Целых два года Алексей Воронцов был секретарем комсомольского бюро факультета. Но только теперь, когда на отвороте его пиджака гордо закрасовался бело-синий эмалевый ромбик с золотым государственным гербом посредине, он вдруг почувствовал все неудобства своего секретарского положения. Друзья уже разъехались по местам работы, а он все еще сидел в Москве и передавал дела Сергею Попову, сосредоточенному и придирчивому студенту второго курса с непокорным хохолком на макушке, напоминавшим петушиный гребень.

Новый секретарь ультимативным тоном потребовал у Алексея, чтобы, во-первых, был составлен приемо-передаточный акт. Во-вторых, чтобы все протоколы были написаны удобочитаемым почерком. В-третьих, чтобы все дела были подшиты в папки, и не как-нибудь, а двойной суровой ниткой с проколом в трех местах.

Алексей разозлился и заявил, что Сергей — законченный бюрократ и что он ему потакать не собирается. Сергей ничего не ответил, только насупился. А на другой день, когда Алексей пришел в райком комсомола сниматься с учета, ему сказали, что никуда он не уедет, пока не сдаст комсомольские дела.

Пришлось засесть за переписку протоколов и за подшивание их двойной суровой ниткой. Дни шли за днями, а новый секретарь с непреклонной суровостью указывал на все новые и новые недостатки в комсомольском учетном хозяйстве и отказывался подписывать акт.

Но вот, наконец, Сергей, поджав губы, придирчиво осмотрел пухлые папки с красивыми аккуратными наклейками на каждой "Дело № 1", "Дело № 2", "Дело № 3" и произнес:

— Теперь, пожалуй, можно подумать и о подписании акта.

И неожиданно улыбнулся такой озорной мальчишеской улыбкой, что Алексей сразу понял: провел его Сергей, играя бюрократа. А что поработать заставил — правильно сделал. Ведь если по совести говорить, то комсомольское хозяйство действительно было в хаотическом состоянии.

Теперь следовало позаботиться о том, чтобы быстрее уехать. Из редакции Южносибирской газеты, куда был назначен Алексей, в университет уже пришла телеграмма с запросом, скоро ли выедет к месту работы "литературный сотрудник Алексей Петрович Воронцов".

Литературный сотрудник… Он стал газетчиком, журналистом!

Нелегко ему это далось. Еще во время войны, ребенком, Алексей лишился отца и матери — их расстреляли фашисты. Это случилось в Белоруссии, оккупированной гитлеровцами. Мальчик бродил по деревням, оборвался весь, исхудал до неузнаваемости, одичал, как волчонок… Когда Белоруссия была освобождена Советской армией, его тяжело ранило осколком авиабомбы. Несколько недель Алеша лежал в жару, в беспамятстве, находился между жизнью и смертью.

Да и потом было несладко. Алешу взяли к себе дальние родственники. Семья большая, приходилось работать и учиться, просиживая за учебниками до поздней ночи.

Так Алексей закончил среднюю школу. А через год, собравшись с духом и приготовившись к еще большим трудностям, поступил в университет, на факультет журналистики — его всегда влекла работа в газете.

Давно ли это все было? А теперь, пожалуйста! Он — литературный сотрудник!..

Алексей позвонил в справочную и осведомился, когда отходят поезда в Южносибирск. Официально-холодный женский голос назвал дни и часы.

— Значит, завтра тоже идет? — обрадовался он. — А как с билетами?

— Билеты продаются ежедневно. В день отхода поезда с восьми часов утра, — так же официально сообщила справочная и добавила совершенно другим тоном: — Иной раз бывает и накануне в кассе предварительной продажи. Только вы поторопитесь…

— Пойду на вокзал. Вдруг повезет, — сказал Алексей соседу по комнате — рыжеволосому философу с третьего курса, сосредоточенно штопавшему порванные носки.

Тот лишь фыркнул. Он весьма скептически относился к жизни вообще и покупке железнодорожных билетов без блата в особенности.

Но через полчаса Алексей ворвался в комнату с радостным криком. В руке его было несколько разноцветных листков.

— Есть! Есть! Да не какой-нибудь! Смотри: пятый вагон. Это купейный, — пояснил он. — Пятое место. Это внизу.

Философ не хотел сразу признавать себя побежденным.

— Дай сюда! — потребовал он. И, осмотрев билет со всех сторон, заявил безапелляционно: — Терпеть не могу купейных вагонов. Скукота! Другое дело — в общем.

И снова принялся за носки.

Вещей у Алексея было немного. Все они вмещались в его чемодан — старый, видавший виды. Все же Алексей купил новый чемодан. Потом, подумав, решил, что старый бросать жаль — может еще понадобится. Только надо сшить на него чехол.

Так Алексей и пришел к поезду с двумя чемоданами в руках. Проводник посмотрел билеты, отметил что-то у себя в книжке и пропустил Алексея в вагон.

Вот и второе купе. Алексей рывком отворил дверь. В купе уже сидел пожилой мужчина с большим животом и круглыми глазками на дряблом лице, покрытом сетью красных прожилок.

Алексей поздоровался.

— Здравствуйте, здравствуйте, молодой человек, — ответил тот. — Попутчик, значит, моему сыну. Очень рад, очень рад… Далеко ли следуете, разрешите полюбопытствовать?

— В Южносибирск.

— Вот как! Прелестно!.. Разрешите, я вам помогу, — забеспокоился он, когда Алексей стал укладывать чемоданы.

— Нет-нет, что вы, спасибо! Я сам.

Толстяк суетился в проходе, норовя встать к Алексею лицом и взять у него чемодан. Левую руку он при этом держал в кармане. "Какой смешной", — подумал Алексей.

— Что это Юрия моего все нет?.. Я уже беспокоиться начинаю, — сказал толстяк, когда с размещением чемоданов было покончено. — Давайте пока знакомиться. Иван Демидович, ветеринарный врач. Лошадиный доктор, — заулыбался он, широко растягивая рот.

— А я Воронцов Алексей… Петрович, — добавил Алексей после секундной паузы.

— Да что вы стоите? Садитесь… Какое ваше место?

— Пятое.

— Пятое? Ну нет, — снова улыбнулся толстяк. — На пятом едет Юрий.

— Не может быть… Вот смотрите.

Алексей протянул толстяку свой билет.

— "Пятый вагон, пятое место"… Да, в самом деле. Скажите, пожалуйста… А как же тогда у Юрия? Не может же быть в одном вагоне два пятых места.

Он вытащил из кармана смятую бумажку.

— Ну, разумеется, напутал! У Юрия ведь пятнадцатое место, а я сдуру на пятое забрался. Вот ведь правду говорят — старый, как малый. Простите великодушно, прошу вас, простите…

Беспрестанно извиняясь и кланяясь, он взял авоську, набитую продуктами, и вышел из купе.

Алексей осмотрелся. Вагон новый, цельнометаллический. В купе удобно, красиво, чисто. Алексей снял с верхней полки тюфяк, расстелил на своем месте. Прилег и даже зажмурился от удовольствия. Ему никогда не приходилось ездить в таких условиях.

Дверь купе с визгом отворилась. Алексей открыл глаза. На пороге стояла девушка.

— Простите, я вас, кажется, разбудила. Не знала, что здесь уже спят.

В ее голосе Алексей почувствовал иронию.

— Нет, я не спал… Я только…

— Вздремнул, — подсказала девушка, укладывая вещи. — Что ж, говорят, это очень полезно.

Кроме нее в купе пришли еще двое пожилых железнодорожников.

Они сразу же забрались на верхние полки, и вскоре оттуда раздался дружный храп.

Девушка посмотрела на Алексея, он на нее — и вдруг оба рассмеялись.

— Ну, тут, вероятно, всю дорогу сонное царство будет, — сказала она.

— Да уж, наверное…

Алексей хотел добавить что-нибудь остроумное, но, как на зло, ничего не шло на ум…

Как держать себя с ней? С университетскими девчонками все было просто и ясно: они такие же свои, как и парни. А с ней как?

Интересно, кто она такая? На жакетке у нее комсомольский значок. Может, она комсомольский работник? Приезжала в Москву, в ЦК, а теперь домой. Пожалуй… А может, из какого-нибудь министерства в командировку едет. Нет, слишком молода для министерства… Глаза какие у нее: синие, синие. Голубые, серые — эти часто бывают. А вот синие встречаются редко…

— Что вы меня рассматриваете? — запротестовала девушка. — Молчите и смотрите. Даже страшно.

— Да вот, гадаю, кто вы такая, — признался он.

— Вы бы прямо и спросили — ведь все равно не угадаете. Зовут меня Надей, фамилия — Остапенко. Живу в Южносибирске… А вы Алексей Воронцов, окончили университет и едете к нам в Южносибирск на работу в газете. Правда?

— Правда, — произнес пораженный Алексей. — Послушайте, откуда вы меня знаете?

— Да я вас и не знаю вовсе. — Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись ямочки. — Это очень просто. Проводник сказал мне, что в купе уже есть один пассажир до Южносибирска. На пиджаке у вас университетский значок, а на чемодане — ваша фамилия с портретом.

Приподнявшись, Алексей посмотрел на чемодан. На нем цветным карандашом была нарисована смешная рожица. Под ней подпись: "Алешка Воронцов — мощный журналист"…

— Когда он только успел, рыжий черт!.. Послушайте, Надя, — можно вас так называть? — это несправедливо. Теперь вы обо мне знаете все, а я только ваше имя. Скажите хоть свою специальность… Вы не комсомольский работник?

Надя снова улыбнулась.

— Вот это проницательность! Сразу чувствуется журналист… В общем, вы почти угадали, Я гелиотехник.

— Гелиотехник? Постойте… Гелио… гелио… Это ведь имеет какое-то отношение к солнцу.

— Самое прямое. Гелиос — по-гречески солнце.

— Так что же у вас за такая солнечная специальность? Управляете движением солнца по небосводу?

— Ну, до этого дело еще не дошло. Пока мы только производим солнечные установки.

— А, теперь знаю! — воскликнул Алексей. — Различные солнечные душевые, холодильники, кипятильники… Что ж, это, вероятно, интересно, — снисходительно добавил он.

Девушка насмешливо посмотрела на него.

— Холодильники-кипятильники… Широкие у вас познания, ничего не скажешь… Впрочем, не у вас одного. Многие говорят: ах, солнце, ах, какой источник энергии, ах, надо использовать — и представляют себе при этом баню с водой, нагретой солнцем. А ведь это такая сила, такая сила… Даже атомную энергию превосходит… Не верите? Вы знаете, когда сконструируют такие машины, которые используют хоть пять процентов солнечной радиации — только пять процентов! — то в одной Западной Сибири можно будет получить столько энергии, сколько сейчас производят на всем земном шаре. И сырья никакого не надо. Бери сколько хочешь и где хочешь! Пустыни, Северный полюс, Антарктика — все зацветет!

— Но ведь таких машин еще нет, — заметил Алексей.

— Нет, так будут. — решительно сказала Надя. — Вы вот, наверное, думаете, что все сводится к различного вида кипятильникам? Поймал с помощью огромных зеркал пук солнечных лучей, направил их на котел с водой — и жди, пока закипит. Так, да? А знаете ли вы, что солнечную энергию преобразуют непосредственно в электрическую с помощью полупроводниковых элементов? Без всяких промежуточных этапов. Прямо так: солнце — электричество. Знаете?

Алексей поднял вверх руки.

— Сдаюсь! Не знаю. И очень прошу, расскажите подробнее.

— Популярно объяснять я не умею, а технические подробности вас не заинтересуют. Лучше прочитайте литературу об этом. Вот есть такая книга…

Они так увлеклись разговором, что не заметили, как наступил вечер.

— Ого! Уже поздно! — сказал Алексей, случайно посмотрев на часы. — Знаете что, пойдемте в вагон-ресторан, — предложил он. — Я ведь еще не обедал.

— Пойдемте, — согласилась Надя. — Только уговор: каждый платит за себя.

В самом центре Южносибирска, там, где главная магистраль города, тянущаяся чуть ли не на десять километров, пересекает Новую площадь, рядом с шестиэтажным жилым домом стоит небольшое деревянное здание, довольно невзрачное на вид. Раньше здесь проживал известный всему городу детский врач. После его смерти оказалось, что у него нет наследников, и дом стал государственной собственностью. Его хотели передать детскому саду текстильного комбината — за домом был большой двор, и ребята чувствовали бы себя здесь привольно, особенно летом.

Но тут появился еще один претендент. Это был Иван Васильевич Мокшин, директор южносибирского треста столовых и ресторанов, "пробивной силы мужик", как его называли в местных торговых кругах. Он добивался, чтобы сюда перевели вверенное ему учреждение. И добился! Трест столовых и ресторанов переехал из большого здания, в котором он занимал несколько комнат рядом с комнатами других родственных ему организаций, в новое помещение.

И тут Мокшин развернул свои хозяйственные способности, стесненные прежде в унылых стенах казенного здания, похожего на казарму. "У нас должно быть не учреждение, а игрушка", — такую программу провозгласил он на общем собрании служащих. И дом старого врача преобразился. Новая, сверкающая полировкой мебель, ковры на полу, люстры и лампы дневного света… И, наконец, солидная, под стеклом, вывеска у подъезда с крупной надписью золотыми буквами на черном фоне:

МИНИСТЕРСТВО ТОРГОВЛИ РСФСР

Под этой надписью можно было прочитать другую, мелкую:

Южносибирский трест столовых и ресторанов

Прохожие, смеясь, качали головами: ну и любители пускать пыль в глаза! Только почтальонам первые дни было не до смеха: корреспонденция адресована какому-то тресту, а на вывеске — министерство!.. Потом ничего, привыкли.

Вот и сейчас почтальон зашел в подъезд, не обращая внимания на вывеску. Он привычно поднялся по ступенькам, покрытым ковровой дорожкой, прошел мимо швейцара, дремавшего на стуле возле пустой вешалки (от посетителей треста требовалось снимать верхнюю одежду, но сейчас было лето), и постучал в дверь, к которой была прикреплена табличка: "Секретариат".

— Да-да, заходите, — послышался спокойный, чуть надтреснутый голос.

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — поздоровался почтальон.

Сергей Павлович Семенов, мужчина лет пятидесяти пяти, с седоватыми усами и бритой головой, сидевший за письменным столом, приветливо кивнул ему в ответ:

— Мое почтение.

— Вот газетки. "Крокодильчик" есть. И письмо еще самому. Занести или вы передадите?

— Ну-ка, покажи.

Сергей Павлович повертел в руках синий конверт со штампом "Авиа" и положил его в папку "Для доклада".

В это время открылась дверь кабинета. На пороге появился Мокшин.

— А, письмоносец… Что принес хорошего?

— Письмо вам личное.

— Личное? Почему не на дом?

— Не могу знать.

— Хорошо, посмотрим… Семенов, занеси мне.

— Я сейчас, Иван Васильевич, только приказ допечатаю.

Почтальон вышел, вытаскивая на ходу из сумки очередную стопу писем. Сергей Павлович пересел к столику в углу, на котором стояла пишущая машинка с заложенным в нее листом.

Увлекшись работой, он не заметил, как в комнату вошел человек. На вид ему было лет двадцать восемь — тридцать Высоко взбитые черные волосы, косо подрезанные баки, спускавшиеся чуть ли не до самого подбородка, вельветовая курточка светло-коричневого цвета, голубые брюки, настолько узкие внизу, что, казалось, они вплотную обтягивают ногу, фотоаппарат, небрежно перекинутый через плечо, — все это вместе взятое придавало ему вид заправского стиляги. Но живой огонек, светившийся в глазах, как-то странно противоречил этой кричащей внешности.

Вошедший постоял немного у двери, наблюдая, как печатает Сергей Павлович, а затем сказал:

— Здорово! Двумя пальцами, а как быстро.

Сергей Павлович обернулся.

— А, это ты, Жаркин. Здравствуй, Федя… А как же иначе? Ведь у меня должность такая. Секретарь-машинистка, — усмехнулся он. — И в удостоверении записано.

— Так и не переделал начальник кадров? — Федя подошел к стулу, повернул его и уселся верхом. Видно, он был здесь своим человеком.

— Переделает он, как же! Говорит: "Числится в моем штатном расписании секретарь-машинистка — и баста! Занимаешь эту должность — значит, ты и есть машинистка!" Говорю ему: "Какая же я машинистка, сами посудите. В крайнем случае — машинист. Я же все-таки мужчина". А он: "Это не мое дело, кто ты такой есть. Должности машиниста у меня нет, тут не паровозное депо. У меня только машинистки".

— Вы бы хоть Мокшину пожаловались, — посоветовал Федя.

— Говорил я Ивану Васильевичу. Смеется. Вчера тут какое-то начальство к нему приходило, так он меня в кабинет вызвал и представил: "Вот моя секретарь-машинистка. Глазки не строит, губки не красит. Словом, старуха моя довольна".

— Это же издевательство! — Федя вскочил со стула. — И вы позволяете!

— Уж и издевательство, — сказал Сергей Павлович с добродушным смешком. — Пусть себе! Зарплата моя ведь от этого не убудет. А во всем другом Иван Васильевич ко мне хорошо относится… Ну, Федя, рассказывай, как твои дела в редакции?

— Принимают…

— Поздравляю, поздравляю от души!..

— Погодите поздравлять. Требуют, чтобы от Мокшина бумага была об увольнении… Вы говорили с ним, Сергей Павлович?

— Говорил. Все в порядке.

— Нет, честное слово? — обрадовался Федя.

— Вот приказ печатаю. Смотри: "Уволить по собственному желанию".

Взяв бумагу из рук Сергея Павловича, Федя быстро пробежал ее глазами.

— Ну и молодец же вы! Как же вам удалось уговорить Мокшина? Ведь только вчера он еще кричал: "Не уволю!"

— Подходец, Федя, подходец… Иван Васильевич ведь человек не злой. Перечить ему нельзя, это верно, — свирепеет. А если по-хорошему, то многое можно сделать.

— Спасибо, Сергей Павлович. Я в долгу не останусь, вот увидите! Через неделю появится в газете ваш портрет. "Лучший секретарь-машинист нашего города С.П. Семенов. Фото Ф. Жаркина".

Сергей Павлович вложил выписку из приказа в папку, где уже лежало письмо, и открыл обитую коричневой клеенкой дверь с надписью: "И.В. Мокшин, директор".

Кабинет Мокшина не походил на обычные учрежденческие кабинеты с их дешевым канцелярским уютом. Иван Васильевич был человеком широкого размаха. И если дома широту его натуры сдерживала супруга, поднимавшая шум из-за каждого истраченного "на пустяки" рубля, то уж здесь, на работе, ничто не препятствовало осуществлению его смелых замыслов.

Прежде всего, Иван Васильевич отказался от обычного для кабинетов руководящих работников стола в форме буквы "Т". "Кабинеты существуют не для совещаний, а для работы", — изрек он и приказал оборудовать для совещаний особую комнату.

Действительно, в кабинете Ивана Васильевича все располагало к работе. Мягкий дневной свет, струившийся из невидимых ламп, скрытых под потолком, старинный письменный стол с инкрустацией и резными ножками, стоявший в углу комнаты, приземистый и широкий, как сам Иван Васильевич, массивный чернильный прибор из мрамора и бронзы… А кожаное кресло с сиденьем, мягким, как пуховая подушка! А диван! С него просто не хотелось подниматься. Правда, он не предназначался непосредственно для работы. Но кто сказал, что директор треста, утомленный заботами о питании населения города в столовых и ресторанах, не имеет права отдохнуть часок-другой?

Предметом особой гордости Ивана Васильевича были книжные шкафы. Как красиво выглядели за их стеклянными дверцами ряды красных, синих, зеленых, голубых томов! А возле самого письменного стола стоял шкаф, заполненный толстыми книгами в черных переплетах с тисненными золотом словами — Большая Советская энциклопедия. Когда выдавалась свободная минута, Иван Васильевич брал из этого шкафа наугад какой-нибудь том и, листая страницы, благоговейно вздыхал: вот ведь сколько всяких слов придумали ученые люди!

Когда секретарь зашел в кабинет, Иван Васильевич стоял возле окна со вчерашней газетой в руках.

— Зеваешь, зеваешь, Семенов, — недовольно сказал он и ткнул пальцем в газету: — Вот тут объявление, что в магазине подписных изданий выдается пятнадцатый том этого… как его?.. Бальзака… Сегодня же выкупи. Нехорошо! Некультурно!

— Виноват, Иван Васильевич, — наклонил голову Семенов. — Сейчас же пошлю в магазин… Подпишите, пожалуйста, этот приказ.

Иван Васильевич, кряхтя, сел в кресло, которое бесшумно приняло в себя его грузное тело.

— О Жаркине? Ага…

Он подписал бумагу, оставив на ней длинную волнообразную линию с двумя жирными палками на концах.

— Так… А письмо где?

— Ах да, письмо… Вот.

Разорвав конверт, Мокшин прочитал вслух скороговоркой:

— "Уважаемый товарищ Мокшин! Прошу сообщите мне, нет ли в вашем учреждении свободной должности бухгалтера. Мой адрес…" Гм, смотри-ка, и Москва сюда просится… На, бери, Семенов. — Иван Васильевич отдал секретарю письмо, а конверт смял и швырнул в корзину для мусора.

— Что ему ответить?

— Отвечать еще! Догадается и так… Впрочем, напиши, что мест нет… Значит, я поехал в пригородный совхоз. Надо успеть у них внеплановую капусту вырвать, пока директор не вернулся из отпуска.

— Иван Васильевич, нельзя ли мне сегодня уйти с работы часа на два раньше? — попросил Семенов.

— А что у тебя там? — поинтересовался Мокшин и шутливо пригрозил ему пальцем: — Смотри, Семенов, на старости лет…

— Что вы, Иван Васильевич!

— Ладно, ладно, разрешаю.

Выйдя из кабинета, Семенов отдал обрадованному Жаркину выписку из приказа. Тот послал ему воздушный поцелуй и умчался, как метеор.

Почтительным поклоном проводив Ивана Васильевича, Семенов отправил курьера за Бальзаком и стал собираться сам. Положил в ящик бумаги со стола, аккуратно накрыл чехлом пишущую машинку. Потом отворил дверь в коридор, прислушался. Там было тихо. Лишь едва слышно посапывал старик швейцар.

Семенов зашел в директорский кабинет и склонился над корзинкой для мусора. Брезгливо морщась, отбросил пальцами влажный окурок и вытащил синий конверт. Бережно расправил его и сунул в карман пиджака.

Было ровно три часа дня, когда Сергей Павлович зашел на центральный почтамт. Он направился к будке телефона-автомата, снял трубку и набрал номер кабинета Мокшина, хотя прекрасно знал, что никого там нет.

Рассеянность? Может быть… Но что такое делает Сергей Павлович? Ожидая ответа, он листает лежащую на черной полочке книгу телефонных абонентов. Вот он открывает предпоследнюю страницу и, чуть загнув нижний ее угол, проводит ногтем по месту сгиба. Затем закрывает книгу и кладет ее на место…

Из почтамта Сергей Павлович пошел в кинотеатр "Май", находившийся поблизости, взял билет и посмотрел новый фильм. После окончания киносеанса, он снова вернулся к кассе и купил на этот раз уже целых три билета на последний сеанс.

— Один билетик отдельно, — попросил он кассиршу. — И поближе к двери, пожалуйста.

Кассирша пожала плечами, но ничего не сказала. Разная бывает публика! Одним подавай вместе, другим — врозь, третьим — поближе к двери, четвертым — подальше от дверей…

Сергей Павлович жил довольно далеко от центра, в небольшом деревянном домике. Он занимал здесь одну половину, состоявшую из комнаты и кухни. В другой половине жила чета пенсионеров Монаховых. Муж — Егор Ефимович — был прежде железнодорожником, его жена — Мария Степановна — учительницей. С Семеновым они жили душа в душу. Он был хорошим соседом: жил тихо-мирно, не пил, не скандалил.

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — приветствовал его старик Монахов, сидевший на завалинке возле дома. — С работы?

— Как вам сказать, Егор Ефимович. Отпросился я сегодня пораньше, побродил по улицам. Растет город наш, растет! Молодежь не замечает, а вот мы с вами, старожилы, — все видим…

— Садитесь, Сергей Павлович, потолкуем… Хорошо здесь, на солнышке.

Монахов подвинулся, давая место соседу.

— Пойду-ка лучше вздремну немного. Что-то ночью неважно спалось… Ах да, чтобы не забыть, Егор Ефимович! Пойдемте сегодня вечером в кино все вместе. Итальянская картина идет, говорят, хорошая.

— Я бы со всем удовольствием. Вот как Маша только, не знаю.

— Да я уж и билеты взял, — сказал Сергей Павлович. — На десять тридцать.

— Ну, раз взяли — кончено! Пойду старуху агити-ровать.

Егор Ефимович поднялся с завалинки. Они вместе зашли в маленький темный коридорчик.

— Разбудите меня в десять, Егор Ефимович, ладно? А то боюсь, просплю.

— Разбудим, разбудим, а как же…

Но Сергей Павлович и не думал ложиться спать. Тщательно прикрыв за собой дверь, он сбросил ботинки и прошел на кухню. Вытащил из кармана конверт, отрезал ножницами уголок, где была наклеена марка, и опустил его в блюдце с теплой водой из термоса. Когда марка отмокла, Сергей Павлович осторожно снял ее с бумаги.

Это была самая обыкновенная рублевая почтовая марка с рисунком Кремля. Ничего примечательного на ней не было, ни с лицевой стороны, ни на обороте. Марка, как марка! Но Сергей Павлович тем не менее проделывал с ней странные вещи. Он взял со шкафа маленький пузырек — аптечная наклейка гласила: "Валерьяновые капли". Тщательно смочил жидкостью из пузырька клеевую поверхность марки и обождал, пока она подсохнет.

Из ящика стола Сергей Павлович вытащил небольшую металлическую коробочку. В ней были принадлежности для письма: бумага, конверты, марки. Он взял из коробки марку и, стараясь не касаться пальцами клеевой стороны, наложил на нее другую, смоченную "валерьянкой". Когда Сергей Павлович разнял марки, на нижней был четко отпечатан портрет молодого человека, сфотографированного с чемоданом в руке. Очевидно, дело происходило в вагоне, так как по сторонам снимка виднелись края полок, а в глубине — большое окно.

С помощью лупы, лежавшей тут же, в ящике стола, Сергей Павлович с трудом прочитал микроскопическую надпись на краю фотоснимка: "Алексей Петр. Воронцов.

Южносибирск. Редакция". Затем поставил на место пузырек, сжег марку с конверта и остатки бумаги. Марку же с отпечатанным на клеевой стороне фотоснимком он спрятал в портсигар, ловко сунув ее в бумажный мундштук папиросы.

Сергей Павлович убрал со стола и с удовольствием потянулся. Ну вот! Теперь, пожалуй, можно и отдохнуть.

…Егор Ефимович постучал в дверь ровно в десять. На улице уже темнело.

— Сергей Павлович! Время!

— Сейчас встану…

У входа в кинозал Сергей Павлович посмотрел на билеты и ахнул:

— Смотрите-ка, а ведь места-то разные… Ну и народ пошел! Ведь я этой кассирше специально сказал, чтобы обязательно билеты вместе были, а она вот что сделала. Нет, я это так не оставлю. Где тут директор кинотеатра?

— Да что вы, не надо, Сергей Павлович! — уговаривала его Мария Степановна. — Подумаешь, беда какая!

Продолжая возмущаться и негодовать, Сергей Павлович все же прошел в зал и отыскал свое место. Оно оказалось возле самой двери. Оглянувшись, он помахал рукой своим старичкам. Они сидели в другом конце зала.

Погас свет. По полотну экрана забегали первые кадры кинохроники. Сергей Павлович быстро, не выпрямляясь, шагнул к выходу, осторожно снял крюк и прикрыл за собой дверь.

На автобусной остановке он дождался машины на Северный поселок, а еще минут через двадцать стоял далеко от кинотеатра на самой окраине города. Было уже совсем темно. Лишь свет фар проезжавших по шоссе машин на мгновение вырывал из мрака белую таблицу с черной надписью: "Южносибирск".

Сергей Павлович и не заметил, как к нему подкатил легковой газик — он шел вплотную за огромным грузовиком. Казалось, машина бесшумно вынырнула из ночи. Открылась задняя дверца.

— Садитесь, — произнес приглушенный голос.

Сергей Павлович осторожно перешел через канаву, силясь разглядеть номер газика в свете фар подъезжавшей сзади машины. Но, как и в прошлый раз, табличка вся была залеплена грязью.

— Скорее! — повелительно сказал тот же голос.

Сергей Павлович забрался на заднее сиденье и прихлопнул дверцу. В машине был лишь один человек. Он сидел впереди, за рулем, одетый в плащ с поднятым воротником. На голове у него была кепка. Вот все, что мог видеть со своего места Сергей Павлович.

Некоторое время ехали молча. Навстречу шли машина за машиной, и водитель сосредоточился на управлении автомобилем. Но вот поток машин прекратился. Газик сбавил ход и, тихо урча, пошел, прижимаясь к обочине дороги.

— Что случилось? — спросил водитель глухим голосом, словно его рот был набит ватой.

— Пришел фотоснимок.

— Воронцов Алексей Петрович?

— Откуда вы знаете? — удивился Сергей Павлович. И тут же догадался: рация!

Водитель коротко хмыкнул.

— Давайте!

Сергей Павлович вытащил из кармана портсигар и подался вперед. Ему не терпелось увидеть лицо водителя.

Но тот, не оглядываясь, протянул к Сергею Павловичу руку в перчатке.

— Кладите сюда… А теперь слушайте. Этого так называемого Воронцова придется украсть и выжать из него — силой или деньгами, это все равно — весь их план, а главное, кто такая "Анна". Потребуются ваши связи среди уголовников.

— А если Воронцов ничего не скажет?

Водитель пожал плечами. В машине наступило молчание.

— Когда вам надо быть в городе? — спросил наконец водитель.

— В двенадцать. У кинотеатра.

— Пора возвращаться. — Он развернул машину. — Связь по-прежнему будем держать через будку телефона-автомата. Сделать надо вот что…

Сергей Павлович вышел из машины в темном переулке неподалеку от кинотеатра. Газик поехал дальше, а он заспешил к выходу из зала. Вот-вот должен был кончиться сеанс.

Он успел вовремя. Только подошел к двери, как она распахнулась и из зала повалил народ. Сергей Павлович встал в сторонку, подождал своих соседей. Вот и они!

— Ну как? — спросил он, восторженно улыбаясь.

— Очень хорошо! Очень!.. А песенка какая… "Ты подари мне…" — запел вполголоса Егор Ефимович.

— "…свой поцелуй, мой милый", — поддержал его Сергей Павлович. — Замечательно!

— Тише, вы! — смеясь, затеребила их за рукава Мария Степановна. — Народ смотрит… "Подари", "поцелуй"… Развоевались, старые развалины.

— Это мы-то старые развалины? — возмутился Егор Ефимович. — Ну уж положим… Давай снова, Сергей Павлович, назло ей.

— "Ты подари мне свой поцелуй, мой милый…"

Молодежь оборачивалась и, улыбаясь, смотрела на них. Какие они веселые, особенно вон тот, с усами и бритой головой!

Поезд прибывал в Южносибирск утром. Алексей поднялся, когда еще только стало светать. Осторожно, стараясь не разбудить Надю — железнодорожники с верхних полок сошли ночью на каком-то полустанке, — он оделся, вышел в коридор и прильнул лбом к холодному оконному стеклу.

Кругом, насколько хватал глаз, простиралось необъятное пшеничное поле. Лишь изредка вдали проплывали небольшие рощицы. Алексею стало казаться, что поезд остановился — так однообразна была картина, развертывавшаяся за окном. Лишь ритмичный перестук колес да мелькавшие за окном телеграфные столбы напоминали, что с каждой минутой ближе и ближе Южносибирск.

Каков он, этот Южносибирск? Как описала его Надя — чуть ли не лучший город на свете. Но ей не очень-то можно верить — она ведь местная, а свой город всегда кажется самым лучшим.

Интересно, как его примут в коллективе. Народу там, наверное, много, — газета большая. Хорошо, если есть молодые ребята — с ними легче сойтись. А то ведь у него знакомых — никого.

Никого? А Надя… Удивительное дело — едут они всего пять суток, а кажется, будто уже давным-давно знакомы. Она такая веселая, общительная. И какая-то она… Красивая? Нет, не то: милая…

В гости к себе пригласила. Надо будет сегодня же зайти. А удобно ли сегодня? Ничего, удобно, он выдумает какой-нибудь предлог. Попросит, например, книжку по солнечной энергии… Нет-нет, сегодня нельзя. Только приехал — и уже за книжкой. Дня через два — другое дело. И пригласить ее в театр — есть ли в Южносибирске театр? Ну, если нет, тогда в кино. А вдруг она с ним не пойдет? Кто он ей такой — случайный попутчик, подумаешь! У нее, может быть, друг есть. Тоже какой-нибудь солнечный специалист. Интересно, что они делают в Южносибирске?..

В коридоре стало людно. Забегали молоденькие проводницы, вынося из купе постельные принадлежности. Некоторые пассажиры из числа менее терпеливых стали перетаскивать в тамбур чемоданы и свертки.

В окне замелькали первые городские строения…

На привокзальную площадь вышли вместе. Глазам открылся довольно унылый вид. Здание вокзала было старое, маленькое, облупленное. Зал ожидания вмещал лишь небольшую часть пассажиров. Остальные ждали поездов прямо на площади, располагаясь на узлах, мешках, чемоданах. Площадь была грязной, пыльной, утренний ветерок лениво гонял по ней покорные клочья бумаги.

За площадью виднелись приземистые бревенчатые домики с деревянными, позеленевшими от старости крышами. По ухабистой мостовой с хозяйским видом расхаживали куры.

— У-у, — разочарованно протянул Алексей. — Не таким я себе представлял Южносибирск.

— Да, вокзал у нас не очень… Но посмотрите туда…

Надя указала на восток. Там, на фоне розового утреннего неба, четко выделялись силуэты многочисленных строительных кранов. Издалека они казались легкими, воздушными, словно сотканными из тончайших кружев.

— Видите, что там делается?! Новый город строим, — с гордостью сказала Надя. — Когда я была маленькой, таких вот домишек даже в центре полно было. А теперь их там совсем мало. И на окраинах, возле заводов, там тоже целые поселки новых домов. Съездите туда, посмотрите… Ну, давайте прощаться, Алеша. Мне ведь далеко добираться.

— Но мы с вами встретимся, да?

Алексей задержал ее маленькую сухую руку в своей ладони.

— У вас ведь есть мой адрес… Приходите, я вас познакомлю с мамой, угощу чаем…

Алексей хотел сдать свои чемоданы в камеру хранения. Но, увидев очередь, выстроившуюся у избушки, в которой помещалась камера хранения, передумал. Чемоданы легкие. Он шутя донесет их до гостиницы.

На ближней улице раздавались звонки трамвая, но Алексей решил идти пешком. Интересно ведь впервые пройти по улицам незнакомого города, в котором предстоит жить и работать.

Южносибирск оказался городом контрастов, как, впрочем, и все города, где новое растет рядом со старым, оттесняя его и утверждаясь все прочнее. Алексей шагал по улицам, где рядом с древними, вросшими в землю хибарками высились красивые дома-блоки, занимавшие целые кварталы. Он перепрыгивал через выбоины и канавы, шагал через глубокие лужи, чтобы минуту спустя очутиться на широком асфальтированном проспекте, усаженном тополями и прямом, как струна. Но стоило отойти десяток шагов в сторону, как он снова попадал в царство луж и безмятежных хрюшек. Неподалеку от здания телевизионного центра стояла водоразборная колонка — в домах этой части города, видно, еще не было водопровода. У строящегося широкоэкранного кинотеатра проходил тротуар из прогнивших досок.

Пятиэтажное здание гостиницы с огромными трехстворчатыми окнами и просторным подъездом, по обе стороны которого стояли "Победы" и ЗИМы, выглядело вполне современным. Алексей уже предвкушал удовольствие от горячей ванны. Но оказалось, что свободных мест в гостинице нет.

— А вы в какую организацию приехали? — поинтересовалась дежурный администратор, полная пожилая женщина с приветливым лицом. — В редакцию? Ну, они вас устроят, не беспокойтесь… Это недалеко. Идите до угла, где доска объявлений висит, там поверните налево, дойдите до следующего угла, потом снова налево. Увидите двухэтажное здание с колоннами. Вот там они и работают.

Пришлось идти в редакцию с чемоданами в руках. Миловидная девушка, с которой он столкнулся в дверях, с удивлением посмотрела на него.

— Вам куда?

— В редакцию.

— Материал привезли? Из какого района?

Алексей рассмеялся.

— Неужели вам материалы в чемоданах везут?.. Я на работу к вам приехал. Из Московского университета.

Девушка оказалась техническим секретарем редакции. Она пригласила Алексея пройти в общую комнату и обождать редактора.

— Только он, наверное, поздно придет. Дежурил вчера, — пояснила она.

Алексей поставил в угол свои чемоданы, а сам сел в кресло рядом со столом секретаря.

Редакция постепенно наполнялась народом. Алексей с интересом смотрел на каждого входящего, стараясь определить, какую работу тот выполняет в газете. Но так разве угадаешь! Сотрудников много: молодые и старые, мужчины и женщины, веселые и хмурые. Что делает, например, вот этот высокий, худой, с брезгливым выражением лица? То ли он корреспондент, то ли заведующий отделом, то ли фотокорреспондент… Хотя нет, фотокорреспондент, вероятно, вот тот, с аппаратом. Разодет как — стиляга! Эти баки! А держится просто. Веселый, живой.

В комнату вошел пожилой мужчина с мрачным лицом и густыми черными бровями, нависшими над глазами, словно кусты над пропастью. Несмотря на безоблачное утро, обещавшее жаркий солнечный день, на нем был плащ с поднятым воротником, кепка.

— Привет, — поздоровался он глуховатым, низким голосом.

— Здравствуйте, Олег Викторович, — ответили ему.

Олег Викторович подошел к вешалке, повесил кепку, предварительно отряхнув ее от пыли, аккуратно расправил плащ. Затем перебрал письма, лежавшие на столе секретаря.

— А вам чего? — неожиданно обратился он к Алексею.

"Редактор!.. Не очень-то любезный", — подумал Алексей и встал.

— Я к вам прислан на работу из Московского университета, — сказал он. — Воронцов моя фамилия. Вот направление.

Он протянул Олегу Викторовичу бумагу. Тот внимательно прочитал ее.

— Так-так… А документы у вас с собой?

Алексей вытащил паспорт. Олег Викторович, прищурив глаза, полистал его.

— Пойдемте в кабинет.

В кабинете редактора Олег Викторович, развалясь в кресле и мрачно поглядывая на Алексея из-под своих гигантских бровей, учинил ему форменный допрос: откуда он родом, как долго учился, где его родители, с кем дружил в университете, есть ли у него знакомые в Южносибирске…

Затем Олег Викторович в высокопарных выражениях напомнил Алексею о призвании советского журналиста, о его огромной ответственности за каждое напечатанное слово. Сурово поблескивая глазами, Олег Викторович предупредил Алексея о многочисленных соблазнах, подстерегающих начинающего газетчика на каждом шагу.

В это время рывком отворилась дверь, и в кабинет ворвался тот самый крикливо одетый мужчина, в котором Алексей определил фотокорреспондента.

— Опять мне метола не выписали! Как я сегодня снимки печатать буду? Суете нос в чужие дела, а свои стоят… Он вас тут уже, наверное, обо всем порасспросил? — обратился он к Алексею.

— Я… я, собственно, не возражаю. Это… Это его право, — неуверенно сказал Алексей, поглядывая то на хмурого Олега Викторовича, то на улыбающегося фотокорреспондента. Он никак не мог понять, что это за панибратское обращение с редактором.

— Его право? — мужчина громко рассмеялся. — Вы, наверное, думаете, что он редактор? Это же завхоз наш, завхоз, понимаете?

Олег Викторович поспешно встал, буркнул что-то вроде "метол будет после обеда" и вышел из комнаты, метнув на фотокорреспондента сердитый взгляд.

— Ох и чудак он у нас… Обязательно хочет, чтобы его за начальство считали. Мы его не очень жалуем, так он на новичках душу отводит. Ты уже третий попался на его удочку… Не обижаешься, что я тебе "ты" говорю?

— Конечно нет… Только мы еще не знакомы. Алексей Воронцов, — представился он. — Алеша, в общем.

— Федор Жаркин. — Он пожал руку с силой, которую Алексей не предполагал в нем. — Фотокорреспондент. Стиляга по необходимости.

— То есть как это по необходимости? — улыбнулся Алексей.

— Очень просто. Видишь — баки? Думаешь, для форса? У меня кожа тонкая, а волос жесткий. Как начну бриться, так кровью исхожу. Какой выход? Либо отпустить бороду, либо баки. Я предпочел баки… Теперь брюки. Почему они узкие? Думаешь, мода?.. У нас в городе летом такая пылища, что только в узких брюках и ходить. И, наконец, куртка вельветовая. Она здорово удобна для работы. Я и тебе могу такую устроить, если хочешь.

Алексею сразу понравился этот веселый говорун. С ним легко и просто, словно они знакомы сто лет.

— Ты давно в редакции?

— Я? — Федя рассмеялся. — Без году неделя. И вообще я в этом Южносибирске недавно.

— А раньше где жил?

— И в Воронеже, и в Чкалове… У меня и сейчас там мать. Я, понимаешь, как из армии демобилизовался, никак подходящей посадочной площадки не найду. Разве только здесь задержусь. Правда, город неважнецкий, зато в редакции коллектив мировой. Есть, правда, типчики — сам увидишь. Но главное — редактор свойский парень. Между прочим, он тоже совсем недавно работает… Вот только с квартирами туго. Приходится околачиваться по частным… Кстати, ты где остановился?

— Пока нигде, — пожал плечами Алексей. — Заходил в гостиницу, да там полно. Придется тоже на частной.

— Слушай! Это же блестяще! Поедешь ко мне!.. Нет-нет, даже и не думай возражать. Будем жить вдвоем. Я давно ищу себе подходящего компаньона — для одного дороговато. Хорошая комната, от редакции недалеко. Где твои вещи? Поехали сейчас же.

— Неудобно. Надо редактора дождаться.

— Так ведь он только к обеду приедет… Погоди, я сейчас машину попрошу…

Федя вернулся через несколько минут.

— Испортилась редакционная машина — опять стоит на ремонте. Вечно с ней несчастья… Попросил у Олега Викторовича его газик, так он и слышать не хочет!..

Чудак! Купил недавно себе машину, поставил под замок в сарай, здесь, во дворе, и так она и стоит. "Вот выучу как следует правила уличного движения, потом теорию двигателя и тогда буду ездить". Чудак! Как будто главное для вождения не баранку крутить, а вызубрить брошюрку… Ну, пошли, где твои манатки? Дотопаем — здесь близко!

Дом, где Федя Жаркин снимал комнату, действительно оказался неподалеку — квартала четыре от редакции.

— Одно только неудобство, — говорил дорогой Федя. — Понимаешь, этот район ночью почти не освещен. На всю улицу два фонаря. Я тут все лужи и кочки изучил — могу с закрытыми глазами пройти. А тебе первое время туго придется… Вот мы и пришли, — сказал он, останавливаясь перед небольшим домиком.

Федя постучал в окно. Через несколько секунд отворилась калитка в заборе, и в ней появился босоногий мальчик лет двенадцати. У него была забавная привычка: то и дело поднимать и опускать брови. Его подвижное лицо от этого беспрестанно меняло выражение. То казалось он сердится, то чему-то удивляется, то снова сердится. Глаза у мальчика были маленькие, полные жадного любопытства.

— Прошу любить и жаловать, — шутливо представил его Федя. — Хозяйский сын Вова Савчук, ученик пятого класса, заядлый рыбак и вообще товарищ любознательный… Мама дома?

— На базар ушла, — ответил хозяйский сын, не спуская озорных глаз с Алексея.

— А почему ты не на рыбалке?

— Какая сейчас рыбалка, в самую жару? Тоже скажете!

— Вот видишь? — восхищенно воскликнул Федя. — Что я говорил? Нет, этот парень когда-нибудь прославит наш город мировыми рекордами по рыбе.

Они прошли узкий коридор. В конце его была дверь. Федя открыл ее ключом, который вытащил из кармана своей вельветовой куртки.

— Учти, дверь надо запирать… Нет-нет, никто ничего не украдет, но у этого Вовки любопытства через край: как это сделано? Что там внутри? А у меня радиола, магнитофон, телевизор.

— Смотри-ка!

— А ты думаешь! Я люблю жить культурно. И чтоб концерт записать, и чтоб передачу посмотреть.

Комната оказалась большой и светлой.

— Вот здесь будет твое место, — сказал Федя, звучно хлопнув по клеенке широкого дивана, стоявшего у окна. — Устраивает?

— Еще бы! А ты где спишь?

Алексей оглянулся, отыскивая взглядом кровать. Но ее не было.

— Не ищи, — усмехнулся Федя. — Вон мое ложе стоит, за шкафом. Я на раскладушке, по-походному. Привычка!

— Ты в армии кем был?

— У, не говори! Самым главным начальником. Рот и уши полка гвардейских минометов. Не понимаешь?.. Ну, начальником радиостанции. Гвардии сержант.

— Гвардейские минометы… Это "катюши"?

— Так точно.

— Слушай, а почему ты не пошел по радиоделу в гражданке? Интересно ведь.

Жаркин пожал плечами.

— Кому как кажется. Мне эта рация так в армии приелась, что не знал, как от нее отделаться… И потом… — он многозначительно потер пальцы, — фото-мото доходнее… Ну, расставляй свою мебель. Вот этот чемодан мы поставим на шкаф. А тот — под диван…

В редакцию они вернулись к полудню.

— Товарищ Воронцов, зайдите к редактору. Он ждет вас, — сказала секретарша.

Редактор понравился Алексею с первого взгляда. Он нисколько не походил на надутого, важного редактора той газеты, где Алексей проходил производственную практику в прошлом году. Сухощавый, подвижный, со смешливыми голубыми глазами и коротко остриженными волосами, он производил впечатление хорошо тренированного спортсмена.

Знакомство началось вовсе не так, как ожидал Алексей. Редактор усадил его в кресло, предложил закурить.

— Спасибо, не курю.

— Молодец! А я вот все собираюсь бросить и никак не могу… Как с жильем устроились?

— Хорошо… Меня взял к себе в субквартиранты ваш фотокорреспондент.

— Жаркин? Вот и хорошо. Будете вместе начинать. Он ведь у нас тоже недавно.

Редактор поинтересовался, как шла у Алексея учеба в университете, спросил, в каких газетах он работал во время практики. Потом открыл ящик стола и вытащил оттуда листок, исписанный крупным, четким почерком.

— Вообще-то принято, чтобы новый человек начинал работу в редакции со знакомства с подшивкой, — чуть улыбаясь, сказал редактор. — Но, я думаю, ничего страшного не случится, если мы на сей раз немного изменим этот порядок? Верно?

— Конечно, — с готовностью согласился Алексей, которому не терпелось приступить к делу. — Я почитаю подшивку вечером.

— Хочу дать вам одно небольшое задание. Получили мы сигнал с текстильного комбината. — Редактор положил письмо перед Алексеем. — Только вы не воспринимайте это как испытание. Тут работы совсем немного, и как журналист вы себя, разумеется, проявить не сможете. Просто, заведующий промышленным отделом Петр Петрович Скосырев сегодня занят на дежурстве, а письмо нужно проверить побыстрее. И потом, мне хочется, чтобы вы побывали на комбинате. Я думаю назначить вас литсотрудником в промышленный отдел, а комбинат — самое крупное предприятие города… Прочитайте письмо.

Алексей пробежал письмо глазами. Две молодые работницы ткацкой фабрики комбината, занимавшиеся на подготовительных курсах текстильного техникума, жаловались на неправильное отношение к ним администрации фабрики. "Им говоришь, что нельзя нам во вторую смену: занятия в техникуме. А они: с учебой сами устраивайтесь как знаете".

— Письмо нужно будет публиковать в газете? — деловито осведомился Алексей.

— Это вы сами решите. Побеседуйте с рабочими, руководством и решите. С комсомолом обязательно потолкуйте. Словом, разберитесь. Если факты подтвердятся, напишите порезче.

— Хорошо.

Алексей встал.

— Одну минуту… У вас фотокарточка с собой есть?

— Есть.

— Отдайте секретарю и скажите, чтобы она выписала удостоверение. Пойдете на комбинат вместе с Жаркиным — ему там как раз снимать… Желаю удачи! Если встретятся трудности, заходите прямо ко мне, не стесняйтесь.

Жаркин обрадовался, когда Алексей сообщил, что пойдет с ним на комбинат.

— Значит, вдвоем? Роскошно! Верочка, поскорее там с его удостоверением, ладно? Айн-цвай-драй…

Он куда-то исчез на несколько минут и вернулся весь увешанный фотоаппаратами.

— Готов? Тогда — шагом марш!

Они пошли к автобусной остановке.

— Для чего тебе столько аппаратов? — спросил Алексей. — Можно подумать, что ты все это фото-мото на рынок тащишь.

— На рынок? Вот видишь, сразу выдал, что ничего не смыслишь в фотоделе. Думаешь, что фотокорреспондент — это щелк — и готово? Эх, ты! А еще университет! Ведь фотография — целая наука. На-у-ка, понял?.. Вот, например, тебе надо сделать портрет передовика производства. Чем ты будешь снимать? Может, этим?

Федя легонько хлопнул по аппарату, висевшему впереди.

— Да хоть этим, какая разница!

— Какая разница? Невежда! — Федя расстегнул кожаный футляр. — Смотри. Это же широкоугольный объектив. Как им снять портрет? Ведь это все равно, что писать статью чайной ложкой… Да, я смотрю, ты в этом деле разбираешься хуже хозяйского сынка Вовки. Тот широкоугольник с телеобъективом никогда не спутает. А ты… Нет, придется над тобой шефство взять. Хочешь, научу тебя фотоделу?

— Конечно, хочу… А что же тебе дать взамен? Давай, я помогу тебе вызубрить историю журналистики, — смеясь, предложил Алексей.

Федя поморщился.

— А ну ее! Даты, цифры, фамилии… Ты лучше скажи, машину водить умеешь?

— Немного.

— Вот и отлично! — просиял Федя. — Значит, я фото, ты — мото. Организуем в редакции кружок вождения: хочется научиться водить машину. Будешь за преподавателя. Теперь остается только уломать Олега Викторовича. Это я беру на себя… И знаешь еще что: текстовки к фотоснимкам меня замучили. Поможешь?..

В проходной текстильного комбината они обождали, пока выпишут пропуска.

— А вам, товарищ Жаркин, придется посидеть еще немного. Сейчас принесут из канцелярии бумажку на фотоаппараты, — сказал вахтер, вынося пропуск Алексею.

Они условились встретиться в три часа в заводской столовой, и Алексей пошел на ткацкую фабрику.

Фабрика представляла собой огромное кирпичное здание со стеклянной крышей. Внутри здания, полного солнечного света, в помещении величиной с целую площадь, стройными рядами стояли ткацкие машины. Каждая из них, работая, издавала мягкие ритмичные звуки. Они сливались в однообразный беспрестанный гул, наполнявший всю фабрику.

Алексея провели через шумный цех в конторку мастера. Там было значительно тише. Алексей с облегчением вздохнул. Он чувствовал себя так, словно у него из ушей вытащили плотные комки ваты.

— Как вы можете работать в таком шуме?

— Привычка, — ответил пожилой мастер. — Я его даже не замечаю… По какому делу пожаловали?

— Я из газеты, — сказал Алексей и повторил, так как ему показалось, что мастер не расслышал: — Из газеты… По письму ваших работниц.

Он рассказал мастеру о жалобе.

— Да-а, — неопределенно протянул тот. — Я, знаете ли, по этому поводу ничего вам не скажу. Сам в этом цехе недавно. Вот тут у нас есть комсомольский секретарь. Он-то уж, наверное, в курсе дела. Пойдемте, я вас к нему проведу.

Секретарь оказался щуплым пареньком с рыжеватыми волосами и круглым, как у девушки, лицом. Он был ремонтировщиком и как раз возился в машине. Мастер представил ему Алексея.

— Валентин, — сказал секретарь, протянул руку и тотчас же, смутившись, отдернул ее. — Ох, извините, грязный я!

— Ничего, ничего, — Алексей храбро пожал его выпачканную в масле руку. — Я сам на заводе работал. Правда, не на текстильном производстве, а на гидролизном, но это все равно… Вот какое дело: жалуются ваши девушки, что им не создают условий для учебы.

— А кто? Дуся Казицина?

— Это не важно. Дело не в фамилиях. Почему их не переводят в первую смену, если они учатся вечером?

Валентин посмотрел на мастера, словно прося его о помощи. Но тот сделал вид, что не понял.

— Так я пойду, товарищ Воронцов, — торопливо проговорил он. — Теперь вы с ним сами столкуетесь.

И пошел в конторку, оставив секретаря наедине с Алексеем.

— Так почему же их все-таки не переводят? — снова спросил Алексей, строго глядя на смущенного паренька.

— Трудности есть большие, — промямлил тот. — Многие учатся — кто в техникуме, кто в институте, кто в школе вечерней. А план выполнять надо.

— Интересно! Вы, как комсомольский секретарь, обязаны в первую очередь вступиться за права молодежи, а сами тоже так рассуждаете… Знаете, как трудно учиться и работать? И если еще не помогают — тогда совсем беда.

К ним подошла румяная крепкая девушка-ткачиха со строгими серыми глазами и решительно сжатым маленьким ртом. Она с самого начала прислушивалась к разговору.

— Из газеты будете, да? — громко спросила она. — Насчет учебы, да? Так вот, пишите. Надежду Иванову — это моя фамилия — не переводят в первую смену. Я уже два занятия пропустила. И ребят пишите: Ткачука Костю, Климова Сергея, Караваева Федю… Всех пишите.

— Слышите? — Алексей обернулся к секретарю.

Тот переступил с ноги на ногу и нервно повел плечами.

— Слышу. Верно она говорит. Но я что могу? Я не секретарь даже, а заместитель — секретарь уехал на курсы. Я больше по части самодеятельности. Наша танцевальная группа лучшая на комбинате — хоть кого спросите. А насчет учебы, ну…

Он замолчал.

— Вот что, — решительно заявил Алексей. — Надо навести в этом деле порядок. Пойдемте со мной к директору.

— К директору?

— Да-да, к директору. Там и поговорим.

— Может, без директора обойдемся?

— Да вы, я смотрю, боитесь? — усмехнулся Алексей.

— Вот еще…

Паренек тяжело вздохнул, собрал инструмент и вытер ветошью руки. Вид у него был такой, словно его вели на казнь. Лишь когда в конторе они узнали, что директор на совещании в горкоме и сегодня, вероятно, не будет, он с облегчением вздохнул и сказал бодро, даже весело:

— Вот жаль! Придется вам в другой раз зайти.

Он явно рассчитывал на то, что "другой раз" наступит не скоро. К тому времени уже вернется с курсов секретарь, и пусть тогда сам разбирается с этим корреспондентом.

Но Алексей решил иначе:

— Какой там в другой раз! И так все ясно. Поможем вам, напечатаем материал в газете… А вы смелее, не робейте, ставьте вопросы перед дирекцией, требуйте, добивайтесь…

В три часа дня, обдумывая план будущей корреспонденции, Алексей шел по направлению к зданию, в котором, как ему сказали, помещалась столовая. То ли он сбился с пути, то ли ему неправильно разъяснили, но неожиданно дорогу ему преградил человек в военной гимнастерке. На поясе у него висела кобура.

— Ваш пропуск!

Алексей, удивленно подняв брови, подал пропуск. Это что еще за новости: вооруженная охрана у столовой!

Охранник мельком посмотрел на бумажку и вернул ее Алексею:

— У вас не тот пропуск, гражданин.

— То есть как не тот? — возмутился Алексей. — Неужели для того, чтобы пройти в вашу столовую, требуется еще какой-то особый пропуск?

— Здесь не столовая. — Охранник подозрительно взглянул на Алексея.

Алексей посмотрел на двухэтажное здание с длинной кирпичной трубой, примыкавшей вплотную к одной из его стен.

— А где же столовая?

— Вон там, налево. Видите, народ идет?..

У самой столовой его окликнули.

— Алеша!

Он обернулся. Рядом стояла Надя Остапенко. Она была в комбинезоне и темном платочке. Глаза девушки смеялись.

— Ну, Алеша, никак не ожидала такой прыти. Только прибыли в город — и сразу к нам в цех "Д".

— Нет, я не к вам. Просто искал столовую и заблудился.

— Вот оно что! — с шутливым разочарованием воскликнула Надя. — А я-то думала, что вы меня навестить идете.

— Вы в цехе "Д" работаете?

— Там.

— А что делаете?

— Так, по мелочам. Кипятильники, холодильники… Ну, до свидания.

— Погодите, Надя… Уж если мы с вами встретились, то разрешите пригласить вас на завтра в кино… Прошу, Надя, — умоляюще сказал он, взяв ее за руку. — Говорят, чудесная картина.

Надя медленно высвободила руку.

— Какая?

— Ну… эта… как ее?.. Словом, не знаю. Но все равно чудесная.

Надя глянула на него строго, но не выдержала, улыбнулась.

— Как еще завтра будет с работой… Знаете что, я вам позвоню в редакцию. Хорошо?..

Войдя в столовую, Алексей взглядом поискал Федю Жаркина. Вот он, у самого окна.

— С кем ты там любезничал? — спросил Федя.

— А ты откуда знаешь?

— В окно видел. Кто она такая?

— Так, знакомая одна. Попутчица. Вместе сюда ехали.

— Ой, смотри, Алексей… ЗАГС, примус, детишки, рев, пеленки…

— Не беспокойся, до этого еще очень далеко… Ты заказал мне что-нибудь?

— А как же! Вот уже несут.

Официантка поставила перед ними тарелки с дымящимся борщом.

— Почему три? — удивился Алексей, но тут к их столу подошла высокая девушка с коротко остриженными рыжеватыми волосами и широким, красным поясом, туго стянутым в талии.

— Познакомьтесь, мой товарищ, — представил Федя Алексея.

— Зизи. — Девушка подала Алексею холодную безвольную руку с ярко накрашенными ногтями, скользнула по его лицу скучающим взглядом и тотчас же потеряла к нему всякий интерес. — Ты для меня заказал борщ? Зачем? Я ведь супы не ем, Тедди.

Девушка произносила самые обычные слова с таким "заграничным" прононсом, что Алексей еле сдержал смех. Он с любопытством посмотрел на Федю Жаркина. Интересно, как он отнесется к этому "Тедди"? Но тот, нимало не смущаясь, повел с девушкой длинный разговор о новых грампластинках, о предстоящем вечере у какого-то Боба, о фотокарточках, которые он должен принести к этому Бобу.

Брезгливо поковыряв вилкой в котлете, девушка встала из-за стола и, холодно кивнув Алексею, пошла к выходу из столовой. При этом она так широко отставляла локти и неестественно вытягивала свою худенькую птичью шею, что все посетители столовой, кто с удивлением, а кто откровенно ухмыляясь, смотрели ей вслед.

— Кто она такая, Тедди? — съязвил Алексей.

— Работает в заводоуправлении. Хорошая девушка, только манерничает. Заграница ее испортила.

— Она что, за границей жила?

— Ну да! Когда ей было полгода от роду, их семья чуть ли не месяц провела в Иране. Вот и она считает теперь себя специалистом по заграницам. Из Зины "Зизи". А так ничего. И танцует здорово. Знаешь вот это, новое: бэ-бэ-эм… бэ-бэ-эм…

И Федя, ритмично покачиваясь и пощелкивая в такт пальцами, принялся напевать какой-то незнакомый Алексею мотив.

Вернувшись в редакцию, Алексей сразу зашел в кабинет редактора. У него сидел Олег Викторович. На столе лежала пачка счетов — вероятно, шел какой-то хозяйственный разговор.

— Извините, я зайду позднее.

Алексей повернулся к двери.

— Нет-нет, Алексей Петрович, давайте сейчас, — сказал редактор. — Садитесь. Ну как, все выяснили?

— Да, разобрался.

— Хорошо. Завтра напишите. Только постарайтесь уложиться до обеда. Я хочу вас завтра вечером назначить помощником дежурного по номеру. Познакомитесь с нашим производством, быстрее войдете в курс дела… Или, может быть, у вас другие планы? — спросил редактор, заметив, что Алексей беспокойно заерзал на стуле.

— Собственно, я ничего… Видите ли… Словом, у меня здесь есть знакомый, и я договорился идти с ним завтра в кино. Но, разумеется, это не помешает. Позвонит — скажу… скажу ему, что занят.

— Зачем же, зачем… Если договорились, то идите. Дежурство от вас не убежит. Назначу на субботу. Хорошо?

Редактор сделал пометку в списке дежурств.

Олег Викторович, который во время этого разговора осуждающе смотрел на Алексея, наконец не выдержал:

— Этот ваш знакомый, наверное — знакомая, да? Быстро же вы заводите знакомства…

— Мы с ней еще в поезде познакомились. В одном купе ехали, — сказал Алексей, проклиная в душе дотошного завхоза.

Тот пожевал немного губами и спросил, исподлобья глядя на Алексея:

— В купе, значит, одном ехали. Так-так… Если не секрет, как ее фамилия?

Тут уж и редактор не выдержал:

— А какое, собственно, вам дело?

— Так я ведь из наилучших побуждений, — ответил Олег Викторович своим ровным глуховатым голосом. — Я в Южносибирске давно, всех тут знаю. Мало ли какая к нему в знакомые навязывается. Журналист должен быть разборчив в знакомствах. Опять же я профорг. А вдруг с ним что случится!

Алексей рассердился:

— Надей Остапенко звать ее, если вам так уж хочется знать. И вовсе она не "какая", как вы говорите, а очень хорошая девушка. На текстильном комбинате работает… А что касается вашей ответственности, как профорга, то разрешите заметить, что я еще не встал к вам на профсоюзный учет. Так что пока вы вовсе не обязаны переживать за меня.

Но Олег Викторович, видимо, был чересчур толстокожим.

— Остапенко? — невозмутимо переспросил он. — Не из тех, что за переездом живут, возле водокачки?

— Знаете что, Олег Викторович, — сказал, вставая, редактор, — это уже переходит всякие границы. Идите, работайте! — И когда Олег Викторович, обиженно сжав губы и одернув свой костюм полувоенного покроя, вышел из кабинета, повернулся к Алексею: — Вы уж его извините. Назойливый он, иной раз прилипает, как смола. Но в сущности неплохой человек.

В кабине было темно. Лишь маленькая лампочка освещала шкалу приборов. Ровно и спокойно гудел мотор. Водитель в плаще с поднятым воротником уверенно вел машину по ночной дороге.

— Договорились с уголовниками? — спросил он глухим голосом, словно его рот был закрыт шарфом.

— Да, — коротко ответил Сергей Павлович Семенов.

— Завтра ночью возле тополя. Пусть ждут, сколько потребуется.

— Хорошо.

— Оглушить, дать наркоз — и в машину. Она будет за углом. Пусть положат его на заднее сиденье и дадут сигнал. На этом их миссия кончается. Половину суммы уплатите им сейчас, вторую — после дела. Предупредите: хоть место и пустынное, нужна большая осторожность. Кажется, это опытный разведчик — понятно? Главное — неожиданность.

— Хорошо.

— Слушайте дальше. Вероятно, их человек в цехе "Д" — Надежда Остапенко. Запомнили фамилию? Некоторые данные совпадают. Она жила в Бобруйске в сорок четвертом. Кличка "Анна", возможно, указывает пол агента. Надо получить подробные данные о ней через Мокши-на. Срок — два дня… У, черт! Этого еще не хватало!

В лучах фар возникла фигура милиционера. Он стоял на дороге и подавал рукой знак остановиться. Машина замедлила ход, но поравнявшись с милиционером, вновь рванулась вперед.

— Откуда он здесь взялся? — пробормотал водитель. — Придется отказаться от поездок на машине.

— А где встречаться будем?

— Сообщу по телефону. К цифре, которую назову, прибавьте 135. Получите номер дома. В десять вечера, если не скажу время.

Сергей Павлович посмотрел в заднее оконце.

— Кажется, за нами идет мотоцикл без огней, — обеспокоенно сказал он. — Я слышу стук мотора.

Водитель нажал педаль газа и еще крепче сжал руль руками в кожаных перчатках.

Машина с воем понеслась в ночь.

Неприятности начались с того, что утром во время бритья Алексей порезал щеку. Порез был довольно глубокий. Когда им с Федей общими усилиями удалось остановить кровь, оказалось, что они опаздывают на работу.

Запыхавшись от быстрого бега, оба ворвались в редакцию. На стенных часах было уже четверть десятого.

К Алексею подошел худощавый пожилой мужчина в очках, одетый в старенький серый костюм. Порядком пообносившиеся края рукавов были аккуратно подшиты. Остро поблескивали начищенные носки ботинок.

— Товарищ Воронцов?.. Я заведующий отделом промышленности. Скосырев Петр Петрович. — Он вытащил из брючного кармана часы на длинном ремешке, щелкнул крышкой и, постучав ногтем по циферблату — видимо, у него это было привычкой, — сказал: — Девять двадцать… Вам редактор говорил, что вы будете работать в нашем отделе?.. Очень хорошо. Пойдемте сюда, здесь наша комната.

Алексей последовал за ним в просторную комнату, в которой стояли письменные столы и шкаф с книгами. На стене висели две доски. На одной — вырезки из газеты. Другая, с заголовком "Тяп-ляп", пустовала.

— Вот тут сижу я. — Петр Петрович показал на стол у окна. — А там, у шкафа, будет ваше место… Вам, кажется, редактор вчера дал задание? Как обстоят дела?

— Вы знаете, авторы письма правы. На фабрике действительно творятся безобразия…

Алексей с жаром стал рассказывать о вчерашнем посещении комбината. Но Петр Петрович остановил его.

— Извините, мне сейчас нужно идти… Вы лучше напишите. За два часа успеете?.. Значит, в двенадцать ноль-ноль жду вашу заметку…

"Сухарь! — такое впечатление вынес Алексей от первого знакомства с заведующим отделом. — Ходит, как неживой, говорит тихо, словно три дня не ел… Как может такой человек быть журналистом? Ведь здесь требуется огонь, энергия, подвижность. А ему лучше всего в канцелярию письмоводителем. Или бухгалтером. У него даже счеты на столе лежат".

Заметка получилась острой, злой. Алексей чувствовал, что написал удачно. Он побежал в машинное бюро, обождал там, пока напечатают, и понес заведующему отделом.

— Готово, Петр Петрович!

Тот посмотрел на карманные часы.

— За час уложились. Фамилии сверили?

— Дважды.

— Хорошо. Оставьте заметку у меня. Я посмотрю. А вы займитесь вот этим.

Он дал Алексею несколько писем читателей для ответа и обработки.

Алексей писал и украдкой бросал нетерпеливые взгляды через плечо. Что он там медлит? Перекладывает какие-то книги, роется в папке.

Но вот Петр Петрович принялся за его заметку. Почитал немного, потянулся за пером, что-то поправил, опять читает…

— Воронцов!

Алексей кинулся к заведующему.

— Молодец, хорошо написали. Хватка журналистская у вас есть. Но заметка не пойдет.

— То есть как не пойдет? — оторопел Алексей.

— Вот вы пишете: "Администрация ссылается на мнимые трудности". А вы уверены, что трудности в самом деле мнимые?

— Раз написал, значит, уверен, — выпалил Алексей. — Перевести всех обучающихся в первую смену — вот и все трудности! Я сам работал и учился, знаю, как это делается. Конечно, администрации не хочется возиться. Так спокойнее. Вот за это ее и надо бить.

— Бить, бить… — Петр Петрович поправил очки и глянул на Алексея долгим изучающим взглядом. — Бить не трудно, особенно нам, газетчикам. Напечатал эту заметку — вот уже и побил. Это легче всего. А вот если этот битый вдруг да потом зря битым окажется? Что тогда? Как его обратно в небитые превратить, а?

— Ну, это теория. А конкретно по данному случаю…

— Конкретно? А знаете ли вы, что на этой ткацкой фабрике учится чуть ли не половина рабочих? Кто в вечерней школе, кто в техникуме, кто в текстильном институте. Так что же вы всех и переведете в первую смену? А другие рабочие что скажут? Одни будут в первую ходить, а другие все время ночью?.. И потом вы здесь называете Ткачука, Климова, Караваева. Знаете, кто они?.. Электрики! Каждый в своей смене. Так что же вы предлагаете: всех их в одну смену перевести? В одной смене будут три электрика, а в двух других — ни одного. Так, что ли?

Алексей промолчал.

— Вот конкретно что получается, товарищ Воронцов. Вы с директором-то говорили?

— Нет. Его не было.

— Напрасно. Она умная женщина. И вовсе не бюрократ… А заметка у вас хорошо написана. Только несправедлива. Будет на руку крикунам, а вопроса не решит. Тут надо по-другому. Я сам этим делом займусь.

Петр Петрович вернул заметку Алексею, а письмо положил в папку.

Обозленный и подавленный, Алексей возвратился на место.

Он сидел, хмурился, покусывал губы, даже на обед не пошел.

Ну хорошо, допустим он не во всем до конца разобрался. Но ведь текстильщикам все равно надо помочь. Он им обещал, что газета поможет. А Петр Петрович ничего не сделает — это точно. Положил письмо в свою папку и тут же куда-то ушел. Когда он еще вспомнит о письме! Алексею теперь на фабрике хоть не показывайся.

Алексей с нетерпением поглядывал на часы. И Надя почему-то не звонит. Что за неудачный день!

Часов в пять его позвали к телефону.

— Здравствуйте, Алеша, — услышал он Надин голос. — Вы еще не передумали?

— Что вы, я весь день ждал вашего звонка.

— На последний сеанс не поздно? — спросила Надя. — Я раньше не смогу… Не поздно? Тогда ждите меня в десять у кинотеатра.

Настроение Алексея несколько улучшилось.

Перед самым концом работы вернулся Петр Петрович.

— Ну, Воронцов, все, — довольным тоном сказал он. — Кажется, урегулировал.

— Вы были на фабрике?

— И на фабрике, и у директора комбината, и в парткоме, и в техникуме… В общем, обещают открыть в техникуме и в школе, кроме вечерних, еще и дневные отделения. Это уже кое-что. Со сменами будет гораздо легче. А ваших электриков придется делить: одного на этой фабрике оставить, двух на другие перевести. Иначе никак не получается… Денька через четыре зайдите к ним, проверьте — запишите себе где-нибудь. А то ведь еще и так бывает: пообещают, а потом…

Петр Петрович вытащил из кармана часы, постучал по циферблату.

— Восемнадцать ноль-ноль. Давайте по домам… И не опаздывайте утром — у нас это не принято. Работа начинается в девять ноль-ноль…

Купив билеты в кассе кинотеатра, Алексей вернулся домой переодеться. Федя сидел у включенного телевизора. Передача еще не начиналась, и он с веселым интересом наблюдал, как тщательно Алексей повязывает галстук.

— Хочешь, я тебе свой дам, — улыбаясь, предложил Федя. — На желтом фоне синие обезьяны — представляешь? Подарок Боба… Все пижоны лопнут от зависти. Я сам надеваю его только по праздникам.

— Ценю вашу жертву, — Алексей отвесил Феде низкий поклон. — Но принять не могу. Надя сбежит от меня, как только увидит твоих синих обезьян…

Пришла Надя, как и обещала, в десять. Алексей, сидевший на скамье в скверике возле кино, увидел ее еще издали. Она шла по тротуару, светлая, легкая, стройная, словно тростинка. Алексей сразу забыл все сегодняшние неприятности. Ему стало радостно и весело. Ведь все, что было, — это уже позади. А впереди вечер с Надей…

Он пошел ей навстречу.

— Здравствуйте, Алеша. О, какой вы нарядный!.. А я, видите, даже приодеться не успела. Прямо с работы. Еле вырвалась.

— Почему так поздно? Случилось что?

— Ничего особенного… Достали билеты?

— Разумеется, — ответил Алексей, с готовностью меняя тему разговора. — Хорошие места. В самой середине…

Надя была очень веселой, без конца шутила, смеялась. Но потом, когда они подошли к входу в летний кинозал, на ее лицо внезапно упала тень тревоги. Она остановилась.

— Обождите, Алеша. Кажется, за мной.

И в самом деле, к ним подбежал взволнованный молодой человек в пиджаке, надетом прямо на рабочий комбинезон.

— Надя, — крикнул он, хватая ее за руку и не обращая никакого внимания на насупившегося Алексея. — Надя, как хорошо, что я тебя застал! Тебе нужно немедленно… — Только теперь он скользнул взглядом по Алексею. — Вы извините, товарищ…

И отведя Надю в сторону, стал ей что-то говорить, отчаянно жестикулируя.

Надя вернулась к Алексею.

— Мне надо идти, Алеша, — торопливо сказала она. — Извините, что так глупо получилось, но это не моя вина. Меня ждут на работе. До свидания!

Она исчезла раньше, чем он успел сказать что-либо.

Народ уже прошел в зал, уже давно начался сеанс, а Алексей все еще стоял у входа, полный горечи и разочарования, и думал, что делать… Зачем потребовалось Наде бежать на работу? Зачем? Так хорошо начался этот вечер и вот…

А может быть, Надя пошла вовсе не на работу? Может быть, этот парень — ее знакомый? Может быть, теперь, когда Алексей стоит здесь, волнуясь и нервничая, он сидит рядом с ней в скверике где-нибудь на берегу реки и держит в своей руке ее маленькую сухую руку. Может быть даже, они вместе смеются над ним.

Волна обиды поднялась в Алексее. Она все росла и росла — и вот он уже поверил своей нелепой догадке. Нет, он не вернется к себе. Он пойдет домой к Наде и дождется ее. И если только она придет со своим кавалером, он прямо в лицо выскажет все, что о ней думает.

Остановив проезжавшее мимо такси, Алексей назвал шоферу адрес Нади. Через десяток минут он уже поднимался по лестнице, отыскивая ее квартиру. Возле двери он остановился. В квартире слышались два голоса: звонкий мальчишеский и густой женский — вероятно, Надиной матери. Самой Нади не было слышно.

Алексей вернулся на улицу и проходил возле подъезда добрых два часа. Надя не появлялась. Зато все подозрительнее к нему приглядывался вооруженный малокалиберкой ночной сторож — он охранял промтоварный магазин, помещавшийся в этом доме. В конце концов сторож подошел к Алексею и сказал недружелюбно:

— Трогай-ка отседова, любезный. Здесь тебе не место для гулянки, а государственное имущество. Ну!

Что оставалось делать Алексею? К тому же он несколько поостыл, успокоился. Что он так раскипятился? Скорее всего, Надя действительно пошла на работу. Мало ли что могло там случиться.

Надо будет завтра с утра ей позвонить. Нет, звонить нельзя — есть же у него самолюбие! Пусть она позвонит сама. Да-да, сама!

Пройдя через ярко освещенный главный проспект, Алексей свернул на свою темную улицу. Еще несколько десятков шагов — и дома.

И тут он услышал тихие стоны. Алексей остановился, прислушался. Стоны доносились справа, оттуда, где стоял огромный тополь, в тени которого днем спасались от жары мальчишки со всего квартала. Сейчас здесь было совсем темно: слабый лунный свет не мог пробиться сквозь могучую листву старого дерева.

Алексей шагнул в темноту. Стон послышался вновь.

— Кто там? — спросил Алексей.

— Помогите! — раздалось едва слышно.

Лишь подойдя к самому стволу дерева, Алексей увидел лежавшего на земле человека. Лица его он как следует разглядеть не смог: оно было повернуто в сторону. Заметил лишь вздернутый нос, широкие скулы, короткий подбородок.

— Что с вами? — встревоженно спросил Алексей, склоняясь над стонущим человеком.

Вдруг сильная рука схватила его за шиворот и рванула вниз. Алексей упал, стукнувшись затылком о ствол дерева. От сильного удара он на какую-то долю секунды потерял сознание, но тут же пришел в себя. На него наваливалось тяжелое тело. Шершавые мозолистые пальцы схватили его за горло. Вблизи раздался свистящий шепот:

— Тряпку, тряпку клади на морду!

"Их двое!" — мелькнуло в голове Алексея. Изловчившись, он впился зубами в волосатую руку, державшую его за шею.

Раздался хриплый крик боли. В следующее мгновение Алексей, изогнувшись, как угорь, выскользнул из-под тяжести, придавившей его к земле. Вскочив на ноги, он занял оборонительную позицию по всем правилам самбо, которой обучился в университете.

Наскочившего на него человека Алексей встретил сильнейшим ударом в подбородок. Человек пошатнулся. Алексей хотел повторить удар, но тут над ним сверкнула металлическая молния. Нож!

Алексей отскочил в сторону и побежал к дому. Там он остановился и, тяжело дыша, оглянулся. Позади никого не было. У бандитов, видимо, не хватило духу преследовать его.

Алексей постучал в окно своей комнаты. Оно открылось и показалась взлохмаченная голова Феди Жаркина. Он сонно всматривался в темноту.

— Ты?.. Так рано?

Узнав о происшедшем, Федя взволновался:

— Неслыханно! Эти раздевальщики совершенно обнаглели. Ты должен немедленно заявить в милицию!

— Куда я пойду ночью? И потом, что милиция теперь сделает? Думаешь, эти типы стоят там и дожидаются, пока их арестуют?

— Значит, по-твоему, молчать?!

Федя вышел на улицу, походил возле дома. Потом подошел к окну.

— Послушай, там патруль идет. Пойдем, спросим, не видели ли они кого… Ах, ты уже разделся? Ладно, я сам…

Алексей никому, даже Феде, не рассказал о своем ночном приключении. Он боялся, что не поверят — слишком уж много с ним происходит несчастий. Скажут: выдумывает он все.

Но про себя твердо решил, что больше не будет возвращаться домой в позднее время. В крайнем случае заночует в редакции. Зачем искушать судьбу? Конечно, это случайность, что в течение двух вечеров он два раза подряд подвергался смертельной опасности. Но кто может поручиться, что подобное не повторится еще раз? Недаром ведь говорит русская пословица: пришла беда, отворяй ворота.

Случайность?.. Ну, разумеется! Грабители с ножом и сумасшедший водитель — какую здесь можно усмотреть связь? И потом, кому понадобилось устраивать за ним охоту? Ведь его здесь никто не знает. Да и повода никакого он не давал. Нет-нет, это случайность!

Но как ни уговаривал себя Алексей, все же в глубине души у него шевелилось беспокойство. Он никак не мог отделаться от чувства неясного страха.

В воскресенье утром он решил пройтись по городу, а уж вечером никуда не выходить. Хотел позвать с собой Федю Жаркина, но тот возился с химикалиями.

Алексей пошел один. Возле главного проспекта его догнала светло-серая "Победа" и, сбавив скорость, пошла рядом с ним. Алексей, вспомнив о недавнем происшествии, остановился: а вдруг еще один подвох?

Стала и "Победа". Открылась дверца машины и незнакомый голос произнес:

— Вы будете товарищ Воронцов?

— Я, — ответил Алексей, отступая на всякий случай к забору.

— Вот хорошо! — Высокий коренастый водитель в кожаной куртке вылез из машины и подошел к Алексею. — Был я у вас дома, но там сказали, что вы только вышли. Уж думал — не догоню.

— А зачем я вам понадобился? — все еще с недоверием спросил Алексей.

— Редактор вас вызывает, товарищ Воронцов. Срочное дело.

— Редактор? — удивился Алексей. — А вы кто? Что-то я вас в редакции не видел.

— А я и не из редакции. В милиции работаю, шофером. Редактор сейчас у нашего начальника сидит. Просил вас привезти… Садитесь, подброшу.

Водитель сел в машину и, распахнув дверцу, сделал приглашающий жест.

Редактор у начальника милиции? А если это снова что-то вроде вчерашнего? Сядешь в машину, а он отвезет куда-нибудь, оглушит, ограбит…

— Что, не хотите ехать? — чуть улыбнулся водитель. — Ну, тогда дойдите пешком. Это недалеко.

Алексей шагнул к машине. Но все-таки сел он не рядом с водителем, а на заднем сиденье, поближе к дверце. Если заметит что-нибудь неладное, откроет ее и выпрыгнет на ходу.

Но прыгать ему не пришлось. Через несколько минут машина подъехала к длинному трехэтажному зданию и остановилась возле ворот. Водитель дал сигнал. Появился милиционер и открыл ворота. Машина въехала во двор.

— Я провожу вас, товарищ Воронцов.

Следуя за водителем, Алексей прошел полутемный прохладный коридор, несколько комнат, обставленных обычной учрежденческой мебелью, и в конце концов оказался в просторном кабинете. Здесь за письменным столом сидел полный мужчина в белом парусиновом костюме.

— Доставил, товарищ полковник, — по-военному доложил спутник Алексея.

Полковник встал, посмотрел на Алексея снизу вверх дружелюбным и в то же время проницательным взглядом чуть раскосых глаз, протянул руку.

— Давайте знакомиться, товарищ Воронцов. Полковник Печенов из управления КГБ. Иван Иванович Печенов. Вот!

Он подал Алексею удостоверение личности — маленькую книжечку в красном переплете. Алексей внимательно посмотрел на карточку, потом на полковника. Да, это он. Такой же приплюснутый сверху широкий нос, маленькие улыбающиеся глаза, светлый пушок на лысой голове, словно сияние.

Алексей вернул книжечку. В нем теснилось столько вопросов, что он не знал, с какого начать. Нечто похожее бывает, когда столпятся возле двери несколько человек и каждый хочет пройти первым. Наконец Алексей спросил:

— Мне сказали, что здесь меня ждет редактор. Он что, уже ушел?

Полковник переглянулся с водителем в кожаной куртке.

— Видите ли, Алексей Петрович, — так, кажется? — редактора здесь и не было. Вы извините за эту небольшую мистификацию, но не было иной подходящей возможности пригласить вас сюда. Мне не хотелось возбуждать излишнее любопытство у вас на работе или дома.

— Неужели это в самом деле так сложно? — нервничая, произнес Алексей. Он смутно догадывался, что приглашение сюда каким-то образом связано со странными происшествиями последних дней.

— Садитесь, Алексей Петрович. Вот сюда прошу, поближе к столу.

Полковник повернулся к водителю.

— Машина во дворе?

— Так точно.

— На сегодня вы свободны, товарищ капитан. Идите, отдыхайте…

Поправив крышку письменного прибора и сдув соринку с настольного стекла, полковник сложил руки на груди и посмотрел на Алексея.

— Тэк-с, тэк-с… Как вы устроились, Алексей Петрович?

— Благодарю, недурно, — чуть иронически ответил Алексей.

— У нас неплохой город, — продолжал полковник. — Надо только к нему привыкнуть. И люди здесь хорошие…

— Всякие есть, товарищ Печенов… товарищ полковник.

— Зовите меня — Иван Иванович… Да, люди всякие есть, это правда. Но больше хороших.

Этот неопределенный разговор начал забавлять Алексея — содержательная беседа! Но тут он понял, что полковник, говоря о всяких пустяках, зорко наблюдает за ним, словно еще и еще раз проверяет какие-то свои выводы. Это ему не понравилось. Что от него здесь хотят?

Иван Иванович, видимо, заметил перемену в настроении Алексея.

— Вы располагаете временем, Алексей Петрович? Вас никто не ждет?

Алексей понял, что сейчас полковник перейдет к делу.

— Как вам сказать… Время у меня, конечно, есть. До вечера.

— До вечера? — переспросил Иван Иванович и забавно прищурил правый глаз. — А позднее?

На секунду Алексей замялся.

— Собственно, можно и позднее. Мне бы только не хотелось ночью возвращаться домой.

— Боитесь нападения бандитов?

Алексей окончательно понял: полковник знает. Из-за этого и пригласил.

— И бандитского нападения, и пьяного шофера… Откуда вам известно? — спросил Алексей.

— Слухом земля полнится… Но вот вы говорите: пьяный шофер. О нем я ничего не знаю.

— Это случилось сегодня ночью…

Алексей рассказал о происшедшем. Иван Иванович слушал внимательно, не прерывая. Лицо его стало серьезным.

— Значит, газик… Интересно! И, говорите, ударился правым крылом о пень?

— Не знаю, сильно ли, но я слышал удар.

— Стало быть, след на машине должен остаться… Ну а номер не приметили? Его что, совсем не было?

— Н-не знаю, — медленно произнес Алексей, силясь припомнить. — Что-то вроде было, но я почему-то не смог разглядеть, хотя и пытался. Все-таки ночь, темно, а лампочка там светит еле-еле.

— Нет, обычно рассмотреть номер можно… Может быть, табличка была заляпана грязью?

— Не знаю…

Иван Иванович встал, вышел из-за стола и прошелся по кабинету, заложив руки за спину и покачиваясь на ходу.

— И вы, конечно, думаете, Алексей Петрович, что между этими двумя случаями нет ничего общего. Так? Бандиты, значит, сами по себе, машина сама по себе, да?.. А если я скажу вам, что это звенья одной и той же цепи? — спросил Иван Иванович и, внезапно остановившись напротив Алексея, посмотрел на него в упор. — Если я скажу, что за вами охотятся?

— Охотятся? — воскликнул Алексей, вставая. — Кто охотится? Почему охотятся?.. Нет, это невозможно. Чушь какая-то!

— Садитесь, садитесь. — Иван Иванович положил ему руку на плечо. — Уж если я вас сюда позвал, так, наверное, не чушь — как вы думаете? Стал бы я вам и себе выходной портить… В том-то и дело, что все это серьезно. Еще как серьезно… Курить хотите? Где-то у меня тут в столе пачка "Беломора" лежала.

— Не надо, Иван Иванович, не курю… Но кому это понадобилось — охотиться? Кому я помешал? И чем?.. Нет, как хотите, но это просто невероятно.

— Вероятно или невероятно, а на вас уже дважды нападали — это факт. И нет никакой гарантии, что не нападут и в третий раз… Словом, Алексей Петрович, вы помимо своей воли оказались втянутым в большую игру. В игру по нашей части.

— Шпионы? — вымолвил пораженный Алексей.

— Сами понимаете, я не могу рассказывать вам всего. Но главное вот в чем. Группа разведчиков, как говорят в таких случаях, одной иностранной державы сильно интересуется тут у нас одним объектом. Они считают вас своим конкурентом. Ну и принимают меры. Вначале пытались вас похитить и перекупить. Но вы оказались неподатливым. Теперь они, так сказать, обезвреживают вас, понимаете?.. Обычное дело в этой среде, и не следует чересчур обижаться на них: таковы их повадки… Вам ясно, Алеша? — полковник впервые назвал его уменьшительным именем, но это получилось так естественно, что Алексей не обратил внимания. — Конечно, все это не так просто. Но суть дела именно такова.

— Ничего мне не ясно… Почему они приняли за конкурента именно меня?

— Понимаете, так совпали обстоятельства. Многое еще и нам не до конца понятно. Наверное, недоразумение началось еще в Москве… Вначале мы тоже посчитали вас одним из тех…

Алексея покоробило.

— Я не понимаю, — запальчиво сказал он, — как вы можете сидеть здесь и спокойно рассуждать о том, что они хотят меня убить? Вы же должны арестовать их, предупредить преступление. Или вы и сейчас еще думаете, что я такой, как они?

— Нет, этого я не думаю, — сказал полковник, глядя в глаза Алексею. Тот не выдержал и отвел взгляд в сторону. — Посудите сами: если бы я так думал, зачем бы стал вызывать вас сюда? Но все дело в том, что мы еще твердо не знаем, кто за вами охотится. У нас есть подозрения, кое-какие ниточки, но уверенности еще нет. Иначе они не ходили бы на свободе — будьте покойны!..

Алексей уже не слушал полковника. Он лихорадочно думал о том, где же выход из опасного положения. За ним охотятся иностранные разведчики — это же не шутка! Его могут убить в любой момент — на работе, на улице, дома. Его могут убить! Нож, автомобиль… Может быть, следующей попыткой будет пуля из-за угла? Или яд!

— Что мне делать? — Алексей старался говорить спокойно.

— Вот давайте и посоветуемся, — сказал Иван Иванович. — Может, переехать в другой город? — Он прищурил глаз и добавил: — На некоторое время. Пока здесь все уладится.

— Или в командировку…

— В командировку? Пожалуй… — Полковник стукнул пальцем по столу и поднялся. — Я переговорю с вашим редактором и завтра же уезжайте.

Алексей тоже встал. Все как будто решилось, но он испытывал неприятное чувство. Уж очень этот отъезд напоминал поспешное бегство. Бегство от кого? От кучки негодяев. Но кто же в конце концов здесь хозяин — они или он?.. И потом Надя…

— Нет, знаете, я не поеду… Некрасиво как-то. Похоже на трусость.

— Ну, вы преувеличиваете, — усмехнулся Иван Иванович. — По-моему, это не трусость, а благоразумие. Зачем без надобности подвергать себя риску?

И тут Алексею пришла в голову новая мысль. У него загорелись глаза.

— Может быть, я могу вам помочь чем-нибудь? Я умею хорошо стрелять, знаю самбо.

— Нет-нет, лучше езжайте. Все это, знаете, не так увлекательно, как в книгах и гораздо опаснее.

Алексей упрямо тряхнул головой.

— Никуда я не поеду — твердо! Мне можно идти? До свидания. Спасибо за предупреждение.

— Постойте… Дают ему добрый совет, а он обижаться. — Хотя тон Ивана Ивановича остался прежним, Алексей почувствовал, что полковник доволен его решением. — Хоть ведите себя осторожнее. Как стемнеет — никуда, понятно? Безлюдных мест избегайте даже днем. Кончили работу — сразу домой.

— Но я хотел бы помочь вам.

— Вот это и будет самой лучшей помощью… Не понимаете? Уж те-то, наверное, будут искать возможность подступиться к вам. Смотришь, и проявят себя. Еще раз предупреждаю — это небезопасно. Лучше всего уехать.

Алексей махнул рукой: мол, об этом и говорить нечего!

— Вот горячая голова! — Иван Иванович посмотрел на него с улыбкой. — Придется теперь к вам человека приставить. Пусть хоть незаметно провожает вас от редакции до дома… И раз вы уж решили остаться — во все глаза приглядывайтесь к окружающим. Кто из них проявляет к вам особый интерес? Кто навязывается в знакомые?.. И без моего ведома ничего не предпринимайте. А то еще проснется у вас этакий шерлокхолмсовский зуд — себе навредите и нашу работу подставите под удар. Ясно?

— Вполне.

— Значит, вести себя так, как будто ничего не случилось. Никому ни слова, никому! Знаете ведь поговорку: чего не должен знать враг, того не говори и другу. И быть начеку…

…Возвращаясь домой, Алексей всю дорогу думал о разговоре с Иваном Ивановичем. Как он сказал: "Приглядывайтесь к окружающим. Кто из них проявляет к вам особенный интерес?"

Почему-то Алексей вспомнил о Наде и горько усмехнулся. Она-то к нему повышенного интереса не проявляет. Скорее наоборот…

Сергею Павловичу не спалось в ту ночь. Он беспокойно ворочался с боку на бок в своей жесткой скрипучей постели, считал до ста, до тысячи. Потом, накинув халат, встал, отыскал таблетку люминала. Снова лёг. Только стал погружаться в дремоту — верную предвестницу сна, как на улице мимо окон с ревом промчался мотоцикл.

Сон пропал окончательно. Сергей Павлович полежал немного с открытыми глазами, пытаясь рассмотреть в полутьме знакомое пятно на потолке, похожее своими очертаниями на Скандинавский полуостров. Затем опустил штору на окне и зажег свет.

В углу комнаты стояла тумбочка с фикусом. Сергей Павлович отодвинул ее в сторону и, приподняв половицу, вытащил свернутую в трубку тетрадку, в которую записывал свои расходы. Сколько раз он давал себе слово уничтожить тетрадь — и все никак не мог решиться. Привычка!

Надев очки, Сергей Павлович вывел аккуратным канцелярским почерком: "Бил. в кино — 16 руб.". Наморщив лоб, задумался. Какие еще расходы были в последние дни? Ага! "На автоб. (туда и обратно) — 1р. 50 коп.". Небольшие деньги, но с какой стати он должен дарить их?

Записанные цифры Сергей Павлович мысленно прибавил к другой цифре, значительно более крупной. Получилось что-то около тридцати тысяч.

Тридцать тысяч! Сергей Павлович покачал головой. Немалая цифра, особенно, если выражается в фунтах стерлингов. Но стоило ли ради этого всю жизнь жить в одном непрерывном, никогда не прекращающемся страхе? Стоило ли ради этого жертвовать молодостью, оставаться без семьи, без друзей? Стоило ли?

Сергей Павлович подошел к зеркалу. Да, постарел, постарел… Разбежались по лицу предательские морщины-тропинки, по которым неслышно подбирается старость. И пусть еще крепки мускулы, пусть еще целы все зубы во рту — старуха уже близка. Сейчас последний шанс взять от жизни все, что она еще может дать. Сейчас или никогда!

Тридцать тысяч — такова цена его жизни, переведенная на фунты стерлингов. Что ж, конечно, это не миллион, но все же… Ведь есть же человеческие жизни, которые ничего не стоят в стерлинговом выражении. Во всяком случае, этих тридцати тысяч хватит, чтобы прожить остаток жизни так, как ему хочется. Он сможет получить все, в чем отказывал себе десятки лет.

Десятки лет…

Сергей Семенов был сыном железнодорожного сторожа. Их семья жила в семи верстах от Южносибирска. Одиннадцать голодных ртов и скудный заработок сторожа — это были несоразмерные величины. Дети умирали один за другим от болезней и постоянного недоедания. По ним особенно не горевали: "Отмучились, бедняжки".

В отличие от своих братьев и сестер Сергей рос здоровым, крепким ребенком. Недостаток питания в родительском доме он восполнял за счет соседей. К десяти годам Сергей прославился на всю округу смелыми налетами на окрестные огороды и познал вкус соседских кур и уток, поджаренных тайком на костре, разведенном в бору. Не помогали ни смертные побои отца, ни слезные внушения и отчаянные мольбы матери.

Кто знает, чем кончилось бы дело, но тут в судьбе Сергея произошел неожиданный поворот. Объявился какой-то дальний родственник — купец, торговавший железом в городе Подгорске, торговом центре, через который шел путь в Китай. Помочь сторожу деньгами он отказался — это было против его правил. Но предложил другое:

— Давай, возьму на выучку твоего середнего.

— Сергуньку-то?

— Его. Смышленый парнишка. И, видать, цепкий. Человека из него сделаю…

Так и попал Сергей Семенов в Подгорск к богатому купцу Саватееву. Там начали делать из него "человека". Первое время он прислуживал у купца на дому, потом стал помогать на железном складе. Паренек быстро усвоил основное правило купеческой жизни: сам хватай, другим не давай, кто падает с ног, того толкай. Понял он и страшную силу денег. Видел Сергей: у кого они есть — тот хозяин жизни. У кого их нет — тот несчастен, гол и нищ.

— Деньги все, деньги все, деньги все на свете! — пели тогда в популярной песенке.

Однажды на склад к Саватееву явился некто Филин. В свое время он владел несколькими доходными домами, а потом запил, промотал все состояние, опустился. От всех его домов осталась лишь одна избушка, похожая на деревенскую баню. Она стояла посреди обширного участка бесплодной земли на самом краю города.

— Купите мою землю, Сидор Власыч, — предложил Филин, поклонившись купцу. — Дешево отдам.

— На кой она мне сдалась, твоя земля? — усмехнулся тот.

Филин сник, съежился и, ни слова не говоря, повернул к выходу. Саватеев смотрел ему вслед, собрав в кулак свою окладистую бороду, и сказал вдруг:

— Погодь… Так, говоришь, продаешь? Ну-ка, пойдем ко мне, потолкуем…

О чем они говорили в конторке, Сергей не знал. Но Филин вышел от Саватеева другим человеком — веселым, улыбающимся. Сергей заметил, как он сунул в карман пачку денег.

Сергей только диву давался: неужели хозяин купил? Зачем понадобился ему этот бесполезный кусок земли? Одно знал он твердо: Саватеев никогда и ничего без выгоды для себя не сделает.

Вскоре по Подгорску разнеслись неведомо откуда взявшиеся слухи: якобы в окрестностях города обнаружена нефть.

К слухам относились по-разному. Одни посмеивались, другие пожимали плечами, третьи, стуча кулаком в грудь, доказывали, что они своими глазами видели, как из-под земли бил черный фонтан.

И вот в это время в городской гостинице появились двое приезжих. Один, пожилой, важный, медлительный, в котелке и с тросточкой — иностранец. Другой, молодой, верткий, с напомаженными волосами и прыщеватым лицом — вроде секретаря.

Приезжими заинтересовались хозяева города: кто такие, зачем пожаловали? Особенно старался крупный оптовый торговец Диев. Щедрые чаевые половому гостиницы, один-два вроде бы нечаянных разговора с прыщеватым секретарем — и Диев уже знал все. Иностранец — представитель англо-голландской фирмы "Шелл", владевший многими нефтяными приисками на юге России.

Вскоре Диев выяснил, что приезжий особенно интересуется земельным участком Филина. Наводил о нем справки в учреждениях и банках, несколько раз говорил с владельцем.

Тонкий нос Диева почуял острый запах наживы. Обдумав все, он явился к Филину и предложил купить его участок за тысячу рублей. Это был поистине царский подарок. К его удивлению, Филин отказался:

— Бог с тобой, Поликарп Абрамыч! Ведь я иностранцу за три тысячи продал. Уже и задаток получил. Вот, триста рублей. Завтра будем купчую писать у нотариуса.

Диев разъярился: он не привык, чтобы добыча ускользала из-под носа.

— Три тысячи!

— Нельзя, я ведь слово дал.

— Четыре!..

Сошлись на пяти тысячах. Составили купчую, в тот же день заверили ее — на этом настаивал Диев. Филин получил пять тысяч, а вечером, предварительно повидавшись с Саватеевым, исчез из города навсегда.

Диев потирал руки. Теперь он сорвет куш с иностранца!

Следующим утром он направился в гостиницу. Его ожидал неприятный сюрприз. Ночью приезжие выбыли в неизвестном направлении. И тут понял Диев, что его провели. Целую неделю пил он горькую, заливая вином и свой убыток в пять тысяч рублей, и свой купеческий позор.

Этот случай потряс Сергея. Вот как легко, без каких-либо усилий, буквально шутя, Саватеев заработал огромные деньги. За вычетом расходов на Филина и "иностранца" с секретарем ловкому купцу досталось более трех тысяч рублей. А Сергей и мечтать не смел о том, чтобы скопить такую сумму за всю свою жизнь: ему был положен целковый в месяц на хозяйских харчах.

С тех пор мысль о быстрой и легкой наживе овладела воображением Сергея. В мечтах он видел себя обладателем огромных денежных сумм. Вот тогда он заживет! Он будет делать, что захочет. В его руках будет власть, слава, богатство.

Но как добраться до денег? Как?

Началась Первая мировая война. Потом Февральская революция, Октябрь… Когда до Подгорска донеслись залпы "Авроры", Саватеева в городе не было. Он прочно застрял в Москве, куда ездили по торговым делам. И Сергей решил, что пробил его час. Он хорошо знал потайное место в доме, где купец хранил золотые деньги. Правда, основную часть своего капитала Саватеев держал в каком-то другом месте — но и этих денег Сергею вполне хватило бы, чтобы начать осуществление своей мечты о богатстве.

Темной декабрьской ночью ярким пламенем запылал дом купца. Огонь бушевал до самого утра, а когда, наконец, пожар потушили, от дома остался лишь каменный фундамент и груда истлевших балок на нем.

Сергей уехал в Южносибирск. Теперь у него было золото. Оставалось лишь переждать, когда в стране снова воцарится твердый порядок и спокойствие. Но спокойствие что-то долго не наступало. Красные, белые, белые, красные, советская власть, чехи, Колчак, снова Советы… Сергей терпеливо ждал. Жить понемножку на свои деньги, не впутываясь ни во что! Пусть, себе дерутся. Главное, переждать!

Он дождался наконец мира и спокойствия. И тут оказалось, что у него нет никаких богатств. На оставшиеся золотые империалы можно было купить разве что три мешка муки. Правда, мука по тем голодным временам представляла огромную ценность. Но разве о таком богатстве мечтал Сергей?!

Тогда он решил: надо выбираться из России. Уезжали же люди раньше. И ничего, жили. А теперь народ здесь совсем взбесился. Уж если золото потеряло цену… Нет-нет, скорей отсюда, туда, где знают цену деньгам, где на хрустящие бумажки и звонкие монеты можно иметь все, что есть только на белом свете!

Сергей вспомнил щеголеватых английских офицеров, которых несколько раз видел во время колчаковщины в Южносибирске, их холеные лица, надменные улыбки, манеру цедить слова сквозь зубы, и решил: в Англию! Там твердые деньги, там порядок: король и прочее. В Англию!

Сергею казалось, что это очень просто. Добравшись до крупного портового города на западе России, он разыскал английское консульство, скинул с плеч собранный в дорогу мешок и низко поклонился сидевшему в приемной худощавому блондину с коротко подстриженными рыжими усами и длинной шеей, лишь наполовину прикрытой высоким крахмальным воротником.

— Отправьте меня в Англию, господин! Не хочу я здесь жить.

Тот посмотрел на Сергея долгим изучающим взглядом. И, видимо, оставшись довольным, улыбнулся одними только губами:

— О, это не так просто сделать.

Он повелительным жестом указал на стул и долго расспрашивал о жизни, о положении в Южносибирске, об отношении Сергея к событиям, происходящим в России. Затем сказал:

— Для того чтобы поехать в Англию, требуются фунты. Есть они у вас?

— Фунтов нет. Но есть вот это.

Сергей высыпал на стол золотые империалы, которые хранил в мешочке у пояса.

Блондин бросил беглый взгляд на золото.

— Этого мало. — Он встал, давая понять, что разговор окончен. — Впрочем, мы можем вам помочь, — еще более вытянув шею, вкрадчиво произнес он, когда растерявшийся Сергей, собрав монеты, сделал шаг по направлению к двери.

Сергей остановился.

— Можете? Правда?

— Что ж, — блондин говорил по-русски совершенно правильно, с едва уловимым акцентом. — Что ж, для того, чтобы устроиться… м-м… не совсем законно… на наш пароход, чтобы прожить в Англии первое время, нужно не менее трехсот фунтов. Считайте, что вы уже имеете половину этой суммы. Но чтобы получить вторую ее половину, вам надо будет немного поработать. Для нас поработать. Вы понимаете меня?

Сергей понял…

Вернувшись в Южносибирск, он устроился продавцом в один из первых продовольственных магазинов рабочей кооперации и стал ждать посланца от блондина из английского посольства. Ждать пришлось довольно долго. Посланец пожаловал, когда Сергей потерял уже всякую надежду, что тот приедет вообще. Как-то в конце рабочего дня, когда Сергей закрывал железные шторы магазина, к нему подошел человек средних лет, одетый в старенькую гимнастерку, подпоясанную узким ремешком, в фуражке военного образца, с облезлым портфелем в руке, похожий на мелкого служащего:

— Извините, гражданин, вы будете Сергей Семенов?

— Я…

Мужчина назвал пароль. Сергей ответил. Он был искренне рад: не обманул все-таки блондинчик!

Он приютил мужчину, который назвал себя Глебом Борисовичем, на своей квартире. С трепетом ожидал, какая услуга от него потребуется. Сергей опасался, что придется убивать, резать, стрелять. Но потребовалось всего-навсего достать два чистых паспортных бланка. Правда, это тоже был не пустяк. Но у Сергея были кое-какие связи — он ведь недаром работал в продовольственном магазине. Через два дня он вручил бланки Глебу Борисовичу. Тот с чувством пожал руку Сергею:

— Вы слово сдержали, и мы тоже сдержим.

Он извлек откуда-то и положил перед Сергеем чековую книжку с надписями на английском языке.

— Вот. Триста фунтов… На пароход вас устроят через консульство, — сказал Глеб Борисович. — Только не советую торопиться.

— Почему же? — удивился Сергей.

— Ах, милый мой! — Глеб Борисович удобно улегся, положив ноги высоко на спинку кровати, и с сочувствием посмотрел на Сергея. — Милый мой, ну что такое в Англии триста фунтов? Вы их проедите раньше, чем поступите на работу. А потом? Прозябание в ночлежках, голод, холод…

— У меня есть еще немного золота.

— Допустим… Но ведь уйдет и оно. Англия любит деньги. Надо трезво смотреть на вещи. Почему, вы думаете, я околачиваюсь здесь, а не сижу в Лондоне, а?.. Деньги, деньги!

— Что же мне делать?

— Что делать? Что ему делать? Ха! Сидит на золотой жиле и спрашивает, что делать? Вот! — Он схватил чековую книжку, лежавшую на столе, и потряс ею над головой. — Трудно вам достались эти триста, а?

Глеб Борисович рывком сбросил ноги с постели и уселся на ней, привалившись спиной к стене.

— Разрабатывать жилу — вот что вам делать! До тех пор, пока на этой книжке будет не триста, а пятьдесят тысяч фунтов. Вот это сумма! С ней вы уже хозяин. Шеф! "Чиф" — по-английски. Ха-ха!

Всю ночь Сергей не спал — думал. А утром сказал Глебу Борисовичу:

— Вы правы. Я остаюсь еще здесь.

Глеб Борисович уехал, а Сергей с тех пор словно раздвоился. Он поселился сразу в двух местах — в Южносибирске и в Лондоне. Делал деньги здесь, а они откладывались там, на острове за Ламаншем. Сергей жил, словно в долгосрочной командировке. Мебель? Зачем? Лишние расходы. Ведь он скоро уедет. Жена? Зачем? Ведь все равно придется бросить ее здесь. Лучше жениться там. Он будет богат, подберет себе невесту по вкусу.

А командировка затянулась, ох, как затянулась! К Сергею приезжали какие-то люди, давали ему задания, получали от него сведения и уезжали. Уезжали и приезжали, уезжали и приезжали… И каждый из них сообщал Сергею новую цифру: 1200… 2500… 4390… 6600, а с процентами уже почти семь. Годы шли, уходила молодость. Но зато росли цифры: 10 000, 15 000…

До заветных пятидесяти тысяч было еще далеко, когда Сергей Павлович решил: хватит! Он не может больше жить в постоянном страхе, не может больше просыпаться по ночам, обливаясь холодным потом, вздрагивать от звука шагов под окном. Хватит!

Но началась война с фашистской Германией, и Сергею Павловичу пришлось волей-неволей оставить на время мысль о побеге… Его взяли в армию, но ему удалось устроиться писарем в тыловом госпитале. Здесь он провел всю войну.

После демобилизации Сергей Павлович вернулся в Южносибирск. Хозяева снова дали о себе знать. Теперь они были еще более требовательными, но и Сергей Павлович не оставил мысль об Англии. Он настаивал на своем, упорно напоминал об этом очередному резиденту. И вот, наконец, осталось выполнить одно только задание…

Тридцать тысяч фунтов — цена жизни Сергея Павловича. Не продешевил ли он?..

Тяжело вздохнув, Сергей Павлович отошел от зеркала. Теперь уж ничего не поделаешь: сколько есть — столько есть. Главное — выполнить это последнее задание и выбраться отсюда с целой шкурой.

Дело подвигается как будто успешно. Теперь главное — это "Анна". Осталось подобраться к ней с помощью Мокшина.

Мокшин… Сергей Павлович усмехнулся. Спит, наверное, с раскрытым ртом, рядом со своей тощей, как палка, женой, сопит, причмокивает во сне и ничегошеньки не подозревает, что ему, бедолаге, придется пережить завтра днем.

Завтра? Нет, уже сегодня. На улице светает. Сейчас, вероятно, часа четыре, не меньше…

До самого утра в комнате Сергея Павловича скрипели половицы.

Иван Васильевич Мокшин приходил на работу ровно в четверть десятого. Этим он, с одной стороны, как бы подчеркивал свое положение начальника, которому дозволено больше, чем рядовым служащим — для них работа в тресте столовых и ресторанов, как и во всех учреждениях Южносибирска, начиналась в девять часов. С другой стороны, никто не мог упрекнуть Ивана Васильевича в неаккуратности: в четверть десятого, ни минутой раньше или позже, он уже сидел в своем кабинете.

И в это утро Иван Васильевич не изменил своему обыкновению. Выйдя из машины, он медленно поднялся по ступенькам, прошел мимо швейцара, ответив легким кивком головы на его низкий поклон. В секретариате кинул на ходу: "Почту!" — и прошел в свой кабинет.

Тотчас же вслед за ним в кабинет явился Сергей Павлович с папкой "Для доклада" в руке. Положив папку на стол директора, он отошел на два шага и остался стоять в почтительной позе.

Иван Васильевич открыл папку. В ней лежали три газеты и журнал.

— Писем сегодня нет?

— Нету, — виноватым тоном сказал Сергей Павлович.

— Газеты можешь забрать. А "Огонек" я посмотрю.

Но Сергей Павлович не уходил.

— Что еще тебе, Семенов? — спросил Иван Васильевич, открывая первую страницу журнала.

— Вы меня извините за беспокойство, Иван Васильевич, но я хотел вам вопросик один задать. — Сергей Павлович сцепил пальцы и преданно посмотрел на директора. — Касательно прошлого Подгорска. Вы ведь тамошний уроженец, если я не ошибаюсь.

Иван Васильевич посмотрел на него, недовольно фыркнул и снова уставился в журнал.

— Ты ведь сам Подгорск лучше меня знаешь. Я как мальчишкой уехал, так больше там и не был.

— Может, все-таки скажете, Иван Васильевич? Мне ведь так, мелочь… Запамятовал я, никак не вспомню.

— Ну ладно, давай, что там у тебя, — буркнул Иван Васильевич, не отрывая глаз от "Огонька".

— Не припомните ли, Иван Васильевич, тот двухэтажный каменный дом, что напротив собора, до революции кому принадлежал?

Мокшин быстро поднял голову. В глазах его мелькнуло беспокойство.

— А зачем тебе понадобилось?

— Да просто так. Разговорился я вчера с Монаховым — это мой сосед, дотошный такой старичок. Зашла речь о Подгорске. Ну, тут он сказал, что дом тот против собора принадлежал моему хозяину — купцу Саватееву, значит. А я помню, вроде не было у Саватеева домов в центре города. По-моему, это дом фабриканта Петрова, того, что за рекою текстильную фабрику имел. Не припомните?

— Ерунду какую-то спрашиваешь, — поморщился директор. — Конечно, не помню. Сказано тебе, мальчишкой я оттуда уехал… Ладно, хватит, Семенов! Иди себе, не мешай!

Но Семенов не трогался с места.

— Потом журнальчик посмотрите, Иван Васильевич, — сказал он своим обычным тихим голосом, но в глазах его Мокшин прочитал нечто такое, что заставило его вздрогнуть.

— Нехорошо забывать отчий дом, Иван Васильевич, ой, как нехорошо! — укоризненно покачал головой Сергей Павлович. — И не таким вы уж маленьким были, когда уехали из Подгорска. В семнадцатом году вам было — дай бог памяти! — четырнадцать лет. Чуть не жених!

— Вы… вы…

Иван Васильевич схватился за ворот ярко расшитой украинской рубахи.

— И фамилию сменили — ай-яй-яй! — продолжал Семенов. — Чем же она вам так не понравилась? Петров — самая что ни на есть русская фамилия. И на что сменили: Мокшин! Или, может быть, эта самая Мокшина не соглашалась менять свою фамилию на Петрову?

— Ложь! Фамилия моей жены Кушина, а не Мокшина. Ты что городишь?

Иван Васильевич вскочил и стукнул кулаком по столу. Вероятно, он хотел, чтобы удар прозвучал решительно и грозно. Но голос его сорвался, как у молодого петуха, а звук удара и вовсе не был слышен — его заглушило дорогое толстое сукно, разостланное на письменном столе. Лишь жалобно звякнул стакан, ударившись о графин.

— Удивляюсь вам, Иван Васильевич. Это я горожу? — укоризненно покачал головой Сергей Павлович. — Кушина — фамилия вашей второй жены. А первая — помните, вы женились на ней в Зареченске? — первая-то была Мокшиной. Кстати, куда она тогда исчезла? Так и не выяснилось до сих пор?

— Я ничего об этом не знаю, — прохрипел Иван Васильевич, рухнув в кресло. — И вообще вы не имеете права, не имеете права…

— Господь с вами! Да какое тут еще право? Что я, милиционер какой-нибудь! Или вы, чего доброго, меня за следователя приняли — хе-хе!

— Что… что вам… надо от меня? — Иван Васильевич дышал тяжело, с хрипом, как загнанная лошадь.

Сергей Павлович замахал руками.

— И не совестно вам, Иван Васильевич?.. То милиционером посчитали, то теперь за разбойника с большой дороги… Да ничего мне от вас не надо. Живите, директорствуйте на здоровье! Или, вы думаете, мне какая выгода будет, если вас с работы снимут, из партии исключат, или еще, не дай бог, в тюрьму упрячут? Ну, было у вас там разное, ну, скрыли свое прошлое, так ведь, наверное, причины на то были. А у кого из нас нет греха за душой? Я ведь просто так сказал, без умысла. Простите, Христа ради, коли обидел…

Сергей Павлович пошел к двери. Но, взявшись за ручку, он остановился и, словно вспомнив что-то, повернулся к директору. На лице его было написано смущение.

— Не знаю, как и сказать… — замялся он.

— Давай, что уж там…

Иван Васильевич начал овладевать собой. Что Семенову надо — денег, другую должность?

— Супруга ваша на текстильном комбинате работает, в отделе кадров, кажется. Не окажете ли вы мне такую любезность: попросите ее, чтобы в одно личное дельце заглянула… Понимаете, — опять замялся Сергей Павлович, — жениться я надумал на старости лет.

— А-а… — делано заулыбался Иван Васильевич. — Хорошо, хорошо… На свадьбу, надеюсь, позовете?

— А то как же! Почетным гостем будете… Так вот, говорю, познакомился я тут с одной — Надеждой Остапенко звать ее. На комбинате трудится. Но уж хочется наверняка, чтобы не прогадать — долго ли в человеке ошибиться? Пусть уж ваша супруга возьмет на себя такой труд, перепишет все данные Надюши моей из личного листка. Ну там, где родилась, как родилась — хе-хе! Все места работ пусть перепишет… Надо же мне знать.

— Послушайте, ведь это запрещенное дело!

Иван Васильевич поднялся с кресла и. опершись руками о стол, застыл, как каменное изваяние. Лицо его сделалось серым, словно покрылось пылью.

— Формальность! Какой тут секрет? Словом, завтра к утру мне нужны эти данные. Надежда Остапенко — не забыли?..

Почтительно поклонившись, Сергей Павлович вышел из комнаты, оставив своего начальника в полном смятении.

Зачем Семенову эти сведения? Зачем?.. Надо немедленно просить перевода в другой город, в другую область! Но прежде всего выполнить просьбу Семенова! Просьбу?..

Иван Васильевич взволнованно бегал из угла в угол своего огромного кабинета. Толстый ковер заглушал его шаги. Лишь стакан на столе тоненько позвякивал от сотрясения, словно где-то далеко повизгивала битая собака.

Минут через десять Иван Васильевич вызвал к себе Семенова.

— Скажите шоферу, пусть подает машину, — стараясь не смотреть на него, сказал Иван Васильевич. — Поеду на текстильный комбинат…

Вскоре после отъезда директора на столе у Сергея Павловича зазвонил телефон.

— Семенов слушает.

— Это квартира? Бульвар Девятого января, 62? — спросил приглушенный голос.

— Нет, вы ошиблись. Это трест.

— Извините!

Сергей Павлович медленно опустил трубку. 62. Прибавить нужно 135. Значит, дом номер 197…

Глубокой ночью в Южносибирск прибыл Ефим Сидорович Захаров. Он ехал из Москвы кружным путем, с двумя пересадками… Такой маршрут был избран им неслучайно. Происшествие с автомашиной у вокзала заставило Захарова действовать более осмотрительно. Конечно, во всем мог быть виноват только туман. Но на всякий случай он решил замести за собой следы.

Человек, носивший фамилию Захарова, уже не впервые ступал на советскую землю. Он был опытен, хитер и осторожен, обладал выдержкой и терпением. Он имел все основания верить в благополучный исход своей миссии — заканчивались ведь успешно все дела, которые ему поручались в прежние годы. Однако на сей раз почему-то такой уверенности в успехе не было. Вероятно, стали сдавать нервы, порядком истрепанные в бурном водовороте жизни профессионального разведчика.

В давние времена, когда Ефим Сидорович Захаров еще бегал в коротких штанишках и говорил срывающимся дискантом, он носил другую фамилию. Его звали Ал-стер, Адольф Алстер. Отец его, толстый прибалтийский немец с традиционным пристрастием к пиву и столь же традиционной одышкой, содержал магазин в одном из больших сел на латвийско-советской границе, населенном молчаливыми, сумрачными русскими староверами. Твердо убежденный в превосходстве арийской расы над всем остальным населением земного шара, старый Алстер с завидным усердием доказывал это, нещадно обсчитывая своих покупателей и всучая им негодные товары вместо добротных вещей. Их недовольства он не боялся: его магазин был единственным на селе, а урядник негласно состоял у него на жалованье, получая немногим меньше, чем от государства.

Были у старого Алстера и другие доходные дела, связанные с близостью советской границы. По ночам у него внезапно появлялись и так же внезапно исчезали странные личности, не похожие на местных крестьян. Чаще всего после их ухода на границе поднималась бешеная стрельба. А иной раз личности проходили тихо, без шума. Старый Алстер ходил тогда довольный, гнусаво напевая одному ему ведомые мотивы и потирая свои руки — толстые, белые, как восковые свечи, которые в этом старообрядческом селе составляли немаловажный источник его дохода.

Адольф, долговязый подросток с крупными желтыми веснушками на бледном лице и невыразительными серыми глазами под белесыми, цвета моли, ресницами, рос в этой атмосфере одурачивания легковерных, долготерпеливых "мужиков" и таинственных ночных посещений с их волнующим душу шепотом, многозначительными взглядами и недомолвками. С полураскрытым от напряжения ртом, готовый в любой момент отскочить в сторону и скрыться, он часами простаивал у запертой двери отцовской комнаты. Каждое подслушанное слово казалось ему полным скрытого смысла, каждый случайный обрывок фразы — ключом к величайшей тайне. Он жадно впитывал в себя аромат приключений, исходивший, как ему казалось, от ночных посетителей отца, и чем дальше, тем чаще предавался мечтам о неслыханных похождениях, которыми он прославится на весь мир.

Осенью 1939 года Гитлер призвал всех немцев, проживавших в Прибалтике, вернуться в "фатерланд" — в Германию. Немцы поехали — кто с радостью, кто с сомнением, а кто просто потому, что уезжали соседи. Переселенцев поместили в специальные лагеря и долго после этого латвийские знакомые уехавших получали письма с прозрачными намеками: "Передайте, пожалуйста, наш привет госпоже Масловой и господину Мясову. Очень мы по ним соскучились. Зато нас часто навещает семья Картофелевых".

Алстеры покидали Латвию с восторгом. В лагере для переселенцев эти восторги несколько поубавились. Старый Алстер стал бурчать, что "так нельзя поступать с честными, преданными фюреру немцами". Но Адольф, который в то время уже достиг совершеннолетия, так прикрикнул на него, что старик испуганно заморгал:

— Я терпеть не могу нытиков, отец! И фюрер тоже. И гестапо тоже. Советую об этом не забывать!

Старый Алстер мог радоваться: воспитание, которое он дал сыну, принесло свои плоды. Но почему-то эта мысль не приводила его в восторг. Он стал побаиваться сына и заискивать перед ним. И обрадовался, когда Адольф, месяца два после приезда из Латвии, заявил:

— Завтра я уезжаю в школу, отец. Школа… м-м… кролиководства.

В этой школе курсантов обучали обращению с легким стрелковым оружием вплоть до пулемета, прыжкам с парашютом, радиоделу, тайнописи, умению ориентироваться на незнакомой местности без карт и многим другим вещам, столь необходимым в кролиководстве.

Адольф делал большие успехи. На него обратил внимание сам начальник школы, некий Генрих Шниттке, дипломированный кроликовод с отличной военной выправкой, на котором штатский костюм сидел, как на манекене.

— Этот малый мне нравится, — сказал он как-то своему заместителю, наблюдая на аэродроме в бинокль за приземлением курсанта Адольфа Алстера. — Узнаю в нем свою молодость. Принесите-ка мне после обеда его данные.

— Слушаюсь, господин штурмбаннфюрер, — щелкнул каблуками заместитель и тут же поправился, заметив недовольный взгляд начальника: — Простите! Господин Шниттке.

Данные Адольфа Алстера были безукоризненными. Шниттке вызвал его к себе на беседу.

— Интересы Германии требуют направить вас на один из ответственных участков еще до окончания нашей школы. Готовы ли вы? — спросил он, чуть подавшись вперед и сузив глаза, словно вонзая свой острый взгляд в мысли стоявшего перед ним навытяжку курсанта.

Алстер не отвел глаза. Он уже знал привычку начальства "щупать мысли" и успешно применял изобретенный им контрприем: смотреть не в глаза, а чуть выше. Это избавляло его от неприятных ощущений и одновременно оставляло у начальства впечатление искренности и прямоты, так как казалось, что он смотрит прямо в глаза.

— Хоть сию минуту, господин Шниттке!

— Вернетесь к себе на родину, в Латвию. С русским языком у вас как будто все благополучно?

— Говорю без акцента. Свое детство я провел среди русских староверов, — пояснил Алстер.

— Отлично, — довольно произнес Шниттке.

Задание было нелегким. Требовалось подготовить место для высадки парашютного десанта вблизи важного железнодорожного узла.

Алстер выполнил задание с блеском. Это окончательно решило вопрос о его месте в развязанной фашистами войне: он стал профессиональным разведчиком.

Конец гитлеровского рейха застал Алстера в Берлине. Опасаясь возмездия за черные дела, совершенные им на советской земле, он пробрался во Францию и явился на вербовочный пункт Иностранного легиона. Там, как известно, не интересуются прошлым, а требуют лишь готовность продать на известный срок руки, ноги и голову…

Лишь несколько лет спустя Адольф Алстер вновь появился в Берлине, одичавший, заросший, обгоревший на жарком солнце Вьетнама, как головешка. В кармане позвякивали деньги. Их, правда, нужно было растянуть так, чтобы хватило надолго. Следовало хорошенько осмотреться, определить неторопливо, без всякой спешки, к какому берегу пристать. К американскому? Английскому? Или французскому? Ну нет, французов с него достаточно. А может быть, к немецкому? В боннских газетах то и дело мелькают знакомые фамилии. Что ж, можно и к немецкому берегу. Только как бы там ни было, он не должен на сей раз продешевить!

Адольфу Алстеру повезло — не его ли в прошлом коллеги называли баловнем судьбы! Просматривая западногерманский журнал, он случайно набрел на фотографию с совещания промышленников. Одно лицо показалось ему знакомым. Неужели… Ну, конечно же! Это старый кроликовод Шниттке!

Алстер тотчас же отправился в Бонн и разыскал экономическую организацию с замысловатым названием, в которой Шниттке состоял заместителем директора.

Шниттке, несколько постаревший за эти годы, но не потерявший еще своей выправки, крепко пожал руку бывшему ученику:

— О-ла-ла, Алстер! Где пропадали так долго? Вы не представляете себе, как вы нам нужны.

— Но ведь я ничего не смыслю в экономике, — с уверенной улыбкой пошутил Алстер.

Как и в старые добрые времена, Шниттке оглушительно захохотал, и у Алстера возникло неприятное ощущение, будто вблизи, как при налете вьетнамских патриотов на французский пост, заколотили в жестяный лист.

Шниттке подробно расспросил Алстера о его жизни, затем деликатно осведомился, не нуждается ли он в деньгах.

— Судите сами, — Алстер бросил выразительный взгляд на свой купленный по дешевке костюм.

Не говоря ни слова, Шниттке открыл сейф и положил перед Алстером упругую пачку, перехваченную широким бумажным поясом.

— Не знаю, как и благодарить… — начал Алстер, быстро придвигая к себе деньги.

— Что вы, что вы! — Шниттке потер свои жилистые руки. — Рассматривайте это как маленький аванс.

— Значит, вы сможете устроить меня?

— Для вас, Алстер, всегда найдется подходящее дело… Оставьте у секретаря свой адрес. Я дам знать.

Через несколько дней они встретились снова. На этот раз Шниттке был подчеркнуто официален.

— У меня есть предложение.

Алстер навострил уши. Что подобрал для него прежний шеф? В том, что поработать придется по старой "специальности", Алстер не сомневался.

— Может быть, мы совершим небольшую прогулку на автомашине? — неожиданно предложил Шниттке.

Алстер понял: разговор произойдет в машине. Видимо, старый разведчик не доверял стенам собственного кабинета.

Уселись в двухместный "студебекер". Шниттке сам взялся за руль. Он долго молчал. Молчал и Алстер. Лишь когда машина выехала за город, Шниттке заговорил:

— Итак, вернемся к моему предложению. Вы получите возможность одним ударом сделать себе состояние… Но должен вас сразу предупредить: как только услышите, о чем речь, мосты сожжены. Идет?

Его слова звучали одновременно как угроза и как предупреждение. Но Алстер немало наслушался на своем веку и того и другого.

— Говорите.

— Есть еще, значит, порох в пороховнице, — хохотнул Шниттке. — Хорошо… Промышленный объект в Советском Союзе.

— Атом?

Шниттке отрицательно покачал головой.

— Нет. Вы слышали что-нибудь о солнечной энергии?

— Так… В общих чертах.

— Русские успешно решают вопрос о ее применении в промышленности, в частности, в текстильной. Понимаете, они ведут исследовательские работы давно и очень широким фронтом. Любопытная деталь. Второго декабря сорок второго года в Соединенных Штатах заработал первый атомный реактор. В тот же день русские пустили в Ташкенте первую в мире солнечную электростанцию… Ну и вот. Они нашли совершенно новые типы полупроводников для превращения лучистой энергии в электричество. Коэффициент полезного действия по тем данным, которыми мы располагаем, поразителен. Это целая революция в промышленности… Нам нужны сведения об этом солнечном производстве. Возможности имеются.

Алстер кивнул. Что ж, задание вполне ему по силам. Непонятно только, почему Шниттке обставляет все такой таинственностью.

— Но тут есть одна деталь, — продолжал Шниттке, искоса поглядывая на Алстера. — Возможно, этим объектом интересуются еще и другие. К примеру, "Интеллидженс сервис"… Они не должны ничего получить.

Алстер насторожился.

— Англичане? Тоже гонятся за этим солнечным текстилем?

— При чем тут текстиль! — в голосе Шниттке зазвучали раздраженные нотки. — Пусть им занимаются русские! Нас интересует военная сторона дела. Солнце дает колоссальные возможности. Вот, скажем, баллистические ракеты дальнего действия. Мы сейчас зашли с ними в тупик. Они стоят нам страшно дорого, а эффект незначительный. На ракетах миллион всяких приборов, потребляющих электричество. А где взять питание? Источников энергии на самой ракете хватает очень ненадолго. Она идет не так далеко, как бы нам хотелось, и притом вслепую. А если использовать солнце, то практически становится неограниченным вес ракеты, дальность действия, точность прицела. Она будет самоуправляемой на протяжении всего полета, сможет с помощью локаторов самостоятельно уходить от противника и вновь возвращаться на курс… Да разве только это! Если мы овладеем солнечной энергией, то приблизимся к решению военных задач космического масштаба. Космического масштаба — вы понимаете, что это значит, Алстер?! Можно будет изменять климатические условия на огромных пространствах земли. Мы сможем превращать любые территории в ледяную пустыню или сжигать на них все живое… Вот тогда мы стукнем кулаком по столу!

Алстер впервые видел Шниттке в таком возбуждении. Глаза устремлены в одну точку, руки, лежащие на руле, дрожат. Рот сжат так, что даже губ не видно.

— Значит, снова в бой — если я вас правильно понял?

— Что значит "снова", Алстер? А когда мы его прекращали? Было лишь проигранное сражение, затем перегруппировка сил… Что делает сильный человек, если спотыкнется по дороге к цели? Он поднимется, отряхнется и снова идет вперед. Так поступаем и мы. Две попытки были неудачными. Значит, третья будет удачной. Германия должна владеть миром. Должна! И мы, солдаты, помогаем ей в этом. Такова наша великая миссия… Ну как, подходит вам мое предложение? — неожиданно вернулся Шниттке к прежнему суховато-официальному тону.

Алстер медлил с ответом. Дело, казавшееся вначале сравнительно несложным, теперь представлялось совсем в другом свете. Главное, что кроме советской контрразведки у него будет еще один враг, безжалостный, коварный!

— Вознаграждение? — коротко спросил он, чтобы сбить неприятный осадок.

И тут Шниттке назвал сумму, от которой у Алстера захватило дух… Действительно, целое состояние! Да ради этого стоит рискнуть.

Он не стал размышлять дальше и твердо сказал:

— Берусь!

Шниттке остановил машину.

— Вашу руку, любезный Алстер! От моего воспитанника я не ожидал другого ответа. А теперь поднимитесь с сиденья. Смотрите!

Он нажал невидимую кнопку, скрытую возле ветрового стекла, и Алстер увидел тонкую, как жало, иглу, выскочившую на мгновение из кожаной обивки сиденья. У него мороз прошел по коже.

— Сильнейший концентрат. Разрыв сердца — и никаких следов, — пояснил Шниттке. — Вы бы почувствовали лишь легкий укол. Но хвала Всевышнему! Вы — настоящий немец… Не обижайтесь, эту тайну нельзя было оставлять в чужих руках. Разрешите!

Он приподнял сиденье, извлек оттуда крошечную коробочку и спрятал в карман.

— Все! Можете усаживаться.

Алстер, внешне спокойный, поблагодарил и сел. Он отлично понял весь подтекст разговора. Шниттке предупреждал его: назад пути нет.

Шниттке вновь повел машину по шоссе.

— Операция в основном разработана. На вашу личную подготовку уйдет месяц, самое большее — полтора. Готовиться будете в глубочайшей тайне. Мы привлечем к этому делу лишь двух-трех самых верных людей, и то после разговора с ними вот здесь, — Шниттке показал головой на сиденье. — Ничего не поделаешь, на сей раз дело идет о слишком большом. Нельзя ни в коем случае допустить, чтобы об этом пронюхали наши коллеги по НАТО. Мы поговорим с ними тогда, когда все уже будет в наших руках, — и на другом языке. Словом, вы же умный человек, понимаете сами… И если с вами — упаси бог! — случится несчастье — мы на войне, надо считаться и с такой возможностью, — так вот, если попадетесь, придется умереть под чужой фамилией.

У Алстера едва заметно дрогнули губы. Он не любил упоминаний о смерти.

— А что за фамилия?

— Захаров, Ефим Сидорович Захаров. Документы настоящие — можете быть совершенно спокойны. Родом вы будете из милой вашему сердцу Латвии.

Это показалось Алстеру хорошим предзнаменованием.

— Латвийские горы, латвийские долы… В груди оживает свободы дух, — иронически посмеиваясь, процитировал он по-латышски. — В общем, неплохо. Латвию я знаю как свои пять пальцев.

— Но действовать придется в другом месте. Южносибирск — знаете?..

Так Адольф Алстер снова оказался на советской земле.

Адрес агента по кличке "Анна" Захаров знал на память. Знал он и как к нему пройти, не возбуждая излишнего любопытства прохожих своими вопросами. Вообще город он изучил отлично: недаром в течение целого месяца изо дня в день штудировал подробнейший план Южносибирска, пока все черточки, линии и кружочки отчетливо не отпечатались в его памяти. Правда, план не давал представления о живом облике города. По нему трудно было судить, например, о том, какие деревья растут в скверике возле горисполкома или в какой цвет выкрашено здание больницы. Но зато Захаров прекрасно знал, что скверик этот имеет четыре выхода, что высота его ограды со стороны проспекта составляет 1,8 метра, а под больницей проходит старая, заброшенная канализационная труба, которая кончается у пустынного обрывистого берега реки. Знал он и много других подобных деталей, о которых понятия не имели даже многие старожилы Южносибирска.

По пути Захаров решил, что будет не лишним проверить через соседей, все ли в порядке у "Анны".

Не доходя нескольких домов до высокого, сколоченного из плотно пригнанных друг к другу досок забора, за которым, как он знал, проживал агент, Захаров приметил старушку, сидевшую на скамеечке возле ворот, и направился к ней.

— Здравствуйте, мамаша, — вежливо поздоровался он. — Не сдаете ли, случаем, комнату для одинокого?

— Нет, сынок, не сдаем.

Захаров вздохнул.

— Вот беда! В гостинице мест нет. Частной квартиры не сыщешь. Хоть посреди улицы ложись… А соседи ваши тоже не сдают? Неужели ни у кого местечка не найдется?

— Если только у Ефремовых попытать, — с сомнением сказала старушка. — Вон тот домище здоровый, за оградой… Не сдадут, поди. Привыкли жить одни, как сурки, со своими часами… А то зайди, кто их знает! В прошлом году одного пустили. Недолго, правда, он у них прожил. Зайди, сынок, авось и тебя пустят.

— Попробую, мамаша. Спасибо вам.

Теперь Захаров был совершенно спокоен. "Анна" — это и был Василий Тимофеевич Ефремов, хозяин дома. Значит, он на месте и с ним ничего не случилось.

"Живут одни, как сурки, со своими часами…" Захаров усмехнулся. Он знал Ефремова еще со времен войны по школе шпионов в оккупированном белорусском городе Бобруйске, где некоторое время был руководителем практики, и очень хорошо помнил его странное влечение к часам.

Ефремов весь преображался, когда видел часы еще незнакомой ему марки. В глазах появлялся лихорадочный блеск, большие руки ласково поглаживали корпус часов. Он неумело улыбался, если только можно назвать улыбкой сочетание растянутых губ с угрюмым выражением лица.

— Продай, а?

И не отставал до тех пор, пока не добивался своего. Над ним смеялись за глаза и в глаза, но на Ефремова это не действовало. С непонятным упорством он предавался своей страсти. А однажды полушутя, полусерьезно Ефремов изложил руководителю практики свой взгляд на людей "с точки зрения часов", как он выразился. Ефремов делил всё человечество на четыре большие группы: группа золотых часов, группа серебряных, группа "тик-так", к которой он относил обладателей простых часов, и группа голоруких. К людям, входившим в состав последней группы, Ефремов относился с презрением.

Несмотря на свои чудачества, Ефремов считался перспективным агентом. Он дезертировал из Советской армии, сам перебежал линию фронта — это особенно ценилось фашистами. Все поручения Ефремов выполнял старательно и проявлял при этом недюжинную сметку, которая помогала ему выходить сухим из воды. Не останавливался он и перед убийствами, совершая их с той изощренной жестокостью, которая выдает человека не вполне нормального.

Захаров подошел к калитке и постучал. Со двора донесся лязг цепи и бешеный лай, а затем раздался густой голос хозяина:

— Цыц, Черный!

Калитка чуть приотворилась, и Захаров увидел высокого человека с угловатыми движениями, длинными, как у обезьяны, руками и давно не бритым лицом, будто поросшим черным мхом. Да, это был он!

— Что надо? — неприветливо спросил Ефремов, и Захарова обдало крепким запахом винного перегара. "Пьет, скотина!" — тревожно подумал он.

— Я хотел бы узнать, не найдется ли у вас угол для одинокого холостяка. За деньгами дело не станет, заплачу хорошо, — произнес Захаров, медленно и четко выговаривая каждое слово. Кто его знает, этого пьяницу, может быть, алкоголь вышиб из его башки весь рассудок и он забыл условную фразу!

Ефремов нахмурил брови и сделал движение, словно собирался захлопнуть калитку перед самым носом непрошеного квартиранта. Но тут в лице его что-то изменилось.

— Вот оно что!.. Что ж, для хорошего человека в моем доме всегда найдется место.

Захаров облегченно вздохнул.

— Вы обождите, — сказал Ефремов. — Пойду пса привяжу. А то как бы не кинулся ненароком. Он у меня злющий, подлюга, человека загрызть может…

В голосе его слышалась гордость.

Возвратившись к калитке, Ефремов сделал рукой приглашающий жест.

— Ну, вот теперь заходите. Милости прошу! — Он закрыл калитку за гостем, задвинул щеколду и повернулся. — Будем знакомы: Ефремов Василий Тимо… — И, не договорив, удивленно потянул руку к затылку: — Да никак это вы…

— Захаров. Захаров Ефим Сидорович, — быстро подсказал гость.

— Захаров? — Ефремов коротко засмеялся, откинув назад голову и издавая булькающие звуки. — Ну да, Захаров, Ефим Сидорович, дорогой! Фронтовой друг!

Он схватил гостя в объятия и мокро поцеловал в губы. Захаров отступил на шаг, давясь от отвращения.

— Не во дворе, не во дворе, Василий Тимофеевич… Пойдем к тебе.

— Да-да. Прошу!

Они прошли в дом. Уже в передней их встретило громкое тиканье часов. А в комнате глазам Захарова представилось необычное зрелище. Все стены были увешаны часами всевозможных систем и марок, начиная от миниатюрных старинных луковок и кончая огромными стенными часами, с маятником величиной в добрую тарелку. Часы стояли на комоде, на столе, на подоконниках. Тут были и простые будильники, и замысловатые часы "с музыкой", и часы под стеклянным колпаком с заводом на год. Все они тикали на разные лады, спеша, торопясь, перебивая друг друга, словно выслуживаясь перед хозяином.

— Маша! Маша! — крикнул Ефремов. — Выходи, гость к нам приехал… Выходи, слышь? — Тон его стал угрожающим.

Из соседней комнаты, очевидно, спальни, торопливо вышла миловидная женщина маленького роста. Глаза ее были опухшими, красными, на скуле темнел огромный синяк, который она тщетно пыталась прикрыть рукой.

— Извините, — тихо сказала Маша. — Болею я… упала вот…

Она опустила глаза.

— Упала, упала, — проворчал Ефремов. — Смотрела бы лучше за часами, не стала бы падать. Ведь часики, — тут голос его стал неожиданно нежным, — они ласку любят, уход… Ну ладно, что было, то прошло. Вот тебе сотня, беги за вином. "Старку" принеси, поняла? И стол накрой.

— Может, не надо водки, а, Вася? — женщина вскинула на него свои заплаканные глаза. — Ведь выпил-то сколько!

— Поговори еще! — загремел Ефремов. — Смотри, снова упадешь! Ты знаешь, кто ко мне приехал? Фронтовой друг! Ефим… Ефим… Дорогой!

Ефремов снова полез целоваться.

Пока Маша бегала в магазин, Ефремов показал гостю свою коллекцию часов. Захаров слушал влюбленное воркование хозяина и обдумывал, как быстрее перейти к делу. А то принесут водку, напьется Ефремов еще больше, и тогда день пропал. А время дорого. Каждая лишняя минута, проведенная в этом городе, может привести к провалу.

Вернулась Маша с двумя бутылками "Старки". Быстро накрыла на стол.

— Садись, Ефим, — пригласил Ефремов. И сказал Маше строго: — А ты иди, погуляй часа три. Мы тут сами посидим, фронтовые дела повспоминаем. Не бабьего это ума дело. Только платок накинь, слышь!

Маша исчезла мгновенно, словно ее и не было.

— Боится меня, — зло усмехнулся Ефремов. — Ну и пусть боится! "Жена да убоится мужа своего" — в Священном Писании так и сказано.

— Писание писанием, а бить жену не следует, — сказал Захаров. — Осторожнее надо…

— Сам знаю, — вздохнул Ефремов и налил водку в стаканы. — Да ведь дело-то такое. Я, вишь, к ней когда сватался — отказала. Пошла за артиста — славы ей захотелось. А там слава, сам знаешь, какая: в месяц семьсот целковых — и баста! Не знаю, из-за чего у них там не ладилось — из-за этого или еще что было. Только ушла она от него. И тут я ее подобрал. Думал, забудется старое. А оно, вишь, не забывается. Как вспомню, что она с артистом жила, так душа вскипает. Ну и… Тут еще она часики забывает заводить. А ведь они без завода портятся, Адольф Карлович.

— Слушай, Василий Тимофеевич, — жестко сказал Захаров, — ты это имя забудь! Понимаешь?

Ефремов встал и прошелся по комнате, задевая за стены своими длинными неуклюжими руками.

— Понимаю, я все понимаю, Ефим Сидорович. Ты вот думаешь, пьян Ефремов, сукин сын. А ведь я не пьян, все соображаю. Да и не берет меня водка, хоть караул кричи. Иной раз и в самом деле напиться хочется, да так, чтобы все забыть, чтобы весело стало — и вот не выходит. Лью в себя, лью — только зря добро перевожу. Погляжу на пьяниц, что под забором валяются, и прямо завидки берут. Лежит ведь человек, ничего не чувствует, ничего не соображает, все ему нипочем… Да, дела. А ты пей, Ефим Сидорович, кушай… Вот холодца попробуй. Хорош он у Маши получается.

Но Захаров решительно отодвинул от себя стакан с водкой, тарелку.

— Нет! Сначала дело. Рассказывай, пока жены дома нет.

— Погоди, Ефим Сидорович! Уж больно ты быстрый, — хитро поглядывая на гостя, сказал Ефремов, и Захаров подумал, что он, пожалуй, действительно не так уж пьян, как казалось. — Помнишь, сам меня учил: кто бы ни пришел к тебе, хоть брат, хоть сват, хоть знакомый по прежним делам, прежде чем ему раскрыться, потребуй, чтобы все выполнил, что предусмотрено. А ты ведь еще не все выполнил, Ефим Сидорович. Иль испытываешь меня? Дескать, не позабыл ли Ефремов, чему учили?

— А, верно. Ты прав.

Захаров порылся в пиджачном кармане. Среди крошек табака и обрывков бумаги он отыскал небольшой обломок карандаша с неровными извилистыми краями.

— Вот.

Ефремов взял карандаш, осмотрел его. Затем пошел в спальню и принес оттуда другой обломок. Соединил их. Края обломков точно совпали.

— Теперь все, Ефим Сидорович.

Ефремов стал рассказывать. Последнюю радиограмму он получил полтора месяца назад. Сделал все, что там было сказано. Оказалось, что старая канализационная труба проходит в трех метрах от стены котельной. Он прорыл к ней ход, закрыл его фанерой и завалил углем. Ходил он и на бульвар Девятого января, смотрел тот домик, о котором говорилось в радиограмме. Дом заброшен, там никто не живет. Слазил в погреб. Он правда, полузасыпан, но труба видна. Местность кругом тоже подходящая. С одной стороны — обрывистый берег реки, с другой — заводская стена.

— Хорошо, — удовлетворенно произнес Захаров. — А от этого домика до твоей котельной какое расстояние?

— Если по прямой брать, то, считай, метров триста будет.

— Труба широкая?

— Согнувшись, можно пройти. В старые времена их широкими делали. Только как ты через кирпич думаешь пройти? Ведь его сколько времени долбить придется.

— Это уже моя забота… Комната-сейф по-прежнему там, где была?

— Там.

— Ничего за последнее время не перестраивали?

— Нет.

— Очень хорошо… В трубе ступеньки имеются?

— В канализационной? — не понял Ефремов.

— Да нет же! В дымоходной, конечно, что из котельной идет.

— А-а… Есть, как же. Скобы металлические.

Захаров почувствовал, как в нем нарастает чувство бодрости и уверенности в успехе. Оставалось выяснить еще немногое.

— Отпуск у тебя когда кончается, Василий Тимофеевич?

— Да вот завтра выхожу.

— И сразу же приступаешь к ремонту отопительной системы?

— Ну да, мы уже договорились с заместителем директора.

— Завтра скажи, что начинать следует с котлов. Что их в первую очередь проверить надо. Непременно добейся, чтобы тебе разрешили затопить хотя бы один котел.

Начни топку попозже и незаметно для других затяни ее. Так, чтобы остаться до ночи в котельной. Сможешь?

— Запросто. Тягу уменьшу — и все!

— А к концу дня пошли помощников домой. Скажешь: мол, зачем, ребята, всем здесь сидеть, сам досмотрю, пока прогорит… Вот и все, что от тебя требуется.

— А ты сам, Ефим Сидорович, как в котельню попадешь?

— Я? К полуночи ближе топни ногой и скажи: "Встань передо мной, как лист перед травой!", — пошутил Захаров, — я и явлюсь… Да, кстати, рация у тебя как?

— Упрятана надежно, не беспокойся.

— Держи в готовности. Может понадобиться.

Захаров встал.

— Куда, Ефим Сидорович? Посидели бы еще, потолковали.

— Нельзя мне, дела есть… Вот еще что: завтра днем, как на обед придешь, дай мне знак. Если все будет в порядке, раздвинь вот эту занавеску на окне. Если почему-либо дело срывается, задвинь ее. Просто, верно?

— Уж чего проще. — Ефремов обнажил в улыбке крепкие желтые зубы.

— Ну, до завтра, Василий Тимофеевич… Кстати, веревки с собой захвати побольше. Вязать тебя буду.

Захаров шагнул к двери.

— Ефим Сидорович, — сказал Ефремов, кашлянув в кулак. — А как насчет того самого?

— Чего? — Захаров сделал вид, что не понимает, хотя уже давно ждал этого вопроса. Он хотел, чтобы Ефремов первым заговорил об этом.

— Как чего? Насчет денег, понятно. — Ефремов снова кашлянул. — Поизрасходовался я порядком. Часики, они ведь… много денег жрут.

— Ах да, деньги!.. Сразу после дела получишь.

— А сколько? — с жадным блеском в глазах спросил Ефремов.

— Двадцать пять… Устроит?

Ефремов вытянулся, словно на параде.

— Спасибо, спасибо, Ефим Сидорович!..

От Ефремова Захаров пошел в центр города. Здесь, убедившись, что за ним никто не следит, он зашел в универмаг и сделал некоторые покупки.

Нагруженный свертками, Захаров вернулся в гостиницу.

— Ну как? — спросил он у дежурной. — Есть комната?

— Повезло вам, — ответила та. — Двадцать третий номер. С ванной… Паспорт и командировка останутся у меня.

— Ладно. — За документы Захаров был спокоен. Это не какая-нибудь липа, а самые подлинные. — За комнату вам сейчас заплатить?..

Рассчитавшись, Захаров поднялся на второй этаж. Его номер помещался в самом конце длинного полутемного коридора. Это была небольшая комната, обставленная обычной гостиничной мебелью, простой и удобной.

Захаров закрыл дверь на два поворота ключа и заметил его положение в замке. Затем он внимательно осмотрел стены комнаты, оклеенные темно-зелеными обоями. Нет, дверей в соседние комнаты здесь нигде не было.

А как ванная?.. И там оказалось все в порядке: стены совершенно глухие.

Все же Захаров решил принять меры предосторожности. Он снял с кровати мягкий тюфяк и отнес его в ванную. Расстелил на кровати одеяло и подушки таким образом, будто здесь спит человек. Потом пошел в ванную и, приперев дверь стулом, улегся на матрац. Теперь он мог спать спокойно: врасплох его нельзя будет захватить.

Все эти меры могли показаться излишними. Но Захаров слишком хорошо знал повадки тех, кого ему приходилось опасаться не меньше, чем советской контрразведки.

На столе Ивана Ивановича Печенова зазвонил телефон.

— Слушаю.

— Докладывает сержант Горяинов из бюро пропусков. К вам просится гражданин Мокшин Иван Васильевич, директор треста столовых и ресторанов.

— В отдел или ко мне лично?

— Вас спрашивает. Мне, говорит, прямо к полковнику… Между прочим, — голос сержанта зазвучал тише, — лица на нем нет, товарищ полковник.

— Хорошо. Выписывайте пропуск и скажите, чтобы провели.

Иван Иванович убрал со стола бумаги. Его широкий лоб прорезала складка, глаза, обычно веселые, щурились, точно полковник силился рассмотреть что-то, видимое лишь ему одному.

В дверь постучали, нерешительно, робко.

— Да-да, входите.

Вошел Мокшин. Действительно, прав был сержант. Всегда самоуверенный директор — Иван Иванович знал его немного: они жили по соседству — был взволнован до крайности. Он то и дело вытирал носовым платком потное лицо. В глазах его застыло выражение страха. Директор улыбался, но какая это была улыбка! Деланая, жалкая, она походила на гримасу и, словно судорога, искажала лицо.

Иван Иванович поздоровался с Мокшиным, пригласил сесть. Словно не замечая его состояния, поговорил о погоде, о видах на урожай, спросил, как идут дела в тресте столовых и ресторанов.

Постепенно улыбка-судорога исчезла с лица Мокшина, уступая место обычному выражению. И хотя в глубине его глаз по-прежнему таился страх, было ясно: директор несколько успокоился.

"Надо начинать", — подумал Иван Иванович. Он посмотрел на часы.

— Вы уж извините меня, но если по делу, то прошу… Меня, видите ли, могут скоро вызвать к начальнику.

— Тогда я как-нибудь в другой раз, — поспешно сказал Мокшин и поднялся.

— Нет-нет, что вы! Давайте. Если у вас дело долгое, я скажу начальнику, что у меня посетитель — и все!

Мокшину не оставалось ничего другого, как начать разговор, к которому он так стремился и которого так боялся. Он снова сел, точнее, рухнул на стул, отчаянно заскрипевший в знак протеста.

— Собственно, я хотел бы задать вам только один вопрос, — начал он, избегая смотреть в глаза полковнику и безостановочно водя платком по лицу. — Это касается не меня, а… в общем, одного моего хорошего знакомого. Он просил меня узнать вот что: в течение какого срока можно поднять судебное дело против человека, который когда-то сделал преступление? Я и решил, что, пожалуй, лучше всего будет поговорить с вами. Вы человек знающий, опытный, не какой-нибудь молодой специалист. Потом мы с вами как-никак знакомые.

Неуклюжий маневр Мокшина насторожил Ивана Ивановича. Почему он юлит? Что привело его сюда? Надо заставить его высказаться определеннее.

— Это ведь не такой простой вопрос, Иван Васильевич, — покачал головой полковник. — Тут надо знать многое: какое преступление, сколько времени прошло с тех пор. Вот, например, по контрреволюционным преступлениям, совершенным пусть даже очень давно, суд сам решает, судить или не судить. Так что может случиться, что за тяжелое преступление против советской власти осудят и спустя тридцать лет.

— Нет-нет! — вскричал Мокшин. — Это не контрреволюционное преступление! — И тут же он попытался исправить свою оплошность. — Этот… мой знакомый не какой-нибудь антисоветский человек. Просто в прошлом у него случилась беда: убил случайно жену.

— Ай-яй-яй!.. Как же это произошло? — поинтересовался полковник.

— Он колол во дворе лед. Жена неслышно подошла сзади и обняла за плечи. А он быстро обернулся, да так неудачно, что конец лома как ударит ее в висок. Ну, она сразу и кончилась.

Мокшин с шумом вздохнул и замолчал, уставив взгляд в пол. Иван Иванович подождал немного, а затем сказал мягко:

— Дальше что было с вашим знакомым?

— А? — встрепенулся Мокшин. — Дальше? Да-да… Когда он увидел, что жена мертвая, то сразу же подумал: могут его обвинить в убийстве! Ведь никто не видел, как это случилось. Он втащил тогда жену в дом, закрыл дверь на замок и уехал в другой город.

— Удрал, значит?

— Да, удрал…

— А может, против него и дела не возбуждали?

— Нет, возбуждали. Но его не нашли.

— Далеко же он уехал, этот ваш приятель! — усмехнулся полковник. — И напрасно. Останься он на месте, экспертиза, следствие все установили бы. А так, конечно, посчитали убийцей… Он, бедняга, наверное, мучился все эти годы?

— Мучился, — кивнул головой Мокшин. — Ох, как мучился! И до сих пор мучается.

— Давно это было?

— Да вот уже четырнадцать с половиной лет.

— И больше никаких преступлений ваш знакомый не совершил?

— Что вы!

— Если так, то можете его успокоить. По закону против него уже больше нельзя возбудить уголовное дело. И, по-моему, правильно. Ну, совершил когда-то человек случайное убийство, пережил столько, теперь полезный член общества. Что ж его — всю жизнь преследовать?

— Верно, — повеселел Мокшин. — Я тоже так думаю.

— Скажите, а ваш знакомый не член партии? — спросил Иван Иванович.

Мокшин растерялся:

— Да… А что?

— В таком случае пусть обязательно расскажет обо всем секретарю парторганизации.

— Его… его могут исключить.

— Могут. Но вы и вступили в партию нечестным путем, — пошел в открытую Иван Иванович. — Утаили этот несчастный случай с женой, может, еще кое-что…

На Мокшина было жалко смотреть. Он судорожно сжимал в руке мокрый платок, левый глаз у него подергивался, рот то открывался, то закрывался. Он напоминал большую жирную рыбу, выброшенную на берег.

— Вы догадались, что я про себя? — с трудом произнес он. — Конечно… Нетрудно догадаться… Понимаете, Иван Иванович… товарищ полковник… Я тут попал в такой переплет… Да, переплет… Это несчастное убийство… Потом я скрыл еще свое социальное происхождение… Да, скрыл… Вот… Ну и я… Вот…

Иван Иванович уже догадался, что произошло, но молчал. Он не хотел лишать Мокшина последнего шанса доказать, что он еще не полностью потерял право называться честным советским человеком, что еще сохранил остатки гражданского мужества.

— Да… я скажу! Обязан… Я все скажу! Все сказать! — бессвязно бормотал Мокшин, словно уговаривал сам себя.

Наконец он решился:

— Вы знаете, случилась страшная вещь! Меня вербуют шпионы. Вот! Вот!

Он вскочил со стула, трясущимися руками вытащил из бокового кармана пиджака пачку сторублевок и бросил на стол, отдернув руки, словно это были не деньги, а связка ядовитых змей.

— Спокойнее, спокойнее. — Полковник налил стакан воды. — Вот, выпейте… А теперь расскажите подробно, что произошло. И помните: ничего еще не потеряно. Ведь вы сами пришли сюда, сами решили рассказать обо всем.

Мокшин, заикаясь от волнения и то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, рассказал, что потребовал от него вчера его секретарь Семенов.

— У меня уже тогда мелькнуло в голове, что он шпион. Но я надеялся, я думал, что он оставит меня в покое, если я дам ему данные про Остапенко — это ведь не государственная тайна, правда?.. Я поехал к жене, попросил ее. Но она отказалась наотрез. Я ведь не мог ей объяснить толком, в чем дело. Она ничего не знает: ни про мою прежнюю жену, ни про мое прошлое. Всю ночь я не спал, думал, как быть. Всякое лезло в голову: покончить с собой, убить Семенова… Потом решил: дам ему выдуманные данные. Может быть, отвяжется. Во всяком случае, у меня будет время подумать, как поступить дальше.

Может, уеду в другой город или еще что… Сегодня утром я ему передал эти "данные". А он вот эту пачку денег передо мной выложил и потребовал дать расписку.

— И вы дали?

— Дал. Он угрожал, что если я не возьму денег, то немедленно сообщит обо мне, куда следует. Ну, я и написал. Он диктовал, а я писал.

— Что же вы написали?

— Что я получил за оказанные услуги… да-да, так и сказано в расписке: за услуги… пять тысяч рублей и обязуюсь хранить все это в тайне.

— Ясно. Что было потом?

— Семенов сказал мне, что больше он от меня ничего не потребует и что теперь я могу спать спокойно. Но ведь расписку он потребовал неслучайно — это же и дураку ясно. Ему нужно держать меня в руках. Он снова придет завтра, послезавтра и потребует от меня… бог знает чего! А я не хочу! Не хочу!.. И вот я решил пойти к вам.

— Правильно сделали. Это был единственный выход. Промолчи вы — они бы вас так опутали…

— А теперь что мне делать? Сдавать дела?

— Это уж как ваше начальство решит. Придется, наверное, сдавать. И по партийной линии готовьтесь к крупной неприятности — чего тут от вас скрывать! Но это — дело будущего. А пока никому ничего не говорите — слышите, никому! Из ваших работников кто-нибудь знает, что вы пошли сюда?

— Никто… Семенову я сказал, что иду в сберкассу, а шофера отпустил до обеда.

— Хорошо. В таком случае, берите эти пять тысяч… Минуту, я только номера перепишу… Так… Берите деньги, берите… Часть из них — скажем, тысячи три — положите на свою сберкнижку. Есть она у вас?

— Есть… Но…

— Так надо. На остальные деньги купите какой-нибудь дорогой подарок жене. Сейчас же — прямо отсюда — отправляйтесь в ювелирный магазин. Скажем, золотые часы, а?

— У нее есть золотые часы… И вообще…

— Покупайте кольцо с бриллиантом, жемчужное ожерелье — что хотите! Но чтобы жена сегодня же получила ценный подарок. Ясно?.. Кстати, не припомните, к вам в последнее время не поступали письма, которые почему-либо казались вам, ну… такими… не совсем обычными, словом?

— Нет, как будто не получал…

— А вы подумайте хорошенько.

— Было! — воскликнул Мокшин. — Было на днях такое письмо. Из Москвы бухгалтер к нам на работу просился. Это у меня первый случай.

— Видите! Куда вы его дели?

— Как куда? Семенову отдал для ответа.

— А конверт?

— Выбросил.

— В корзину для мусора, да?.. Значит Семенов мог подобрать его?

— Если бы ему понадобилось — конечно.

Полковник задумался.

— Если, паче чаяния, снова получите нечто подобное — задержите у себя. И сразу же звоните мне по телефону. Да только так, чтобы никто не слышал, понятно? А если Семенов полезет к вам с новыми просьбами, сделайте вид, что вы недовольны, поругайтесь с ним сначала, а как начнет угрожать — уступите. И тоже немедленно сообщите мне. Договорились?.. Да не бойтесь вы, ничего с вами не случится! Возьмите себя в руки, нельзя же так нервы распускать. Посмотрите в зеркало, на кого вы похожи! Люди подумают, что вам дьявол привиделся…

Когда Мокшин вышел из кабинета, Иван Иванович с сомнением покачал головой. Нет, этот вряд ли сможет помочь — трусоват. Хорошо еще, что у него хватило духу явиться сюда.

Значит, все-таки Семенов… Очень осторожен, в этом ему не откажешь. До сих пор ничего определенного о нем получить не удавалось. Впрочем, это и понятно.

Вероятно, он долгое время активно не действовал. Сидел, укрывшись в своей щели. Активизировался лишь совсем недавно. Почему? Ну, это ясно: появился "руководитель". Кто он?

Да, ответить точно на этот вопрос — значит распутать весь узел… А узелок завязался подходящий, ошибиться тут — проще простого.

Вот с Алексеем Воронцовым чуть было ошибку не сделали.

Когда в Москве арестовали группу иностранных разведчиков, то у одного из них, по фамилии Князев, обнаружили миниатюрную фотокарточку Воронцова. Кто такой? Арестованный сначала отмалчивался, а потом сообщил: конкурирующий агент. Он, Князев, имел задание незаметно сфотографировать его в поезде. Князев назвал следствию и южносибирский адрес, по которому переслал снимок.

Отсюда и пошла ошибка. Хорошо, вскоре московские товарищи выяснили, что билет на это место в поезде продавался в кассе вокзала дважды, и Алексей Воронцов тут ни при чем.

Интересно, знают ли уже об этом "те"? Вероятно, еще нет. Семенов ведь неспроста потребовал у Мокшина сведения о Наде Остапенко. С ней встречался Воронцов, и они считают, что девушка — его сообщница. Тем более, что она работает в цехе "Д".

Да, узелок крепкий. И трудно предусмотреть, как дело повернется… Нет, не напрасно он потребовал принять меры предосторожности. Ради этого стоило пойти на громкий разговор даже с самим Колдобиным.

Удивительный человек, этот ученый. Ведь сам прекрасно понимает, что ни в коем случае нельзя допустить врагов к солнечным машинам, а вот, поди ты, убеждать его сколько пришлось! "Вы мне тормозите работу! Брошу все и уеду в Москву!" Едва его уломали. "Так и быть, даю вам три дня сроку!"

Чудак-человек! А если не хватит трех дней? Ведь до сих пор не могут даже газик разыскать со следами удара на правом крыле. А ведь, кажется, что здесь трудного? В городе всего около тридцати газиков.

Или, может быть, Воронцову только показалось, что газик ударился о пень? Тогда на нем нет никаких следов. Как его найдешь?

А найти нужно! Обязательно. От газика может потянуться важнейшая нить…

Телефонный звонок прервал размышления Ивана Ивановича.

— Товарищ полковник, докладывает автоинспектор лейтенант Васильев. Есть новости.

— Зайдите ко мне, — предложил Иван Иванович.

Через несколько минут розовощекий лейтенант был уже у него в кабинете — автоинспекция помещалась в соседнем здании.

— Нашли машину, товарищ полковник.

— Не нашумели?

— Что вы, товарищ полковник! — обиделся лейтенант. — Вы же сами мне говорили, чтобы как можно меньше шуму.

— Как организовали поиски?

— Срок как раз подошел очередной проверки технического состояния автотранспорта. Вот мы и учинили проверку. С нами ходил эксперт научно-технической лаборатории.

— Молодцы! Где же обнаружили машину?

— В редакции.

— В редакции? — переспросил полковник. — У них нет газика.

— У самой редакции нет — у них "Победы". А вот у завхоза их есть. — Тут лейтенант глянул в блокнот. — Сударев его фамилия.

— Но ведь газики, кажется, частным лицам не продают?

— Правильно, новые не продают. А он купил его подержанным. У молзавода — они достали новую "Победу", — пояснил лейтенант.

— Как вы узнали, что это и есть та самая машина?

— Мы пришли в редакцию, осмотрели все их машины. А потом спросили завхоза, что там в сарае стоит. "Это, — говорит, — моя личная машина". Я попросил и ее на осмотр вывести. Он стал отказываться. Говорит, купил ее всего месяца два назад и с тех пор на ней не ездил — еще не выучился и права не получил. Я настаиваю на своем. Тогда он пошел в редакцию за ключом — сарай закрыт на замок. Возвращается обратно и говорит, что ключа нигде не найдет. "В другой раз посмотрите". Ну, тут я ему вполне официально заявляю, что буду составлять протокол и оштрафую. "Тогда обождите, я домой съезжу. Наверное, ключи там оставил". Мы ждем. Приехал растерянный: и дома нет ключей. Пропали якобы.

— И как вы думаете, в самом деле пропали или просто не хотел сарай открывать? — спросил полковник.

— А кто его знает? В голове у него не прочтешь… Ну, я предложил замок проволокой открыть. Он согласился. Я открыл. А эксперт товарищ Комарова, — вы ее знаете, симпатичная такая, с косами, — подходит ко мне и незаметно головой кивает. Посмотри, мол, на правое крыло. Я глянул, а там в самом низу возле фары небольшая вмятина и краска поцарапана. Царапина свежая.

— Почему вы решили, что свежая?

— Видите ли, товарищ полковник, это место у машин всегда грязью или пылью покрыто. А на царапине ничего нет: ни пыли, ни грязи. На всем крыле есть, а на ней нет. Значит, царапина недавняя.

— Другими словами, оцарапали машину во время последнего выезда. Так?.. Но ведь это могли сделать и два месяца назад, когда машину ставили в сарай. Поставили — и больше не выводили, как говорит завхоз. И поэтому царапина кажется свежей.

— Нет, товарищ полковник. Я осторожненько расспросил шофера с молзавода, того самого, который машину в редакцию пригнал. Говорит, ничего с ним в пути не случилось. Да и пути тут — всего метров триста. Кроме того, если бы царапина была сделана два месяца назад, она все равно хоть немного да запылилась бы — пыли-то у нас в городе вон сколько, а сарай весь в дырах. Нет, товарищ полковник, царапина совсем свежая. Катя… простите! — эксперт тоже может подтвердить.

— Выходит, есть тут несоответствие. С одной стороны, завхоз заявляет, что машиной два месяца не пользовался. А с другой стороны, царапина свежая.

— Врет завхоз, это точно, — уверенно сказал лейтенант.

— Врет? — Иван Иванович задумался. — Что ж, вероятно, врет… Ну, лейтенант, большое вам спасибо.

И симпатичному эксперту передайте мою благодарность, когда встретитесь. Пусть акт экспертизы побыстрее составляет.

— Почему вы думаете, что я с ней встречусь? — Лейтенант встал и одернул гимнастерку, пытаясь скрыть смущение. — Ведь мы в разных зданиях работаем.

— Да так, пришло почему-то в голову, — улыбнулся полковник, и глаза его, окруженные сетью морщинок, вдруг стали озорными, как у мальчишки. — Она, думаю, симпатичная, он — холостой и тоже парень хоть куда. Почему бы, думаю, им не встретиться. Ведь так, а?..

После ухода лейтенанта Иван Иванович поднялся на третий этаж к начальнику управления и доложил ему о состоянии дел.

Моложавое лицо генерала с тонкими губами и длинным прямым носом оживилось.

— Это уже кое-что, Иван Иванович… А у меня для вас неважная новость.

— Что случилось?

— В том-то и дело, что ничего не случилось. Ответ пришел из Чкалова. Мать вашего подопечного действительно проживает там и регулярно получает от него письма. Примерно, раз в месяц. И почерк его. Последнее письмо она получила из Южносибирска неделю назад. Заметьте: всего неделю!

— Разрешите посмотреть ответ, товарищ генерал.

— Смотрите, пожалуйста. Но ничего там не вычитаете. Я вам передал почти дословно.

Иван Иванович пробежал бумагу глазами.

— Да, неприятно… Вы знаете что, товарищ генерал, надо затребовать, чтобы они сейчас же, на самолете, выслали нам одно из его писем.

— Уже сделано, Иван Иванович. Завтра или послезавтра письмо будет здесь.

Кто проявляет к нему особенный интерес?

Этот вопрос не давал покоя Алексею. И если вначале ему казалось, что им вообще никто не интересуется, то чем больше он задумывался над этим, тем шире становился круг подозрительных.

Вот, например, Олег Викторович. Разве он не интересуется каждым шагом Алексея? Правда, свое чрезвычайное любопытство завхоз редакции объясняет необходимостью наставлять на путь истинный молодых журналистов. Но кто знает, каковы его настоящие намерения?

Алексей стал приглядываться к Олегу Викторовичу. Да, он действительно какой-то странный. Ходит целый день по редакции, посматривая исподлобья на всех сотрудников. Вмешивается во все разговоры, всех поучает, всех поправляет. Завхозу и в вежливой и в невежливой форме дают понять, что в советах не нуждаются, но это его нимало не смущает.

В редакции смотрят на него как на своего рода достопримечательность. Приезжает новый человек — и у него сразу же спрашивают: "Видели ли вы когда-нибудь такого завхоза?" И в этом вопросе звучит одновременно и своеобразная гордость, и полная уверенность, что такого Олега Викторовича нигде больше нет и быть не может.

Ну а в хозяйственных делах он не знает себе равных. Что-нибудь раздобыть, пусть даже совсем ненужное, но зато редкое, такое, чего нет ни в одном другом учреждении города — это он может! Попробуйте достать в комиссионном магазине старинный хрустальный графин с шестью стаканчиками за безналичный расчет. А Олег Викторович сумел! Графин был им торжественно водворен в кабинет редактора. И хотя редактор категорически потребовал, чтобы хрусталь немедленно возвратили в магазин, что Олегу Викторовичу и пришлось сделать, — все равно среди завхозов Южносибирска до сих пор еще ходит легенда об этом неслыханном подвиге.

Когда Олег Викторович усаживается в кресло возле секретарского столика, твердой рукой снимает телефонную трубку и, многозначительно шевеля кустистыми бровями, басит своим глухим голосом: "Это москательная лавка? С вами говорит редакция. Ре-дак-ция — понимаете? У вас есть мел? Как это нет? Нам он необходим, понимаете, не-об-хо-дим… Вы поняли, кто с вами говорит? Ре-дак-ция!.. Найдете, значит? Вот это другое дело", — вся редакция замирает и прислушивается с восторгом… Да, как достать — этому у Олега Викторовича можно поучиться!

Вот таким видели Олега Викторовича сотрудники редакции. Но Алексей хорошо понимал, что это еще ничего не значит. Ведь маска чудаковатого завхоза очень удобна для шпиона.

Но подозрения Алексея не ограничивались одним только Олегом Викторовичем. Он вообще стал нервным и мнительным. Заметит, что кто-нибудь идет вслед за ним два-три квартала — он уже неспокоен и с тревогой вглядывается в лицо прохожего, будто на нем можно что-то прочитать. Посмотрит на него косо кто-нибудь из редакции — он готов подумать бог весть что.

Словом, настроение у Алексея было неважное. Да тут еще Надя не подавала о себе никаких вестей. Отбросив гордость, Алексей попробовал сам позвонить ей, но оказалось, что это не так просто. Коммутатор завода не соединял цех "Д" с городом. Оставалось сходить к Наде домой. Вечером нельзя — ведь предупреждал полковник! Значит, только в выходной.

По просьбе Петра Петровича, готовившего в эти дни большой материал на экономическую тему, Алексей занялся читательскими письмами. Среди них было немало интересных. Одно особенно привлекло внимание Алексея. Это была заметка о том, что в новом здании строительного техникума, только что сданном в эксплуатацию, множество недоделок.

Алексей вспомнил, что пару дней назад, перелистывая подшивку газеты, он читал статью о новом техникуме. В ней давалась положительная оценка работе строителей. Кто же прав: автор статьи или читатель, приславший письмо?

Алексей решил сам побывать в техникуме. Снаружи здание имело вполне приличный вид. Но внутри Алексей увидел другое. Перила на лестнице висели — балясины не были закреплены. Водопроводные трубы протекали, и на паркетном полу стояли большие лужи. Во многих комнатах штукатурка сыпалась на головы входившим.

Все было ясно. Вернувшись в редакцию, Алексей поправил письмо, вставил несколько ядовитых фраз в адрес строителей и понес Петру Петровичу. Он опасался, что заведующий может не пропустить заметку, и уже заранее приготовился к жаркой схватке.

— Надо бы заказать художнику карикатуру к письму, — предложил он, настороженно всматриваясь в лицо Петра Петровича, читавшего заметку. — Строители в огромной галоше переправляются через лужу в комнате. По-моему, будет хорошо.

Заведующий отделом вернул письмо Алексею.

— Надо проверить…

— Что проверять, что? — нетерпеливо перебил Алексей. Так и есть: "Сухарь" решил зарезать заметку. — Вы считаете, что раз газета в прошлом месяце похвалила, то теперь нельзя сказать о недостатках? Это же лицемерие!

Петр Петрович поднял очки и с удивлением посмотрел на Алексея.

— Что такое?

— Ладно, извините! — продолжал Алексей все в том же возбужденном тоне. — Но я считаю, что так поступать неэтично. Я пойду к редактору. Газета должна иметь мужество признать ошибку.

— Не пойму, о чем вы, честное слово!

— Не поймете? Почему возвращаете мне письмо? Разве плохо написано? А факты я лично проверял — вы же знаете.

— Я хотел только попросить вас сверить название строительной организации, — спокойно сказал Петр Петрович. — Мне кажется, стройуправление названо неточно.

Алексей прикусил язык. Фу, как глупо получилось!..

Оказалось, что автор письма действительно допустил неточность. Алексей выяснил это, поговорив со строительной организацией по телефону. Он исправил ошибку и, превозмогая чувство неловкости, подал письмо заведующему отделом. Тот снова прочитал его и подписал.

— Эти "мелочи" всегда надо тщательно проверять: фамилии, названия, цифры, — сказал Петр Петрович. — Они частенько нашего брата подводят. Особенно цифры. Мы всегда говорим об этом, а проверять забываем. Недавно у меня из-за одной цифры чуть было крупная неприятность не вышла. Хорошо, что редактор заметил. Теперь я даже счеты у бухгалтера беру… Заголовок вот у вас суховат: "Крупные недоделки". Может, поставим "Летит штукатурка"?

— "Берегись, летит штукатурка!" — предложил Алексей.

— Так еще лучше… Несите в секретариат.

В коридоре Алексей встретился с редактором.

— Здравствуйте, Воронцов… Зайдите ко мне.

Редактор спросил Алексея, как ему нравится работа в отделе. Алексей ответил уклончиво.

— Как вы смотрите, если мы назначим вас в отдел культуры?

В первый момент Алексей обрадовался. Книги, спектакли, фильмы — это ему по душе… Но тут же он подумал о другом: его уход может быть неправильно истолкован. Что подумает Петр Петрович? Что Алексей в первые же дни понаделал кучу ошибок и сбежал, расписавшись в своей беспомощности… Нет, сейчас он из отдела никуда не пойдет. Он сначала докажет Петру Петровичу…

— Раз я уж начал в отделе промышленности… Нет, я лучше останусь.

— Что ж, неволить не буду…

Домой Алексей пошел вместе с Жаркиным. Дорогой рассказал ему о предложении редактора.

— Чудак ты! Надо было немедленно согласиться. Разве можно сравнить: культура и промышленность. И потом этот Петр Петрович — такой начальничек, что ой-ей-ей! Наплачешься! Он у меня и то снимки бракует. Сегодня опять забраковал.

— Какой? Вечер в технической библиотеке? Правильно сделал, что забраковал. Я бы тоже забраковал. Серая муть — ничего не разберешь.

— Муть?.. Конечно, муть, — сразу согласился Жаркин и рассмеялся. — Я только протолкнуть попробовал. Не вышло — и не надо. Другой сделаю…

У дверей комнаты их ждал сюрприз. Только Алексей вытащил из кармана ключ, как дверь широко распахнулась, и хозяйский сын Вова Савчук проскочил мимо оторопевших от неожиданности квартирантов. У него было такое выражение лица, что никаких сомнений не оставалось — Вова нашкодил!

И в самом деле, только они вошли в комнату, в глаза сразу бросился открытый чемодан Алексея, поставленный среди комнаты. Очевидно, Вова копался в нем.

— Как он в комнату забрался, ума не приложу. — Федя сделал большие глаза. — Ведь дверь-то была на замке.

— Это моя вина, — сказал Алексей, укладывая чемодан на место. — Забыл утром запереть.

— Вот видишь, — расстроился Федя. — Я же тебя просил: обязательно закрывай. Еще хорошо, что он одним чемоданом ограничился. А если бы ему вздумалось покопаться в телевизоре?

Федя опустил шторы. В комнате стало темно.

— Снова будешь снимки печатать? — спросил Алексей. — Когда же ты меня наконец учить начнешь? Давай я хоть сейчас посмотрю.

— Завтра, завтра… Понимаешь, я очень тороплюсь. Зизи знаешь, как злится, если я опаздываю. Это ведь для нее снимки.

— Подумаешь, Зинка рассердится… Не понимаю, что ты в ней нашел.

— Ладно… Я же о твоей ничего не говорю. — Федя взял Алексея за плечи и шутливо подтолкнул к двери. — Иди пока во двор, почитай. Я скажу тебе, когда кончу.

Федя включил старенький хозяйский репродуктор, висевший, на стене. Из него полились хриплые звуки марша.

Алексей сел с книжкой во дворе. Но что-то не читалось. Мысли то вертелись вокруг разговора с Иваном Ивановичем, то перескакивали на сегодняшнюю нелепую сцену в редакции, то снова возвращались к Ивану Ивановичу.

Минут через пятнадцать Федя позвал его.

— Готово. Подсушу отпечатки на солнце — и пойду.

Вернувшись, в комнату, Алексей поднял шторы и выключил голосистый репродуктор. Затем прилег на диван и раскрыл книгу.

Вдруг Алексей уловил тихий шорох. Он прислушался. Шорох продолжался. Он был еле слышен — словно кто-то медленно водил пальцем по бумаге.

Алексей соскочил с дивана и прошелся по комнате, напрягая слух. Вот здесь, как будто, в телевизоре… Нет, телевизор выключен.

Ах, вот оно что — магнитофон! Алексей открыл дверцу столика, где стоял магнитофон. Точно, он! Кто-то включил его, а выключить позабыл. Неужели Федя? Что же он записывал?

Алексей перемотал магнитофонную ленту и включил на звук. Сначала он ничего не услышал. Потом послышались чьи-то глухие голоса и топот бегущих ног.

"Вовка!" — догадался Алексей.

Мальчишка включил магнитофон перед самым их приходом, а затем спасся бегством, оставив моторчик включенным.

"Как он в комнату забрался, ума не приложу. Ведь дверь-то была на замке", — услышал он Федин голос. И тут же в ответ раздался его собственный: "Это моя вина. Забыл утром запереть".

Улыбаясь, он прослушал весь последующий разговор, нечаянно записанный магнитофоном. Потом зазвучал музыкальный хрип репродуктора, и остальные звуки уже слышались на его фоне. Отрывистое бульканье — это Федя наливает воду в бачки… Характерный щелчок ручки приемника… Для чего Федя включил его? Репродуктор орет благим матом, а он еще и приемник туда же.

А это что за звуки? Ти-ти… Ти-ти-ти… Да ведь это же морзянка!

В коридоре Алексею послышались осторожные шаги.

— Федя! Иди сюда! — крикнул он.

Никто не ответил. Он подошел к двери, распахнул ее настежь. Нет никого!

А магнитофон все продолжал пищать: ти-ти-ти… ти-ти…

Наконец писк прекратился. Снова раздался щелчок. Приемник выключили. И через несколько минут Федин голос: "…Готово. Подсушу отпечатки на солнце — и пойду".

И все. Магнитофонная пленка кончилась.

Алексей стоял в оцепенении. Значит, Федя! Веселый, бесшабашный фотограф Федя Жаркин! Стиляга по необходимости, который его так дружески встретил!

А может быть, это только случайно? Включил Федя рацию, случайно попал на сигналы, не выключил и занялся своим делом?

Нет-нет! Эти сигналы предназначались ему!

Чем больше Алексей думал об этом, тем сильнее крепла в нем уверенность, что Жаркин — шпион, охотившийся за ним, Алексеем. Кто проявил к нему повышенный интерес? Жаркин! Кто предложил жить в одной комнате — Жаркин! Кто имел возможность следить за каждым его шагом — опять Жаркин!

Он! Точно он!.. Сейчас же задержать его!

Алексей выбежал во двор.

— Жаркин! — крикнул он.

Никто не отозвался. Из-под забора вынырнула потешная рожица Вовы.

— Вы дядю Федю ищете? Он ушел.

— Давно?

— Минут пять. Или двадцать…

Алексей вернулся в комнату. Лихорадочное возбуждение прошло, и он вновь обрел способность рассуждать трезво. Пожалуй, хорошо, что Жаркин ушел, а то он, Алексей, наделал бы сейчас глупостей. Ведь Жаркин не должен ничего знать.

Надо немедленно сообщить обо всем Ивану Ивановичу и передать ему магнитофонную пленку. Это же улика, да еще какая!

Алексей снял пленку с бобины, завернул ее в бумагу и бросился на улицу.

По дороге он заскочил в будку телефона-автомата и набрал номер Ивана Ивановича.

— Слушаю, — раздался знакомый голос.

— Иван Иванович? Это я, Воронцов, — возбужденно заговорил Алексей. — Мне нужно немедленно вас видеть. Немедленно! У меня магнитофонная пленка с важной записью.

— Я закажу вам пропуск, приходите…

Алексей ворвался в кабинет Ивана Ивановича, словно вихрь.

— Знаете, кто шпион? — крикнул он с порога, забыв даже поздороваться. — Жаркин! Наш фотокорреспондент.

Иван Иванович отнесся к этой новости совершенно спокойно:

— М-да… Вы что-то говорили про пленку.

— Вот она.

Алексей положил пленку на стол. Иван Иванович выслушал его сбивчивый рассказ и нажал кнопку звонка. В комнату вошел подтянутый стройный лейтенант.

— Вызовите-ка мне Конюхова из шифровального отдела. И принесите сюда магнитофон… Да, Конюхову скажите, пусть захватит с собой текст перехваченной радиограммы.

— Как? — удивился Алексей. — У вас уже она есть?

— Есть, — улыбнулся Иван Иванович.

Вернулся лейтенант, неся в руках магнитофон. Вслед за ним пришел и майор Конюхов. Полковник поставил пленку, принесенную Алексеем, и Конюхов прослушал её, водя карандашом по листу бумаги, на котором Алексей увидел знаки Морзе.

— Молодец Жаркин, — сказал Конюхов, закончив сверку. — Записано точно.

И только сейчас Алексею стало ясно, откуда появилась радиограмма в управлении госбезопасности…

Первое, что увидел Алексей, выйдя на улицу, была ехидно улыбающаяся физиономия Феди Жаркина.

— Наконец-то… — сказал он. — Я думал, тебя уже оттуда не выпустят.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Агентурная разведка донесла — ха-ха-ха!.. Только я вышел из управления, смотрю — мчит на всех парах знакомая личность. Окликнул тебя — какое там! Ты что, шпиона поймал?

Алексей почувствовал себя неловко. Он коротко рассказал о своей ошибке. Глаза Феди заблестели, он кусал губы, с трудом сдерживая смех, но все же не выдержал и расхохотался на всю улицу.

— Ой, не могу… Шерлок Холмс! — бросал он сквозь смех. — Вот это да!.. — И вдруг перестал смеяться. — Послушай, а дверь ты, по крайней мере, запер? Этот Вовка… Ведь у меня там все реактивы…

Алексей остановился.

— Забыл, честное слово, забыл!

Оба рассмеялись и пошли дальше, дружески беседуя. Чувство неловкости, которое испытывал Алексей перед Жаркиным, быстро развеялось.

Сергей Павлович Семенов вышел из кабинета директора со смешанным чувством удовлетворения и досады. Мокшин беспрекословно согласился выполнить все, что он ему предложил. Это, конечно, очень хорошо. Но почему он вел себя так странно? Почему он не отказывался, не возмущался, не спорил? Это было бы понятно. Кому хочется добровольно ставить под угрозу свое положение, свое благополучие, свою жизнь, наконец!.. А стал бы Мокшин сопротивляться, он бы тогда припугнул его, доказал бы, что нет другого выхода и в конце концов добился своего. Но Мокшин не сделал даже и попытки к сопротивлению. Опустив глаза, молча выслушал Сергея Павловича и сказал чуть слышно: "Хорошо, сделаю". И все!

Так Мокшин ни разу и не взглянул на Сергея Павловича во время разговора. Он словно прятал глаза.

Странно… А не задумал ли Мокшин что-нибудь предпринять? Например, пойти в контрразведку…

От этой мысли у Сергея Павловича мороз пошел по коже… Нет-нет, не может быть! Мокшин не способен на такой шаг. Он трус, а трусы, как известно, не могут бороться. Опасность гипнотизирует их, словно удар кролика, и они, безвольно опустив руки, покорно бредут навстречу гибели…

Эти сложенные на столе пухлые, дрожащие руки… Капельки пота, стекающие с виска к подбородку. Мясистые губы с потрескавшейся, похожей на рыбью чешую кожей… Розовый затылок, усеянный черными точками угрей и втянутый в плечи, словно в ожидании удара… Нет-нет! Мокшин никуда не пойдет. Он вне себя от страха — это же сразу видно…

Как же на него рассчитывать? Он может подвести — и еще как!.. Трус в помощники не годится. Тем более в таком деле.

В кабинете директора послышались шаги. Вошел Мокшин. При его появлении Семенов, как обычно, встал.

— Я в сберкассу. Скоро вернусь.

Иван Васильевич торопливо прошел к выходу. В двери он столкнулся с почтальоном. Тот посторонился, уступая дорогу директору, и удивленно посмотрел ему вслед.

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — поздоровался он. — Что это на вашем министре лица нет? Иль головомойку получил?

— Кто его знает, — пожал плечами Семенов.

Он принял почту. Среди писем было одно, адресованное ему. Он вскрыл конверт. В нем лежал билет в кинотеатр. "12 часов, — прочитал на штампе Сергей Павлович, — ложа 4, место 1"…

Ровно в двенадцать Сергей Павлович сидел в полупустом зале кинотеатра — дневные сеансы посещались куда хуже вечерних. Потух свет. Почти сразу же позади себя Сергей Павлович услышал скрип стула. Над ухом раздался едва уловимый шепот:

— Не оборачивайтесь! Говорили с Мокшиным?

Сергей Павлович обеспокоенно посмотрел по сторонам.

— Говорите, не бойтесь, на соседних местах никого нет. Я купил билеты.

— Не годится Мокшин, — тихо произнес Семенов. — Не помощник он, а обуза. Еще крик поднимет, в обморок упадет… А самому мне тоже не справиться.

— Хорошо. Будет другой. Воронцов.

— Этот контрразведчик?

Семенов, нервничая, заерзал на стуле.

— Телок он, а не контрразведчик! — услышал он в ответ. — Воронцов случайно впутался в эту историю… Сделайте вот что…

Человек, сидевший позади, подробно проинструктировал Сергея Павловича.

— Два убийства! — покачал головой тот. — Господи! Это верный расстрел.

— Не беспокойтесь. Ваша пуля еще не отлита. На днях мы с вами будем за пределами досягаемости Советов.

— Дай бог, дай бог…

Некоторое время оба молчали. На экране в это время разыгрывалась немногословная сцена любви, и в зале стояла тишина. Затем понеслись оглушительные звуки музыки, и снова Сергей Павлович услышал шепот:

— Закончите все — отправляйтесь прямо на вокзал. Домой не заходите, слышите? Я к вам подойду.

— Каким поездом поедем?

Никто не ответил. Сергей Павлович обернулся.

Стул позади него был пуст.

Захаров проснулся в десятом часу. Он зевнул, потянулся и, вскочив с матраца, сделал несколько быстрых движений, разгоняя сон. Приоткрыл дверь ванны и выглянул осторожно в комнату.

Все было на своих местах. Даже положение ключа во входной двери за ночь не изменилось.

Развязав пакеты и разложив вчерашние покупки на столе и стульях, Захаров спустился в вестибюль.

— Меня никто не спрашивал? — поинтересовался он у дежурного администратора.

— Вы из двадцать третьего? Нет… Приходил тут, правда, один — еще вчера вечером. Искал какого-то своего друга из Риги. Я подумала, что вы. Посмотрела фамилию, оказалось — нет… А так никто больше не спрашивал.

— Ну ладно, если спросят, скажите, что я в артели… Паспорт дайте — перевод получить.

Дежурная подала паспорт Захарову.

— Не забудьте до четырех часов за комнату рассчитаться, товарищ Захаров.

— Пожалуйста, могу сейчас. За двое суток вперед можно?

— Хоть за неделю…

— Выписывайте.

Захаров уплатил деньги, внимательно осмотрел квитанцию, заставил дежурную поправить число, которое, по его мнению, вышло недостаточно ясно.

— У нас бухгалтер знаете какой придирчивый.

— Вроде вас, наверное, — усмехнулась дежурная…

Из гостиницы Захаров пошел в столовую и основательно закусил — надо было зарядиться на весь сегодняшний день. Отсюда он направился на городской пляж.

Утром здесь было сравнительно немного купающихся, в основном мальчишки. Они с визгом носились по светло-желтому песку, гоняясь за мячом, вбегали в воду, барахтались, норовя "утопить" друг друга, снова бросались на песок и валялись в нем до тех пор, пока тела их не покрывались песчаной чешуей. Тогда они опять вскакивали и в лихорадочной спешке повторяли все сначала, как будто боялись, что их позовут домой раньше, чем они успеют окунуться по крайней мере тысячу раз.

Ребята постарше вели себя солиднее. Они не вбегали, а входили в воду, не барахтались у берега, а плыли, иной раз довольно далеко. Выходили из воды равнодушноспокойные, словно и не они совершили только что на глазах у восхищенных мальчишек этот блестящий заплыв чуть ли не до середины реки. Пообсохнув немного, собирались небольшими группами и поочередно пытались ходить на руках или поднимали тяжелые камни, по-прежнему не теряя солидности и обмениваясь короткими критическими замечаниями. Пройдя на руках на полметра больше своих соперников, тайком бросали хвастливо-вопрошающие взгляды в сторону девочек, расположившихся поблизости щебечущей стайкой.

Захаров купаться не стал, хотя и очень манила к себе сверкавшая на солнце река. Он медленным шагом пошел вдоль берега, то и дело наклоняясь за камешками и швыряя их в воду.

Так он дошел до места, куда, по его расчетам, должен был выходить бульвар Девятого января, и поднялся на обрывистый берег. Прямо перед собой он увидел затерянный в песках одинокий домик. За ним, метрах в ста, проходила кирпичная заводская стена, круто заворачивавшая вправо.

Изучающим взглядом Захаров окинул близлежащую местность. Ночью к домику, пожалуй, лучше всего добираться вдоль заводской стены. В ее тени сам не будешь заметен, а увидеть сумеешь все.

Осмотреть домик сейчас? Нет, не надо. Можно привлечь к себе внимание. Местность хоть и кажется пустынной, но рисковать лишний раз не следует. Ефремов ведь описал все достаточно подробно. Главное, чтобы внутри трубы не было завала. А это сейчас все равно не узнаешь.

Он постоял еще немного, фотографируя глазами все бугорки, канавы, кусточки, где можно было бы укрыться в случае надобности, а потом спустился к реке и повернул обратно…

Около трех часов дня Захаров прошел мимо дома Ефремова, по другой стороне улицы. Первое окно, второе, третье… Занавески на нем раздвинуты. Все в порядке!

Теперь можно и выкупаться — такая жарища! И, кроме того, в послеобеденные часы пляж — самое, пожалуй, безопасное место в городе. Голый человек, затерявшийся среди множества других таких же обнаженных тел, — что может быть менее приметным? Искать на многолюдном пляже человека — это почти то же самое, что пытаться разыскать иголку в стоге сена…

Недаром ведь предусмотрительный Генрих Шниттке, разбирая возможные способы переброски Алстера в Советский Союз, посоветовал остановиться на варианте "Венера", связанном с пляжем. Право выбора оставалось за Алстером, а он всегда предпочитал парашют. Но на сей раз, хорошенько поразмыслив, он согласился со Шниттке. Вариант "Венера" в самом деле обещал стопроцентный успех.

С самого начала все пошло как нельзя лучше. Алстера устроили на торговом судне "Бремен" так, что ни один член команды ничего не знал о нем. В нужную минуту, когда судно подходило к Риге, Алстер с помощью капитана незаметно оставил его и поплыл по направлению к Рижскому взморью. На нем был легкий водолазный костюм, состоящий из маски с большим запасом кислорода и ластов. Пятнадцать километров из восемнадцати, отделявших его от пляжа курорта Дзинтари, куда предстояло прибыть, Алстер проплыл глубоко под водой, у самого дна Рижского залива. Затем он снял ласты, маску, затопил их, а сам продолжал путь на поверхности, в одних купальных трусах.

Алстер был неплохим пловцом. К тому же, готовясь к операции, он много тренировался. Проплыть три километра не составило особого труда.

Весь пляж был усеян купальщиками. Никто не обратил на Алстера внимания. Попрыгав на одной ноге и вытряхнув воду из ушей, он, насвистывая мотив песенки из новейшего советского кинофильма, только что появившегося на рижских экранах, не спеша направился к асфальтированной дорожке, которая вела к приморскому ресторану. Тут тоже, уткнув лица в песок и отдав спины на расправу жаркому солнцу и соленому морскому ветру, лежали дачники. Алстер разыскал среди них полную даму с волосами, выкрашенными перекисью водорода и перехваченными двумя лентами — синей и желтой.

— А вот и я, Аустра Эдмундовна, — весело произнес Алстер, опускаясь на песок рядом с дамой.

— Ой! Как вы меня напугали, — вздрогнула дама и накинулась на него: — Разве можно так далеко заплывать, Ефим Сидорович! Ведь вы могли утонуть. Столько несчастных случаев!

— Ничего со мной не случится, Аустра Эдмундовна.

Не спеша Алстер стал одеваться — аккуратно сложенная мужская одежда лежала на песке возле дамы. Надел майку, пижамную куртку, брюки, с удовлетворением нащупав в них толстый бумажник с деньгами и документами. Лишь с ботинками получилось недоразумение — они были малы, и Алстер с трудом втиснул в них свои здоровенные ноги.

— Пошли, Аустра Эдмундовна!

И они двинулись по берегу Взморья: ни дать ни взять дачник из породы "диких" со своей квартирной хозяйкой.

Так, подобно Венере, родился из пены морской Ефим Сидорович Захаров…

— Боря! — позвала Надя.

Никто не отозвался.

— Борька!

Снова молчание… Неужели убежал во двор? Вот противный! Ведь предупреждала его — никуда не ходи! Еще опоздаешь из-за него на дежурство. И, как на зло, мама сегодня тоже дежурит в больнице…

Надя вышла во двор. От галдежа мальчишечьей братии воздух звенел, как от доброй сотни заводских гудков. Она поискала глазами брата. Не видно.

— Сережа! — окликнула Надя белобрысого мальчика с круглой, как шар, головой. — Ты Борьку не видел?

— Видел.

— Где же он?

— С ребятами в том дворе играет.

— Сережа, сбегай, позови его. Скажи, что он мне очень нужен.

Сережа, кивнув головой, бросился на соседний двор. Он, как и все мальчишки, очень любил выполнять поручения.

Минут через десять, когда Надя уже стала нервничать, появился Борька. Он предусмотрительно остановился на пороге квартиры.

— Ты меня звала? Что тебе?

— Ты же знаешь, что мне нужно на дежурство.

— А что, мне дома сидеть, да? — заныл Борька, тщетно пытаясь выдавить из глаз хоть слезинку. — Всегда так! Ребята на улице играют, а я дома сиди. Всегда так!

— Ничего не всегда, — сказала Надя, ловко совершив обходной маневр и насильно втаскивая его в комнату. — А если сегодня так получилось, то ты и сам понимать должен. Ведь тебе уже десять лет — совсем большой…

В половине восьмого можешь включить телевизор, если хочешь.

— А что будут показывать? — сразу оживился Борька.

— Кажется, "Чапаева".

Он захлопал в ладоши:

— Красота, красота!..

Воспользовавшись переменой в его настроении, Надя захлопнула дверь и дважды повернула ключ.

А теперь скорее на дежурство! Вон автобус подходит к остановке…

И все-таки она опоздала. Переезд был закрыт. Маневровый паровоз бестолково толкал туда и обратно несколько порожних вагонов. Автобус простоял здесь целых пятнадцать минут.

Когда Надя вошла в двери цеха "Д", уже было десять минут девятого. Старый дежурный, которого ей предстояло сменить, нетерпеливо расхаживал по коридору, заложив руки за спину.

— Наконец-то! — Он облегченно вздохнул. — Я уж думал, что-нибудь случилось. А у меня билеты на концерт. В девять начало.

— Простите, Валентин Львович, братишка задержал… Но вы еще успеете. Давайте скорее книгу дежурств.

— Я уже все записал и расписался даже.

— Сейф закрыт?

— Конечно. Только что проверял печать.

— Ну, бегите!

Валентин Львович пошел к лестнице.

— Да, Надя, — крикнул он из коридора. — Если увидите, что батареи теплые, не пугайтесь. Сегодня здесь проверяют отопительную систему… Еще не закончили.

— Не испугаюсь!

Надя прошла по комнатам, проверила печати на дверях лабораторий и снова вернулась в дежурку, небольшую комнату, где находился вход в святая святых цеха "Д" — сейф с чертежами. Массивная стальная дверь сейфа была опечатана.

Надя села на кушетку, стоявшую в дежурке. Чем заняться? У нее была с собой книга, но читать не хотелось. Успеется еще — впереди целая ночь.

Зазвонил телефон. Это был Колдобин, интересовался, все ли в порядке. Последние дни он мрачный, сердится, нервничает… С чего бы это? Ведь все идет успешно. Еще несколько дней — и будет пущена первая автоматическая линия станков. Станки, работающие на солнечной энергии! А потом и целые заводы. Вместо паровозов пойдут солнцевозы, вместо самолетов — солнцелеты. И автомобили тоже будут питаться от солнца — ведь новые полупроводниковые термоэлементы очень компактны. Освещение, отопление — все-все на солнечной энергии! И не надо никакого сырья, никакого топлива. Солнца хватит для всего и для всех. Непрерывный поток энергии, мощностью в восемьдесят тысяч миллиардов киловатт!..

Вот пустят станки — и тогда можно будет хоть немного отдохнуть. А то уже который день все они спят урывками, дома бывают, как в гостях. Конечно, работа очень увлекает — это ведь так интересно! — но и усталость дает себя знать. С тех пор как она приехала из Москвы, у нее не было еще ни одного свободного вечера. Раз собралась с Алексеем в кино — и то срочно вызвали…

Нехорошо все-таки получилось. Ведь она с тех пор так и не позвонила Алексею. Нет, завтра после дежурства обязательно надо будет позвонить. Ничего особенного — просто извиниться и все.

Было уже темно. Надя распахнула оба окна. Как хорошо на улице! Вечерняя прохлада… Но почему так душно в комнате? Ах да, проверка отопительной системы.

Неужели они будут топить всю ночь — этого только не доставало.

Она подошла к батарее и пощупала ее рукой. Горячая!

Надя уселась у окна и принялась за чтение. Она читала долго, часа два, наверное. Потом отложила книгу и снова пощупала батарею — ей показалось, что в комнате стало еще жарче.

Но нет, батарея не такая уж горячая, даже, пожалуй, остыла немного. Вероятно, истопники уже кончили топку. Заботливые они… Вон у Нади в доме котлы центрального отопления начинают проверять чуть ли не перед самой зимой. А потом, в морозы, вдруг прекращают топить: то тут требуется ремонт, то там… А здесь зимой наверняка будет тепло.

Хочется спать… Пойти разве умыться под краном? Холодная вода сразу разгонит сон.

Надя встала, сделала несколько шагов по направлению к двери. Но тут ее внимание привлекло странное явление. Возле двери сейфа воздух подрагивал. Точно так же, как в жаркий солнечный день в степи, когда от земли струятся горячие испарения.

Отчего это?.. Надя подошла поближе. Да, воздух здесь теплее… Она потрогала рукой стальную дверь сейфа. Нет, дверь не горячая… Ах, вот оно что! Теплый воздух, оказывается, струится из отверстий для ключей.

Значит, в комнате-сейфе теплее, чем здесь? Ну да, там ведь нет окон, дольше сохраняется дневное тепло. И еще батареи…

Но что-то уж очень теплый воздух. Прямо горячий… Не горит ли там что?.. Горит? Откуда! Или, может быть, там с батареями что-нибудь не в порядке? Лопнули они, комнату залило горячей водой…

Надя почувствовала беспокойство. Это ведь не шутки — там же чертежи, документация. Дать сигнал тревоги? А если окажется зря?.. Вот что надо сделать: сойти вниз в котельную и сказать истопникам. У них ведь там приборы. Они сразу увидят, в порядке ли система. И уж тогда решать.

Надя быстро сбежала по лестнице на первый этаж, вышла на улицу. Дежурный говорил по телефону с проходной о каком-то человеке, у которого надо проверить пропуск. Других охранников не было видно. Вероятно, они обходили территорию.

Надя подождала, пока охранник положил трубку.

— Вы это о чем?

— Прошел тут один из котельной с порезанной рукой, — нехотя ответил охранник. — Пропуск у него был, да я не успел как следует проверить… Вы не тревожьтесь, — добавил он, заметив, как изменилось лицо девушки. — Его задержат в проходной завода, если что.

— Немедленно дайте сигнал тревоги! — крикнула Надя и побежала вниз, в котельную.

На полу котельной, извиваясь, как червяк, лежал связанный человек со ртом, набитым тряпками, и глухо мычал. В глазах его Надя прочитала смертельный ужас. Она выхватила тряпки изо рта. Человек закричал, словно его резали:

— Та-ам! В дыре той! Бомба!.. Скорее, взорвется… А-а!

Надя посмотрела в сторону, куда он указывал головой. В стене, возле кучи угля, зияла дыра. Она бросилась туда. Вытянув руки, прошла несколько шагов, пока не споткнулась о что-то. Нагнулась — чемодан! В тишине отчетливо раздавалось: "Тик-так… Тик-так…"

Адская машина!.. Надя попятилась назад. Но рассудок приказал: стой! Ведь там, наверху, плод многомесячных трудов стольких людей. И это все взлетит на воздух! Превратится в груду развалин!

Нет! Нет!..

Надя лихорадочно ощупала чемодан. Вот ручка. Схватила чемодан и потащила к выходу. Когда взорвется адская машина? Через час? Сию минуту?.. Скорей! Скорей!

"Тик-так… Тик-так…"

Человек, лежавший на полу, проводил ее безумным взглядом. Вот она уже на первой ступеньке… На третьей… На пятой… Вот взялась за ручку двери.

Ефремов не выдержал напряжения. Где-то в сложном механизме нервной системы выскочил какой-то винтик, лопнула какая-то пружинка.

— Ха-ха-ха! А-а-а! Ха-ха…

Вытащив чемодан на улицу, Надя на секунду остановилась. Куда? К стене! Бросить чемодан за стену.

"Тик-так… Тик-так…"

Но стена оказалась высокой. Одной рукой Надя ухватилась за выступ, поставила ногу в выем… И в этот момент часы перестали тикать.

— Ложись! — пронзительно крикнула она охранникам, бежавшим ей на помощь. Собрав все силы, вытянула чемодан на верх стены, столкнула вниз, на другую сторону, и упала.

Взрыва Надя не слышала. Она ощутила лишь страшную боль во всем теле от затылка до пят. Потом боль исчезла…

Надя не видела, как над ней склонились встревоженные лица Алексея и Ивана Ивановича, не чувствовала, как Алексей бережно взял ее на руки и понес… Она была без сознания.

Алексей сидел один в приемной Ивана Ивановича. Он ждал Жаркина, чтобы вместе с ним пойти домой. Федя и Олег Викторович давали показания в соседнем кабинете.

На улице еще было темно — лишь чуть посветлел горизонт на востоке, обозначив зубчатый силуэт промышленной окраины с дымящими заводскими трубами.

Кошмарная ночь!.. Тишина погреба, тревожная, тугая, как взведенный курок. "Руки вверх, Семенов!"… Взрыв… Дикий хохот связанного по рукам и ногам человека в котельной… Распростертое тело Нади в нескольких шагах от ослепительного белого столба пламени… Потом неожиданное появление дежурного по Управлению госбезопасности в больнице, куда они с Иваном Ивановичем привезли Надю… Труп диверсанта с открытым ртом и остекленевшими глазами… Неужели все это произошло в одну ночь? Всего за несколько часов? Неужели только сегодня вечером раздался этот стук в дверь и незнакомый голос: "Мне нужен Алексей Петрович Воронцов".

Надя… Что с ней сейчас? Дежурный врач сказал, что ее жизни не угрожает опасность. Но ведь она без сознания, в таком тяжелом состоянии. Врач мог ошибиться — он совсем молодой, наверное, выпускник, вроде Алексея. И потом врачи всегда говорят полуправду, особенно, когда с человеком плохо. Позвонить в больницу?.. Ну конечно! Как он раньше не догадался!

Ответил теплый женский голос. Алексей спросил:

— Скажите, пожалуйста, в каком состоянии Надежда Остапенко?

На слове "Надежда" он запнулся. Чудно как: Надя — и вдруг Надежда.

— Кто спрашивает?

Сказать "знакомый"? Могут не ответить.

— Родственник.

Он услышал смешок.

— Вот что, товарищ родственник, врач сейчас занят, а без его разрешения мы по телефону справок не даем. Позвоните позже.

— Хоть одно слово! — взмолился Алексей.

— Одно слово? Это, пожалуй, можно… Словом, не волнуйтесь!

— Спасибо вам. И передайте ей, если можно, привет от Алексея.

— Хорошо, обязательно передам…

"Не волнуйтесь". Это может означать только одно… Алексей повеселел.

Из кабинета вышел Олег Викторович. Вид у него был, как всегда, сердитый. Что-то бормоча себе под нос, он прошел через комнату.

— Олег Викторович! — окликнул его Алексей. — Скоро там Жаркин освободится?

— Скоро. Он уже заканчивает, — ответил Олег Викторович. Насупив брови, он неожиданно добавил: — Смотрите, на работу не опоздайте со своим дружком…

Алексей посидел еще немного, потом встал и прошелся по комнате. Ну, когда же кончат там с Федей? Что он так долго сидит?

В этот момент распахнулась дверь, и на пороге появился Жаркин. Он был бледен, как полотно.

— Что случилось, Федя? — бросился к нему Алексей.

Жаркин ничего не ответил, лишь криво усмехнулся одними уголками губ и прошел к выходу из приемной. И только сейчас Алексей заметил, что его сопровождает офицер с пистолетом в руке.

Арестовали! Жаркина арестовали!.. Моментально ему на ум пришла история с магнитофоном. Да, но ведь Федя сам…

— Зайдите ко мне, Алеша, — услышал он голос Ивана Ивановича и вошел в кабинет.

Иван Иванович собирал разбросанные на столе исписанные листы бумаги.

— Видели, Алеша?

— Почему это, Иван Иванович? Неужели…

— Да-да, именно так… Вот вам и фотокорреспондент Жаркин! Вот вам и стиляга! Удобная маскировка, ничего не скажешь. Как будто привлекает всеобщее внимание, а на самом деле сбивает с толку. Все смотрят на него, и все видят только внешнее… И потом дает доступ в "стильные" компании. А там можно встретить и пьяниц, и транжир, и болтунов.

— Это он меня, тогда, на машине… — Алексей остановился, не решаясь высказать вопрос до конца.

— Знаете что, Алеша, давайте присядем. В ногах, говорят, правды нет. Да и набегались мы сегодня.

Иван Иванович удобно устроился в кресле, вытянув ноги, и с облегчением вздохнул. Алексей присел на диване, с нетерпением ожидая ответа.

— Да, Алеша, он, — сказал наконец Иван Иванович. — Мы и машину обнаружили — она принадлежит завхозу редакции. Он честный человек, никакого отношения ко всему этому делу не имеет. Ездил на машине, как выяснилось, Жаркин. Редакционный двор, вы сами видели, просторный, к тому же проходной — из него на три улицы попасть можно. Сарай, в котором завхоз держит машину, стоит в стороне. В нем два выхода — впереди и сзади. Жаркин об этом пронюхал и ловко использовал. Он приспособился выводить машину через задний выход вдоль забора в проулок и ездил на встречи со своим сподручным, тем самым, который заманил вас в сторожку.

— А почему он больше не делал попыток убрать меня?

— Потому, что к тому времени недоразумение выяснилось. Кстати, Захарова, вероятно, продал двойник из его же центра.

— Двойник? — не понял Алексей.

— Да, двойник. Шпион, который сразу на двух хозяев работает. Это в империалистических разведках не редкость. Есть даже тройники… Жаркин получил шифрованное сообщение о приезде Захарова по радио…

— Но он ведь сам пришел к вам и рассказал о радиограмме.

— А это ловкий ход. Он случайно услышал, как вы прокручивали запись, и понял, что может спастись только так. Когда еще расшифруют радиограмму — за это время можно все сделать и исчезнуть… Вообще ему нельзя отказать в сообразительности. Ведь как хитро он придумал всю эту историю с погребом! Вы поняли, какая вам отводилась роль? Вы должны были ослепить светом Захарова, когда он стал бы выходить из трубы. Захаров вас тут же убил бы. Но зато Семенов, которого он не мог заметить сразу, прикончил бы самого Захарова и завладел бы фотоснимками с документов. А Жаркин в это время ждал возле переезда: когда идешь с текстильного комбината, его не миновать. Здесь он и увидел здорового и невредимого Захарова. Значит, решил он, Захаров миновал ловушку. Пришлось Жаркину действовать самому — что тут еще сделаешь? Пока завхоз ходил за милиционером, он убил Захарова — есть такие ампулы с мгновенно действующим ядом, — обыскал его…

В дверь постучали. Вошел уже знакомый Алексею капитан, который в воскресенье привез его к Ивану Ивановичу.

— Найдено у арестованного, — сказал он, подавая полковнику миниатюрный фотоаппарат.

— Где? — поинтересовался полковник, осматривая аппарат.

— В каблуке ботинка. Мы обыскивали — не обнаружили. Только на рентгене рассмотрели.

— Но ведь этот фотоаппарат Жаркин передал милиционеру, — не выдержал Алексей. — Как же он снова оказался у него?

Иван Иванович рассмеялся.

— В самом деле — мистика!.. Успокойтесь, Алеша, это не тот аппарат, а лишь похожий на него, как две капли воды. Ясно?

— Нет, — откровенно признался Алексей.

— Что же тут неясного?.. Захаров для гарантии снимал одновременно двумя такими аппаратами. На них надевается специальное устройство, вроде стальной пластинки. Оно приводит в действие сразу обе спусковые кнопки. Жаркин убил Захарова, вытащил у него аппараты, снял пластинку и забросил. Один аппарат сунул в свой тайничок, другой отдал подоспевшему милиционеру, чтобы отвести от себя всякое подозрение. Но он не учел одной детали. От стальной пластинки на корпусе аппаратов остаются характерные царапины. Я их заметил: мне уже приходилось иметь дело с такими вещами. Значит, аппаратов было два. Где же второй? Ясно, его взял Жаркин.

— А что, если бы Жаркину все-таки удалось бежать с этими фотоснимками?

— Могло и это случиться — все предусмотреть невозможно. Но страшного ничего не произошло бы. Дело в том, — тут Иван Иванович прищурился, и лицо его приняло хитрое выражение, — дело в том, что в комнате-сейфе лежали лишь второстепенные чертежи. Они не дают представления о ходе работ. Когда обстановка усложнилась, мы, понимаете, приняли некоторые меры предосторожности… Товарищ Ковтун, — обратился он к капитану, — нужно произвести обыск в комнате Жаркина.

— Слушаюсь!

Капитан козырнул и вышел из кабинета.

— Ну, вот и все, Алеша. Можно и по домам. Ах да, вам сейчас нельзя туда… Знаете что, поехали ко мне, — предложил полковник.

— Спасибо, Иван Иванович, неудобно. Ночь…

— Удобно, удобно, очень даже удобно! Жена ждет — я ей звонил полчаса назад, — она уже привыкла встречать меня по ночам. Выпьем крепкого кофе, поедим — честное слово, ведь мы заслужили это сегодня!.. Я вас познакомлю со своими ребятами. Вы знаете, их ведь у меня целая пятерка: Маня, Тоня, Таня, Толя и Ваня… Ваня, Ваня, а как же! Иван Иванович — надо же продолжать семейную традицию… Пойдемте, это рядом.

Они вышли на улицу.

— Еще один вопрос, Иван Иванович, — сказал Алексей. — Вот Жаркин — фронтовик, награды у него есть, он мне показывал. Как же произошло, что… что…

— Понятно, понятно… Вы знаете, что у Жаркина мать живет в Чкалове? Он ей изредка письма писал. Коротенькие: жив, здоров, целую и прочее. Вчера нам прислали из Чкалова одно такое письмо. Так вот, это не почерк фотокорреспондента Жаркина. Словом, Жаркин — не Жаркин.

— Как же к этому негодяю попали его документы и письма?

— Это надо еще выяснить. Боюсь, что настоящего Жаркина нет уже в живых. Что касается писем, то их у него могли вырвать хитростью или силой… Есть еще "белые пятна". У Захарова наверняка был сообщник на комбинате. Кто он? Этого мы пока не знаем. А ведь ему нельзя дать ускользнуть… Да, дел еще много, очень много.

Небо заметно посветлело. Розовый отблеск лёг на ажурные стрелы строительных кранов, на верхушки деревьев, крыши домов. С каждой минутой становилось светлее. Все дальше в темные углы заползали черные тени минувшей ночи. Свет, ликующий и радостный, настигал их повсюду, и тени, становясь все прозрачнее, таяли на глазах и исчезали.

Наступало утро…