ричард Плантагенет, получал наследные владения матери – Аквитанию и Гасконь. Третий, Джеффри, получал Бретань – наследство своей жены, Констанции Бретонской. Только младший из сыновей, Джон (Иоанн) оказался обделен; он не получил никаких владений, хотя ему было обещано графство Мортен.

Генрих Младший, получивший позже прозвище «Молодой Король», был миропомазан и провозглашен королем. Желая обеспечить безболезненный переход короны сыну, Генрих II заставил всех баронов королевства, включая короля Шотландии Вильгельма I и его брата Давида Хантингдонского принести клятву верности Генриху Молодому, в результате чего тот стал королем Англии, признанным знатью.

Однако Генрих II выздоровел. Хотя Молодой Король был коронован, Джеффри после смерти Конана Бретонского в 1171 году был признан герцогом Бретани, а Ричард 11 июля 1172 года – герцогом Аквитании, старый король считал все эти церемонии лишь символическими. Он намеревался продолжать лично управлять своими владениями и делиться властью с сыновьями не желал.

Подобное положение не устраивало Генриха Молодого. В итоге против Генриха Старого началось восстание сыновей, душой которого была королева Алиенора.

Большой Готье подался в наемники к Генриху II. Король платил щедро. Но и воевать пришлось на полную катушку, притом против своих, французов. (Что потом он долго скрывал.) Наверное, Большой Готье родился от ведьмы, потому что у него, как и у Эсташа, в районе поясницы находилось большое родимое пятно. И похоже, этот нечистый знак спас ему жизнь. Несколько небольших ранений были не в счет.

Большой Готье в конечном итоге открестился от наемничества, благополучно пропил-прогулял все, что скопил своим ратным трудом, а так как был не женат, то поступил на службу к пэру Булони, благо его халупа находилась неподалеку от Булонь-сюр-Мер, в выморочной деревеньке, которую обезлюдили постоянные войны.

Учитель фехтования, как обычно, был слегка навеселе. Впрочем, это обстоятельство не сказывалось на его работе. Он отменно знал свое дело и гонял юного Баскета до седьмого пота, невзирая ни на какие жалобы.

«Терпите, мсье, – говорил Готье. – В настоящем бою вы мне спасибо скажете за то, что ваша выносливость находится на должной высоте. Там никто не станет предлагать вам немного отдохнуть, чтобы продолжить сражение. Рви жилы, дыши, словно загнанный конь, потей как в объятиях любимой женщины, – до седьмого пота – но дерись до последнего. Иначе все, каюк. А с того света еще никто не вернулся».

Женщин Большой Готье упоминал часто. Это был его конек. Несмотря на то, что Готье считался ветераном, – ему недавно стукнуло двадцать семь лет – он пользовался большим успехом у деревенских девушек и служанок дома Баскетов. В его постели перебывали многие – как юные прелестницы, так и замужние женщины.

Готье был рослым широкоплечим малым со строго очерченным, «медальным» лицом и хорошо подвешенным языком. Он мог уболтать любую девицу. Впрочем, они и сами слетались к нему, как пчелы на мед.

Некоторые мужья знали о проделках своих жен, но даже самые отчаянные ревнивцы боялись иметь дело с Большим Готье. Он был здоров, как бык, и мог сломать любого.

– Жду вас с самого утра! – заявил Готье. – К барьеру, мсье, к барьеру! Сегодня я преподам вам урок обращения с кулачным щитом – баклером[7]. Я уже все подготовил, вот ваш учебный меч – и к делу, мсье, к делу!

Этот меч был гораздо тяжелее баселарда[8], подаренного Эсташу отцом на пятнадцатилетие. Так решил Большой Готье.

«Когда придет время драться по-настоящему, баселард покажется вам легким прутиком, – сказал он, вручая Эсташу затупленную болванку без острия, выкованную местным кузнецом из простого железа, которая лишь отдаленно напоминала меч. – А еще мы утяжелим доспех. Я заказал пояс с карманами, куда положим свинцовые пластины. Это еще добавит вам выносливости».

Бедный Эсташ изнемогал под тяжелым грузом, тем не менее от природы упрямый, сражался, словно одержимый, нередко кусая губы до крови, потому как временами было просто невмоготу махать тяжеленным учебным мечом, который казался ему гирей. А Большой Готье гонял его безбожно, лишь посмеиваясь над красным, как вареный рак, юнцом.

Временами Эсташ начинал его ненавидеть, но, приняв омовение после учебного боя и чувствуя приятную легкость во всем теле, благодушно прощал своему наставнику его чрезмерное усердие.

Результаты стараний Большого Готье были налицо. Эсташ легко побеждал Жоффруа, хотя раньше сын потомственного рыцаря Гийома де Люси был на голову выше него. Ведь другу дали в руки легкий учебный меч, едва тот встал на ноги.

А у сеньора Гийома особо не забалуешь, он учил Жоффруа всем рыцарским премудростям с младых ногтей. Притом так ретиво, что бедный мальчик готов был волком завыть, ведь занятия начинались с раннего утра и часто длились до вечера без выходных, а иногда и по праздникам.

Жоффруа блаженствовал только последний год; теперь у него появилась уйма времени. Правда, не от хорошей жизни. Сеньор Гийом слег и лекарь по секрету шепнул Жоффруа, что дни отца сочтены.

Нанять учителя фехтования не было никакой возможности – семья де Люси была в таком же состоянии, как и семья Баскетов. Фамильные поместья едва сводили концы с концами, и поправить дела не смог даже новый управляющий-валлонец, нанятый сеньором Гийомом незадолго до его болезни.

– Ну что, начали? – спросил Большой Готье, привычно помахивая такой же болванкой, как и та, что была в руках Эсташа.

Подросток невольно поморщился, вспомнив, с какой силой может молотить по щиту его наставник. Так это по большому, достаточно крепкому. Эсташ покосился на крохотный баклер в своей левой руке и лишь горестно вздохнул; да уж, сегодня ему придется точно не сладко.

– Баклер нынче входит в моду, – начал свою «лекцию» Готье. – Как по мне, так он в бою бесполезен. Лучше вооружиться мен-гошем[9], ежели щит превратился в хлам. Но в поединке чести, один на один, баклер может быть незаменим. С ним легко обращаться, а удары он держит не хуже большого щита. Итальянские дворяне не мыслят себе жизнь без баклера; это нужно учесть, ведь нарваться на горячего сеньора проще простого. Любой из них, не думая, сразу хватается за меч. Учтите это, мсье. Щиты они носят всегда с собой, на ремне или на крюке у пояса.

Эсташ кротко кивнул головой, поправил шлем-капеллину[10], и занятия начались…

Сеньор Бодуэн Баскет принимал своего доброго знакомого – арматора[11], торговца, капитана и, по удобному случаю, пирата Пьера Фарино. Обед был накрыт богатый.

Кроме даров моря, которые появились на столе пэра благодаря Эсташу, подали очень вкусную отварную колбасу из Камбре с луком-пореем и острым соусом, петуха в пиве с шампиньонами и луком в сметанном соусе, тушеного кролика с черносливом, салат из маринованной сельди под соусом из яблочного сидра, лука и сливок, горячий «вельш» из сыра, темного пива, ветчины, хлеба и жареных яиц, медовые фламандские гофры, несколько видов пирогов с разной начинкой, великолепный, хорошо подрумяненный белый хлеб с пылу с жару, душистый до невозможности… И главное – превосходное монастырское вино, бочонок которого подарил пэру знакомый настоятель обители.

В общем, повар Жак Бретонец не ударил в грязь лицом.

Разговоры вращались вокруг да около морских дел. Пьер Фарино пока еще не знал, какой «подарок» в лице своего сына-шалопая, которого надо обучить морским премудростям, приготовил ему пэр. Конечно, он понимал, что приглашение на обед к такой знатной, по меркам Булони, персоне – это неспроста. Но капитан думал, что сеньор Бодуэн Баскет опять затевает какое-то торговое предприятие, и мысленно открещивался от него.

Дело заключалось в том, что все начинания пэра на торговом поприще обычно заканчивались фиаско. Это происходило регулярно. Сам капитан едва не разорился, согласившись однажды на авантюру Бодуэна Баскета.

Естественно, отказать такому знатному господину было себе дороже, ведь семья Фарино проживала в Булонь-сюр-Мер, который находился всецело во власти пэра. Но и рисковать своим будущим у капитана не было никакого желания, хотя он понимал, что сеньор Баскет все равно от него не отстанет; он был прилипчив, как смола.

Чтобы немного оттянуть время главного разговора, Пьер Фарино заливался соловьем. Он сетовал на «береговое право», этот бич всех капитанов, которые плавали в Ла-Манше.

– …Между прочим, в 1179 году на Латранском соборе святые отцы постановили отлучать морских грабителей от Церкви. И что? А ничего! Этот закон остался мертворожденным. Изверги, которые заманивают корабли на отмели и прибрежные скалы, спасшихся при кораблекрушении лишают права выкупа, а то и убивают.

Капитан горестно вздохнул и промочил сухое горло добрым глотком вина.

– И все равно грабежи севших на мель судов продолжаются! – сказал он с горечью и оторвал куриную ножку. – Законы «Олеронского морского права» строго карают грабителей морских побережий, но грабежей меньше не стало. Морских мародеров время от времени публично казнят, но это их не пугает.

Сеньор Бодуэн Баскет промолчал. В этот момент он подумал не без сожаления, что его поместья находятся слишком далеко от береговой линии.

На протяжении многих веков кораблекрушения у берегов Европы являлись неиссякаемым источником обогащения их обитателей. Ценный груз купеческого судна, разбившегося на камнях, мог обеспечить процветание многим семьям на целые годы; одно кораблекрушение богатого «купца» часто изменяло судьбу обитавших на берегу моря жителей, делая их зажиточными. И естественно, самые ценные пенки снимали владетельные сеньоры, которым принадлежала местность, где корабль сел на мель.

Дошло до того, что один нормандский священник, разгневавшись на своих прихожан за несвоевременный взнос церковных денег, в своей проповеди укорял жадин и доказывал, что Господь в наказание за их нерадивость вот уже двенадцать лет кряду не посылает на берег его прихода ни одного кораблекрушения.

Промысел заманивать корабли на скалы и грабить груз особенно процветал на юго-западном побережье Англии. Скалистые мысы Данженес, Бичи-Хед, Порт-ленд-Бил, Лизард и Лендз-Энд были настоящими кладбищами кораблей. Жители южного побережья Англии имели мрачную репутацию грабителей погибающих на скалах судов.

Но особой изобретательностью в деле грабежа отличались обитатели островов Силли. Расположенные в двадцати восьми милях к юго-западу от мыса Лендз-Энд, они включал в себя сто сорок пять островов и больших скал, из которых только шесть были обитаемы.

Острова Силли расположены на одном из самых оживленных судоходных путей северной Европы. С древнейших времен они были местом постоянных кораблекрушений. Когда задувают западные ветры, огромные океанские волны с яростью обрушиваются на этот форпост Ла-Манша. Мощь этих волн была потрясающа. Они сносили даже прочные маяки. Можно представить положение корабля, оказавшегося среди таких волн у этих островов…

Восточный и северный ветры по силе не уступали западному. Бывали случаи, когда суда в течение многих дней пытались вырваться из окружения подводных скал Силли, но западный ветер все равно выносил их на берег, где они погибали. Когда ветра не было, острова обычно затягивал туман. Большая часть кораблекрушений происходила здесь именно во время тумана.

Жажда легкой наживы толкала людей на любые злодеяния и ухищрения. Грабители разрушали маяки и навигационные знаки, выставляли ложные в опасных для судоходства местах, подкупали лоцманов, чтобы те вели суда прямо на мели или те места, где команде было трудно защищаться от нападения.

Когда стихия оказывалась беспомощной перед моряками, мародеры ночью подвешивали к уздечке лошади зажженный фонарь, спутывали ей ноги и водили прихрамывающее животное по берегу. Проходящее мимо судно, приняв колеблющийся свет фонаря за сигнальный огонь на плывущем корабле, подходило слишком близко к берегу и разбивалось о камни.

Иногда зажженный фонарь привязывали к рогам голодной коровы и пускали ее пастись в определенном месте на прибрежный луг. Корова гуляла, пощипывала траву, а моряки, оказавшиеся близ страшных островов, принимали «коровий маяк» за огонь корабля, раскачивающегося на якоре в тихой гавани. Они брали курс на этот огонь и вскоре оказывались на камнях.

Бывало, что фонарь привязывали к спине или хвосту осла и гоняли его вдоль берега. А в ночной тьме мореплаватели принимали этот огонь за корабельный; раз идет судно, значит, там безопасный фарватер.

Морские волны надежно скрывали следы трагедии, и преступники оставались безнаказанными. Лучшим временем для таких делишек были темные ночи, поэтому луну грабители кораблей считали своим злейшим врагом.

Обитатели островов Силли из палисандра, тика, черного и красного дерева городили загоны для свиней. Из шпангоутов, бимсов, килей и палубных досок они сооружали себе дома, которые внутри обставляли мебелью, добытой с погибших кораблей. Прежде малоимущие жители Силли стали привыкать к хорошим сортам вин и разным деликатесам, а жены рыбаков щеголяли в платьях из бархата и шелка.

Ссылаясь на церковные законы о том, что погибших при кораблекрушении нельзя предавать земле и что в субботу оказывать помощь гибнущим в море – великий грех, жители островов Силли смотрели на кораблекрушение у своих берегов как на «Божью благодать». У них был даже свой покровитель – святой Варна. Они бросали в колодцы иголки и молили его ниспослать к утру кораблекрушение.

– Какая прелесть! – восхитился капитан, когда настал черед сладостей.

Он попробовал пирог, который назывался «тарт а либули». Начинка пирога состояла из горячего молока, меда, сливочного масла, ванили и взбитых яиц. Этот традиционный пирог в районе Па-де-Кале любили с давних пор. Без него не обходилось ни одно семейное застолье, особенно в период ярмарок.

– У меня отличный повар! – не преминул похвастаться сеньор Баскет.

– Мне бы такого кока на корабль… – Капитан мечтательно вздохнул. – Мой Матье Обжора может довести любой, самый лучший продукт до состояния полной несъедобности.

– Кстати, о вашей команде, мой любезный друг… – подхватил пэр, решив, что настало время приступить к делу.

Пьер Фарино насторожился и даже отложил в сторону кусок пирога. Вот оно! Сейчас сеньор Баскет назовет цену, которую ему придется заплатит за столь превосходный обед.

– Как вам известно, – продолжал пэр, – у меня есть сын Эсташ. Он буквально бредит морем! Ему исполнилось пятнадцать лет, и неплохо бы научить его морским премудростям, в том числе и навигации. Лучшего учителя, чем вы, достопочтенный мсье Фарино, я просто не вижу. Мне хочется, чтобы он был зачислен в команду судна в качестве… в каком именно качестве, вам решать! – поторопился закончить свою речь сеньор Баскет, заметив, что капитан нахмурился.

Капитан хорошо знал, что собой представляет Эсташ Баскет. Забияка, бретер (правда, его поединки еще не оканчивались гибелью соперника, лишь легкими ранениями, что для дворянских детей было честью), возмутитель спокойствия и хитрец, каких поискать. Взять в команду (да еще и обучить!) такое «сокровище» – это значит получить головную боль на много дней.

– Сеньор, простите, – осторожно начал Фарино, – но я могу предложить ему лишь должность шипбоя[12]…

– Все равно! – обрадовался пэр. – Я согласен!

– А как насчет самого мсье Эсташа?

Надежда умирает последней, и капитан все же рискнул задать такой вопрос, хотя знал, что в дворянских семьях слово отца – закон.

– Он будет прыгать от радости под потолок!

Капитан тяжело вздохнул, залпом допил свое вино и уныло ответил:

– Что ж, коли так… Я отбываю послезавтра рано утром из порта Болонь-сюр-Мер. Корабль мой называется «Трумель». Да вы знаете… «Трумель» стоит у крайнего причала, под погрузкой. Впрочем, Эсташу любой укажет место стоянки моего корабля. Остается последнее… – Пьер Фарино немного помедлил, а затем с видом купальщика, который решил броситься в зимние холодные воды пролива, продолжил: – Обговорить условия!

Этот поворот в разговоре не понравился сеньору Баскету. Конечно, он знал, что за обучение придется платить, но этого ему очень не хотелось. Он нахмурился, пожевал губами и наконец осторожно молвил:

– Я думаю, что своей службой в качестве шипбоя Эсташ частично оплатит ваши услуги, мсье капитан…

– Именно так – частично! – решительно заявил Фарино. – Мне придется уделять ему много времени – морские премудрости нелегки, чтобы их постигнуть, нужны определенные усилия как ученика, так и наставника.

Сеньор Баскет повертел в руках пустой кувшин и приказал:

– Вина! Да побыстрее!

Слуга не замедлил исполнить приказание. Он наполнил кубки господ и удалился.

– Есть предложение, мсье Фарино, скрепить наш уговор этим добрым вином, – сказал пэр. – Виноград, из которого оно сделано, рос на монастырских холмах, поэтому наша договоренность практически священна. А что касается оплаты, – сеньор Баскет не дал открыть капитану рот, – то поговорим об этом, когда закончится обучение. Я должен получить не безграмотного морского скитальца, который научился лишь подлой плебейской брани да травить соленые морские байки, а, скажем, помощника мастера[13]. Это мое условие! – повысил он голос. – Товар должен быть качественным! Только тогда будет соответствующая оплата ваших трудов, мсье капитан.

– Резонно… – Капитан понял по тону пэра, что спорить с ним бесполезно; сеньор Баскет, несмотря на свою мягкую натуру, временами был упрям, как осел. – Я постараюсь, сеньор…

Эсташ, который подслушивал их разговор, радостно улыбнулся. Быть шипбоем, конечно, не совсем комфортно (дворянин на побегушках у простолюдина – а капитан не был аристократом – это практически позор!), но подросток хорошо знал, что Пьер Фарино один из лучших арматоров и капитанов Болонского порта. А его когг[14] «Трумель» – превосходная посудина, новенькая, что называется, с иголочки…

С наказанием обошлось. Пьер Фарино в глубине души был поражен; как мог такой малец выстоять в схватке с Гасконцем, которого боялись почти все забияки в портовых тавернах Булонь-сюр-Мер?! Да и в других портах, где швартовался когг, о нем были наслышаны и не хотели с ним связываться даже по пьяной лавочке. Шартье сразу хватался за свою наваху и редко кому удавалось не получить ранение острым, как бритва, испанским клинком.

Правда, до смертоубийства никогда не доходило; все же Гасконец, даже изрядно захмелев, сохранял остатки благоразумия, и дело заканчивалось лишь порезами. Но поговаривали, что у него были схватки, которые заканчивались гибелью его противника. Но только не на людях. Темных углов в портах хватало. При всем том гасконская горячность Берара в нужный момент уступала пикардийской хитрости.

– В наказание за твой проступок десять дней будешь таскать камень! – решил капитан. – И чтобы палуба блестела, как свежее куриное яйцо! Ты теперь будешь эти дни за нее в ответе.

Конечно, тащить тяжеленную пемзовую терку по доскам палубы было не мед, это делали только самые сильные матросы, но Эсташ облегченно вздохнул – как-нибудь справится. Главное, что капитан не оставил его за бортом – не прогнал с корабля. За время, что он провел на когге, Эсташ стал чувствовать себя настоящим моряком. Он многое узнал, многое понял. Ему даже начал нравиться тяжелый морской труд.

Вот только с бытом у него существовали проблемы. Он никак не мог привыкнуть к отвратительным запахам, которыми когг был пропитан, начиная с трюма и до каюты капитана. Не помогало даже сильное ароматическое средство, которое подарил Большой Готье, которому довелось побывать в составе военной морской экспедиции.

Естественно, Эсташ никому не показывал флакон с приятно пахнущей жидкостью, еще чего – матросы засмеют, но толку от его усилий хоть немного избавиться от дурных запахов было мало.

Корпус «Трумеля», несмотря на то что когг совсем недавно покинул верфь, все равно пропускал воду, которая скапливалась в трюме. И хоть ее откачивали, остатки протухшей трюмной воды испускали отвратительный, пронизывающий весь корабль смрад. Кроме того, подводная часть корпуса для защиты от гниения и морских червей была пропитана вонючей смесью из дегтя и серы. Еще более отвратительный запах имела краска для наружной обшивки из растертого в порошок древесного угля, сажи, сала, серы и смолы. А поверх этой краски было нанесено покрытие из древесного дегтя, смешанного с шерстью животных.

Все это вместе с чадом кухни, вонью гальюна и запахом немытых тел создавало одурманивающий букет. Но самым скверным было то, что утомленные моряки не всегда чувствовали себя в помещении для отдыха главными «квартиросъемщиками». Трюм и кубрик кишели клопами, черными и рыжими тараканами, блохами и крысами.

Крысы были настолько дерзки, что забирались даже в самые недоступные уголки, где моряки хранили свои ценные припасы «на черный день». Конечно, экипаж вел решительную войну против докучливых приживальщиков, но одержать победу было невозможно. Не помогали никакие меры. Казалось, что вместо каждой убитой крысы появлялись две новые. Кроме того, длиннохвостые грызуны были постоянно настороже и обманывали охотников столь ловко, что те в конечном итоге прекращали безрезультатные боевые действия.

Было только два радикальных средства против этих паразитов: кораблекрушение или жажда. Но какой матрос мог желать этого? Ведь в таком случае вопрос шел и о его собственной жизни. Если с водой становилось туго, крысы от жажды делались бешеными. Они устремлялись на штурм охраняемых бочек с водой и истреблялись целыми стаями.

Но монета оборачивалась другой стороной, если на корабле начинался голод. Происходила переоценка ценностей – крысы из ненавистной напасти превращались в вожделенную драгоценность. Они казались голодающим вкуснее, чем нежнейшее телячье жаркое. Об этом рассказали Эсташу бывалые моряки. Опытные члены экипажа когга, которым уже случалось побывать в таких переделках, буквально молились на своего капитана – Пьер Фарино редко возил свои товары далеко за горизонт…

Что касается помещения для жилья матросов (а Эсташу в этом вопросе не было сделано исключение; кают на корабле насчитывалось всего две и они предназначались для капитана и мастера), то оно своим видом напоминало темницу, и там всегда было исключительно грязно. Высота его была не более пяти футов[15], но даже в это пространство вторгались две толстые поперечные балки, скреплявшие корпус судна, и матросские сундуки, через которые при необходимости приходилось переползать.

Посередине кубрика стояли две квадратные деревянные колонны, на расстоянии друг от друга примерно в фут, а между ними, подвешенный к ржавой цепи, покачивался фонарь, горевший день и ночь и постоянно отбрасывавший две длинные темные тени. Ниже между колоннами была устроена матросская кладовая, которая содержалась в чудовищном беспорядке и время от времени требовала основательной чистки и окуривания – чтобы убрать паразитов.

Важнейшими предметами обстановки этого нищенского жилья были морские сундуки, в которых хранились матросские пожитки. Чтобы сундуки, служившие одновременно для сидения, не ползали туда-сюда во время качки, в их днища были вделаны крючки. Для придания большей устойчивости и предотвращения опрокидывания нижняя их часть была более широкой, чем верхняя. Хорошие морские сундуки обычно изготовлялись на шпунтах и были водонепроницаемы. Именно такой был у Эсташа.

Пожалуй, не было сундука, в котором отсутствовала бы Библия или молитвенник, хотя хозяева зачастую ни разу их не раскрывали. Матросы просто верили, что само наличие Библии уже гарантирует счастливое плавание. Матери и жены моряков почти всегда клали в их сундуки кусок хлеба своей выпечки или мешочек с горстью родной земли.

Эсташ очень страдал лишь от одного – что он не может помыться. Даже морской водой. Это занятие считалось предосудительным. На когге пресной воды было в обрез, и использовать ее для мытья расценивалось как преступление. Можно было только ежедневно слегка смачивать ею горло.

Кроме того, существовало мнение, что коль скоро морская вода не годится для питья, то она не подходит и для мытья тела. Ведь доказано, что солнце и ветер могут быть вредны огрубевшей коже лишь в том случае, если она обезжирена.

Во всяком случае, редко кто из матросов склонялся к идее помыться из ведра морской водой. А поскольку для бритья тоже нужна пресная вода, матросы отказались и от этой процедуры. Тем более что на нее часто не хватало времени.

Немытые и небритые моряки на когге ни днем, ни ночью не снимали своей одежды. Она отмывалась немного лишь под проливным дождем на палубе во время выполнения срочных работ, таких, как замена поломанного рангоута или починка разорванного на куски паруса. Хорошо, что в проливе дожди шли часто…

К радости моряков, Пьер Фарино, любитель горячей пищи, устроил на «Трумеле» небольшой камбуз. Он был редкостью на торговых кораблях. Матросы радовались, как дети, получая на обед жидкую похлебку. Конечно, когда погода была благоприятной.

В штормовое ненастье они получали пищу в виде сухого пайка – вяленое мясо, сало, сухари, сыр, масло, вино, сушеный виноград и прочее. Выдачей продуктов занимались провиантмейстер (еще его называли засольщиком) и баталер, ведающий бочонками с водой и вином.

Основной пищей на когге считались сухари. Они были так тверды, что их едва удавалось разбить молотком.

Сухари различались по виду и по вкусу. Английские были светлыми, так как выпекались из пшеницы и кукурузы. Правда, моряки поговаривали, что в тесто для этих сухарей ушлые хлебопеки-бритты подмешивали муку из каштанов. Шведский сухарь за свою твердость и конфигурацию – круг с дыркой посередине – получил название «оселок». Немецкие «кналлеры» («трескуны») выпекались из ржи, и были излюбленным сортом сухарей у моряков.

Кроме того, имелись особые, так называемые «корабельные», сухари. Их называли также бисквитами – «печенными дважды». Высушенные до предела, бисквиты могли храниться годами.

Чтобы внести некоторое разнообразие в приевшуюся пищу, матросы растирали сухари в крошки, смешивали их с салом и медом и разбавляли все это водой. Получалось сладкое кушанье, название которому дали довольно диковинное – «собачье пирожное».

Камбуз на «Трумеле» представлял собой кирпичную плиту, вокруг которой ходили по посыпанной песком дорожке. На остальной площади размещались грубо сколоченные кухонные столы, колоды для рубки дров и разделки мяса, бочки и баки, котлы, полки с горшками, поленницы дров, мешки и другие кухонные атрибуты. Все это настолько загромождало камбуз, что кок едва мог там повернуться.

Кока Матье, которого прозвали Обжорой, матросы недолюбливали. Он был толстый, как подсвинок, ходил в вечно засаленной одежде, считался капитанским осведомителем, постоянно сидел в тепле, утаивал для себя и своих любимчиков лакомые кусочки, а пищу для экипажа готовил кое-как.

К его малопочтенным открытиям на ниве кулинарии относился «потаж» – похлебка, которая варилась из объедков и кухонных отходов. В принципе, такое варево не было большим открытием Матье Обжоры; подобные похлебки варганили и другие корабельные повара. Но кок «Трумеля» перещеголял всех.

Он бросал в котел все подряд – от рыбьих хвостов до обглоданных костей, собираемых в течение нескольких дней. А чтобы похлебка получалась сытней и наваристей, он добавлял в нее кроме гороха еще и муки, от чего она выходила густой и смачной на вид.

Горячая пища доставлялась с камбуза в помещение команды в бачках, представлявших собой деревянные кадки, размером с половину винного бочонка, и с «ушами» – чтобы было за что их ухватить. Мисок на кораблях было мало, поэтому во время еды каждый поочередно запускал ложку прямо в общий бачок. Из-за этого иногда возникали небольшие ссоры. Главным образом из-за того, что кто-то вылавливал кусок мяса побольше. А тот, кто не выдерживал ритма и черпал из бачка слишком быстро, получал ложкой по пальцам. Эсташу эта картина напоминала свиней, сгрудившихся у корыта.

Деньги у него были, отец не забывал подбрасывать сыну несколько монет на непредвиденные расходы, и Эсташ старался покупать нормальную еду с длительным сроком хранения в портах. Он держал ее в своем сундучке, и постоянно отбивался от крыс, которые чуяли запас вяленых колбасок и хорошего выдержанного сыра. Иначе в сундучке они могли бы прогрызть дыру.

Единственным облегчением для него было время, когда корабль на ночной отдых приставал к берегу. Там иногда можно было искупаться в ручье или озерке, и откушать наконец вполне приличную похлебку из свежих продуктов, которые закупались в близлежащей деревеньке.

Правда, на корабле во время стоянки приходилось держать ухо востро, потому как находились любители обогатиться за счет арматора. Поэтому все матросы были вооружены, а Пьер Фарино, которому пришлось и повоевать, выставлял дозорных. Так что подобраться незаметно к кораблю не было никакой возможности.

К тому же на берег сходила лишь небольшая группа матросов во главе с Матье Обжорой – только чтобы закупить провиант и приготовить горячую еду. А затем котел поднимали на борт.

Скверное качество еды иногда превращало плавание в ад. Продукты были дешевыми и часто не совсем доброкачественными. Пьер Фарино экономил как мог. Питьевую воду набирали прямо из речек или доставали из колодцев, и нередко она была сомнительного качества. Уже через несколько недель после выхода в море вода начинала протухать и становилась все более густой и вонючей. А пересоленное мясо было почти несъедобным, тем более что из-за ограниченного количества воды на корабле его не удавалось вымочить в достаточной степени.

Солонина в бочках приобретала своеобразный цвет красного дерева с прожелтью, а при дальнейшем хранении – коричневато-зеленоватый; от нее шел натуральный трупный дух.

Мясо или было с червями, или жилистое, темное, засохшее и пересоленное сверх всякой меры. По внешнему виду и твердости такая солонина напоминала дерево. Твердокаменные куски бросали в чан с водой (тут уж было не до экономии), затем туда же залезал матрос, который ногами мял солонину, стремясь размягчить ее, чтобы сделать пригодной к употреблению.

Отвратительный вкус, однообразие и низкое качество еды лишали аппетита даже самых невзыскательных и голодных едоков. Еще хуже были муки жажды, вызываемой ежедневным употреблением в пищу солонины и твердокаменных сухарей и делающейся все нестерпимее из-за строгого соблюдения водного рациона. От этого Эсташ страдал, как никто другой. Дома он очень мало ел соленого; так было заведено в их семье.

И естественно, у моряков «Трумеля» не было форменной одежды. Все они носили светлую полотняную робу, нередко выкроенную из остатков парусины. В свободное от работы время парусный мастер становился корабельным портным. Кто в водной пустыне станет обращать внимание на такие мелочи, как покрой одежды!

Но в своем грязном и рваном тряпье моряки выглядели даже живописно. Широко был распространен обычай укладываться спать, не снимая рабочей одежды и шапки, чтобы при подъеме на вахту не утруждать себя одеванием. Некоторые моряки не изменяли этому обычаю и на берегу.

Исключение составляли только несколько человек, в том числе Пьер Фарино и мастер. Арматор обязан вести переговоры с торговцами на берегу, поэтому его парадно-выходной костюм был безупречен – темно-зеленый бархатный кафтан с белым жабо, фиолетовые чулки и красный плащ. Но и остальное платье Пьера Фарино было не хуже. Среди морских торговцев он считался щеголем. Эсташ дал себе зарок: если когда-нибудь станет капитаном корабля (а он мечтал об этом!), то будет одеваться как арматор.

Но была у матросов и выходная одежда. Конечно же, ее надевали перед тем, как сойти на берег. Ведь не покажешься какой-нибудь весьма доступной портовой красотке в рванье.

Обычно матросы носили очень короткие штаны, светлые чулки, красный жилет, а поверх него синюю куртку. Всегда была проблема с башмаками. За длительное морское путешествие они усыхали, становились меньше по размеру, и их разноска требовала немалой воли и выдержки. Наилучшей моряки считали одежду, вязанную из шерсти.

А еще матросы мучились с головными уборами. Они для них были вещью совершенно непрактичной, так как ветер и шквалы постоянно норовили сдуть головной убор за борт. Тем не менее среди моряков стоически удерживался обычай носить шапку.

Особенно любили они шапки шерстяные, именуемые «Томми Шенди». Кроме того, существовали очень удобные одноцветные шерстяные колпаки грубой вязки, которые не слетали с головы даже в шторм.

Если они были связаны из перемежающейся полосами черной и белой шерсти, то их называли «Бонни». Шотландские черные меховые шапки назывались «пудель». Нередко матросские головные уборы были обязаны своим происхождением шапкам каторжников, ведь путь на палубу военного (да и торгового тоже) корабля часто вел прямо из тюрьмы.

Эсташ, как всегда, проявил и в этом случае независимость. Он не стал носить матросскую шапку, а натянул на голову высокую фетровую шляпу с широкими полями. Чтобы она не слетала, когда штормило, Эсташ приделал ей завязки. Шляпа у него была, как зонтик, – в ненастную погоду дождевые струи не лились за шиворот. Именно шляпа сохранила ему жизнь в схватке с Гасконцем, перекрыв Берару на мгновение обзор. После этого Эсташ просто влюбился в свою «спасительницу» и едва на нее не молился…

«Трумель» поднимал якорь. Матросы упирались изо всех сил, вращая шпиль, и пели залихватскую морскую песенку:

Вращать шпиль было делом очень нелегким. Он вращался не плавно, как карусель, а рывками. Если звучали высокие, ударные такты мелодии песни – люди дружно наваливались на вымбовки, если она лилась плавно – они могли чуточку передохнуть, набирая разгон для следующего рывка.

Полтора года пролетели как один миг. За это время Эсташ сильно возмужал, вырос, подтянулся. От природы обладающий недюжинной силой, он еще больше закалился и теперь посматривал свысока даже на Гасконца. Но тот делал вид, что между ними ничего не случилось, при этом избегая оставаться с Эсташем наедине.

«Ты не шибко доверяй этому хитрому псу, – советовал Жан Бога, который сильно сдружился с юношей. – Удар из-за угла навахой в спину – это его коронный прием. Держи ухо востро. Никогда ему не подставляйся. Он очень мстителен».

Эсташ и так знал, что Берар когда-нибудь встанет на его пути. И был готов к этому. Однако бежали дни, недели, месяцы, а Гасконец по-прежнему был тише воды при полном штиле.

В конечном итоге Эсташ плюнул на свои страхи. Однако в одном из рейсов в Андалусию он прикупил себе в Кадисе у торговца-мавра красиво отделанную чеканным серебром наваху. Она была очень удобна для скрытого ношения и не привлекала внимания.

Зимой, возвратившись на побывку в родные пенаты, Эсташ взял у Большого Готье несколько уроков ножевого боя.

– …Извините, мсье, но драка на навахах – это особое искусство, – с сокрушенным видом молвил Готье. – Здесь я мало чем могу помочь. Как говорится, не вышел рылом. Хорошо бы вам заполучить наставника-испанца, какого-нибудь опытного кабальерос[20]. Вот среди них есть такие мастера – закачаешься. Дерутся, как дьяволы. Да-а… Однако где их найдешь в Булони?

«Попытаться найти можно. Гордых и заносчивых, но очень бедных кабальерос хватает. Можно нанять, если постараться. Но за какие шиши?» – думал Эсташ.

Он с трудом сводил концы с концами, хотя капитан Фарино с некоторого времени начал платить ему как помощнику мастера, потому как юноша уже был хорошо подкован в морской науке. Арматор гордился его успехами, которые, конечно же, приписывал своему дару великого наставника, а не пытливому уму шипбоя.

– Как правило, испанцы ведут бой на ножах, обмотав свободную руку плащом либо прикрыв ее войлочной шляпой, концы которой зажимают в кулак, – продолжал Большой Готье. – Иногда плащ оставляют висеть на плече, слегка поддерживая его кистью. Тогда он предохраняет от ударов в бок, так как плащи испанцы часто делают из прочных шкур животных. Кожаный плащ служит прикрытием для оружия и может использоваться даже для нападения, если случается близко подобраться к противнику; его набрасывают на голову врага.

«Куплю такой плащ!» – загорелся идеей Эсташ. На одежду у него денег хватало; он даже прослыл среди матросов щеголем.

– …Бой чаще всего ведется по кругу, причем, если наваха имеет лезвие, заточенное с обеих сторон, за промахом тут же следует удар, наносимый возвратным движением руки, практически без изменения положения кисти, – показывал Большой Готье. – Для защиты выполняются отбивы и подставки обмотанной в плащ рукой, а иногда и оружием – примерно так, как это вы делаете вашим мечом. Часто используются уходы и прыжки в стороны и назад. Для этого нужна отменная реакция и крепкие ноги. Стойка левым плечом вперед считается основной, хотя это весьма условно – в бою приходится менять стойку неоднократно, в особенности для того, чтобы обмануть противника…

Эсташ слушал очень внимательно, мысленно воображая, как он дерется с Гасконцем на ножах. К сожалению, у Берара были слишком длинные руки, поэтому придется изобрести что-то новенькое.

– Передвижения вперед, назад, влево и вправо осуществляются как простым, так и двойным шагом… – Готье говорил и показывал. – Делая несколько двойных шагов подряд влево или вправо, начинают движение по кругу, в центре которого находится противник. Если он отвечает тем же, то происходит непрерывное кружение друг возле друга. Иногда в тот момент, когда это выгодно, скомканный плащ бросают в лицо противнику. – Тут Эсташ вспомнил свою шляпу, которая помогла ему победить Гасконца; интуитивно он сделал то, что было необходимо. – Бросок этот выполняется в тот момент, когда противник делает выпад вперед, одновременно со своей защитой движением в сторону с линии атаки или парируя его нож своим ножом. Вслед за броском плаща, используя замешательство противника, нужно сократить дистанцию и нанести свой удар.

Эсташ купил наваху именно с лезвием, заостренным с двух сторон. Это было и впрямь очень опасное оружие, куда как опасней простого раскладного ножа Гасконца. Большой Готье много чего показал ему интересного в плане ножевого боя, но, по его рассказам, испанцы не просто дерутся, а создается впечатление, что танцуют. А танцевальные па андалусийского фламенко, когда ритм отбивают каблуками, неуклюжий здоровяк Готье никак не мог изобразить…

По возвращению из плавания Эсташ показал отцу грамоту, выданную ему капитаном Пьером Фарино и подтвержденную его личной печатью, что имярек такой-то прошел курс обучения на вождение грузового корабля и может служить в торговом или военном флоте в качестве первого помощника мастера. Сеньор Бодуэн Баскет обрадовался безмерно. Он и не чаял узреть нечто подобное; пэр Болони каждый день ждал, что его отпрыск возвратится домой с позором.

– Я хочу вернуться на «Трумель», – заявил Эсташ, когда после пира разошлись родственники, собравшиеся поприветствовать новоиспеченного мастера. – Теперь вам, отец, не нужно за меня платить ни единого денье. Я буду получать достойное вознаграждение за свои труды.

– Нет, мой мальчик, – ответил сеньор Бодуэн Баскет. – Я доволен твоим прилежанием и вижу, что ты достоин большего. Ты славно потрудился, но я как отец должен думать о твоем будущем. Оно должно быть славным! Чтобы не уронить честь нашей семьи. Поэтому – не спорь! – ты поедешь в славный город Толедо. Я мыслю, что для тебя вполне подойдет какая-нибудь дипломатическая должность при дворе – денежная и почетная. В нашей провинции тебе точно делать нечего, мир ты уже успел повидать, при случае сможешь себя защитить и найти в море путь домой, а это значит, что мой сын Эсташ Баскет вполне состоявшийся мужчина. Но чтобы стать искусным дипломатом, нужно знать иноземные языки. Да, ты разговариваешь на французском и английском, понимаешь норманнов и басков, кое-что смыслишь в латыни, но этого мало. Недавно архиепископ Толедо преподобный Раймунд основал школу переводчиков. В школе переводят с арабского языка произведения греческих и римских авторов – Аристотеля, Платона и других. Чтобы познакомиться с этими переводами, в Толедо приезжают даже светила науки! Школа пользуется большим авторитетом, и тебе там самое место. О деньгах не беспокойся. Для твоего обучения в Толедо я накопил достаточную сумму…

Так Эсташ оказался на борту двухмачтового нефа[21] «Кристофер», который направлялся в Испанию. То, что его лишили возможности ходить по морям-океанам, он воспринял как личную трагедию. Но с отцом не поспоришь. Временами Бодуэн Баскет был невыносим и становился упрямее осла.

Эсташ подвизался на борту «Кристофера» в качестве пассажира, поэтому от безделья старался залезть во все закоулки нефа. Эта любознательность была у него уже профессиональной. Он наблюдал за действиями команды и учился. Ведь неф был гораздо больше и солидней когга. И неплохо бы знать все тонкости судовождения такой громадины.

Корпус нефа покрыли темно-коричневый краской, палуба имела естественный цвет древесины, надстройки с зубчатыми фортами (площадками) для стрелков на обеих оконечностях судна, руль и «воронье гнездо» (марс) были красными, рисованые украшения на фортах – голубые, а парус был расцвечен красными и желтыми полосами. Раздвоенный на конце красный вымпел нес герб Булонского графства – три красных круга на желтом щите. Одну из мачт венчал крест, на второй в «вороньем гнезде» денно и нощно торчал впередсмотрящий.

Неф изрядно отличался от галеры, галеаса[22] и когга своими формами. Его борта были высокими, широкими и короткими. К тому же неф оказался намного быстроходнее когга – все-таки две мачты с большими парусами. Корабль имел достаточно сильное вооружение и наемных солдат охраны, чтобы дать отпор пиратам. Форты на носу и на корме были устроены так, чтобы стрелкам удобно было целиться в случае нападения на корабль.

Корабль был построен в Венеции несколько лет назад и стоил очень дорого. Но капитан, он же арматор, Робер де Брезе принадлежал к славной нормандской фамилии, которая славилась своим богатством. Поэтому неф был так хорошо оснащен и команду Брезе подобрал отменную.

На корабле стараниями капитана, который, как и Пьер Фарино, старался не отставать от передовых веяний в морском деле, был обустроен превосходный камбуз, правда, для командного состава. Матросам, как обычно, доставались если и не какие-нибудь отходы, то часто не совсем съедобное варево. К счастью, Эсташ был лишен надобности трапезничать вместе с командой. Сын пэра Булони пользовался привилегией обедать в кают-компании вместе с капитаном и другими уважаемыми персонами.

А когда де Брезе узнал, что Эсташ получил грамоту мастера, притом из рук самого Пьера Фарино, и немало походил с ним по морям и Ла-Маншу, то и вовсе проникся к нему большим расположением. Ведь капитаны были друзьями, и Робер де Брезе знал, чего стоит опыт владельца когга «Трумель».

В гигантском котле на камбузе обычно варилось одно блюдо из гороха, чечевицы, бобов, проса и солонины. Провариться как следует эта жидкая болтушка обычно не успевала. Большая команда нефа была разделена по группам или бачкам. Во главе каждой такой группы стоял бачковой. Он получал для всех недельный рацион продуктов и ежедневно к обеду выделял каждому матросу соответствующую долю. Он же отвечал и за варку обеда для своих.

На «Кристофере» кока точно так же не любили, как и его собрата на «Трумеле», и награждали разными обидными прозвищами: «кухонный жеребец», «ветчинный принц», «сальная тряпка», «горшечный комендант» и тому подобное, нередко добавляя еще и несколько соленых словечек. Про него матросы даже песенку сочинили:

Но еще больше, чем кока, команда ненавидела своих бачковых. Всю недельную долю продовольствия, полагающегося на бачок, они хранили в запертых шкафах. Ежедневная доля мяса с привязанной на шнурке биркой, свидетельствующей о принадлежности к данному бачку, опускалась на камбузе в большой медный котел с кипящей водой. Сюда же закладывались мясные доли всех других бачков. Через определенное время кок доставал их из бульона вилами.

Перед обедом бачковой получал мясо и на куске парусины, расстеленном на палубе, делил его на порции. Матросы всегда были недовольны, считая, что кому-то достался кусок побольше, хотя разрезать мясо на совершенно одинаковые порции было, конечно же, при всем желании невозможно.

Но самые большие неприятности возникали из-за пудинга – излюбленной пищи на нефе. Бачковой приготавливал тесто из выданной коком муки, меда, изюма и топленого сала, замешанное на воде. Затем тесто закладывалось в парусиновую сумку. Сумку завязывали, прикрепляли к ней опознавательную бирку и вместе с пудинговыми сумками других бачков опускали в большой камбузный котел.

Должность бачкового была сменной – с таким расчетом, чтобы каждый матрос некоторое время мог исполнять эти обязанности. Случалось, что иной раз пудинг не удавался. И тогда начиналась заваруха! Чтобы уберечься от колкостей, а то и от мордобития сотоварищей по бачку, виновник несчастья считал в этом случае наиболее уместным для себя «подать в отставку».

Эсташ смотрел на все это непотребство широко открытыми от изумления глазами, хотя и старался не выдать своей заинтересованности, изображая постороннего скучающего наблюдателя. Смотрел и констатировал, что Пьер Фарино – великий капитан. На «Трумеле» дело до драк во время обеда и при дележке продуктов все же не доходило, хотя их качество и готовка тоже оставляли желать лучшего.

Команда на «Кристофере» была многочисленной. Здесь собрали представителей почти всех морских профессий. И едва не главным считалось ремесло плотника.

Когда в минуту гнева вместо пожелания сломать шею или ногу моряк в сердцах бросал: «Чтоб у тебя мачты поломались!», корабельного плотника, как ни крути, приходилось причислять к важнейшим людям на борту. Ведь всего каких-то полфута трухлявых досок отделяли экипаж судна от погибели. А с хорошим тиммерманом – плотником, имеющим к тому же доброго помощника, они могли спать спокойно.

Путь в судовые плотники нелегок. Прежде чем попасть в ученики к плотнику, желающий приобрести эту профессию был обязан не менее четырех лет проплавать матросом, затем еще три года длилось само ученичество. Как правило, плотник пользовался доверием и благосклонностью капитана. На нефе тиммерман был освобожден от несения вахты. Он принадлежал к тем немногим счастливчикам, кто имел право спать всю ночь напролет. Правда, иной раз ему все же приходилось постоять у руля.

Незаменимыми судовыми мастеровыми были такелажники и парусники, именуемые в команде «зашивателями мешков». Такое прозвище они получили, поскольку парусные мастера зашивали в парусину умерших во время плавания.

Их старались избегать и по другой причине: постоянное общение с иглой, шилом и нитками накладывало свой отпечаток на склад характера парусного мастера, так же, как на кока вечная возня с горшками и мисками. Кроме того, парусник, как правило, почему-то считался среди матросов существом двуличным.

Работа парусного мастера ценилась на нефе столь высоко, что его, как и плотника, капитан Робер де Брезе освободил от несения вахты.

А самым бесполезным существом из тех, кто когда-либо ступал на палубу «Кристофера», по мнению матросов, был брадобрей. Ведь бритье испокон века считалось на торговых судах занятием предосудительным.

Окладистая борода была такой же непременной принадлежностью морских волков, как слово «аминь» в молитве. Обязательной стрижкой волос занимались только на посудинах военного флота, где всех матросов равняли под одну гребенку. Злые языки ехидничали, что дисциплина немедленно расползется по всем швам, стоит лишь разрешить команде стричь волосы и бороды по индивидуальному фасону.

Брадобрей должен был нести вахту наравне с матросами. Однако орудовал он в основном бритвой и ножницами, потому что на таком большом и многолюдном корабле, как «Кристофер», он едва поспевал обслуживать всех. А Робер де Брезе, дворянин и бывший морской офицер, терпеть не мог неряшливые бороды и сальные патлы.

Поэтому пришлось матросам нефа смирить свою гордыню, забыть про предрассудки и терпеливо сносить упражнения брадобрея, благо платил де Брезе щедро и наказывал редко – только за серьезные провинности. Бестолкового мордобоя, как на некоторых других судах, он не допускал.

В экипаже нефа за большие познания в морском деле вскоре стали считать Эсташа своим, и юноша с моряками старался быть на равных. Оказывается, если не относиться к матросам как к глупым животным, можно заработать себе большой авторитет. За Робером де Брезе его команда готова была пойти в огонь и воду. Он был справедливым капитаном.

Но были на нефе и весьма странные личности. На «Трумеле» с ее небольшим по численности экипажем подбор матросов осуществлялся весьма тщательно, притом лично капитаном. А вот «Кристофер» явно испытывал нужду в профессиональных покорителях морей. Судя по разговорам среди матросов, Робер де Брезе создал специальную команду, которая прочесывала портовые закоулки в поисках людишек, более-менее пригодных для службы. Поэтому на нефе попадались матросы, абсолютно не приспособленные к морской жизни.

Неделями и месяцами капитан и мастера бились над ними, действуя то крестом, то пестом, пытаясь сделать из них моряков, но со временем убеждались в полной бессмысленности этой затеи. Просто взять и уволить их, как это сделали бы на берегу, было невозможно, поэтому волей-неволей приходилось подыскивать им какое-то место в экипаже.

Но поскольку сами они от исполнения каких бы то ни было обязанностей отказывались, то постепенно опускались до положения «прислуги за все». Матросы называли их неучтиво – «придурками», гоняли туда-сюда, и все это с руганью, тумаками и битьем линьками.

Из своего опыта Эсташ знал, что не очень жаловали и матросов, которые не задерживались подолгу на одном судне и в ближайшем порту старались самовольно «списаться» – дезертировать. Таких называли «летучие рыбки», или «скакуны». Отвращение к любой работе, охота к перемене мест, любовь к приключениям – вот движущие силы их кочевой жизни. Многие из них, уйдя из дома судовыми юнгами, возвращались на родину уже старыми морскими волками, не подав о себе за все годы отсутствия ни единой весточки.

Полной противоположностью «скакунам» были так называемые «маяки», или «морские псы», которые никогда не расставались с судном, на которое однажды нанялись. Постепенно они становились доверенными лицами капитанов, что остальной командой воспринималось, мягко говоря, довольно прохладно. Недолюбливали также и тех, кому неоднократно уже случалось побывать в самых страшных штормовых уголках мирового океана; уж очень надменно они держались…

Этот день начался как обычно – с уборки палубы и подпалубных помещений, где всегда творился бедлам. Вся эта хорошо знакомая Эсташу суета его не касалась, поэтому он отправился в гости к тиммерману, изрядно повидавшему на своем веку матросу, которого звали Матье Бургундец. Он как раз и был «морским псом».

Беседовать с ним было приятно, Бургундец много знал, и Эсташ с удовольствием выслушивал прописные истины из его уст, которые нередко звучали весьма значительно. «Известны три вида людей: живые, умершие и те, кто плавает по морям», – не раз повторял плотник. Этим он хотел сказать, что моряк всегда стоит одной ногой в могиле.

– А, мсье Эсташ! Входите, милости прошу! – расплылся в улыбке плотник.

– Я не с пустыми руками, – сказал Эсташ и достал из-под полы своего сюртука небольшой кувшинчик с добрым вином.

– Вы мой ангел-хранитель! – просиял Матье. – Я изнываю от жажды! Что может быть приятней для моряка, нежели возможность промочить сухую глотку? Сюда, мсье, сюда!

Он быстро очистил от стружки небольшой верстак, определил на освободившееся место кувшин, достал две деревянные чаши собственного изготовления с изумительно красивой резьбой и быстро наполнил их вином.

– Выпьем… эх, ладно – за удачное окончание плавания! – торжественно провозгласил плотник и одним махом вылил содержимое чаши в глотку. – Ах, какая прелесть! Я на седьмом небе! Вино из запасов провиантмейстера?

– Нет. Я прихватил с собой несколько кувшинчиков.

– Разумно, разумно… Сразу видно, что вы знаете нашу нелегкую жизнь.

Матье было известно, что Эсташ прошел обучение морскому делу.

– А почему в вашем голосе, мсье Матье, я услышал сомнение по поводу удачного окончания плавания? Или мне показалось? – спросил Эсташ, вдруг почувствовав какое-то беспокойство – словно перед штормом.

Но небо с утра было ясным, солнце светило вовсю, дул достаточно сильный попутный ветер, сдувая белую пену с гребней волн, идущих одна за другой бесконечным строем, и ничто не предвещало штормового ненастья.

– Неужто услышали? М-да… Что ж, придется рассказать. Мы сейчас идем в тех местах, где орудуют берберийские морские разбойники из Варварского берега[23]. Они, как корабельные крысы, везде пролазят. Если наши пираты гоняются только за деньгами и товарами, то берберийцы частенько нападают даже на прибрежные города – чтобы захватить побольше рабов на продажу. Эти нападения называются у них «раззии». Это страшные люди. Их ничто не останавливает. Идут на самые безумные абордажи. А уж прибрежным деревенькам и вовсе беда. Люди бросают свои дома и уходят в леса и горы. Только так можно спастись от этих беспредельно жестоких извергов. Берберийские пираты редко кого отпускают даже за хороший выкуп. Вот так-то.

– Я слышал о берберийских пиратах… но краем уха, – признался Эсташ. – В Ла-Манш они не заходят, в Па-де-Кале – тем более.

– Ну да, там для них мышеловка. Им нужен простор. Впрочем, их суда – они называются шебеками – очень быстроходны, и берберийцы так стремительно нападают, что от них просто не успевают отбиться. Так что можно ждать их и в Ла-Манше.

– Мне еще не приходилось встречать шебеку. Что она собой представляет?

– Лучше никогда ее не видеть, тем более – под пиратским вымпелом, – с чувством сказал тиммерман; но все же продолжил: – У двухмачтовой шебеки узкий длинный корпус, есть и весла. Оснастка состоит из одного треугольного паруса на каждой мачте. Такое оснащение дает возможность идти намного круче к ветру, чем с квадратными парусами. Идя в крутом бейдевинде, шебека догонит, кого хочешь. И так же быстро может смыться. Осадка у нее мелкая, скорость большая – самое то для пиратов. Догнать наш неф на шебеке – раз плюнуть, хотя мы идем по сравнению с другими грузовыми посудинами очень быстро.

– Это я уже заметил…

– Но у шебеки есть и серьезный недостаток. Под парусами она представляет собой, несомненно, красивое зрелище, ведь это один из самых быстрых и ловких кораблей на Средиземном море. Но в сильный шторм шебека никуда не годится. У нее низкий надводный борт и мелкая осадка. Во время бури ее заливает волнами, и она с трудом выдерживает сколько-нибудь серьезное волнение. Поэтому в открытый океан берберийские пираты носа не кажут. А они туда и не стремятся. Добычи им хватает и возле побережий.

Матье Бургундец вдруг рассмеялся, а затем, хитровато глянув на Эсташа, молвил:

– Если надумаете, мсье, податься в контрабандисты, то для этого предприятия лучше судна, чем шебека, не сыскать…

Он хотел добавить еще что-то, но тут на палубе послышались крики, какие-то команды, а затем подал тревожный голос боцманский свисток. Эсташ и Бургундец выскочили из крохотного помещения плотницкой мастерской и увидели капитана Робера де Брезе, который раздавал указания направо и налево. По его лицу было видно, что он сильно встревожен.

– Ах ты боже мой! – Плотник хлопнул себя ладонями по бедрам. – Накликал-таки беду! И все мой глупый язык! Не вспоминай дьявола всуе – и не будешь иметь с ним дело. А я тут раззвонился про берберийских пиратов, как базарная торговка. Вот они и появились. Смотри туда! – показал Бургундец.

Но Эсташ уже и сам заметил, что со стороны берега, с левого борта, охватывая неф дугой, к нему стремительно приближаются небольшие юркие суденышки. Он насчитал больше десятка шебек, и все они были забиты под завязку полуголыми смуглыми пиратами в огромных белых чалмах.

Уже не обращая внимания на стенание плотника, ругавшего себя последними словами (будто что-то можно было изменить), Эсташ бросился в свою крохотную каюту и начал облачаться для боя.

Он быстро надел гамбезон (так называемый «жак») – кожаную стеганую набивную куртку из нескольких слоев плотной ткани, затянул пояс и прицепил к нему свой меч-баселард. Конечно, гамбезон обычно использовали как поддевку под доспех, но на столь дорогое защитное снаряжение у Эсташа не было денег, поэтому он довольствовался тем, что подешевле.

На первый взгляд казалось, что «жак» проигрывает даже однослойной кольчуге, ведь лен и хлопок легко режутся обычными ножницами. Но все было не так просто. Толстый, в пять слоев, гамбезон не только отлично сохранял тепло. Кожа верха и плотная ткань набивки превосходно гасили силу удара, поэтому проткнуть «жак» ножом или пикой было совсем непросто.

А еще гамбезон обладал одним замечательным свойством – мобильностью. Из-за того, что кожаная куртка почти не сковывала движений, боец получал огромное преимущество в скорости перед закованным в панцирь противником. Именно это и собирался проверить Эсташ, которому еще не доводилось ни разу побывать в абордажном бою. А берберийские пираты уже были совсем близко и приготовились штурмовать неф.

Неизвестно, что их подвигло на такой безумный поступок. Ведь неф был многолюдным, имел отряд солдат для охраны, а также метательные машины. Они хорошо видели стрелков из лука, которые заняли свои позиции в фортах, что предполагало большие потери, но когда берберийцев это пугало? К жизни они относились безразлично, кладя ее на алтарь своему богу.

Скорее всего, берберийские пираты не удержались от искушения ограбить большой торговый корабль неверных, трюмы которого явно были набиты доверху дорогими товарами. Тем более, что неф шел в полном одиночестве, а впереди и позади не было видно ни единого судна (тем более – военного), которое могло прийти «Кристоферу» на помощь.

Пока шебеки приближались к «Кристоферу», успели поработать камнеметы, и два пиратских судна пошли ко дну. Еще у трех была нарушен такелаж. Неплохо поработали и стрелки: добрых два десятка берберийцев получили по заслугам. Их товарищи церемониться с ними не стали – просто выкинули тела мертвецов за борт, чтобы они не загромождали палубы.

Несмотря на отчаянное сопротивление лучников и матросов «Кристофера», несколько шебек все же прилипло к высокому борту нефа, и вверх полетели веревки с острыми абордажными крюками-«кошками». Пираты хлынули на палубу корабля, словно высокая волна прилива. Солдаты, оставив луки, приняли их на пики, а экипаж дрался скрамасаксами[24].

Эсташ схватился с дюжим мавром[25], круглую башку которого венчала огромная чалма из белой парчи, вышитая золотом. Скаля от ярости крупные белые зубы, особенно отчетливо выделяющиеся на очень смуглом лице, пират обрушил на юношу мощные удары своего оружия с изогнутым клинком; такие странные мечи лишь недавно начали входить в моду у сарацин из-за меньшего веса по сравнению с другими видами холодного оружия. С ними удобней было обращаться, особенно во время скоротечных абордажных схваток.

Баселард был длиннее оружия мавра, но это преимущество свелось на нет свирепыми атаками пирата. Как-то так получилось, что их немного оттеснили в сторону от основной массы сражающихся, и теперь они рубились один на один, хотя перед этим Эсташ успел мимоходом ранить нескладного долговязого бербера, с которым дрался сам капитан.

Отправив юноше быстрый благодарный взгляд, Робер де Брезе усилил натиск, который теряющий силы раненый пират не смог выдержать. Капитан срубил его, как головку репейника, и принялся за следующего в очереди страждущих победить самого нахуду[26] франков.

Поняв, что ему долго не продержаться против совсем озверевшего мавра, Эсташ быстрым движением достал из-за пояса наваху и раскрыл ее. Ни у пирата, ни, тем более, у него не было щитов. Эсташу в путешествии он был, в принципе, без надобности, а мавр не захотел себя отягощать. Да и не так просто забраться по веревке на корабль, когда руки заняты. Если меч еще можно держать в зубах, то со щитом всегда хватало проблем.

Наверное, пират не отдавал себе отчет в том, что юный франк, достав нож, стал вдвойне опасен. Пират по-прежнему надеялся на силу своих рубящих ударов, которые Эсташ едва сдерживал. Ему казалось, что еще миг – и голова франка покатится по палубе.

Выпад навахой пират просто не увидел. Что-то сбоку сверкнуло, и неожиданно укол в печень заставил мавра застонать от резкой боли и согнуться. Он не выпустил из рук свое оружие, но и защищаться уже был не в состоянии.

Собрав все свои силы, Эсташ вскричал от натуги, и в следующее мгновение его баселард опустился на ключицу пирата. Этот разящий удар был сродни молнии. Раздался хруст перерубленной кости, мавр отшатнулся, упал на колени, и следующим движением Эсташ вогнал ему свой меч прямо в сердце.

– Браво, сеньор! – вскричал капитан, который к тому времени уже успел прикончить третьего пирата и мельком глянул на Эсташа. – Рыцарский удар! Держаться, держаться, всем держаться! К нам на помощь идет сам святой Николаус! Посмотрите на море!

Море вскипало. Казалось, что оно превратилось в огромный котел, который подогревает нечистая сила. Ясное небо закрыла черная туча, засвистел сильный ветер, захлопали паруса на шебеках, и раздался дружный вопль пиратов, которые посыпались вниз, на свои суденышка, как горох из сухих стручков. Прошло совсем немного времени, и шебеки отвалили от борта нефа, торопясь побыстрее добраться до спасительного берега, пока шторм не разыгрался по-настоящему.

– Спустить паруса! – скомандовал капитан, вытирая свой меч о чалму одного из поверженных пиратов. – Пошевеливайтесь, сучьи дети! Иначе пойдем на дно, в чертоги морского короля!

Матросы, еще не остывшие от схватки, поторопились исполнить приказание капитана, переступая через тела берберийских пиратов и своих товарищей, как убитых, так и раненых. Возле них уже суетился судовой лекарь и несколько добровольных помощников, в том числе шипбой. Посмотрев на мальчика, Эсташ с ностальгией вздохнул – совсем недавно и он был в таком же статусе…

Глянув на тело поверженного им мавра, Эсташ нагнулся и снял с шеи пирата золотую цепь с подвеской – скорее всего, талисманом. Она представляла собой крупный адамас[27] в золотой оправе. Все ж память будет о первом настоящем бое. Да и вес цепи был немалый. Золото всегда пригодится, не говоря уже о драгоценном камне…

Эсташ стоял на мосту Святого Мартина через реку Тахо и задумчиво смотрел на Толедо. Город раскинулся на высоком плато с крутыми обрывами по краям, был окружен стеной с башнями (некоторые укрепления были построены еще римлянами) и увенчан диадемой церковных колоколен, похожих на минареты мавров.

Благородный, четко обрисованный силуэт Толедо на фоне ярко-голубого неба, зеленоватых долин Веги и серо-фиолетовых гор на горизонте потрясал воображение юноши, который был неравнодушен ко всему прекрасному. Пейзаж составлял гармоничное целое с золотисто-сероватыми тонами городских построек, на которых явственно проступал отпечаток мавританской архитектуры с ее любовью к богатству орнаментики. В Толедо на каждом шагу можно было встретить мечеть, перестроенную в христианский храм.

С трех сторон скалистого подножья плато, образуя естественный крепостной ров, по гранитному ложу струились желтовато-зеленые, быстро текущие воды реки Тахо, замедляющие бег лишь на равнинах Веги. Мост Святого Мартина вел к Пуэрте-дель-Камброн – Воротам боярышника, которые были построены несколько столетий назад, когда мавры владели Кастилией.

Неподалеку от ворот высился дворец Ла Кава. Сеньор Маурисио, хозяин дома, где Эсташ снимал комнату, был знатоком истории. Его хлебом не корми, а дай поболтать о временах минувших. Иногда он был надоедлив до назойливости, но временами Эсташ с удовольствием выслушивал его рассказы, часто похожие на досужие байки.

Дворец был назван в честь прекрасной принцессы-златовласки Кавы. Будто бы последний вестготский король, дон Родриго, увидев из окон башни обнаженную Флоринду Ла Кава, купающуюся в реке, силой овладел девушкой. Граф Юлиан, отец Флоринды и губернатор Сеуты, узнал о позоре дочери и решил отомстить.

Когда король потребовал у него прислать соколов для охоты, губернатор пообещал прислать ему таких злых и яростных птиц, которых в Толедо еще не видели. И призвал в Испанию мавров.

Это купание принцессы Кавы обошлось Толедо в четыре столетия мавританского владычества. Однако Маурисио все равно жалел дона Родриго. Король погиб после бегства с поля сражения при Херес де ла Фронтера, когда войско вестготов было наголову разбито полчищами мавров.

Впрочем, у Маурисио был припасен и другой конец этой истории. Будто бы дон Родриго ушел в горные пещеры, стал отшельником и тихо почил там, замаливая свои грехи.

С моста Эсташу хорошо был виден толедский Алькасар[28] – замок и дворец правителя. Он был расположен на скале, возвышавшейся над центром городом на добрую сотню футов. Маурисио рассказал, что прежде крепость служила резиденцией римского проконсула, а позднее на ее месте находилась крепость мавров. Снаружи Алькасар представлял собой четырехугольник из толстых стен с приземистыми башнями по углам.

Напротив Алькасара, на восточном берегу Тахо, находился замок Сан-Сервандо, воздвигнутый завоевателем Толедо – королем Леона и Кастилии Альфонсо VI Храбрым для защиты от мавров. Он был сложен из серого камня, имел высокие стены и пять башен. Маурисио утверждал, что одно время комендантом замка был легендарный Эль Сид[29], а теперь там хозяйничали рыцари-тамплиеры.

Замок стоял на вершине холма, спускающегося к реке. Он контролировал подходы к мосту Алькантара, дорогу к реке и акведук.

Мост Алькантара был построен еще римлянами и долгое время являлся единственным, соединявшим город и соседние холмы. Много позже мавры, превратившие Толедо в один из своих самых хорошо укрепленных городов, построили второй мост – Сан Мартин, а с двух сторон Алькантара возвели башни-цитадели.

Ворота Алькантара назывались «вратами с двойным доступом». Врагу, пытавшемуся их протаранить, недостаточно было выбить первую массивную дверь; требовалось пересечь еще и небольшой внутренний дворик, чтобы выбить вторую. А дворик не давал возможности штурмующим развернуть таран…

Глубоко вздохнув и улыбнувшись своим неспешным мыслям, Эсташ оторвался от перил и направился к центру города. Он прогуливался с раннего утра и почувствовал, что сильно проголодался. В Толедо кроме традиционных кастильских блюд и местных изысков вроде фаршированной гусиной ноги и чесночного мусса Эсташу очень нравился толедский марципан – поистине богоугодная сладость.

Происхождение марципана было связано с монахинями монастыря Сан-Клементе. Когда мавры осадили город, начался голод, и монахини полезли в монастырские закрома в поисках съедобных запасов. Дело в том, что монастырь приторговывал миндалем и сахаром. Коричневые сахарные крупицы, изготовленные из сока сахарного тростника, ввозили из Индии. И вот с этими продуктами монахини замесили тесто и получили марципан.

А еще Эсташ полюбил сыр «манчего». Его делали в Ла-Манче еще с римских времен. Это был твердый сухой сыр, но при этом жирный и сливочный. Его делали из молока овец породы «манчего». Эти овцы паслись только на определенных пастбищах и проходили строжайший отбор.

Плотный сыр был цвета слоновой кости с неровными мелкими дырочками. Чем старше сыр, тем он был плотнее и вкуснее. Кроме того, Толедо славилось оливковым маслом с ароматом яблока и миндаля. Любое блюдо с этим маслом казалось восхитительным.

Многовековое владычество мавров сильно сказалось на всем облике Толедо. По узким улицам города громоздились, тесно прижимаясь друг к другу, двух– и трехэтажные дома. Снаружи они были по-мавритански строгими и молчаливыми, с редкими прорезями окон, затянутыми решетками, и массивными деревянными дверями с тяжелыми металлическими скрепами. В этот утренний час людей на улицах было много, не то что в полдень, когда наступали часы сиесты.

Излюбленная Эсташем толедская харчевня-бодега, которая называлась «Фама Кастилиа» – «Слава Кастилии», находилась на точно такой же узкой улочке, как и те, по которым он шел. Только перед харчевней она немного расширялась, превращаясь в небольшую полукруглую площадку, обрамленную цветочными горшками.

Там стояли несколько неказистых деревянных столиков, за которыми во время сиесты собирались неугомонные – те, кому не спалось. От солнца, стоявшего в зените, их защищал полосатый тент, мирно жужжали пчелы, которые покушались на заказанные клиентами харчевни марципаны и закуску, которая называлась «тапас».

Всезнайка Маурисио рассказал Эсташу, что тапас появился во время правления какого-то странного короля, который сам почти не употреблял вино и терпеть не мог пьяниц. Он издал указ, чтобы в тавернах, где, как правило, все и напивались, кубок вина или кувшин с пивом накрывался миской с закуской. Это мог быть хамон, сыр или что-то другое на усмотрение хозяина.

Клиент сначала должен был съесть закуску, а потом уже снять миску, закрывающую напиток, и выпить его. Так число пьяных заметно уменьшилось. Иногда в качестве миски фигурировал ломоть хлеба.

Но Эсташ считал, что тапас – это оптимальный вариант еды крестьянина во время трудового дня. Сочетание вина, сыра и хамона, с одной стороны, помогает немного расслабиться и отдохнуть, а с другой – хорошо насыщает и придает сил для работы. Тапас подавался холодным и подогретым. Иногда эта закуска была столь необычна, что Эсташ не мог сообразить, из чего она состоит. Тем не менее тапас всегда был очень вкусным, и юноша с удовольствием отдавал дань испанской традиции.

Хозяин бодеги, сеньор Алонсо, уже знал Эсташа, поэтому достаточно бесцеремонно освободил ему один из крохотных столиков на улице. Там сидел монашек, который таскал на шее жестянку, в которую собирал подаяние на церковь. Алонсо уже покормил его, притом бесплатно, но монашек был таким худосочным и голодным, что мог съесть в пять раз больше. Он сидел и умильно глядел на Алонсо, а тот делал вид, что не замечает мольбы в его глазах.

– Интересно, чем их кормят в монастыре, что эти попрошайки всегда голодные? – спросил, наверное, сам себя хозяин таверны и сам же ответил: – Наверное, одним горохом.

– Почему вы так думаете, сеньор Алонсо? – полюбопытствовал Эсташ.

– А вы разве ничего не чуете? – И Алонсо зашмыгал своим выдающимся носом, похожим на клюв огромного орла.

– Нет.

– Пахнет серой, как в преисподней! Этот монах всегда пускает обильные ветры и отбивает у меня клиентов. Я специально поставил вазоны (а они мне недешево обошлись!), чтобы людям было приятно коротать время за чашей вина в прохладной тени, наслаждаясь видом цветов. А что получается? Вместо цветочных ароматов они нюхают адские миазмы.

Эсташ лишь улыбнулся в ответ. Знал бы хозяин бодеги, какой дух стоит в трюме корабля, особенно ночью, когда там почивают матросы. Тогда ветры бедного монашека показались бы ему королевским бальзамом из роз…

Алонсо принес Эсташу тапас с сыром «манчего» и хамоном-иберико, который толедцы делали из мяса черных свиней иберийской породы. Их откармливали только желудями, которые были очень сладкими. Именно такой хамон поставлялся ко двору Альфонсо VIII Благородного, короля Кастилии.

Он был дорогим, но Эсташ мог себе позволить такую роскошь. Ведь кроме отцовских денег, которыми он расплачивался за обучение и за жилье, у него еще оставалось несколько мараведи[30], которые юноша получил от Робера де Брезе в знак признательности. Капитан нефа не забыл, как помог ему юный пассажир, когда он дрался с долговязым бербером, мастерски владеющим клинком.

Эсташ, конечно, мог отказаться от этого дара, проявив дворянское благородство, но не стал. Когда в полупустом кошельке ветер гуляет, как мыши по кладовой бедняка, не до аристократической спеси. Да и за время обучения морским премудростям в качестве шипбоя он изрядно огрубел и набрался простонародных матросских привычек. Дают – бери, бьют – огрызайся, а не можешь достойно ответить – беги.

Юноша сидел, жевал несколько жестковатый хамон – правда, вкус у него был восхитительный, – и размышлял о своем житье-бытье в Толедо. Комната у сеньора Маурисио ему нравилась. Она была, во-первых, по деньгам Эсташа (старый говорун был рад без памяти, заполучив благодарного слушателя своих россказней, поэтому изрядно снизил цену), а во-вторых, два окна комнаты выходили не на обычную для Толедо узкую улицу-коридор, куда солнце заглядывало лишь во время сиесты, и то ненадолго, а на площадь перед церковью.

Прежде это была мечеть мавров, которую перестроили после реконкисты[31]. Она пленяла изысканной крастой, так как во внешнем облике здания мало что поменялось. А мавры были большими мастерами украшать свои дома и храмы различными архитектурными элементами, местами даже излишними. Особенно впечатляла высокая звонница, переделанная из минарета.

Но не только эта достопримечательность радовала взор Эсташа. Площадь перед церковью напоминала клумбу, так много там было различных цветущих растений, кустарников и даже невысоких деревьев. Он мог подолгу сидеть возле открытого окна и любоваться кусочком живой природы, что невозможно было сделать в каменных дебрях города с его очень плотной застройкой.

Эсташ думал об одном: зачем ему школа переводчиков? Оказавшись внутри славившегося на всю Европу учебного заведения, он с ужасом понял, что отец уготовил ему адские муки при жизни. Толпы умников, книжных червей, с утра до вечера копошились в чреве просторного здания неподалеку от Алькасара. В школе не только учили языкам; после ее окончания наиболее способных выпускников усаживали за перевод и переписывание различных трудов ученых древности.

Школу основал монах-бенедиктинец дон Раймундо, архиепископ Толедо, тридцать лет назад. Он понимал, что арабская философия должна быть доступна для тех, кто читал книги, написанные на латинском.

Поначалу к переводческому труду дон Раймундо привлек одного из самых выдающихся ученых – Доминго Гундисальво, архиепископа Сеговии, который перевел значительную часть энциклопедического медицинского трактата Авиценны (Ибн-Сины) под названием «Книга лечения», а также много других сочинений арабских авторов. Да вот беда – Гундисальво не знал арабского языка. Поэтому он использовал еврейских и мавританских посредников, которые переводили с арабского на кастильский язык, а затем сам переводил уже с кастильского на латынь.

Тогда дона Раймундо и осенила мысль готовить переводчиков, знатоков иноземных языков, в частности – арабского, в самом Толедо.

Самый значительный из толедских переводчиков был, бесспорно, Джерардо из Кремоны. Он прибыл в Толедо, получив образование в Италии, чтобы узнать побольше об «Альмагесте».

Этот астрономический трактат Клавдия Птолемея, выдающегося греческого астронома II века, существовал только в арабском переводе. Джерардо нашел в Толедо много научных трудов на арабском языке и сразу же начал изучать этот язык, чтобы прочитать их и впоследствии перевести на латынь. Всего он перевел более семидесяти работ, в том числе и трактат «Альмагест», перевод которого завершил совсем недавно, в 1175 году.

Эсташу посчастливилось увидеть старого переводчика. Он уже еле ходил, и его поддерживали под руки два ученика школы. Седой, длинноволосый, с неухоженной клочковатой бородой и, как показалось юноше, какими-то безумными, изрядно выцветшими от старости глазами, он произвел на Эсташа незабываемое впечатление.

Представив себя на месте Джерардо из Кремоны, бедный школяр почувствовал, как в груди появилась дурнота. Сидеть сиднем многие годы в тесной каморке, скрипеть пером, напрягая зрение, чтобы впоследствии стать близоруким, а то и вообще слепцом, питаться, как птичка, – крошками, видеть солнце только в крохотном окне, а о море, о свежем ветре, который туго надувает парус и хлестко, но чертовски приятно бьет по лицу, даже не стоит и мечтать… Ну уж нет, увольте!

К дьяволу все науки! Лучше упасть грудью на меч! Или погибнуть в честном бою, среди бескрайней водной равнины, чем глотать на суше пыль манускриптов и сражаться с книжной молью гусиным пером.

Языки Эсташу всегда давались легко. Латынь он усвоил достаточно быстро – сказывались усилия патера Алоизиуса. Отец нанял его, чтобы тот вправил мозги буйным сыновьям, которые занимались всем, чем угодно (в основном бузотерили), но только не прилежной учебой в епископальной школе.

Что касается арабского языка, то здесь юный Баскет изрядно хромал. И не потому, что не мог осилить арабскую вязь. А по причине более прозаической – ему было лень тратить время на бессмысленную, по его мнению, зубрежку речи мавров и сарацин, с которыми если ему и придется когда-нибудь иметь дело, то только в морском сражении.

А там есть лишь один язык – язык стального клинка, весьма доходчивый и понятный всем. Эсташ постепенно пришел к твердому убеждению, что никогда не станет корпеть над переводами и ни в коем случае не натянет на себя пышные одежды дипломата. Ведь давно известно, что у дипломатов раздвоенный язык – как у змей. Думают одно, говорят другое, а на поверку выходит нечто третье.

То ли дело стоять на палубе корабля в качестве капитана и отдавать приказы матросам простыми и доходчивыми словами. Приказы, которые не предполагают разных толкований, – нужно исполнять и только.

Неожиданно послышался какой-то шум, который отвлек юношу от его мыслей. Он обернулся и увидел, что назревает драка. Ее зачинщиком был надменный кабальеро, которому чем-то не угодил завсегдатай «Фама Кастилиа», которого звали Рамон. Это был невысокий худощавый мужчина, одетый в изрядно поношенные одежды черного цвета, но державшийся с достоинством знатного идальго.

Алонсо, похоже, знал, кто такой Рамон, и относился к нему с непонятным уважением. Хозяин бодеги всегда освобождал для него лучший столик и подавал весьма недурное вино, чего Эсташ не замечал за ним в отношении многих других клиентов.

Рамон мог сидеть часами в полной задумчивости, уставившись пустыми глазами куда-то в пространство. Поймать взгляд его глаз, черных, как андалусская ночь, было невозможно: он был каким-то ускользающим. Но однажды взгляды Эсташа и Рамона столкнулись, и юноше показалось, что его обожгло. Притом не огнем, а леденящим холодом.

Это были глаза убийцы. Уж в этом Эсташ понимал толк. Скорее всего, испанец был махо[32] – бретёром.

Поэтому юноша всегда вежливо приветствовал Рамона и старался с ним не сталкиваться ни по какому поводу. Нет, юноша не боялся испанца; но Эсташ не был задирой, которого хлебом не корми, а дай с кем-нибудь подраться. Кроме того, в случае с Рамоном он не был абсолютно уверен, что сможет его одолеть.

Испанец двигался, как большой кот, – тихо, мягко и пружинисто, что предполагало большую опасность с его стороны в случае стычки. Оружия он не носил, но Эсташ был уверен, что под его потрепанной одеждой, которая явно знала лучшие времена, судя по дорогому материалу, спрятана наваха.

И конечно же, ссора переросла в схватку на ножах. Кто бы сомневался… Ведь в Испании мужчины никогда не расстаются с навахой. Рамон мигом обмотал свой короткий плащ-капу вокруг левой руки, а наваху открыл зубами. Она была у него длиннее обычной – той, которой все пользовались в мирных целях во время еды.

Со стороны схватка напоминала испанский танец. Бойцы, стоя на месте, время от времени делали резкое движение плечом или разражались звонкой трелью подкованных каблуков по плитам мостовой. Они медленно кружили один возле другого, неожиданно застывая на месте, а затем, внезапно сблизившись, резко наносили удар. Потом следовал отскок на безопасную дистанцию, и непрерывное кружение продолжалось.

Рамон низко пригнулся и стал похож на кота, готового прыгнуть на мышь. Это была андалусская боевая стойка; Большой Готье показывал ее Эсташу.

Его противник выбрал наваррскую стойку – лицо было повернуто к Рамону, свободная рука поднята, левая нога выставлена вперед, а нож находился возле правого бедра. В ответ на стремительные атаки Рамона кабальеро мгновенно разворачивался на левой ноге, пропуская его мимо себя, и пытался всадить ему нож в шею или в бок.

Но Рамон оказался чересчур быстрым для него – кабальеро просто не успевал за движениями своего противника.

Кабальеро то поднимался на носки, то приседал, становясь при этом великаном или карликом. Он резко отступал, затем стремительно нападал, прыгал вправо и влево, взмахивал своим оружием как дротиком, будто собираясь метнуть его в Рамона. Однако острие его навахи неизменно наталкивалось на свернутый плащ противника, готового к защите и отвечавшего на эти выпады такими же быстрыми, меткими ударами.

Как ни силен был кабальеро, но он стал постепенно уставать. Пот струился по его смуглому лицу, грудь вздымалась наподобие кузнечных мехов, а прыжки потеряли прежнюю упругость. Что касается Рамона, то казалось, будто он только что начал бой. Лишь его узкое лицо еще больше заострилось, а в глазах уже властвовала не темная ночь, а адское пламя.

В какой-то неуловимый момент Рамон снова низко пригнулся и, выставив вперед левую руку с плащом, бросился вперед. Казалось, что он намеревается нанести удар снизу. Но внезапно разогнувшись и наклонившись в сторону, Рамон нанес удар из разряда смертельных – «desjarretazo».

Рамон ударил кабальеро сзади, под последнее ребро; таким приемом обычно перерубают позвоночник. Но тому здорово повезло; клинок не достал до хрящей. Тем не менее кабальеро сначала пошатнулся, а затем медленно завалился на бок. Из раны обильно потекла кровь.

Рамон отбил каблуками своих башмаков победную дробь и поторопился покинуть место схватки. Ему явно не хотелось попасть в лапы альгвасила[33], который был скор на расправу с нарушителями порядка.

Эсташ раздумывал недолго. Он не стал отвлекать Алонсо, который хлопотал возле раненого кабальеро вместе с двумя слугами, а положил на стол монетку – плату за еду – и бросился вслед Рамону. Эсташ догнал его на перекрестке. Рамон резко обернулся и с угрозой посмотрел на юношу.

– Сеньор Рамон! Прошу извинить… но у меня есть к вам предложение. Вернее – просьба.

– Вы тот самый франк, который учится в школе дона Раймундо… – То ли спросил, то ли констатировал очевидное испанец. – Алонсо о вас рассказывал.

– Да, именно так, – подтвердил юноша. – Зовут меня Эсташ.

– Ваше имя для меня пустой звук.

Эсташ вскипел, – экий наглец! – но не без определенного усилия сумел усмирить свою дворянскую гордыню. Все-таки обучение у капитана Пьера Фарино не прошло даром. Он научился сдерживать эмоции и подчиняться, что весьма немаловажно в морской профессии. Иначе без единой сильной воли, которой послушен весь экипаж, судно легко превратится в «Корабль дураков»[34] и пойдет ко дну при самом слабом шторме.

– Несомненно, сеньор Рамон. И все-таки мне хочется, чтобы ваша милость выслушала меня.

– Мое время стоит денег, – отрезал испанец.

– Несомненно… – Эсташ достал из кошелька золотой мараведи и положил монету на сухую ладонь Рамона. – Это задаток.

Жест Эсташа поразил испанца до глубины души. Похоже, Рамон был обедневшим идальго, – об этом говорила его прежде дорогая, модная одежда и манеры – и золотой мараведи показался ему даром небес. Он инстинктивно стиснул монету в кулаке, все еще не веря, что случилось чудо. Ведь имея мараведи, можно жить не менее двух месяцев. Притом ни в чем себе не отказывая.

– Я должен кого-то убить, сеньор? – просто и обыденно спросил Рамон.

«Кто бы сомневался, что ты подрабатываешь, принимая заказы на устранение неугодных…» – подумал Эсташ. И в Булони были такие молодцы, которые за деньги могли отправить вперед ногами кого хочешь. Притом под благовидным предлогом защиты своей дворянской чести.

– Что вы, сеньор Рамон! Как можно! – Эсташ прикинулся невинной овечкой. – Я живу в Толедо совсем недавно и еще не успел завести врагов. Тем более таких, с которыми я не смог бы справиться лично.

– Так что же вам надо? – нетерпеливо поинтересовался испанец.

– Обучите меня хорошо владеть навахой. Я видел вашу схватку с кабальеро и понял, что вы великолепный мастер ножевого боя. На моей родине таких наставников, как вы, не найти.

– Хорошо, – после недолгого раздумья ответил Рамон. – Считайте, что мы договорились. Но по окончании учебы вы заплатите мне… – Тут он запнулся – наверное, соображал, как бы побольше содрать с юного франка. – Заплатите мне еще… три мараведи! – наконец выпалил он, словно бросился в омут вниз головой.

– Два! – жестко ответил Эсташ. – И только в том случае, когда я стану драться наравне с вами, сеньор.

– Это невозможно!

– Вы считаете, что ваша техника ножевого боя – само совершенство? А я такой олух, который ничего не умеет делать и, естественно, ничему не сможет научиться? Боюсь, вас постигнет разочарование.

Эсташ начал заводиться. Испанец оказался еще и нахалом.

Но Рамону нельзя было отказать в проницательности. Испанец понял состояние юноши и сбавил тон.

– Ладно, пусть будут два мараведи, – молвил он мирно. – Когда начнем занятия?

– Да хоть сейчас! – живо ответил Эсташ. – Сегодня я свободен, как ветер. Только нужно найти подходящее место для занятий – без лишних глаз и ушей.

– Есть такое место. Следуйте за мной, сеньор…

Они вышли в северную часть Толедо, к окруженным двумя сторожевыми башнями воротам Баб Сагра, которые находились рядом с Бизагрскими воротами. Эсташ уже знал, что на востоке, по дороге на Кордову, которая шла через мост в Алькантаре, находились Алькантарские ворота, на юге – еще одни ворота с незапоминающимся названием, на севере – ворота Баб ал-Тафирин и ворота Гуэ.

На северо-западе Еврейский квартал сообщался с плавучим мостом и дорогой на Мериду через ворота Баб ал-Яхуд – Еврейские ворота. На юге к Тахо вели Дубильные ворота. Пара других ворот выходила в пригород, находившийся на севере города; они назывались Валмердонские и Аларсонские.

На ночь все ворота закрывались, а стража располагалась в башнях. Ворота служили для надзора за торговцами, а возле Алькантарских, Еврейских и Бизагрских ворот собирали пошлину на привозные товары. Каждый из важных членов городского магистрата обладал ключом от тех ворот, за которые был ответственен.

За пределами городских стен располагались пригороды; некоторые из них были известны еще в эпоху вестготов. На берегу Тахо, у Дубильных ворот, разместился пригород кожевенников и мясников, от которого изрядно пованивало, а также действующая мечеть. Там же находились водяные мельницы.

А за воротами Баб Сагра, которыми редко пользовались, раскинулись живописные развалины римского амфитеатра и цирка, которые использовались мусульманами города в качестве кладбища. Именно сюда испанец и привел Эсташа.

– Здесь нам никто не помешает, – деловито сказал Рамон. – Но если вы окажетесь неспособным учеником, то наш уговор потеряет силу! Тратить время на обучение тупой колоды я не намерен.

– Несомненно! Я согласен!

– Тогда начнем. Но сначала я хочу проверить, на что вы годны. Я так понимаю, наваха у вас под плащом. Значит, вы уже имеете какое-то представление о ножевом бое.

– Да, имею. На самом примитивном уровне, – поскромничал Эсташ.

Его насторожило желание Рамона устроить учебный бой. Судя по тому, что Эсташ знал про махо, они были способны на самое низменное коварство. Тем более, что испанец увидел увесистый кошелек Эсташа и мог сделать соответствующие выводы. Чем упираться, обучая иностранца приемам боя с навахой, гораздо проще убить его и зарыть тут же, на мавританском кладбище, а деньги присвоить.

Бой сразу же начался в вихревом темпе. Большой Готье многому научил Эсташа, и Рамон был удивлен. Он несколько раз менял стойку, пытаясь сбить юношу с толку, но получал достойный отпор. Тем не менее Эсташ чувствовал, что испанец сражается вполсилы. И вскоре в этом убедился.

Прочертив какой-то безумный зигзаг ножом, Рамон отбил выпад Эсташа, и в следующее мгновение тыльная сторона лезвия его навахи запечатлела на губах юноши «испанский поцелуй». Это был издевательский прием – чтобы унизить противника. Но в настоящей схватке на губах появился бы разрез. Испанец с шрамом на лице был предметом насмешек, объектом для острословов.

– Я доволен вами, – сказал Рамон, пряча в глубине своих черных неподвижных глаз лукавство. – Вы неплохо подготовлены. Итак, слушайте внимательно. Наваху можно взять в любую руку, большой палец располагается на обухе лезвия, остальные пальцы плотно удерживают рукоять. Свободная рука согнута в локте и защищает живот. Ноги на ширине плеч. Корпус развернут в сторону противника. Шляпу, шапку или плащ можно взять в свободную руку для усиления защиты. Живот втянуть. Голову не наклонять вперед, чтобы не получить удар по лицу. На противника нужно смотреть не мигая, невзирая на его маневры, слова или жесты. Это первое…

Эсташ весь превратился в слух. Испанец не отличался многословностью, но каждая его фраза была отточена, как лезвие навахи.

– …Расстоянием между передней стопой и вытянутой вперед рукой с оружием составляет диаметр защитного круга, который образуется вокруг бойца. Этот круг называется «дестреза»[35] – магическое испанское колесо. Важно то, что не боец привязан к «дестрезе», а круг к нему, и передвигается вместе с человеком. Момент, когда ваш круг соединится с кругом противника, является сигналом, что можно проводить атаку, и чем больше ваш круг накладывается на круг противника, тем в лучшей позиции вы оказываетесь.

«Дестреза»! Большой Готье лишь где-то слышал краем уха, что испанцы применяют этот прием, но что он собой представляет, бывалый солдат не знал. Поэтому это слово зазвучало в ушах юноши музыкой.

– Чтобы сделать шаг, нужно перенести одну ногу вперед на некоторое расстояние; колено при этом не распрямляется до конца, – продолжал махо. – Затем вторую ногу перемещают вперед на такое же расстояние. Совершается шаг вперед очень быстро. Если противник пытается уклониться или уйти назад в момент вашей атаки, то нужно сделать два или даже три шага подряд. Шаги вперед можно выполнить как правой, так и левой ногой. Во втором случае нож лучше переложить в левую руку. Если вы нападаете справа, то наносите удар в левую половину тела противника. Если он не сделает шаг назад левой ногой, то будет ранен…

Они занимались до вечера. Учитель был неутомим, а Эсташ начал уставать. В конце концов он перестал что-либо соображать, и Рамон смилостивился.

– Есть предложение продолжить наши упражнения завтра, сеньор, – сказал он учтиво.

– Не возражаю. Извините за назойливость, но не желаете ли отужинать вместе со мной? Я плачу.

По лицу Рамона было видно, что он готов отказаться. Для гордого, хоть и обедневшего, идальго предложение Эсташа было сродни подачке. Но усталость и сильное чувство голода победили, и Рамон сдался.

– Я к вашим услугам, – ответил он сумрачно.

– Превосходно! Поспешим, иначе стража может закрыть ворота…

На Толедо опускался тихий вечер. Обычно говорливые и горластые кастильцы вдруг умолкли и стали разговаривать почти шепотом.

Послышался гитарный перезвон, затем пропел рожок привратной стражи. В воздухе, который к вечеру изрядно посвежел, разнеслись запахи дыма и жаркого. Наступала пора вечерних посиделок, и все городские таверны широко распахнули свои двери.

«Buenas tardes[36], Толедо!» – прошептал довольный собой Эсташ и решительно шагнул внутрь бодеги. Сегодня он не опасался нарваться на какого-нибудь сумасшедшего махо, готового драться по поводу и без. Потому как самый настоящий махо, опасный, как змей, шел позади и был почти его приятелем – за то время, что Эсташ и Рамон провели в развалинах римского амфитеатра, они почувствовали взаимную симпатию.

Это чувство было знакомо Эсташу. Влечение друг к другу возникает внезапно, помимо воли человека. Оно сродни любви между мужчиной и женщиной – или она есть и тогда оба тонут в ней, как в омуте, или ее нет, и в таком случае никакие ухищрения не помогут отверженному расположить к себе столь желанный объект вожделений и притязаний.

Во времена мавров в Толедо насчитывалось около пятнадцати мечетей. Осталось всего лишь три, и только одна мечеть, Лас Торнериас, регулярно посещалась мусульманами. Находившаяся в самом центре города «Маврская мечеть» была местом проведения сборов мавританской общины. Кроме того, всех желающих там обучали арабскому языку.

С некоторых пор Эсташ стал посещать Лас Торнериас, чтобы хорошо освоиться с разговорным языком кастильцев. Он сильно отличался от того, который преподавали в школе переводчиков. Этот язык назывался «альгарабия». В нем было много как испанских, так и арабских слов. На нем общалось почти все население Толедо, что нередко ставило Эсташа в тупик – о чем они разговаривают?! Он просто не понимал этого языка, хотя считал, что арабский освоил более-менее сносно.

Его интерес к «альгарабии» был неслучайным. Однажды после занятий с Рамоном он оказался возле таверны, которая называлась «Алегре моро» – «Веселый мавр». Это было место, где по вечерам обычно собирались мориски – мавры, официально принявшие христианство. Название «мориски» употреблялось только в Кастилии. В Арагонском королевстве их называли просто «мавры», а в Валенсии и Каталонии – «сарацины».

Как обычно, на небольшой площади перед таверной бушевали нешуточные музыкальные страсти. Три мавританские гитары выдавали бешеный ритм, а смуглые танцоры соревновались в технике исполнения фламенко. Так продолжалось довольно долго, пока в круге не осталась всего одна пара – высокий гибкий мавр-байлаор[37] и совсем юная девушка-мавританка неземной красоты; по крайней мере, так показалось Эсташу.

Она была в красном длинном платье с оборками; оно называлось «bata de cola». Байлаор щеголял в темных брюках, подпоясанных широким поясом, и белой рубашке с широкими рукавами. Поверх рубашки он надел короткую жилетку-«чапеко».

На плечи мавританки была накинута андалусская шаль с очень длинными кистями. Она то закручивалась вокруг ее тонкого стана, подчеркивая стройный девичий силуэт, то ниспадала с плеч, и тогда танцовщица становилась похожей на красивую, мятущуюся птицу.

Ритм задавал байлаор, отбивая его каблуками с подковками. Звонкая дробь была слышна издалека и привлекла внимание Эсташа.

Юноша застыл в восхищении. Ему уже доводилось видеть мавританские танцы, но обычно танцевали изрядно уставшие за день простолюдины; ждать от них изящества и грации не приходилось.

Юная мавританка в красном платье и байлаор, явно большой мастер в танцевальном искусстве, закончили свое выступление, и публика осыпала танцоров цветами и так заорала от восхищения, что на шум начали сбегаться даже те горожане, которые и не думали в этот вечер посетить таверну. И ясное дело, никто из них не ушел восвояси, не отведав в «Алегре моро» доброго вина. (К вящей радости хитрого хозяина заведения, позволившего устраивать подобные развлечения возле таверны.) А танцы тем временем продолжались. Но уже без юной мавританки в красном платье.

Эсташ едва не упустил ее. Она накинула темный бурнус с капюшоном и была такова. Ее сопровождала дуэнья – пожилая женщина с темным мрачным лицом. Юноша бросился за ними и услышал, как она корит девушку за то, что та пренебрегла отцовским запретом и появилась на публике, да еще и станцевала. На что девушка ответила беспечным смехом. Эсташу показалось в этот момент, что зазвенели серебряные колокольчики.

Шли они недолго. Толедо делился на кварталы, внутри которых жители селились согласно социальному положению, ремеслу или религиозной принадлежности. Обитателей внутри квартала объединяли образ жизни, профессия или религия, и они могли рассчитывать на помощь и защиту.

В верхней части города, на северо-востоке, рядом с Алькасаром, простирался хорошо укрепленный правительственный квартал, называвшийся аль-Хизам, и доходил до стены и двух ее восточных ворот. Он был окружен полосой укреплений, отделявшей его от остальной части города.

Центральная часть города, между крепостью и Большой Мечетью, предназначалась для торговли. Здесь располагались многочисленные уличные лавки, в которых выставляли свою продукцию ремесленники. От рыночной площади, где торговали лошадьми, мулами и ослами (она называлась Сокодовер), и до крытого рынка Алкана друг за другом следовали лавки кузнецов, портных, скорняков, менял, брадобреев, мясников, сапожников, горшечников, ювелиров, торговцев рыбой, красильщиков и разного рода посредников.

В торговом квартале две крытых закрывающихся на ночь алкасерии (рынки, на которых продавали один определенный товар) соседствовали с фондуками – одновременно гостиницами для бродячих торговцев и складами для товаров. В восточной части торгового квартала в Алкане большей частью проживали евреи; в основном вокруг большого крытого рынка и множества мелких лавок. Будучи общественным местом, торговый квартал закрывался на ночь и постоянно охранялся.

Между правительственной и торговой зонами и стеной находились жилые кварталы; резиденции были на севере, рядом с аль-Хизамом, а бедные кварталы – на юге, на склоне холма, спускавшемся к Тахо. С VIII века мусульмане и христиане там жили вместе, деля сферы влияния, как в торговом квартале. Будучи в основном частными зонами, жилые кварталы не пересекались широкими улицами; там редко встречались открытые пространства, на которых находились торговые лавки.

Красавица и дуэнья привели Эсташа к «adarues», небольшой улице, вход в которую закрывался на ночь. Дома в этом квартале обычно имели лишь один выход на улицу, и жизнь их обитателей протекала за глухими стенами и закрытыми дверями. У самой решетки, которая перекрывала вход в «adarues», девушка пропустила дуэнью вперед, а сама обернулась и бросила быстрый загадочный взгляд на юношу. Видимо, она давно заметила, что он идет следом.

Эсташ остановился, словно вкопанный, не зная, как поступить. Весело рассмеявшись, прелестная мавританка что-то уронила на булыжную мостовую и впорхнула в узкую улочку. Немного помедлив, юноша подошел к решетке, нагнулся и подобрал алую розу – одну из тех, которые достались ей от зрителей.

В этот момент все внутри у него запело. Он удостоился внимания такой прекрасной девушки! Она подарила ему цветок! Это знак внимания в Кастилии стоил дорогого.

Никогда прежде Эсташ не испытывал такого чувства. Внутри у него все перевернулось, и душа запела от радости, в голове начала звучать звонкая и частая дробь каблуков байлаора, а кровь побежала по жилам с такой скоростью, что, казалось, еще немного – и она вырвется наружу.

Не зная, как совладать с этим состоянием, юноша бросился бежать. Он мчался, как молодой олень во время весеннего гона, и прохожие шарахались в стороны, освобождая ему дорогу.

Забежав в дом, где он квартировал, Эсташ едва не сбил с ног сеньора Маурисио. Но юноша даже не оглянулся, а взбежал по ступенькам на второй этаж, заскочил в свою комнату и упал на постель, прижимая розу к груди.

Несмотря на то, что над ним был потолок и чердак, эйфория подняла его к небесам, где он порхал вместе с ангелами. Замкнутого пространства для юноши не существовало; он плыл в эфире на волнах любви, которая ворвалась в его жизнь, как шторм в Ла-Манше, появляющийся совершенно неожиданно и непредсказуемо…

Все последующие дни Эсташ вел себя, как сумасшедший. Даже Рамон это заметил. Юноша уже изрядно продвинулся в «дестрезе», и временами даже побеждал своего учителя, что несколько нервировало махо, считавшего себя непревзойденным мастером боя на ножах. Но Эсташ до этого все же сдерживал себя, благоговея перед авторитетом испанца. А затем он словно с цепи сорвался.

Его атаки, будь это в настоящем бою, закончились бы смертью или увечьем Рамона. В Эсташа словно вселился бес. Он сражался, смеясь, и казалось, предугадывал каждый выпад махо.

– Сеньор Баскет, что с вами случилось? – Наконец Рамон не выдержал и задал вопрос, который давно вертелся у него на языке.

Эсташ совсем недавно узнал, что он Рамон де Севиллано. Все-таки, как и думал юноша, неприкаянный махо принадлежал к древнему испанскому роду. Но что подвигло его на такой неприкаянный образ жизни, об этом Рамон не распространялся.

– Ах, мой уважаемый учитель! Я так счастлив! Но нет, не совсем! – Эсташ сложил свою наваху, заткнул ее за пояс и подошел к испанцу вплотную. – Мне так нужна ваша помощь, дорогой Рамон!

– Если у вас появился соперник, – ответил, посмеиваясь, испанец, – то здесь я вам не помощник. Вы можете справиться с любым кабальеро.

– К счастью, врагов в Толедо я еще не успел завести. Хочу открыть вам свой секрет. Я знаю, вы порядочный человек и никому о нем не расскажете…

Эсташ замялся.

– Конечно, нет. Говорите, мой друг, говорите! – подбодрил его Рамон.

– Ладно! Так и быть! Я влюблен в одну девушку-мавританку, но не знаю, кто она, и свободна ли. Вдруг у нее уже есть жених и они помолвлены. О-о, я этого не переживу!

– Обрисуйте мне ее. Толедо – большой город, но кто его хорошо знает, для того он открытая книга. Смею вас уверить, сеньор Баскет, я изучил город вдоль и поперек, мне известны почти все богатые мавританские фамилии. Не говоря уже о кастильцах. Почему я думаю, что эта девушка из состоятельной семьи? – Тут Рамон хитро ухмыльнулся. – Такой кабальеро, как вы, сеньор, вряд ли обратит внимание на какую-нибудь замарашку.

– Ну, где-то так… – Эсташ улыбнулся в ответ и обрисовал прекрасную танцовщицу, а также улицу, на которой она живет.

Сделал он это весьма цветисто, расписав прелести девушки в такой превосходной степени, что даже близкий человек, руководствуясь рассказом Эсташа, не смог бы ее опознать.

Но Рамон лишь нахмурился, какое-то время в полной задумчивости размышлял, а затем уверенно молвил:

– Эта улица мне известна. Она из разряда престижных. Народ там далеко небедный. И живет на этой улице только один мавр – мориск, уважаемый и богатый меняла, которого зовут Хайреддин бин Абдуррахман аль-Джибрин. У него есть несколько детей, – точное количество не знаю – в том числе и две дочери. Но по вашему описанию, это Абаль – Дикая Роза. Она дочь белой рабыни из народа сакалиба[38], которую меняла купил у проигравшегося в пух и прах идальго. А тот приобрел ее на торгах в Константинополе. Женщина была неимоверной красоты. Так рассказывают. Но вскоре после рождения Абаль она умерла. Конечно же, девушка для менялы – родная дочь, но ее положение в семье шаткое. Она не имеет никаких прав на наследство, так как Хайреддин аль-Джибрин не узаконил отношения с рабыней, хотя свободу после рождения ребенка он ей дал.

«Так вот почему Абаль не столь смугла, как остальные мавританки! – подумал Эсташ. – В ее жилах течет кровь сакалибов». Он не раз слышал от Пьера Фарино, что женщины этого народа – всегда желанная добыча для любого торговца-пирата. Они красивы, покладисты, обладают уравновешенным характером и в хозяйстве просто незаменимы.

– Так о какой помощи идет речь? – спросил Рамон.

– Мне нужно с ней встретиться. Обязательно! Желательно наедине. Но как это сделать? Сам я пробраться на эту улицу не в состоянии. Что я франк, видно издалека. А в Толедо не любят, когда чужаки лезут в их личную жизнь. Вы же свой, у вас может все получиться.

– Придется хорошо подумать… – Рамон кисло покривился. – Связаться с маврами или евреями – себе дороже. Впрямую они не лезут на рожон, но в один прекрасный день вас могут найти где-нибудь на задворках с кинжалом в спине. Клинок они обычно оставляют в теле. Таков обычай. Это чтобы душа мертвеца не вырвалась через открытую рану и не начала преследовать убийцу. Что ж, тогда до встречи, друг мой! Я не могу отказать вам в вашей любезной просьбе.

Эсташ проводил Рамона долгим взглядом. Испанец, получив от него кучу денег, преобразился. Теперь он выглядел настоящим щеголем-махо. Рамон прикупил себе плотный плащ-боэмио[39] красновато-коричневых тонов, короткий черный пиджак, жилет красочной расцветки, плотно облегающие черные штаны до колен, украшенные вышивкой, чулки и широкий кушак из серебристой ткани, перехватывающий талию. Обут он был в низко вырезанные туфли с большими серебряными пряжками, на голове у него красовалась шляпа с большими полями, отделанная галуном. И естественно, за широким поясом у него пряталась превосходная наваха с клинком из знаменитой толедской стали.

Юноша почему-то был уверен, что Рамон все сделает как должно. И не ошибся. Идальго организовал ему встречу с красавицей-мавританкой на одном из рынков Толедо, который находился неподалеку от заветной улочки, где она проживала.

Рынков в городе было много. Они работали каждый день в крытых и закрывающихся на ночь местах – алькасериях. Некоторые из них специализировались на тех или иных товарах. Лавки ремесленников, скорняков и кузнецов, ювелиров и менял располагались на специальных улицах, а прилавки продавцов рыбы, овощей и фруктов тянулись вдоль площадей.

Долгое время единственной торговой площадью города была Сокодовер. Ее название указывало на то, что в эпоху мавританского владычества здесь шла торговля лошадьми, мулами и ослами. Но после реконкисты стали торговать зерном и строительным лесом. На площади и соседних улочках располагались склады, которые одновременно могли принимать и на ночлег, а также игорные дома и таверны.

Рынок, где Рамон обещал Эсташу организовать встречу с прекрасной мавританкой, был небольшим, но весьма популярным в Толедо, особенно среди знати. Он располагался в мавританской алькасерии – помпезном здании с колоннами и со сводчатым потолком, в котором для освещения были прорезаны окна. Здесь торговали заморскими тканями (шелком, атласом, бархатом, дорогим текстилем, который назывался «тканями Антиохии»), ювелирными изделиями, оружием, слоновой костью, красным деревом, различными ароматическими мазями и притираниями, а также корицей, гвоздикой, мускатным орехом, кардамоном, перцем и прочими специями.

На этот рынок поставлял товары сам Абул-Касим Рамишт из Серафа. Он выступал посредником, торгуя товарами из Китая и Индии. Только один из его помощников отгружал товаров на полмиллиона динаров.

О богатстве и щедрости Рамишта в мусульманском мире ходили легенды. Он оплатил в Мекке золотую водопроводную трубу в Каабе[40], заменив прохудившуюся серебряную. Кроме того, основал мастерскую по производству китайского шелка, которая приносила ему баснословные барыши. Именно этим шелком покрыли Каабу, когда прежнее покрывало пришло в негодность.

Когда Эсташ увидел прекрасную мавританку, его сердце заметалось в груди, как птица в клетке. Она пришла на рынок в сопровождении неизменной дуэньи. Рамон узнал, что такие походы Абаль совершает раз в неделю. Старуха время от времени бурчала на девушку, чтобы та прикрыла нижнюю часть лица, согласно мусульманскому обычаю, куском полупрозрачной ткани, но красавица лишь небрежно отмахивалась.

Ее окрестили, как и всех детей Хайреддина бин Абдуррахман аль-Джибрина, к тому же мать Абаль была сакалиба, а девушки этого народа не закрывали лицо, поэтому и она не следовала мусульманскому обычаю. Правда, на рынок красавица шла в бурнусе с капюшоном, который не давал рассмотреть ее прекрасное лицо в деталях.

Эсташ приблизился к девушке почти вплотную. Она направилась к лавкам ювелиров, где долго и придирчиво начала рассматривать драгоценности. На ней было немного украшений, и все недорогие. Похоже, девушке просто нравились различные безделушки, которые она лишь примеряла перед зеркалом, но не покупала. Да и кошелек у ее пояса выглядел уж больно тощим. Видимо, Хайреддин бин Абдуррахман аль-Джибрин не очень баловал свою внебрачную дочь.

В какой-то момент Абаль подняла глаза – и встретила горящий взгляд юноши. Ее лицо вмиг стало пунцовым, она беспомощно оглянулась на дуэнью, но той было не до нее. Старуху окружили женщины-хитанос[41].

Первые хитанос, которые называли себя «кале», появились в Испании совсем недавно. Они были христианами, чем снискали симпатии у местного населения. Хитанос испанцы приняли хорошо; возможно, еще и потому, что их было немного. Им дали возможность кочевать по стране, разделенной на отдельные королевства.

Мавры их тоже особо не притесняли. Они были превосходными музыкантами и танцорами (не исключено, что напарник Абаль был как раз из племени хитанос), а некоторые женщины племени кале обладали вещим даром и гадали на площадях и улицах городов Испании.

Именно такие гадалки и взяли в оборот дуэнью, которая под их гипнотизирующими взглядами оказалась совсем бессильной. Она что-то беспомощно лепетала, порываясь присоединиться к своей воспитаннице, но ее робкие попытки были сродни трепыханью рыбы в сети.

Эсташу невольно попался на глаза Рамон. Он стоял несколько в стороне и хитровато посмеивался. Похоже, это была его проделка с «нашествием» хитанос. Юноша знал, что от гадалок так просто не отвяжешься. Значит, у него есть время…

Отбросив прочь стеснительность, что оказалось совсем непросто, он приблизился к девушке вплотную и сказал:

– Ясная сеньорита, примите мое сердечное приветствие… и этот скромный дар.

Эсташ поклонился девушке и с этими словами протянул ей ту самую золотую цепь с драгоценной подвеской, которую он снял с убитого пирата.

Это был очень смелый, даже неразумный порыв. Такие ценные подарки от незнакомых людей в семьях мавров запрещалось принимать; только от родственников. На что надеялся в этот момент юноша, было трудно сказать. Но этот дар он преподносил от чистого сердца, и, похоже, Абаль это поняла.

Она беспомощно оглянулась на дуэнью, которая уже почти вырвалась из заколдованного круга, понося последними словами нахальных хитанос, а затем решительно схватила цепь, быстро спрятала ее в свой кошелек и тихо обронила, даже забыв от растерянности поблагодарить за ценный подарок:

– Завтра… в соборе Святой Марии. Ранняя месса…

– Я буду там, – дрожащим от волнения голосом сказал Эсташ и поторопился отойти от лавки ювелира, потому что дуэнья, злая, как тысяча чертей, разметав гадалок, уже спешила к своей воспитаннице.

Большая мечеть Тулайтулы была в свое время переделана из вестготского собора, построенного в честь Девы Марии на месте, где она явилась митрополиту Ильдефонсу в 656 году.

После взятия Толедо христианами собор Святой Марии был перенесен в мечеть. Он включал в себя одиннадцать нефов, из которых центральный был самым широким. Молитвенный зал имел почти двести футов в ширину и сто двадцать футов в длину, а с северной стороны он имел эспланаду, частично вырубленную в скале; там происходили ритуальные омовения. Собор был обрамлен цветными мраморными колоннами со стилизованными капителями.

Эсташ пришел к собору ни свет ни заря. Он плохо спал, несколько раз просыпался среди ночи, а ближе к утру у него и вовсе сон пропал. Тогда он поднялся, надел свои лучшие одежды и даже надушился парфюмом, который прикупил на всякий случай – словно щеголь-махо, и едва не бегом направился к собору.

Ожидание начала мессы превратилось в муку. Время не бежало, а капало медленным каплями, притом на голову юноши.

Но вот к собору потянулся народ, – не сказать бы, что много; раннюю мессу стояли только самые истые христиане – и Эсташ начал вглядываться в прихожан женского пола. Все сеньоры были в мантильях, правда, разного покроя, цвета и стоимости. Некоторые накидки стоили очень дорого, так как были разукрашены бисером, шелками и бархатом. Месса была праздничной, поэтому многие мантильи были богато орнаментированы.

Вдруг сердце Эсташа словно оборвалось. Возле собора появилась Абаль! Она шла как-то робко, но это были пустяки. Главное – девушка была одна, без дуэньи! Похоже, она просто сбежала из дому. Или старуха крепко спала, или не любила подниматься слишком рано.

Абаль вошла в собор, и Эсташ поторопился ей вслед. Он догнал ее и встал рядом – сразу за несколькими скамьями, которые предназначались для богатых горожан и титулованных особ, которые имели собственные стулья и даже кресла. Он едва не забыл снять шляпу и поклониться, проходя мимо дарохранительницы – святая святых собора.

Следуя за Абаль и повторяя все ее движения, Эсташ при входе в собор припал на правое колено и осенил себя крестным знамением. После этого он подошел к установленному слева от входа сосуду со святой водой и опустил в него кончики пальцев. Все это он проделал машинально; в его голове не было ни одной богоугодной мысли, которые должны были посещать всех верующих, пришедших на мессу.

Эсташ стоял так близко, что плечом прикасался к девушке. Она вся дрожала.

– Gloria in excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis. Laudamus te. Benedicimus te. Adoramus te. Glorificamus te. Gratias agimus tibi propter magnam gloriam tuam, Domine Deus, Rex caelestis, Deus Pater omnipotens.Domine Fili unigenite, Jesu Christe…[42] – тянул священник.

Какое-то время они безмолвно слушали мессу, а затем Эсташ все же осмелился начать диалог и тихо сказал:

– Меня зовут Эсташ…

– Абаль… – прошелестело в ответ.

– Простите мою назойливость… но я не в силах бороться с собой. Вы прекрасны, сеньорита! Когда я вас увидел, во мне все перевернулось. Я стану самым счастливым на свете человеком, если вы позволите быть вашим кавалером! Не погубите меня отказом!

Эсташ произнес эти фразы – заранее заготовленные! – через пень-колоду. Он вдруг забыл арабский язык, и мучительно вспоминал нужные слова. Закончив говорить, он с надеждой воззрился на девушку. Она вдруг стала пунцовой. Абаль стояла, склонив прелестную головку, и со стороны казалось, будто все ее внимание сосредоточено на молитве «Gloria».

Пауза несколько затянулась. Эсташ уже начал терять терпение, когда девушка наконец заговорила; естественно, шепотом:

– Я благодарна, вам, сеньор Эсташ, во-первых, за ваш чудесный подарок, а во-вторых, за столь высокую оценку моей внешности. Это не совсем так, в Толедо много девушек красивей меня, тем не менее я вам признательна. Что касается вашего желания стать моим кавалером, то вы не волнуйтесь, в нем нет ничего предосудительного, затрагивающего мою честь. Наоборот – я польщена. И готова ответить вам взаимностью.

Дальнейший разговор Эсташ потом вспоминал с трудом. И он, и Абаль были настолько потрясены неожиданным влечением друг к другу, что несли какую-то чушь. Собственно говоря, как и все влюбленные.

Но самым удивительным было то, что, как выяснилось, девушка заприметила Эсташа еще во время танца. И в этот момент, как она поведала юноше, ее будто ударила молния…

Эсташ был первым у Абаль. До этого к ней просто никто из молодых людей не решался подступиться. Даже нахальный байлаор-хитанос, партнер по танцам, и тот тушевался. Все знали, что у Хайреддина аль-Джибрина всегда есть под рукой парочка-другая махо, которые спустят шкуру с наглеца.

Какие у менялы были планы начет внебрачной дочери, девушка не знала; да и кто бы ей сказал? Воля отца – закон. Но ее утешало то, что о замужестве речь пока не заходила, так как она была еще слишком молода.

Они общались на испанском, который Эсташ знал неважно. С арабским было еще сложнее, так как Абаль большей частью разговаривала на «альгарабии». Это обстоятельство и подвигло юношу присоединиться к страждущим у мечети Лас Торнериас, жаждавшим досконально изучить этот смешанный язык, без которого в Толедо делать было нечего, особенно на рынке.

По мере того как он продвигался в изучении «альгарабии», их разговоры становились более интересными и обстоятельными. Хотя временами слова им были вовсе не нужны. Они просто сидели в каком-нибудь садике за пределами городских стен, тесно прижавшись друг к другу, и вели мысленную беседу. И в эти моменты им было так хорошо, что никакими словами не передать их чувств.

Абаль научилась ловко обманывать дуэнью – не без помощи Рамона. Махо, который нечаянно стал другом Эсташа, хотя между ними была существенная разница в годах (может, потому, что Рамон де Севиллано был очень одинок; родня его была далеко, а в Толедо с ним просто боялись общаться, зная его непредсказуемый нрав и драчливый характер), достал у хитанос снотворное зелье, которое девушка время от времени подливала своей дуэнье. И старая сеньора спала, как сурок зимой.

А отцу Абаль была практически безразлична; жива, здорова, одета, обута, еды на столе вдоволь – и ладно. К тому же у него были еще и другие дети, и он был слишком занят своими делами.

И конечно же, такая идиллия долго продолжаться не могла. Толедо был слишком маленьким городом для большой любви. А юноша и прекрасная мавританка как-то незаметно для самих себя влюбились друг в друга, что называется, без памяти. И постепенно потеряли бдительность.

О, юность, как ты беспечна! Влюбленным молодым людям кажется, что мир вокруг них пропитан любовью. Что люди добры и желают им только хорошего. Но они не знают, или им никто не подсказал, что чужое счастье вызывает зависть, которая жестока и коварна, и ни перед чем не остановится, лишь бы стереть с лица счастливого человека радостную улыбку.

Эсташ даже не подозревал, что над его головой сгущаются мрачные тучи…

Эсташ расположился на обрывистом берегу Тахо и меланхолически наблюдал за огромным колесом, которое называлось «нория». Оно медленно крутилось и большими ковшами поднимало воду, которая изливалась в оросительный канал.

Месторасположение Толедо облегчало его оборону, но затрудняло снабжение водой. Колодцев в городе было много, но их не хватало для нужд горожан. Со времен римлян доставка воды шла через акведук. Толедо имел цистерны и систему галерей, которые обеспечивали водой весь город.

Мавры Толедо использовали гидравлическую энергию, чтобы снабжать город водой и заставлять ее циркулировать по оросительным каналам, которые питали сады и огороды. Гидравлическая энергия приводила в действие и многочисленные фонтаны города. Многие из них находились возле мечетей, что облегчало ритуальные омовения. Вода нужна было и для бань.

Со времен мусульман в Толедо было множество общественных бань; христиане и евреи в своих кварталах сохраняли их и поддерживали в рабочем состоянии. Эти заведения, за порядком и чистотой которых следили муниципальные власти, служили также местами собраний горожан.

В 1070 году астроном аль-Заркаллух построил два бассейна в своем доме за городом на берегу Тахо, причем они заполнялись или опорожнялись в зависимости от фаз Луны. Эти водяные часы, указывавшие лунные месяцы и часы, функционировали до 1134 года, когда один еврейский астроном получил от христианского короля разрешение отремонтировать их, но потом так и не сумел восстановить.

Вдоль реки Тахо были расставлены водяные мельницы, рядом с которыми были удобные места для рыбной ловли. Мельницы использовались не только для перемалывания зерна, но также для валяния сукна и производства бумаги.

Система подземных трубопроводов, которые существовали со времен римлян, позволяла отводить использованные воды. Толедцы обязаны были ремонтировать уличные сточные канавы за свой счет, заботиться об исправности стоков из своих жилищ во избежание затопления соседних погребов. Вся система трубопроводов переправляла использованную воду к Тахо.

Эсташ смотрел на водяное колесо пытливо и одновременно с завистью. Поместья отца вместо прибыли часто приносили одни убытки. Засуха уничтожала урожаи, но почему-то никто не додумался устроить в отцовских владениях водяное колесо, как это сделали толедские мавры несколько веков назад.

А ведь река Льян, которая находилась совсем рядом с Булонь-сюр-Мер, протекала через отцовские угодья. Оставалось лишь прокопать каналы к полям.

Впрочем, на берег Тахо юношу привела не только любознательность. Ему хотелось побыть наедине со своими мятущимися мыслями, потому что в квартире мешал хозяин дома Маурисио, который назойливо лез со своими историческими байками, в школе невозможно было отвлекаться на посторонние размышления, а когда он приходил на свидание с Абаль, то в его голове вообще образовывалась пустота, заполненная только думами, которые невозможно выразить словами. И все они касались прекрасной мавританки.

И сейчас он сидел и мучительно размышлял, как им быть дальше. Абаль практически дала согласие стать его женой, однако им предстояло преодолеть много преград, чтобы оказаться вместе. Некоторые из них казались юноше непреодолимыми. Эсташ уже достаточно хорошо освоился с порядками в Толедо, поэтому имел некоторые представления о браке и обо всем, что с ним связано.

Брак требовал согласия двух сторон. С этим вопрос был решен. А вот второе… Девушке требовалось отцовское разрешение на замужество, за исключением тех случаев, когда женщине исполнилось двадцать пять лет. Здесь Эсташ посетовал на то, что Абаль чересчур молода – лишь недавно ей исполнилось шестнадцать. Он бы взял ее и в зрелом возрасте. Но с другой стороны, в Кастилии браки были разрешены с двенадцати лет.

Невеста получала от отца приданое, равное ее доле в наследстве, а от мужа подарок – часть его имущества. Это называлось «аррас». За исключением зажиточных слоев населения, в которых браки согласовывались в семьях, в Толедо свобода выбирать себе супруга была общепринята.

Однако семья всегда могла угрожать лишением наследства тем молодым людям, которые хотели пожениться без родительского согласия. Правда, этот момент ни Эсташа, ни Абаль не пугал. Тем более, что ее доля в наследстве отца была совсем мизерна.

Брак реально существовал лишь тогда, когда жених и невеста обменялись обещаниями и кольцами, и когда они были ритуально покрыты фатой. Церемония могла проходить где угодно, но присутствие свидетелей считалось необходимым. Чтобы ограничить тайные браки, общины приветствовали церемонии бракосочетания в храме и в присутствии священнослужителей. Церковь требовала, чтобы объявления об этом были опубликованы в течение трех воскресений подряд в приходе невесты и чтобы затем взаимное согласие давалось в присутствии свидетелей. За церемонией следовал праздник.

Обещание брака иногда означало начало супружеской жизни и без того, чтобы обе стороны приходили потом в церковь со свидетелями. Многие толедцы жили не в легальном браке, а в форме сожительства. Если такой союз прерывался, любовница имела право требовать денежную компенсацию.

Но в случае с Абаль гражданский брак не имел никакой перспективы. Хайреддин бин Абдуррахман аль-Джибрин вряд ли нарушит древний обычай предков. То, что он был крещен, ни в коей мере не сказалось на его мусульманской сущности. Что он ответит, когда Эсташ придет просить руки его внебрачной дочери?

Будь на его месте какой-нибудь бедный ремесленник-мориск, сделка вполне могла бы состояться. Породниться с дворянином, пусть даже франком, было престижно, но только не для богатого менялы, к тому же мавра.

Поэтому Эсташ сидел на берегу Тахо, наблюдал, как шлепают ковши огромного водяного колеса, и грустно размышлял о будущем, которое совсем недавно представлялось ему светлым и красочным. Но если их разлучат, то будущее может оказаться входом в преисподнюю, адские душевные муки, так как он уже не мыслил свою дальнейшую жизнь без Абаль…

Тихие шаги за спиной стали для него неожиданностью. Место, которое Эсташ выбрал для уединения, не считалось у жителей Толедо удобным для приятного времяпрепровождения наедине с природой. Сюда почти никто не заглядывал, потому что берег Тахо в этом месте был каменистым, голым и насквозь продувался всеми ветрами. Здесь даже трава не росла, лишь чахлые кустики.

Другое дело – сады на берегу реки. Очень плотная застройка Толедо не позволяла создавать большие сады внутри городских крепостных стен. Лишь великолепный дворец Исмаила ибн Ди л-Нун аль-Зафира из богатого берберского семейства Бану Ди л-Нунов, который он построил себе на севере города сто лет назад, взяв за модель дворец Медина аль-Захра в Кордове, имел большой благоухающий сад.

Конечно, жилища высокопоставленных мусульман города, окружавшие правительственный квартал, также имели сады. Но они были крохотными и их мало-помалу присоединили к территориям монастырей, основанным после прихода христиан; к тому же фруктовые деревья и цветники находились за высокими монастырскими стенами, куда обычный горожанин ходу не имел.

Тем не менее внутри жилых кварталов некоторые дома любителей живой природы все же имели корраль – крохотное незастроенное пространство, служившее огородом или фруктовым садом.

Недалеко от каменного моста, пересекавшего реку в направлении Кордовы, эмир аль-Мамун и прочие почетные граждане Толедо из числа мусульман имели свои места отдыха с маленькими дворцами, окруженными садами. После реконкисты часть дворцов была разрушена, а некоторые заняли представители новой власти.

Сад эмира аль-Мамуна был описан одним из путешественников как удивительно красивый и благородный, способный соперничать с Иракским Тигром – Эдемским садом[43], а его запах походил на аромат духов. Этот путешественник рассказывал, что этот запах полностью наполнял пространство, везде царили умиротворение и благодать, а на реке всегда – утром и вечером, кто-нибудь пил воду, и нория кряхтела, как верблюдица, спешащая за своими малышами.

План садов на берегу Тахо, как поведал Эсташу все тот же балабол Маурисио, с прудом в центре и каналами, был плодом труда агронома Ибн Бассала и ботаника Ибн Валифа. Именно туда стремились горожане, чтобы полюбоваться восходами и закатами, живописными развалинами дворцов богатых мавров и насладиться умопомрачительными ароматами цветущих садов и многочисленных клумб.

Шаги приближались. У Эсташа был великолепный слух, и он сразу определил, что в его сторону идут три человека, и не просто идут, а подкрадываются – уж больно мягко и осторожно ступают. Подождав, пока неизвестные подойдут поближе, он вихрем взметнулся вверх с сидячего положения, при этом успев намотать свой плащ на левую руку, а в правой, будто по волшебству, оказалась великолепная удлиненная наваха толедской стали, которую он прикупил по совету Рамона.

– Вы свой ножик выбросьте, мой друг, – сказал махо, критически рассмотрев наваху Эсташа. – Говорите, прикупили его в Андалусии, так как вас убедили, что сталь клинка – настоящая «толедо»? Мягко говоря, вас провели, как младенца, – из-за вашей неопытности в таких вопросах. Эта наваха – просто красивая подделка; правда, неведомый кузнец все же постарался сделать все возможное, чтобы она не сломалась в первой же схватке.

С этими словами он достал из кошелька две веллоны-кальдериллы[44], положил их на стол стопкой и, стремительно взмахнув навахой, сильным и точным ударом пришпилил монеты к толстым доскам. Эсташ невольно ахнул – клинок Рамона даже не выщербился!

Конечно, он знал, что искусства закалки стали, равного толедскому, трудно найти. Разве что сталь из Дамаска могла соперничать с «толедо». Считалось, что дамасские мечи с необычным рисунком на лезвиях обладают магическими свойствами. Но толедская сталь была не хуже, а в некоторых случаях и превосходила «дамаск».

Дамасская сталь имела серьезный недостаток – режущая кромка при попадании на нее частичек мягкого железа выкрашивалась в этом месте. Этот недостаток был не столь существенен для режущего и колющего оружия, но для рубящего являлся критичным. Толедские мастера избавились от этой проблемы. Заготовки для мечей делались из нескольких слоев, где центральная часть была мягкой и пластичной, что обеспечивало оружию нужную гибкость. Именно к этой части крепился эфес оружия, поэтому лезвие никогда не отламывалось.

Этот секрет выдал Эсташу шустрый подмастерье-испанец, провинциал, который, как и юноша, приходил по вечерам к мечети Лас Торнериас изучать «альгарабию». Этот язык нужен был ему для того, чтобы понимать, о чем толкует ему мастер-оружейник, его двоюродный дядюшка. (Именитые кузнецы в искусство ковки толедской стали чужаков не посвящали; только родственников.)

Подмастерье настолько проникся уважением к добродушному и веселому франку, что выболтал ему многие тайны кузнечного ремесла, справедливо полагая, что Эсташу они не нужны. Вино всегда развязывает язык, а Эсташ не поскупился на угощение. Ведь Рамон вечно где-то слонялся, в школе переводчиков было не до пустой болтовни, а найти в Толедо подходящего товарища оказалось не так просто. Подмастерье-провинциал и сам очутился в таком же положении, как Эсташ, поэтому был рад без памяти, что приобрел благодарного слушателя.

При первом взгляде на тех, кто нарушил его уединение, Эсташ, уже побывавший в переделках, сразу понял – они пришли отнять у него жизнь. Один из них точно был махо, судя по его дорогому щегольскому костюму, остальные двое принадлежали к толедскому «дну» – оборванцы, готовые за несколько кальдерилл отправить на тот свет кого угодно. Похоже, махо взял их для подстраховки, а скорее – для «затравки». Частенько наемные убийцы для придания своему поступку видимости законности «заступались» за обиженных, если те не могли сами справиться с будущей жертвой.

Наверное, эта троица решила предварить нападение разговором – чтобы усыпить бдительность Эсташа напускным миролюбием. Но юноша не стал дожидаться выяснения отношений. Его выпад был настолько точным и стремительным, что один из оборванцев, который находился к нему ближе всех, даже не понял, почему его лохмотья окрасились в красный цвет. Боль к нему пришла несколько позже. Зажимая рукой рану на животе, он опустился сначала на колени, а затем опрокинулся навзничь.

Махо был потрясен, не говоря уже про его второго подручного. Он не ожидал от юного франка такой прыти. Наемный убийца был гораздо старше Эсташа, много чего в жизни повидал, но мрачный волчий взгляд будущей жертвы его испугал. Юноша не издал ни единого звука; казалось, он был немым.

Махо подтолкнул второго оборванца вперед и процедил сквозь зубы на «альгарабии»:

– Убей его!

Оборванец выглядел обреченно; похоже, ему хотелось дать деру, но он знал, что в таком случае махо найдет его и зарежет, как свинью. Ведь он получил деньги за участие в нападении, а значит, должен отработать их.

Скрипнув зубами – то ли от злости, то ли с отчаяния – он ринулся на Эсташа, пытаясь достать его своей длинной навахой. Но у юноши клинок был не короче и он сразу пустил в ход «дестрезу», хотя понимал, что за их схваткой пристально наблюдает махо, стоявший в сторонке, чтобы узнать, на что способен его будущий противник.

Но иного выхода у Эсташа не было – оборванец при всем том весьма неплохо владел ножом; собственно говоря, как почти все испанцы-простолюдины. Вот только «дестреза» для него была темным лесом. Он откровенно плавал в определении границ «магического круга», когда нужно было переходить в атаку или защищаться. Его не спасала даже весьма неплохая реакция.

Первый порез он получил на противоходе – у Эсташа была наваха, заточенная с двух сторон. Это оказалось неожиданно и больно. Тем не менее оборванец разозлился и решился на свой коронный, судя по всему, прием – ударил Эсташа с низкой стойки в длинном прыжке.

Юноша ждал чего-то подобного. И едва его противник распластался в полете, как Эсташ мигом принял высокую стойку «arrebatar» – для удара от плеча. Он сделал быстрый шаг в сторону, пропустив «летящего» оборванца, и безжалостно вонзил ему клинок в спину.

И в тот же миг упал, кувыркнулся и молниеносно встал на ноги. Как он и предполагал, махо атаковал его в этот очень серьезный момент схватки, справедливо полагая, что все чувства и помыслы юноши направлены на отражение выпада оборванца.

Сказать, что махо был удивлен, значило не сказать ничего. Он был обескуражен. Видимо, до этого такой прием срабатывал безотказно.

То, что его подручные мертвы, махо совсем не смутило. Обитатели толедского «дна» были для него просто расходным материалом. За деньги он мог нанять таких молодцев хоть сотню. Но прыть юного франка его поразила. Так моментально и к тому же изящно уйти с линии атаки – это надо было иметь большое умение. Махо насторожился.

Если до этого ему казалось, что он выполнит заказ без особых усилий, то теперь дело представилось ему совсем в ином свете. А в том, что махо кто-то нанял для убийства (но кто?!), Эсташ практически не сомневался. И началась схватка, в которой малейшая неловкость или неточность в исполнении приемов ножевого боя могла обернуться лишь одним – тяжелым увечьем или гибелью одного из противников.

Впрочем, Эсташ был уверен, что даже если махо его ранит, все равно он обречен умереть. Наемные убийцы к своим жертвам не испытывают жалости.

Махо великолепно знал «дестрезу». «Кто бы сомневался», – мельком подумал Эсташ… Он старался следовать всем советам Рамона. Многое Эсташ отработал до автоматизма, но его противник все-таки был старше и гораздо опытней, побывал во многих схватках, и юноша пользовался лишь одним-единственным своим преимуществом – молодостью, которая предполагает блестящую реакцию.

Он уходил от, казалось бы, верных ударов испанца, и в свою очередь кромсал воздух острым, как бритва, клинком, одно прикосновение которого сулило резаную рану.

Наконец один из ударов махо достиг цели, и левый бок Эсташа обожгло, словно к нему прикоснулся раскаленный металлический прут. Наверное, наемный убийца ждал от него иной реакции; ранение было хоть и не очень серьезным, но достаточно болезненным, а в таких случаях бойцы начинают осторожничать. Но он сильно ошибался. У юноши взыграла горячая дворянская кровь, и он, приняв очередной удар навахой на руку, защищенную кожаным плащом, полоснул своим ножом по предплечью испанца.

Эта рана привела Махо в ярость. Он усилил натиск, а Эсташ, в свою очередь, уперся, как бык, и отвечал на каждый удар, практически не заботясь о защите. Впрочем, до поры до времени его выручал плащ, исполнявший роль щита, но долго так продолжаться, конечно же, не могло.

Теперь оба противника выглядели как загнанные лошади. Из мелких порезов лилась кровь, их лица казались масками, которые надевают актеры, представляя греческие трагедии, и тяжело дышали, потому что бой по-прежнему велся в вихревом темпе. Но вот наконец Эсташ исполнил свой коронный удар, к которому долго стремился, – с нижней позиции, с одновременным уходом в сторону.

Рана была смертельной; в этом юноша не сомневался. Он выпрямился, торжествуя, так как махо упал на одно колено, и вот-вот его глаза должны были закрыться навсегда. Но он не учел, что перед ним настоящий волчара, побывавший во многих схватках не на жизнь, а на смерть. В какой-то момент наемный убийца вдруг резко распрямился, бросился вперед, и резкая боль в левом боку сообщила Эсташу, что он получил серьезное, возможно, смертельное ранение.

Юноша какое-то время пытался удержаться на ногах, но черная мгла постепенно вползала в его сознание, и он сначала пошатнулся, а затем упал. Уже лежа, Эсташ тускнеющим взглядом увидел злобный оскал махо, но затем лицо наемного убийцы резко побледнело, и он завалился навзничь. Жизнь покинула махо, в этом Эсташ не сомневался; и это было последнее, о чем он подумал, прежде чем потерять сознание…

Пробуждение было похожим на отчаянную попытку выплыть из водоворота. В детстве дружки Эсташа по глупости вытолкнули его из лодки в реку в самом опасном месте. Там находилась бездонная ямина с воронкой, в которую река затаскивала все, что угодно, даже крупных животных, которые в засушливое летнее время переходили ее вброд.

Редко кто мог выплыть из этого кошмарного водоворота. Считалось, что его сделал какой-то колдун, разгневавшись на жителей Булонь-сюр-Мер. Святые отцы избрали это место для казни женщин, заподозренных в колдовстве. Если она тонула, то считалось, что прощена Господом, а ежели выплывала, то, значит, ей помог колдун, и несчастной была уготована еще более страшная участь – сгореть заживо на костре.

Эсташ чувствовал себя в воде как рыба. Но водоворот потащил его на дно со страшной силой, которой невозможно было противиться. Хорошо, что он успел набрать побольше воздуха в легкие, иначе тут бы ему и конец пришел. Воронка, широкая сверху, книзу сужалась, и Эсташ, который боролся за жизнь изо всех своих сил, подстегнутый отчаянием, все же смог пробить плотную стенку водоворота на большой глубине и вынырнуть на поверхность далеко от страшной ямины совершенно обессиленным.

Так было и в этот раз. Неимоверным усилием юноша вырвал себя из кошмарной глубины и открыл глаза. Веки показались ему свинцовыми; Эсташ попытался поднять руку, но она упала на постель, как тряпка. Где он, что с ним?!

Глаза постепенно привыкали к полумраку, царившему в небольшой комнате. Судя по тому, что вдоль стен были развешаны пучки лекарственных трав, а на полках стояли разнообразные склянки, кувшинчики, ступки разных размеров и шкатулки, Эсташ находился в жилище какого-то знахаря. Воздух в комнате был напоен не только ароматами трав, но и какими-то другими запахами, незнакомыми юноше.

Постепенно к нему приходили силы. Он попытался сесть, но резкая боль в боку заставила его застонать. Эсташ откинулся на постель и закрыл глаза, потому что перед его взором замелькали разноцветные точки.

А когда он их открыл, то увидел, что над ним склонился старик с длинной седой бородой, по виду мавр, только с более светлой кожей. Он был одет в черный кафтан с широкими рукавами, перепоясанный широким парчовым поясом темно-красного цвета. Кафтан украшала вышивка разноцветным шелком, из-за чего он выглядел богато и празднично.

– Как вы себя чувствуете, сеньор? – вкрадчиво поинтересовался старик.

– Неважно, – ответил Эсташ. – Кто вы и где я?

– Вы находитесь в Толедо, в моем доме, а зовут меня Абд Ар-Рахман.

– Как я сюда попал?

Старик коротко засмеялся и ответил, подняв голову и обе руки кверху:

– Иншаллах. На все воля Аллаха. Я нашел вас возле Тахо рядом с тремя мертвецами. – Тут Абд Ар-Рахман мягко улыбнулся, хитровато сощурился и продолжил: – Сеньор, несмотря на молодость великий воин…

Эсташ промолчал, хотя старик явно ждал, что он расскажет о событиях на берегу реки. Не дождавшись от Эсташа откровений, старик посуровел и продолжил:

– Хорошо, что рядом был мой верный ослик. Он и довез вас сюда. Ранение ваше не из легких, но Аллах милостив, и вы скоро пойдете на поправку. А пока нужно сменить повязку на ране…

Так Эсташ оказался в доме хорошо известного в Толедо лекаря-мавра, который, как несколько позже выяснилось, был еще и колдуном. Христианскую веру Абд Ар-Рахман не принял, но гонений на него не было – искусного врачевателя нередко вызывали даже во дворец. Правда, лечил он в основном придворных. Но случалось, что его услугами пользовалась и семья самого короля Кастилии.

Эсташ встал крепко на ноги лишь спустя две недели после схватки на берегу Тахо. Прежде всего, он ознакомился с жилищем Абд Ар-Рахмана. Дом лекаря был трехэтажным, выходил на улицу одной-единственной дверью, которая вела в широкий портал, через который можно было попасть во внутреннюю часть жилища. Конюшня была отделена от входа и имела свои собственные ворота, выходящие на улицу.

За порталом располагался внутренний двор – патио. Он был вымощен квадратной плиткой, имел колодец, соединенный с накопительным резервуаром для воды. На втором этаже находились комнаты, соединенные друг с другом длинным коридором, выходившим на внутренний двор. На верхнем этаже находилось несколько комнат и терраса. Кухня была внизу. При доме имелся корраль с небольшим садом и огородом, где росли лекарственные растения, а в подвале находился погреб.

Все то время, которое Эсташ провел в постели, лекарь находился рядом с ним. И не потому, что его присутствие было столь необходимо. Молодой, крепкий организм юноши справлялся с ранением лучше всяких лекарств. Хотя нужно было отдать должное и Абд Ар-Рахману – его мази оказались чудодейственными. Рана заживала прямо на глазах, не говоря уже о мелких порезах.

Они беседовали. Обо всем. Но больше говорил лекарь. Наверное, он, как и Маурисио, хозяин дома, в котором квартировал Эсташ, нашел в юноше внимательного слушателя и приятного собеседника. Понимали друг друга они хорошо, так как Эсташ значительно продвинулся в изучении «альгарабии».

Однако вкрадчивая манера разговора Абд Ар-Рахмана несколько напрягала. Эсташ не мог понять, по какой причине, пока однажды лекарь не сотворил маленькое чудо. Близился вечер, в комнате с мягкими мавританскими диванчиками, где они расположились, изрядно стемнело, и старик зажег большой масляный светильник. Но сделал это необычно: дунул на ладонь… и там вспыхнул огонь! Светильник загорелся, лекарь небрежным движением смахнул пламя с ладони и обернулся к юноше.

Эсташ был потрясен. Действие его спасителя напоминало выступление жонглеров[45]. Они выступали на праздниках в качестве гимнастов, плясунов, музыкантов, наездников, дрессировщиков и фокусников. Некоторые из них глотали огонь, но зажечь его на ладони при всем честном народе не мог никто. А лекарь сделал это играя. Кто он на самом деле?!

Ответ не замедлил.

– Ничего необычного… – небрежно молвил Абд Ар-Рахман, усаживаясь напротив Эсташа. – Ловкость рук и малая толика колдовства. Вы хотите научиться кое-чему необычному? Я готов предложить свои услуги. Бесплатно! Признаюсь, у вас определенно есть способности, предполагающие, что учение пойдет вам впрок и вы быстро освоите мою науку.

– Вы… колдун? – У Эсташа наконец прорезался голос.

Абд Ар-Рахман рассмеялся и сказал:

– Можно меня и так назвать. Хотя в моем умении творить чудеса магии самая малость. Есть лишь большой труд и глубокое знание законов природы – то, чем наши предки владели в совершенстве. Должен вам сказать, что ни моя вера, ни ваша не одобряет того, чем я занимаюсь. Но иногда излечить человека просто невозможно, не прибегнув к колдовству. Хочу признаться, сеньор Эсташ, вы живы только благодаря магии. Вы уже были одной ногой на том свете, и никакой обычный лекарь – даже королевский – не смог бы вам помочь.

Какое-то время Эсташ молчал, а затем выдавил из себя:

– Скажите, зачем я вам нужен?

– Вопрос задан верно. Это предполагает, что у вас ум зрелого мужчины. Что ж отвечу – это мой каприз. Мне нравится с вами общаться. Вы достаточно образованный человек, притом без предрассудков, а значит, мы легко найдем общий язык. И еще – возможно, главное. Мне некому передать свое искусство. Хочется побыть в роли учителя, знаете ли… Семьи у меня нет, родственники далеко, к тому же они давно стали мне чужими, а умирать, зная, что прожил жизнь впустую, не оставив никакого следа на Земле, невыносимо тяжело. Я ведь далеко не молод… Так что, вы согласны?

Эсташ испытующе посмотрел в глаза колдуну, набрал в грудь побольше воздуха, будто собираясь нырнуть в реку, и выпалил:

– Да!

В этот момент неожиданно звонко ударили колокола близлежащего храма. И лекарь-колдун, и юноша невольно вздрогнули. Эсташу показалось, что церковная медь гудела тревожно, предостерегающе и даже осуждающе. Но отступать было поздно – он уже сделал выбор.

Отчаяние. Оно поразило Эсташа, как змея одинокого путника, бредущего через пустыню. Помочь бедолаге некому, замучила жажда, оазис с водой где-то за горизонтом, противоядия нет, а прижигание ранки на месте укуса раскаленным железом только добавило боли.

Исчезла Абаль. Его любимая, без которой он не мыслил свою жизнь!

Юноша немного задержался в доме Абд Ар-Рахмана. Он начал ходить, но был слаб, словно новорожденный ягненок, – едва держался на ногах. Конечно, помыслами он был с любимой. Но как передать ей весточку, что он жив и почти здоров? Лекаря не попросишь, а все слуги в его доме казались глухонемыми и исполняли приказания только своего господина.

Видимо, колдун запугал их до полусмерти разными демоническими карами, и слуги сочли, что более благоразумно держать язык за зубами, ничего не видеть и не слышать, чтобы их не сожрал джинн, которого их господин мог сотворить из воздуха.

Собственно говоря, они были правы. Эсташ знал, что недавно святые отцы Кастилии благодаря своим осведомителям открыли сообщество колдунов, которые отрекались от христианской веры, попирали ногами и оскорбляли крест, злоупотребляли таинствами и сопровождающими их обрядами, в особенности евхаристией. Они признавали дьявола своим господином и покровителем, обещали ему покорность и воздавали особенное служение. Эти колдуны насылали болезни на животных и людей, вредили плодам земли своими заклинаниями, чарами и другими преступными деяниями.

После этого Церковь как с цепи сорвалась. Если прежде к ведьмам и колдунам отношение было более чем снисходительным, так как они не вредили людям, а помогали своими знаниями и лечили от разных болезней (конечно же, не только разными зельями, но и с помощью колдовских заговоров), то теперь даже тех, кто не донес на колдуна или ведьму, ждало суровое наказание, особенно тем, кто не открылся на исповеди.

Всезнающий Маурисио, любитель не только древних легенд, но также разных сплетен и таинственных историй, рассказал Эсташу о некоем хромом уродце по имени Жакобо Торо. Он выдавал себя за колдуна, чтобы легче было соблазнять слабых и доверчивых молодых женщин.

Жакобо убеждал их, что от него зависело покорение сердец мужчин, которых они любили и желали иметь своими возлюбленными. Он требовал, чтобы они подчинились его руководству и делали все, что он им прикажет. Многие были им одурачены и попали в его сети.

Выяснилось, что хромец заставлял женщин проглатывать с водой порошки, которые, по его словам, были приготовлены из костей, смешанных с высушенными половыми органами молодого и крепкого висельника. Жакобо Торо продавал их дорого, потому как ради получения разрешения вырыть труп он якобы истратил много денег, данных прислужникам кладбища. Кроме того, женщины постоянно носили на себе частицу костей и несколько волос, принадлежащих тому же висельнику. Ко всему прочему он произносил заклинания, которые узнал от некоего чародея-мавра.

Но когда во время допроса к нему была применена пытка, чтобы узнать имя этого колдуна, которое он изо всех сил пытался утаить, Жакобо вдруг пронзительно закричал, словно увидел нечто ужасное, и скончался. «Уж не уважаемый ли Абд Ар-Рахман был тем чародеем?» – подумал Эсташ, вспомнив рассказ Маурисио.

Наконец Абд Ар-Рахман заметил страдания юноши и понял их причину. Он приказал своему посыльному исполнять любые приказания гостя. Эсташ первым делом отправил его на поиски Рамона де Севиллано. Ведь не мог же тот отнести письмо прямо в дом уважаемого Хайреддина.

Испанец нашелся только на третий день. Посыльный отыскал его по подсказке юноши в таверне «Фама Кастилиа», притом со второго раза и пьяного в хлам. Пришлось потеребить махо за плечо, чтобы он пришел в себя. Но едва слуга Абд Ар-Рахмана вымолвил имя юноши, как Рамон мгновенно протрезвел.

– Веди к нему! Немедленно! – вскричал он с такой страстью, что бедный малый едва не потерял сознание от страха.

Посыльный подумал, что его прикосновение (а Рамон спал, положив голову на стол) оскорбило сеньора. Уж он-то точно знал, кто перед ним. А с махо нужно вести себя предельно уважительно, это знал каждый обыватель Толедо.

Увидев Эсташа, Рамон обнял его с неподдельной радостью.

– Я уже который день справляю по вам, друг мой, поминки, – сказал он, плюхнувшись на мягкий диванчик.

– Это почему? – удивился Эсташ.

– Потому что только мне известно, кто положил троих негодяев на берегу Тахо. Ваш «почерк» не спутаешь ни с чьим другим. Вы превосходный ученик, сеньор Эсташ. Мой ученик! Чем я и горжусь. Но главное в другом – вы уложили одного из лучших махо Толедо! А пожалуй, и всей Кастилии. Его звали Каро де ла Фуэнте. Когда я узнал об этом, у меня не возникло ни малейшего сомнения, чья наваха указала ему путь в преисподнюю. Но я не сомневался и в том, что победа далась вам, мой друг, очень нелегко. Но вас нигде не было, хотя я обшарил все злачные места Толедо, и мне подумалось, что ваша душа воспарила к небесам, а тело похоронила дочь менялы. Я попытался встретиться с ней, чтобы найти вашу могилу, но Абаль нигде не появлялась. Пришлось дать несколько монет служанке, которая покупает на рынке зелень для кухни Хайреддина. Вот она мне и сказала, что меняла увез дочь к родственникам. А вот куда, служанка не знает.

Информация Рамона была для Эсташа сродни удару по темечку обухом, которым глушат крупных животных на бойне перед тем, как прирезать. У него даже перед глазами потемнело, и он поторопился присесть рядом с Рамоном, потому что ноги начали подкашиваться.

Абаль увезли! Эсташ совершенно не сомневался в том, что из-за него. И, похоже, наемных убийц нанял меняла.

– Что с вами? Вам дурно? – всполошился махо.

– Нет-нет, все хорошо… – Эсташ тряхнул головой, прогоняя временное наваждение, а затем сказал: – Надо ее найти! Любой ценой!

– Мой друг, это не так просто. Хайреддин аль-Джибрин мог отправить девушку к своим единоверцам, – нет, я говорю не о кастильских морисках! – подальше от Толедо. А в поселения мавров без отряда кабальерос не сунешься. Это если мы узнаем, где точно она находится. Что не факт…

С этого времени в юношу словно вселился какой-то бес. Эсташ забросил школьные занятия, решив, что с него достаточно тех знаний, которые он уже получил. Днем Эсташ постигал колдовские премудрости под руководством Абд Ар-Рахмана, а вечерами шлялся по сомнительным злачным местам – или сам, или в сопровождении Рамона. И почти каждый «выход в свет» заканчивался дракой на ножах.

Рамон, и сам знатный возмутитель спокойствия, хватался за голову, когда Эсташ заводил ссору, что называется, на ровном месте. Иногда и ему приходилось ввязываться в потасовку, потому как у противника юноши находились друзья, которые жаждали проверить остроту своей навахи на шкуре франка-задиры.

Конечно, те, кому уже доводилось встречаться с Эсташем, предпочитали потихоньку ретироваться, – его уже причислили к самым искусным мачо – однако таверны посещали не только горожане, но и провинциалы, которые были заносчивы и драчливы, как галльские петухи. Хватало одного неосторожного слова, как сразу же сверкала сталь, и начиналось представление.

А по-иному и не назовешь кастильскую «дестрезу», которую с удовольствием наблюдали посетители таверны. Противники старались показать все, на что они способны, притом весьма артистично.

Вскоре Эсташа начали бояться. Он всегда побеждал в схватках на ножах. Да и на мечах тоже. Он стал молчаливым, угрюмым и невозмутимым. Его юношеская живость уступила место мрачной меланхолии, которую нельзя было залить никаким количеством вина. И с каждым днем такое состояние Эсташа усугублялось еще и потому, что все усилия нанятых им с помощью Рамона гонцов оказались напрасны. Абаль искали по всей Испании. Но меняла и его дочь словно в воду канули.

Возможно, Хайреддин бин Абдуррахман аль-Джибрин испугался мести со стороны Эсташа, узнав, как тот поступил с тремя бандитами. Человек, способный запросто уложить троих противников, из которых один непобедимый мачо, как гласила молва, не просто опасен, а втройне опасен. И, конечно же, ему несложно догадаться, кто задумал неожиданное нападение, притом совершенно без повода.

«Где, где ты, Абаль?!» – в ярости рычал Эсташ, как затравленный зверь, вцепившись зубами в одеяло. Спал он урывками; ему снились кошмарные сны, он кричал, пытаясь вырваться из объятий мохнатого чудовища, рвал голыми руками оскаленную пасть зверя, даже чуял его зловонное дыхание.

Усилие, благодаря которому он вытаскивал себя в реальный мир, было таким могучим, что казалось, еще немного, и порвутся напряженные до предела мышцы. Из-за этих кошмаров он спал при зажженном светильнике.

Нередко его пробуждение было похожим на воскрешение из мертвых. Какое-то время Эсташ чувствовал себя беспомощным ребенком. Он бестолково размахивал руками, все еще отгоняя злобное страшилище, которое постепенно таяло, становилось бесформенным и кусками расползалось по темным углам; не узнавал ни свою комнату, ни слуг, которые прибегали на крик. Юноша даже не мог вспомнить, где находится.

И только когда приходил сеньор Маурисио, приносил кубок охлажденного вина и едва не насильно заставлял Эсташа выпить, сознание юноши прояснялось, и он с облегчением откидывался на подушки.

Хозяин дома был обеспокоен. Он не мог понять, что творится с его постояльцем. Он даже намеревался вызвать знакомого лекаря, но засомневался, хватит ли денег у школяра, чтобы оплатить этот визит.

Единственным успокоением Маурисио было то, что Эсташ по-прежнему внимательно и подолгу выслушивал его байки. Только старый трепач не замечал главного – мысленно юноша находился очень далеко и от его россказней, и от жилища сеньора Маурисио, и от квартала, где находился дом, и даже от Толедо.

Только уроки колдовства, которые давал ему Абд Ар-Рахман, отвлекали Эсташа и хоть ненадолго избавляли от отчаяния. Мавр был хорошим учителем. Конечно, многие его «колдовские» штучки были всего лишь иллюзией, мастерски сделанным фокусом.

– Без этого в профессии колдуна никак, – объяснял, посмеиваясь, старик. – Люди большей частью верят тому, что видят. А настоящая магия не бывает зрелищна. Особенно та, которая касается здоровья человека. Магические силы невидимы и неслышимы; они окружают нас незримым кольцом, сложенным из частичек. Требуются большие познания, чтобы увидеть это кольцо, которое на самом деле сверкает, как ожерелье из ограненных адамасов, а затем взять в нужный момент требуемую частичку и применить ее по назначению. И главное – надо, чтобы люди поверили, что это настоящее колдовство. Только тогда получится наибольший эффект от усилий мага. Поэтому временами приходится уподобляться факиру, как франки называют бродячих фокусников Востока, чтобы поразить воображение человека «настоящим колдовством». Конечно, когда к тебе придет известность, такие ухищрения не понадобятся. Слава сама по себе обладает магическими свойствами.

Эсташ овладевал колдовской наукой с потрясающим упорством. Учись он с таким прилежанием в школе переводчиков, быть бы ему первым учеником. А когда отваливался от стола, на котором лежала гора манускриптов, то первым делом бежал разыскивать Рамона.

Конечно же, тот находился в одной из трех облюбованных им таверн. Эсташ заходил туда и с надеждой заглядывал в глаза махо. Рамон мрачнел и молча опускал голову; все было понятно без слов – очередной гонец, направленный на розыски Абаль, вернулся ни с чем.

Безутешный Эсташ садился за стол махо и начинал наливаться вином. При этом из него нельзя было выдавить ни единого слова. Рамон лишь скорбно вздыхал и старался всеми способами оградить своего юного друга от нечаянной ссоры с каким-нибудь заезжим кабальеро.

Увы, это удавалось не всегда. В гневе Эсташ становился страшен. Его «дестреза» представляла собой вихрь, ураган. Он мало заботился о внешней красоте, чем отличались махо Толедо; зато эффективность его действий была потрясающей.

И все же Эсташ старался не доводить дело до смертоубийства. Но «испанский поцелуй» его наваха оставляла на губах противника постоянно…

Так шли дни, недели, месяцы – пока не закончились отцовские деньги, которые сеньор Бодуэн Баскет дал сыну на обучение в школе переводчиков. От мараведи Робера де Брезе остались лишь сладкие воспоминания – часть их Эсташ заплатил Рамону, а остальные они пропили вместе.

– Якорь мне в глотку! – воскликнул Эсташ, вытряхивая из кошелька на стол перед махо несколько мелких монет. – Я нищий! Все, пора отправляться домой.

– На какие шиши? – лениво поинтересовался Рамон, допивая свой кубок.

Его кошелек тоже был пуст. Но его это мало волновало. Рамон всегда ухитрялся добыть несколько монет, пользуясь своим искусством махо.

– Не знаю… – Эсташ закручинился.

– Придется вам потрудиться, мой друг.

– Где? Как переводчик я полное ничтожество, переписывать рукописи точно не мое занятие – я просто сойду с ума в тесной келье; разве что идти на паперть перед храмом и просить подаяние.

– Некоторые идальго так и поступают. Когда у человека кошелек похож на вымя выдоенной козы, куда только девается его дворянская спесь. Не всем ведь выпадает удача записаться в королевскую гвардию. Туда берут кабальерос в полной экипировке, а для этого, опять-таки, нужны деньги.

– Спасибо, вы меня утешили… – буркнул Эсташ.

– Не стоит вешать нос! Человеку, который превосходно владеет всеми видами оружия, грешно быть бедным.

– На что вы намекаете? – насторожился юноша.

– Да какие тут намеки… Я же сказал – придется потрудиться. И здорово рискнуть. Иначе не видать вам Булони, как своих ушей.

Эсташ посмотрел на махо долгим взглядом, а затем сказал:

– Хотелось бы поконкретней…

– Извольте. Но для этого нам стоит покинуть это приятное во всех отношениях заведение. – Рамон артистичным жестом обвел руками помещение таверны. – И найти местечко, где нет чужих ушей и глаз.

– Что ж, я согласен!

Вскоре они оказались на берегу Тахо, неподалеку от одной из водяных мельниц. Шум падающей воды заглушал все посторонние звуки, и разговор можно было слышать лишь с расстояния в несколько шагов. К тому же в этот предвечерний час берег был пустынен.

– Мой любезный друг, вы согласны рискнуть? – спросил Рамон, пытливо глядя на Эсташа.

– О каком риске идет речь?

– Вам нужны деньги?

– Что за глупый вопрос? – рассердился юноша. – Без денег мне придется влачить в Толедо жалкое существование, прежде чем отец пришлет мне несколько монет на обратную дорогу. А я устал… чертовски устал от всего того, что обрушилось на меня в последнее время.

– Я вас понимаю. И сочувствую. Поэтому и предлагаю одно выгодное дельце, где нужна отвага и отменное владение мечом.

– И это дельце, конечно же, не в ладах с законом…

– А по-иному денег не достать. К сожалению, я пуст и ссудить вам не могу даже несколько веллонов.

Эсташ тяжело вздохнул, немного подумал, а затем решительно молвил:

– Чему быть, того не миновать! Говорите, я слушаю.

– Жаль, что из города смылся достопочтенный Хайреддин бин Абдуррахман аль-Джибрин. (Прошу меня извинить; ведь он мог быть вашим родственником. Однако из песни слова не выбросишь.) Так вот, сундуки Хайреддина были набиты золотом, но он их увез. Притом в неизвестном направлении. К сожалению. Тем не менее в Толедо есть еще несколько богатых менял, у которых денег куры не клюют. По-моему, это несправедливо. Бог велел делиться, а менялы только под себя гребут. Поэтому я предлагаю навестить одного из них. Я уже давно к нему присматриваюсь. Как вам моя задумка?

– На что вы меня толкаете?

Рамон широко улыбнулся.

– На преступление, мой друг, – ответил он, продолжая скалиться. – На преступление. Против закона. Но только не против нравственности. Ибо сказано в Святом Писании: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют, и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

– По-моему, мы тут собрались не на церковный диспут! – сердито сказал Эсташ. – Меня мало волнуют нравственные проблемы вашего замысла. Я опасаюсь, что нас загребут люди альгвасила. И тогда не видать мне ни моря, ни отца, ни моей возлюбленной. А я душой – сердцем! – чувствую, что мы с ней еще встретимся. Обязательно встретимся!

– Вот по этой причине я и притащил вас сюда. Голова ваша работает превосходно, и если мы разработаем надежный план нападения на виллу Иосефа ал-Фахара (так зовут менялу; он еврей, выходец из Гренады), то достать нас альгвасил никак не сможет. Кстати, его недавно назначили алмошарифом – главным сборщиком налогов. Так что денежек у Иосефа ал-Фахара больше чем достаточно.

– Алмошариф Иосеф ал-Фахар?! Да в своем ли вы уме, друг мой?! Грабителей, которые обчистили казну главного сборщика налогов, альгвасил будет искать с утроенным усердием!

Рамон рассмеялся.

– Не все так мрачно, друг мой, – сказал он и бросил камешек в бурлящую воду возле большого мельничного колеса. – Иосеф ал-Фахар с альгвасилом в неважных отношениях. Этот меняла перебежал дорожку какому-то сановному родственнику главного хранителя порядка в Толедо, который намеревался занять весьма хлебное место алмошарифа. Да и вообще евреев в Кастилии особо не жалуют, хотя их денежками пользуются с удовольствием…

Эсташ знал, что еврейская община Толедо была наиболее значительной в Кастилии и одной из самых крупных в Испании. Ее численность превышала десять тысяч человек – около трети всего населения города.

Евреям принадлежали пахотные земли, виноградники и пастбища, которые иногда сдавались в аренду, рабы, дома и лавки. Евреи Толедо занимались торговлей, включая куплю-продажу домов и усадеб, обменом денег и многими ремеслами. Наиболее зажиточные и влиятельные члены общины брали на откуп в Толедо, его окрестностях и во всей Кастилии сбор королевских налогов, а иногда и податей в пользу церквей и монастырей.

Общиной Толедо руководили бейт-дин – религиозный суд – и совет в составе семи нотаблей и старейшин. Высокие должности занимали представители наиболее знатных фамилий: семья Ферузиэль, возводившая свое происхождение к царю Давиду, семьи Ибн Шошан, ал-Фахар, ха-Леви, Абул, афия и Цадок.

В годы правления короля Санчо III должность алмошарифа Толедо занимал рабби Иехуда Иосеф Ибн Эзра; король пожаловал ему земли, освободил от уплаты церковной десятины и налогов. При Альфонсо VIII Благородном алмошарифами Толедо стали Иосеф ал-Фахар и его сын Аврахам.

Все это поведал Эсташу все тот же хозяин дома, где он квартировал. (Правда, его россказни большей частью пролетали мимо ушей юноши.) Маурисио относился к евреям предвзято, как и большинство жителей Толедо. Богатство еврейской общины не давало покоя толедцам.

Увы, зависть не лучшее чувство…

Вилла Иосефа ал-Фахара напоминала крепость. Она была больше похожа на алькасар, нежели на большой дом зажиточного толедца. Вилла находилась в центральной части города, между крепостью и собором, в торговом квартале. Здесь располагались многочисленные уличные лавки, в которых выставляли свою продукцию ремесленники.

До реконкисты евреи занимали квартал, находившийся на юго-западе городской территории, который назывался «Городом евреев» и был окружен стеной, но со временем он перестал вмещать всех его жителей, поэтому стал расширяться уже за стенами. Квартал образовался вокруг синагог, школ, бань, маленьких рынков и скотобойни, находившейся возле реки. Здесь же был построен замок, чтобы защищать западную оконечность города, к которой вел лодочный мост…

Ночной Толедо был полон опасностей. Ходить по городу в темное время суток в одиночку или вдвоем было сродни самоубийству. Пришлось взять в напарники еще двух «рыцарей удачи», обитателей городского «дна». Одного из них звали Бенитес, а второго – Эскобар. По словам Рамона, это были самые искусные воры Толедо.

Эсташ был недоволен.

– Я знаю таких проходимцев, – сказал он махо. – Они предадут нас при первом удобном случае. И тогда мы сможем спастись от стражников альгвасила разве что на дне морском.

– Мой друг, скажите мне, я похож на идиота?

– Поэтому мое удивление безгранично, если не сказать больше.

– Положитесь на меня. Даю вам слово идальго, что они не скажут никому ни единого слова о нашем приключении.

Эсташ промолчал, лишь сумрачно вздохнул в ответ…

Все четверо были обуты в мягкие сапожки, поэтому в темноте казались призраками, выбравшимися из преисподней. Это впечатление усиливала еще и одежда в темных тонах. Лица были скрыты под черными повязками, и в свете редких фонарей их глаза время от времени загорались, как у волков.

Все вооружились, словно для битвы. Рамон де Севиллано и Эсташ имели мечи, а у воров были неизменные навахи, кистени и небольшие боевые топорики. А еще они несли на себе отмычки и другие воровские инструменты.

Рамон выбрал момент, когда Иосеф ал-Фахар и его сын Аврахам уехали по каким-то делам в Севилью. Он уже знал, что их сопровождала сильная охрана из молодых евреев общины, и виллу остались сторожить лишь наемники-мавры и рабы.

Что касается их семей, то женщины и дети отдыхали в поместье, за городом, среди садов и виноградников, на свежем воздухе, потому как летом в Толедо нередко трудно было дышать из-за миазмов. Ведь запахи рыбного рынка и скотобоен, к которым примешивалась вонь от мастерских кожевников, не назовешь приятным ароматом.

Высокий забор виллы для молодых и крепких мужчин не мог считаться серьезной преградой. Худо было лишь то, что патио и корраль охраняли три громадных пса породы мастино.

Предки этих звероподобных рыжих псов были завезены на Пиренейский полуостров финикийскими купцами. Населявшие полуостров племена кельтиберов, лузитанцев и кантабров уже имели крупных боевых собак, с которыми пришлось столкнуться римлянам. Помесь финикийских псов и боевых собак дала новую породу – мастино, которая со временем завоевала всю Испанию.

«Профессия» этих огромных псов не менялась веками. Они были превосходными сторожами и помощниками пастухов.

На Пиренейском полуострове в течение многих столетий сохранялась традиция перегона скота в горы на летние пастбища. Примерно с ранней весны и по осень в горных массивах севера Испании – в Кантабрийских и Иберийских горах, а также в Пиренеях – животных пасут в горах, а в холодное время года стада возвращаются в долины Эстремадуры, Андалусии, на морское побережье Каталонии и в долину реки Эбро.

Размер стада мог составлять несколько сотен голов у скромного владельца и достигать шестидесяти тысяч, как, например, скот, принадлежавший монастырю Эль Паулар. Без собак с таким количеством животных справиться просто невозможно.

Мастино очень высоко ценились. За убийство щенка или взрослой собаки налагались крупные штрафы, а присвоить себе потерявшегося мастино можно было только с разрешения объединения крупных овцеводов.

С самого рождения пес кормился и жил бок о бок с овцами, которые были для него настоящей семьей. Охрана овец была делом жизни мастино, у которого чувство собственности было развито с раннего возраста. Отойти от овец сука могла только для того, чтобы покормить подсосных щенков. Обучать пастушьих собак охранять скот не было необходимости; они отлично знали свое дело.

Ленивые и апатичные днем, мастино преображались к ночи. Оснащенные ошейниками с шипами, они бдительно охраняли стада, реагируя на малейший тревожный сигнал. Знатные люди Кастилии с некоторых пор завели моду на использование этих псов в качестве телохранителей. А уж как сторожа поместий они были просто незаменимы. Мало у кого из воров или грабителей появлялось желание познакомиться с громадным псом ростом с крупного теленка.

Тем не менее для Бенитеса и Эскобара псы не стали преградой. Порывшись в своей объемистой сумке с воровским инструментом, они достали оттуда несколько кусков свежего мяса и, подозвав псов, – слегка постучали по забору – перебросили их в патио. Чуткие мастино, прибежавшие на подозрительный шум, сначала басовито залаяли: «Гу-ф, гу-ф!», а затем жадно набросились на подношение воров. Спустя небольшой промежуток времени псы улеглись и затихли.

– Вы их отравили? – спросил Эсташ.

– Как можно, сеньор! – возмутился Эскобар. – Эти псы ничего плохого нам не сделали. Мы их усыпили. Надолго.

Рамон уверенно вел в полной темноте всю гоп-компанию по направлению к корралю. Похоже, он давно разведал, где Иосеф ал-Фахар хранит свою казну. В саду махо подошел к довольно крупному камню, который составлял композицию с другими каменными обломками, и сказал Эсташу:

– Помоги!

Вдвоем они сдвинули камень без особых усилий. Создавалось впечатление, будто его подошва была смазана маслом. На поверку оказалось, что камень движется по трем хорошо отполированным желобкам, в которых лежала круглая галька.

Камень скрывал под собой железный люк. Он был заперт на внутренний замок, явно мудреный, потому что воры долго совещались, прежде чем пустить в ход свои отмычки. С замком они возились долго. У Эсташа так гулко билось сердце от огромного волнения, что, казалось, его стук был слышен даже на улице.

Рамон с виду был невозмутим, хотя по тому, как бегали тугие желваки на его скулах, можно было понять, что махо сильно нервничает. Ведь время шло, и неровен час, вдруг какому-нибудь охраннику-мавру приспичит прогуляться по корралю. Ладно бы они уже уходили с добычей, тогда можно и пошуметь. А так им придется убраться не солоно хлебавши.

И конечно же, Иосеф ал-Фахар перетащит свои сокровища в другой тайник. Попробуй потом отыщи его…

Наконец что-то тихо звякнуло, затем щелкнуло, воры радостно осклабились, с трудом подняли за ручку массивный люк и нырнули в черный зев подземелья, который вскоре окрасился неровным желтым светом потайной воровской лампы.

– Сторожите люк! – приказным тоном сказал Рамон и спустился в подземелье вслед за ворами. – Бросьте сюда мешки!

Эсташ повиновался. Ему самому хотелось посмотреть на сундуки алмошарифа, доверху набитые монетами (по крайней мере, так утверждал махо), но он отдавал себе отчет в том, что кто-то должен находиться наверху. Если слуги Иосефа ал-Фахара закроют люк, они окажутся в мышеловке, откуда нет выхода.

Разве что на плаху…

Ближе к утру, сгибаясь под тяжестью мешков с золотыми мараведи и серебряными дирхемами, они оказались на берегу Тахо. В сокровищнице Иосефа ал-Фахара было много различных вещей из золота и серебра, но Рамон приказал брать только монеты. «Не пахнут только деньги», – изрек он премудрость древних римлян. А это значит, что найти тех, кто ограбил алмошарифа, будет невозможно.

– Ну что, поделим наш улов и разбежимся? – сказал Бенитес, нервно потирая руки.

Он явно побаивался махо и Эсташа. Что касается Эскобра, то он не выпускал из рук топорик. Слишком много денег они взяли. И кто знает, что на уме у этих двух сеньоров…

– Всенепременно, – ответил Рамон, широко улыбаясь. – Уже светает, так что приступим.

Его добродушная улыбка подействовала на воров успокаивающе, и они немного расслабились. И в этот момент холодно сверкнул клинок навахи, и на шее Эскобара появилась тонкая красная полоска, которая начала быстро расширяться. Он упал, и из его взрезанного горла потоком хлынула кровь.

Рука Бенитеса рванулась к поясу, где находился его нож, но в Рамона словно вселился бес. Момент второго выпада Эсташ даже не заметил. Клинок навахи вошел в печень вора почти целиком; удар был страшной силы и неимоверной точности.

Эсташ невольно схватился за рукоять своего меча и отпрыгнул в сторону, но махо лишь ощерился, как волк (эта гримаса должна была обозначать дружелюбную улыбку), и спрятал свое страшное оружие.

– Помогите, мой друг, избавиться от этого мусора, – сказал он Эсташу, указывая на поверженных воров.

Вдвоем они справились с делом быстро, и воды Тахо приняли два тела, которые тут же скрылись в водовороте.

– Я вам обещал, что воры никому ничего не скажут? Как видите, свое обещание я сдержал. Теперь нас может выдать только какая-нибудь рыбина, выловленная в Тахо, – если она каким-то чудом освоит человеческую речь и захочет исповедаться перед тем, как попасть на сковородку. Что ж, теперь можно разделить нашу добычу…

Эсташ вернулся в свое жилище уже под утро. Он едва дотащил свою долю к дому сеньора Маурисио. Кожаные мешки с деньгами юноша спрятал на чердаке, а сам, немного подкрепившись (выпил кубок вина и съел кусок хлеба), поторопился на рыночную площадь Сокодовер. Он намеревался приобрести хорошую лошадь и сбрую.

Пришла пора прощаться с Толедо…

Глухой, чуть надтреснутый звук колокола звонницы монастыря Святого Вулмера, принадлежавшего ордену бенедектинцев[46], отметил полночь. Эсташ забыл, когда спал нормально; он уже привык к колокольному звону, тем не менее невольно вздрогнул.

Нужно подниматься… Он спал, не раздеваясь, поэтому собрался быстро. Эсташ пригладил пятерней непокорные всклокоченные волосы, сунул босые ноги в несколько великоватые сандалии, которые достались ему от недавно усопшего монаха (у того они были запасными), и, чтобы не опоздать на Всенощную, поспешил к хорам, почти бесшумно ступая по каменному полу.

Начинался долгий день монаха. Час за часом он протекал в ритме утренних и заутренних служб, первого, третьего, шестого и девятого канонических часов, вечерни и повечерия. После Всенощной, примерно в половине третьего утра, монахам позволили отдохнуть полтора часа, а затем зазвонил колокол к утренней службе. Спустя полчаса Эсташ снова оказался в своей жесткой монашеской постели. Он уснул сразу же и спал так крепко, что едва не пропустил окончательный подъем в шесть часов утра – с восходом солнца.

После утренней прошло полтора часа, что для монахов считалось вполне достаточно, чтобы отдохнуть, но молодой организм Эсташа, не привычный к монастырскому образу жизни, возроптал. Все еще сонный, с закрытыми веками, он помолился – пробормотал что-то не совсем связное – и прошел в туалетную комнату. Там Эсташ оголился до пояса и облился холодной, почти ледяной водой. Заметив осуждающие взгляды старых монахов, он изобразил приветливую улыбку и поторопился вернуться в свою келью.

Никто из них даже не прикасался к воде; разве что во время уборки помещений. А уж мыться до пояса им казалось просто святотатством. Некоторые из монахов считали, что нагота – грех, да и холодно – простудиться можно. А помыться в бане, как Эсташ привык в Толедо, не было никакой возможности – уж больно дорого стоили дрова, да и аббат не отличался щедростью, был прижимист и крут.

В Толедо юноша пристрастился посещать баню. Бани были одним из излюбленных мест кастильцев. Здания, где они располагались, имели вестибюль, бассейны с горячей водой, теплой водой и холодной водой. Вода грелась от очагов в подвалах, а нужную температуру можно было регулировать через маленькие отверстия на потолке. Существовали также банные заведения, в которых стояли деревянные чаны, заполненные горячей или теплой водой. Их закрывали шторы, которые можно было отодвинуть для входа клиентов. В каждом банном заведении посетителю предлагали чистое полотенце и губку.

Оказавшись в монастыре, Эсташ с тоской вспоминал баню возле ворот Пуэрте-дель-Камброн. Его привел туда Рамон. Они сиживали в ней полдня, наслаждаясь приятным мужским обществом и добрым охлажденным вином с легкой горчинкой и фруктово-цветочным ароматом из виноградников Медины дель Кампо…

После шести утра в обители начинались молитвы, чтение глав из Евангелия с разъяснениями аббата, оглашение обвинений монахам, нарушившим дисциплину, потом утренняя месса, на которой братия должна была присутствовать в полном составе. Летом работа в саду, зимой, а также в плохую погоду – в помещениях монастыря, в частности, в скриптории[47].

Зимой, после повечерия, дежурный монах должен был совершать обход помещений с горящим фонарем в руках – чтобы его узнавали. Ему предстояло последовательно проверить все постройки, приемную, хоры, кладовую, трапезную, лазарет и закрыть входные ворота во избежание поджога и проникновения воров, а также, чтобы братья никуда не отлучались. А такие моменты случались, особенно с новициатами – послушниками – которые никак не могли привыкнуть к монашеской жизни.

Но Эсташ, несмотря на свой свободолюбивый характер, оказался примером послушания. Ему не были в тягость ни длительные всенощные бдения, ни тяжелые посты, ни постоянная сырость в келье, даже в сухие летние дни.

Правда, в монастыре ему вышло серьезное послабление. Почти все монахи обретались в одной общей спальне – дормитории, разделенной занавесками. А Эсташу досталась келья. Никто из братии не знал, что эта привилегия стоила немалых денег.

При поступлении в монастырь Святого Вулмера братьев-бенедиктинцев, который находился в аббатстве Сен-Самер неподалеку от Кале, Эсташ передал аббату увесистый кошелок с серебряными дирхемами – пожертвование. И присовокупил к нему нижайшую просьбу – выделить ему отдельное помещение.

Юноше хотелось побыть наедине со своими мыслями, хотя, как оказалось несколько позже, в монастыре это было очень сложно. Характерной чертой распорядка дня для братии была сплошная занятость. Нестойкому духом просто не оставалось времени на праздные мечтания и уныние.

Большинство монахов спали просто на досках, слегка прикрытых соломой. Некоторые имели тюфяки, набитые соломой или сеном, и лишь у немногих были подушка и шерстяное одеяло, но никаких простыней. Монахи спали, не снимая одежды, что для Эсташа было не в новинку. Будучи шипбоем, он не раздевался до тех пор, пока его просоленная и высушенная одежда не становилась ломкой.

Тем не менее тюфяк на его постели радовал глаз упитанностью и благоухал свежим сеном, в подушку добавили ароматных трав, а одеяло было толстым и очень теплым, что примиряло юношу с сыростью в помещении.

Братии дозволялся и дневной сон. Монахи отдыхали на скамьях во внутренних помещениях монастыря. Дневной отдых предусматривался главным образом для стариков и больных. Ложиться предписывалось в строго установленное время – после повечерия. Бодрствовать без особого разрешения старшего не дозволялось – из страха зайти слишком далеко в умерщвлении своей плоти.

Монахи были обязаны носить пояс, не снимая его даже во время сна. Он служил напоминанием евангельского призыва: «Пусть чресла ваши будут опоясаны», и свидетельствовал о готовности монахов в любой момент подняться по слову Божию, с одной стороны, а с другой – намекал на соблюдение монашеского обета целомудрия.

Кто же не хотел отдыхать после полудня, тот мог читать, править рукописи или даже упражняться в монастырском песнопении, но при условии, что не помешает другим.

Если монах не вставал с постели при первом звуке колокола, это считалось проступком, который рассматривался на обвинительном капитуле. О том, чтобы снова уснуть, не могло быть и речи! Монах-ослушник должен был непрестанно двигаться, с фонарем в руках отыскивая того, кто в нарушение порядка продолжал валяться в постели. Когда таковой находился, в его ногах ставился фонарь, и разбуженный любитель поспать в свою очередь обходил весь монастырь, чтобы отыскать следующего провинившегося.

Аббат говорил, что перед тем, как лечь в постель, нужно выбрать какой-либо предмет для размышления и, думая о нем, засыпать, дабы избежать ненужных грез.

«Таким образом, – наставлял он, – твоя ночь будет светлой, как день, и ночь эта, ее озарение, которое тебя осенит, будет тебе утешением. Ты уснешь мирно, будешь отдыхать в тишине и покое, проснешься без труда, встанешь легко и быстро вернешься к предмету своих размышлений, от которого не успел отдалиться за ночь».

Естественно, под «предметом для размышления» подразумевалась выдержки из Святого Писания…

Но Эсташ думал совсем о другом. У него из головы не выходила Абаль. Даже во время молитв перед его внутренним взором вставал не пресветлый лик Богородицы, а прекрасное лицо возлюбленной. Как он ни старался избавиться от этого наваждения, у него ничего не получалось. Ни воздержание в еде, ни умерщвление плоти, ни тяжелая работа, когда от усталости он едва не валился с ног, не могли избавить Эсташа от мрачных мыслей о своей невосполнимой потере.

Именно это обстоятельство и привело его в монастырь…

Домой он добрался без приключений. Первым делом Эсташ избавился от своего тяжелого багажа, который вызвал досужие разговоры среди матросов купеческого судна, которое доставило его в порт Булонь-сюр-Мер. Ушлые морячки сразу заподозрили, что одетый в черное одеяние молодой человек везет с собой кучу денег в двух объемистых кожаных мешках. А иначе почему он не доверил шипбою перенести его вещи в пассажирскую каюту?

За место на судне Эсташ заплатил щедро. Капитан совершенно не сомневался, что перед ним богатый путешественник, дворянин. Возможно, даже рыцарь какого-нибудь монашеского ордена. Поэтому он был весьма предупредителен с юношей и Эсташ кормился с капитанского стола. Что касается матросов, то они остерегались даже приближаться к странному пассажиру. Его бледное лицо было бесстрастным и неулыбчивым, взгляд неподвижен и суров, а у тех, кому случалось заглянуть в глаза молодому человеку, мороз пробегал по коже.

К тому же пассажир был вооружен длинным мечом и без кольчуги на палубе не появлялся. Конечно, она была скрыта под одеждой, но опытных мореплавателей, которым не раз приходилось сражаться с пиратами, не проведешь. Эсташ готов был драться за золотые мараведи, которые находились в мешках, до последней капли крови, и это чувствовалось сразу.

Потому даже нечистые на руку члены экипажа купеческого судна (а такие, конечно же, были) не решались проверить вещи загадочного молодого человека, тем более что он всегда запирал свою каюту на замок.

В порту, даже не заехав домой (чтобы у отца не возникли вопросы на предмет происхождения огромных деньжищ, тогда как его сын-школяр, по идее, должен был приехать гол как сокол), Эсташ первым делом разыскал Пьера Фарино. Только ему он мог доверить свои сокровища.

Капитан был честен и с друзьями бескорыстен. А с Эсташем, несмотря на большую разницу в годах, Пьер Фарино подружился. Похоже, он чуял, что его шипбой в будущем станет человеком незаурядным.

Эсташ решил пустить деньги в оборот. Держать их в тайнике было глупо. Да и опасно. Неровен час, найдется какой-нибудь ушлый воришка, не обделенный удачей, и тогда плакали его денежки.

Конечно, они были получены неправедным путем, но кто уверен в том, что Иосеф ал-Фахар скопил их честным путем, пусть первым бросит в меня камень, утешал себя Эсташ библейской притчей. А связаться с ростовщиками, чтобы получать свои проценты от сделок, представлялось ему невозможным.

Ростовщики и менялы были еще теми хитрецами, и его мараведи могли просто исчезнуть, раствориться в их жадных руках. И попробуй потом докажи на суде свою правду. У ростовщика найдется тысяча хитрых уловок и доказательств, благодаря которым он выйдет сухим из воды. Тем более, что судьи были падки на мзду, а денег такой «партнер» на подкуп власть имущих не пожалеет.

Другое дело – арматор Пьер Фарино. Во-первых, его порядочность не вызывала никаких сомнений. Во-вторых, обмануть сына булонского пэра – себе дороже. При всем том сеньор Бодуэн Баскет обладал немалым авторитетом и большими возможностями наказать наглеца, который осмелился обидеть его чадо. И в-третьих, Эсташ и сам мог отомстить арматору, если тот поступит с ним нечестно.

Поэтому, все-таки припрятав часть денег на «черный» день, чтобы они всегда были под рукой, Эсташ и отправился к Пьеру Фарино. Сказать, что капитан удивился, когда его бывший шипбой-сеньор высыпал на стол перед ним груду золотых мараведи, это значило не сказать ничего. Он был поражен.

Но Пьер Фарино, который нередко превращался из добропорядочного купца в жестокого и вероломного пирата, был мудр; он сделал вид, что всего лишь рад неожиданной встрече и предложению Эсташа пустить его деньги в оборот. И даже не поинтересовался, откуда такое богатство.

Быстро обговорив условие сделки (при этом капитан был поражен познаниями молодого человека в таких делах; откуда?), они сели бражничать – отмечать встречу и «обмывать» договор. И здесь Эсташ удивил старого морского волка – он пил много, наравне с арматором, который хотел таким нехитрым способом развязать юноше язык, но не пьянел. Слишком сильным было его внутреннее напряжение…

Появление Эсташа в родном доме вызвало переполох. Так скоро его никто не ждал. Естественно, отец возмутился из-за того, что сын не исполнил отцовский наказ – не привез никаких бумаг, подтверждающих его статус знатока многих иностранных языков, который с успехом прошел обучение в знаменитой толедской школе. Но тут Эсташ всучил старику в руки увесистый кошелек с серебряными денье и с постным видом промямлил, что эти деньги он сэкономил, памятуя о нелегком финансовом положении семьи.

Поскольку из дому поступлений больше не намечалось, а плата за обучение значительно подорожала, Эсташ благоразумно решил, что ему достаточно тех знаний, которые он уже получил, и возвратился в Булонь. (Он врал так вдохновенно, что едва сам себе не поверил.)

Тут сеньор Бодуэн Баскет смутился, отвел строгий отцовский взгляд в сторону и сказал свое знаменитое: «Кгм! М-да… Кх-кх!..», означавшее, что в семье опять весьма затруднительное финансовое положение. На этом разговор, который мог стать для Эсташа серьезной выволочкой, закончился. «Сэкономленным» серебром сына пэр с большим удовольствием заткнул денежные дыры, семья наконец стала нормально питаться, и жизнь покатилась своим чередом.

Что касается самого юноши, то он стал затворником. Его не интересовали ни морские прогулки, ни рыбная ловля, ни охота, ни встречи с товарищами, ни разные забавы, до которых прежде он был весьма охоч. Эсташ закрылся в своей комнате и днями лежал в постели, бездумно уставившись в потолок. Он уже почти не вспоминал Абаль; возлюбленная стала казаться ему грезой, прекрасными видением, которое посетило его на берегу Тахо в предзакатное время.

В такие моменты воздух над Толедо уплотнялся, небо расцветало невиданными красочными узорами, а испарения от реки и туман, поднимавшийся над водой, превращали уход солнца на покой в красивейшее зрелище. На огромном цветном экране небосклона возникали и исчезали фантасмагорические фигуры, большей частью прозрачные; они жили недолго, но оставляли незабываемое впечатление.

А когда Эсташ засыпал, его начинали мучить кошмарные сновидения. Злобные хари протягивали к нему когтистые птичьи лапы, слышались разные голоса – от хриплого речитатива до противного визга, перед смущенным взором юноши появлялась бездонная пропасть, на дне которой текла огненная река. Какая-то невидимая сила подталкивала его к краю этой бездны; он отчаянно упирался, но все было тщетно, и Эсташ с криком начинал падать вниз.

Эсташ летел, как раненая птица, временами взмывая вверх, и казалось, что вот-вот, еще немного, еще чуть-чуть, и он снова вернется на край обрыва, но нечто страшное, демоническое, тянуло его тело в бездну, словно магнитом. Падение продолжалось, огненный поток все приближался и приближался, Эсташ уже ощущал его страшный жар, ему становилось невыносимо больно, он издавал ужасный вопль… и просыпался весь в горячечном поту.

Большой Готье, которого Бодуэн Баскет приставил к сыну в качестве дядьки, опасаясь, что Эсташ после обучения в школе переводчиков слегка тронулся умом (а как иначе можно было объяснить его поведение?), однажды прибежал на крик – и едва не напоролся на клинок навахи. Реакция юноши была молниеносной, и только большой боевой опыт позволил Готье избежать непоправимого.

Однажды он все-таки уговорил Эсташа поупражняться с оружием. Большой Готье надеялся, что таким образом юноша отвлечется от своих мрачных мыслей и станет тем Эсташем, которого он знал раньше – живым, смешливым, общительным мальчиком.

Лучше бы Готье этого не делал. С мечом в одной руке и с навахой в другой Эсташ превратился в настоящее исчадие ада. Его приемы были для ветерана внове, таких ему еще не доводилось видеть, а уж с какой потрясающей скоростью юноша передвигался по площадке, уму непостижимо. Спустя недолгое время Эсташ загонял Большого Готье до полного изнеможения. Но останавливаться он даже не думал. А ведь оружие было боевым! Одно неверное движение – и душа улетит на небеса.

Сначала Готье пытался остановить Эсташа словами. Но тот словно оглох. Глаза юноши стали почти белыми, зубы ощерились в зверином оскале, а руки юноши с оружием, казалось, двоились и троились в глазах верного слуги. Тогда, совсем отчаявшись, Большой Готье вдруг развернулся и бросился к небольшому сарайчику, где хранились дрова. Едва он успел заскочить внутрь и закрыть за собой дверь, как последовал резкий щелчок, и клинок навахи пробил дверную доску насквозь.

«Матерь Божья!» – испуганно перекрестился Готье. Он мысленно прикинул, что, не успей он юркнуть в сарай, удар ножом пришелся бы точно ему в шею…

После этой «учебной схватки» Большой Готье больше не высказывал желания скрестить оружие с Эсташем. Он стал с ним весьма предупредителен и старался угождать ему во всем.

Однажды юный Баскет ранним утром, когда все домочадцы спали, приказал ему тайком оседлать лошадь еще до рассвета, и он с радостью повиновался. А когда Эсташ, передав Большому Готье письмо для отца, уехал прочь от родного дома, тот с огромным облегчением вздохнул. Он понял, что юноша, в которого явно вселился бес, уже не вернется в Болонь-сюр-Мер…

Аббат монастыря принял Эсташа в новициаты без лишних расспросов. Он сразу понял, что перед ним дворянин, поэтому не стал юноше отказывать, хотя монастырь был небольшим и не мог вместить всех желающих стать «Божьми слугами».

Особенно много желающих попасть под крыло Церкви находилось среди малоимущих и нищих. Однако что толку от этих сирых людишек, главным желанием которых была сытная жизнь? Большей частью безграмотные, они годились лишь для самых грязных работ (а монастырь имел вполне приличное подсобное хозяйство, поля и пастбища).

Но ведь кому-то нужно нести в мир и слово Божье. А для этого, прежде всего, нужно иметь на плечах не тыкву, а ясную, неглупую голову и умение читать и писать.

Монашеская община оказалась весьма сложным и не совсем понятным Эсташу сообществом. Впрочем, поначалу он и не старался разобраться в отношениях между монастырскими братьями. Эсташ был погружен в собственные мысли и молитвы, поэтому ничто другое его не интересовало.

На первом месте стоял аббат, который был королем в своем маленьком королевстве. Когда он выезжал из монастыря, все обязаны были показывать ему глубокое почтение. Перед аббатом капеллан обычно нес символы его преосвященства. Когда он посещал церковь или монастырь, то раздавался колокольный звон, а священники и монахи выходили наружу и выстраивались для его торжественной встречи.

К должности аббата по закону присоединялось временное баронство. Аббаты могли надевать доспехи для участия в сражениях, участвовали в охоте дворян с соколом на рукавице, заседали в суде. Аббат даже имел право пожаловать титул рыцаря.

Далее шел настоятель. Он был заместителем аббата. Настоятель исполнял аббатские обязанности во время его отсутствия, но также являлся в монастыре полновластным хозяином. Настоятель был очень почитаемой персоной, ему уделяли знаки внимания, соответствующие его благочестию. В распоряжении настоятеля находились лошади и слуги. А когда он выезжал в свет, то его свита лишь немного уступала аббатской. У него было право сажать в тюрьму провинившихся каноников.

Следующим по рангу шел регент церковного хора. Эту должность мог занимать только монах, воспитывавшийся с детства в монастыре. Он отвечал за пение псалмов – очень важное поручение, так как монашеское богослужение состояло большей частью из хоровых служб. Кроме пения, регент был хранителем церковной одежды, отвечал за одеяния монахов во время церковных мероприятий. Также он являлся хранителем архивов и собрания церковных книг.

Дальше шел келарь, который отвечал за пропитание братьев. В его обязанности входило не допустить оскудения монашеского стола и постоянное пополнение монастырских погребов и амбаров.

Он следил за порядком за столом, монахи не должны были садиться раньше аббата или настоятеля. А когда трапеза заканчивалась, он собирал посуду, ложки и относил их на поварню, где они находились под его присмотром. Особая честь уделялась ложке аббата. Ее келарь нес в правой руке, в то время как ложки прочих иноков – в левой.

Ниже него по рангу стоял казначей. Он собирал ренты с монастырских владений, выдавал деньги за работу слугам и наемным работникам.

Ризничий раскрывал алтарь во время службы, нес фонарь перед священником, когда тот шел из алтаря к аналою. Он отвечал за священные одежды, колокола, знамена, чаши, свечи и покрывала для причащения. У него была привилегия спать в церкви, что не позволялось более никому.

Другая должность называлась «милостивщик»; он отвечал за раздачу пожертвований. Среди его обязанностей было покупать одежду и обувь и раздавать их вдовам и сиротам на Рождество. Он также собирал вино, оставшееся на столе, и включал его в эти пожертвования.

Повар, естественно, заведовал поварней. У него имелись помощники, в основном из вольнонаемных слуг. Монастырский повар был мастером своего дела. Эсташ подметил это, несмотря на свою мрачную отрешенность от мира сего. Еда монахов была непритязательной, но очень вкусной и сытной. Как повар умудрялся из дешевых примитивных продуктов готовить оригинальные аппетитные блюда, можно было лишь диву даваться.

Госпитальщик отвечал за больных, их кормление и постель, которую он ежедневно после службы окроплял святой водой. Он должен был также следить, чтобы здоровые не выдавали себя за больных. Ночью госпитальщик обходил кельи, чтобы удостовериться, кто на самом деле был больным, а кто притворялся. В случае смерти монаха он выслушивал исповедь умирающего и давал ему отпущение грехов.

Привратник отвечал за безопасность монастыря. Это был монах среднего возраста и могучего телосложения с твердым, устоявшимся характером. Привратник спал при монастырских вратах, и когда колокол возвещал о завершении последней службы, он запирал ворота и относил ключи аббату.

Монахи, отказавшись от мирской жизни, не представляли угрозы для правителей, потому, как правило, их не беспокоили. Монастыри были островками относительного мира посреди моря человеческих страданий. Многие из тех, кто уходил в монастырь, поступали так лишь для того, чтобы выжить.

Независимость от мира подразумевала для монахов необходимость самостоятельно производить все, в чем они нуждались. Монастырское хозяйство развивалось под защитой двойных стен – тех, что ограждали владения обители, и тех, что воздвигала вера. Даже во времена варварских нашествий завоеватели редко осмеливались трогать монастыри, опасаясь ссориться с неведомым Богом. Хозяйственные постройки монастыря – скотный двор, огороды, конюшня, кузница и другие мастерские – были единственными на всю округу.

Только в монастыре создавались запасы продовольствия на черный день, лишь у монахов всегда имелось все необходимое для изготовления и ремонта скудного сельскохозяйственного инвентаря. Была в монастыре и мельница, на которую окрестные земледельцы едва не молились. Аббат считал священной обязанностью монастыря заниматься благотворительностью, поэтому зерно для крестьян мололи бесплатно. Кроме того, монахи раздавали хлеб крестьянам в голодный год, лечили больных и утешали страждущих.

Эсташа посылали на самые разные работы: в поле, на конюшню, в свинарник, помогать каменщикам, которые строили новую звонницу… Обычно он исполнял свой наряд с тупым безразличием. И только одно место привлекало его и в какой-то степени примиряло с тяготами монашеской жизни – ветряная мельница.

Монастырский умелец сделал ее не такой, как обычно. Мельницу – довольно громоздкое деревянное сооружение – можно было поворачивать вокруг оси навстречу ветру с помощью длинного дышла. Поэтому крылья мельницы крутились практически без остановки.

Работать на мельнице приходилось немного; вилланы и сервы (крепостные крестьяне), которые привозили зерно для помола, сами таскали мешки наверх, а Эсташ лишь засыпал их содержимое в короб. Жернова вращались с тихим хрустом, в воздухе белым полупрозрачным облачком висела тонкая мучная пыль, приятный хлебный запах щекотал ноздри, и тяжелые, мрачные мысли юноши неожиданно приобретали легкость и способность к полету далеко за пределы монастыря.

А еще Эсташ в мельнице наконец обретал способность общаться на отвлеченные темы с другим человеком. Им оказался мельник, мужчина преклонных лет, которого звали брат Миллард. Его монашеское имя и переводилось как «хранитель мельницы». По натуре он был добродушным и легким в беседе, но иногда под его острым испытующим взглядом Эсташу становилось не по себе. Судя по шрамам на лице брата Милларда, прежняя жизнь мельника была насыщена приключениями. Похоже, он немало повоевал и перенес много невзгод. Так оно и оказалось.

Обычно о том, что происходило в его судьбе до монастыря, никто из иноков особо не распространялся. Эта тема считалась запретной. Разве что кто-нибудь в порыве откровенности расскажет эпизод-другой. Или какую-нибудь байку из мирской жизни. Это негласное правило поначалу существовало и в отношениях Эсташа с Миллардом.

Мельник почему-то сразу начал испытывать к юноше благосклонность, а когда однажды увидел, какие узлы вяжет новициат, его грубоватое лицо расплылось в широкой улыбке.

– Э, да ты моряк, дружище! – сказал Миллард. – Молодой, сильный. Да и ножик у тебя, я вижу, непростой. Похоже, несмотря на молодость, человек ты бывалый… – Мельник улыбнулся с хитрецой.

Эсташ оставил все свое оружие и защитное снаряжение дома. Но от навахи отказаться не смог. Она была как бы связующей нитью, соединяющей его с прошлым, которое он не мог (да и не хотел) забыть. Тем более, что все монахи имели ножи, без которых трапеза была невозможной. Да и в быту нож был первой необходимостью.

– И охота тебе киснуть здесь, среди черной братии? – продолжал Миллард. – Я уверен, что у тебя, в отличие от твоего покорного слуги, грехов не наберется и на малую суповую миску. Это мне уже некуда деваться – ни дома, ни семьи, ни денег, ни здоровья, да и грехи мои такие, что их нелегко замолить.

– От небесного предначертания не сбежишь, – мрачно ответил Эсташ.

– А тебе известно, какую судьбу тебе назначило провидение? Конечно, нет! Поэтому хватит бить поклоны и натирать мозоли на коленях, смело поднимай парус – и вперед, к новым приключениям. Схоронить себя заживо в монастырских стенах не лучшая идея, уж поверь мне, старому морскому скитальцу…

С той поры такие разговоры случались каждый раз, как только Эсташа направляли работать на мельницу. Да и сам он стремился почаще видеться с братом Миллардом. Разговорчивый мельник много чего повидал в своей жизни.

Он ушел в море шипбоем, как и Эсташ, но провел в нем долгие двадцать лет. Судя по некоторым намекам, Милларду довелось не только служить в военном и купеческом флотах, но и побыть в шкуре пирата. О жизни морских разбойников мельник рассказывал так смачно, с такими интересными подробностями, что зачарованный его трепом юноша мог сидеть неподвижно часами, раскрыв рот от удивления. Несмотря на то, что и ему пришлось походить по морям, его жизнь на корабле в качестве шипбоя показалась ему совершенно пресной.

То ли дело – похождения пиратов…

Так прошла зима. К весне Эсташ словно проснулся от глубокого сна, полного кошмарных сновидений. Прежде стылая кровь вдруг забурлила в его жилах, изрядно окрепшие мышцы после тяжелых монастырских работ неожиданно захотели ощутить тяжесть оружия, а запахи моря, которые принес свежий весенний ветер, напрочь перебили аромат церковного ладана и восковых свечей. И в начале мая Эсташ принял решение покинуть монастырь.

Он окончательно убедился, что святоша из него не получится.

Возвращение блудного сына не сильно обрадовало сеньора Бодуэна Баскета. Он уже смирился с тем, что Эсташ наконец угомонился и должен принять монашеский постриг, посвятив остаток своей беспутной жизни служению Всевышнему. Тем более, что дела семейства Баскетов значительно пошатнулись, часть поместий пришлось продать с торгов за долги, и рассчитывать на свою долю в наследстве Эсташу не приходилось.

Впрочем, он и так был самым младшим в семье, а значит, все имущество после кончины пэра, согласно закону, должно было распределиться между двумя его старшими братьями.

Эсташу семейные проблемы были безразличны. Денег у него вполне хватало, чтобы начать новую жизнь и без отцовского наследства. Оказавшись в родных стенах, он превратился в затворника. Ничто его не радовало, за исключением возможности принять горячую ванну, по которой он сильно соскучился. Эсташ днями торчал в своей комнате, читая рыцарские романы. А по вечерам, когда начинало темнеть, выходил на прогулку.

Одетый в длинный приталенный в поясе черный кафтан, похожий на монашеское облачение, он буквально растворялся в вечерних тенях, и те, кому приходилось с ним сталкиваться, шарахались от мрачной фигуры, которая беззвучно вырастала перед ними, словно из-под земли. (Юноша ходил бесшумно, как большой кот.)

Слуги Баскетов и жители окрестных деревень прозвали его между собой Монахом, так как многим было известно, что Эсташ некоторое время находился в монастыре Святого Вулмера.

Безделье угнетало Эсташа. Но что-либо изменить в своей жизни ему не хотелось. В принципе, он поменял одну монашескую келью на другую, только жил не по монастырскому уставу, хотя некоторое время просыпался среди ночи несколько раз – как раз в то время, когда должен был звонить колокол на монастырской звоннице, призывающий к молитве.

Большой Готье, проникшись состраданием к юному господину («До чего довели эти проклятые святоши бедного мальчика! Сам не свой стал… Изверги!» – брюзжал он, сидя в поварне с кубком доброго вина в руках), как-то предложил Эсташу размяться с оружием в руках, но в ответ получил лишь пустой, отсутствующий взгляд.

Бедный Готье готов был рискнуть своей жизнью, лишь бы вернуть юному Баскету его прежнюю живость и жизнелюбие. Он любил Эсташа, как своего сына.

Сеньора Бодуэна Баскета тоже тревожило состояние младшего отпрыска. Конечно, он был рад, что Эсташ наконец остепенился. Проделки своенравного сына дорого обошлись пэру в прошлом.

Но теперь Эсташ был сама почтительность: вежливо всех приветствовал, не забывал помолиться перед трапезой, не повышал голос, а уж ругаться скверными словами, как прежде случалось – боже упаси! Тем не менее старый пэр нутром чуял, что с Эсташем творится что-то неладное. Но откровенной беседы с ним не получалось.

«Да, отец… Нет, отец… Как прикажете…», – вот и весь разговор.

Тогда Бодуэн Баскет пошел другим путем. Его сын был достаточно грамотным, образованным человеком для того, чтобы занять высокую должность при дворе графа Рено де Даммартена. Он владел всеми землями Булони, которая перешла под власть графа в 1190 году. Тем самым была разорвана вассальная связь Булонского графства с Фландрией.

И пэр решил попытать счастья – обратился к графу с нижайшей просьбой принять Эсташа на службу…

Судьба человека иногда делает такие зигзаги, что уму непостижимо. Бывает, достигнет кто-нибудь самых больших высот, усядется поудобнее на своем престоле, чтобы всласть насладиться завоеванными правдой или неправдой благами в полной уверенности, что никто не сможет сковырнуть его с сияющих вершин, а тут изъеденная мелкими жучками ножка трона – хрясь – и обломилась. И летит незадачливый временщик в тартарары, недоумевая, как могло случиться, что такая малость, как кусок трухлявой древесины, смогла изменить ход истории.

Но случаются и другие моменты – когда судьба поднимает человека из грязи в князи. Еще недавно он пас овечек на горных склонах, а теперь стоит во главе сильного войска, которое рушит устои могущественной империи. Или человек был недоучившимся школяром, которого какой-то бес определил в монастырские послушники и который так и не стал монахом, а сегодня он правая рука графа Булони.

– Грамотен, знает иностранные языки… Ах, обучался в Толедо! Отлично, отлично… Ходил по морям, получил патент помощника мастера… И даже участвовал в морских сражениях? Превосходно! – Рено де Даммартен быстро потер руки, будто его зазнобило.

Рено происходил из знатного французского рода. Его отец, Обри III, владел графством Даммартен с центром в городе Даммартен-ан-Гоэль в Иль-де-Франс. Детство Рено провел при французском королевском дворе, входя в окружение молодой королевы Франции Изабеллы де Эно, с которой находился в родстве. Он был ровесником короля Франции Филиппа II Августа и завязал с ним дружеские отношения. Именно Филипп II Август собственноручно посвятил Рено в рыцари.

Рено принимал участие в войне, которую король Генрих II вел против собственного сына – Ричарда Львиное Сердце, графа Пуатье. Весной 1189 года Рено отличился при защите Ле Мана, который осаждал Ричард.

В 1189 году начался Третий крестовый поход, в котором собрались принять участие короли Франции и Англии. В Европе был объявлен мир, и Рено воспользовался им, чтобы вернуться во Францию, где король Филипп II Август женил его на своей родственнице – Марии де Шатильон, дочери Ги II де Шатильона, сеньора де Шатильон-сюр-Марн, и Алисы де Дрё, двоюродной сестры короля.

В 1190 году Рено вмешался в спор за обладание графством Булонь. В это время графство находилось под управлением Иды Лотарингской, старшей дочери Матье Эльзасского и Марии Булонской. К тому моменту Ида уже успела трижды овдоветь. На руку вдовой графини было много претендентов, среди которых выделялся Арнольд, сын и наследник графа Гина Бодуэна II Великолепного.

Владения графов Гина примыкали к Булонскому графству, а их двор считался одним из самых блестящих во Франции. При этом графы Гина были вассалами графа Фландрии и, кроме того, имели владения в Англии.

Перспектива перехода Булони под управление графов Гина не отвечала интересам короля Филиппа II Августа, и он решил, что лучшим претендентом будет Рено де Даммартен. Кандидатуру Рено поддержала и королева Изабелла. Препятствие заключалось в том, что Рено был женат, но это его не остановило – он развелся с Марией, из-за чего нажил себе могущественных врагов в лице ее родственников из дома де Дрё.

Однако первая попытка сватовства Рено к Иде окончилась неудачно. Ида остановила свой выбор на Арнольде де Гине, кандидатура которого полностью отвечала интересам графа Фландрии, и начала переговоры о браке. Она встречалась с Арнольдом несколько раз; после того как ее посланник неожиданно заболел и умер в замке Ардр, где жил Арнольд, Ида приехала и туда.

Но Рено не отступился от намерения жениться на Иде. Для этого он организовал похищение графини из замка, в котором она жила, и отправился с ней в Лотарингию, где поместил в заключение в поместье Риста.

Арнольд де Гин, получивший от Иды письмо с признанием в любви и жалобами на насилие, отправился за ней в Лотарингию, надеясь освободить ее. Однако Ида вскоре примирилась с Рено и рассказала ему о письме. Поэтому Арнольда ждала ловушка – как только он появился в Вердене, он был схвачен по приказу епископа города Альберта II и помещен в тюрьму.

Рено, женившийся на Иде, вернулся в Лотарингию, где подчинил себе Булонь. С самого начала своего правления в Булони Рено быстро получил репутацию любителя денег, причем часто для их добывания он не брезговал прямым разбоем. Он не останавливался перед грабежом монастырских земель, присваивая зерно и скотину, которые потом продавал. Иногда он обирал путешественников.

Очень много шума наделала история, приключившаяся с бывшим канцлером короля Англии Ричарда I, епископом Гильомом де Лоншан. Он был регентом Англии во время отсутствия короля, но возбудил ненависть баронов королевства и был вынужден бежать из Англии, решив искать убежища во Франции. Гильом высадился на территории графства Булонь, но тут же оказался схвачен графом Рено, который ограбил епископа, отобрав у него лошадей, деньги и ценные вещи.

Вот перед таким человеком стоял сеньор Бодуэн Баскет с выражением верноподданности на своем изрядно обрюзгшем лице. Граф был молод, полон сил и энергии, а в его глазах светилась изрядная доля хитрости, перемешанной с жестокостью. Рено де Даммартену не было никакого дела до сына пэра, и в другое время и при иных обстоятельствах он просто не пустил бы сеньора Баскета и на порог. А уж слушать россказни старого трухлявого пня он и вовсе не стал бы.

Граф размышлял недолго. Дело заключалось в том, что он недавно избавился от прежнего сенешаля[48], который был еще и бальи[49]. То, что его высокопоставленные вассалы занимаются незаконными поборами с населения графства, для Рено де Даммартена не было новостью. Но ушлый сенешаль начал брать, что называется, не по чину. Разгневанный граф хотел его даже казнить, но за сенешаля вступились влиятельные родственники, и он просто вышиб его с занимаемой «хлебной» должности.

Рено де Даммартен должен был вскоре отправиться в армию – король вознамерился завоевать Нормандию и Анжу. А значит, крайне важно оставить на хозяйстве надежного человека. Он перебрал в уме множество кандидатур, но все они были бы не лучше сенешаля-мздоимца.

И тут подвернулся сеньор Бодуэн Баскет, который хлопотал за сына. Поразмыслив, граф решил рискнуть. То, что Эсташ Баскет был молод, не очень волновало Рено де Даммартена. Ему самому недавно исполнилось тридцать четыре года. Главным в данной ситуации было то, что сын пэра не искушен в придворных интригах и вряд ли рискнет обманывать графа при составлении отчетов.

– Сеньор, я принял решение, – несколько выспренно сказал Рено де Даммартан. – С завтрашнего дня ваш сын должен приступить к обязанностям сенешаля графства. Нет, нет, благодарить не стоит! Если он проявит себя достойно, то по возвращению из похода я посвящу его в рыцари.

Бедный пэр едва не грохнулся в обморок, услышав решение графа. Эсташ – сенешаль! Какая честь! Об этом можно было только мечтать…

Так Эсташ получил должность, за которую буквально дрались многие придворные графа. И, конечно же, встретили его неласково. Но он, стараясь не замечать недобрые взгляды и не слышать шепотки за спиной, всецело погрузился в заботы управляющего дворцом. А хозяйство графа было огромным.

Сам дворец Рено де Даммартена представлял собой превосходно защищенный замок. Он был хорошо обустроен и обставлен, словно стоял в самом Париже. Там жили его дворяне и слуги для всех служб, как подобает столь знатному сеньору. В замке находилась красиво украшенная часовня, где каждый день служили мессу. Был при дворце и оркестр – несколько менестрелей и музыкантов.

Перед замком протекала река, вдоль которой росли деревья и кустарники. С другой стороны замка находился богатый рыбой пруд со створами, которые закрывались на замок. В любой день можно было получить из пруда столько рыбы, столько нужно для того, чтобы чтоб насытить двести персон. В дальнем конце замка находились разные службы: псарня на сорок охотничьих собак, конюшня, где жевали сено около тридцати лошадей для верховой езды, среди них – боевые кони, скакуны и иноходцы.

Жена графа, Ида Лотарингская, графиня Булонская, несмотря на свой возраст (она была старше мужа; весной ей исполнилось сорок два года), была удивительно хороша. Она обладала всеми достоинствами, надлежащими столь благородной даме. Жила графиня в красивом великолепно обставленном доме рядом с домом Рено де Даммартена, а между домами находился подъемный мост.

Графиня вставала утром одновременно со своими девицами, и все шли в ближайший лесок, каждая с часословом и четками. Усевшись в ряд, они молились, а затем, собрав букеты из фиалок и других цветов, возвращались во дворец, чтобы прослушать в часовне короткую мессу. По выходе из часовни им подносили серебряное блюдо с едой – куры, жаворонки и много других жареных птиц. А еще дамам подавали изысканные вина.

После завтрака сеньора Ида и девицы-фрейлины садились верхом на иноходцев в добротной и красивейшей сбруе, а с ними – рыцари, дворяне и музыканты, и все отправлялись на прогулку в поля, где девушки плели венки и пели.

Иногда этот выезд приходилось сопровождать и Эсташу. Он терпеть не мог это делать. Однако «noblesse oblige» – положение обязывало. Единственным, что примиряло его с этим променадом, было пение лэ, вирелэ, рондо, баллад и разных песен. Голоса у девушек и молодых дворян были превосходными.

Проголодавшись, все возвращались во дворец, где дворецкий приглашал шумную компанию к столу. Блюда подавались весьма разнообразные, многочисленные и хорошо приправленные. После обеда прибывали менестрели, и все начинали танцевать, в том числе и графиня.

Танцы длились около часа. Потом подавали пряности и вино, и весь двор отправлялся спать. Едва хозяева и гости поднимались после сна, все садились в седла, а пажи приносили соколов. Начиналось самое любимое развлечение булонских дворян – соколиная охота.

Так шли дни, недели, месяцы…

Эсташу было не до развлечений. Хозяйство Рене де Даммартена было огромным и запущенным, и ему приходилось вертеться, как белка в колесе. Конечно, не все аристократы Булони жили так шикарно, как граф. В округе было много обедневших дворян. Их усадьбы представляли собой обветшалые дома с убогими оградами, отличавшиеся от крестьянских жилищ лишь башней или каким-нибудь обвалившимся укреплением.

Именно такая усадьба находилась на границе владений Рено де Даммартена. Угловая сторожевая башня была лишена навеса и продувалась насквозь, поэтому часовой нигде не мог спрятаться от сырого ветра, пронизывающего до костей.

Привратник тоже не был защищен летом от жары и солнечных лучей, а зимой от холода и мороза. Он не имел даже жалкой деревянной будки с крышей и примитивным очагом. Вассалы графа любыми правдами и неправдами стремились попасть хоть раз в неделю на богатые пиры во дворце своего сюзерена.

Конечно, ранним июньским утром приятно смотреть вдаль из открытого окна замка, любуясь пейзажем, подсвеченным лучами восходящего солнца. Но холодным и сырым ноябрьским днем наблюдать грязные, размокшие дороги и унылые перелески можно было только во время приступа черной меланхолии, которая нередко посещала Эсташа.

Стены помещений лишь частично защищали от холода; без отопления они остывали и впитывали влагу. Правда, в апартаментах сенешаля стены были обшиты досками и занавешены изрядно потертыми коврами, что создавало некоторый уют, и можно было спать, не кутаясь в два меховых одеяла. Эсташ, зная, что в замках обычно бывает холодно, предусмотрительно захватил их из дому.

Но зимой через закрытые окна много не насмотришься. Они были остеклены так называемым «лесным стеклом» – молочно-мутными круглыми пластинами, пропускавшими минимум света. Впрочем, в замках победней их хозяева не могли себе позволить и этого. Вместо «лесного стекла» окна закрывали едва пропускавшими свет, хорошо вычиненными кожами или пергаментом, чаще всего на деревянных рамах, или мехами. От сквозняка щели затыкали соломой или мхом. Это делало и без того сумрачные помещения еще темнее.

Освещение многочисленных помещений дворца было откровенно слабым. К этому приложил свои загребущие руки прежний сенешаль. Вместо дорогих свечей из пчелиного воска он закупил вонючие жировые свечи, изготовленные из коровьих почек и бараньего жира. Пришлось Эсташу освещать замок и хозяйственные постройки (где это требовалось, и где не мог возникнуть пожар) факелами, но они давали слишком много копоти, которая портила ковры и мебель. Дешевле факелов были лишь масляные лампы, но и они сильно коптили и распространяли сильный запах прогорклого жира.

Зимой в замке было не только темно, но и очень холодно. Когда на дворе свирепствовал лютый мороз, все спасались на первом этаже гостевого дома. Каменный камин в зале распространял тепло лишь на несколько шагов вокруг, и то лишь пока горел огонь. Место у огня предназначалось графине и почетным гостям. А удаленные концы зала отапливались железными корзинами с раскаленными углями, дававшими лишь скудное тепло.

Пережив одну такую зиму во дворце, изрядно иззябший Эсташ решил применить свои познания по части отопления, которые он получил в Толедо. По его указанию поварня и жилые помещения были разнесены по разным этажам. Камин в зале гостевого дома был обложен красивой кафельной плиткой из обожженной глины, которая хорошо держала тепло. Кроме того, в одном из помещений на первом этаже дома графини он устроил купальню-бассейн с горячей водой и подогретым полом. За что получил от нее особую благодарность.

А еще Эсташ затеял большую стройку – начал устанавливать в комнатах печи с дымоходом. Это было внове для Булони, в отличие от Кастилии, где такое отопление было известно еще при маврах, до реконкисты.

На печи пошло много денег, к тому же их установку он не обговаривал с графом, это была его идея, и Эсташ немного побаивался, что Рено де Даммартен не оценит рвение нового сенешаля. Ведь деньги шли не только на содержание дворца и почти каждодневные пиршества графини, но еще нужны были и для выплаты довольствия наемникам графа, которые отправились с ним в поход под королевскими знаменами Филиппа II Августа.

Что касается отношений Эсташа с придворными графа, то они были натянутыми. Дворяне считали его выскочкой и глядели на него свысока. Некоторые, особо дерзкие, иногда даже хамили ему, – правда, в завуалированной форме, предполагая, что новый сенешаль недостаточно умен, чтобы понять смысл их речей, – но Эсташ не поддавался на провокации.

По своему обычаю, он ходил в черной одежде, застегнутой на все пуговицы, и практически никогда не улыбался. Его строго очерченное лицо было суровым, взгляд жестким, речь плавная и спокойная. Он никогда не повышал голоса и всегда держал в руках резные четки из какого-то душистого и очень прочного дерева – подарок Абаль. Они помогали ему сдерживать ярость, которая готова была вырваться наружу, когда он в очередной раз встречался с хамством какого-нибудь придворного щеголя.

Каким-то образом во дворце узнали о его прошлом, а также о прозвище, которым наградили Эсташа слуги и вилланы из поместий Баскетов. И вскоре придворные стали называть сенешаля Монахом. Тем более, что он совершенно не интересовался женщинами, которые поглядывали на него с интересом.

Эсташ был высок, широкоплеч, строен и весьма симпатичен. Его несколько бледноватое лицо обрамляли вьющиеся черные волосы, в голубых глазах, казалось, светилось небо, походка была легкой и стремительной, а речь очень грамотной, что не могло не подкупать придворных дам, которые зачитывались рыцарскими романами.

Тем не менее все их женские уловки пропадали втуне – новый сенешаль был изысканно вежлив и не более того. Он не мог забыть свою возлюбленную Абаль. Другие женщины для него просто не существовали.

И все же, как ни старался Эсташ избежать конфликтов, случилось неизбежное. Ему все-таки пришлось скрестить оружие с одним из молодых рыцарей, гостем графини. Его звали Жак ле Февр. Он был влюблен в Аделайн, одну из фрейлин графини. К слову, прелестная хохотушка не раз строила глазки новому сенешалю, однако Эсташ лишь вежливо раскланивался с ней и торопился уйти подальше от соблазнительницы.

Видимо, Жак ле Февр каким-то образом узнал, что предмет его воздыханий неравнодушен к сенешалю, – скорее всего, ему подсказали «доброжелатели» из числа придворных – и он решил разобраться с Эсташем по законам рыцарской чести. А найти повод для поединка не составило труда.

Однажды ле Февр намеренно не уступил дорогу Эсташу, при этом врезался в него всем корпусом.

– Прошу извинить меня, шевалье, – вежливо сказал Эсташ, хотя его вины в столкновении не было.

– Ха! – воскликнул рыцарь. – И это все?

– Да. Если вы не услышали, повторюсь, – прошу меня простить. Столкновение было нечаянным и ни в коей мере не затрагивает вашу честь.

– Ну нет уж! Сеньоры! – обратился ле Февр к сопровождавшим его молодым дворянам. – Надеюсь, вы видели, что этот господин намеренно нанес мне оскорбление?

Ответом ему было молчание. И лишь спустя какое-то время один из дворян пробормотал, что согласен с Жаком ле Февром. Юноши сразу поняли, чего добивается их товарищ, но одно дело – скрестить оружие с ровней, а совсем другое – с самим сенешалем графа.

Однако Жак ле Февр не унимался:

– Впрочем, разве может ответить, как подобает дворянину, это черное пугало огородное? Да и умеет ли сей господин обращаться с оружием? Разве что с метлой, которой подметают двор. – И он раскатисто, с вызовом, расхохотался.

Это уже было прямое оскорбление. Эсташ не расставался с навахой – носил ее скрытно, под одеждой, – но никто не видел его с мечом у пояса. Он специально оставлял меч в своей комнате, чтобы не возникало соблазна пустить его в ход.

– Думаю, придется вас разочаровать, мессир, – сдержанно ответил Эсташ, хотя внутри у него все кипело. – А дабы вы убедились, что я могу держать меч в руках, пройдите на задний двор. Там есть удобная площадка для выяснения отношений. Я скоро вернусь…

С этими словами он круто развернулся и быстрым шагом направился в свои апартаменты. Эсташ был вне себя от бешенства. В нем словно прорвалась плотина. От его сдержанности не осталось и следа.

Эсташ появился на ристалище (а площадка на заднем дворе замка как раз и служила для этих целей) во всеоружии. На нем был шлем, короткая мавританская двухслойная кольчуга, у пояса – меч-баселард, а под плащом скрывалась наваха. Щит Эсташ для поединка взял свой любимый – баклер. Он был небольшим, легким, но очень прочным. Орудовать им было одно удовольствие.

Что касается Жака ле Февра, то он явился на ристалище в полном рыцарском облачении, которое со стороны выглядело устрашающе. Но Эсташ лишь скептически ухмыльнулся. В длинной кольчужной рубахе с приклепанными к ней металлическими пластинами, которую шевалье напялил на себя, с железными наколенниками и поножами, защищавшими ноги, хорошо сражаться с противником, сидя на коне. А драться пешим в таком защитном снаряжении еще то «удовольствие».

Эсташ не стал отягощать себя защитой ног. Молодой сенешаль даже не надел латные рукавицы, что было совсем уж необычно.

Нужно сказать, что дворяне, сопровождавшие ле Февра, слегка опешили, увидев сенешаля в боевом снаряжении. До этого в своем черном «монашеском» одеянии он производил впечатление письмоводителя, который нечаянно попал на столь высокий пост, предполагавший несколько иные качества. Ведь во время отсутствия Рено де Даммартена сенешаль обязан руководить военными делами графства и возглавить защитников замка, если это потребуется.

А теперь перед ними стоял грозный воин с выражением лица, не предвещающим Жаку ле Февру ничего хорошего. От широкоплечей фигуры Эсташа, облаченной в сверкающую стальную кольчугу, веяло мощью, а несколько взмахов баселардом, сделанным сенешалем для разминки, подсказали искушенным в боевом искусстве дворянам, что противник у рыцаря очень опасный и превосходно умеет обращаться с оружием.

Поединок начался с натиска ле Февра. Рыцарь надеялся на силу удара своего меча-«бастарда». Этот меч был новинкой и только-только начал входить в арсенал рыцарства.

Его клинок оказался длиннее, нежели у меча Эсташа, да и сам «бастард» был тяжелее, поэтому отражать удары рыцаря было сложно. Но молодой сенешаль старался уводить меч ле Февра в сторону, и тот, промахиваясь, постоянно терял равновесие. Промахи, отбиравшие слишком много сил, злили рыцаря, он старался быть более точным, но когда это удавалось, на пути «бастарда» вставал щит-баклер.

Как и надеялся Эсташ, его противник стал уставать. Большой щит ле Февра в схватке был практически бесполезным, потому как сенешаль не стал уподобляться дровосеку, который изо всех сил лупит топором по стволу дерева, а старался наносить колющие удары. Защищаться от них было нелегко, да и непривычно для рыцаря, которого обучали к беспощадной рубке на силу.

В какой-то момент Эсташ хищно оскалился и отбросил баклер. Он видел, что Жак ле Февр начал изнемогать под тяжестью своего защитного облачения, а значит, наступил момент истины.

Теперь Эсташ совершенно не сомневался, что победа будет за ним. Нужно лишь ускорить события. Он выхватил из-за пояса наваху, и дворяне, которые до этого наблюдали схватку в полном молчании, изумленные мастерством сенешаля, возбужденно загомонили.

Бой с мечом в одной руке и ножом в другой не был нарушением правил. Но все дело в том, что в поединке против тяжеловооруженного рыцаря это мог позволить себе далеко не каждый воин. Никто и представить не мог, что Монах, как за глаза все называли сенешаля, тихоня и скромник, окажется настоящим мастером меча!

Наверное, Жак ле Февр знал, что такое наваха и насколько она опасна в схватке. Нельзя сказать, что он смутился, однако стал значительно осторожней. Теперь щит был для него не помощником, а помехой. Но, похоже, он неважно владел ножом, хотя на поясе у него болтались ножны с кинжалом-квилоном[50].

Но Эсташ не дал ему времени освоиться с новыми условиями поединка. Он впервые в схватке применил «дестрезу» – магическое испанское колесо. Меч и наваха мелькали так быстро, что рыцарь опешил. Он не мог понять, с какой стороны ему ждать разящего удара. А быстрые передвижения Эсташа по кругу вне досягаемости его меча сбивали его с толку, так как почти любой удар ле Февра попадал в пустоту.

Наконец случилось то, чего добивался Эсташ. Рыцарь в очередной раз «провалился», нанося удар мечом, сенешель гибким и быстрым движением сократил расстояние, как это принято в «дестрезе», и его наваха нанесла на полные чувственные губы Жака ле Февра, которыми так восхищались придворные дамы, «испанский поцелуй».

Эсташ уже немного остыл, и убивать рыцаря не хотел. Зачем ему это? Жак ле Февр просто влюбленный глупец; Эсташ сам был в таком положении и уже понял, откуда ветер дует и по какой причине рыцарь решился на поединок, который мог принести ему большие неприятности. Ведь сенешаль не просто дворянин, а персона, облеченная доверием самого сюзерена. А это не абы что. Кто знает, как посмотрит граф на это происшествие…

Рана была несерьезной (правда, тонким ручейком полилась кровь), но французские дворяне хорошо знали, что такое «испанский поцелуй». Они часто общались с басками, мастерами ножевого боя, которые жили на стыке между Испанией и Францией; это ранение считалось у них смертельным оскорблением.

Жак ле Февр тоже об этом знал. При одной мысли, что теперь его миловидное лицо будет обезображено, а значит, успеха у дам ему уже не видать, рыцарь буквально съехал с ума. Отбросив щит, он, как и Эсташ, выхватил свой квилон, и с диким ревом бросился на сенешаля, с намерением не просто убить его, а растерзать, разрезать на куски и скормить псам.

Знал бы этот глупец, что Эсташ видывал и не таких молодцев. В своих пьяных похождениях вместе с Рамоном де Севиллано по Толедо, где ему приходилось драться с многочисленными задирами, Эсташу встречались куда более сильные и опасные противники, много чего повидавшие и немало повоевавшие, в отличие от молодого рыцаря.

Эсташ решительным движением отбросил свой меч, сдернул плащ со своих широких плеч, мгновенно намотал его на предплечье, и остался с одной навахой в руках. Это было немыслимо дерзко! Зрители поединка невольно ахнули.

«Этот сенешель глупец!», – пронесся шепоток. Все знали ле Февра как сильного поединщика, несмотря на его молодость. И такое пренебрежительное отношение к рыцарю не сулило сенешалю ничего хорошего.

И только начальник дворцовой стражи, воин-ветеран, который пришел на звон оружия, который доносился с заднего двора, и долго наблюдал за поединком, сокрушенно покачал головой и печально вздохнул, глядя на действия Жака ле Февра.

Завидев, что сенешаль практически разоружился, рыцарь по-бычьи нагнул голову и бросился на Эсташа, нимало не заботясь о защите. Он не мог понять, на что рассчитывает его противник, но точно знал, что меч гораздо длиннее навахи.

Это было его большой, трагической ошибкой. «Дестрезу» придумали умные люди. А Эсташ овладел «магическим колесом» в совершенстве. Его круг практически накрыл круг рыцаря, и тот уже не мог поразить сенешаля мечом, а когда ле Февр попытался нанести удар своим квилоном, то клинок встретил импровизированный щит, представлявший собой намотанный на предплечье противника плащ.

Все дальнейшее произошло практически мгновенно. Конечно, пробить навахой кольчугу, усиленную металлическими пластинами, невозможно. Но Эсташ и не стал бы это делать. У него был совсем другой замысел.

Выпад навахой оказался молниеносным и неотразимым. Эсташ ударил ножом, как копьем.

Голову Жака ле Февра защищал открытый шлем с наносником и бармицей – металлической сеткой, закрывающей шею, плечи, затылок и боковые стороны головы; точно такой же надел и Эсташ. Открытое лицо было единственным по-настоящему уязвимым местом обоих соперников. Обычно его прикрывали щитом, но ле Февр фатально сглупил, лишившись такой действенной защиты.

Стальное жало навахи проникло глубоко в левый глаз рыцаря, и он свалился, как подкошенный. Удар был смертельным.

Граф Рено де Даммартен был мрачнее грозовой тучи. Придворные ходили мимо его апартаментов на цыпочках, чтобы не нарваться на гнев господина. А в гневе Рено был страшен. В таком состоянии он не жалел ни чужих, ни своих.

Временами его одолевало какое-то безумие. А как иначе объяснить то, что он крепко поссорился (в очередной раз) с другом детства королем Франции Филиппом II Августом, который был его сюзереном и даже посвятил в рыцари?

Конечно же, объяснение было, только сам граф не хотел в этом признаваться. Все-таки предавать старых друзей как-то не по-рыцарски. Но на кону стояли большие деньги. И против этого соблазна Рено де Даммартен устоять не смог…

После смерти английского короля Ричарда Львиное Сердце трон наследовал его брат Иоанн. К его двору прибыли французские сеньоры, имевшие фьефы[51] во владениях английских королей. В числе их был и Рено, который на следующий день после коронации принес ему оммаж[52] за свои земли в Англии и Нормандии, а также заключил с новым королем договор.

Поскольку смерть Ричарда I освободила короля Франции от обязательств, Филипп II Август возобновил войну в Нормандии. Заинтересованный в союзниках, король Иоанн попытался привлечь Рено на свою сторону, предлагая ему выгодные условия союза. Но 20 сентября 1200 года в своем владении Лильебонн в Нормандии умер отец графа Обри III.

Обри владел графством Даммартен с центром в городе Даммартен-ан-Гоэль в Иль-де-Франс. По этому владению он был вассалом королей Франции. Также Обри владел Лильебонном в Нормандии, из-за чего считался вассалом короля Англии. А мать Рено, Мабиль де Клермон, происходила из рода, владевшего графством Клермон-ан-Бовези. И все эти владения Рено должен быть унаследовать.

Однако для того, чтобы вступить во владение графством Даммартен, наиболее обширным и богатым, он должен был получить согласие французского короля. Поэтому ему пришлось выбирать между наследством и враждой с Филиппом II Августом. Рено предпочел наследство.

Ценой получения графства Даммартен стала выплата в королевскую казну трех тысяч марок[53] серебром. Кроме того, Рено де Даммартен был вынужден помолвить свою дочь Матильду с Филиппом, сыном короля Филиппа II Августа от третьего брака. Контракт о помолвке был заключен в августе 1201 года в Компьене. По его условиям к Филиппу отходила треть земель Рено и Иды Лотарингской, которыми они владели на момент заключения контракта. Также был оговорен порядок наследования в случае смерти Матильды, Филиппа, Рено и Иды.

Следуя призыву папы, многие французские сеньоры заявили о своей готовности отправиться в Четвертый крестовый поход. Среди принявших крест был граф Фландрии Бодуэн IX, объявивший об этом в первый день поста 1201 года. Одной из причин было то, что Бодуэн опасался мстительности короля Филиппа II. Примеру Бодуэна решил последовать и Рено, который вместе с женой Идой также объявил о принятии креста.

Для участия в походе он даже заключил мирный договор с графом Фландрии Понтье. Однако, в отличие от Понтье, Рено в Крестовый поход, начавшийся в 1204 году, так и не отправился. Его не устроила роль, отведенная ему в войсках. Кроме того, он опасался оставлять свои владения без присмотра.

В 1202 году разгорелся новый конфликт из-за Нормандии. Поводом послужил отказ Иоанна Безземельного принести оммаж Филиппу II Августу за французские владения. В этом конфликте Рено выступал на стороне короля Франции, что привело к конфискации Иоанном Безземельным английских и нормандских владений де Даммартена.

В августе 1203 года Рено в составе французской армии осадил замок Шато-Гайар, но осада затянулась до февраля 1204 года. После взятия замка Рено принял участие в завоевании Нормандии, заодно вернув себе нормандские владения. Тем не менее его отношения с королем Филиппом оставались натянутыми. И Рено де Даммартен начал подумывать о том, что неплохо бы уйти под крыло короля Англии.

Филипп Август был человеком злопамятным и мстительным, поэтому Рено не сомневался, что когда-нибудь он припомнит ему оммаж английскому королю. И тогда можно будет лишиться не только своих французских владений, но и головы.

Однако и Иоанн был далеко не подарок. Он был сыном короля Генриха II Плантагенета. Иоанну исполнилось 32 года, когда он взошел в 1199 году на английский престол. Почти никто из его подданных не мог сказать доброго слова в адрес Иоанна.

Король был человеком чувственным, ленивым и обуреваемым низменными страстями. У него не было ни творческой энергии его отца Генриха II, ни блистательных качеств его старшего брата – Ричарда Львиное Сердце. Он был похож на них лишь пороками, был коварным и жестоким; это был совершенно негодный человек, сделавшийся дурным королем.

Война с Францией началась сразу после смерти Ричарда, потому как Филипп II не признал права Иоанна на престол и передал все английские владения (Бретань, Анжу, Мэн, Турень и Пуату) его племяннику – Артуру Бретанскому. Однако в марте 1200 года в Гулэ был подписан договор, по которому Иоанн отдал Филиппу графство Эвре и сделал некоторые другие уступки. После чего был признан герцогом Нормандии с верховным правом на Бретань.

Спустя непродолжительное время Иоанн смог добиться от папы расторжения бездетного брака со своей кузиной Изабеллой Глостерской. Потом он отнял Изабеллу Тайлефер, дочь графа Эмара Ангулемского, у ее жениха, графа Гуго Х Лузиньяна, и женился на ней в августе 1200 года. Лузиньяны были его вассалами. Естественно, они сильно обиделись и подняли восстание.

Филипп, несмотря на то что недавно торжественно принимал в Париже английского короля с его новой женой, был рад представившемуся случаю и вызвал Иоанна на суд. Когда миновали все установленные сроки, а Иоанн так и не появился, суд пэров Франции в апреле 1202 года объявил его на основании феодального права виновным в измене.

Этот приговор значил, что король Англии не может больше владеть фьефами короля Франции и что последний имеет право силой забрать у него те фьефы, которые он незаконно удерживал за собой.

Французский король, опираясь на этот приговор, вторгся в Нормандию и в то же время начал поддерживать Артура Бретанского. Он даровал Артуру почти все владения во Франции.

В ходе войны Артур осадил свою бабку – Алиенору Аквитанскую в замке Мирабо. Замок легко пал бы, если бы семидесятивосьмилетняя Алиенора не организовала его оборону так, что защитники продержались несколько дней до 31 июля 1202 года, когда к замку подошел Иоанн со своими войсками и взял Артура в плен.

Артур был сначала заключен в замке Фалез под надзором Хьюберта де Бурга, а в 1203 году был тайно переведен в Руан, столицу Нормандии, под надзор Уильяма де Браоза. Молва гласит, что темной ночью в апреле 1203 года Иоанн приплыл к Руанскому замку, повелел привести племянника, вонзил меч ему в грудь, после – в висок, взял тело в лодку и утопил в реке в трех лье ниже Руана.

Так это или нет, но убийство Артура Бретанского дало французскому королю еще один благовидный предлог продолжать войну, отвергая любые предложения о мире.

Палата французских пэров вновь вызвала Иоанна на суд в Париж. Естественно, он не явился, поэтому был объявлен виновным в убийстве и лишен всех ленов. Французское войско вступило в Нормандию и начало завоевывать один город за другим.

Иоанн тем временем бездействовал в Каене. Каждый день к нему являлись гонцы с известием об успехах неприятеля. Однако он не мог ничего предпринять, потому как многие английские бароны, убедившись в неисправимой низости своего короля, удалились, оставив его в Нормандии одного с довольно незначительной свитой рыцарей.

Когда французы появились у Руана, король отплыл в Англию. Оставленные без поддержки и помощи англичан Нормандия, Турень, Анжу и Пуату со всеми городами и замками предались в руки французского короля. После этого фиаско короля Иоанна и прозвали Безземельным. (Собственно говоря, подтвердив его детское прозвище.) Тем не менее сил у него вполне хватало, чтобы оказать Филиппу достойное сопротивление, а при удаче и одержать верх.

Поэтому Рено мучительно размышлял над вопросом «быть или не быть» и взвешивал последствия своего поступка, если он, в конце концов, перейдет на сторону Иоанна. Тем более что приглашение английского короля оставалось в силе…

Тяжелые думы графа осмелился прервать Жан де Трие. Он был оруженосцем Рено де Даммартена и на правах родственника пользовался у него большим доверием. Граф любил смелого, простодушного юношу, и тот мог позволить себе в отношении с ним небольшие вольности, которые многим вассалам Рено не сошли бы с рук.

Но момент, чтобы побеседовать с графом, Жан де Трие выбрал не совсем удачный. Рено посмотрел на него волчьим взглядом и резко сказал:

– Какого дьявола?! Если у тебя что-то срочное – говори, а ежели нет – убирайся!

– Думаю, что дело безотлагательное, милорд, – немного поколебавшись, несколько неуверенно ответил юноша.

Ему не понравилось состояние господина, и он колебался – уйти немедленно прочь или все-таки донести до него то, что ему рассказали придворные. Наконец собрав в кулак все свое мужество, – он хорошо знал, что граф в гневе страшен, – Жан де Трие продолжил:

– Речь пойдет о вашем новом сенешале…

– И что там он натворил?

– Барон Гамфруа де Герсинген утверждает, что Эсташ Баскет нечист на руку…

– Гамфруа де Герсинген? Он лжет! Гамфруа долгие годы враждовал с отцом сенешаля, сеньором Бодуэном Баскетом. Это известно всей Булони.

– Тем не менее, вместо того чтобы заниматься хозяйством вашей милости, сенешаль обделывает свои личные делишки! – Жан де Трие почему-то проявлял не свойственную ему настойчивость.

«Странно… – подумал Рено де Даммартен. – Похоже, при дворе затевается какая-то интрига. И дурашка Жан исполняет роль тарана, чтобы пробить брешь в обороне сенешаля. Но с другой стороны, что, если его слова правдивы? М-да… Стоит подумать».

– И потом, он убил Жака ле Февра… – упрямо продолжал свое оруженосец.

– Этот заносчивый юнец мне никогда не нравился, – буркнул граф. – Я уже знаю, что он сам напросился на поединок, который прошел по законам рыцарской чести. И потом, нужно быть совершенным наглецом, чтобы оскорбить сенешаля. Моего сенешаля!

– Но сенешаль и впрямь многое себе позволяет! – сказал юноша. – Он затеял бессчетное количество разных работ – нужных и не очень – по благоустройству дворца. При этом тратится слишком много денег непонятно на что именно, и эконом просто не может свести концы с концами. Сенешаль построил новый мест через ручей, хотя и старый был вполне добротный. Он столько денег потратил на укрепление плотины в Ньюпорте, что на них можно было соорудить новую! Зимой сенешаль раздавал бесплатно еду крестьянам, потому как год выдался неурожайным… ну, вы это знаете, милорд. Все это хорошо, но поставка припасов в наше войско была сорвана. Нам повезло, так как было где и чем поживиться, иначе солдаты голодали бы. А это могло привести к бунту в армии и поражению.

Рено де Даммартен задумался. По правде говоря, новый сенешаль ему не нравился хотя бы тем, что не было в голосе Эсташа заискивающих ноток, которые всегда присутствовали в его беседах с другими придворными.

Обычно сенешаль вел себя сдержанно, даже сухо, и был чересчур независим в своих поступках и суждениях. Он и вправду в своем длинном черном одеянии казался монахом (как его прозвали подданные графа), нечаянно угодившим в высший свет. Единственным отличием от ханжеского поведения, которым обычно отличаются святоши, был поистине рыцарский характер сенешаля.

Он оказался настоящим бойцом, что и подтвердилось во время поединка с Жаком ле Февром. А молодой рыцарь – и Рено де Даммартен это хорошо знал – был воином не из худших.

– Иди… – Граф вяло махнул рукой в сторону двери. – Я разберусь…

– Милорд… – Жан де Трие низко поклонился и вышел.

Немного помедлив, Рено де Даммартен взял в руки колокольчик и позвонил. Слуга, коренастый нормандец по имени Эврар, возник на пороге апартаментов графа, словно тень. С виду он был само простодушие и наивность. Но граф знал, что хитрее Эврара среди его подданных найти трудно. Рено доверял слуге, как самому себе. При всей своей хитрости и изворотливости, Эврар был умен и предан хозяину, как верный пес.

– Расспроси низких людишек, что они думают и что знают о новом сенешале, – сказал граф.

– Слушаюсь и повинуюсь, милорд!

Эврар, казалось, растворился в дверном проеме. Он ходил настолько бесшумно, что казалось, плыл над землей. Это было неудивительно – он с юных лет охотился вместе с отцом в лесах Нормандии.

Граф не сомневался, что сведения, которые он получит от Эврара, будут самыми полными и достоверными. Никто так хорошо не осведомлен о жизни двора, как слуги. Для придворных они были пустым местом, поэтому разговоры при слугах велись частенько такие, которые не предназначались для чужих ушей.

И то верно – разве может дворянин опуститься столь низко, чтобы собирать разные сплетни среди людей низкого происхождения?

Но Рено был иного мнения. Конечно, сам он не снисходил до близкого общения со слугами, за исключением Эврара; но тот был бастардом. Его зачал дворянин, который после рождения ребенка выдал мать замуж за своего лесничего-бирюка, чтобы держать незаконнорожденного сына подальше от себя во избежание огласки.

Однако образование Эврар все же получил – умел читать, писать и считать, что для лесного жителя уже было необычно. В этом ему поспособствовал монах-отшельник, обитавший неподалеку от домика лесничего.

Разговор с Жаном де Трие перевел мысли графа в иное русло, и он, одним махом осушив кубок вина, отправился в покои жены. Он не испытывал к ней страстной любви, у него хватало любовниц, но супружеский долг Рено исполнял исправно.

Давным-давно его рыцарь-наставник говаривал: «Женщина – как добрый конь. Пока ты его хорошо кормишь и холишь, он умчит тебя от любой опасности. Так и женщина. Удовлетворяй ее страсти и капризы – и она будет верна тебе до самого конца. Но если ты забудешь о своих мужских обязанностях, коварней и хитрей врага, чем жена, трудно придумать. Запомни это хорошенько».

Ему не нужен был враг в постели; их и так хватало…

После возвращения Рено де Даммартена из похода Эсташ почувствовал себя не в своей тарелке. Раньше он был полновластным хозяином дворца, а теперь стал каким-то никчемным придатком, которого любой придворный мог ослушаться. И это еще не все – Эсташ не без оснований побаивался, что могут всплыть некоторые его вольности при обращении с финансами графства.

Дело заключалось в том, что полтора года назад умер его отец, престарелый Бодуэн Баскет, оставив после себя кучу долгов и разрушенное хозяйство. Братья взмолились: «Помоги!»

Наследство Эсташу было не очень нужно, денег у него вполне хватало, и он вполне мог отказать им. Но он всегда жил с братьями дружно. Они были старше Эсташа, никогда его не обижали и в детстве частенько баловали. А детские воспоминания обычно самые яркие.

Эсташ не стал касаться своих сбережений, которые приносили ему немалую прибыль в руках оборотистого Пьера Фарино. Капитан, узнав, что Эсташ стал сенешалем графа, назначил ему самый высокий процент из сделок.

Но Эсташ не тратил эти деньги на свои нужды; зачем, когда в руках у него графская казна? Так он поступил и в случае с братьями. Долги сеньора Баскета были погашены, поместья начали обустраиваться и уже принесли немалую прибыль, и все шло как нельзя лучше.

Только престарелый дворцовый эконом графа сидел допоздна в своей комнате, пытаясь свести концы с концами в безумных (как ему казалось) тратах нового сенешаля…

На фоне графских сокровищ в подвалах замка присвоенные Эсташем деньги напоминали мышь на верхушке огромной горы. Но золотые и серебряные монеты любят счет, а эконом умел считать. Мало того, он совсем не зависел от сенешаля, и приказать ему что-либо – например, скрыть недостачу – Эсташ не мог.

Он старался поменьше встречаться с графом, а тот, не очень нуждаясь в советах молодого неопытного сенешаля, практически никогда не приглашал его на совет баронов, хотя по своему высокому статусу Эсташ должен был там присутствовать. Тем не менее он нутром чуял, что на него надвигаются большие неприятности. У него после общения с колдуном-мавром Абд Ар-Рахманом сильно развилось предчувствие. Он даже стал предугадывать разные события задолго до того, как они случались.

Вот и сейчас он сидел в своем кабинете, с какой-то непонятной тоской и тревогой рассматривая его великолепное убранство. За те два года, которые ему довелось исполнять роль графского сенешаля, он очень многое изменил в обстановке дворца, который прежде был суровым рыцарским замком.

Теперь его комнаты блистали новой резной мебелью, стены украшали гобелены, вместо жестких деревянных лавок стояли мягкие диванчики и кресла, а в поставцах и буфетах была выставлена напоказ драгоценная посуда из золота и серебра, украшенная эмалью, которая прежде хранилась в окованных металлом сундуках.

Все эти новшества стоили больших денег, даже слишком больших, по мнению заскорузлого старого эконома, который лишь стонал, словно ему становилось больно, когда Эсташ в очередной раз приносил на подпись и утверждение отчет о расходах.

Конечно, и прежде на содержание дворца тратилось много денег, которые уходили, словно вода в песок. Ведь нужно было содержать более сотни человек одной только прислуги.

Графа и графиню обслуживали десять камергеров, пять секретарей, трое дворецких, два лекаря. Затем шли те, кто прислуживал за столом: пять хлебодаров, два виночерпия, четыре стольника, нарезавшие мясо, двенадцать ключников-сомелье и куча слуг-валетов. На кухне трудились тридцать поваров, ведающих супами, соусами, жарким и фруктами, а также водоносы. При конюшне числилось около двадцати человек, а еще были писцы, возчики, псари… всех не перечислишь. Наконец, развлечения графу и графине обеспечивали «мастер забав» и менестрели.

Но это только домашняя прислуга. А если к этому перечню добавить множество сеньоров, дам, рыцарей, оруженосцев и пажей, составлявших графский двор, то и вовсе картина для казначея, а значит, и для сенешаля, была не очень радостной в финансовом плане.

Тем не менее Эсташ умело выкручивался из денежных коллизий, урывая немало денежек не только для облагораживания дворцовых помещений и на различные строительные работы, но и для себя, любимого. Быть кристально честным и удержаться от соблазна зачерпнуть из ручья, состоящего из золотых и серебряных монет, который струился через его руки, оказалось выше сил молодого сенешаля. Впрочем, он особо и не сопротивлялся этому искушению.

Любой на его месте поступил бы точно так же.

Тревожные размышления Эсташа прервал Жоффруа де Люси, друг детства. Сенешаль, которому нужен был верный и преданный человек для его не совсем законных делишек, вовремя вспомнил, что Жоффруа оказался на мели – дела в его поместьях шли так худо, что дальше некуда. В конечном итоге его братья ушли воевать, став наемниками в войске Рено де Даммартена, а он сам на развалинах прошлого благополучия продолжал влачить жалкое существование полунищего сеньора, запутавшегося в долгах.

Беды начались после того, как умер его отец, а затем мать, которая умела крепко держать в руках обширное хозяйство семейства де Люси, в отличие от своих бестолковых сыновей, больше склонных к грубым забавам и пьянству, нежели к руководству фамильными поместьями. К счастью, сестру удалось удачно пристроить, выдав замуж за вполне состоятельного сеньора, старше нее почти на двадцать лет.

Ее муж и впрямь оказался для сестры подарком – был с нею добрым, мягким и нежадным. Чего нельзя было сказать в отношении всей остальной семьи де Люси. Уважаемый сеньор считал братьев бездельниками и наотрез отказался ссуживать их деньгами. Он не сомневался, что они их просто промотают. И был прав.

Жоффруа де Люси оказался превосходным помощником. Эсташ назначил его шателеном (кастеляном) – управляющим замком и прилегающими к нему территориями. Естественно, Жоффруа, как и его друг детства, не забывал и про свой кошелек – подбирал все те крохи, что просыпались из ладоней Эсташа. Но проделывал все так ловко, что к нему даже у опытного в таких делах эконома, который зубы съел на различных аферах сенешалей и придворных, не возникало никаких претензий.

Благодаря графской службе он поправил дела в фамильных поместьях и даже рассчитался с долгами, хотя это оказалось нелегко и чересчур накладно. В связи с этими обстоятельствами Жоффруа де Люси по-прежнему был беден, но его воодушевляло то, что впереди есть время туго набить свой кошелек, в котором сейчас бренчала мелочь.

– Беда! – выпалил Жоффруа, переводя дух; видно было, что он не шел, а бежал. – Эсташ, нам конец!

– Возьми себя в руки! – Эсташ нахмурился. – Что стряслось?

– Граф назначил расследование, которое касается твоих трат!

– Ну и что с того?

– Как это – что? Если докопаются, что часть денежек ушла налево, ни тебе, ни мне несдобровать!

– Не переживай. По бумагам у меня все в порядке.

– А на самом деле?

– Истинное положение вещей тебе известно не хуже, чем мне! – сердито ответил Эсташ.

– Понятно… – буркнул Жоффруа. – Пора мылить веревку для виселицы…

– Мы с тобой дворяне, поэтому нас не повесят, а просто отрубят головы.

– Спасибо, успокоил…

Эсташ на какое-то время погрузился в раздумья. Жоффруа не мешал; он с тревогой смотрел на старого друга, стараясь понять, что тот замышляет. А в том, что Эсташ в данный момент прикидывает, как выйти сухим из воды, избежав графского гнева, он совершенно не сомневался.

Его напарник по разным каверзам, которые они устраивали в детстве, несмотря на свою бесшабашность, всегда имел запасной план, позволявший обоим сорванцам избежать порки. Эсташ даже в юные годы отличался предусмотрительностью.

Наконец Эсташ покривился, словно съел кислый плод яблони-дички, и молвил:

– Вот что, Жофф. Беги на конюшню, седлай наших лошадей, а возница пусть приготовит фургон. Спрячешь в нем побольше разного оружия (ты знаешь, где оно припрятано) и провианта и выбирайся за стены замка. Стража не должна тебя остановить. Но ежели что-то пойдет не так, ссылайся не на меня, а на приказ графа. Тебя пропустят, ведь ты пока вне подозрений.

– Понял. Значит, ты предполагаешь…

– Ничего я не предполагаю! – рассердился Эсташ. – Просто разумная предосторожность не помешает. В замок не возвращайся, пока я не пришлю к тебе гонца. Возницей возьмешь нормандца Вадарда. Он надежный человек, к тому же сводный брат лесничего Юбера Майгро, у которого ты и остановишься. Лошадей, повозку и оружие спрячь. Сам зря не высовывайся. И поторопись!

Юбер Майгро был превосходным лесничим. Он родился на севере Нормандии, поэтому получил прозвище Нордвинд – Северный Ветер. Лесничий был грозой для браконьеров и всегда налетал на них неожиданно, в самый неподходящий момент, – и впрямь как ветер. При этом был крут на расправу, но нарушителей закона на графский суд не отдавал, за что люди были ему очень благодарны, потому что Рено де Даммартен был беспощаден.

Никто лучше Майгро не знал, где таится крупная лесная дичь. Граф был очень доволен своим лесничим, но однажды Юбер дал маху – добил оленя, которого подстрелили браконьеры, а мясо забрал себе. Тут-то его и прихватили графские стражники.

За охоту на оленя наказывали так же строго, как и за убийство человека. Лесничего вполне могли казнить, несмотря на все его заслуги, и Юбера спасло лишь то, что стражники нашли браконьера, терпящего сильную нужду виллана, который отважился подстрелить животное в графских охотничьих угодьях. Но все равно свою порцию от «щедрот» графа Майгро получил. Ему так исполосовали спину нагайками, что он отлеживался почти месяц, едва не отдав Богу душу.

Охота для рыцарей и баронов была не просто способом убить время. Это была страсть, страсть неуемная, часто доходящая до исступления, так что Церкви порой приходилось ее осуждать по многим причинам. Прежде всего потому, что знатный человек, вечно рвущийся в лес, забывал обо всем, вплоть до церковной службы. А также из-за того, что жестокость законов, регламентировавших занятие охотой и делавших из сеньориальных лесов и дичи нечто священное и неприкосновенное, стала настоящей напастью.

Вилланы не имели права защитить ни себя, ни свой урожай от диких зверей. Несколько лет назад жители острова Ре даже приняли решение покинуть его из-за ущерба, причиняемого им водившимися там в изобилии оленями. Дело дошло до того, что они не могли ни снять урожай, ни собрать виноград.

Сеньором острова был Рауль де Молеон. Сопровождаемый плачущими жителями, к нему направился аббат монастыря Богоматери в Ре, умоляя отказаться от своего права охоты. Рауль согласился охотиться на острове только на зайцев и кроликов. Но сеньоры ничего не давали просто так. Вилланам пришлось платить Раулю де Молену по сто двадцать денье за каждую четверть собранного винограда и за каждое сетье[54] пшеницы.

Законодательство Филиппа Августа на этот счет было почти таким же жестоким, как и законы английского короля Генриха II. Были введены в силу лесные ордонансы, в силу которых всякому человеку, признанному виновным в том, что он охотился в королевских лесах, выкалывали глаза и уродовали конечности.

Справедливости ради следует отметить, что охота для сеньоров и рыцарей была не только удовольствием, школой верховой езды и подготовкой к войне, но и необходимым источником пропитания. Эти воины – от отца до сына охотники и отменные едоки – мало почитали мясо с бойни. Они питались преимущественно свежей дичиной, подаваемой кусками или в огромных пирогах.

Сытными трапезами баронов и рыцарей считались такие, где куски кабанятины и медвежатины, запеченные на вертеле, чередовались с жарким из лебедей или павлинов и доброй рыбой, выращенной в сеньориальных садках, и все эти яства щедро запивались огромными кубками вина, приправленного медом и пряностями…

Жоффруа убежал. Эсташ быстро натянул шоссы[55] из тонкой козлиной кожи, обулся в высокие сапоги, а наваху спрятал в потайной карман между ног. Найти там нож при обыске было трудно.

Кроме того, он надел плотный жиппон[56] (хоть это было и не по погоде; несмотря на конец августа дни стояли жаркие), под которым прятался узкий сыромятный ремешок, который легко превращался в удавку. Да и жиппон у него был непростой. Его подкладка скрывала тонкую, очень длинную и прочную веревку, уложенную таким образом, что она представляла собой подобие набивки. В любой момент ее можно было достать и использовать по назначению.

Эсташ чуял неладное. Если раньше Рено де Даммартен смотрел на своего сенешаля вполне доброжелательно, то теперь его желтые рысьи глаза были холодны, как у гадюки, готовой укусить. Приказы граф отдавал резким сухим тоном, ни о чем не расспрашивал, что было и вовсе странно, ведь на сенешале лежало все дворцовое хозяйство, и раньше граф вникал в каждую мелочь.

Особенно не нравилось Эсташу поведение оруженосца, Жана де Трие. Тот был совсем молод и плохо скрывал свои чувства. Его круглое розовощекое лицо буквально светилось злорадством, когда он встречался с сенешалем. А такие встречи почему-то стали очень частыми. Создавалось впечатление, что Жан де Трие следит за Эсташем, причем достаточно открыто.

Неожиданно в дверь постучали. Эсташ специально закрыл ее на засов, чтобы его не застали врасплох. Быстро накинув на плечи пурпуэн[57] и, прицепив к поясу меч, он отодвинул засов, быстро сделал несколько шагов назад и сказал:

– Входите!

В просторные апартаменты сенешаля ввалились трое – Жан де Трие и два солдата из наемной гвардии графа, которых Рено де Даммартен частенько привлекал для исполнения грязных и всегда тайных делишек. Этих подручных графа побаивались даже рыцари. Подлее и бесчестнее их нельзя было придумать. Одного звали Вепрь, а второго – Рыжий Пес.

– Вас требует к себе милорд! – сразу же заявил Жан де Трие.

Солдаты, стоявшие по бокам оруженосца, достаточно выразительно огладили рукояти мечей. Эсташ невольно осклабился. Никто из посланцев графа даже не предполагал, что может очень быстро превратиться в покойника. Потолок в помещении был низким, мечом особо не размахнешься, и своей навахой Эсташ мог прикончить всех троих за считанные мгновения. Они не успели бы даже обнажить мечи.

Но Эсташ сдержал себя. Тем более, его пришли не арестовывать, а всего лишь «пригласить» к графу. Хотя этот вызов к Рено де Даммартену, конечно же, не сулил ему ничего хорошего. Тем более в таком сопровождении. До этого, если он был нужен графу или графине, к нему обычно присылали какого-нибудь пажа.

Эсташ сумрачно кивнул и пошел вслед за Жаном де Трие. Солдаты топали позади. Во дворе он увидел еще четверых наемников, которые пришли вместе с оруженосцем графа. Похоже, его слава как непревзойденного бойца заставила Жана де Трие принять серьезные меры безопасности.

– Ваш меч, господин сенешаль! – потребовал оруженосец, когда они остановились перед дверью, за которой находился кабинет Рено де Даммартена.

– С какой стати? – резко спросил Эсташ.

До этого он заходил в покои графа вооруженным. Он не был шевалье, но его дворянское происхождение и титул давали право носить меч в любых обстоятельствах. Правда, до некоторых пор Эсташ не считал нужным пользоваться этим правом в пределах дворца, но после поединка с Жаком ле Февром он не расставался с мечом, потому как многие рыцари посматривали на него косо, а некоторые, особо горячие, искали повод для ссоры с ним. Но Эсташ всегда был настороже и старательно избегал конфликтов.

– Это приказ милорда! – ответил Жан де Трие.

– Ну, ежели так… – Эсташ пожал плечами и, отстегнув ножны с мечом, передал его оруженосцу.

Тот невольно перевел дух, – похоже Жан де Трие ожидал, что сенешаль так просто не расстанется с оружием, – и скрылся за дверью, чтобы доложиться графу. Спустя недолгое время он возвратился и весьма любезно сказал:

– Прошу вас, сеньор сенешаль, входите…

Рено де Даммартен был мрачнее грозовой тучи. Он никогда не считал нужным скрывать свои чувства. Граф глянул исподлобья на сенешаля и ткнул пальцем в кипу бумаг, которые лежали перед ним.

– Здесь, – сказал он своим грубым, раскатистым голосом, – собраны доказательства ваших преступлений. Вы не оправдали мое высокое доверие!

– Простите, милорд, но я не понимаю, о чем идет речь…

– Не понимаете? Ха! Не стройте из себя невинность! Вы опустошили мою казну на всякие дурацкие причуды!

– Помилуйте, милорд, но разве обустройство замка, как того требует ваш высокий статус, это причуды? Госпожа графиня очень довольна тем, что дворец, который прежде был похож на конюшню, стал весьма приятным во всех отношениях местом. Ее гости не налюбуются обстановкой помещений и завидуют вашему богатству.

– К дьяволу гостей! Эта прожорливая саранча сожрала за два месяца годовой запас провианта, который так нужен моей армии! Но с этими бездельниками и прихлебателями я тоже разберусь. Что касается отделки замковых помещений, как того требуют мода и этикет, здесь я не в претензии. Однако все дело заключается в том, что, по скрупулезным подсчетам опытных крючкотворов и бумагомарак, которых я пригласил из Булонь-сюр-Мер, вы присвоили себе большие суммы. Вы вор, мсье!

– Ваше сиятельство, это ошибка! Я честно относился к своим обязанностям! Если и был какой-то неучтенный перерасход средств, то все равно они пошли в дело. Мне незачем заниматься присвоением ваших денег! Я вполне доволен тем содержание, которое мне положено по статусу.

– Лжец, лжец! – рассвирепел граф. – Ревизоры опытные и не могли ошибиться!

– Повторяю, деньги из казны я не присваивал! И прошу вашей милости перепроверить выводы ревизоров. Я готов дать объяснения по каждому пункту обвинений!

Эсташ отчаянно хотел выиграть время. Он понимал, что влип, и никакие объяснения не помогут ему избежать жестокого наказания. Все, что сейчас нужно было Эсташу, – это свобода. А незаметно убраться из замка для него не представляло большой сложности. Он тщательно разведал все пути отхода именно на такой случай и был спокоен на этот счет.

Но его надежды оказались тщетными. Граф долго смотрел на него злобным взглядом (Эсташ не опустил голову; он глядел на Рено широко распахнутыми, предельно честными глазами), затем перевел дух и сказал голосом без особых эмоций:

– Что ж, устроим проверку. Но до этого вам придется провести некоторое время в башне… – Граф скверно ухмыльнулся и продолжил: – Дабы вы хорошенько обдумали, как отвечать на вопросы ревизоров… Жан!

– Да, милорд! – подскочил оруженосец, который до этого держался в тени большого светильника.

– Препроводите сенешаля в донжон[58]. Устройте его наверху со всеми удобствами. И тщательно охраняйте!

– Слушаюсь и повинуюсь, ваше сиятельство!

Эсташ низко поклонился графу и покинул его кабинет в сопровождении Жана де Трие и двух солдат…

Попавшего в опалу сенешаля поместили на самом верху донжона. Там находилось несколько комнатушек. Во время осады замка здесь располагалась прислуга.

Обстановка узилища, в которое заключили Эсташа, была поистине спартанской: деревянный топчан с сенником, два табурета, стол, на котором стоял кувшин с водой, и ночной горшок в углу возле двери. Отопление на верхнем этаже донжона отсутствовало, и Эсташ мысленно поблагодарил высшие силы за то, что на дворе стояла теплая погода.

Крыша на круглой башне была съемная. В случае нападения на замок на ее месте устанавливали катапульту. Вокруг крыши шла узкая галерея, где находился круглосуточный пост. Самые востроглазые стражники наблюдали за окрестностями дворца – чтобы не пропустить появления неприятеля.

Под камерой Эсташа располагались комнаты графской семьи, которые отапливались небольшими печками. Еще ниже находился главный зал, в котором стоял большой камин, сложенный из дикого камня. Здесь во время осады семья хозяина замка обедала вместе с приближенными.

Первый этаж донжона занимала поварня – как раз под главным залом, чтобы удобно было подавать еду к столу. В подвалах башни находилась оружейная комната, хранились съестные припасы и были устроены подземные казематы – для особо опасных преступников. Когда Эсташ узнал, что его определили на верхний этаж донжона, он едва не вскрикнул от радостного возбуждения. Выбраться из подземной темницы было практически невозможно.

Единственный вход в донжон находился не как в обычных домах, на уровне земли, а на высоте в пять туазов[59]. Чтобы оказаться на втором этаже, нужно было подняться по деревянной лестнице, ведущей к входу. Это было придумано для того, чтобы в любой момент можно было убрать лестницу и преградить путь нападающим на донжон.

Охранять Эсташа приставили самого негодного солдата, которому можно было доверить разве что прислуживать на поварне. Ему там было самое место. Его звали Одри Обжора. Он все время что-то жевал, поэтому был чересчур тучным.

Одри проклял все на свете, пока поднялся на верхний этаж донжона. Едва оказавшись на своем посту, он немедленно достал из сумки рульку и начал ее деловито обгрызать, при этом урча от удовольствия, как большой котяра.

Эсташ с нетерпением дожидался ночи. Днем убраться из замка не представлялось возможным. А делать это нужно было срочно. Он совершенно не сомневался, что завтра его потащат на графский суд. Рено де Даммартен не привык откладывать наказание для тех, кто посмел злоупотреблять его доверием.

В то, что суд будет праведным, Эсташ сильно сомневался. Он точно знал, что в его бумагах полный порядок и все крупные хищения ловко скрыты, но граф уже утвердился в своем мнении и его мало интересуют выводы ревизоров, которые если что и нашли, то самую малость.

У прежнего сенешаля были влиятельные заступники, которые не дали графу расправиться с ним самым жестоким образом, но у Эсташа с этим вопросом дело обстояло совсем худо. Был бы жив отец, тогда он мог отделаться легким испугом и штрафом, но пэр Булони уже находился на небесах. А значит, граф может сделать с провинившимся сенешалем все, что угодно. Тем более, что Эсташ не был рыцарем.

Вечером принесли ужин. В узилище опального сенешаля Обри Обжора внес большую миску с вареным мясом, хлебцами и фруктами. Поставив ее на стол вместе с кувшином, наполненным вином, он сглотнул голодную слюну и с ненавистью посмотрел на Эсташа. Для Обри любой человек, который не пожелал делиться с ним едой, становился для него врагом. И Эсташ это знал.

Он мысленно улыбнулся, заметив взгляд солдата. «Погоди чуток, – подумал Эсташ, – скоро ты, дружище, непременно получишь свою часть моего ужина…»

Он начал действовать, когда время приблизилось к полуночи. Дозорные с наступлением темноты спустились вниз; что можно рассмотреть в непроглядной темени? Наверху остались лишь Обри Обжора и сенешаль. Солдат уже съел все, что у него было припасено, и теперь с голодной тоской вспоминал гору мяса в миске, которую он доставил сенешалю.

Эсташ словно подслушал мысли солдата. Он постучал в дверь, и когда по другую сторону раздался недовольный голос Обри, сказал:

– Солдат! Забери мою еду и съешь. Не пропадать же добру. У меня почему-то совсем пропал аппетит.

Голос сенешаля показался Обри ангельским гласом. Он едва поверил своему счастью. Забыв про осторожность, страж открыл дверь и ринулся к столу, где находилась вожделенная еда. Эсташ почти не притронулся к мясу, лишь подкрепился хлебцами и вином. Теперь миска с мясом служила приманкой для Обри, на которую тот клюнул, как голодная рыбина на жирного червячка.

Удавка, в которую превратился сыромятный ремешок, захлестнула горло Обри, и он от неожиданности упал на колени. Эсташ не стал его убивать. Дождавшись, пока солдат потеряет сознание от удушья, он сноровисто связал ему руки и ноги, воткнул в рот кляп, забрал у него ключ, покинул помещение и запер дверь. Теперь Обри должны хватиться только утром, когда на башню поднимутся дозорные.

Быстро распотрошив жиппон и достав веревку, Эсташ привязал ее к металлическому крюку, к которому крепилась катапульта, и начал спускаться к подножью донжона. Конечно же, во дворе никого не было. Эсташ нашел плоский камень, отвалил его и достал из ямки еще одну веревку, присыпанную разным мусором. Ее он приготовил загодя.

Но тут его ждало разочарование. Стены замка были очень высокими, и спуститься можно было только в одном месте – там, где после недавней военной кампании крепостные сооружения были изрядно порушены. Эсташ специально не ремонтировал этот участок, мотивируя свое решение отсутствием средств, что для рачительного эконома было как елей на душу. Длины веревки вполне хватало, чтобы оказаться на большой куче камней у стены.

Однако все усилия Эсташа могли пойти прахом, так как опытный сержант, начальник ночной стражи, поставил охранять полуразрушенную стену двух солдат. Как и сенешаль, он понимал, что самое слабое место обороны замка находится именно здесь.

Эсташ превратился в тень, в призрак ночи. Он поднялся на гребень стены настолько бесшумно, что его не услышал даже кот, солдатский любимец, с которым они коротали время ночной стражи. Когда Эсташ нечаянно коснулся кота, зверек от неожиданности подскочил на месте и с воплем «Мяу-у!» ринулся прочь.

Эсташ превратился в камень; он даже перестал дышать, потому что солдаты забеспокоились и начали перекликаться и осматриваться. Но везде было тихо и спокойно, теплая летняя ночь окутала замок сладкой негой, и солдаты успокоились.

Один из них присел, чтобы немного подремать, а второй начал ходит туда-сюда, старательно сдерживая зевоту. Эсташ с огорчением покривился. Он не желал зла солдатам, но у него не было иного выхода, как убрать их со стены, притом бесшумно. Дождавшись, пока бодрствующий дозорный приблизится к нему на минимальное расстояние, Эсташ вскочил на ноги, сверкнуло лезвие навахи, и страж погиб, не издав ни единого звука, потому что сенешаль зажал ему рот ладонью.

Осторожно опустив безжизненное тело солдата на каменную крошку, Эсташ двинулся дальше – ко второму стражу. Солдатский сон всегда чуток, и второй солдат в последний момент почувствовал неладное. Он даже успел подняться на ноги и потянул меч из ножен, но в Эсташа словно вселился бес.

Мгновенно преодолев расстояние до солдата, он нанес неотразимый удар своей навахой, и второй страж поспешил вдогонку за своим товарищем осваивать райские кущи. Ведь воины, в отличие от обычных людей, попадают прямиком в рай…

Оказавшись на груде каменных обломков, Эсташ с облегчением вздохнул и припустил к темнеющему вдалеке лесу. Нужно было начинать новую жизнь. Эсташ знал, что она будет полна опасностей – Рено де Даммартен никогда не простит ему побега и гибели двух своих наемников. А значит, его начнут обкладывать, как зверя на облавной охоте.

Но это будет потом, а пока Эсташ бежал по тропе, как молодой олень, с наслаждением вдыхая свежий воздух лесного приволья…

Ночной лес для человека, не привычного к дикой природе, кажется грозным и пугающим. Даже яркая полная луна, которая взгромоздилась в самый центр небесного купола, не может прогнать эти страхи. Скорее, наоборот – в мерцающем голубоватом сиянии начинают рождаться различные бесформенные фигуры, то появляющиеся, то исчезающие с глаз наблюдателя.

Человеку излишне впечатлительному кажется, что это фантасмагорические монстры, лунные призраки, которые неумолимо надвигаются на него, и, конечно же, со злым умыслом; страх постепенно переходит в леденящий душу ужас, и бедняга готов отдать последнее денье, лишь бы очутиться в помещении или за крепостными стенами.

Именно об этом думал невзрачный виллан, которого угораздило забраться в самую глушь бесконечного лесного массива, который тянулся по обоим берегам реки Канш. Здесь Булонское графство граничило с графством Понтье и сеньорией Монтрейль. Низкорослая лошадка крестьянина, такая же взлохмаченная, как и ее хозяин, тоже насторожилась. Она беспокойно прядала ушами, и время от времени тихонько всхрапывала.

Несмотря на свой непрезентабельный вид, виллан при ближайшем рассмотрении оказался неплохо вооруженным. За плечами у него покоился тугой тисовый лук, слева находился колчан со стрелами (похоже, виллан был левша), в руках он держал длинную увесистую дубину, окованную металлическими шипами, с помощью которой пешие воины валили с коней даже рыцарей, а к некоему подобию седла был привязан топор. К этому набору оружия можно было присовокупить и большой нож в кожаных ножнах, привязанных шнурками к левому бедру.

Судя по этой, незначительной с первого взгляда, детали виллан имел понятие, что такое сражение. Без ножа не обходилась ни одна трапеза, но обычно его носили у пояса. А вот в бою нож всегда должен быть под рукой – чтобы выхватить его одним движением.

Несмотря на то, что тело виллана сотрясала нервная дрожь от испуга и слишком большого напряжения, он по-прежнему ехал по едва приметной звериной тропе, которая вела в совершенно дикие дебри. Как раз здесь луна стала его незаменимой помощницей; она высветила тропу, и крестьянин старался не потерять ее, хотя серебристо-серая нить лесной стежки то и дело терялась в высокой траве, особенно на лужайках.

Неожиданно впереди мелькнул огонек. Виллан стегнул лошадку прутом, и она прибавила ходу. Чем ближе продвигался он к источнику свечения, тем спокойнее становился. Наконец стало понятно, что это светится оконце хижины, которая напоминала большой старый гриб, изъеденный червями.

Приземистое строение явно было слеплено на скорую руку из подручных материалов. Над входом был прибит большой крест из двух окоренных чурбаков, что могло значить только одно – в хижине обитает отшельник.

Виллан спешился и робко постучал в дверь, которая на поверку оказалась на удивление прочной. Но на стук никто не откликнулся. Тогда крестьянин, рассердившись, пнул дверь несколько раз ногой.

На этот раз сработало, но не так, как виллан ожидал. Дверь отворилась, но вместо худосочной фигуры лесного анахорета, на пороге встал дюжий молодец, в руках которого находился лук. И стрела была направлена прямо в грудь виллана.

– Что ты здесь забыл? – спросил хозяин хижины недобрым голосом.

– Мне бы переночевать… – робко ответил виллан.

– У меня тут не гостеприимный дом. Иди дальше с Богом, добрый человек.

Все-таки хозяин хижины был отшельником и даже носил монашеское одеяние. Это открытие воодушевило виллана, и он снова начал проситься:

– Куда же я пойду? Темно, в лесу полно хищных зверей… Всего одна ночь! Явите мне милость, святой отец.

– Кгм… – Похоже, отшельник смутился. – И какой нечистый потащил тебя ночью в эти дебри?!

– Надо потому что… Так вышло. А вы, святой отец, случаем, не Черный Монах? – отважился спросить виллан.

Отшельник насторожился, но совладал с собой и ответил:

– Я всего лишь отшельник, добрый человек. Но кто такой этот монах и зачем он тебе нужен?

– Может, я все-таки войду…

Настойчивость виллана происходила от отчаяния. Из хижины пахнуло духом свежеиспеченного хлеба, этот запах напомнил ему о родном доме, и он готов был на коленях просить отшельника дать ему место у своего очага. Всего на одну ночь!

– Тогда и поговорим, – с надеждой продолжал крестьянин, умильно заглядывая в глаза отшельнику. – Да вы не волнуйтесь, святой отец! Я не буду вам в тягость. И потом, у меня в сумке полно харчей и два кувшина доброго вина…

– Два кувшина, говоришь? М-да… Ладно, заходи. Господь наш велел привечать странников. Но не все они приходят с добром… – Он посмотрел на виллана недоверчивым взглядом.

Тот в ответ лишь сумрачно кивнул…

Ближе к полуночи в хижине отшельника воцарилось веселье. Вино было превосходным, и ужин получился не хуже, чем у какого-нибудь сеньора. Виллан достал из своей сумки несколько жареных рыбин, завернутых в капустные листья, вареного каплуна и несколько яблок. Отшельник в свою очередь положил на хлипкий столик ковригу свежеиспеченного хлеба и после недолгих колебаний заднюю оленью ногу, испеченную на вертеле совсем недавно.

– Однако… – У виллана глаза полезли на лоб, когда он увидел оленину. – За убийство оленя граф грозит казнью…

– А кто сказал, что сие благородное животное умерло от моей руки? Может, этот кусок жаркого послал мне Господь, откликнувшись на мои молитвы. Но если считаешь, что оленина может плохо сказаться на твоем пищеварении, – ведь ты все время будешь думать о том, как накажет тебя граф, – то ешь свою рыбу.

– Нет, нет, я с вами согласен, святой отец! Доверимся Господу, который не забывает нас в своих щедротах и который спасет нас от карающей длани милорда…

И виллан, сноровисто отрезав себе приличный кусок оленины, с такой скоростью заработал челюстями, что отшельник поспешил последовать его примеру.

Виллана звали Мартин Сизый Нос. Прозвище свое он получил не зря. Вскоре оба кувшина показали дно, и виллан, за которым отшельник едва успевал, с печальным вздохом поставил свою чашу вверх дном.

– Если бы я знал, святой отец, что встречу такого приятного сотрапезника, то захватил бы с собой целый мех вина. В прошлом году был отличный урожай винограда, и слава богу, что я додумался припрятать винцо от «красных шляп»[60] своего барона подальше. Недавно они ободрали всю деревню, как медведь липку, когда точит когти. Все забрали, но до моего вина не дотянулись. А без него мне никак. Знахарка говорит, что это такая болезнь – тяга к вину. Но что поделаешь, если наша жизнь – это сплошной мрак. А выпьешь чашу-другую доброго винца – и забудешь про горести и невзгоды.

– Вот здесь я с тобой согласен. Погоди… – Кряхтя, отшельник полез под деревянный топчан, который служил ему ложем, долго копался там и наконец извлек на свет ясный большой кувшин, закрытый просмоленной пробкой.

– Это тоже от милостей Господних? – лукаво поинтересовался Сизый Нос.

– Именно так… – При этих словах отшельник сложил ладони лодочкой, поднял взгляд на изрядно закопченный потолок хижины и загнусавил: – In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen…[61]

Наверное, виллан сильно удивился бы, узнав, что запас молитв у «святого отца» очень ограничен. И уж совсем сразило бы его наповал то, что хозяин хижины не имеет никакого отношения к монашеству. Будь на его месте кто-нибудь из дворни покойного сеньора Бодуэна Баскета, он легко узнал бы в здоровяке-отшельнике Большого Готье.

Третий кувшин пошел гораздо медленнее. И виллан, и Большой Готье насытились, и теперь потягивали винцо, неторопливо беседуя. Мартин Сизий Нос оживился и чувствовал себя совершенно свободно. Поэтому, когда Большой Готье снова спросил его, зачем ему понадобился Черный Монах, виллан ответил, злобно сверкнув белками больших выпуклых глаз:

– Хочу попросить у него помощи.

– В чем именно?

– Это я скажу только ему. Лично. Прости, святой отец, но дело мое не богоугодное, поэтому тебе не стоит о нем знать.

– Ну, коли так… – Большой Готье саркастически ухмыльнулся и сменил тему разговора.

Он догадывался, что на уме у виллана…

Они уснули ближе к утру. Уж больно кувшин оказался вместительным. Их разбудил еще затемно стук в дверь, который сменился грохотом. Кто-то использовал метод виллана, чтобы хозяин хижины откликнулся, – пинал ногой дверь, да с такой силой, что стены хлипкого сооружения тряслись.

Большой Готье подхватился на ноги, сунул похмельную голову в кадку с водой и мигом облачился в кольчужную рубаху. Несколько мгновений спустя непродолжительное время из отшельника он превратился в грозного воина: обнаженный длинный меч, явно видавший виды, на голове шлем с бармицей и наносником, а в левой руке – круглый щит. Глядя на него Мартин Сизый Нос деловито пристроил свою дубину поближе к себе, взял в руки лук и наложил стрелу на тетиву. Вид у него был самый решительный.

– Кто там беспокоит бедного отшельника? – прогнусавил Большой Готье. – Идите с миром, добрые люди, да подальше. У меня сейчас время молитвы. Отче наш…

– Святой отец, отвори дверь! – раздался чей-то задорный голос. – Ты уже своих не узнаешь? Открой, иначе я тут все разломаю!

– Это не так просто… – буркнул Большой Готье. – Интересно, что это за наглый петушок? – спросил он сам себя и продолжил, обращаясь к незваным гостям: – У меня среди своих числятся только ангелы и архангелы! Уж простите меня, ваша милость.

В его голосе явно прозвучала издевка.

– Готье, перестань придуриваться! – раздался другой голос, более властный и решительный. – Это я, Жофф, с парнями.

– Ах, сеньор, это меня бес попутал! – пробормотал смущенный Готье, когда в хижину ввалились четверо молодцев во главе с Жоффруа де Люси. – Простите, христа ради!

– Я вижу, ты неплохо проводишь время, – заметил Жоффруа, указав на стол с объедками, под которым валялись пустые кувшины. – Так-то ты исполняешь наказ атамана следить за тропой? Хорош «святой отец», которого с пути истинного постоянно сбивает Бахус[62]. Придется тебя заменить. Будешь помогать повару – дрова колоть, воду носить…

– Ваша милость, сир, не губите! – взмолился Большой Готье. – Я сойду с ума, общаясь с нашим поваром! От его болтовни я тупею и перестаю что-либо соображать. А он молотит языком с утра до ночи.

Готье подыгрывал Жоффруа де Люси. Тот был первым помощником Эсташа и в глазах трех своих спутников хотел выглядеть грозным начальником, которого боится даже столь значимая фигура. Большой Готье знал, что Эсташ никому не позволит наказывать своего старого учителя боевых искусств.

– Так и быть – прощаю, – «смилостивился» де Люси; тут он наконец заметил виллана, который прятался за широкой спиной Большого Готье, и резко спросил: – А это что за птица? Уж не графский ли лазутчик?

– Он хочет сообщить Черному Монаху какие-то чрезвычайно важные сведения, – ответил Большой Готье. – Да не знает, где его искать.

– Это правда? – обратился Жоффруа к виллану.

– Да, сеньор, – твердо ответил Мартин Сизый Нос. – Есть одно дельце, которое пойдет всем на пользу.

– Даже так… – Жоффруа перевел взгляд на Большого Готье; тот мигнул глазом – мол, этому виллану доверять можно. – Что ж, мы отведем тебя к Черному Монаху. Но если ты графский лазутчик или твое дело не стоит и выеденного яйца, повесим тебя на первой же осине. Тебя устраивает такой уговор?

– Да!

– Смело… Ладно, нам пора возвращаться. Где хлеб?

– В мешках, – ответил Большой Готье. – Вон там, в углу.

Хлеб пекли крестьяне близлежащей лесной деревеньки и приносили «отшельнику» раз в неделю. Большой Готье расплачивался за эту услугу весьма щедро, да еще и добавлял полунищим вилланам в качестве милостыни «от щедрот Всеблагого» куски кабанятины.

Конечно, они понимали, что такое количество хлеба он не может съесть и за две недели. Крестьяне догадывались, откуда у отшельника мясо дикого кабана и для кого предназначались ковриги, но держали язык за зубами…

Виллану надели на голову колпак, чтобы он не мог видеть дороги, и вся компания без особого шума покинула хижину Большого Готье. Мартин Сизий Нос мог только догадываться, что они углубились в совсем уж дикие дебри, куда боялись заглядывать даже графские лесники.

С давних пор в этих краях, если верить легенде, жили оборотни – вервольфы. Это огромные волки, в которых давным-давно превратил недобрых, злых людей страшный колдун, на которого один из королей франков даже устроил в лесу облавную охоту.

Колдуна поймали и зарыли в глубокую могилу лицом вниз, предварительно пронзив осиновым колом. А на могилу водрузили тяжеленный камень. Каждое полнолуние возле этого камня собираются волки-вервольфы, садятся в кружок, и дикий вой разносится на многие мили вокруг.

В такие ночи крестьяне запирались в своих домах, вооружившись кто чем может. Многие из них долго собирали серебро, чтобы сделать из него наконечники для двух-трех стрел. Ведь всем известно, что оборотня может поразить лишь такая стрела. Железо его не берет.

Тем не менее без леса в деревне жить нельзя. Никак. Для крестьян и вообще мелкого трудового люда лес был источником дохода. Преодолевая свои страхи, крестьяне выгоняли туда пастись стада, там свиньи набирали осенью жир – главное богатство бедного виллана, который после «откорма на желудях» забивал свою свинью, и это сулило ему на зиму пусть и не обильную пищу, но средство хоть как-то дотянуть до благословенного лета с его урожаем. Дома, орудия труда, очаги, печи, кузнечные горны создавались и работали только благодаря дереву и древесному углю.

В лесу собирали дикорастущие плоды, которые были основным подспорьем в примитивном рационе сельского жителя, а во время голода давали ему шанс выжить. Там же заготовляли дубовую кору для дубления кож, золу для отбеливания или окраски тканей, но особенно – смолистые вещества для факелов и свечей, а также мед диких пчел.

В общем, лес с обилием нечистой силы был страшен, но без него невозможно было выжить…

Шли недолго, от силы часа полтора. Виллан услышал, как его сопровождающих окликнул дозорный, затем заскрипели ворота, и он очутился во дворе небольшой крепости, как оказалось, когда с него сняли колпак, и он смог осмотреться. Уже изрядно рассвело, поэтому виллан увидел, что двор огорожен стеной из бревен, вкопанных в землю и заостренных вверху. Вдоль стены на высоте человеческого роста был устроен помост, с которого обороняющиеся могли обстреливать врага.

Несколько примитивных хижин, расположенных на месте вырубки и поставленных на пни, были крыты древесной корой. Двор был пустынен – похоже, обитатели крепости еще спали. Только из одной хижины струился легкий дымок, и слышались запахи стряпни. Наверное, там находилась поварня.

– Жди здесь, – указал виллану на один из пней Жоффруа де Люси, а сам направился к строению, которое было сложено из бревен, – в отличие от хижин, явно слепленных на скорую руку, притом из чего попало.

Эсташ уже бодрствовал. Он в последнее время вообще мало спал. Его донимали разные мысли, в большинстве своем тягостные.

После его побега из замка разъяренный Рено де Даммартен обрушил свой гнев на поместья семьи Баскетов. Граф захватил владения Эсташа и сжег его поля, виноградники и сады. Убытки от этого разорения получились огромными; по самым скромным подсчетам, они были оценены в девятьсот золотых марок. Взбешенный Эсташ поклялся, что граф заплатит ему за это десять тысяч марок.

Хорошо, что под горячую руку Рено не попали братья Эсташа, которые на тот момент были в отъезде. Иначе пришлось бы им висеть на каком-нибудь дереве до тех пор, пока птицы не обглодают их тела до костей.

Сколотить разбойничью шайку ему удалось быстро. В этом Эсташу здорово помог лесничий Юбер Майгро, который возненавидел графа всеми фибрами своей души. В лесу шлялось много неприкаянных людишек, бежавших от гнета своих сеньоров. Майгро старался их не трогать, жить с ними мирно, хотя они нередко охотились на крупную дичь, что запрещалось законом.

Лесничий не хотел, чтобы его когда-нибудь подстрелили из-за куста. А лесные бродяги хорошо умели пользоваться луком.

На слуху у всех были сказания о предводителе лесных разбойников Робин Гуде, который действовал со своей шайкой в Англии, в Шервудском лесу около Ноттингема. Он грабил богатых, отдавая добытое беднякам. Так это было или нет, точно не мог сказать никто, но образ благородного разбойника глубоко затронул душу Эсташа.

Выбрав подходящий момент, Эсташ совершил налет на две мельницы графа, стоявшие на окраине Булони, и предал их огню. Он грабил и опустошал владения Рено де Даммартена, угонял его лошадей и принимал под свою руку всех недовольных правлением графа.

Вскоре изрядно разросшаяся шайка Черного Монаха (теперь атамана лесных разбойников звали только так) начала наводить ужас не только на управляющих графскими поместьями, но и на судейских крючкотворов, которые под давлением Рено нарушили закон, отобрав у Эсташа его поместья и титул. Не жаловал он и баронов, вассалов графа.

Конечно, Рено де Даммартен не мог так оставить творившиеся на его землях беззакония. Он посылал в лес отряды наемников, чтобы они принесли ему голову Эсташа, но они возвращались несолоно хлебавши.

Казалось, безлюдные лесные дебри имели глаза. Атамана разбойников всегда предупреждали о приближении солдат его дозорные или крестьяне окрестных деревень. Эсташ иногда подкармливал крестьянских детишек, но разбойники из его шайки не очень приветствовали благотворительность атамана. Почти все они были крестьянами, а кто же не знает прижимистость вилланов?

Чаще всего Эсташ отпускал наемников с миром, не ввязываясь в драку, но иногда давал серьезный отпор (когда они приближались к его «крепости»). И тогда редко кто из солдат мог рассчитывать на пощаду.

Обычно Эсташ оставлял в живых одного-двух наемников, чтобы они передали графу бумагу с подсчетами, где указывал, сколько еще должен ему Рено за то, что он сотворил с поместьями Баскетов. Граф ярился от бессильной злобы, а солдаты не испытывали никакого желания попасть в число тех, кого в очередной раз отправляли ловить Черного Монаха. Они старались сильно не углубляться в лес, а к вилланам относились миролюбиво, не без основания полагая, что не стоит плодить новых врагов.

Наемники знали, что обиженный крестьянин может постоять за себя; к тому же вилланы были предельно жестоки к тем, кто покушался на их имущество, в особенности на жен и дочерей. А налеты графских солдат на деревни редко обходились без насилия. Хорошо, если крестьяне успевали спрятать женщин и детей в лесной чащобе.

До появления в лесу шайки Черного Монаха такие удачи случались редко. Но теперь или его дозорные сообщали вилланам о приближении к деревне воинского отряда, или сами крестьяне узнавали об этой напасти, что было несложно.

Наемники графа, которые прежде мчались во весь опор, чтобы застигнуть намеченную жертву врасплох, стали осторожничать, боязливо осматривая каждый подозрительный кустик, откуда вполне может вылететь коварная стрела лесных разбойников, поэтому продвигались небыстро, что давало время вилланам принять необходимые меры.

– Тебе чего? – недовольно буркнул Эсташ.

Появление Жоффруа спутало его мысли. А думал он о том, что нужно уходить из леса.

Эсташ обладал даром предвидения и понимал, что рано или поздно Рене де Даммартен пошлет за ним большое войско, которое прочешет лес вдоль и поперек. Самолюбивый хозяин графства Булонь просто не мог позволить, чтобы лесной сброд во главе с его личным врагом долго портил его репутацию.

У него оставался единственный выход, дабы не оказаться в петле, привязанной к древесному суку – по здравому размышлению, нужно уйти из леса. Но куда? Теперь он изгой, а значит, на земле ему нет места. Рано или поздно его отыщут и приведут на графский суд.

Бр-р! Эсташ невольно вздрогнул и перевел взгляд на друга детства, а теперь своего первого помощника.

– Если ты сейчас начнешь плести какую-нибудь чушь, я тебе врежу! – грозно сказал Эсташ.

Жоффруа де Люси был записным болтуном. Он трещал, как сорока. Поэтому Эсташ иногда выпроваживал его из своей хижины едва ли не пинками под зад.

– Мессир, у нас гость, – выдерживая субординацию, официально заявил Жоффруа.

– Опять кого-то поймали в лесу? – спросил Эсташ.

Дозорные лесных разбойников частенько ловили лазутчиков графа, которые маскировались под различными личинами – вилланов, сервов, углежогов, охотников-браконьеров и просто бездомных нищих, коих немало расплодилось после многочисленных войн за овладение Нормандией.

– Не поймали, а он сам пришел. Тебя разыскивает…

– И что это за птица?

– С виду обычный виллан. Но по его роже могу сказать, что он отменный хитрец.

– Это что-то новое… Неужто граф снова решил подкинуть нам змею в постель? С него станет… Я уверен, что этот виллан предложит мне напасть на поместье его сеньора, который здорово его обидел. А сам предложит себя в качестве проводника. Смекаешь?

– А то как же. Заведет в западню и люди графа распотрошат нас, как повар каплуна.

– То-то же…

– Кстати, его зовут Мартин Сизый Нос. Однако он хоть и пьет много, но головы при этом не теряет. Так сказал Большой Готье, который бражничал с ним почти целую ночь. А уж он знает толк в таких вопросах.

– Ладно, веди его сюда. Все наши догадки не более чем необоснованные фантазии.

– Момент… – Жоффруа выскочил за дверь.

Вскоре виллан уже стоял перед Эсташем и мял свой вязаный колпак в руках. Атаман разбойников смотрел на него так грозно, что у бедолаги поджилки затряслись.

– Ну, что там у тебя за дело. Выкладывай, – сказал Эсташ.

Виллан оглянулся на де Люси, который стоял позади, и многозначительно покривился. Он явно хотел остаться наедине с атаманом.

– Это мой ближайший помощник, – сказал Эсташ, поняв опасения виллана; похоже, его новости явно не предназначались для чужих ушей. – Можешь говорить при нем спокойно. То, что ты скажешь, не покинет это помещение.

– Кгм! – прокашлялся Сизый Нос. – Дельце уж больно хорошее, денежное… Как упустить его? Может, и мне что перепадет…

– Надо же! – Эсташ рассмеялся, мигом потеряв свой грозный вид. – Узнаю ломбардца. Курица еще не взобралась на насест, чтобы снести яйцо, а он уже думает, как приготовить яичницу. Говори по делу. Торговаться будешь позже. Если, конечно, будет чем.

– Простите, милорд! Это я по своей дурости… – Виллан покаянно опустил голову, но его маленькие, глубоко посаженные глазки, хитро блеснули.

– Не прибедняйся! – строго сказал Эсташ. – На глупца ты не похож. Я слушаю.

Виллан поднял голову, расправил плечи и начал свой рассказ:

– У нашего сеньора хранится целый клад! Его оставил на хранение граф Рено. Это вещи, которые милорд отобрал у епископа Гильома де Лоншана. Там много разных дорогих тканей и одежды, а также золотой и серебряной церковной утвари…

– Стоп! – Эсташ уставился на виллана хищным взглядом. – Откуда это тебе известно?

– Моя падчерица находится в услужении у нашего сеньора, барона Ги де Фламана. Она своими глазами видела, как неделю назад, ночью, в замок прибыл обоз графа и как вещи сносили в подвал.

Эсташ поверил рассказу виллана сразу и безоговорочно. Он хорошо знал историю с епископом. Граф присвоил даже епископское облачение Гильома де Лоншана.

Архиепископ Реймса после жалобы епископа потребовал от Рено возвращения похищенного и пригрозил ему отлучением от Церкви, но граф так ничего и не вернул. И потом, Ги де Фламан считался наиболее доверенным лицом Рено де Даммартена. Это бывшему сенешалю графа тоже было известно.

Знал он также и то, что хранить вещи ограбленного епископа в своем замке граф опасался. (Об этом как-то шла речь между ним и Жаном де Трие, а Эсташ нечаянно подслушал.) Вдруг нагрянет с проверкой сам король, которому пожаловался архиепископ. Присвоенные Рено церковные ценности находились в одном из подвалов донжона, ключ от которого находился только у графини. Даже сенешаль не имел права туда заглядывать. Поэтому виллан, похоже, говорил чистую правду.

– Добро, – решительно сказал Эсташ. – Но ты пойдешь с нами. И если окажется, что ты предатель, то даю слово, что с тебя с живого сдерут кожу и сварят в большом котле.

– Я готов! – с вызовом ответил виллан; при этом его глаза остро сверкнули. – Но у меня тоже есть условие.

– Ты в своем уме?! – рявкнул Жоффруа. – Забыл, кто перед тобой?

– Остынь! – поморщился Эсташ. – Он прав. Ведь в данном случае мы высокие договаривающиеся стороны… – Он весело улыбнулся и продолжил: – Насчет твоей доли, Мартин, если мы одолеем твоего барона и заберем вещи графа Рено, а также почистим его сокровищницу, можешь не сомневаться. Ты получишь ее. Все честь по чести, как один из моих людей.

– Это, конечно, хорошо, – сказал Сизый Нос, – но я готов отказаться от денег. И только по одной причине – отдайте мне барона!

– О как! – удивился Эсташ. – Чем же он тебя так достал?

Мартин немного помялся, но все же ответил:

– Год назад на охоте он заприметил мою младшую дочь, мою голубку сизокрылую – Фелисию. На краю леса она вязала снопы. Сначала барон попользовался ею, а затем еще семь дворян, его вассалов. Девочка умерла от потери крови спустя неделю… А ей было всего одиннадцать лет!

– Понятно… – Эсташ нахмурился. – Прими мои соболезнования. Можешь теперь не сомневаться – барон твой.

Виллан угрюмо кивнул. Эсташ невольно подивился перемене, которая произошла с ним, когда зашла речь о мести. Теперь перед ним стоял не забитый крестьянин, а грозный мститель. Мартин Сизый Нос даже ростом стал выше.

«Не хотел бы я оказаться на месте барона Ги де Фламана», – с невольной дрожью подумал Эсташ. Он хорошо знал, на что способны такие молодцы, когда дело касалось мщения. Они выдумывали настолько изуверские пытки, что даже у Эсташа, уже привычному к жестокостям разбойников, волосы вставали дыбом.

Замок барона Ги де Фламана находился на возвышенности и производил внушительное впечатление. За широким рвом поднималась массивная каменная стена. Наверху стены при свете угасающего дня отчетливо выделялись на оранжевом фоне закатного неба широкие зубцы с едва заметными отверстиями. Правильный ряд зубцов прерывался круглыми каменными башнями, а на углах стены выступали вперед крытые каменные балконы. Время от времени между зубцами мелькал шлем дозорного; барон, как и все более-менее состоятельные вассалы Рено де Даммартена, был обязан содержать за свой счет не менее сотни наемников, которые в случае военных действий вливались в армию графа.

За стеной высилась главная замковая башня – донжон. На ее вершине трепетал на ветру флаг с гербом барона, и порой мелькала человеческая фигура недремлющего стража, обозревающего окрестности. Именно его больше всего опасался Эсташ, который забрался на высокое дерево и наблюдал за замком. Дозорные на донжонах были самыми востроглазыми; они замечали малейшие изменения в местности.

Эсташу доводилось бывать в замке барона Ги де Фламана по долгу службы. Поэтому он хорошо представлял, с чем придется столкнуться ему и его людям, если все-таки будет принято решение взять замок штурмом. Задача эта была очень сложной, тем более из-за отсутствия камнеметных машин и длинных лестниц. Конечно, лестницы можно сделать, но стоит ли овчинка выделки?

Лесные разбойники из шайки Черного Монаха были отчаянными храбрецами (а иных он и не брал), но прежде чем они ворвутся в замок, многие из них сложат головы у подножья замковых стен. Он не сомневался, что по его приказу разбойники полезут на стену и будут сражаться, как одержимые, – они уже знали, какая знатная добыча их ждет. Но Эсташу не хотелось терять проверенных в сражениях бойцов; где искать других? Лес – это не рынок, верные людишки на прилавках не валяются.

И все же в глубине души у него теплилась надежда обстряпать дельце с малыми потерями. План у него уже сложился в голове, осталось только уточнить некоторые детали. Стараясь не касаться тонких веток, чтобы они не выдали его шевелением, Эсташ устроился в удобной развилке, напоминающей трон, и снова стал пристально вглядываться в сам замок и подходы к нему.

Хитроумный барон приказал вырубить лес вокруг замка, и теперь на обширной площади торчали только хилые кустики, за которыми особо не спрячешься. Но именно по этой причине атаковать замок нужно было не ночью, а средь бела дня, когда бдительность стражи оставляла желать лучшего (Эсташу это было хорошо известно) и подъемный мост перед воротами будет опущен и перекинут через глубокий ров.

Он помещался между двумя башнями, неразрывно соединенными со стеной. Мост опускался и поднимался при помощи канатов. Но он был не единственной защитой ворот, которые на ночь (а нередко и днем) запирались, притом весьма основательно. Чтобы попасть в замок барона Ги де Фламана в неурочное время, надо было оповестить об этом привратника, который помещался в сторожке. Для этого следовало протрубить в рог или ударить колотушкой в металлическую доску.

Пройти в ворота можно, если только схитрить, но Эсташа волновало другое – металлическая решетка, склепанная из толстых железных прутьев. Она пряталась в отверстии на каменном своде. Если стражники в башне заподозрят неладное, они опустят решетку, и тогда проникнуть во внутренний двор замка будет невозможно. Мало того, его люди попадут в западню, и лучники барона перещелкают всех, как куропаток.

Повздыхав немного и посокрушавшись, Эсташ покинул свой наблюдательный пост. В лесных зарослях его поджидал Мартин Сизый Нос, который сторожил коней.

– Задал ты мне задачку… – несколько раздраженно бросил Эсташ, усаживаясь в седло.

Мартин нахмурился. Он и сам понимал, что штурм замка – дело практически безнадежное. И все равно в его душе теплилась надежда.

– Поехали, – сказал Эсташ. – Есть одна мыслишка… По дороге обсудим.

Виллан забрался на свою лошадку, которая по сравнению с громадным боевым конем Черного Монаха казалась осликом с короткими ушами, и они углубились в лес.

– Так говоришь, твоя падчерица – служанка в замке барона? – спросил Эсташ.

– Да, милорд.

– Она может нам помочь?

– Да! Эстрильда очень любила Фелисию. Она горит желанием отомстить. Но в чем будет заключаться ее помощь?

Какое-то время Эсташ помалкивал, а затем вдруг рассмеялся и весело молвил:

– Скоро узнаешь. Все будет хорошо! Ходу! Хей!

Он стегнул жеребца и тот ринулся вперед, проламывая своей широкой грудью лесные заросли. На удивление, лошадка виллана оказалась очень проворной. Она не отставала от коня Черного Монаха, благо тот подминал и раздвигал кусты, как корабль морские волны…

Эсташ переоделся в черную монашескую одежду, надел колпак, чтобы спрятать под ним длинные густые волосы, и закрылся в своем жилище. Входить к нему имел право только Жоффруа, да и то лишь постучав и испросив позволения.

Он получил от атамана странное задание: чтобы де Люси для начала нашел бочонок хорошего, выдержанного вина с разными ароматическими добавками, затем доставил в лес кучу банок-склянок, а после срочно отыскал в округе сведущего знахаря-травника, который должен был передать посыльному лесных разбойников с десяток редких растений.

Жоффруа недоумевал – с чего это Эсташ вдруг превратился в алхимика? Его друг с утра до вечера, практически не появляясь на людях, торчал в своей хижине, откуда нередко валил желтый едкий дым, от которого чихали даже лошади. Разбойники, которые и до этого боялись атамана, как огня (Эсташ был скор на расправу с нарушителями его приказов), теперь и вовсе уверовали, что он колдун, и дрожали от страха.

Наконец затворничество Эсташа закончилось, – на четвертый день – и он объяснил Жоффруа свой замысел. Тот даже подпрыгнул на месте от дикого изумления, а потом рассмеялся с облегчением. Он уже начал думать, что Эсташ тронулся умом.

– Потрясающе! – радостно вскричал де Люси. – Теперь замок точно будет наш!

– Остынь. Не торопи удачу. Я свою часть работы сделал, теперь все зависит от Мартина и его падчерицы. Сумеют ли они сыграть отведенные им роли?

– М-да… – Жоффруа помрачнел. – Это вопрос…

– Не вешай нос. Будем надеяться. Месть – лучшее средство для проявления талантов, о которых человек и сам не подозревает.

Утро выдалось солнечным, ясным и тихим. Обычно в такое время дорога к замку барона Ги де Фламана пустовала.

Конечно, за его стенами уже кипела жизнь – дымился очаг поварни, конюхи поили лошадей, кузнец тихо постукивал молотком, чтобы не разбудить сеньора, ткачихи пряли пряжу, швеи занимались пошивом одежды для предстоящего праздника, садовник ковырялся в прелестном фруктовом садике с цветником, который раскинулся недалеко от мрачной башни донжона. Глаз, утомленный видом мрачных каменных укреплений, отдыхал на розах и лилиях, на зелени лекарственных трав, на плодовых деревьях, на гибкой виноградной лозе, оплетающей стены.

Привратник, который подремывал в своей будке, сильно удивился, когда увидел телегу углежога, запряженную мощной сомье – широкогрудой бретонской лошадью рыжей масти. В такую рань! Телега была доверху нагружена древесным углем, которым отапливались покои барона. Уголь почти не дымил и давал много тепла. Привратник знал, что древесный уголь уже начали заготавливать на зиму, поэтому без лишних расспросов приказал страже на башне опустить подъемный мост.

Углежог вежливо приподнял шляпу, присыпанную угольной пылью, приветствуя привратника, тяжелые копыта прогрохотали по мосту, и телега вкатилась во внутренний двор замка.

– Куда прешь, немытая харя! – крикнул один из двух солдат, которые шли сменять ночную стражу у ворот.

Ночные дозорные с привратной башни уже хлебали на поварне болтушку с кусочками мяса, оставшимися после вчерашнего ужина барона, а сменившие их с утра пораньше солдаты грызли сухари, чтобы хоть чем-то набить пустое брюхо. Но эти двое хамовитых наемников, здраво рассудив, что пока дождешься служанку с положенным им завтраком, рак на горе свистнет, явились на поварню ни свет ни заря и, прижав повара к стенке, буквально выдавили из него щедро наперченное жаркое.

– Тебе нужно туда, свиное рыло! – ткнул пальцем второй в сторону узкого переулка между хозяйственными постройками.

Сытые солдаты, довольные своим «остроумием», громко заржали.

«Я тебе вскоре припомню “свиное рыло”, сукин сын…» – мстительно подумал Мартин Сизый Нос (а это был он собственной персоной), хлестнул лошадь кнутом, и телега, скрипя давно немазанными колесами, последовала по указующему персту наемника. Он неплохо ориентировался на территории замка, но где находится складское помещение для угля, конечно же, не знал.

Когда Сизый Нос начал разгружаться, на небольшой балкончик третьего этажа баронского дома вышла миловидная девушка в чепчике и кружевном переднике. Увидев внизу «углежога», который постоянно вертел головой, словно кого-то высматривая, она тихо ахнула от удивления, а затем быстро сбежала вниз и вскоре оказалась возле телеги.

– Отец! – воскликнула девушка. – Здравствуй! Я поначалу тебя не узнала!

– День добрый, Эстрильда, – сдержанно ответил Мартин и злобно подумал: «Очень хочется, чтобы он и впрямь был для меня добрым…» – А я уже намеревался послать какого-нибудь слугу, чтобы он разыскал тебя. Повезло…

Он осмотрелся по сторонам и продолжил:

– Подойди поближе и слушай…

Когда он закончил говорить, глаза девушки лихорадочно заблестели, а щеки стали пунцовыми.

– Я все сделаю, как ты сказал! – молвила она решительно.

– Только, ради всех святых, будь осторожна!

– Постараюсь. Фелисия мне поможет с того света, царствие ей небесное, бедняжке… – Девушка указала вверх пальцем в небо. – Где вино?

– Вон там, под соломой, – указал Мартин на закуток угольного сарая. – Только поторопись! Мне нельзя долго задерживаться. Люди ждут…

– Я мигом! – ответила Эстрильда.

Она достала спрятанный в соломе объемистый кувшин и торопливо зашагала в сторону ворот.

Первым делом она поднялась на привратную башню, где угостила его содержимым солдат дневной стражи (те были рады несказанно; коротать время до завтрака гораздо легче и приятней, когда внутри бултыхается доброе винцо), а потом «облагодетельствовала» и привратника с двумя наемниками-наглецами, которые не преминули от переизбытка чувств потискать Эстрильду…

Две новенькие галеры притаились у побережья Нормандии в тени небольшого островка, коими изобиловал этот район Ла-Манша. Было раннее утро, на воду упал туман, но погода обещала быть тихой, почти безветренной, что для купеческих парусных кораблей грозило большой опасностью.

Большие караваны обычно шли в сопровождении военных нефов, поэтому для них штиль не представлял проблемы. В проливе ветер гулял почти всегда, поэтому можно было расслабиться, отдохнуть и подождать погоды, которая наполнит паруса движущей силой.

Но для одиноких судов такое безветрие не сулило ничего хорошего. Владельцы купеческих посудин, чтобы сэкономить деньги, которые нужно было платить военным морякам за эскорт, шли на большой риск, отправляясь в плавание под охраной всех святых и своего небесного покровителя.

Частенько это проходило успешно, и довольный арматор с удовольствием подсчитывал большую прибыль. Но иногда случались и казусы, связанные с именем английского пирата Алена Траншмера.

Французские арматоры и капитаны не без причины опасались норманна Траншмера, бывшего лоцмана короля Ричарда Львиное Сердце, который получил от Плантагенета соответствующий документ, скрепленный государственной печатью, и стал корсаром[64]. Он командовал порученным ему королем флотом из семидесяти малых и больших кораблей и установил свою бесспорную власть над Ла-Маншем и впадающими в него реками. Алан Траншмер всегда нападал внезапно, даже на большие караваны французских судов, и редко кому из капитанов удавалось спастись от этой напасти.

Его пример стал заразительным для Эсташа Черного Монаха, которому пришлось оставить свою крепость, притом спешно, опасаясь войск Рено де Даммартена, прочесывающих лес частым гребнем. С ним ушли в море многие, в том числе и повар семьи Баскетов, всеми уважаемый Жак Бретонец, которому после разорения поместий пэра некуда было податься.

А некоторые разбойники разбежались кто куда и затаились, в надежде вернуться в лес, когда отгремит гроза графского гнева. Конечно же, с Эсташем остались Жоффруа де Люси и Большой Готье. Но самым большим удивлением для Черного Монаха стало присоединение к морской ватаге виллана.

После того как он жестоко расправился с Ги де Фламаном, оставаться в родной деревне ему было просто невозможно. Благодаря помощи атамана он перевез семью и свои немудреные пожитки в Нормандию, оставил хозяйство на старшего сына (благо деньги у Мартина появились от щедрот Эсташа, который, как и обещал, выделил ему долю от награбленного в замке барона, поэтому он купил дом, участок земли и скотину), а сам подался в морские разбойники. Похоже, вольная жизнь ему пришлась по душе.

Эсташ был доволен Сизым Носом. Он оказался превосходным стрелком из лука и мог потягаться с самим Робин Гудом. Даже после изрядной дозы вина руки у него не дрожали, а прицел всегда был верным.

Первым делом нужно было приобрести корабли. Конечно, на боевые когги или нефы, которые были баснословно дороги, денег у Эсташа не хватало, поэтому он решил приобрести галеры. Они наиболее подходили ему и по финансовым возможностям и по своим мореходным качествам.

Длина галеры была не более ста двадцати футов при ширине всего восемнадцать футов. Ее высота от киля составляла примерно десять футов, но главным была осадка судна, составляющая около пяти футов, что давало возможность заходить даже в мелкие реки.

Сильно вытянутая форма корпуса галеры была очень удобна, когда требовалось развить большую скорость – при атаке или бегстве. Гребцы и команда были защищены щитами, расположенными по бортам, а передняя часть галеры продолжена мощным тараном.

Конечно, галерным гребцам нельзя было позавидовать. Они выполняли поистине каторжную работу. Но Эсташ для облегчения их труда посадил не по три, а по пять человек на одно очень большое весло длиной в сорок пять футов.

Галеры имели и паруса, однако их можно было поднимать только при попутном ветре. Но новенькие посудины, которые прикупил Эсташ, прекрасно шли на веслах, что давало им при безветренной погоде огромное преимущество перед парусными кораблями. Скорость галер на спокойной воде могла достигать двенадцати римских миль в час!

Эсташ обратился к своему другу, капитану Пьеру Фарино, который с успехом умножал его капиталы на торговых операциях. Денег ему хватило всего лишь на две галеры, зато какие! Они были заказаны, как потом оказалось, самим Аленом Траншмером, но тот вовремя не оплатил счет и владелец верфи, чтобы освободить место для строительства других судов, поторопился сбагрить галеры первому подвернувшемуся покупателю, которым оказался Эсташ Черный Монах, заплативший даже больше, чем обещал английский корсар.

Нужно отметить, что Эсташу подсказал, где раздобыть галеры, тоже Пьер Фарино, который и составил ему протекцию перед владельцем верфи. Тот хорошо знал капитана и боялся его не меньше, чем самого Алена Траншмера, поэтому легко согласился на сделку. Но денег содрал с Эсташа больше – чтобы успокоить свою совесть. Однако Черный Монах даже не стал торговаться – дорога ложка к обеду. Ему нужно было срочно выйти в море.

Пьер Фарино помог Эсташу и с гребцами. Несомненно, лесные разбойники были смелыми людьми, но с огромными веслами управляться не умели. Поэтому они стали просто солдатами, командой, – уж в чем-чем, а в обращении с оружием лесовики знали толк.

Гребцов собирали долго – почти три недели. И в основном в портовых тавернах, где матросы иногда пропивали даже свои носильные вещи – до исподнего. Не все мечтали стать пиратами, даже те, у кого не было лишнего обола[65] за душой. Зато согласившиеся на условия Эсташа были не просто моряками, а морскими волками.

Некоторые из них уже вкусили прелести морского разбоя, что было особенно ценно. При всем том Эсташ еще слабо представлял, что такое пиратский промысел. Поэтому опытные подсказчики ему были очень нужны.

До этого дня Черный Монах (теперь Эсташа называли только так) не отваживался нападать на крупные суда. Он слаживал команду, что было совсем непросто. Но его авторитет был непререкаем, а двум смутьянам пришлось испытать на себе весь его гнев. Их выпороли и на сутки привязали обнаженными к мачте – покормить комаров.

Одним из них был нормандец Шарль Малет, а вторым оказался матрос родом из Уинчелси по имени Стивен Трэйб. Он всегда был чем-то недоволен. То, что Трэйб постоянно ворчал, еще можно было терпеть, но когда он начал дерзить Эсташу, который обладал горячим нравом, это уже вышло за всякие рамки. И тогда Черный Монах напомнил всей команде, и, в частности, нарушителям дисциплины, что он хорошо знает пункты морских законов, где говорится о наказаниях.

Порка получилась предельно жестокой. В качестве палача выступал Большой Готье, который обладал немалой силой и хлестким ударом.

На следующее утро оба нарушителя порядка были так сильно искусаны комарами, которых привлек запах крови из иссеченных прутьями спин матросов, что не смогли самостоятельно добраться до своих коек. Тем не менее ни один, ни другой не высказал желания покинуть разбойное братство и сойти на берег. Зато теперь невозможно было найти более прилежных матросов, чем Стивен Трэйб и Шарль Малет (команды галер были многонациональны; англичане с удовольствием грабили своих соплеменников, а нормандцы, бретонцы, пикардийцы – своих).

Эсташ сидел со своими галерами в засаде не просто так. Ближе к утру, когда небо начало светлеть, приплыл на крохотной, но быстрой лодчонке рыбак-посланец от Пьера Фарино; его когг «Трумель» как раз стоял под разгрузкой в порту Булонь-сюр-Мер. В записке сообщалось, что вскоре из порта выйдет большой корабль, притом с какой-то тайной миссией, потому как на берег не сходил ни один матрос, только несколько офицеров, из которых нельзя было вытянуть ни слова.

Корабль был дромоном[66] ромеев, но в команде преобладали сарацины. И это обстоятельство навело Пьера Фарино на мысль, что в его трюмах могут лежать груды сокровищ.

Эсташ договорился с капитаном заранее за предоставление услуг подобного рода, естественно, за хорошую плату; Пьер Фарино свой интерес никогда не упустит. Узнав такую превосходную новость, Эсташ решил рискнуть. Тем более он знал, что на море сарацины сражаются неважно, а значит, у него был шанс наконец заполучить стоящий приз. До этого Эсташ в основном нападал на прибрежные английские селения, но что взять с бедноты?

Дромон появился неожиданно; он выплыл из утреннего тумана гордо, как райская птица. Это была одна из разновидностей боевых кораблей Константинополя – двухмачтовый усиако.

Его название происходило от греческого слова «усия», которое, в частности, означало отряд из сотни человек. Обычно пятьдесят профессиональных гребцов находились на нижнем ярусе и гребли постоянно, в том числе и во время боя. Вторая полусотня состояла из воинов, занимала верхний гребной ярус и гребла редко, во время переходов.

В бою они убирали весла и выполняли те же функции, что и морские пехотинцы флота ромеев. То есть поражали врага метательными снарядами и вступали в абордажные схватки.

Эсташ стоял на носу дромона, который он сделал флагманским кораблем своей небольшой флотилии (всего пять галер) и с восхищением наблюдал за дельфинами, устроившими захватывающие игры прямо по курсу.

В монастыре было немало хорошо образованных монахов. Один из них рассказал Эсташу древнюю легенду о дельфинах. Будто давным-давно юный грек-музыкант Орион решил отправиться в морское путешествие. Ему не повезло – команда задумала убить его и присвоить все имущество.

Негодяи предложили музыканту самому броситься в воду. Тогда Орион запел прощальную песню и кинулся за борт. Но он не утонул – ему на помощь приплыл дельфин, который доставил его домой. Грабители были наказаны, а древние греки стали поклоняться дельфинам.

Они всегда изображали повелителя морей и океанов Посейдона вместе с дельфинами, символизирующими морской дух, силу и благородство. Дельфины были покровителями судоходства и моряков. Так это или нет, но Эсташ Черный Монах, адмирал пиратской флотилии, точно знал, что перед сильным штормом дельфины уходят на большую глубину и не показываются на поверхности. Этим они дают знак морякам готовиться к непогоде.

После того как Эсташ захватил дромон-усиако, он дал свободу рабам-гребцам (многие из них примкнули к пиратам) и смелому нахуде, а пленных ромеев заставил служить себе. Это было непросто – они не желали выдавать секрет обращения с огнеметным устройством ни под каким предлогом. Ведь за это в империи ромеев полагалось суровое наказание и всеобщее презрение. Эсташ долго уговаривал их примкнуть к разбойникам, суля разные блага, да все впустую.

Тогда Черный Монах, обозлившись, приказал содрать живьем кожу с одного ромея, самого непокорного. Страшная казнь настолько впечатлила оставшихся в живых, что ужаснувшиеся ромеи дали согласие немедленно приступить к обучению разбойников пользованию сифонофорами.

На большее Эсташ и не рассчитывал. Вояками они были никакими, так как главной их задачей на корабле считалось обслуживание камнеметов и сифонофоров, и он пообещал отпустить ромеев на все четыре стороны, притом с достойным вознаграждением, когда их ученики сдадут своего рода экзамен – поучаствуют в серьезном морском сражении, в котором придется применить огнеметы.

Однако на то, чтобы они поведали ему секрет «греческого огня», Черный Монах даже не рассчитывал. Он точно знал, что пленники – всего лишь солдаты, хоть и не из последних из-за своей значимости для дромона, но не более того. Столь великую тайну империи ромеев знали только избранные.

И теперь быстрый, похожий на хищную акулу усиако во главе галер резал волны Дуврского пролива в сопровождении довольно приличной стаи игривых дельфинов, так как пронырливый Пьер Фарино в очередной раз принес Эсташу добрую весть. Из Кале должен был выйти небольшой караван купеческих судов, который охраняли два боевых нефа. Черному Монаху нужно было усилить свою флотилию более мощными кораблями, и такой случай упускать нельзя.

Эсташ был счастлив как никогда. Ведь он нашел свою любимую Абаль, которая вот-вот должна была родить ему дитя!

С венчанием проблем не возникло, ведь она давно приняла крещение. Что касается Хайреддина, то он смирился с неизбежным и слушал церковную службу с видом мученика, которого должны бросить на растерзание львам, как это делали римские императоры с первыми христианами.

Но зять-разбойник слишком много знал о страстях, которые движут людьми. Пребывание в монастыре бенедиктинцев не прошло для него даром. Безутешный Хайреддин бин Абдуррахман аль-Джибрин, которому Эсташ как родственнику, а значит, доверенному лицу вскоре сделал весьма заманчивое предложение, изрядно приободрился. Он оставил мысль о меняльной конторе и занялся продажей награбленного пиратами Черного Монаха добра.

Это дело оказалось гораздо прибыльней прежнего, и мавр стал похож на сытого кота, почивавшего на мягких подушках. Он изрядно располнел, стал относиться к Эсташу по-отцовски и мысленно благодарил Аллаха, который послал ему такую невероятную удачу в виде столь удачливого и богатого зятя.

А Эсташу и впрямь постоянно сопутствовала удача. Его состояние быстро росло, и он прикупил в Нормандии небольшую виллу для Абаль. Ведь негоже женщине на сносях болтаться по волнам пролива вместе с грубыми мужланами и смотреть на разные жестокости, к которым приходилось прибегать морским разбойникам ради добычи.

Он был очень расчетлив и действовал только наверняка. Притом медлительные купеческие посудины, не пригодные для боевых действий, Черный Монах, в отличие от английского пирата – норманна Алена Траншмера, не присваивал, а лишь брал с арматоров и капитанов приличную мзду, в основном товарами. За что они готовы были на него молиться. Одно дело – остаться без корабля-кормильца, а совсем иное – заплатить дань, которая была не слишком обременительной.

Торговля дело такое – никогда не можешь знать, где найдешь, а где потеряешь. Была бы голова цела, да на чем товары возить, а там уж как повезет и как сумеешь выкрутиться…

Караван показался из-за скалистого мыса в тот момент, когда солнце ярко осветило горизонт, готовясь отойти ко сну. Купцы увидели дромон и флаг, который был поднят на самой высокой мачте корабля.

Эсташ после некоторых колебаний придумал, как он должен выглядеть, – большое черное полотнище с белым крестом в верхнем углу. Вскоре молва о дромоне с черным флагом и вездесущем пирате по прозвищу Черный Монах быстро разнеслась среди арматоров и капитанов, которые плавали в Ла-Манше и Дуврском проливе, и страх уже бежал впереди их судов.

Так случилось и в этот раз. Нефы несколько опоздали с развертыванием в боевой порядок, а Эсташ для острастки, проходя мимо одного из «купцов» – толстопузого парусного судна, которое едва плелось, – приказал пиратам, обслуживающим под надзором ромеев сифонофоры, чтобы они показали свое мастерство.

Длинный язык пламени лизнул грузовое судно, и оно почти мгновенно запылало. Попытки потушить огонь забортной водой ни к чему не привели – он разгорелся еще сильнее – и тогда матросы стали прыгать за борт, чтобы спастись от огнедышащего змея, который с треском и гулом ворочался на деревянных досках палубы, пожирая все подряд.

Черный Монах остался довольным – наконец его люди кое-чему научились; прицел сифонофора оказался предельно точным. Но любовался пожаром на «купце» он недолго. Пора было приниматься за команды нефов, которые все же готовились к бою, правда, в большой растерянности.

Их поразил вид горящего судна. К тому же они видели, как его подожгли и с ужасом ждали страшной участи. Их страх еще больше усилился, когда раздались истошные вопли матросов «купца», оказавшихся в воде и умолявших принять их на борт. Что сделать было практически невозможно, так как предстояло сражение.

Но ситуацию разрядил Эсташ. Он прижал к губам рупор – похожую на лейку длинную трубу, творение одного из монахов монастыря Святого Вулмера, и прокричал:

– Я Черный Монах! Сдавайтесь!!! Вам не причинят никакого вреда! Люди будут отпущены на все четыре стороны! Даю слово дворянина! Иначе все сгорят в огненной геенне! И вы сразу попадете в ад! Вас ждут ужасные муки! Подумайте!!!

Матросов боевых кораблей поразило не только упоминание об аде (какому христианину улыбается перспектива вечных мучений?), но главное – звуки речи Эсташа. Усиленные рупором, они, казалось, доносились с вышины и были похожими на глас Божий.

На палубах нефов воцарилось замешательство. Солдаты, обслуживающие камнеметы, наотрез отказались приступить к боевым действиям. Как ни бились офицеры, угрожая им мыслимыми и немыслимыми карами за неисполнение приказа (среди командного состава нефов в основном были дворяне, которые предпочитали смерть позорной сдаче в плен морским разбойникам), солдаты стояли на своем.

Они уже были наслышаны о Черном Монахе. И знали, что он держит слово. Еще не было ни единого случая, чтобы Черный Монах поступил с командой так, как поступал тот же Ален Траншмер.

Норманн был предельно жесток и часто пускал на дно суда вместе с командой. Иногда для того, чтобы скрыть следы грабежа, но чаще ради забавы, в особенности, если захваченное судно было старым и не представляло никакой ценности на черном рынке кораблей.

А рынок такой существовал – на одном из островов Ла-Манша. Редко какой арматор мог отказаться от судна, которое можно было купить по бросовой цене. Это же какая большая выгода!

Отнятая силой у другого владельца посудина перекрашивалась, заменялась по возможности оснастка, на борту рисовалось новое название – и опля! Судно меняло владельца без его ведома и согласия. Даже если когда-нибудь ему и попадалась его собственность на глаза, доказать, что другой арматор или капитан проступил нечестно, он не мог, так как документ на покупку судна был в полном порядке благодаря подкупленным крючкотворам.

Все хотят жить. И жить богато…

Нефы сдались без боя. Пока абордажные команды морских разбойников наводили «порядок» на захваченных кораблях, быстроходные галеры устремились за тяжеловесными «купцами», которые попытались оторваться и уйти за горизонт.

Но не тут-то было. Черный Монах, конечно, был рад без памяти, что его флотилия пополнилась двумя мощными боевыми кораблями (посмотрим теперь, Алан Траншмер, кто король Дуврского пролива!), но упустить столь знатную добычу он просто не мог. Еще чего!

Эсташ уже знал, что находится в трюмах «купцов» (капитан Фарино не зря получал весьма приличные деньги за свои труды), поэтому его приказ командам галер был однозначным – догнать любой ценой и захватить! Что и было сделано.

Ветер приутих, паруса на купеческих судах обвисли, хотя временами все же наполнялись, внушая надежду командам, но опытные галерные гребцы работали веслами изо всех сил, поэтому галеры со стороны казались зубастыми щуками, которые быстро догоняют стайку толстых, неповоротливых рыбин…

Преемник Ричарда Львиное Сердце уделял гораздо больше внимания морскому делу, чем его романтический брат. В 1202 году он издал знаменательный эдикт, в котором говорилось: «Каждый капитан судна, принадлежащего к королевскому флоту, при встрече в открытом море с иностранными кораблями или другими судами в случае отказа приспустить свой флаг перед английским, имеет право атаковать их и в случае захвата считать суда законным призом даже в том случае, если будет установлено, что они принадлежат дружественной или союзной с Англией нации. Находящиеся на борту люди в наказание за свою дерзость могут быть подвергнуты заключению по усмотрению».

Этим эдиктом король Иоанн впервые установил правило, что Англии принадлежит общее владычество над морями, и флот ее везде является хозяином.

Эдикт вызвал бесчисленные примеры беззаконного поведения английских морских начальников. Английские адмиралы и капитаны, получившие в свои руки благодаря этому эдикту чрезвычайную власть, начали беспрестанно применять ее в самой бесцеремонной и резкой форме. Небольшие одиночные английские корабли самым грубым и унизительным образом требовали от целых флотов, даже имевших на борту коронованных лиц, салюта флагом.

Эсташ в связи с этим эдиктом попал в трудное положение. Он не стал пользоваться услугами чересчур любезного Хьюберта де Бурга, который предложил доставить его в Англию со всеми почестями на королевском нефе. Еще чего! Это значило сразу стать пленником.

Пообещав послу прибыть в Лондон на следующей неделе (дела, знаете ли, сеньор; извинитесь за меня перед королем…), и дождавшись, пока неф скроется за горизонтом, он развил бурную деятельность.

Первым делом Черный Монах приказал укрепить вход в гавань, поставив катапульты у входа в бухту. Затем одна из самых быстроходных галер была отправлена на постоянное дежурство на траверз острова. В обязанность команды сторожевого корабля входило немедленно дать знак сигнальными огнями при появлении любого флота, – как французского, так и английского – чтобы корабли пиратов успели убраться из гавани-ловушки.

Она была хороша до тех пор, пока о существовании тайного убежища морских разбойников, наводивших ужас на арматоров и капитанов торговых кораблей Британии, не узнали англичане…

Затем Эсташ начал готовить к отплытию дромон. Команду для путешествия он подобрал самую отчаянную – из лесных разбойников, которые были рассеяны по другим кораблям. Они были верны ему беспредельно и служили своего рода тайными надзирателями за поведением других пиратов, набранных в портовых тавернах. А среди этой братии горлопанов и смутьянов хватало.

Поэтому лесовики будут сражаться, если ему устроят ловушку, до конца. И командовать дромоном в его отсутствие (когда он пойдет на аудиенцию к королю Иоанну) будет Жоффруа де Люси. Уж его старый друг никогда не сдастся без боя.

Хорошо, что он приберег «греческий огонь». На последний бой (если придется) его вполне хватит, чтобы сжечь с десяток крупных кораблей англичан.

Умирать так с музыкой…

А еще Эсташ приказал приготовить побольше «дымных» горшков. Это было его поистине дьявольское изобретение, после применения которого Черного Монаха стали считать колдуном.

В горшках находилось медленно тлеющее вещество, изобретенное одним из монахов-бенедиктинцев, которое давало много дыма. Во время боя с превосходящими силами корабли пиратов внезапно исчезали в дыму, и пока обескураженный противник пытался понять, что случилось и куда девались суда морских разбойников, они под прикрытием дымовой завесы проявлялись с другой, неожиданной, стороны и наносили разящий удар.

И последнее, что сделал Эсташ, была погрузка на дромон части награбленных сокровищ, которые принадлежали лично ему. Если все обойдется и король проявит к нему милость, он рассчитывал пристроить свои накопления в надежные руки одного из лондонских негоциантов, знакомых ему по прежней службе сенешалем у Рено де Даммартена. Это был в высшей степени порядочный человек. И Черный Монах не сомневался, что он прибережет и умножит его сбережения для Абаль и дочери, если с ним что-то случится.

Но главным вопросом плавания к берегам Англии стал вопрос принадлежности корабля какой-либо державе. Эсташ долго советовался на этот счет с Жоффруа и наконец они решили схитрить – идти под флагом империи ромеев. Конечно же, при встрече с английскими кораблями им придется приспускать флаг, но только не свой, черный.

Это в какой-то мере успокаивало гордыню Эсташа, которому ни разу не доводилось испытать такой позор. Но если придется, он поднимет пиратский флаг и тогда пусть англичане берегутся…

Хьюберт де Бург попал на прием к королю Иоанну в момент приступа дурного настроения. Глянув на него исподлобья, монарх резко спросил:

– Какого дьявола тебе нужно, Хью?!

Похоже, он забыл, куда и зачем посылал де Бурга.

– Ваше величество, прошу меня простить, но я обязан доложить, что ваш приказ исполнен.

– Ты о чем?

– Пират Черный Монах на следующей неделе предстанет перед вашим сиятельным взором.

– А… – Король смягчился. – Это хорошо. Даже отлично! Нам нужен такой человек. Ален Траншмер, этот выкормыш Ричарда, совсем отбился от рук. Его интересует только собственная выгода. Государственные дела и заботы его не волнуют. А мы столько для него сделали! Передали под его командование пятнадцать кораблей! И где благодарность? Пора положить этому конец!

– И я так думаю, ваше величество. Черный Монах француз, но он не в ладах с Филиппом-Августом. Пират может оказать нам большую помощь на море…

– Свободен… – буркнул Иоанн, к которому снова вернулось скверное настроение.

Хьюбер де Бург ушел, а король потребовал вина. В последнее время он стал пить много, без вина не мог ни думать, ни уснуть. Государственные дела совсем расстроились, и королем временами овладевало отчаяние.

Он потерял Нормандию, Турень, Анжу и Пуату со всеми городами и замками, которые предались на сторону французского короля. За свои поражения он получил еще одно обидное прозвище – Мягкий Меч. Пришлось заключить с королем Филиппом-Августом, которого Иоанн ненавидел, перемирие на два года. К тому времени от владений Плантагенетов на континенте не осталось почти ничего.

А тут еще распря с папой Иннокентием III… В 1205 году возник серьезный спор по поводу избрания нового архиепископа Кентерберийского. С согласия Иоанна была отослана в Рим депутация из четырнадцати монахов, которые решили самовластно поставить архиепископом Кентерберийским жившего в Риме англичанина Стефана Лангтона.

Узнав об этом, Иоанн был вне себя от бешенства. Он запретил мятежным депутатам возвращаться в Англию, чем окончательно испортил отношения с папой. По этой причине на острове перестали совершаться богослужения и церковные требы. Иоанн начал жестоко преследовать духовенство за его упорство: изгонял епископов, сажал их в темницу, забирал церковные имения, а однажды освободил от суда обвиняемого в убийстве священника, приговаривая при этом, что каждый убивший духовное лицо – его друг.

Весной Иоанн высадился в Ла-Рошели. В июне Филипп-Август прибыл в Пуату, поставил сильные гарнизоны в Лудене и Мирбо, после чего вернулся в Париж. Воспользовавшись его отъездом, Иоанн захватил Анжер.

Сенешаль Пуату Эмери де Туар с братом Ги и Савари де Молеоном отмежевались от французского короля и подняли мятеж, который быстро распространился по Пуату и Сентонжу. Король Франции спешно прибыл в Пуату и опустошил земли предателей.

Иоанну пришлось покинуть Анжер и укрепиться в Туаре. Филипп соединился с Гильомом де Рошем и осадил английского короля. Осажденные упорно оборонялись, и, видя, что Пуату почти целиком восстал, Филипп-Август согласился на переговоры.

Было заключено перемирие на два года, по условиям которого Иоанн фактически отказывался от всех своих владений к северу от Луары. На его беду к числу союзников французского короля примкнул с сильной армией Альфонс VIII Кастильский, оспаривающий у английской короны Гасконь. Зажатому с двух сторон Иоанну пришлось поспешно ретироваться в Англию.

Иоанн хотел нанять Черного Монаха, чтобы тот доставлял как можно больше неприятностей французам в Ла-Манше. На Алена Траншмера надежда была слабой. Он презирал слабого короля Англии и, по сведениям доносчиков, намеревался уйти в Северное море.

Наказать отступника Иоанн не мог – близко локоток, да не укусишь. У норманна был флот, сопоставимый с флотом государства, собранным из-за отсутствия средств в казне, что называется, с миру по нитке. А встретиться с королем Ален Траншмер отказался наотрез, сказавшись тяжело раненным в одном из морских сражений.

Иран был уверен, что гонимый графом и королем Франции пират Черный Монах с удовольствием примет его предложение. Король больше доверял наемникам, нежели баронам и рыцарям, готовым в любой момент поднять против него мятеж. Услуги наемников всегда были в цене, но он не сомневался, что с пиратом как-нибудь сторгуется.

Наемнику обычно чуждо понятие гражданской совести. Он служит тому, кто может заплатить больше.

Король намеревался предложить Черному Монаху не только богатство, которое тот может получить грабежами и без его помощи (к тому же Иоанн уже знал, что удачливый пират далеко не беден), но еще положение в обществе, благо тот был дворянином, и славу. А она стоит дорогого…

Дувр встретил Черного Монаха шумом, гамом и толкотней. Дромон прошел по Ла-Маншу и Дуврскому проливу без каких-либо происшествий, что не могло не радовать Эсташа. Это было добрым предзнаменованием, как он считал. Дромоны ромеев не были диковинкой в Ла-Манше; их нередко использовали тамплиеры. Да и купцы Константинополя иногда наведывались в Дувр и Кале.

Правда, таможенные досмотрщики в порту сразу накинулись на дромон, как стая ворон (у них и одежда была соответствующая – черная с белыми воротниками), но когда Эсташ показал проездную грамоту с подписью короля Иоанна, которую доставил на Сарк достопочтенный Хьюберт де Бург, они тут же отхлынули в испуге от корабля. Не приведи господь обидеть джентльмена, которого привечает сам король! Беды не оберешься…

Дуврский порт поразил воображение Черного Монаха грудами сокровищ. Именно так – сокровищ!

Во-первых, это было превосходное дерево, которое буквально не имело цены; в основном оно шло на мачты кораблей. Высокий ствол был настолько редким, его так трудно было найти, что требовалось чудо, дабы не погубить его небрежной обработкой. А в порту такие стволы валялись где попало. Пачками! Большие цельные брусы, которые служили для изготовления корабельных мачт, а также постройки зданий и мостов, трудно поддавались рубке и обработке. Это были дорогие материалы, практически предметы роскоши.

Лес стал одним из главных предметов торговли с другими странами, в чем англичане преуспели. В нем особенно нуждался мусульманский мир, где деревья (кроме лесов Ливана и Магриба) были редкостью. За него платили очень дорого. Английские купцы, которых в народе называли «пыльноногими» (то есть покрытыми пылью дорог) и которые торговали лесом, были самыми богатыми.

А во-вторых, в Дувре было много железа, из которого ковались великолепные франкские мечи. А ведь железо, в противоположность дереву, было в Европе редкостью. Эсташ вспомнил, что говорил о железе францисканец Варфоломей Английский. Его слова часто повторял аббат монастыря Святого Вулмера:

– Со многих точек зрения железо более полезно для человека, нежели золото, хотя скаредные души алкают золота больше, чем железа. Без железа народ не смог бы ни защищаться от своих недругов, ни поддерживать господство общего права; благодаря железу обеспечивается защита невинных и карается наглость злых. Точно так же и всякий ручной труд требует применения железа, без которого нельзя ни обработать землю, ни построить дом.

А святой Бенедикт в своем «Уставе» и вовсе отвел целую главу о надлежащей заботе монахов о железных орудиях, коими владел монастырь. Аббат должен был доверять их лишь тем монахам, образ жизни и руки которых обеспечат им сохранность. Порча или потеря этих инструментов являлись серьезным нарушением устава и требовали сурового наказания…

Эсташ поразился количеству наемников, которые шатались по тавернам Дувра. Их наглость превосходила все разумные пределы. Люди старались обходить наемников стороной, но это не всегда удавалось. Даже рыцари старались не замечать выходок авантюристов, привлеченных королем Иоанном со всей Европы.

Он был вынужден прибегать к помощи наемников, так как не мог рассчитывать на помощь английского дворянства. Командирами его наемников на юго-западе Франции были гасконец Арнольд и провансалец Лупескар. Еще одного наемника, Мартина Алгейса, король даже назначил сенешалем Гаскони и Перигора. В основном король набирал наемников в Левене, Брабанте и Фландрии.

Король Франции в этом вопросе тоже не отставал от своего врага. Во время борьбы против короля Ричарда I он привлек на службу вождя наемников по имени Кадок. Это был очень опытный воин. Именно Кадок взял город Анжер. Он пользовался милостью короля Филиппа, и в награду за свои заслуги был назначен сенешалем Нормандии и кастеляном Гаиллона.

Содержание Кадока и его людей было очень дорого, но король Филипп не скупился. Он знал, что командир наемников верен ему до мозга костей.

Наемники, в основном мародеры и авантюристы, могли обеспечивать свое существование лишь войной. Как только заключался мир, им больше нечего было делать, и они томились по старым добрым дням, когда привычно шагали, как хозяева, по захваченной земле и вели веселую жизнь за счет местных жителей.

Они оседали главным образом там, где могли грабить и разбойничать. В обществе, настроенном резко против них, им приходилось соблюдать в своем отряде строгую дисциплину. Те преступления, которые они совершали вместе и страх жестокой кары удваивали сплоченность, воспитанную боями и походами.

Эсташу довелось читать сочинение какого-то английского автора конца прошлого столетия, который подробно описывал наемничество, входившее в моду среди европейских государей. Благодаря зубрежке, которая практиковалась в монастырях, он обладал цепкой памятью и характеристику наемников помнил почти дословно:

«…Появилась новая и весьма опасная секта еретиков, – писал англичанин. – Воины эти с ног до головы одеты в кожу и вооружены сталью, дубинами и железом. Они ходят тысячными отрядами и превращают монастыри, села и города в пепел. С невообразимой жестокостью они предаются разврату, говоря: “Бога нет”. Это движение возникло в Брабанте, отсюда их имя “брабансоны”. С самого начала эти мародеры создали для себя странные законы, по сути, не относящиеся ни к какому праву. Беглые бунтовщики, ложные служители Церкви, неверные монахи и все, кто покинул Бога по какой-либо причине, присоединяются к ним. Их число всегда так велико, что они могут безнаказанно странствовать по всей земле, ненавидимые Богом и людьми».

«Опасные люди…» – невольно подумал Эсташ, стараясь уступить дорогу небольшой группе наемников, явно на хорошем подпитии. (Для этого ему пришлось буквально вжаться в стену дома.) Он старался вести себя достойно, не вступая ни с кем и ни в какие распри. (По крайней мере, до приема у короля…)

Но иногда так получается, что мысль неожиданно принимает материальный характер. Черный Монах слишком много внимания и размышлений уделил наемникам и, похоже, затронул какие-то течения в небесных сферах. Они вернулись на землю сильным толчком Эсташу под бок одного из расфуфыренных вояк.

– Смотри куда прешь, вонючий йомен! – гаркнул наемник. – Посторонись!

Эсташ уже хотел пойти дальше (да бог с ним, с этим наемником; сражаться с каждым встречным идиотом не входило в его планы), но тут он краем глаза заметил, как Жоффруа, который сопровождал его в ознакомительной прогулке по Дувру, сильно побледнел и схватился за рукоять ножа. Черный Монах, конечно, тоже возмутился наглости наемника, и в другое время при иных обстоятельствах не преминул бы дать ему ответ, но ему совсем не хотелось заниматься выяснением отношений, тем более что до ближайшей таверны оставалось всего ничего – несколько десятков шагов.

Но Эсташу хорошо был известен заводной характер старого друга. Он понял, что сейчас де Люси, у которого так некстати забурлила дворянская спесь, обязательно ввяжется в драку.

Конечно, Жоффруа был отменным бойцом, но с Эсташем ему не тягаться. Это знали оба. А наемник далеко не подарок. Поэтому лучше было немедленно вызвать огонь на себя, чтобы не потерять ближайшего помощника и друга. В себе Черный Монах был абсолютно уверен.

– Поосторожней в словах, солдат! – резко молвил Эсташ.

– Что… ты… сказал?! – Наемника словно громом поразило.

Он остановился и с обалдевшим видом уставился на двух друзей. Такой наглости от простого йомена он не ожидал.

Все дело заключалось в том, что и Эсташ, и Жоффруа оделись в простые костюмы, дабы не привлекать к себе внимания. Они и впрямь практически не выделялись из толпы своим внешним видом. Разве что за исключением гордой осанки.

– То, что ты слышал! Я бы на твоем месте извинился… – В словах Эсташа прозвучала сдерживаемая угроза.

– Да я… я сейчас вспорю тебе живот и кишки на кол намотаю!

С этими словами наемник выхватил из ножен фальшион[69]. В принципе, мечи в городе имели право носить только рыцари и знать, но наемникам короля Иоанна закон был не писан.

– Будьте свидетелями, – обратился Черный Монах к прохожим, которые тут же начали торопливо разбегаться в разные стороны, – не я затеял эту ссору.

И только несколько йоменов в зеленых одеждах, вооруженных луками, остались стоять в сторонке. Они терпеть не могли наглых чужаков, но трогать их не смели, опасаясь королевского гнева. Но храбрость Эсташа, в котором йомены сразу распознали бывалого воина, им понравилась, и они решили посмотреть, чем закончится дело.

Увы, насладиться длительным поединком им не удалось. На виду из оружия у Черного Монаха был только нож, да и тот предназначался для трапезы – чтобы разрезать мясо. Однако за поясом под одеждой у него находилась неизменная наваха. Он никогда с ней не расставался, даже во время сна, – чтобы его не застали врасплох.

Конечно, он верил своим подопечным, но иногда случалось, что морские разбойники сводили счеты со своим капитаном, который чем-то им досадил. Ведь лучшего времени для мести, чем ночь, найти трудно. Днем капитан всегда окружен верными людьми, а в ночное время он практически беззащитен.

Черный Монах, распластавшись в полете, ударил наемника навахой, как змея, – молниеносно и точно – не дожидаясь, пока фальшион опустится ему на голову. Наглец охнул и упал, как подрубленный. Укол навахой был исполнен мастерски.

Наемники онемели. Такой прыти от йомена они не ожидали. Но временный ступор прошел быстро. Они загалдели, как потревоженные гуси, и схватились за оружие.

Эсташ переглянулся с Жоффруа, и оба обречено вздохнули – ничего не поделаешь, придется дать деру. Против них было четверо закаленных в боях наемников, к тому же у обоих практически не было никакого стоящего оружия, а значит, нужно наступить на горло дворянской гордости и с позором ретироваться.

Помощь им пришла с неожиданной стороны.

– Эй вы, спрячьте мечи в ножны! – послышался чей-то грубый бас.

Эсташ оглянулся и увидел, что йомены, невольные зрители практически несостоявшегося поединка, держат свои луки наготове и целятся в наемников. А обратился к ним здоровенный верзила, их товарищ.

– Как посмел?! – рявкнул один из наемников, похоже, старший. – Ты на кого оружие поднял?!

– На стадо пьяных козлов, – парировал здоровяк. – Оставьте в покое этих людей и валите своей дорогой! Иначе мы превратим вас в ежей. «Иголок» у нас хватит.

В серьезности намерений йоменов не усомнились даже наемники, которые мигом протрезвели. О меткости английских лучников ходили легенды, а йомены были лучшими из них. Ворча и огрызаясь, словно свора псов, у которой отняли лохань с едой и надавали пинков, наемники ретировались.

– Мы искренне благодарны вам, друзья! – сердечно сказал Эсташ. – Если вы не против, то позвольте пригласить вас в таверну, чтобы выпить доброго эля за здоровье и удачу всех хороших людей. Я угощаю!

Йомены переглянулись, немного помялись, но затем здоровяк махнул рукой – а, где наша не пропадала! – и они гурьбой ввалились в ту самую таверну, куда держали путь пираты.

Таверна, куда попала компания, явно была на хорошем счету у моряков – хотя бы потому, что кроме венка из древесных листьев и соломы над входом, обязательного атрибута для заведений подобного рода, красовалась вывеска «Ржавый якорь». Название таверны ясно давало понять каждому морскому скитальцу, что именно здесь его приютят и обслужат по первому разряду. А судя по тому, что наряду с элем подавали и разнообразные вина, владелец таверны имел специальный патент, который стоил недешево и давался не всем.

Но дело стоило того – моряки приходили из плавания и гуляли в таверне с размахом, благо денежки у них водились, а заведение было радо гостям и открыто для них в любое время дня и ночи. В таверне имелись даже отдельные помещения для состоятельных арматоров и капитанов, ну и, естественно, харчевня для тех, у кого каждый пенни[70] был на счету. Кроме того, хозяин таверны отпускал пищу на дом, что было удивительно.

Здесь подавали и сладкие вина, в том числе ипокрас – вино со специями, что уже говорило о многом. Эсташу по прежней службе графским сенешалем было известно, что покупка в Дувре таверны с хорошей крышей, на каменном фундаменте и с правом торговать сладкими винами стоила примерно столько же, сколько возведение замковой часовни.

Беднякам в таверне подавали в основном эль, а те, у кого кошелек был потяжелее, пили не только ипокрас, но еще брэгот – пиво или мёд со специями, сайзер – мёд с яблоками, паймент – вино с виноградным мёдом и перри – грушевый сидр. Основными развлечениями в таверне была игра в кости, выступление менестрелей и, разумеется, общение с доступными женщинами.

Таверны были самым популярным местом не только у моряков Дувра, но и жителей окрестных деревень. Нередко таверной служил всего-навсего дом соседа, который недавно наварил эля и продавал его по невысокой цене – три галлона за пенни. В общем, пей, хоть залейся. Посиделки в тавернах зачастую сопровождались ссорами, скандалами, несчастными случаями и драками.

В каждой деревне непременно были свои пивовары – по большей части этим ремеслом занимались женщины. Чтобы открыть таверну, требовалось всего лишь повесить вывеску, наварить эля, продавать его по установленной цене и платить налог – пенни с барреля. Содержателю таверны всегда был гарантирован некий доход. А если дело все-таки не шло на лад или конкуренция была чересчур жесткой, хозяин питейного заведения нередко совмещал свое ремесло с содержанием булочной или мясной лавки.

Таверна «Ржавый якорь» встретила Эсташа, Жоффруа и йоменов залихватской песней менестреля:

– Однако… – весело сказал йомен-здоровяк. – Хорошее местечко, парни! Не так ли?

– Да, Джон! – дружно гаркнули его товарищи.

– Эй, хозяин! – позвал Эсташ крепко сбитого краснолицего толстяка с рыжей бородкой, который важно восседал за стойкой, словно король на своем троне. – Поди сюда!

Не торопясь, соблюдая достоинство, хозяин «Ржавого якоря» подошел к компании (йомены уже нашли свободный стол – подальше от освещения, которое и так было не очень, справа от входа) и, вежливо поклонившись, спросил, при этом бросив странный взгляд на Джона:

– Чего изволите, джентльмены?

– Мечи на стол все лучшее, что у тебя есть! – распорядился Эсташ. – В том числе ипокрас.

– Да смотри, чтобы эль не был кислым, – прогудел своим басищем Джон.

– Будет исполнено, – сдержанно ответил хозяин таверны, а затем, склонившись пониже, чтобы его могла слышать только компания, доверительно сказал: – Есть превосходное жаркое из оленя. Который еще вчера бегал по лесу…

«И которого ранним утром тебе доставили браконьеры, – мысленно продолжил его речь Эсташ. – А хозяин – еще тот пройдоха… За оленя из королевских лесов можно и в тюрьму загреметь. Но денежек за угощение он сдерет порядочно. Однако это большой риск – предлагать незнакомым клиентам оленину. Или все-таки знакомым?» – вспомнил Черный Монах взгляд, брошенный хозяином таверны на Джона.

Долго размышлять над странным поведением хозяина «Ржавого якоря» не пришлось. Вскоре стол был уставлен кувшинами с вином и пенистым элем, а божественный запах испеченной на угольях оленины мигом вымел из головы Эсташа все подозрения. Компания дружно налегла на яства, и когда наступило время прощаться, все расстались почти друзьями.

Конечно, о роде занятий и одних, и других не было замолвлено ни словечка. Это было лишним. Эсташ предполагал, что хорошо вооруженные йомены состоят в охране какого-нибудь знатного лица (времена наступили тревожные, и многие эсквайры[71] обзавелись личными телохранителями), а что касается мыслей новых приятелей, то они его не интересовали. Пусть думают все, что угодно.

И только когда они сердечно распрощались и здоровяк Джон с товарищами исчез за поворотом, Жоффруа вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и сказал:

– Какой же я болван! Да и ты не лучше меня!

– Ты о чем?

– Знаешь, кого мы угощали?

– Хороших парней.

– Да, это так. Никогда бы не подумал, что мне доведется встретиться… с Маленьким Джоном!

– Маленьким? Ничего себе малыш!

– А ты пошевели мозгами, друг мой!

Озарение пришло, как удар молнии.

– Не может быть! – вскричал Эсташ, удивленный сверх всякой меры. – Якорь мне под ребро, где были мои глаза и моя голова?!

Теперь ему стал понятен взгляд содержателя таверны, брошенный им на Джона. Он знал, кто такие эти йомены.

Получается, что они бражничали с разбойниками славного Робин Гуда! Что их привело в Дувр, непонятно. Скорее всего, Маленький Джон и его товарищи решили сесть на корабль, чтобы отправиться куда подальше от Англии, где злопамятный король Иоанн объявил на них охоту. Ведь в свое время Робин из Локсли поддерживал его брата, Ричарда Львиное Сердце. А слабый, никчемный монарх ненавидел рыцарствующего храбреца Ричарда всей душой.

Поначалу Иоанн был на стороне брата в борьбе за трон с другими наследниками, развернувшейся после смерти отца, однако затем сам захотел стать королем. Когда Ричард оказался в плену у императора Священной Римской империи Генриха VI, Иоанн уговаривал его держать Ричарда в заточении как можно дольше. А сам в это время стал союзником короля Франции Филиппа II Августа и попытался совершить в Англии переворот.

Иоанн нарушил слово не вступать в Англию, пока Ричард Львиное Сердце будет в крестовом походе, и попытался свергнуть регента брата – Уильяма Лонгчампа. Увы, удача была не на стороне Иоанна. Противостояние между братьями завершилось тем, что Ричард изгнал его из государства и лишил «безземельного» братца еще и английских владений.

После смерти Робина Гуда его шайка разбежалась кто куда. Часть йоменов нанялась в королевские стрелки, скрыв свое прошлое, кто-то примкнул к французам, став наемником без страха и упрека, некоторых ждала тюремная виселица за их деяния, а самые предусмотрительные решили поискать счастья в дальних краях.

Похоже, наиболее гонимый королевской властью Маленький Джон, ближайший сподвижник и друг Робина из Локсли, решил последовать их примеру…

Пока Эсташ и Жоффруа добирались до места, где пришвартовался дромон, де Люси беззаботно и довольно громко напевал народную песенку про встречу короля Ричарда с Робин Гудом:

– Э-э, потише, Жофф! – сказал Черный Монах. – Мы не на Сарке. Неровен час, услышат тебя стражники или какой-нибудь доносчик, и тогда неприятностей не оберешься. Потащат нас к констеблю, а там только держись.

– Не волнуйся, – ответил, посмеиваясь, де Люси. – Городская стража[72] в Англии появляется лишь в ночное время. А сейчас всего лишь вечер.

– Да уж, мы слегка засиделись в таверне…

– Зато с какими ребятами! Жаль, что ни мы, ни они так и не открылись друг другу! Нам было бы о чем потолковать…

– Все-все, закрой свой фонтан! Мы уже в порту. Здесь порядки строгие.

Жоффруа умолк, и они по деревянному трапу направились к причалу. В порту по-прежнему царило оживление, будто днем, потому что торговые корабли все прибывали и прибывали. Эсташ оценивающим взглядом смотрел на разнообразные товары, которые портовые грузчики сгружали с «купцов» и укладывали на телеги, чтобы отправить на склады, при этом запоминая названия судов, – гляди, когда-нибудь пригодятся эти сведения.

Столица Англии поразила Эсташа. Собственно говоря, то же самое можно было сказать и про Жоффруа де Люси. Лишь с одной разницей – его другу уже довелось побывать в Лондоне. Только это было давно – когда Жоффруа исполнилось семь лет. Он приезжал сюда с отцом. И естественно, маленький де Люси мало что запомнил.

До аудиенции у короля Иоанна оставалось два дня, и друзья провели их наилучшим образом. Дабы познакомиться с любым городом, нужно исходить его своими ногами вдоль и поперек. Что Эсташ и Жоффруа и сделали.

На востоке Лондона высилась большая и мощная королевская цитадель, внутренний двор и стены которой были воздвигнуты на глубоком фундаменте. По словам словоохотливого олдермена[73], который был приставлен к гостям короля в качестве то ли провожатого, то ли надсмотрщика (уже одно это подчеркивало, что визит Черного Монаха, которого прозвали «Бич пролива», для короля Иоанна весьма важен), фундамент цитадели был скреплен раствором на крови быков.

На западе находились два хорошо укрепленных замка, стены города были высокими и толстыми, с семью двойными воротами, и на севере укреплены через равные промежутки башнями. Подобным образом Лондон был укреплен и с юга, но река Темза, изобилующая рыбой, своими приливами и отливами незаметно в течение долгого времени подмыла и изрядно порушила стены. Также на западе над рекой возвышался королевский дворец – красивое здание с крепостным валом и укреплениями. Он был расположен в двух милях от Лондона, в многолюдном пригороде.

Дома горожан в пригородах были окружены большими и великолепными садами. На севере располагались поля, пастбища и живописные луга с бегущими по ним речками, которые с рокотом и плеском приводили в движение мельничные колеса. Неподалеку от города находится огромный лес с густой чащей, убежище диких зверей – оленей, серн, вепрей и туров.

В северном пригороде находились источники с целебной, сладкой и прозрачной водой, которая струилась по светлым камням. Среди них наиболее известными были (опять-таки, по словам олдермена) «Святой источник», «Источник монахов» и «Источник святого Клемента». Их чаще всего посещали школяры и городская молодежь, гуляя летними вечерами.

На берегах Темзы было полно винных лавок, которые находились на кораблях и в погребах, и множество самых разных таверн и харчевен – на любой кошелек. Сразу за одними из ворот, в пригороде, находилось ровное поле, где каждую пятницу, если только не было более торжественного праздника, происходил показ породистых лошадей, выставленных для продажи. Эсташ и де Люси не могли не восхититься прекрасными животными.

Но и цены на них были соответствующие: ломовая лошадь стоила двадцать шиллингов[74], хорошего боевого коня можно было купить за восемьдесят-девяносто фунтов[75], а за великолепную скаковую лошадь просили десять фунтов.

Стрэнд – дорога, соединяющая Сити и Вестминстер, – была покрыта брусчаткой, и копыта лошадей выбивали на ней звонкую дробь. Друзей сильно поразил Тауэр, который мрачной глыбой нависал над городом. Замок построили еще при Вильгельме I Завоевателе, и с тех пор он служил тюрьмой. Сюда заключали всех тех, кто нарушал закон, неплательщиков налогов и противников королевской власти.

А еще в Лондоне насчитывалось тринадцать монастырей (монашеское прошлое давало о себе знать; Эсташ просто не мог не заинтересоваться этим вопросом), и наиболее известным из них был монастырь Святого Мартина Турского. Его построили в честь самого почитаемого в Европе святого.

Через Темзу был перекинут широкий мост (он еще был в процессе строительства, но по нему уже открыли движение), ворота которого запирались на ночь – как и ворота в городской стене. По утрам, когда они открывались, Лондон наполняли иностранные купцы из Франции и Голландии, а также крестьяне из предместий.

Всюду слышалась французская речь, и друзья чувствовали себя как дома. На французском разговаривала в основном знать, так как он считался языком высших сословий, а англосаксонский был в употреблении у простолюдинов.

Лондон был хорош, в этом вопросе Эсташ и Жоффруа были солидарны. Тем не менее при ближайшем рассмотрении кое-что им сильно не понравилось. Городские улицы были чересчур узкими, поэтому экипажи знати и грузовые телеги едва могли по ним проехать. При этом прохожим просто некуда было деваться – хоть на стенку лезь. Но самым плохим было то, что при полном безветрии, когда на Лондон опускался сырой туман, дышать становилось невозможно.

По обеим сторонам улиц были проложены канавы для дождевой воды и слива в них нечистот, для их очистки город нанимал чистильщиков – каких-нибудь бедолаг и нищебродов – но это не спасало ситуацию. Смраду и зловонию способствовали еще и бойни, находившиеся в городской черте.

Эсташ и Жоффруа, привычные к чистому морскому воздуху, буквально задыхались, когда на вторые сутки их пребывания в Лондоне в утренние часы город окутал липкий, густой туман. К счастью, он быстро рассеялся, и в небе появилось ласковое весеннее солнце.

По неухоженным, грязным улицам Лондона большей частью бродили нищие, паломники, монахи и монахини. Кто-то из монахов проповедовал, кто-то просил милостыню (в основном на мясном рынке Смитфилд, так как торговцы мясом считались богатыми людьми и отказать «святым» людям не могли), а некоторые черноризцы под влиянием выпитого эля бесчинствовали, произнося крамольные речи.

Однако согласно закону городские власти не имели права судить людей духовного сословия. Они подлежали только суду Церкви.

Это положение сильно раздражало горожан, которые не раз обращались к королю, чтобы тот прекратил подобные безобразия. Но Иоанн и так был в ссоре с папой, поэтому на эти просьбы не реагировал, что простому народу совсем не нравилось, как и баронам, которые нередко поднимали против короля восстания.

И конечно же, Эсташ не мог пройти мимо собора Сент-Пол – Святого Павла, который находился на вершине холма Ладгейт-Хилл, самой высокой точки Сити. Он еще не был построен до конца и не освящен, но Черный Монах и де Люси были поражены внушительными размерами собора и красотой его внешней отделки.

На второй день пребывания в Лондоне их сопровождал бейлиф – помощник лондонского шерифа. Наверное, изрядно уставший от прогулок по Лондону далеко немолодой олдермен решил, что для пиратов и так оказано слишком много чести, поэтому сбагрил их шерифу, который в свою очередь приставил к ним в качестве надзирателя двадцатипятилетнего бейлифа, более прыткого, нежели престарелый член муниципалитета.

На удивление, бейлиф был хорошо образован и знал историю столицы Англии. Он и рассказал друзьям, что это уже четвертый по счету собор. Первый из них, деревянный, сгорел в 675 году. Спустя десять лет был возведен второй собор – каменный, разрушенный викингами во время очередного набега на Лондон в 961 году. На следующий год началось строительство нового – третьего – собора Святого Павла, тоже из камня, но и его участь оказалась незавидной. Он сгорел во время лондонского пожара 1087 года.

– Заколдованное место… – тихо, чтобы слышал только Эсташ, сказал Жоффруа.

– Возможно, возможно, – сказал бейлиф; оказалось, что он обладает исключительно хорошим слухом. – Но вам еще неизвестна история Ньюгейтской тюрьмы. Вот она точно заколдована.

– Простите, сеньор, вы нас заинтриговали… – молвил Эсташ и мысленно приказал себе держать язык за зубами.

Точно так же подумал и де Люси. Он бросил быстрый взгляд на Черного Монаха и с пониманием кивнул.

Бейлиф, исполнявший полицейские функции, с виду был простаком, но его умные прищуренные глаза говорили об ином. Ищейка она и есть ищейка. Хоть они и не подданные короля Иоанна, но усомниться в святости места, на котором строится храм Сент-Пол, значит, впасть в ересь, которая может выйти боком. Церковь не любит подобных речей, и суд святых отцов может быть более жестоким, нежели королевский.

– Что ж, слушайте, – сказал бейлиф. – Тюрьму построили в конце прошлого века. И почти сразу она стала местом обитания одного из самых кошмарных монстров. Заключенные постоянно жалуются на преследующего их черного пса – не то призрака, не то дьявола во плоти. Огромное черное тело спрыгивает со стены, пробегает по двору и растворяется в воздухе. А предыстория этого видения такова. Однажды в тюрьму, полную головорезов, грабителей с большой дороги и воров, поднаторевших в искусстве постоять за себя, попал обвиненный в черной магии чернокнижник. Тогда было голодное время и заключенных почти не кормили. В общем, оголодавшие до потери человеческого облика заключенные разделали хорошо упитанного бедолагу по всем правилам, как свинью, и сожрали… – Тут бейлиф коротко хохотнул. – Говорят, каноники на вкус словно каплуны, а алхимик, видно, показался собачатиной, хотя, как потом рассказывал тюремный надсмотрщик, обед насытившиеся заключенные хвалили. Однако о своем варварском поступке вскоре им пришлось пожалеть, потому как ночью появилась огромная черная собака, сочившаяся кровью, в которой сокамерники признали давешнего чернокнижника, и принялась мстить. Кто-то умер от страха, кого-то пес разорвал на части. Остальные перепугались до такой степени, что перебили охрану и сбежали, хотя за это им грозила казнь. Они предпочли умереть от топора палача, нежели оказаться в пасти дьявольского пса.

Немного помолчав, бейлиф добавил:

– Признаться честно, в Ньюгейт я стараюсь заходить пореже. Мало ли что… А уж попадать туда никому не советую.

Намек был весьма прозрачен и понятен. Эсташ и Жоффруа поспешно перекрестились, проходя мимо недостроенного собора, и потопали дальше.

После обеда бейлиф засобирался отправиться по своим служебным делам. Уже прощаясь, он неожиданно спросил:

– А вы не хотите посмотреть на «Тайбернское дерево»?

– Простите, о чем идет речь? – вежливо спросил Жоффруа; после рассказа бейлифа о Ньюгейтской тюрьме он прикусил свой чересчур болтливый язык и больше помалкивал.

В это время Эсташ, соблюдая предосторожность, наблюдал краем глаза за разбитным малым, который давно шел за ними, и при этом делал вид, что его не интересует компания хорошо одетых джентльменов (в Лондоне Черный Монах и де Люси приоделись в богатое платье, соответствующее их дворянскому званию). Похоже, хитрюга бейлиф решил не оставлять гостей короля без присмотра.

Эсташ почему-то думал, что за ними топает не только этот малый. Подозрительность короля, которого окружали, по его словам, одни изменники, стала притчей во языцех.

– Это первая виселица, сооруженная в Англии, – начал объяснять бейлиф. – Находится в предместье Лондона – Тайберне. Первого осужденного вздернули здесь в 1196 году. Место для казней было выбрано из «Книги Страшного суда» – переписи населения и фьефов, устроенной по велению короля Вильгельма Нормандского в 1085 году. Название книги подразумевало библейский Судный день, когда всем людям должен быть предъявлен полный список их деяний. Но король Вильгельм решил не ждать этого дня, а взять правосудие в свои руки.

Эсташ и Жоффруа, поскольку делать им было совершенно нечего, решили посмотреть, как будут казнить изменника. Об этом им сообщил все тот же бейлиф. Но в Тайберн они отправились самостоятельно, если не считать «сопровождающего», который плелся позади, как привязанный.

Виселица представляла собой «тройное дерево», сделанное из деревянных балок. Ее конструкция была весьма оригинальной. Она представляла собой большую призму с треугольником в основании. В народе она нередко именовалось «трёхногой кобылкой». На такой виселице могли быть казнены одновременно несколько преступников. Возвышающееся над местностью «Тайбернское дерево» было не только важным ориентиром в западной части Лондона, но и официальным символом законности.

Казни в Тайберне были излюбленным развлечением лондонцев. Жители Тайберна охотно пользовались этим в коммерческих целях, сооружая перед казнями деревянные трибуны и продавая на них места. День экзекуции в Тайберне для многих граждан был выходным днем. Он назывался «Гала-день» и происходил от англосаксонского слова, обозначавшего «День виселиц».

Если приговоренный мужественно принимал свою казнь, народ говорил: «Хорошо умер!» А тех, кто просил пощады и унижался, освистывали и оскорбляли. Также публика обычно настаивала на последнем слове осужденного, в котором было принято каяться в совершенных преступлениях и виниться перед пострадавшими. Нередко подобные речи для преступников были заранее написаны судейскими крючкотворами и читались ими с листка.

Были в Англии и более мелкие виселицы, сооруженные вдоль дорог в форме буквы «П». Эсташ и Жоффруа достаточно насмотрелись таких «достопримечательностей», пока добирались до Лондона в громыхающем дормезе, который был похож на гроб, к которому приделали колеса. Виселицы и перекладины для повешения были частой приметой сельского пейзажа.

Форейтор, управлявший лошадьми, по секрету сообщил двум французам, что Лондон с предместьями именуется «городом виселиц». Видимо, он проникся к ним доверием – после того как они угостили его хорошим вином.

От него они узнали и другую новость, касающуюся людей их «профессии». Оказалось, что с недавних пор пиратов, расплодившихся в Англии в большом количестве, стали вешать отдельно, на «Пристани казней» в Уэппинге – части Лондона на северном берегу Темзы. Тела казненных морских разбойников, опущенные до уровня воды, должны были оставаться на виселице до тех пор, пока их не обмоют три прилива.

Узнав об этом, друзья переглянулись и невольно поежились. Кто знает, что их ждет впереди. А ну как в момент аудиенции у короля Иоанна, который обладал подозрительным характером, вдруг резко изменится настроение, и их отправят в страшную Ньюгейтскую тюрьму…

Погода была чудесной. Май в Англии выдался на удивление теплым, хотя и дождливым. Но к дождю лондонцам не привыкать, и на лугу возле «Тайбернского дерева» собралась огромная толпа.

Изменника, какого-то эсквайра, привезли к месту казни на простой телеге, повесили за шею, а затем вынули из петли полузадушенным. И только лишь затем, чтобы выпустить из еще живого человека внутренности и сжечь их.

А дабы преступление стало особенно ужасающим для зрителей, палач, вырвав у эсквайра сердце, показал его толпе и объявил: «Вот где таилась измена!» Затем он отрубил изменнику руку, а тело четвертовал. После этого голову и части тела должны были выставить в каком-либо людном месте.

Отвратительная картина казни сильно подействовала на друзей. Они и сами нередко творили разные жестокости, но это происходило в основном в пылу схватки или когда приходилось наказывать какого-нибудь пленного строптивца. Тем не менее до такого зверства они не доходили.

– Что-то в сон меня не клонит… – сказал де Люси, глянув на вечернее небо; при этом его лицо перекосила гримаса брезгливости.

Эсташ понял его намек.

– Если не ошибаюсь, неподалеку отсюда находится вполне приличное (по крайней мере, с виду) питейное заведение. Мы сегодня проходили мимо него. Кувшин доброго вина нам сейчас не помешает… Бр-р! – Он невольно вздрогнул, вспомнив процесс четвертования.

– Ну да, – сказал Жоффруа с пониманием.

Вскоре они сидели за столом таверны, пили вино и слушали менестреля. Его голос проникал в самое сердце, и Эсташ вдруг вспомнил свои первые встречи с Абаль в Толедо.

Менестрель пел:

Тревога вдруг вползла в душу, как змея, и Эсташ даже схватился за грудь от неожиданной боли. Абаль! Абаль и его девочка, милое дитя! С ними случилась какая-то беда! Жоффруа с удивлением воззрился на друга, потому как Эсташ вдруг резко побледнел, хотя перед этим его лицо покрывал румянец, ведь уже второй кувшин показал дно.

– Что с тобой? – спросил он Эсташа.

– Уходим! – резко бросил тот. – Быстрее бы наступило завтра, и эта аудиенция у короля, будь она неладна. И вон, вон из Лондона!

Бросив на стол несколько монет, де Люси поторопился вслед Эсташу. Он сильно встревожился. Жоффруа уже знал, что Эсташ обладает даром предвидения. Но что смутило его в этот раз?

В конце августа 1206 года небольшая флотилия под флагом короля Англии – три золотых льва в анфас на красном поле – резала форштевнями серые волны Дуврского пролива. Флагманским кораблем была большая галера. У ее борта стоял Черный Монах и пристально вглядывался в смутные очертания французского берега. Где-то там находится Булонь-сюр-Мер, его бывшие поместья… и замок графа Рено де Даммартена, будь он трижды проклят!

Аудиенция у короля Иоанна прошла с блеском. Английский монарх из шкуры лез, чтобы задобрить известного пирата и разбойника. Узнав, что у Эсташа есть юная дочь, он тут же предложил устроить ее на обучение в школу для девиц наиблагороднейшего происхождения. Черный Монах даже немного растерялся от таких милостей. Но главное его ждало впереди.

Иоанн, находящийся в крайне тяжелом положении, так как только что потерял все свои провинции на континенте, 25 мая 1205 года выдал Черному Монаху каперскую грамоту для борьбы с врагами его королевства. Мало того, Эсташ Баскет был объявлен сеньором Нормандских островов (которые еще нужно было завоевать). А затем король послал его к архидьякону Таунтону, охраняющему знаменитые Пять портов – Гастингс, Нью-Ромни, Ист, Дувр и Сэндвич, которые служили главными морскими базами королевского флота.

До Дувра он летел, словно на крыльях. Трястись в дормезе Эсташ не пожелал (да и Жоффруа выразительно поморщился, когда зашла речь о наемном экипаже), поэтому купил на лошадином рынке двух быстроногих скакунов за тридцать фунтов. Конечно, можно было поторговаться и сбить цену, но бес нетерпения и дурное предчувствие подгоняли Эсташа, словно кто-то невидимый шпынял его раскаленным прутом.

Почти всю дорогу до Дувра (длиной около восьмидесяти миль) он и де Люси летели галопом и едва не загнали своих лошадей. Жоффруа боялся спросить, что стряслось. Он опасался слепого гнева своего друга. В таком состоянии Эсташ становился невменяемым и мог крушить налево и направо, не разбирая, где свои, а где чужие. Торопится – значит, так нужно.

Прочитав письмо короля, Таунтон немедленно доверил Черному Монаху командование своим дивизионом из семнадцати галер. Эсташ восторжествовал. Он в чести у самого монарха Англии! И плевать ему теперь на происки Рене де Даммартена и немилость короля Филиппа-Августа, которому он ничем не обязан.

Теперь под его рукой сильная эскадра, которая вполне может потягаться даже с флотом Франции!

Но тревога за Абаль и дочь все равно не покидала Черного Монаха. Приняв под свое командование дивизион галер архидьякона Таунтона, Эсташ поторопился отплыть на дромоне к берегам Нормандии, где его должны были ждать самая любимая женщина на свете и кроха-дочь.

Он оставил вместо себя де Люси, который должен был перешерстить команды галер. По словам отставного капитана (с которым друзья познакомились в таверне «Ржавый якорь»), английский флот разложился, и на военных кораблях теперь служат не смелые парни, которым никакой шторм в открытом море не страшен, даже самый сильный, а трусливое отребье, которым место разве что на каком-нибудь грязном «купце», боязливо жмущемуся поближе к берегу.

Эсташ не стал проверять слова капитана. Он знал, что у Жоффруа железная хватка и никому спуску он не даст. Поэтому за свою эскадру Черный Монах был спокоен, тем более что и его корабли – нефы и галеры – встали на рейде.

Эсташ послал на Сарк быстроходный парусник с приказом прибыть в Дувр, притом под английским флагом, что и было сделано – Большой Готье всегда отличался исполнительностью. Черный Монах решил разбавить команды галер архидьякона своими людьми, чтобы испытанные в боях пираты навели там порядок…

Его опасения оправдались, притом самым страшным образом. Абаль и дочь были похищены и увезены в неизвестном направлении. Виллу похитители сожгли, охрану перебили, но Эсташу здорово повезло. В полуразрушенной конюшне прятался хромой, горбатый конюх, которого Черный Монах приютил из жалости.

Узнав своего господина, он выбрался на свет божий из норы, куда забился от страха, и разрыдался как ребенок. Ему здорово повезло, что похитители первым делом набросились на охрану виллы.

Конюх в это время сладко почивал в яслях после кувшинчика вина и проснулся лишь тогда, когда бандиты начали выводить лошадей. Он быстро нырнул в яму, куда сбрасывали лошадиный навоз, и просидел там, укрывшись пучком соломы, до тех пор, пока похитители госпожи и девочки не убрались восвояси.

– Рутьеры[77], это рутьеры! – взволнованно лепетал конюх, пожимая плечи.

Он видел, что господин в ярости, и опасался, что тот смахнет ему своим мечом голову с плеч.

– Почему так думаешь? – хриплым от бешенства голосом спросил Эсташ.

В этот момент он и впрямь готов был убить конюха, потому как в голове у него мелькнула мысль: а не горбун ли привел на виллу бандитов? Вполне возможно. Если уж Иуда позарился на тридцать сребреников и продал своего Учителя, то что говорить о несчастном бедном хромце, у которого нет ни кола, ни двора. Эсташ знал, что конюх очень жаден до денег, и все свое жалованье копит и где-то прячет, а сам питается, чем Бог пошлет, и ходит в чужих обносках, немыслимом рванье.

– На одежде у них нашит белый лоскут с красным клином!

Да, это точно были рутьеры-наемники. Обычно они шли в бой под белым флагом, а белые тряпки нашивали на одежды, чтобы узнавать своих.

Это были бандиты, головорезы, причем они не знали ни Бога, ни закона, ни жалости, ни страха. Своих нанимателей-баронов они зачастую просто шантажировали, угрожая напасть на их земли за неуплату жалованья в срок. Во время военных действий рутьеры грабили захваченные территории, и победы нередко завершались драками за добычу между рыцарями и наемниками.

Босые, оборванные, плохо вооруженные банды рутьеров, признающие лишь своих командиров, формировались по большей части из пришлого люда, чужого в тех краях, где велись боевые действия, и имели, с военной точки зрения, два больших преимущества. Во-первых, они были известны своим абсолютным презрением к смерти, так как терять им было нечего. Во-вторых, ими не жалко было жертвовать. Поэтому именно из них формировались ударные армейские подразделения.

У мирного населения рутьеры вызывали безграничный ужас; эти безбожники устраивали оргии в церквях, издевались над образами святых. Не удовлетворяясь грабежами и насилиями, они резали и мучили просто так, удовольствия ради, развлекались поджариванием детей на медленном огне или расчленением трупов.

Из-за своей бесчеловечности рутьеры считались как бы вне закона, тем не менее все имели в них нужду. Если для рыцарей война означала, прежде всего, возможность прославиться и отстоять свои более или менее возвышенные интересы, то для простого люда она означала рутьерский террор. Иногда в ходе боя рутьеры внезапно начинали убивать даже своих союзников.

Рутьера боялись, как бешеного пса, но и обращались с ним, как с собакой, причем не только неприятели, но и собственные хозяева. Одно имя «рутьер» служило объяснением всем жестокостям и святотатствам; он воспринимался как живое воплощение ада на земле.

Услышав про белый лоскут на одеждах похитителей, Эсташ застонал от отчаяния и обхватил голову руками. О, Бог мой, за что?! – возопил он мысленно. На миг представив, что могут сделать рутьеры с Абаль и малюткой, он едва не потерял сознание. Собрав всю свою волю в кулак, Черный Монах выпрямился и спросил горбуна сквозь зубы:

– Это все, что ты можешь сказать?

Тот посмотрел в его белые от бешенства глаза и, мертвея, залепетал:

– Нет, нет, о нет! Я знаю имя их предводителя!

– Говори!

– Рутьеры обращались к нему Эврар…

Эврар! Нормандец-бастард, правая рука Рено де Даммартена! Он все-таки выследил, где бывший сенешаль свил себе гнездышко и разорил его со своей бандой. Притом не только разорил, но еще и похитил самое дорогое, что было у Эсташа, – жену и ребенка.

Гнусная ищейка! Тварь! Мерзкий бастард!

Эсташ бросил горбуну несколько золотых монет и молвил:

– Поди прочь! Но если я узнаю, что это ты привел сюда Эврара с рутьерами, то достану тебя даже из-под земли, и тогда пребывание в аду покажется тебе раем. Долой с моих глаз!

Горбун метнулся в сторону с потрясающей для хромца прытью и исчез среди развалин. Он уже не чаял остаться в живых, хотя не чувствовал за собой никакой вины. Тем не менее горбун понимал господина и не осуждал. Горе Эсташа было безмерным.

Оказавшись в своей норе, обустроенной вполне прилично (ему достались кое-какие вещи из разграбленной и сожженной виллы), горбун зажег свечу и долгое время с благоговением смотрел на монеты, тешась их маслянистым золотым блеском. А затем спрятал их в засаленный мешочек, висевший у него на шее, под одеждой, и принялся жевать какой-то корешок. Горбун был неприхотлив во всем, в том числе и в еде. Увы, все съестное рутьеры забрали…

Эсташ был в отчаянии. И хуже всего было, что посоветоваться было не с кем. Жоффруа остался в Дувре вместе с Готье, а больше довериться некому. Где искать Эврара и его рутьеров? Эсташ не думал, что он отвез Абаль и дочь в замок Рено де Даммартена. Это было бы чересчур.

Граф – похититель детей! Таким позором Рено просто не мог запятнать свое имя. А что, если Абаль и малютку растерзали рутьеры?

Нет, нет, только не это! Они убили бы их во время нападения на виллу. Горбун утверждал, что наемники отнеслись к госпоже достаточно вежливо. Они усадили ее и дочь вместе с кормилицей в экипаж и уехали в сопровождении десяти конников во главе с Эвраром. Остальные занялись грабежом и в конечном итоге подожгли виллу и хозяйственные постройки.

Значит, у Эврара был приказ не причинять жене Черного Монаха вреда… Почему? И кто приказал?

Ну, почему Абаль побоялись обижать, понятно. Эврар точно знает, что знаменитый пират Черный Монах, Бич Проливов, не даст спуску похитителям и будет мстить им до гробовой доски, тем более что Эсташ обладает большими возможностями, деньгами и имеет под рукой людей, готовых пойти за него в огонь и воду.

В то, что все пройдет втайне, хитроумный бастард, конечно же, не очень верил. Хотя бы из-за того господина, которому понадобились заложники. А жена и дочь, несомненно, заложники! Значит, с Эсташа что-то потребуют.

Но кто и что именно? Рено де Даммартен? Да, кандидатура наиболее подходящая. Тем более, что Эврар – его человек. По крайней мере, был. А сейчас поди знай, кому он служит этот скользкий, как угорь, бастард.

Но заказчиком похищения вполне мог быть и кто-то другой. Другой… Эсташ долго перебирал в памяти всех своих врагов и недоброжелателей, пока ему словно занозу не вогнали в мягкое место. Барон Гамфруа де Герсинген!

Его злопамятность превратилась в манию. Он преследовал отца, пока не довел его до могилы, а теперь взялся за Эсташа. Ведь это с подачи Гамфруа де Герсингена граф начал копать под Эсташа. Именно он подкупил Жана де Трие, чтобы тот доложил графу о злоупотреблениях сенешаля.

Однако ладно, сам виноват, что не смог как следует спрятать концы в воду. Да и Жоффруа хорош, много чего накрутил. Но неужели ненависть барона к роду Баскетов зашла настолько далеко, что он решил мстить самому Черному Монаху?

Замок Гамфруа де Герсингена – сарай, по сравнению с крепостью Рено де Даммартена. Взять его приступом – проще простого. Неужто барон настолько глуп, что решил связаться с Бичом Проливов? Этим поступком он подписал себе и своей семье смертный приговор. Если с Абаль и дочерью случится непоправимое, Эсташ уже поклялся самой страшной клятвой колдуна Абд Ар-Рахмана извести род заказчика похищения под корень.

Нет, здесь что-то не то… Возможно, похищение как-то и связано с графом, но с женщинами он точно не воюет. Воспитание не позволяет. Поймать бывшего сенешеля и вздернуть его на первой попавшейся осине – это в духе Рено. Сжечь виллу – тоже. Но стать тюремщиком жены дворянина без следствия и суда он не осмелится.

Тогда кто? Кто?!

– Пьер, ко мне! – решительно позвал Эсташ.

К нему подбежал Пьер Ломбардец, один из самых смышленых лесовиков. Он был с Эсташем с самого начала. Черный Монах назначил его сержантом и платил ему больше всех.

– Слушаю, сеньор!

– Отбери два десятка людей. Наших, лесовиков, лучших следопытов. Достань коней, выносливых скакунов. Нет, угонять у местного барона не нужно! Купите на рынке. Здесь неподалеку есть городок, лошадиные торги там проходят в праздничные и воскресные дни. А завтра как раз воскресенье. Даю тебе сутки! Вот деньги… – Эсташ передал сержанту увесистый кошелек с золотыми.

– Будет исполнено! – Ломбардец убежал.

– Алар! Поди сюда!

Это был лучший следопыт лесовиков. Мало того, Алар Бретонец обладал удивительным искусством перевоплощения. В нем пропадал большой артист. За считанные мгновения он мог превратиться из цветущего молодого парня в пьяницу, пропившего последние монеты, бродячего ремесленника, старого хрыча-попрошайку, а то и в толстую бабищу-торговку. При этом менялся и его голос.

– Вот что, время у тебя еще есть, – Эсташ глянул на небо; солнце уже перевалило за полуденную черту и плавно опускалось к дальним лесам, – поэтому найди какую-нибудь старую клячу – купи! А то знаю я тебя… – и порыскай по округе в образе виллана-недотепы. Скорее всего, похитители отправились на север по старой дороге. Они должны были останавливаться на постоялых дворах. Ведь с ними женщина и ребенок. А экипаж по лесу не пройдет. Отыщи мне до вечера начало следа!

– Это мы запросто! – осклабился Алар и исчез – словно сквозь землю провалился.

Он появился лишь в сумерках. Охрана лагеря не узнала Бретонца и не хотела пропускать его к Черному Монаху, и Алар, войдя в образ бедного крестьянина, затеял целое представление, предлагая купить у него лошадку, лучшие годы которой прошли давным-давно. Его выступление прекратил Эсташ, которого начал раздражать визгливый голос «виллана».

– Какого дьявола ты устроил тут балаган?! – гневно спросил он, поняв, кто перед ним. – Нашел время… Докладывай, если есть что.

– Обижаете, сеньор! След найден. Все как вы сказали. На ближайшем отсюда постоялом дворе мне отдали лоскут материи, явно от платья, который был выброшен из окна кареты. Вот он… – Алар с победным видом всучил Эсташу свою добычу.

Черный Монах лишь скрипнул зубами, почуяв знакомый запах любимого парфюма Абаль. И лоскут он тоже узнал.

Платье из английской шарлаха, шерстяной ткани красного цвета, от которого он был отрезан, Эсташ подарил Абаль при рождении дочери. Оно было богато расшито золотой нитью и жемчугом. А еще Эсташ понял, что Абаль, как и все гордые испанки, так и не рассталась с навахой, защитницей женской чести в опасные житейские моменты. Нож носился скрытно, поэтому рутьеры не заметили его. Именно навахой и был отрезан лоскут.

Испанки, трепетно относящиеся к своей репутации, обычно носили небольшую наваху на груди или прятали ее под платьем. Если честь девушки или женщины была под угрозой, в руках у нее оказывалась наваха, которая незамедлительно пускалась в ход. Женская наваха «салва вирго» (хранитель чести) по сравнению с мужскими ножами отличалась лишь небольшими размерами и изяществом отделки…

На следующий день небольшая кавалькада лесовиков во главе с Черным Монахом на горячих скакунах вихрем помчалась по старой дороге. Она шла лесами и перелесками в отличие от новой, проложенной совсем недавно на свободном от деревьев и кустов пространстве, – из-за опасений внезапного нападения бродячих банд. Тем не менее и старой дорогой люди пользовались, так как она была короче. К тому же что взять у бедного виллана? Только его жизнь. Но ее могли отнять лишь рутьеры, однако они больше предпочитали нападения на богатых господ, у которых было чем поживиться.

Черного Монаха порадовали известия только на третьем постоялом дворе в портовом городе Сен-Мало. Он наконец узнал, кто стоит за похищением Абаль и дочери. Рутьеры, изрядно подогретые вином, не сдерживали языки, и разбитной малый, обслуживающий их за столом, рассказал, что наемники часто называли имя своего господина – Кадок. В порту Эсташ узнал, что рутьеров ждали три галеры, которые взяли курс на север.

Теперь он не сомневался, что Абаль и дочь могут находиться или в Гаиллоне, который находился под властью Кадока, или в каком-нибудь поместье вблизи Руана. А это значило, что для спасения жены ему придется с огромным риском подняться вверх по Сене и распотрошить змеиное гнездо любимчика короля Филиппа-Августа.

Гаиллон был небольшим городишком, не имел ни сильной крепости, ни замка, а значит, задача была не столь уж сложной. Вот только главная проблема заключалась в том, что Кадока окружали неистовые рутьеры…

Но об этом Черный Монах уже не задумывался. Как-нибудь обойдется… Дромон мчался к Дувру на всех парусах, благо ветер был попутным. Оказавшись в порту, он оставил свой флагманский корабль (появления дромона на Сене сразу же выдало бы его с головой) и взял с собой пять хорошо оснащенных галер с надежными людьми. Галеры могли плыть по мелководью и спрятаться где угодно; а удобных проток в реке хватало…

При подходе к устью Сены, едва показались берега, на пиратских галерах был поднят флаг Франции – золотые лилии на голубом фоне. Эту уловку Черный Монах использовал часто. Только раньше он поднимал английский флаг. Его люди быстро облачились в защитное снаряжение, а сам он выглядел в своих латах, как рыцарь. Заночевали на берегу, в укромном месте, и с первыми лучами солнца двинулись вверх по реке.

Поначалу все держались напряженно, но на них никто не обращал особого внимания, и пираты повеселели. Рыбаки к военным галерам не приближались, грузовые суда тоже держались подальше от них – мало ли что может взбрести в голову рутьерам (на носу каждой галеры Эсташ выставил еще и белый флаг наемников), и ближе к вечеру они оказались в тихой заводи, откуда Черный Монах намеревался отправиться на поиски узилища, где держали Абаль. У него почему-то не было ни малейшего сомнения, что она где-то неподалеку.

С ним пошли все те же двадцать лесовиков, опытнейших следопытов и превосходных воинов, которые ранее были отобраны Пьером Ломбардцем. Сержант тоже напросился отправиться на поиски сеньоры. А еще Эсташ взял с собой Алара Бретонца. Пока они плыли по Дуврскому проливу, в его голове созрел дерзкий план, благодаря которому он намеревался узнать точное место, где удерживают его ненаглядную Абаль.

Вот только жива ли она… Если ее попытаются изнасиловать, Абаль убьет и насильника и себя. В этом Эсташ был уверен. Она превосходно владела своей «салва вирго»…

На следующий день небольшой отряд Черного Монаха под видом рутьеров отправился на поиски Абаль. В Гаиллон все входить не стали, расположились в лесу неподалеку от города.

Алар и Эсташ переоделись в одежду паломников, взяли в руки посохи, и потопали по дороге, которая вела к ближайшей городской таверне. Черный Монах знал, что «святых людей», коими считались паломники, никто не тронет и не остановит. На этот счет король Филипп-Август издал соответствующий эдикт – во избежание недоразумений с папой.

В таверне было людно. Эсташ и Алар, загримированные так, что и сами себя они не узнали бы, присели в укромном месте и заказали горячую похлебку (просто дешевле ничего другого не было) и по ломтю хлеба. Но хозяин таверны оказался человеком богобоязненным и прислал им за счет заведения миску мясных мослов. Пришлось Эсташу читать благодарственную молитву. Что касается Алара, то он и «Отче наш» знал через пень-колоду.

Черный Монах сразу же обратил внимание на трех рутьеров, сидевших неподалеку. Судя по дорогой, но изрядно замызганной одежде, они были, по меньшей мере, сержантами. А значит, могли знать то, что было нужно Эсташу.

Дождавшись, пока рутьеры допьют вино и отправятся восвояси, он и Алар последовал за ними. Судя по властному (скорее развязному) тону одного из них, он был старшим в этой троице.

– Берешь этого… – шепнул Эсташ своему напарнику. – Только не убивай! Мне нужно с ним побеседовать… – При этих словах Алар зловеще осклабился. – Остальные двое – моя забота.

– Сделаем, сеньор! – бодро ответило Алар и достал из котомки недлинную веревку со свинцовыми грузилами на обоих концах.

– Готов? – спросил его Черный Монах, когда они догнали рутьеров.

Те о чем-то болтали, распугивая встречных прохожих своими громкими голосами и пьяным смехом, и даже не подозревали, что позади них идет смерть.

– Конечно.

Алар долгое время пас стадо коров какого-то сеньора и наловчился ловить бычков с помощью своего оригинального приспособления, запутывая им ноги. Вот и сейчас он раскрутил веревку, держа ее за узел посредине, и швырнул в сторону будущего «языка». Веревка опутала ноги рутьера, и он со всего размаху грянулся оземь.

Его товарищи даже удивиться не успели этому странному падению, что называется, на ровном месте. Наваха Эсташа сверкнула два раза, как молния, и одежды наемников окрасились в красный цвет. Алар подскочил к поверженному рутьеру, который грузно ворочался на земле, пытаясь встать, и нанес ему удар рукояткой ножа чуть выше виска. Наемник икнул и погрузился в забытье.

– Быстрее! Помогай! – Эсташ подхватил одного из сраженных наповал рутьеров и быстро оттащил в кусты.

Алар проделал то же самое с другим, а затем веником из травы замел следы крови, что на пыльной дороге сделать было легко.

Они очень удачно выбрали место для нападения. Дорога в этом месте делала крутой поворот, про ее обочинам рос густой кустарник, а прохожие ходили здесь редко. Может, потому, что неподалеку располагалась казарма наемников.

Рутьер, который и впрямь оказался сержантом, притом одним из самых доверенных лиц Кадока, едва глянув на Эсташа, помертвел. Он узнал, кто перед ним.

– Синьор, вашей жене мы не причинили никакого зла! Клянусь Девой Марией!

– Зачем вы похитили мою семью? – сурово спросил Эсташ.

– Я знаю лишь то, что Кадок написал вам письмо, в котором предлагал встретиться и обсудить какие-то вопросы. Он знает, что вы находитесь… находились в Дувре. Туда уже отправился наш человек, чтобы вручить вам это послание. Похоже, вы с ним разминулись…

– Что за вопросы?

– Мне это неизвестно. Но он проговорился, что в этом сильно заинтересован сам король Филипп.

– И поэтому вы сожгли мое поместье и убили всех моих людей…

– Мы не хотели! Но они сопротивлялись. Двенадцать человек из моей команды сложили там головы. И еще с десяток раненых. Парни были очень злы…

– Понятно. Рутьеры в своей стихии… Ладно, все это уже в прошлом. А теперь скажи, где держат мою жену, кто ее охраняет и сколько человек?

– Поклянитесь, что вы меня не убьете! Я знаю, Черный Монах всегда держит слово. И тогда я расскажу все, что знаю.

– А если мы тебя слегка поджарим? – Эсташ вперил свой мрачный взгляд в бледного рутьера.

Наверное, он думал его испугать, но случилось неожиданное – наемник вдруг успокоился и принял безразличный вид.

– Это можно, – ответил рутьер с кривой ухмылкой. – Только я все равно не скажу ни слова. Хоть жгите меня, хоть режьте. Я солдат и привык к боли. Ваше слово – и вы узнаете все, что вам нужно.

– Однако… Ты смелый человек. Ну что же, даю слово, что я тебя не убью.

Рутьер облегченно вздохнул и начал рассказывать…

Когда он закончил, Эсташ кивнул Алару, и тот быстрым движением перерезал горло рутьеру – точно так, как он это проделывал много раз с откормленными бычками.

– Я свое обещание выполнил, – коварно ухмыльнулся Эсташ, обращаясь к рутьеру, который дергался в предсмертных конвульсиях. – Убил тебя не я, а другой. Мир праху твоему. Ты хоть и негодяй, но солдатом точно был храбрым. Но простить тебе похищение моей жены и дочери не могу…

Деревушка называлась Абловиль. Там и содержалась под стражей Абаль в большом доме местного управляющего.

Пираты окружили его ранним утром. Охрана, состоящая из рутьеров, была слабой – всего семь человек. Да и те играли в кости и пьянствовали. Они почти не оказали сопротивления. Похоже, никто не ожидал, что Черный Монах так быстро выйдет на след похищенной жены.

Последнего – седьмого – наемника, который почуял неладное, пришлось буквально выковыривать из дыры, в которую он залез. На его мольбу о пощаде ответила наваха Эсташа; он был безжалостен. Управляющий, рыхлый и толстый сеньор, потерял дар речи, увидев пиратов, но запертую дверь спальни, где находились Абаль и дочь Эсташа, показал и даже дал ключ от нее, чтобы тут же свалиться без памяти от нервного потрясения.

Брезгливо переступив через его тело, Черный Монах открыл дверь и вошел в комнату. В спальне горели две свечи, и в их слабом, дрожащем свете он увидел Абаль, которая сидела на краю кровати, прижимая к себе малютку. Она слышала шум сражения и предсмертные крики рутьеров, но не понимала, что происходит.

Увидев мужа, Абаль слабо улыбнулась и сказала:

– Я знала… я знала, что ты нас найдешь.

Черный Монах упал на колени перед кроватью и положил свою лохматую голову на колени жены. Никогда прежде он не испытывал такого облегчения и такой радости, как в этот момент.

Король Иоанн пребывал в совершенно скверном настроении. Как могло случиться, что к 1215 году коалиция, которую он несколько лет ценой неслыханных расходов трудолюбиво создавал против Филиппа Французского, потерпела поражение?! А ведь ее возглавлял император Священной Римской империи Оттон Брауншвейгский, в коалицию входили графы Голландии, Булони и Фландрии, присягнувшие на верность, а также герцоги Лотарингии и Брабанта. Английские войска весь 1213 год угрожали армии Филиппа-Августа, разоряя Фландрию.

Иоанн высадился в Ла-Рошели 15 февраля 1214 года. Многие знатные люди Пуату явились, чтобы присягнуть ему на верность и присоединиться к его силам. Он захватил несколько замков, принадлежавших недовольной знати, и упрочил свои позиции в Аквитании. Прежде чем он смог перейти к активным операциям против Филиппа, ему надо было подавить мятежных представителей дома Лузиньянов, его злейших врагов, после того как он увел Изабеллу у Гуго Х Лузиньяна. Гуго теперь стал графом де ла Марш, а три его брата были самыми сильными представителями знати Пуату и злейшими врагами Иоанна.

Сначала Иоанну везло. Он захватил Нант, где взял в плен Роберта, сына графа Дрё, а 19 июня осадил замок Ла-Рош-о-Муан, контролировавший дорогу между Нантом и Анжером.

Филипп-Август послал своего сына Людовика для освобождения осажденного замка. Узнав о приближении вражеской армии, Иоанн выслал лазутчиков, чтобы узнать ее численность. Вернувшись, те сообщили, что его силы намного больше, чем французские. Люди потребовали, чтобы он встретился с врагом в бою, поскольку были уверены в победе. Король приказал армии подготовиться к сражению, однако знать Пуату, в предательстве которой он уже имел возможность убедиться в прошлом, воевать отказалась. Это дезертирство вынудило его отступить в южном направлении.

Пока Иоанн из-за отказа знати Пуату воевать против французского короля отступал к Ла-Рошели и оставался там в бездействии, его союзники на севере претворяли в жизнь свою часть плана. Филипп направлялся в Лилль, когда союзники перехватили его в районе Бувина, небольшой деревни, расположенной между Турне и Лиллем. В субботу, 26 июля, он остановился там на ночь. Июль был жаркий, и король велел разбить лагерь на берегу реки Марк, чтобы люди и лошади могли освежиться.

Командиры союзников на следующее утро провели совещание, на котором обсудили целесообразность атаки на Филиппа. Было воскресенье. Граф Рено де Даммартен, который в 1212 году изменил королю Франции и перекинулся к Иоанну, заявил, что грех – осквернять священный день отдохновения убийством и кровопролитием. Император Оттон согласился. Он сказал, что еще никогда не одерживал победы в воскресенье.

Однако Гуго де Бове назвал Рено де Даммартена предателем короля, от которого он получил много земель и денег, и заявил, что, если сражение будет отложено, это станет большой потерей для Англии. Он процитировал поговорку: «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня», обвинил союзников в трусости, и они согласились начать бой сразу.

Силы союзников были разделены на три части. Первой армией, которая находилась на правом фланге, командовали Ферран Фландрский, Рено Булонский и Вильгельм Лонгсворд, граф Солсбери, незаконный сын Генриха II, единокровный брат. Войсками в центре командовали Вильгельм Голландский и Гуго де Бове, а армией на левом фланге – император Оттон.

Люди Филиппа тем временем уничтожили мост через реку Марк, так что французская армия, у которой за спиной была река, не могла отступить. Предстояло не обычное сражение, в котором главный упор делался на захват высокопоставленных пленных, за которых можно было получить большой выкуп, и разграбление окрестностей, а бой не на жизнь, а на смерть.

Правое крыло англичан атаковало первым с такой силой, что пробилось сквозь ряды французов к Филиппу-Августу. Рено де Даммартен выбил французского короля из седла и занес над ним меч, чтобы нанести последний удар. Но один из телохранителей короля, Пьер Тристан, закрыл собой господина и получил удар, направленный на Филиппа. Это дало французам возможность оттеснить Рено и помочь королю снова сесть в седло.

Правое крыло союзников, после того как первый удар не смог обратить французов в бегство, отступило. Оно оказалось зажатым между французами впереди и собственным центром позади.

Три командующих первой армии – Ферран, Рено де Даммартен и Вильгельм Лонгсворд – были схвачены. Старый враг Ричарда, сильный духом епископ Бове, устремился в бой, вооруженный только дубинкой. Ею он выбил из седла Вильгельма Лонгсворда и взял его в плен. А избранный епископ Санлиса взял в плен Рено Булонского.

Вторая армия, во главе которой стояли Вильгельм Голландский и Гуго де Бове, отступила перед французами, и вся мощь французской атаки пришлась на силы Оттона. Он сражался с такой отчаянной храбростью, что под ним были убиты три коня. Ни одна сторона не могла взять верх. Жаркое июльское солнце начало клониться к закату, и обе армии были в полном изнеможении.

Непобежденный Оттон отступил и ушел со своими людьми в Валансьен, а оттуда в Кельн. От армии коалиции на поле боя осталось только семьсот брабантцев, которые отказались отступить и сдаться. Все они были убиты.

Филипп-Август совершил триумфальный въезд в Париж. Он привез с собой в обозе Феррана, Рено де Даммартена и Вильгельма Лонгсворда. Устроенное по этому случаю празднество возглавили студенты Парижского университета. Семь дней и ночей подряд они неустанно веселились, пели и плясали, увлекая за собой парижан.

Иоанн начал переговоры, желая добиться освобождения брата и его союзников. В конце концов, Лонгсворд был обменян на Роберта Дрё. Однако графов Булонского и Фландрского Филипп посчитал мятежными вассалами и предателями и оставил в тюрьме…

Увы, многолетние усилия и огромные расходы ни к чему не привели. Иоанн потратил сорок тысяч марок, взятых у цистерцианцев, и бессчетные средства помимо этого на вооружение и оплату членов коалиции. Победа Филиппа-Августа была настолько полной, что Иоанн даже не рассчитывал что-нибудь спасти. У него больше не было фундамента, на котором он мог бы заново выстроить надежду одолеть короля Франции.

Король сравнил силу своих позиций, когда находился в Пуату, с сокрушительным поражением, постигшим его, и в ярости воскликнул:

– После того как я примирился с Богом и подчинил себя и свое королевство Церкви, все идет не так! Со мной произошли все неприятности, которые только могли случиться!

Весной 1207 года папа Иннокентий III написал Иоанну, сообщив о выборе Стефана Лэнгтона архиепископом Кентерберийским. Его святейшество всячески превозносил ученость и добродетели кардинала Лэнгтона и указал королю, что человек такого благочестия и прочих достоинств будет в высшей степени полезен для души Иоанна, а его ученость и опыт помогут в мирских делах королевства. Не дожидаясь ответа, Иннокентий посвятил Стефана Лэнгтона в сан в Витербо 17 июня 1207 года.

После получения послания папы с Иоанном случился один из приступов дикой ярости, к которым были особенно склонны представители Анжуйского дома. Его гнев вызвали два момента: аннулирование выборов его ставленника – Джона Грея и посвящение в сан Стефана Лэнгтона.

Более того, все это возмутительное дело началось с попыток провести тайные выборы, не проконсультировавшись с ним, как будто выбирали не архиепископа Кентерберийского, а настоятеля самого забытого монастыря Англии. Это позволило папе навязать королю собственного кандидата.

В ответе на письмо папы Иоанн изложил причины своего неприятия Стефана Лэнгтона. Папа не только аннулировал выборы Джона Грея, которого король настоятельно рекомендовал на этот пост, он также рукоположил на этот пост Стефана Лэнгтона, человека, лично неизвестного королю, который в течение многих лет был доверенным другом и советником злейшего врага Иоанна – Филиппа Французского.

Иоанн посчитал этот шаг личным оскорблением. Он написал, что в Англии имеется множество священнослужителей всех рангов, не менее сведущих во всех областях знаний, и у короля нет необходимости обращаться для этого к чужестранцам и незнакомцам.

Иннокентий, осознав, что Иоанн не намерен менять свое отношение к Стефану Лэнгтону, написал епископам Лондона, Или и Вустера, приказав им попытаться образумить монарха и уговорить его покориться папе. Если же он будет продолжать упорствовать, Иннокентий предписал наложить интердикт[78] на все королевство и объяснить Иоанну, что, если интердикт не заставит его подчиниться папе, у того в запасе есть и более суровые наказания.

Когда епископы попытались образумить короля, он буквально обезумел от ярости. Он обрушил поток богохульств на папу и коллегию кардиналов и поклялся Богом, что, если папа или кто-нибудь другой осмелится наложить интердикт на его королевство, он выдворит всех церковников из страны и конфискует их собственность.

Более того, он заявил, что если обнаружит какого-нибудь римского церковнослужителя на своей территории, то отправит его в Рим с вырванными глазами и отрезанным носом, так, чтобы все знали, кто эти люди. И если епископы ценят собственную безопасность, в заключение заявил он, то пусть немедленно скроются с его глаз долой.

Тогда папа приказал наложить на всю Англию интердикт. Епископы издали соответствующий приказ в понедельник Страстной недели, 23 марта 1208 года. Сделав это, они вместе с епископами Бата и Херефорда бежали на континент.

Интердикт приостановил все богослужения. Детей крестили тайно, исповеди выслушивались у дверей церкви, а проповеди читались в церковном дворе. Умирающие исповедовались и получали последнее причащение, но их не могли соборовать, поскольку не было епископа, чтобы освятить елей. Все остальные функции Церкви были полностью прекращены.

Мессу, столь важную в жизни католиков, не служили – только для возобновления последнего причащения, да и то священник должен был выполнить необходимые действия за закрытыми дверями без других присутствующих. В церквях не служили службы, браки заключались у церковных дверей без обычных благословений. Колокола не звонили, а умерших хоронили, словно собак, в неосвященной земле.

Интердикт соблюдался в Англии всеми, за исключением монахов-цистерцианцев. Они подчинились, когда он был обнародован впервые, но впоследствии аббат Сито разрешил игнорировать его на том основании, что он не видел заверенной копии папского указа. Узнав об этом, папа приказал белым монахам соблюдать интердикт во всей его строгости.

Иоанн знал, что интердикт является сильным, но не самым могущественным оружием в арсенале папы. Оставалось еще поименное отлучение от Церкви, которое могло изолировать его от всего христианского мира, заставив христиан избегать любых контактов с ним.

Кроме того, папа мог освободить его подданных от клятвы верности. Чтобы подготовиться к такому развитию событий, Иоанн потребовал заложников от всей знати, особенно от тех, в чьей преданности сомневался. Знатные люди, к которым было адресовано это требование, были вынуждены отдать королю своих сыновей, племянников или других близких родственников, и у него появилось оружие против них.

В конечном итоге король сдался. Это произошло 13 мая 1213 года в Дувре в присутствии графов, баронов и большого скопления людей. Его долгая борьба с папой завершилась поражением.

Он объявил о своей готовности позволить Стефану Лэнгтону и другим епископам, укрывшимся на континенте, вернуться в Англию. Лишь в одном вопросе Иоанн проявил непреклонность. Он наотрез отказался как-то компенсировать понесенные прелатами финансовые потери или вернуть им прошлые доходы от приходов и бенефиций, перешедших к короне.

Иоанн был готов вернуть священнослужителям их фьефы, но не собирался возвращать им доходы, полученные с этих фьефов после наложения интердикта. Эти деньги уже были потрачены по большей части для субсидий его союзникам на континенте.

15 мая, накануне Вознесения, в Дувре, в присутствии баронов и на виду у большой толпы, Иоанн отдал корону в руки эмиссара папы и дал вассальную клятву:

«Я, Иоанн, милостью Божьей король Англии и повелитель Ирландии, отныне и впредь буду верен Богу, святому Петру и Церкви Рима, и феодальному сеньору папе Иннокентию, и его католическим преемникам».

Этот акт сделал Иннокентия сюзереном Англии, которую Вильгельм Завоеватель так упорно защищал от посягательств папы Григория VII…

Отпраздновав триумфальную победу, Филипп-Август направился на юг, чтобы встретиться с Иоанном. Несмотря на победу над его союзниками, король Франции даже не пытался повторить свой успех в Пуату. Его первоочередной задачей была консолидация своих завоеваний на севере, а завоевание Аквитании, с Иоанном или без него, было очень трудным делом.

Поэтому два короля 14 сентября 1214 года согласились на перемирие до Пасхи 1220 года, и каждая сторона при этом сохраняла свои владения на момент заключения договора. И, конечно же, этот уговор был вскоре нарушен…

Задумавшись, Иоанн не услышал робких шагов своего секретаря. Тот держал в руках какие-то бумаги и ждал, покорно склонив голову. Наконец затуманенный воспоминаниями взор короля прояснился, и он резко спросил, глянув на согбенную фигуру:

– Что там у тебя? Опять какие-то неприятности?

– Дурные известия из Фолкстона, ваше величество…

– Я сильно удивился бы хорошим новостям, – буркнул король.

Он уже знал, что восстали бароны и Южная Англия оказалась в их руках.

– Говори, что там у тебя! – приказал король.

– Пират Черный Монах захватил Фолкстон и разграбил его.

Иоанн разразился проклятиями. Зачем он поверил злостным наговорам Рено де Даммартена, который изменил Филиппу-Августу и принес ему оммаж на Черного Монаха, служившего английской короне с 1205 по 1212 год верой и правдой?! Только позже Иоанн узнал, что граф Булони – давний враг корсара.

Да, иногда пираты Черного Монаха захватывали корабли английских купцов, но кто не безгрешен? Зато какая польза была от него! Французский флот боялся появляться в Дуврском проливе благодаря действиям корсаров Англии, среди которых Черный Монах, Бич Проливов, был первой величиной.

Иоанн сильно сглупил, послушавшись графа Булонского. Рено представил Эсташа Баскета страшным злодеем и изменником, который постоянно вредит Англии. Кто бы говорил про измену! Привычно поддавшись приступу гнева после разговора с Рено, Иоанн приказал конфисковать большой дом корсара в Лондоне и все его огромные накопления, а также взять под стражу жену пирата и дочь.

Долго томиться в заключении жене Черного Монаха не пришлось. Спустя несколько дней ее освободили силой люди корсара, при этом убив и покалечив десятка полтора наемников, охранявших узилище супруги Бича Проливов. А сам он в 1212 году официально принял сторону французского монарха. В отместку король Иоанн приказал королевскому флоту напасть на Нормандские острова и разорить базу пиратов.

Его приказ был в точности исполнен Филиппом д’Обинье, давним врагом Эсташа Баскета; что уж они там не поделили, не знал никто, даже король.

И вот пришла отместка…

Фолкстон! Как посмел этот проклятый пират взять приступом и разорить столь важный для обороны Англии город, где находились армейские склады и много других ценностей?!

– Немедленно разыскать Хьюберта де Бурга! – приказал Иоанн. – И пришлите его ко мне!

Де Бург был мелким чиновником при дворе принца Иоанна, а в 1198 году стал его камергером. Он утратил эту должность на короткое время, когда возвратился король Ричард I Львиное Сердце, но после его смерти в 1199 году и восшествия Иоанна на престол Хьюберт вновь получил должность камергера.

В начале правления Иоанна, в 1201 году, он получил в награду от короля Корф в Сомерсете и три важных замка в Валлийской марке – Гросмонт, Скенфрит и Уайт. Он также стал шерифом Дорсета, Сомерсета, Херефордшира и Беркшира, кастеляном замков Лонкестона и Уоллингфорда. В следующем году де Бург был назначен констеблем Дуврского замка, и ему передали Фалез в Нормандии.

В 1202 году началась война между Иоанном (при поддержке его матери Элеоноры Аквитанской) и племянником короля Артуром I, герцогом Бретани, который претендовал на владения дяди. В ходе войны Артур был взят в плен королем и помещен под стражу в замок Фалез. Верный Хьюберт де Бург был назначен тюремщиком принца, которого позже, как гласит молва, король убил собственноручно.

Хьюберт был тяжело ранен при долгой осаде Филиппом-Августом замка Шинон в Нормандии в 1205 году и на некоторое время отошел от дел. Но в 1213 году он был назначен сенешалем Пуатье с целью вторжения во Францию, которое закончилось для Иоанна катастрофически. А с 1215 года Хьюберт де Бург стал юстициарием[79] Англии и смотрителем Пяти портов…

Де Бург, бросив все дела, примчался к королю лишь вечером. весь день метался в своих покоях, как тигр в клетке. В какой-то мере он сам был виноват в том, что Черный Монах изменил ему и переметнулся к королю Франции.

Пираты Бича Проливов заняли остров Гернси, где окопались в замке Корнет. И все бы хорошо, да вот только Черный Монах, пользуясь покровительством Иоанна и чувствуя себя безнаказанным, начал требовать дань из английских купцов за беспрепятственное плавание в Дуврском проливе, а затем устроил несколько грабительских набегов на прибрежные деревни Англии.

Узнав о том, что Черный Монах принялся грабить уже его собственные селения и корабли, Иоанн пришел в ярость и объявил корсара вне закона, но, проанализировав ситуацию, он вынужден был признать, что, если вообще удалит дерзкого и независимого пирата от дел, ситуация на море мигом начнет складываться в пользу Франции, и сменил гнев на милость.

Увы, на тот момент корсаров, способных сравниться с Бичом Проливов, просто не нашлось. Почти все они были под рукой у Эсташа Баскета. В итоге король помирился с пиратским адмиралом.

Кроме прощения, Эсташ получил от хитроумного монарха целую кучу даров. Они оказались настолько ценными, что, продав их, Черный Монах сумел приобрести целый дворец в самом центре Лондона. Теперь его дочь не только обучалось в школе для девиц наиблагороднейшего звания, но в своем столь нежном возрасте считалась одной из самых богатых невест Британии.

Тем не менее Бич Проливов изменил Иоанну. И на то у него была очень веская причина, признался король сам себе. Оказалось, что Черный Монах, пират без совести и чести, человек сильно верующий и очень уважает Бога, а также его римского викария – папу. Когда случилось непредвиденное, – папа Иннокентий отлучил от Церкви короля Англии – похоже, сказалось монашеское прошлое Эсташа Баскета, который мгновенно отрекся от своего покровителя.

А Иоанн, вместо того чтобы поговорить с ним и найти общий язык, послушался наветов Рено де Даммартена, выставившего Черного Монаха в глазах короля законченным негодяем, каких свет не видывал, и сильно сглупил, подняв на корсара свой карающий меч.

Ну зачем, зачем было трогать самое дорогое, что есть у Эсташа Баскета, – жену и дочь?! Будь Иоанн на его месте, он поступил бы точно так же. А если учесть, сколько денег и разных ценностей было конфисковано у семьи адмирала корсаров, то и вовсе понятно, почему Черный Монах поклялся мстить королю Англии до гробовой доски…

– Хьюберт, ты уже знаешь, что Черный Монах – будь он проклят! – взял приступом Фолкстон и разграбил его?

– Да, мне сказали, – сдержанно ответил де Бург.

– Доколе он будет наносить своими действиями урон Англии?!

Вопрос был чисто риторическим, и Хьюберт промолчал. Но ответил сам король:

– До тех пор, пока им не займется вплотную кто-нибудь из наших опытных флотоводцев! И этим человеком будешь ты, мой верный Хью! Тебе хорошо известны все его хитрости и повадки, ты знаешь Черного Монаха в лицо. От тебя не спрятаться ему даже на дне морском!

– Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество… – Де Бург изобразил легкий поклон.

– Корабли для этой цели возьмешь в Дувре. Я уже подписал распоряжение. Я отдаю под твое командование еще и эскадру Филиппа д’Обинье. Уж он точно не успокоится, пока не сведет счеты с этим негодяем, Бичом Проливов!

– Несомненно…

Мысленно Хьюберт де Бург выругался, как простолюдин. К дьяволу Филиппа д’Обинье! Юстициарий слишком хорошо знал необузданный характер своего будущего подчиненного.

Но делать нечего – приказ короля…

Суббота, вполне чудесный день, если судить по погоде, началась с неприятностей. Примчался связной, который доложил, что на нефе «Террибле» происходит бунт.

Соблюдать порядок на корабле пиратов побуждала не честь (обычно она у них отсутствовала за ненадобностью), а жизненная необходимость. Жесткие правила, введенные Черным Монахом на кораблях пиратского флота, гарантировали поддержание дисциплины, потому как сдерживать в рамках отпетых головорезов – штука непростая. Стоит им почувствовать слабину, и тогда грянет бунт.

Правила эти были короткими и простыми, чтобы их мог понять и запомнить даже самый глупый человек. А если кто-то и не догонял, то ему быстренько разъясняли посредством вразумляющих тумаков.

За оскорбление товарища можно было схлопотать плетей, а за удар по лицу, тем более драку на корабле, полагалось сорок палок. Азартные игры в море запрещались. Но самым страшным преступлением считалось изнасилование женщины. В этом вопросе Черный Монах был беспощаден. За насилие полагалась смерть без лишних разговоров.

Эсташ сильно встревожился. Этот неф был прекрасно вооружен и обладал хорошими ходовыми качествами. В бою он всегда оправдывал свое название «Ужасный». И команда на нем поначалу была отменной – все старые, проверенные в многочисленных сражениях бойцы.

Но со временем часть экипажа «Террибля» пришлось отправить на усиление других кораблей пиратского флота, благо практически после каждого серьезного боя с англичанами удавалось захватить неповрежденными два-три судна, да и потери в морских баталиях никто не отменял.

Призы обычно выставлялись на продажу (пиратам требовались не только провиант и вино, а еще и вознаграждение за риск), но лучшие корабли включались в состав изрядно разросшегося флота адмирала Черного Монаха. Желающих примкнуть к пиратам хватало по обе стороны Дуврского пролива, но просоленных насквозь морских волков можно было пересчитать по пальцам.

Вот и приходилось набирать в экипажи кораблей разное отребье, непривычное к дисциплине; а она на пиратских кораблях соблюдалась жестко и неукоснительно.

– Готье! Собери свою абордажную команду! Вооружиться как для боя, – приказал Эсташ.

Дромон приказал долго жить. Он уже не плевался огнем, к тому же был слишком неповоротлив по сравнению с новыми кораблями, что в морском сражении смерти подобно. Эсташ долго не хотел с ним расставаться, но последний бой с флотом англичан, которым командовал его смертельный враг Филипп д’Обинье, едва не закончился трагически. Дромон не смог увернуться от камнеметных машин английского боевого когга, и только вовремя подоспевшая подмога спасла Черного Монаха от позорного плена и виселицы или от встречи с морскими божествами – на дне.

Филипп д’Обинье невзлюбил Эсташа сразу, едва их познакомили. Причиной тому послужило восхищение его пассии легендарным корсаром Черным Монахом, о котором менестрели уже начали слагать легенды, сравнивая с Робин Гудом.

Кое-что в этих песнопениях и впрямь было правдой – несмотря на свою жестокость к врагам, Эсташ сохранил в душе теплоту и сочувствие к простым, обездоленным людям. По крайней мере, так о нем говорили. Он был богат, как легендарный Крез, поэтому время от времени помогал вилланам, доведенным своими сеньорами до полной нищеты.

Конечно, его благотворительность происходила не только от щедрости широкой христианской натуры. С некоторого времени Черный Монах начал понимать, что молва – тоже оружие. Теперь он мог всегда заручиться поддержкой обездоленных вилланов и сервов, что сильно помогало действиям пиратского флота.

Уже несколько раз Эсташу благодаря этим добровольным помощникам удавалось избежать коварных ловушек, расставленных на него Хьюбертом де Бургом, которого пиратский адмирал опасался гораздо больше резкого, порывистого и нередко безрассудного Филиппа д’Обинье. Де Бург был умен, опытен и рассудителен.

Естественно, неприятие Филиппом д’Обинье пиратского адмирала не могло не вылиться в прямое столкновение. Эсташ уже забыл, какую причину для поединка нашел д’Обинье, но он состоялся.

Черный Монах, несмотря на свое дворянское происхождение, все же не был рыцарем в отличие от Филиппа д’Обинье, поэтому дрались они на мечах. Да и не мог Эсташ сесть на коня с копьем в руках хотя бы потому, что был моряком. Это понимал и судья поединка – рыцарь Ингелард д’Ати.

Филипп д’Обинье напрасно понадеялся на свою рыцарскую выучку. Конечно, она была превосходной, но не в случае с пиратским адмиралом, который постоянно пребывал в сражениях, в отличие от своего соперника. Эсташ не стал его убивать лишь по одной причине – д’Обинье ходил в любимчиках у короля Иоанна. После этого поединка лютей врага, чем Филипп, Черному Монаху было трудно найти.

Замаранная поражением в поединке с пиратом рыцарская честь Филиппа д’Обинье требовала достойного отмщения. Чем он и занимался в составе английского флота под общим командованием Хьюберта де Бурга, посланного королем Иоанном для поимки корсара-изменника Черного Монаха…

«Террибль» бурлил. Когда появился Черный Монах в сопровождении абордажной команды Большого Готье, пираты на некоторое время притихли, но, судя по выражениям их возбужденных лиц, они не испугались людей Эсташа, ведь численное преимущество было на стороне экипажа нефа.

– Чем вызвано ваше недовольство? – строго спросил Эсташ.

В толпе началось шевеление, и пираты вытолкнули наперед Стивена Трэйба и Шарля Малета. Похоже, этим двоим не очень хотелось предстать перед глазами грозного Черного Монаха, который был скор на расправу. Но Эсташ постарался не давать волю гневу, который распирал его изнутри.

– Трэйб… – Адмирал корсаров криво ухмыльнулся. – Вечный бунтовщик… Чем ты на этот раз недоволен?

– Едой! – выпалил немного осмелевший Стивен Трэйб. – Экипаж кормят, как свиней! Солонина с червями, вино прокисшее, а офицеры нас и за людей не считают!

– Кстати, где они?

– В трюме! Где находится и повар! Мы постановили вздернуть их на мачте.

– Однако… – Спокойствие Черного Монаха было зловещим; это сразу почувствовала толпа и подалась немного назад. – Похоже, вы забыли пункты договора, который подписывал каждый из вас. Судить провинившихся – моя прерогатива как адмирала! По-моему, сначала нужно разобраться в этом деле.

– К дьяволу суд! – раздались крики в толпе. – Все и так ясно!

– Уж не хотите ли вы, господа хорошие, низложить меня? – вкрадчиво спросил Эсташ. – Я и тебя спрашиваю, Стивен Трэйб! Не прячься за него, Шарль Малет! Я слушаю.

– А хоть бы и так! – после некоторого замешательства с вызовом ответил Трэйб. – Мы свободные люди и хотим сами распоряжаться своей судьбой.

– Тебя не смущает, что этот корабль – моя собственность?

Пираты возмущенно загалдели.

– Мы его добыли своей кровью! – наконец осмелел и Шарль Малет.

– Вы? Смешно слушать… Тех, кто захватил этот неф, уже здесь нет! Одни ушли к Богу, другие, опытные бойцы, распределены на новые суда нашего флота.

– Корабль наш! – прорезался чей-то истошный вопль.

– Говорю вам последний раз – перестаньте бунтовать! Мы устроим суд, разберемся во всем честь по чести, если будут определены виновные – накажем, а ваши требования я постараюсь удовлетворить.

– Уже все решено! – закричали пираты. – Никакого суда! Возврата не будет! Корабль наш!

– А вот это мы посмотрим – чей корабль…

Эсташ неожиданно вытянул вперед обе руки, и, к ужасу пиратов, над его ладонями взвилось голубоватое пламя! Он вовремя вспомнил уроки Абд Ар-Рахмана…

– Корабль мой, и я имею право распоряжаться им по своему усмотрению! – Голос Черного Монаха зазвучал, как труба Страшного суда. – Я сожгу его вместе с вами, недоноски! Кто хочет жить – прыгайте за борт!

Пираты уже знали, что их адмирал – колдун. В этом они убеждались не раз. Он умел вызывать попутный ветер; мог прятаться за рукотворной дымовой завесой, чтобы вынырнуть из непроницаемого взгляду облака в самом неожиданном месте и нанести поражение вражеским судам; а если корабли пиратского флота оказывались с подветренной стороны, в ход шла мелкая известковая пыль, которая выедала глаза противнику. Благодаря этой колдовской уловке он терялся и становился легкой добычей пиратов. И это была лишь малость того, что умел делать адмирал-колдун.

Поэтому экипаж «Террибля» ни на миг не усомнилась в том, что Черный Монах исполнит свою угрозу. Пираты посыпались за борт, как горох. Но замешкавшихся от ужаса Трэйба и Малета по команде Эсташа схватили бойцы Большого Готье.

– В трюм их! – приказал Черный Монах. – Завтра они будут подвергнуты килеванию. Кроме этого, нужно найти и других зачинщиков бунта. Воды!

Ему принесли корытце с водой, куда он, морщась, с облечением, сбросил огонь с ладоней. Для пущего эффекта Эсташ нанес на ладони чересчур много горючей смеси, и пламя прожгло предохранительную пленку.

На следующий день суд над Стивеном Трэйбом и Шарлем Малетом не состоялся. Ночью они сбежали. Конечно же, им кто-то помог, но Черный Монах даже не стал искать среди пиратов изменника. Он был даже рад, что так случилось. Столь серьезное наказание перед грядущими сражениями могло плохо отразиться на моральном состоянии команды нефа.

Черный Монах убрал с корабля повара и нескольких офицеров и приказал привезти на «Террибль» свежие продукты. На этом инцидент был исчерпан. Что касается пиратов, то они были без памяти рады, что адмирал не сжег их вместе с кораблем…

Уединившись в своей адмиральской каюте, Черный Монах размышлял. Временами на него нападала непонятная тоска, и ему до чертиков хотелось вернуться во времени назад, и быть не Черным Монахом и Бичом Проливов, – теперь его называли только так – а просто Эсташем Баскетом, бесшабашным сыном пэра Булони, чтобы снова жить простой жизнью, ходить на рыбалку вместе с Жоффом, а по вечерам за семейным столом с удовольствием выслушивать нравоучения отца, которые в юности приводили его в бешенство.

Господи, как это было давно! И кажется, что в другой жизни.

Эсташ обвел взглядом великолепно обставленную каюту своего флагманского корабля. Это был боевой неф, построенный по проекту самого адмирала.

Две основные мачты корабля несли прямые паруса, а две дополнительные – латинские. Такое парусное оснащение позволяло нефу ходить довольно круто к ветру. Кроме того, на одной из мачт была сооружена будка с крышей для наблюдателя – чтобы он мог там находиться при любой погоде.

Адмирал хорошо помнил времена, когда его, тогда еще шипбоя, капитан Пьер Фарино заставлял торчать в этом хлипком «гнезде», открытом всем ветрам, невзирая на погоду. Ураганный ветер завывал, как бешеный пес, дождь хлестал немилосердно, заливаясь даже под капюшон его длинного плаща, и Эсташ проклинал все на свете, в том числе и капитана, который столь немилосердно воспитывал из него морского волка.

Но это было не главным усовершенствованием на нефе. Корабль ему построили еще на верфях Винчестера. Он был уже, чем выпуклые в средней части нефы, а значит, более быстроходным, с деревянным «замком» на борту, превышающим корпус и превосходящим по высоте все вражеские корабли – чтобы можно было нависать над противником и сверху бросать в него камни и лить кипящую смолу, а подойдя поближе, резать снасти огромными острыми серпами, насаженными на рукоятки.

Кроме того, Эсташ ввел рифы, позволявших уменьшать или увеличивать при необходимости площадь парусов, рулевое весло осталось только одно, справа по корме, а площадки для стрелков из лука были поставлены не на столбы, а на форштевень и на ахтерштевень. При попутном ветре неф мчался, как гончая, и редко какому судну удавалось уйти от погони. Разве что его капитану сопутствовала удача, и он успевал спрятаться в какой-нибудь мелководной бухточке.

Эсташу почему-то вспомнилось его нападение на Абловиль, когда он вызволял из плена Абаль и дочь. Когда сенешалю Нормандии Кадоку донесли о появлении Черного Монаха в водах Сены близ Руана, он немедленно принял меры, чтобы перехватить его в устье реки. Голубиная почта быстро донесла приказ до кораблей его эскадры, и они устроили Эсташу засаду.

Но Кадок не учел одного – ему противостоял умудренный богатым опытом пират, для которого подобные засады были, что называется, хлебом насущным. Черный Монах сам изрядно поднаторел в таких делах.

Впереди галер он пустил обычный челн (но под парусом), в котором находились Большой Готье и еще один матрос родом из Нормандии, изображавшие простодушных рыбаков. Их даже не подумали остановить; таких суденышек много курсировало по Сене. Они-то и доложили Эсташу о засаде, все обстоятельно высмотрев и подсчитав количество судов, находившихся в засаде.

Он напал на противника перед утром. Конечно же, люди Кадока крепко спали. Ведь только идиот может плыть по изобилующей мелями и коварными течениями реке в ночное время. Так они думали. Но Большой Готье разведал фарватер реки в этом месте досконально. И пираты обрушились на вражеские корабли, когда только-только начало светать.

Застигнутые врасплох рутьеры Кадока почти не сопротивлялись. У Черного Монаха не было намерения пустить на дно всю вражескую флотилию. Он лишь захватил пять галер – и был таков. Кадок, как потом ему донесли, едва с ума не сошел при этом известии. Такого позора ему еще не доводилось испытать.

Позже, когда Эсташ стал служить королю Филиппу-Августу, он даже подружился с норманном. И лишь тогда он узнал, что тот похитил жену и дочь по приказу самого короля. Французский монарх хотел таким образом договориться с Черным Монахом, чтобы тот перешел к нему на службу, потому как французские корабли из-за действий английских пиратов боялись покидать хорошо укрепленные гавани.

Мало того, когда Филипп-Август бросил свой флот против Брюгге с целью призвать к порядку своего мятежного вассала Феррана Фландрского, дело и вовсе приняло плохой оборот. Гийом-Длинный меч, граф Солсбери, и Рено Булонский напали на французский флот с тыла и уничтожили или захватили (что практически одно и то же) четыреста крупных кораблей.

«Французы плохо разбираются в морских делах», – заключил с горечью Филипп-Август. В этот момент он сильно пожалел, что не больше не делал попыток привлечь Черного Монаха на свою сторону. Первая, увы, оказалась слишком неудачной. Кто же знал, что он так дорожит своей семьей… Да и Кадок маху дал, упустив Черного Монаха из расставленных сетей.

И решение короля Франции любой ценой заполучить прославленного пирата-флотоводца стало крепким, как никогда прежде. Любой ценой!

Все обошлось даже лучше, чем предполагал Филипп-Август. Пять галер и три десятка рутьеров Кадока, которых считали за собак, – небольшая утрата. Король хотел предложить Эсташу за измену Англии крупную сумму в золоте и свое покровительство, но тот скромно отказался от денег (у него их было больше, чем в казне монарха!), поставив лишь два условия: его должны возвести в рыцарский сан и позволить построить в Париже особняк, чтобы жена и дочь могли вращаться в высшем обществе Франции.

Что и было сделано – ради победы над английским королем Филипп-Август готов был пойти на любые жертвы, хотя рыцаря-поручителя для церемонии с участием Эсташа Баскета нашли с трудом. Никому не хотелось прослыть нарушителем рыцарских традиций и участвовать в столь позорном действе.

Но благо государства превыше всего, а повеление короля – закон. Поэтому на церемонии никто и не пикнул.

Возможно, Эсташ и не изменил бы королю Иоанну, но переметнувшийся на сторону Англии граф Рено де Даммартен нарушил все его планы своими злостными наговорами на своего бывшего сенешаля. Черному Монаху по большому счету было плевать на отлучение Иоанна от Церкви, хотя многие думали иначе. Но король, который не отличался большим умом, посягнул на его жену и дочь!

То, что Иоанн конфисковал дом Эсташа в Лондоне, мешок с золотыми монетами и умопомрачительной цены украшения Абаль, не было большой бедой. Состояние Черного Монаха росло быстро – что называется, не по дням, а по часам. Английские и французские купцы рады были дать ему немалые отступные, лишь бы пират не трогал их брюхатые посудины.

А торговля в Дуврском проливе процветала, и тяжело нагруженные купеческие суда сновали по нему стайками с раннего утра и до позднего вечера. Так что пиратскому флоту Черного Монаха безработица не грозила.

А тут еще Рено де Даммартен надумал устроить Эсташу ловушку. Болван! Нашел с кем связаться… Четыре пиратских галеры, которые ремонтировались в Дувре и которые Рено захватил, надеясь пленить их команды и своего злейшего врага, Черный Монах легко «обменял» на когг, принадлежащий графу Булонскому, и вместе со всеми своими людьми преспокойно убрался из порта.

Пираты исполнили его приказ в точности. За работой плотников наблюдали всего двое, а остальные бражничали на постоялом дворе, который был закрыт для других приезжих и который содержал верный Эсташу человек. Поэтому люди Рено не нашли пиратов в порту, а наблюдатели тихо ретировались из верфи, никем не узнанные…

Флагманский неф Черного Монаха, который он назвал именем своей жены – «Абаль» находился на виду у Дувра. В Англии ситуация резко изменилась: английские бароны подняли мятеж против своего короля Иоанна Безземельного – расточителя и жалкого труса, неверного своему слову, – и весной 1216 года призвали на трон Людовика Французского, сына Филиппа-Августа и супруга Бланки Кастильской. Людовик дал согласие.

Эсташ перешел на службу к принцу Людовику в начале ноября 1214 года. Принц использовал его в качестве одного из своих командующих на море. Черному Монаху было поручено обеспечить переброску французских войск через Ла-Манш. В Кале на борт семи сотен судов поднялась тысяча двести рыцарей, их оруженосцы и слуги, а Людовик со своей свитой и архиепископ из Йорка предпочли плыть на мощном нефе Эсташа.

Увы, погода во время высадки была неблагоприятной. Шторм рассеял по всему Па-де-Кале стройные ряды огромного французского флота, и после пересечения пролива адмиральский неф остался в окружении всего семи крупных кораблей. К счастью, непогода раскидала по морю и английский флот, предупрежденный о прибытии французской армады и спешащий на всех парусах ей навстречу.

Пришлось Эсташу на своем корабле вновь отправиться в плавание по проливу, чтобы собрать разбросанные и изрядно потрепанные штормом суда французов и обеспечить им беспрепятственное достижение английского берега. С этим делом он справился вполне успешно.

Переложив заботы о королевском флоте на своих лейтенантов, он сначала отправился отвоевывать острова Сарк и Гернси, куда переправил своих родственников – дядюшку и братьев, которые тоже решили попытать пиратского счастья, затем захватил неф Рено де Даммартена (какая жалость, что его самого не оказалось на борту!), и в конечном итоге возвратился блокировать с моря Дувр, который Людовик осаждал с суши.

Что касается принца, то он высадился без труда. Второго июня при радостных криках народа Людовик вошел в Лондон. Он был принят в столице Англии с энтузиазмом, а король Иоанн, даже не думая о сопротивлении, позорно сбежал на запад.

И все же в сентябре Иоанн собрал верные ему войска и выступил от Котсуолд-Хилс, имитируя попытку освободить осажденный Виндзорский замок, а сам нанес удар к востоку от Лондона в направлении Кембриджа с целью рассечь силы баронов в Линкольншире и Восточной Англии. Затем он повернул на север, чтобы снять осаду, но потом вернулся на восток в Линн, чтобы обеспечить дополнительные поставки провианта из континента.

В Линне король заболел дизентерией. В это время север Англии атаковал Александр II, король Шотландии, который занял Карлайл, а затем продвинулся на юг и передал наследному принцу Людовику сборы с английских владений. Иоанну не удалось перехватить Александра, но у Людовика начались разногласия с баронами, и часть из них перешла на сторону Иоанна.

И все равно ему опять пришлось бежать. При переходе через залив Уош его обоз, тяжело нагруженный золотом, посудой и драгоценностями, погиб в волнах морского прилива. Король получил это известие в аббатстве Швеншед. Скорбь Иоанна от утраты такого богатства вызвала в нем страшную лихорадку. Болезнь еще больше усилилась от неумеренного и неправильного питания.

Едва живого короля Англии доставили в замок Новар, где он и скончался ночью, накануне праздника Святого евангелиста Луки. Наследником Иоанна Безземельного стал его девятилетний сын Генрих с регенством Уильяма Маршала, графа Пембрук.

Всего этого Эсташ не знал. Он находился в море и пребывал в эйфории. Какая слава! Какой триумф! Бывший сенешаль именитого пикардийского графа, потом лесной разбойник, пират, корсар, а затем командующий английской эскадрой, в данный момент практически главный адмирал Франции, сопровождающий нового Вильгельма-Завоевателя во главе своей армады!

Едва Иоанн Безземельный умер, английские сторонники принца Людовика сразу же отреклись от него. Они поддерживали его при плохом короле, но появился законный наследник, к тому же государством теперь управлял регент Уильям Маршал. Он прослыл выдающейся личностью.

Уильям Маршал был четвертым сыном Джона Фиц-Гилберта, маршала при английском короле Генрихе II. В 1168 году во время военных действий в Пуату, при сопровождении Алиеноры Аквитанской, супруги короля, спасая королеву, он был ранен и попал в плен. Королева Алиенора вскоре договорилась о его освобождении, выдав заложников. Уильям стал членом ее свиты.

В 1170 году он был назначен присматривать за наследником престола Генрихом Младшим, а после его коронации стал наставником короля и соратником в турнирных боях. В 1183 году Уильям отправился в паломничество в Святую землю. В 1186 году, вернувшись из Святой земли, Уильям становится членом свиты короля Генриха II. В 1189 году, во время войны Ричарда, сына короля Генриха II, против своего отца, в одном из решающих эпизодов, когда преследуемый сыном король Генрих II пытался спастись бегством, Уильям Маршал, остававшийся верным королю, копьем убил коня под пылким Ричардом, не дав ему продолжить погоню и свершить немыслимое – убить отца.

В знак благодарности за это король Ричард Львиное Сердце дал Уильяму Маршалу в жены одну из самых богатых наследниц в Англии. В августе 1189 года, женившись на Изабелле, наследнице титулов и земель младшей линии дома де Клер, Уильям получил титул графа Пембрука, который был специально восстановлен для Маршала. Этот брак превратил Уильяма в одного из самых богатых баронов королевства.

В 1205 году он по ничтожному поводу лишился милостей Иоанна и попал в опалу. Но в 1213 году Уильяма призвали вернуться в Англию, и он стал главным советником короля. При восстании баронов Маршал остался верен Иоанну. Он был одним из самых последовательных противников французского принца Людовика.

Среди подписей двадцати пяти баронов стоит и его подпись на Великой хартии вольностей[80], подписанной королем в 1215 году, – в качестве гаранта ее соблюдения. Во многом благодаря именно усилиям Уильяма Маршала королем Англии был признан Генрих III, девятилетний сын Иоанна Безземельного…

Постепенно двор Людовика в Лондоне и его окружение стали армией оккупантов, которую нужно снабжать оружием, деньгами, продуктами, людьми с территории Франции. Англичане не дают ничего. Филипп д’Обиньи взял под контроль почти все южное побережье страны.

И хотя в феврале Людовику удалось захватить и сжечь Уинчелси, жители этого города увели почти все корабли к Филиппу д’Обиньи. Он беспрестанно нападал на торговый флот Людовика. Черный Монах защищал корабли французского принца, охранял их и сопровождал в безопасный порт.

Жоффруа де Люси брюзжал:

– Какого дьявола ты выступаешь в качестве сторожевого пса при стаде этого пустоголового неудачника Людовика, который за короткое время ухитрился поссориться с большей частью английских баронов?! Наши люди требуют настоящего дела. Им нужно платить, а казна у нас почти пуста.

– Заткнись! – взъярился Эсташ. – Сам вижу, что Фортуна повернулась к нам спиной! Раз ты такой умный, скажи, что мне делать?

– Если бы я знал…

– Вот и помолчи тогда!

Жоффруа, конечно, прав, но как быть дальше? Эсташ оказался на распутье. Он понимал, что Людовик не удержится на троне Англии. Это было скверно. Но терпимо. В конечном итоге, Черный Монах адмирал Франции. И поддержка Филиппа-Августа ему обеспечена.

Но с другой стороны английский флот под командованием Хьюбера де Бурга и Филиппа д’Обиньи очень усилился, пополнился большими кораблями (английские верфи работали днем и ночью), и его галерам (которые составляли большинство в пиратском флоте) сражаться против такого противника будет сложно, если не сказать – невозможно.

Естественно, Эсташ принял необходимые меры на тот случай, если Господь потребует его к себе прежде времени. Он купил богатое поместье под Парижем, записав его на Абаль, обеспечил ее и дочь средствами на долгие годы вперед, а то, что осталось, передал негоциантам, которые будут умножать финансовое состояние семьи.

Для ее защиты Эсташ отправил в Париж своего верного друга, Большого Готье. Он уже был в годах, и в сражениях от него было мало толку. Эсташ не хотел, чтобы Готье безо всякой пользы сложил голову из-за чрезмерной преданности семье Баскетов. Большой Готье подобрал для Абаль и дочери команду телохранителей из ветеранов-лесовиков, готовых пойти за своего бывшего атамана в огонь и воду, а Эсташ купил ему хороший дом в Париже…

Весной 1217 года войска принца Людовика осадили Дуврский замок. В мае сорок французских кораблей появились близ Дувра, но жестокий шторм разметал этот флот. Лишь пять изрядно потрепанных парусников смогли добраться до Кале. В понедельник пятнадцатого мая новый французский флот вновь направился к Дувру, однако Филипп д’Обиньи и Николас Харингос вывели из Ромни восемьдесят кораблей и двинулись в сторону неприятеля.

Французы, среди которых не было пиратского флота Черного Монаха, бросились наутек. Но двадцать семь судов не смогли оторваться от преследователей, и вынуждены были вступить в бой. В ходе этого сражения англичане взяли на абордаж восемь кораблей противника. Остальные девятнадцать ретировались с большими потерями.

Всех захваченных моряков и ополченцев англичане безжалостно перебили, а пленных рыцарей заперли в трюмах. Бросив якорь перед Дувром, английский флот лишил войска Людовика возможности получать подкрепления и продовольствие, поступавшие к ним из Франции по морю. А в четверг двадцать пятого мая Людовику сообщили, что часть его войск была разбита у Линкольна графом Пемброком, опекуном малолетнего короля Генриха III.

Двадцать девятого числа того же месяца в море были замечены паруса ста двадцати французских кораблей. Увидев их, англичане двинулись им навстречу в открытое море. Вистас из Ноэвиля, который командовал французским флотом, отдал приказ отступать. Англичане упорно преследовали вражеские корабли, но не смогли перехватить. Увидев, что неприятель не может их догнать, французы развернулись и поплыли к Дувру. Но англичане, увидев этот маневр, напали на арьергард флота, захватив несколько французских кораблей.

Черный Монах был вне себя от ярости.

– Как можно проиграть сражение, имея в распоряжении такую армаду?! – спрашивал он Жоффруа. – И как можно было поставить во главе флота этого сухопутного болвана Вистаса?! Трусливый пес!

– Его назначил Робер де Куртенэ, дядя Бланки Кастильской.

Черный Монах лишь застонал в ответ. С Робером де Куртенэ отношения у него не сложились с самого начала. Заносчивый вельможа в упор не замечал успехов пиратского флота, который зажал Дувр, словно железными клещами, и ни один английский корабль не мог прорвать блокаду крепости и порта. Мало того, вскоре Эсташу приказали убраться подальше от Дувра и патрулировать Ла-Манш. Что под этим подразумевалось, было понятно без лишних слов.

Согласно договору между Людовиком и Черным Монахом от пиратской добычи принцу полагалась четверть. Это очень не нравилось ни Эсташу, ни его капитанам. Но иного выхода не было – нужно подчиняться. Ведь покровительство наследника французского престола, а в перспективе английского короля стоит дорогого.

Конечно, команды пиратских кораблей воспрянули духом. Из-за военных действий в Дуврском проливе их кошельки изрядно отощали. И теперь патрулирование предоставляло им отличную возможность поправить свои дела.

Но Черный Монах хотел славы. И упрочнения своего положения среди французской знати. Ведь то, что он в свое время перешел на сторону короля Иоанна, не было забыто…

Неудачи не охладили пыл французов. В Кале началась подготовка новой экспедиции. Тем временем принц Людовик, отказавшись от осады Дувра, отступил в Лондон и там с нетерпением ожидал прибытия подкреплений из Франции. Что касается Эсташа, то он с помощью энергичной Бланки Кастильской, жены Людовика, которая лично попросила пиратского адмирала о помощи, начал собирать в Кале новое войско.

В ясный солнечный день двадцать четвертого августа, в праздник святого Варфоломея, французский флот с попутным ветром в очередной раз вышел из гавани Кале. Эсташ шел в авангарде на своем нефе, везя с собой деньги, который король Филипп-Август собрал для передачи своему сыну. Кроме того, на борту флагмана находилось много лошадей, провизия, камнеметная машина и различное военное снаряжение.

Все это сделало неф неповоротливым и тяжелым в ходу. А тут еще на голову Черного Монаха навязался Робер де Куртенэ, считавший себя начальником экспедиции. Эсташ скрипел зубами от ярости; ему хотелось послать вельможу ко всем чертям, но он был уже не тем порывистым, своенравным юнцом, которые доставлял массу хлопот престарелому Бодуэну Баскету. Теперь за его спиной незримо маячили Абаль и прелестная дочурка, и он обязан был думать об их будущем.

В последнее время Эсташу постоянно снился один и тот же сон в нескольких вариациях: он и Абаль находятся по разные стороны глубокого узкого ущелья, через которое переброшен мосток без перил. Он зовет Абаль, приглашает перейти на его сторону, но она неподвижна и молчалива, как статуя, лишь смотрит на Эсташа своими огромными черными глазами с непонятной тоской и тревогой.

Тогда он сам ступает на хлипкий мост, идет по нему к любимой, но она неожиданно начинает отдаляться, таять, словно корабль в тумане. Эсташ, забыв про осторожность, бросается ей вслед, мосток начинает раскачиваться, дощечки помоста рассыпаются, он с диким криком летит в пропасть… и просыпается. Весь дрожащий от ужаса и в холодном поту.

Бедолаге шипбою он доставлял много забот. Парень почти не спал по ночам, прислушиваясь к звукам, которые доносили из адмиральской каюты. И едва раздавался протяжный вопль Черного Монаха, похожий на крик чайки, он опрометью вскакивал в каюту, наливал полный кубок крепкого итальянского вина и подносил адмиралу. Лязгая зубами о край вместительного серебряного канфара, Эсташ выпивал его до дна и снова падал на постель.

Вино помогало успокоиться, но сон долго не шел, и только к утру Черный Монах впадал в странное забытье, похожее на бредовое состояние, после которого он просыпался весь измученный – будто бы и не спал, а всю ночь сражался с демонами, вселившимися в него. Именно такие приступы случались с ним в Толедо, когда исчезла Абаль.

Завтракая, Эсташ мучительно размышлял. Похоже, он поставил не на ту лошадь. Людовик никогда не станет правителем острова. Это уже стало понятно всем. Может, все-таки повиниться перед английской короной и наняться на службу к новому королю Генриху? Юный монарх гораздо талантливей и удачливей своего отца, Иоанна Безземельного. Да вот только примет ли он услуги перебежчика? К тому же принести столько бед Англии, как это умудрился сделать корсар Черный Монах, никто не смог.

Можно попытвться договориться, тем более что война Англии с Францией длится веками и не думает останавливаться. Доброму мечу всегда рады на одной и на другой стороне. А Генрих далеко неглупый мальчик. Пиратский флот Черного Монаха был бы для него просто счастливой находкой.

Рено де Даммартен, его кровный враг, находится в французской тюрьме, и уже не может ему навредить. Но вот Филипп д’Обиньи, будь он неладен… С ним Эсташ точно не поладит. А он в чести у короля Генриха; мало того, Филиппа поддерживает сам регент Уильям Маршал.

Увы, назад ходу нет…

В окружении Робера де Куртенэ находилась целая группа знатных особ: Ральф де ла Турнэль, Гийом де Бар-младший, Невело де Канль, сын бальи Арраса и другие – всего тридцать шесть рыцарей. Вторым кораблем командовал Микиус де Арн; третьим – Гийом, комендант замка Сен-Омер; четвертым – мэр Булони. Кроме этих четырех нефов, в экспедиции принимали участие еще шесть больших боевых коггов и около семидесяти судов и лодок, нагруженных провизией.

Черный Монах кожей ощущал недобрые взгляды рыцарей. Несмотря на то, что он не раз доказывал делом свою преданность королю Филиппу-Августу, окружение Робера де Куртенэ относилось к пиратскому адмиралу предвзято, с недоверием. А некоторые дворяне даже с презрением. Они считали, что Эсташ – выскочка и недостоин рыцарского звания. В другое время и при иных обстоятельствах им не удалось бы избежать выяснения отношений в поединке с Черным Монахом. Но пока приходится терпеть. Распри во время военных действий могут закончиться грустно для любого из противников. Победитель в поединке вполне может оказаться повешенным на рее. Невзирая на дворянское происхождение и свои заслуги…

Английский флот, находившийся под командованием Хьюберта де Бурга, насчитывал, восемнадцать больших кораблей и два десятка галер и рыбачьих ботов. Большинство из них было снаряжено союзом Пяти портов. На флагмане кроме моряков разместились солдаты из гарнизона Дуврской крепости и два знатных рыцаря – Генри Траблвильский и Ричард Сьюард. Вторым по рангу, после Хьюберта де Бурга, был сеньор Ричард Фиц-Джон – племянник графа Уоррена, незаконнорожденный сын его сестры и короля Иоанна Безземельного.

Хотя французский флот численно превосходил английский, большую его часть составляли не боевые, а транспортные суда. Именно поэтому Эсташ не хотел лезть в драку, предпочитая сразу идти в Лондон. Это был самый верный ход. Но все испортил Робер де Куртенэ.

Когда флот вышел в открытом море, он заметил несколько кораблей, медленно двигавшихся со стороны Англии. Робер де Куртенэ, несмотря на энергичное сопротивление Черного Монаха, немедленно направил неф в их сторону, полагая, что захватить вражеские корабли будет нетрудно.

Это была фатальная ошибка. Совершив поворот через фордевинд, французский флагман столкнулся с кораблем Ричарда Фиц-Джона. В то же время Хьюберт де Бург, используя попутный ветер, нанес удар по арьергарду французского флота, разметал транспорты и захватил два корабля.

Сражение разгорелось на траверзе порта Сэндвич. На помощь Ричарду Фиц-Джону подошли еще три больших английских судна. Корабль Эсташа был окружен со всех сторон и отрезан от основных сил. Пришлось нефу в одиночку вступать в бой с четырьмя английскими кораблями.

Черный Монах и французские рыцари дрались, как львы, но силы были неравными. Англичане сначала осыпали французов тучей стрел, а затем стали бросать на борт французского судна горшки с негашеной известью, в результате чего палубу укрыли густые облака ядовитой пыли.

Против этого оружия люди Эсташа оказались бессильны. На их беду, ветер не благоприятствовал им, и известковая пыль ослепила французов.

Воспользовавшись этим, англичане перепрыгнули на борт корабля Эсташа и обрубили фалы. Ранульф Паганус разбросал толпу рыцарей и взял в плен Ральфа де ла Турнэля. Следом за Паганусом в бой вступили Теобальд Бланд и другие английские воины и моряки. Они с удовольствием перебили бы всех французских рыцарей, но представители английской знати не позволили им сделать это.

Эсташ сражался спиной к спине с Жоффруа.

– Похоже, брат, мы здорово влипли! – вскричал де Люси, заколов англичанина в простом доспехе.

– Что ж, повеселимся на прощанье… – процедил сквозь зубы Эсташ и мощным ударом меча отправил в небытие очередного своего противника.

В него словно вселился бес. Предчувствие близкой смерти добавило ему сил, и он рубился, как бешеный. Неожиданно что-то ударило ему в ногу, и он почувствовал сильную боль. С удивлением глянув вниз, Эсташ увидел торчащую из бедра стрелу. Знаменитые английские лучники продолжали сеять смерть среди команды нефа.

Эсташ сломал стрелу и со стоном вытащил ее из раны, благо она прошила ногу насквозь.

– Что случилось? – спросил Жоффруа.

– Я ранен…

– Дьявол! Драться можешь?

– Думаю, да…

Боль на время утихла. Черный Монах по-прежнему орудовал своим мечом с отчаянием обреченного. Но вот перед ним оказался английский рыцарь, закованный в латы. Их мечи столкнулись со звоном и скрежетом, и Эсташ с ужасом почувствовал, что силы покидают его. В какой-то момент он безвольно опустил руки, готовясь принять смертельный удар, но тут сбоку на англичанина налетел де Люси и его меч нашел незащищенное место в защитном облачении противника Эсташа.

– Ты истекаешь кровью! – крикнул Жоффруа.

Кровь и впрямь лилась из раны ручьем.

– Уходи! – Де Люси поддержал Эсташа, ноги которого начали подгибаться. – Тебе нужно перевязать рану! Уходи, я тебя прикрою!

– Прощай, мой верный друг, – тихо молвил Эсташ и поковылял к люку, который вел в трюм нефа.

Он не мог добраться до своей каюты, где у него хранилась мазь от ран, так как в той стороне шла ожесточенная схватка.

В трюме Эсташ нашел какую-то тряпку и туго перетянул ногу. Стало немного легче. Он попытался подняться по приставной лесенке на палубу, чтобы продолжить сражение, но силы окончательно покинули Черного Монаха; он на короткое время потерял сознание и грузно упал на какие-то мешки.

Бой затихал. Очнувшись от забытья, Эсташ услышал победные крики англичан и мольбы о помощи поверженных французов. Отчаяние вползло в душу скользким гадом, а вслед за ним пришел страх.

Он давно забыл, что это такое. Но теперь изрядно ослабевший Эсташ весь дрожал, словно в лихорадке, и его преследовала единственная мысль – где можно спрятаться. Трюм был плотно, почти доверху, заставлен большими тюками с воинским снаряжением, а также мешками и корзинами с провиантом, и все же Эсташ ухитрился найти между ними свободное пространство, где и притаился.

Неожиданно он ощутил шевеление, и перед ним появилась крыса. Она совершенно безбоязненно посмотрела на него, а затем не спеша нырнула в узкую щель между тюками. Эсташ невольно позавидовал этой напасти всех мореплавателей. Как бы ему хотелось сейчас превратиться в крохотного мышонка (да хоть в крысу, несмотря на то, что он терпеть их не мог) и забиться в какую-нибудь норку, да поглубже…

Эсташа нашел Ричард Сорейл, с которым Черному Монаху приходилось сражаться против французов. Он был еще той ищейкой. Сорейл словно знал, где прячется знаменитый пират. Бесцеремонно вытащив Черного Монаха на палубу, он бросил адмирала корсаров у ног Ричарда Фиц-Джона.

– Вот ты и попался, проклятый пират, – с удовлетворением сказал рыцарь. – У меня неожиданно возникла проблема – тебя повесить на рее или отрубить голову?

– Я готов заплатить выкуп, сеньор, – глухо молвил Эсташ.

– И во сколько же ты ценишь свою голову?

– Я дам десять тысяч марок… За себя и своих товарищей, оставшихся в живых.

По толпе рыцарей и солдат, которые окружили плененного предводителя французских корсаров, пронесся гул. Десять тысяч марок! Немыслимая сумма! Любой рыцарь мог откупиться за двадцатую ее часть, и это было бы много. К тому же все пираты были беспощадно истреблены, и Черный Монах это явно знал, а значит, такие огромные деньги он готов был заплатить за свое освобождение.

– Впечатляет… – Ричард Фиц-Джон несколько опешил.

– И еще – клянусь верой и правдой служить новому королю Англии.

– Ты предатель! – раздались возмущенные крики рыцарей. – Смерть тебе!

– Тогда и вы предатели! Все вы служили плохому королю и вынуждены были восстать против него. Я сделал то же самое.

– Но мы воевали за справедливость, а ты нас грабил!

– Многие из вас поддерживали принца Людовика. Это что, справедливость? Нет – предательство! Тем не менее никому из вас казнь не грозит. Я тоже рыцарь и имею полное право заплатить выкуп!

– Что вы с ним разговариваете? Он должен издохнуть!

Чья-то рука повергла Эсташа на доски палубы, густо окрашенные кровью. Он извернулся и увидел… своего бывшего матроса Стивена Трэйба! Тот был в защитном облачении и носил цвета нового английского короля Генриха. В руках свирепый Трэйб держал меч и уже приготовился отрубить Эсташу голову.

– Негодяй! – вскричал Черный Монах. – Изменник! Мерзкое животное!

Забыв о своей ране, Эсташ вскочил на ноги. Где и прыть взялась. Наваха, спрятанная под одеждой, мигом очутилась у него в руках, и он молниеносно полоснул остро отточенным лезвием по горлу негодяя.

На какое-то время все оцепенели. Никто не ожидал от раненого адмирала французских корсаров, униженно молящего о прощении, такой прыти. И только когда Стивен Трэйб упал и забился в конвульсиях, грубые руки схватили Эсташа и повергли его перед Ричардом Фиц-Джоном. Он даже не пытался сопротивляться. Силы оставили его окончательно – и физические, и душевные. Эсташ лишь беззвучно шептал: «Абаль, любимая, прощай! И прости, что нам так и не удалось вдоволь насладиться семейным счастьем…»

Фиц-Джон воскликнул в гневе:

– Никогда более вероломный предатель ты не сможешь обмануть кого бы то ни было своей ложной клятвой! Никогда! Но ты дворянин, рыцарь, и я окажу тебе честь!

Сверкнул клинок его меча, и голова Черного Монаха покатилась по палубе. В этот момент неожиданно грянул гром, и сильный порыв штормового ветра рванул паруса. Черная клубящаяся туча быстро вырастала в размерах, закрывая весь горизонт. Столпившиеся на нефе англичане с ужасом смотрели на приближающуюся стихию.

Столбы молний, не переставая, густо били по Дуврскому проливу. Воздух дрожал и вибрировал, отовсюду неслись странные, временами мелодичные звуки. Природа пела грозный хорал, реквием по усопшему Эсташу Черному Монаху, знаменитому пирату и талантливому флотоводцу. Но затем небо смешалось с водой, и пространство вокруг корабля утонуло в непроницаемой мгле, которая родила дикий рев и грохот, от которых стыла кровь.

Казалось, что все демоны преисподней вырвались из ада и устроили светопреставление.

Перри – сладкий грушевый сидр. Как и яблочный сидр, появился в юго-западной части Франции в VI веке. Рецептура перри не предусматривает добавление в грушевый сок воды и дрожжей.

Вилланы – во Франции, Германии и Италии так назывались формально свободные крестьяне, несущие некоторые поземельные повинности за предоставление им феодалом земельного участка. В XII веке развитие феодального права привело к оформлению категории вилланов как единого сословия феодально зависимого крестьянства, противостоящего фригольдерам (свободным крестьянам). Главным правовым отличием вилланов от свободных крестьян стала их подчиненность в судебном отношении суду феодала и невозможность апеллировать к королевским судам. Виллан выполнял барщинную повинность для своего сеньора, право на распоряжение его наделом было сильно ограничено и зависело от воли феодала.

Римская миля, миллиатрий, – тысяча двойных шагов римских солдат в полном облачении на марше; путевая мера для измерения расстояния, введенная в Древнем Риме. Одна римская миля равна 1482 м.

Ведьма – в раннем Средневековье ведьмами, в особенности среди славян, называли мудрых женщин, которые «ведали» магию. Эта магия чаще всего обращалась к светлым силам Природы. Кроме того, нередко ведьмой называли повитуху, знахарку, гадалку и просто женщину, занимающую определенное положение в обществе.

Кракен (исланд.) – мифическое морское чудовище гигантских размеров, головоногий моллюск, известный по описаниям исландских моряков. Будто бы кракену требуется три месяца, чтобы переварить проглоченную пищу. За это время он выделяет такое количество питательных экскрементов, что за ним всегда следуют тучи рыб. Если у рыбака получался исключительный улов, то про него говорили, что он «ловил рыбу на кракена».

Денье – французская средневековая разменная монета, которая была в обращении во всей Западной Европе со времен Меровингов. Впервые чеканился Пипином Коротким (752–768). То же, что и денарий. Денариями называли почти все серебряные монеты, которые чеканились в период Раннего и Высокого Средневековья. Их локальные наименования – данаро (денаро), динеро, динейро, динар. В германских государствах денье получило название «пфенниг», в англо-саксонских странах – «пенни». Вес денье из серебра 416,6 пробы равен 1,2 – 1,3 г. Один соль (солид, су) равен 12 денье. Самой мелкой монетой был обол – 1/2 денье.

Баклер – чаще всего металлический круглый щит 20–40 см в диаметре. Баклер имел одну рукоятку, которую воин сжимал в кулаке, из-за чего его называли «кулачными щитами». Баклеры использовали кельты и франки. Такие щиты встречались у византийцев, откуда, по-видимому, они и попали в Западную Европу, где баклер получил широкое распространение в XII–XIII веках.

Баселард – тип кинжала и короткого меча, распространенного в Европе с конца XII века. Клинок баселарда прямой, относительно узкий, как правило, четырехгранного сечения, заметно сужающийся к острию. Баселарды чаще всего производились одного из трех размеров: 35 см, около 70 см и до 100 см. Баселарды составляли часть комплекта рыцарского вооружения. Кроме того, они были широко распространены среди торговцев и фригольдеров – свободных землевладельцев.

Мен-гош, дага – левая рука (фр.). Кинжал для левой руки. Во Франции так же назывался стиль сражения с оружием в обеих руках.

Капеллина, шапель – шляпа (фр.). Общее название наиболее простого типа шлемов в виде металлических колпаков с полями. В капеллинах не было предусмотрено бармиц, полумасок или забрал, однако форма их очень значительно варьировалась. Подобные варианты были одними из самых дешевых и применялись пехотой.

Арматор – судовладелец; лицо, снаряжающее корабль.

Шипбой (англ.) – корабельный мальчик; юнга.

Мастер – корабельный штурман.

Когг – высокобортное одномачтовое палубное судно с рейковым прямоугольным парусом около 200 кв. м, длиной до 30 м, шириной до 8 м, осадкой 3 м и грузоподъемностью до 200 тонн. Борта у когга были выпуклые (по-древнегермански kugg – выпуклый), штевни прямые, скошенные к линии киля. Кормовая надстройка (ахтеркастль) была конструктивно связана с корпусом. На ахтерштевне крепилась платформа с зубчатым ограждением для вооруженной команды, пращников и стрелков из лука. Кормовая площадка занимала около половины длины судна. Под ней располагалось помещение, имеющее вход с палубы, в бортовых стенках которого иногда прорубались окна, и каюта капитана. Форштевень заканчивался наклонной мачтой – бушпритом, служившим для растяжки паруса спереди.

Фут – единица измерения длины в английской системе мер. Здесь фут французский королевский равен 0,325 м, или 12 дюймов.

Тамплиеры, храмовники – также известны под официальными названиями орден бедных рыцарей Христа, орден бедных рыцарей Иерусалимского храма, бедные воины Христа и Храма Соломона. Духовно-рыцарский орден, основанный на Святой земле в 1119 г. небольшой группой рыцарей во главе с Гуго де Пейном после Первого крестового похода. Второй по времени основания (после ордена госпитальеров) из религиозных военных орденов.

Командорство, комтурство – минимальная административная единица в составе рыцарского ордена. Как правило, командорство состояло из одного замка и непосредственно прилегающих к нему территорий. Во главе каждого командорства стоял комтур (командор). Самые маленькие и бедные командорства могли выставить лишь по десятку вооруженных воинов, наиболее крупные и влиятельные – свыше тысячи. Командорства объединялись в баллеи (провинции).

Твиндек – пространство внутри корпуса судна между палубой и платформой.

Морская миля – единица измерения расстояний на море. Определяется как длина одной минуты дуги окружности Земли. Международная морская миля равна 1852 м (6076,04 фута), в Великобритании морская миля равна 6080 футам (1853,18 м).

Кабальерос – всадник, рыцарь (исп.); в Испании X–XVI вв. дворянин, богатый или родовитый человек, несший военную службу в кавалерии и обладавший рядом привилегий, свойственных дворянству. Позднее – вежливое обращение к мужчине в испаноязычных странах. Примерно то же, что «идальго».

Неф – южноевропейское торговое и военно-транспортное судно X–XVI веков. Изначально имел одну мачту и латинское парусное вооружение. Позднее парусное вооружение стало смешанным, состоящим из обеспечивающих хороший ход при попутном ветре прямых и косых парусов, которые позволяли ходить круто к ветру. Неф имел округлую форму корпуса и высокие борта с обивкой вгладь. На сильно приподнятых носу и корме были расположены надстройки, имевшие несколько ярусов. Водоизмещение нефа составляло 200–600 т, длина 20–32 м, ширина 6–12 м, осадка 2–3,7 м, вмещал он до 800–1000 человек. Крестовые походы и оживление торговых отношений Европы с Ближним Востоком привели к постройке нефов большой величины, вмещавших до 1500 человек и 1200 т груза, а общая площадь парусов составляла более 770 м². Большие нефы, в отличие от других судов, имели несколько якорей (до 7) для предотвращения сноса во время стоянок.

Галеас – большая галера; тип парусно-гребных военных кораблей. Первые упоминания термина относятся к XII веку. Галеас – нечто среднее между галерой и парусным кораблем. От галеры галеас отличался большим размером и улучшенной мореходностью, в частности – возможностью плавать в зимнее время года.

Варварский берег – европейское название средиземноморского побережья Северной Африки. К Варварскому берегу относили побережье стран Магриба: Алжира, Туниса и Марокко, иногда также Ливии и Египта. Там располагалось множество портов, где размещались берберийские пираты, наводившие ужас на христианских жителей северного Средиземноморья.

Скрамасакс – удлиненная версия ножа сакс. Длина около 55 см, ширина не более 3 см, обух толстый, примерно 1 см. Из-за веса скрамасакса его колющие удары были страшны по силе. Он протыкал и кольчугу, и кожаный доспех.

Мавры – древнее название племен северо-западной Африки, а также средневековое название арабов и африканского племени берберов, завоевавших в VIII веке большую часть Пиренейского полуострова.

Нахуда – капитан (араб.).

Адамас – древнее название алмаза.

Алькасар – название крепостей или дворцов в Испании и Португалии, построенных во время правления арабов. Во многих городах Испании есть алькасары. Дворцы, построенные в мавританском стиле после изгнания арабов, часто также называются алькасарами.

Эль Сид Кампеадор (1041–1099) – кастильский дворянин, военный и политический деятель, национальный герой Испании, герой испанских народных преданий, поэм, романсов и драм, а также знаменитой трагедии Корнеля.

Мараведи – португальская и испанская золотые монеты. Граф Афонсу I (1128–1139), а затем король Португалии (1139–1185), выпустил золотые мараведи 931-й пробы весом 3,9 г. Монеты этого типа продолжали чеканить короли Саншу I (1185–1212) и Афонсу II (1212–1223). Король Кастилии Альфонсо VIII (1158–1214) чеканил золотые «маработино альфонсино», содержавшие 3,46 г золота при общем весе 3,866 г.

Реконкиста (718–1492) – многовековая война пиренейских христиан (в основном испанцев и португальцев) за возвращение своих земель на Пиренейском полуострове, занятых маврскими эмиратами.

Махо – чаще всего выходцы из обедневших провинциалов. Махо были настоящими бандитами, которые всем своим видом и манерой поведения подчеркивали глубочайшее презрение к окружающим. Но аморальность жизни махо, их песни и танцы с тамбуринами, кастаньетами и гитарами – все это было чрезвычайно притягательным для высшего общества.

Альгвасил – в средневековой Испании выполнял полицейские функции и подчинялся алькайду, следившему от имени короля за выполнением законов на вверенной ему территории. Альгвасилы избирались городским советом, обычно на один год, но после выборов должность переходила в их собственность, которую они (или их наследники) могли перепродать. В период испанской инквизиции существовала почетная и уважаемая должность «Великий альгвасил» – судебный пристав в верховном совете инквизиции.

Корабль дураков – в Средние века был одной из самых распространенных метафор. Корабль дураков традиционно символизировал Церковь, ведущую души верующих к небесной пристани. Все человечество плывет через Море Времени на одном корабле. Подверженные многим порокам люди пьют, едят, обманывают, играют в дурацкие игры, а корабль тем временем бесцельно дрейфует, потеряв ориентацию в пространстве. И ни о каком спасении заблудших душ не может быть и речи.

Дестреза – испанская техника фехтования. Буквальный перевод означает «истинное искусство». Является универсальным методом фехтования для таких видов и комбинаций оружия, как шпага (или меч) и кинжал (дага), наваха и плащ, меч и щит, двуручный меч или древковое оружие (например, копье или алебарда). Основы движений во время боя построены на логике и геометрии.

Buenas tardes – добрый вечер (исп.).

Байлаор – исполнитель фламенко, андалусского танца.

Сакалиба – так именовались все невольники из восточной и юго-восточной Европы, вывозимые в исламские страны. Арабы называли сакалиба наряду со славянами волжских булгар, куманов и других светловолосых тюрок и угров.

Боэмио – плащ, имевший форму круга; разрез располагался на правом плече и скреплялся пряжкой.

Кааба – мусульманская святыня в виде кубической постройки во внутреннем дворе мечети Масджид аль-Харам (Заповедная Мечеть) в Мекке. Это одно из основных мест, собирающее, согласно кораническим предписаниям, паломников во время хаджа. Кааба носит символическое имя «аль-Бэйт аль-Харам», что означает в переводе с арабского «священный дом». Коран называет Каабу первым сооружением, возведенным людьми непосредственно для поклонения Богу.

Хитанос – испанские цыгане.

Слава в вышних Богу и на земле мир, людям Его благоволение. Хвалим Тебя. Благословляем Тебя, поклоняемся Тебе. Славословим Тебя. Благодарим Тебя, ибо велика Слава Твоя, Господи Боже, Царь Небесный, Боже Отче Всемогущий. Господи, Сын Единородный, Иисусе Христе…

Эдемский сад – райский сад в Библии, место первоначального обитания людей; территория современного Ирака. Именно здесь протекают реки Тигр и Евфрат, чьи истоки, согласно легендам, находились в Эдемском саду. В этих местах зародились легендарные культуры Месопотамии и Парфии, Ассирии и Шумера, Аккада и Персии, здесь шумел Вавилон с его знаменитыми Висячими садами и Вавилонской башней, и находилась родина Авраама – Ур Халдейский.

Веллона – испанское название монет из биллона (серебра невысокой пробы). Все низкопробные серебряные монеты назывались в Испании «moneda de vellon». Серебряные монеты с очень высоким содержанием меди назывались «calderilla», а чисто медные – «gruessa».

Жонглер – в средневековой Франции странствующий профессиональный музыкант-исполнитель, гимнаст и фокусник. Старофранцузский жонглер родствен немецкому шпильману, английскому менестрелю, галисийско-португальскому жограру, кастильскому хуглару, польскому кугляжу и русскому скомороху.

Бенедектинцы – старейший католический монашеский орден, основанный в Субиако и Монтекассино святым Бенедиктом Нурсийским в VI веке. Бенедиктинские аббатства стали центрами образованности и искусств и инициаторами экономических и сельскохозяйственных нововведений. Их миссионерская, педагогическая и научная деятельность принесла значительные плоды. Девиз ордена: «Молись и работай» (Ora et labora, лат.).

Скрипторий – мастерская по переписке рукописей, преимущественно в монастырях. Первые скриптории возникли в VI–VII веках. на юге Италии, во Франции, в Ирландии, Испании. Вначале книгу (как и во времена поздней Античности) писали под диктовку, держа материал для письма на коленях. Столов не было. Затем, вероятно, в VII веке, в мастерских появились столы. В XIII веке скриптории приходят в упадок, книжным производством начинают заниматься городские ремесленники.

Сенешаль – управляющий дворцовым хозяйством.

Бальи – должностное лицо в феодальной Франции, которое по поручению сеньора ведало судом.

Квилон – наиболее ранние версии квилонов, появившиеся в XII веке, походили на укороченный меч со скрещенной гардой. Данное традиционное оружие рыцарей так и назвали в честь гарды. Его следовало носить на правой стороне.

Фьеф, феод, лен – земли, пожалованные сеньором своему вассалу в пользование и распоряжение ими (иногда в наследственное). Осуществлялось на условиях несения вассалом военной, административной или придворной службы в пользу сеньора.

Оммаж – в феодальную эпоху одна из церемоний символического характера – присяга, оформлявшая заключение вассального договора. Будущий вассал, безоружный, опустившись на одно колено (два колена преклоняли только рабы и крепостные) и с непокрытой головой, вкладывал соединенные ладони в руки сюзерена с просьбой принять его в вассалы. Сюзерен поднимал его, и они обменивались поцелуем. С VIII веке оммаж стал сочетаться с клятвой верности – «фуа».

Марка – весовая счетная единица в Западной Европе, которая на славянских языках называлась гривной. Марка парижская равна 244,75 г серебра. В разных странах марка имела разный вес.

Сетье – французская мера жидких и сыпучих тел, различна по вместимости. Здесь один сетье равен 12 буасо, или 160 литров.

Шоссы – носившиеся в обтяжку на ноге узкие чулки. У мужчин шоссы обычно достигали верхней части бедра и по бокам крепились шнурками к поясу. В качестве материалов для них могли быть использованы тонкая эластичная кожа, лен, шерсть или даже шелк. В помещении мужчины зачастую снимали обувь, оставаясь в одних шоссах, так было удобнее перемещаться по коврам или по паркету.

Жиппон – поддоспешник. Представлял собой плотно прилегавший к телу стеганый камзол или куртку. Шился жиппон всегда из двух или более слоев плотной материи. Это могла быть бумазея, хлопок или шерсть. Слои разделяла подкладка или набивка из шерстяного волоса. Это же одеяние также было известно как гамбезон. Жиппон мог использоваться вместо доспеха, так как он хорошо защищал от рубящего и колющего ударов.

Пурпуэн – в XIII–XV вв. во Франции короткая мужская куртка с узкими рукавами или без рукавов, к ней крепились штаны-чулки. Вначале пурпуэн надевали под военные доспехи (латы), около 1340 г. он стал гражданской одеждой.

Донжон – главная башня в европейских феодальных замках. Донжон находился внутри крепостных стен (обычно в самом недоступном и защищенном месте) и обычно не был связан с ними; это была как бы крепость внутри крепости. Донжоны сооружались из дерева или из камня, имели по три-четыре этажа. В большинстве случаев там находились очень тесные помещения, не предназначенные для жилья. Жилой дом воздвигался на расстоянии, а главная башня имела военное предназначение. Кроме того, в донжоне часто располагались различные важные помещения крепости – оружейные, главный колодец, склады продовольствия.

Туаз – французская единица длины, использовавшаяся до введения метрической системы. 1 туаз равен 1,949 м.

Красные шляпы – сборщики податей и налогов в средневековой Франции. Их главным отличительным признаком были красные шапки и шляпы.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Бахус – бог вина у древних греков и римлян.

Гарсон – посыльный (фр.).

Корсар – термин, существовавший уже в начале XIII века на общераспространенном французском языке. Он произошел от итальянского слова «корсарио» – «тот, кто добывает средства в результате морских набегов, в результате преследования врага». Вначале это слово означало скорее корабль, чем человека.

Обол – самая мелкая монета средневековой Франции из меди, равная 1/2 денье.

Дромон – поначалу легкое быстроходное парусно-гребное судно византийского военно-морского флота с V по XII век. К IX веку Дромон стал тяжелым парусно-гребным кораблем. В этом виде он имел 1–2 ряда весел, сравнительно высокие борта и боевые площадки на носу и корме, где располагались галереи для лучников и находились катапульты. Парусное вооружение состояло из 1–2, реже 3 мачт с латинскими парусами. Рулевое устройство составляли два навесных весла, по одному на каждый борт. Начиная со второй половины VII века Дромоны оснащались огнеметными устройствами («сифонофорами») – закрытыми котлами с медными трубами для метания «греческого огня», которые под давлением выбрасывали на 10–15 метров факел горящих нефтепродуктов. Длина дромона варьировалась от 30 до 50 м, ширина – от 4,5 до 7 м. Экипаж, в зависимости от размера корабля, составлял от 100 до 300 человек. В XII веке дромоны византийского типа устарели и начали вытесняться классическими галерами итальянского образца.

«Греческий огонь» – горючая смесь, применявшаяся в военных целях во времена Средневековья. Греческий огонь применялся византийцами в морских битвах. Изобретен в 673 году инженером и архитектором Каллиником из завоеванного арабами сирийского Гелиополя (современный Баальбек в Ливане), который сконструировал специальное устройство – «сифонофор» – для метания зажигательной смеси. Каллиник бежал в Византию и там предложил свои услуги императору Константину IV в борьбе против арабов.

Зава, дау, доу, дхау – быстроходные арабские парусники водоизмещением до трехсот тонн. Доски обшивки, особенно корма, обильно украшались резьбой или ярко раскрашивались, причем каждый вид завы украшался по-своему в каждом регионе. Как и у греков, корма арабского судна была самой настоящей «визитной карточкой», сразу указывающей, из каких краев его нахуда – капитан.

Фальшион – европейский меч с расширяющимся к концу коротким клинком и односторонней заточкой. Наибольшую известность получил как дополнительное оружие английских лучников. С середины XIV века фальшион стала использовать и конница благодаря его способности наносить разваливающие рубяще-режущие удары. Иногда фальшион крепился к короткому древку длиной 45–60 см (фальшарда).

Пенни, пенс – разменная денежная единица Англии, первоначально равная 1⁄240 фунта стерлингов. Впервые отчеканен в VIII веке королем Кента Гибертом (764) и королем Мерсии Оффой (757–796) по образцу серебряного франкского денария (денье). Вес пенни составлял 1,2–1,4 г чистого серебра, диаметр монеты – около 17 мм, в XII веке – около 21 мм. Пенни чеканили в огромном количестве, они имели широкое хождение – вплоть до Руси. При необходимости монету просто разрезали на части, получая полпенни и четверть пенни. Один пенни равен 4 фартингам.

Эсквайр – почетный титул в Великобритании (первоначально, в раннем Средневековье, титулом награждался оруженосец рыцаря); впоследствии титул присваивался чиновникам, занимающим должности, связанные с доверием правительства. Приставка «эсквайр» в большинстве случаев свидетельствовала о том, что другого сколь-нибудь значимого титула у его хозяина нет.

Городская стража – в Англии первые сведения о существовании городской стражи относятся к временам норманнского завоевания, хотя законодательно она была зафиксирована только в XIII веке «Вестминстерским статутом». По этому статуту охрана общественного порядка ночью осуществлялась городской стражей, в которую по очереди назначались все лица мужского пола старше двенадцати лет (днем поддержание порядка считалось делом всех горожан). За правильным функционированием стражи следили приходские констебли: в графствах – по двое на каждую сотню, в Лондоне – по одному в каждом из городских округов. Городской страже вменялось в обязанность производить аресты и предоставлять преступников судье. Никакой платы стражникам не полагалось, а уклонение от исполнения этой общественной обязанности грозило виновникам штрафом или даже тюремным заключением.

Олдермен – член муниципального совета или муниципального собрания в средневековой Англии.

Шиллинг – счетно-денежная единица Англии, появившаяся в X веке, монета, объявленная денежной единицей Великобритании в 1601 году. Двадцать шиллингов равны 1 фунту.

Фунт – денежная единица Великобритании. Фунт равен 20 шиллингам, или 240 пенсам. Как денежно-счетная единица в 240 пенсов английский фунт употреблялся в X веке. Когда со второй половины XII века началась чеканка монет, известных под названием «стерлингов» (больших пенсов), он стал называться фунт стерлинг. В 1694 году были выпущены первые банкноты, номинал которых был выражен в фунтах.

Сборник средневековых песен «Carmina Burana» из монастыря Бенедиктбейерн в Баварии (XIII век).

Рутьеры – одно из названий бродячих наемных дружин в Средние века (брабансоны).

Интерди́кт – (лат. interdictum – запрещение); в Римско-католической церкви временное запрещение всех церковных действий и треб (например, миропомазания, исповеди, бракосочетаний, евхаристии), налагаемое папой или епископом. Часто интердикт налагался на население целой страны или города, гораздо реже – на отдельных лиц.

Юстициарий – королевский чиновник в средневековых Английском и Шотландском королевствах, а также в некоторых других феодальных образованиях. Юстициарий назначался королем для выполнения судебных и административных функций в его владениях.

Великая хартия вольностей – политико-правовой документ, составленный в июне 1215 году на основе требований английской знати к королю Иоанну Безземельному и защищавший ряд юридических прав и привилегий свободного населения средневековой Англии. Состоит из 63 статей, регулировавших вопросы налогов, сборов и феодальных повинностей, судоустройства и судопроизводства, прав английской Церкви, городов и купцов, наследственного права и опеки.